Элоди Харпер

Дом с золотой дверью

Информация от издательства

Original title:

The House With the Golden Door

by Elodie Harper

На русском языке публикуется впервые

Харпер, Элоди

Дом с золотой дверью / Элоди Харпер; пер. с англ. Ю. Пугаченковой, Д. Смирновой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Романы МИФ. Мифические ретеллинги).

ISBN 978-5-00195-814-7

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

The House With the Golden Door

Copyright © 2022 by Elodie Harper

All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

Моему дорогому сыну Джонатану.

Я люблю тебя всем сердцем

75 год нашей эры. Перенталии

Глава 1

Изо всех живых существ лишь человеку дарована печаль… равно как и тщеславие, алчность и неуемная жажда жизни.

Плиний Старший. Естественная история

Художник твердо стоит на деревянном помосте, закрывая собой богиню, что оживает под его кистью. За ним наблюдает Амара. Фреска почти готова: стену вокруг садика Амары теперь украшает сцена охоты. Осталось лишь прорисовать лицо Дианы. Амара с наслаждением вдыхает весенние ароматы. У ее ног, словно белые звезды, теснятся нарциссы, наполняющие воздух сладковатым запахом.

— Никому не дано полностью отразить ее красоту, — замечает художник, на мгновение отступивший от работы, чтобы осмотреть ее и снова взяться за кисть.

Амара понимает, что речь не о Диане. Если бы ей было нужно изображение богини, она могла бы нанять любого другого художника. Но Приск когда-то был любовником Дидоны, ее лучшей подруги, и никто, кроме него, не сумел бы написать ее точный портрет.

— Я уверена, что тебе это удастся, — отвечает Амара. Разумеется, она на это надеется. Над фоном вокруг центральной фигуры трудился подмастерье Приска, который попросил за свою работу совсем небольшую плату. Чтобы нанять Приска, главного художника артели, и увековечить память о подруге, придется отдать в десять раз больше.

— Таких прелестных женщин больше нет, — произносит Приск. — В ней была легкость, которой не сыщешь в других. До сих пор помню, как она пела.

Дидона умерла всего три месяца назад, и у Амары на глазах проступают слезы. Она моргает, чтобы Приск ничего не заметил. Амаре странно видеть его у себя дома. В их последнюю с Приском встречу они с Дидоной были рабынями. Приск был обычным посетителем публичного дома, платившим сутенеру за то, чтобы провести ночь с Дидоной, пока его друг Сальвий вместе с Амарой уединялись в соседней спальне. Теперь Амара — вольноотпущенница, и уже она платит за его услуги. Амара полагает, что они оба не знают, как относиться друг к другу после такого поворота судьбы.

Приск вновь отступает от стены и окидывает работу взглядом.

— Кажется, готово.

Амара делает шаг вперед.

— Я взгляну?

— Конечно.

Приск слезает с помоста, и перед Амарой наконец открывается портрет.

Дидона стоит, прижав одну руку к сердцу, а второй указывая вглубь сада. Амара вглядывается в лицо ушедшей подруги. Приск сумел передать безупречность ее черт, нежность губ и, главное, выражение глаз: в их темноте виднеется тоска, которую Дидона не умела скрывать. На Амару обрушивается скорбь, и она отворачивается. Приск протягивает руку, но тут же опускает ее — вероятно, из страха обидеть Амару своим прикосновением. Амара не сразу находит в себе силы заговорить.

— Я никогда не смогу достойно отблагодарить тебя.

— Эта работа была мне в удовольствие, — отвечает Приск. — Приятно знать, что ее красота не утрачена навечно.

Приск стоит не слишком близко к Амаре, выражая тем самым свое уважение.

— Но могу я кое-что спросить? Почему ты решила запечатлеть ее в таком виде?

Приск обводит жестом стену, окружающую сад, и Амара видит, как разительно на фоне всей сцены выделяется женская фигура. Охотничьи собаки — их морды лоснятся от крови, а в широко открытых пастях виднеются острые зубы — разрывают на части оленя с человеческим лицом. Из растерзанного оленьего тела торчат белые ребра, под которыми алеет сердце. Это Актеон, которого Диана превратила в оленя только для того, чтобы его загрызли собственные псы. Так он поплатился за то, что увидел богиню обнаженной. Диана указывает на умирающего Актеона, и в тоскливом взгляде Дидоны угадываются проблески жестокого равнодушия.

— У нее была чистейшая душа, — произносит Амара. — Как еще можно было изобразить Дидону, если не в виде девственной богини?

Оба понимают, что Амара ушла от ответа. Приск согласно склоняет голову: он слишком учтив, чтобы допытываться.

— Конечно.

Амара смотрит, как Приск аккуратно складывает краски в ящик, пока его подмастерье разбирает помост, чтобы отнести в мастерскую. Затем она провожает обоих мужчин через атриум[1] до дверей. Сейчас Амаре не нужно платить художнику. С ним обязательно рассчитается ее патрон и любовник Руфус, когда у него найдется время. В дверях Приск ненадолго задерживается.

— Надеюсь, ты не против, если… — Он умолкает, чтобы собраться с мыслями. — Сальвий просил передать тебе пожелание доброго здоровья. Он неустанно благодарит богов за твой счастливый жребий и выражает тебе глубокое почтение.

На лице Амары не проскальзывает и тени смятения, которое охватывает ее при мысли о прошлой жизни. Она знает, что привратник Ювентус ловит каждое слово, хоть и стоит на своем посту безмолвно.

— Твой друг очень любезен. Будь добр, передай ему мою благодарность и пожелание крепкого здоровья.

Вежливо, но сухо кивнув, Амара уходит, пока Приск не сказал что-нибудь еще. Разговор о Сальвии всколыхнул в ней тягостные воспоминания. Его прикосновения, его нагота, его тяжесть, а затем и, того хуже, образ Сальвия вытеснили страх, жестокость и боль, которые преследовали Амару в темной каморке лупанария[2] «Волчье логово». Прошлое, словно пучина Харибды, тянет Амару под воду, где невозможно дышать.

Амара быстро, едва не бегом, поднимается в свой кабинет и закрывает дверь. У нее дрожат ноги. Она садится за стол и, положив ладони на деревянную поверхность, пытается подавить нарастающую тревогу. Разум играет с Амарой злую шутку: ей начинает казаться, что глаза обманывают ее и что она не сидит у себя в кабинете, а вновь очутилась в лупанарии Феликса. В ушах у Амары стучит кровь, пока она ищет в ящике коробочку, которая всегда приносит ей успокоение. Наконец коробочка найдена. Амара кладет ее на стол и поднимает крышку. Внутри — все деньги, которые Амара накопила с тех пор, как поселилась в этом доме: что-то взяла взаймы, что-то отложила из щедрого содержания, назначенного Руфусом. Амара перебирает монеты, ощущая их ободряющий вес, прислушиваясь к их позвякиванию, которое напоминает приглушенный шум дождя.

Расставив мебель по непривычным углам, комнату Амара обустроила так, чтобы она как можно меньше походила на кабинет Феликса. Стены покрашены в белый — никакого красного, — и на них тут и там выписаны купидончики: у одного в руках арфа, у другого — лук. Каждый мазок на бледноватых фигурках выглядит аккуратнее, чем любой предмет обстановки в «Волчьем логове», но почему-то изображения купидонов кажутся не такими яркими, как бычьи черепа и черные плинтусы из воспоминаний Амары. Стоит закрыть глаза — и она их обязательно увидит. Отчего-то, сидя за столом, она всегда думает о бывшем хозяине. Даже во сне он является ей таким: угловатое тело, склоненное над книгами, опущенная голова, взгляд исподлобья, сильные руки.

В дверь стучат, и Амара возвращается в реальность.

— Кто там?

Входит Марта. Амара улыбается, но служанка неотрывно смотрит в пол.

— Не пора ли тебе собираться на встречу с Друзиллой, госпожа? — Марта говорит с таким акцентом, что иногда Амаре непросто ее понять.

У Марты сутулые плечи, и вся она какая-то съеженная. Поначалу Амара думала, что это признаки робкого характера, но теперь видит в осанке девушки сознательную отстраненность неуступчивой рабыни. Раньше Амара сама вела себя скрытно в присутствии Феликса. А теперь ей приходится сдерживать раздражение. Девчонка не понимает, как ей повезло оказаться здесь, в прекрасном доме, а не в лупанарии.

«Марта — еврейка, плененная римлянами во время последнего наступления на Масаду», — так Амаре рассказывал эконом Филос. Он от имени своего господина и выбрал двух рабов, которые отправились вместе с ним в дом Руфуса. Сам Руфус о Марте никогда не заговаривал. Рабы для него не люди. Он «одолжил» Амаре слуг заодно с мебелью, и ему бы в голову не пришло о них рассказывать — все равно что тратить время на изложение истории столов или светильников. Амара лишь надеется, что Руфус не спал с Мартой, хотя она вполне хороша собой. Это могло бы объяснить холодность девушки.

— Спасибо, — произносит Амара. — Ты очень кстати мне напомнила.

Они спускаются в один из покоев Амары, ближайший к атриуму. Марта уже разложила все необходимое на туалетном столике. Усаживаясь перед пузырьками с духами и косметикой, Амара невольно задумывается о своей подруге-волчице Виктории, вспоминает дешевые склянки, которые та, изо всех сил стремившаяся всегда выглядеть наилучшим образом, расставляла на подоконнике публичного дома. Образ Виктории — копна черных кудрей, разбросанных по плечам, хрипловатый смех и колкости, которыми она сыпала, растягивая слова, — в воображении Амары так ярок, что, кажется, девушка вот-вот войдет в комнату и попросит уступить ей место за туалетным столиком. Марта принимается расчесывать волосы госпожи. Амара берет со столика изящный стеклянный сосуд в форме цветка, откупоривает его и вдыхает аромат. Жасмин. Только этот аромат нравится Руфусу на Амаре. Марта раздраженно выдыхает, когда Амара тянется вперед, чтобы поставить сосуд на место. Все эти телодвижения не дают служанке уложить локоны Амары.

Наконец Марта протягивает госпоже серебряное зеркало. Краситься Амара предпочитает сама. Она подводит глаза сурьмой там, где краска смазалась, но белила на лицо не наносит. Когда Амара работала в «Волчьем логове», белила ей были не по карману, а теперь и Руфус привык видеть ее без них. Однажды Амара накрасилась ради него, но ему это очень не понравилось. Слова, которыми Руфус называет Амару, — прелестная, нежная, невинная — звучат для нее как указания, а не как комплименты. Неважно, что Амара работала в лупанарии, что она обхитрила самого жестокого сутенера Помпеев и что силой гнева она могла бы свернуть горы. Все это любовник не желает видеть в Амаре, все это ей приходится скрывать.

— Спасибо, — произносит Амара. — Теперь можешь заняться делами на кухне.

— Но разве я не должна пойти с тобой? — тревожится Марта. — Господин говорил, что тебе лучше не ходить на улицу одной.

Терпеть недовольную служанку — это одно; слежка Амаре ни к чему.

— Улицы меня не пугают, — отвечает она, холодно улыбаясь и зная, что Марта прекрасно ее поймет. — Я привыкла ходить одна.

Марта, зардевшись, склоняет голову. Не иначе как проклинает тот день, когда римляне увезли ее с родины туда, где она вынуждена прислуживать шлюхе. Простившись с Мартой, Амара через атриум подходит к огромной деревянной двери. Ювентус не сразу решается выпустить госпожу без сопровождения и оглядывается по сторонам в поисках Филоса, чтобы тот дал добро.

— Филос сегодня ушел с господином, — нетерпеливо произносит Амара. — Может, выпустишь меня? Мне нужно на урок по арфе, за который уже заплатил Руфус.

— Конечно, госпожа, — отвечает Ювентус, отступая в сторону.

Раньше Амара жила на куда более многолюдной улице — лупанарий стоял на распутье напротив одной таверны и в двух шагах от другой, — но даже теперь ей кажется, что, выходя из дома, она из стоячего пруда переносится в бурную реку. Амара пробирается через вздымающиеся на ветру полосы красной, желтой и оранжевой ткани, концы которых долетают до дверей ее жилища. Напротив дома, который Руфус снимает для Амары, — магазин тканей, один из многих на этой улице. Виргула, хозяйка магазина, кивает проходящей мимо Амаре: ее вовсе не смущает, что соседка — любовница богатого патрона. В конце концов, у них одна домовладелица на двоих — подруга Руфуса, к которой направляется Амара.

Амара свободно идет по узкой дороге: прохожие расступаются от ее острого взгляда, устремленного вдаль. Фыркнув, делает шаг в сторону мужчина, увешанный самыми разными кожаными вещицами. Амара не обращает на него внимания. Дни, когда ей приходилось заглядывать в глаза каждому мужчине, позади.

Вскоре Амара оказывается у дома Друзиллы. Самая привлекательная куртизанка Помпеев живет совсем недалеко от Амары — на соседней улице. Так что Амара знает: Руфус не станет сердиться, что она пошла одна. Этот дом не сдается; Друзилла — его прямая владелица, которой принадлежит еще и роскошная стеклодувная мастерская напротив. Амара ненадолго заглядывает в мастерскую. Чем дальше проходишь, тем затейливее посуда. Выставленные на прилавок невзрачные чашки и флаконы для духов сменяются кувшинами в форме рыб и усыпанной зеленым виноградом вазой с фигурками нимф вместо ручек. Взгляд Амары всегда устремляется в одну точку — на полку со статуэтками богов. Амара вспоминает стеклянную фигурку Афины Паллады из родительского дома: кто любуется ей теперь?

Переступая порог атриума в доме Друзиллы, Амара чувствует, как ее сердце наполняет радость. Привратник склоняет голову при виде Амары: ее здесь всегда ждут.

— Вот и ты! — восклицает Друзилла, свесившись с балкона. От улыбки на ее лице появляются ямочки. Амара улыбается ей в ответ. Не считая Дидоны, Друзилла — самая красивая из всех женщин, которых знает Амара. Бледно-желтая туника подчеркивает теплый оттенок кожи, темные волосы, словно лавровый венок, обрамляют лицо. «Вылитая Гесперия, — думает Амара, — богиня заходящего солнца».

Амара взбегает вверх по лестнице. Ей всегда хорошо в компании Друзиллы, особенно когда они бывают наедине, без любовников, когда можно быть уверенной, что подруга говорит только правду. Они обнимаются, с восхищением разглядывая наряды друг друга, а затем направляются в покои Друзиллы, где стоит арфа.

— Когда он купит тебе собственный инструмент? — спрашивает Друзилла, усаживаясь рядом с Амарой, которая уже готова играть и слушать наставления подруги.

— Сегодня же, если я скажу, — со вздохом отвечает Амара. — Но мне еще нужно подучиться; а пока не хочу, чтобы он слышал мою игру.

— Но на своей арфе ты сможешь упражняться каждый день. Так ты научишься быстрее.

Амара знает, что это правда. Игра на арфе дается ей сложнее, чем она предполагала. Всякий раз, когда Амара играет Руфусу на лире — а это у нее получается мастерски, — он только и спрашивает, скоро ли она исполнит что-нибудь на арфе. Вопрос этот совершенно бесхитростен; в нем слышится детское нетерпение, но настойчивость Руфуса смущает Амару. Как бы ей хотелось, чтобы ему по душе был инструмент, которым она уже владеет.

— Ума не приложу, почему он так привязался к этой арфе, — произносит Амара, проводя рукой по струнам.

Друзилла нежно поглаживает подругу по спине, перекинув ее волосы на плечо.

— Думаю, это хороший знак, — говорит она. — Руфус окончательно выбрал тебя. И теперь пытается превратить в идеальную для себя любовницу. Если он вложит в тебя достаточно денег, то даже и не подумает смотреть на других женщин.

К сердцу Амары подкрадывается тревожный холодок. Она живет, охваченная беспокойством, что однажды патрон потеряет к ней интерес.

— Давай сегодня снова возьмем мелодию Сапфо, — предлагает Амара. — В прошлый раз у меня почти получилось.

Подруги занимаются целый час или даже больше. Амара, покорная ученица, не спорит, когда Друзилла снова и снова просит ее взять одни и те же аккорды. А Друзилла, строгий учитель, не просто передает Амаре познания в музыке, но и советует, как лучше держаться, чтобы, играя, выглядеть самым выгодным образом.

— Думаю, на сегодня достаточно, — говорит Друзилла, проводя ладонью по руке Амары. — Ты начинаешь зажиматься. И я не шучу. Пусть Руфус купит тебе арфу. Ты научишься куда быстрее.

Амара вслед за Друзиллой переходит на ложе. Служанка Талия принесла им вина и хлеба.

— Столько хлопот… — бросает Амара, потянувшись за лепешкой и пообещав себе, что будет есть поменьше. — Можешь ли ты представить, чтобы Руфус и Квинт целыми днями только и думали, как бы нам угодить?

— Квинт на это точно не способен, — нахмурившись, отвечает Друзилла.

— Но он тебя обожает.

Друзилла мотает головой.

— Такому мужчине, как Квинт, рано или поздно непременно захочется новых впечатлений. И я боюсь, что случится это довольно скоро, — произносит Друзилла, поигрывая бокалом. Его наверняка выдули в мастерской напротив. Красное вино за синими стенками бокала кажется фиолетовым. — Ты знаешь, я его не люблю, но новый мужчина — это всегда непросто. К Квинту я уже привыкла.

Амара не уверена, до конца ли она верит Друзилле, когда та говорит, что не любит Квинта. Так стараться, чтобы ублажить мужчину, и не начать испытывать к нему нежные чувства почти невозможно.

— Я все время сдерживаюсь, чтобы не выдать сразу все, чему научилась в «Волчьем логове», — говорит Амара, приподняв бровь. — Так у Руфуса еще будет немного поводов для удивления.

— Ты о том самом приемчике! — улыбается Друзилла. — Кажется, даже Квинт удивился, когда я его применила.

Подруги заливаются смехом. Откинувшись на подушки, Амара наслаждается свободой говорить то, что хочется. Да, в лупанарии она прошла непростой путь — все, чему ее учил Феликс, давалось ей ценой нечеловеческих усилий, — но теперь, на воле, ей кажется, что все было не напрасно.

— Приск сегодня закончил фреску, — произносит Амара.

— Как думаешь, что скажет Руфус? Узнает ли он Дидону?

— Филос считает, что даже не заметит, — пожимает плечами Амара. — Для него она была всего лишь рабыней.

— Ты говоришь о Руфусе с Филосом? — голос Друзиллы становится резким. — Разумно ли это?

— Мы с Филосом дружили, когда оба были… — Амара осекается, не решаясь произнести то самое слово. — Когда оба были рабами.

— Но теперь ты свободна, а он по-прежнему нет. Филос принадлежит твоему любовнику. Будь осторожна в словах. Не ровен час, он решит, что должен пересказать их господину.

— Я ему доверяю, — отвечает Амара. — Не верю, что он на это способен.

Амара надеется, что так и есть. Ей слишком стыдно признать правоту Друзиллы. Признать, что ей одиноко и она не готова отдалиться от Филоса, признать, что тот — слуга Руфуса, а не ее друг. С кем еще в доме она может поговорить?

— Как там Примус? — спрашивает Амара, чтобы сменить тему.

— О! — Друзилла ударяет в ладоши, и лицо ее озаряется. — Ему так легко даются буквы! Он очень умный мальчик. Пойдем, пойдем, я тебе его покажу. Он будет рад блеснуть перед тобой знаниями.

Спрыгнув с ложа, Друзилла протягивает подруге руку. Амара принимает ее и спускается по лестнице за Друзиллой.

Пройдя через атриум, они сворачивают в сад. Среди цветов под присмотром няни гуляет Примус: размахивая пухлой ручкой, он что-то лепечет о пчеле. Он очень похож на мать. Те же ямочки от улыбки, те же большие темные глаза. Друзилла распахивает объятия — и мальчик, бросившись вперед, утыкается ей в колени. Амара улыбается. О Примусе она узнала месяц спустя после того, как Руфус ее освободил. Друзилла рассказывает о ребенке только самым близким друзьям.

— Чему ты сегодня научился? — спрашивает Друзилла Примуса. — О чем расскажешь маме?

— Пчелы живут во дворцах из воска! — возвещает мальчик, глядя на мать, а потом и на Амару, будто вызывая ее на спор. — Они делают мед из цветов!

Друзилла с обожанием смотрит на сына, пока тот, важничая, делится премудростями трехлетки. Амара была поражена, когда узнала, кто его отец. Попидус — один из самых знатных помпейцев, к тому же он настолько стар, что Примус, должно быть, намного младше законных внуков собственного отца. Старик сына Друзиллы не признаёт.

Сидя рядом с подругой и глядя, как ребенок резвится в саду, Амара почти готова поверить, что теперь ее жизнь — безмятежный покой. Но даже зная, что Руфус сейчас далеко, она ощущает на себе его прикосновения… и догадывается, что он легко может ее отпустить. Она здесь только благодаря его деньгам; он платит Друзилле за ее время, и Амара понимает, что никогда не смогла бы занять такое важное место в жизни подруги, не будь у нее такого любовника. В Венериных термах Амара всегда встречает Друзиллу в окружении других, не настолько влиятельных любовниц. Амара лишь одна из многих женщин в жизни Друзиллы.

Время наедине с Друзиллой бесценно, но Амара не хочет засиживаться. Ей нужно подготовиться к вечернему визиту Руфуса. Последние две недели он провел с родными, отмечая Паренталии — семейный праздник в честь умерших предков, — и у него почти не было времени на встречу с Амарой. Праздничные дни напомнили Амаре о том, что в жизни Руфуса ей отведено второстепенное положение и что сама она круглая сирота.

Амара встает, бормоча, что сегодня ждет Руфуса, и Друзилла провожает ее до дверей. С Примусом Друзилла расстается неохотно, хотя знает, что через пару минут вернется к ребенку.

— Как думаешь, Руфус обрадуется, если ты родишь ему сына? — спрашивает Друзилла, когда Амара уже готова выйти на улицу.

— Не знаю, — опешив, отвечает Амара. — Вряд ли.

Амаре сложно объяснить, почему она так считает, но она почти уверена, что Руфусу не захочется видеть ее в роли матери. Она по-прежнему делает все, чтобы не забеременеть.

— Здесь никогда не угадаешь, — кивает Друзилла, думая, вероятно, о бессердечном Попидусе. — Не забудь сегодня сказать ему про арфу. Удачи, милая.

Друзилла скрывается за дверью. Амара остается за порогом, чувствуя, как подкрадывается одиночество. Когда Амара была рабыней, она бывала у Друзиллы вместе с Дидоной. А потом они вдвоем, взявшись за руки, возвращались в «Волчье логово». Сердце Амары пронизывает такая тоска, что на мгновение ей кажется, будто она сейчас потеряет самообладание. «Теперь у меня есть свобода, — говорит себе Амара. — И нет ничего важнее». И вот она размашистыми шагами идет по мостовой, и на ее холодном лице нет ни следа переживаний от утраты.

Глава 2

Говорят: они рабы. Нет, люди.

Они рабы. Нет, они живут с нами под одной крышей.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию

Марта проверяет воду: едва теплая. Амара уже разделась и, лежа в ванной, внимательно разглядывает свои ноги, чтобы избавиться от каждого случайного волоска, ведь кожа должна быть безупречно гладкой. Домашняя ванна не сравнится с горячими Венериными термами, но Амаре больше ничего не остается, чтобы освежиться к приходу любовника.

Намывшись вдоволь, Амара сбрызгивает ладони жасминовой эссенцией и натирает ей все тело. По комнате разливается неимоверно сладкий аромат, но Амара знает, что он станет слабее к вечеру, когда явится Руфус, который так любит тонкий запах жасмина.

— Ты точно купила его любимый сыр? — спрашивает Амара, щедро смазывая эссенцией плечи.

— Да, — отвечает Марта, не поднимая глаз.

— А что с рагу? Бобы не передержала?

— Нет.

— В тот раз он был недоволен.

Марта молчит. Ей приходится делить кухонные обязанности с привратником Ювентусом, но ни один из них в готовке не силен. Обычно Амара посылает Марту или Ювентуса в харчевню на углу и просит разогреть купленные блюда дома. Амара протягивает руку за полупрозрачной шелковой туникой, которую всегда надевает, чтобы усладить Руфуса, когда тот приходит один. Марта подает тунику госпоже и помогает ей задрапировать ткань так, как нужно. Наряд вышел очень откровенным. Как бы Амаре хотелось, чтобы вместо Марты рядом оказалась Виктория или Бероника. Амара спросила бы у них, как она выглядит, и получила бы честный ответ.

Амара одета, и Марта поправляет ей прическу. Последний штрих сурьмы вокруг глаз, и Амара наконец проходит в столовую, где станет дожидаться патрона. Она никогда не ест в столовой без Руфуса: эта зала слишком уж просторна. Марта зажгла масляные лампы, прикрепленные к верхушкам длинных бронзовых колонн, и теперь в их свете видны фрески. По стенам распластаны несчастные смертные любовницы Юпитера — на некоторых почти нет одежды. Неподалеку от дверного проема Ио превращается в корову, а Леда обнимает лебедя над ложем, на котором возлежит Амара. Ей здесь всегда не по себе. Эти сюжеты пробуждают слишком яркие воспоминания о лупанарии, хоть роспись и выполнена с большим вкусом.

В доме тихо. Здесь нет никого, кроме Амары и двух рабов, что принадлежат ее любовнику. Ювентус, должно быть, сидит в каморке у дверей, а Марта разогревает на кухне бобовое рагу. В февральском воздухе становится все прохладнее, и, чтобы не озябнуть, Амара набросила на плечи шаль. От тревожного ожидания у девушки бешено бьется сердце. Она мечтает впиться зубами в кусок хлеба, чтобы наполнить желудок и приняться за вино. Руфус может прийти еще не скоро. Амара сверлит взглядом атриум, темнеющий в дверном проеме, и мысленно поторапливает любовника — так она голодна.

У Амары урчит живот. Решено. Уж лучше толстая любовница, чем омерзительная. Взяв с блюда кусок хлеба, она набивает им рот. Не считая сладкой лепешки в гостях у Друзиллы, она ест впервые за день. Во время их прошлой встречи Руфус пытался обхватить талию Амары ладонями, но его пальцы не сомкнулись на спине любовницы. Он всегда брал Амару за талию, восхищаясь ее стройностью, и Амара никогда не придавала этому значения, не думала, что Руфус проверяет, не растолстела ли она.

— По крайней мере, никто не сможет упрекнуть меня в том, что я морю тебя голодом, пташка, — усмехнулся Руфус, опустив руки.

Сперва Амара сгорала от стыда. Затем негодовала. Чего он ждал? Что Амара останется такой же тощей, как во времена борделя, когда могла позволить себе поесть лишь раз в день? Но Амара проглотила обиду. «Руфус не желает мне зла», — убеждала она себя. Ей повезло иметь такого преданного патрона. И быть может, в его словах не было укора. Быть может, он сказал это между прочим. Или даже по-доброму пошутил. Но все-таки ради предосторожности Амара решила есть поменьше.

До Амары долетает шум открывающейся двери и приглушенные мужские голоса. Она тут же отбрасывает хлеб, скидывает шаль и подтягивает ноги, чтобы принять как можно более соблазнительную позу. В темноте возникает чей-то силуэт. Разглядеть из освещенной столовой, кто идет по сумрачному атриуму, непросто, но Амара знает, что это не Руфус — слишком худой, слишком легко ступает. Амара выпрямляется, и у нее внутри все обрывается от разочарования, когда в комнату входит Филос.

— Господин просит передать свои извинения: он не сможет прийти сегодня.

Филос стоит в дверях на почтительном расстоянии от Амары. В отличие от Ювентуса, который никогда не откажет себе в удовольствии рассмотреть любовницу господина, когда та в прозрачной тунике, Филос смотрит Амаре прямо в глаза.

— Ему нужно поужинать с Гельвием.

— О-о, — откликается Амара, потянувшись за шалью, чтобы прикрыться. — И это истинная причина?

В прошлой жизни, когда Амара еще принадлежала Феликсу, Филос сам рассказывал ей, что у Руфуса есть вторая любовница. Тогда Филос уверял Амару, что интрижка с рабыней ничего не значит для его господина, и оказался прав.

— Клянусь, — отвечает Филос. — Он очень огорчился, что не сможет увидеться с тобой.

Амара облегченно выдыхает. Филос отступает назад, собираясь уйти.

— Не хочешь чего-нибудь съесть? — выпаливает Амара, не желая оставаться одной.

— Здесь? — изумленно спрашивает Филос.

Они пристально смотрят друг на друга; у Амары от смущения начинают гореть щеки. Филос вновь заговаривает приглушенным голосом:

— Ты знаешь, что я не могу. Какой раб станет есть еду своего господина в его же столовой?

«С его же любовницей», — мог бы добавить он, но не стал.

— Ты прав, — отвечает Амара. — Прости.

В воздухе повисает неловкое молчание; Амара не двигается с места, Филос замер в дверях. Амаре кажется, что Филос так же одинок, как и она, несмотря на все его призывы к соблюдению пристойности.

— Если желаешь выпить в саду, — медленно выговаривает Филос, будто бы прощупывая почву, — я мог бы ненадолго задержаться и рассказать тебе, как у господина прошел день. Думаю, эконом может себе это позволить.

Амаре неясно, в шутку или всерьез Филос произнес последнюю фразу. Раньше они общались очень непринужденно. Амара до сих пор помнит, что он сказал ей, когда однажды вечером забрал из борделя и повел к господину. «А ведь рабом быть непросто, да? Когда ты молод, тебя имеют, когда ты стар, тебя имеют с двойной силой».

Воспоминание о том, как бранился Филос, заставляет Амару улыбнуться.

— Прекрасно, — произносит она, взяв два винных бокала и знаком попросив Филоса захватить кувшин.

Амара проходит через сад, Филос следует за ней. Портрет Дидоны скрывает тень. Они садятся на каменную скамью. Их разделяют бокалы и кувшин, а еще довольно большой промежуток, оставленный Филосом, который старается занимать как можно меньше места. Филос, как Амара и предполагала, отказывается от вина.

— Так что же Руфус с Гельвием обсуждают сегодня? — спрашивает она.

— Празднества, — отвечает Филос. — Руфус предложил устроить после кампании представление в театре. Гельвий не прочь сэкономить, но ему совсем не хочется, чтобы его имя забылось.

В этом году Гельвий участвует в выборах на должность эдила Помпеев и почти не сомневается в своей победе. Должность эта не только управляющая, но и символическая, и избранным эдилам полагается тратить собственные деньги на бесплатные развлечения для народа. Руфус подумывает заявиться на выборы в следующем году и хочет заранее найти единомышленников.

— Разве они оба не могут присвоить себе лавры? — удивляется Амара.

— Я уверен, что все к этому и идет, — отвечает Филос. Протянув руку к кустарнику, растущему у скамьи, он срывает и растирает пальцами его ароматный стебелек. Тимьян. Вдохнув этот запах, Амара тут же переносится в детство и видит отца, который из трав, горячей воды и меда готовит лекарство от кашля. «Хорошо для пищеварения. И от меланхолии помогает». Филос рвет стебелек на мелкие кусочки, бросая их на землю.

— Как успехи с арфой? — спрашивает он.

— Друзилла считает, что мне нужно попросить арфу у Руфуса, и тогда я смогу заниматься дома, — отвечает Амара. — Но мне не верится, что однажды я научусь хорошо играть. — Она отпивает из бокала, чувствуя, как вино наполняет ее теплом. — А после урока я видела Примуса. Он учил буквы в саду.

— О! — восклицает Филос. — Помнится, я в детстве тоже этим занимался. В родительском доме.

Вечереет, но еще достаточно светло, и Амара видит, что эти воспоминания вызывают у Филоса улыбку. Он наконец оставил стебель тимьяна в покое.

— Ты когда-то был свободным? — спрашивает Амара. Удивление ее так велико, что она задала личный вопрос. Она была совершенно уверена, что Филос родился рабом.

— Нет, я всегда был рабом, — отвечает он. — Но образованным.

Амара всматривается в Филоса: ей хочется узнать больше, не проявляя излишнего любопытства. Филос вновь расплывается в улыбке. Амара понимает, что ему приятна ее заинтересованность; его серые глаза светятся озорством. Теперь он больше походит на Филоса из воспоминаний Амары о времени, когда они были настоящими друзьями.

— Муза, скажи мне о том многоопытном муже, — Филос переходит на греческий, — который долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою, многих людей города посетил и обычаи видел, много духом страдал на морях.

— Ты учил Гомера наизусть? — изумляется Амара.

— Кое-что из Гомера, — поправляет ее Филос. — Честно признаться, это чуть ли не единственный отрывок, который я помню. Я едва заучил пару сотен стихов «Одиссеи», но тут дети господина запретили мне их читать.

— За что они с тобой так? — спрашивает Амара.

— У меня больно хорошо получалось, — отвечает Филос. Амара ждет, что он скажет что-нибудь еще, но ему явно не по себе, словно он понимает, что и так сообщил слишком много.

— Прости, мне не… — Филос умолкает на полуслове. — Пойду попрошу Марту приберечь ужин. Руфус сказал, что зайдет к тебе, как только сможет. Может быть, завтра. Доброй ночи.

Филос встает и спешно уходит из сада, растворяясь в темноте атриума. Амара с тяжелым чувством смотрит ему вслед. Она не может понять, от чего ей так больно: от голода или от одиночества. Разумнее было бы попросить Марту вынести в сад немного рагу, ведь Амаре ни к чему оставаться без ужина только потому, что Руфус не пришел, но ей не хочется окликать Филоса. Несколько месяцев назад ее положение было ниже, чем у любого из домашних рабов. Теперь им всем приходится прислуживать ей. Нетрудно вообразить, что другие рабы болтают за спиной Амары о госпоже — публичной девке.

Амаре больно думать, что Филос относится к ней с тем же презрением. Она знает, что скоро он уйдет в свою комнату — вернее, клетушку — крохотное, не больше кладовки, темное помещение под лестницей. Места там даже меньше, чем в каморке Амары в лупанарии. Но зато Филосу не приходится никого ублажать. Амара наливает себе еще вина. Она знает, что здесь Филос чувствует себя куда более одиноким, чем в доме Руфуса, где у него наверняка полно друзей — такая вторая «семья» в господском доме появляется у каждого раба. Вероятно, Филос возмущен, что ему пришлось променять все это на полупустой дом Амары. Еще труднее представить, что творится в головах у двух других рабов. Привратник Ювентус всю ночь, сгорбившись, просидит в своей конуре, из которой не может выйти даже для того, чтобы поспать. Марта ляжет в тесной комнатке наверху. В воображении Амары возникает чулан в доме Феликса: Руфус начал снимать эту комнатку за несколько месяцев до выкупа, чтобы спасти Амару от еженощных страданий в лупанарии.

«Парис, наверное, до сих пор там спит», — думает Амара, вспомнив съежившегося на полу соседа. Она почти не обращала на него внимания. Юный раб, принадлежащий Феликсу, и полусвободная проститутка вряд ли могли подружиться. Вообще-то большую часть времени в чулане Парис и Амара перебранивались, но теперь Амара вспоминает о парнишке с чувством, напоминающим симпатию.

— Проклятая идиотка, — бормочет Амара, не стесняясь ругаться в одиночестве. Она отпивает из стакана. Вино обжигает. Амара скучает не по Парису. Образы подруг из «Волчьего логова» так ярки в ее памяти, что кажутся более реальными, чем сад, в котором она сидит. Амара знает, что в этот час они готовятся к наплыву посетителей, перебрасываясь шутками, чтобы рассеять мрак. Интересно, осталась ли у Бероники баночка золотой краски для глаз, удалось ли ей сегодня улучить хоть минутку наедине со своим любовником Галлом, подтрунивает ли над ней по-прежнему Виктория? Амара крепче сжимает ножку бокала. Виктория. Их с Амарой связывает не только любовь, но и кровавый долг — священные узы по меркам богов и людей. Если бы не Виктория, Амара бы погибла. Рискнув всем ради Амары, Виктория убила человека и спасла подруге жизнь. Но Амара так и не отблагодарила Викторию. Напротив, став любовницей богача, она оставила подругу чахнуть в лупанарии.

По телу Амары разливается чувство вины, жгучее, словно напиток в бокале. Она переводит взгляд на портрет Дидоны: теперь на стене угадываются лишь его темные очертания. Но и они становятся неясными, когда глаза Амары наполняют слезы.

— Доброй ночи, подруга, — обращается она к стене. Осушив бокал, Амара встает и уходит. Наутро Марта уберет все, что осталось на скамье.

Вокруг красные стены. Феликс сидит спиной к Амаре, но рано или поздно обернется. Амара открывает рот, чтобы закричать, но не может издать ни звука. Хочет убежать, но ее ноги наливаются свинцом. Амара просто не может переставлять их достаточно быстро. Вот он стоит рядом с Амарой; в руках у него нож, которым он орудовал на Сатурналиях, в ту ночь, когда умерла Дидона. Амара знает, что он возьмет ее силой и что она не сможет этому помешать. Феликс нацеливает клинок на глаз Амары.

— Я скучал.

Проснувшись, Амара судорожно ловит воздух. Лицо ее залито слезами. Она не сразу вспоминает, где находится. Затем она забирается с головой под одеяло, борясь с желанием разрыдаться, впиваясь ногтями в ладони, стискивая кулаки. Охваченная ужасом, Амара все же понимает, что уродливые опухшие глаза ей ни к чему.

— Это пройдет, — шепчет она, задыхаясь в темноте и сдерживая слезы. — Пройдет.

Теперь, когда Амаре ничто не угрожает, ночные кошмары мучают ее чаще, чем когда ей приходилось выносить ужасные страдания наяву.

Под одеялом душно. Откинув его, Амара через силу вылезает из кровати. Становится на холодную плитку. Потягивается, чтобы прогнать страх, как будто его можно стряхнуть с кончиков пальцев. Спальня у Амары небольшая: в ней помещается лишь кровать и бельевой сундук, но здесь ей спокойно. Через окно, выходящее в таблинум[3], проникает только естественный свет. В нем мягко поблескивают ветви цветущей яблони, которыми расписаны стены. В альковах расставлены масляные лампы. Руфус говорит, что по ночам эти светильники напоминают звезды, виднеющиеся сквозь верхушки деревьев.

Воспоминание о любовнике утешает Амару. Она подносит руку к сердцу. Руфус защитит ее от Феликса — как и всегда.

Амара одевается: звать на помощь Марту ей совсем не хочется. Она достает из сундука свой любимый наряд — белую тунику, подарок Плиния. Ткань кое-где потерлась, но у Амары нет платья красивее. Адмирал римского флота Плиний был бы патроном Амары, не перепиши он все права на Руфуса. Плиний даровал Амаре свободу и свое имя — Гая Плиния Амара, вольноотпущенная. Кажется, ей никогда не надоест повторять эти четыре слова, особенно последнее. Застегивая белую тунику на плече, Амара шепчет свой новый титул, как заклинание. Она надеется, что однажды снова встретится с адмиралом, чтобы поблагодарить его за все, что он сделал.

Отперев дверь, Амара выходит в соседнюю комнату. Там, сидя на табурете, ее уже ждет Марта. Она выглядит усталой. При виде госпожи она тут же вскакивает.

— Тебе ни к чему вставать так рано, — смущенно говорит Амара. — Прошу тебя, отдыхай, пока я не позову.

— Господин сказал, что я должна служить тебе, — отвечает Марта, подходя к туалетному столику и жестом приглашая Амару сесть, чтобы заняться прической.

В полной тишине Марта приводит волосы Амары в порядок, расправляя гребешком помявшиеся за ночь локоны.

— А дома, в Масаде, ты тоже была служанкой? — вдруг спрашивает Амара.

Марта так резко останавливает руку с гребнем в волосах госпожи, что Амара морщится от боли.

— Кто тебе сказал?

— Наверное, ты сама, — отвечает Амара, не желая признаваться, что узнала это от Филоса.

— Нет, я не была служанкой. Я была замужем, — глухо произносит Марта и вновь принимается за дело.

Амару поражает мысль, что у Марты, быть может, есть дети и что она, вероятно, разбередила еще одну глубокую рану в душе служанки, чьих малышей похитили или убили.

— Прости, — говорит Амара. — Трудно быть вдали от дома. И от семьи.

— На все воля Божья, — отвечает Марта. — Не мне об этом судить.

«И не тебе тоже», — заканчивает она про себя.

Амара решает отступить. Пускай Марта хранит свои тайны. Ведь у нее в конечном счете больше ничего нет. Амара закрывает глаза, воображая, будто волосы ей укладывает Виктория, будто пальцы, что касаются ее головы, принадлежат тому, кто ее любит. В лупанарии Виктория всегда будила подруг утренней песней, какой бы темной ни была ночь накануне. Одно лишь воспоминание о нежном голосе Виктории заставляет Амару улыбнуться. Марта молча доводит прическу Амары до идеала и протягивает госпоже зеркало, чтобы та накрасила глаза. Когда с этим покончено, госпожа и служанка отправляются в разные стороны и обе, как кажется Амаре, выдыхают с облегчением.

Амара выходит в сад. На скамье пусто, кувшин и бокалы убраны. Над головой раскинулось бледно-голубое небо нового дня с едва взошедшим солнцем. Амара чувствует запах свежести, который еще витает в воздухе. В фонтане с мраморной Венерой, облокотившейся на край бассейна, чуть слышно журчит вода. Амару захлестывает волна счастья. Быть свободной — значит наслаждаться тем, что тебя окружает.

Амара наклоняется, чтобы осмотреть кустик тимьяна, который вчера оборвал Филос, и выяснить, не растут ли здесь другие целебные травы. Она живет здесь уже несколько месяцев, но не обращала на них внимания.

— К чему это преклонение перед цветами? Посмотри, ты вогнала их в краску!

Услышав знакомый голос, Амара от неожиданности вскакивает на ноги.

— Руфус!

Патрон рассматривает Амару, стоя у входа в сад. Она бросается ему в объятия.

— Прости, что огорчил тебя вчера, дорогая, — произносит Руфус, с силой прижимая Амару к груди. — Пришел, как только смог.

Амара неотрывно смотрит на Руфуса обожающими глазами. Она так боится потерять расположение покровителя, что ей кажется, будто она и вправду его любит.

— Я очень рада, что ты здесь, — говорит она, подставляя губы для поцелуя. — Вот только не знаю, смогу ли простить Гельвия за то, что он тебя задержал.

Руфус с тяжелым вздохом опускается на скамью.

— Надо же быть таким спесивцем! — говорит он, положив руку на колено Амары, усевшейся рядом. — Ты никогда не угадаешь, что он задумал. В конце мая он хочет устроить Таврийские игры[4], чтобы умилостивить подземных богов.

— Но зачем? — тревожно спрашивает Амара.

— Помнишь, как нас потряхивало в январе? Гельвий уверен, что грядет очередное сильное землетрясение.

— Но в тот раз мы почти ничего не почувствовали! — возражает Амара, припоминая колыхания земли и рокот, подобный далекому грому. Все закончилось еще до того, как Амара поняла, что происходит, но в полу атриума появилась на удивление большая трещина, а мостовую завалило черепицей с крыши.

— Ты не знаешь, что здесь случилось в год консульства Мария и Афиния, — произносит Руфус, и в его собственном голосе тоже слышатся спесивые нотки. — Мы до сих пор приводим город в порядок. — Руфус рассекает воздух ладонью, словно отмахивается от невидимого Гельвия. — Как бы то ни было, я ничего против Таврийских игр не имею. Но теперь Гельвий возомнил, будто на фоне театральных представлений в честь Флоралий игры будут смотреться дешево. Чушь! Даже Цицерон устраивал постановку. А ведь Гельвия еще не избрали! Только представь, как он возгордится после выборов!

— Ты его переубедишь, я знаю. А когда сам станешь эдилом в следующем году, сделаешь все по-своему. — Амара пальцами обвивает пальцы Руфуса, пытаясь скрыть волнение и заодно понять, уместно ли прямо сейчас еще туже переплести их с патроном жизни. — Я подумала, — начинает она, — может, ты как-нибудь пригласишь Гельвия сюда? Я бы устроила вам музыкальный вечер. Гельвий увидит, как много для тебя значат представления. Я бы наняла музыкантов. А ты бы заплатил им, как своим собственным.

— Ты хочешь нанять музыкантов? — удивленно спрашивает Руфус. В прошлой жизни сутенер сдавал Амару с Дидоной в аренду, и девушки пели на пирах. Так Амара и познакомилась с Плинием. Дело редко ограничивалось одним лишь пением.

— Не подумай, я не собираюсь выступать за пределами этого дома, — быстро произносит Амара. — Но мне так нравилось перекладывать стихи на музыку в компании Дидоны! И так хотелось бы потешить этим тебя! Друзилла готова разделить затраты, если сможет время от времени звать наших музыкантов к себе. Мы обсуждали, кого нанять. Может, флейтистов?

— Так вы, значит, уже все решили? — смеется Руфус. — Что ж, дай-ка подумать. Пожалуй, я найму тебе музыкантов, когда ты сыграешь мне на арфе.

Филос выносит сладкого вина, хлеба и рассыпчатого сыра, который Марта вчера купила специально к приходу Руфуса. Филос опускает поднос на столик перед Амарой. Она пытается поймать его взгляд, чтобы поблагодарить, но он отводит глаза. И уходит так же бесшумно, как и появился.

— Что Друзилла сказала тебе на вчерашнем уроке? — продолжает Руфус, не удостоив раба вниманием. Портрет Дидоны на стене он тоже не заметил. — Как твои успехи?

— Друзилла считает, что будет лучше, если у меня дома появится свой инструмент для занятий, — отвечает Амара, протягивая Руфусу бокал вина.

— Я уже много раз это повторял! — восклицает Руфус, закатив глаза, и отпивает из бокала.

— Боюсь, пока моя игра тебе не понравится, — говорит Амара. — Не хочу тебя разочаровывать.

— Моя беспокойная пташка. — Руфус наклоняется, чтобы снова поцеловать Амару. — Ну разве я могу перестать тобой восхищаться?

Амара улыбается Руфусу, внутренне содрогнувшись при звуках своего ласкового прозвища. Руфус начал называть ее так после освобождения: Плиний в одном из писем к Руфусу сравнил Амару с птицей, что не поет в неволе. Отставив бокал, Руфус притягивает Амару к себе.

— Сегодня утром у меня мало времени, любимая, — шепчет он, зарывшись лицом Амаре в волосы и скользя рукой по складкам платья.

— Дай мне минутку, — просит Амара, вспомнив, что не натерлась жасмином, а главное, не приняла средство от беременности — этого Амара предпочитает не делать на глазах у Руфуса.

— Только поскорее, — отвечает он, отпуская Амару. По пути из атриума она, обернувшись, бросает на Руфуса взгляд, которому ее научила Виктория. Амара знает, что теперь Руфус точно не устоит. Их глаза встречаются, и Амара тут же убеждается в своей неуязвимости. Сложно представить, что однажды этот мужчина перестанет ее желать.

Руфус ушел, и Амара в одиночестве сидит за туалетным столиком. Трясущимися руками она берет пузырек с сурьмой. И ставит его на место. Слишком самонадеянно было использовать тот самый прием, чтобы впечатлить Руфуса. Тот самый прием, которого от Амары всегда требовал Феликс и который теперь тревожит в ней темные воспоминания. Амаре повезло, что любовник был на пике наслаждения и не заметил ее замешательства. Хотя бы в этом ее затея увенчалась успехом.

Амара снова берется за сурьму, и теперь ее движения тверды. Поставив зеркало под наклоном, чтобы не звать Марту, она подводит глаза черным. Отражение в зеркале, кажется, исполнено большей решимости, чем сама Амара.

В атриуме Амара застает смеющихся Ювентуса и Филоса. Прислонившись к стене, они болтают на местном наречии, которого Амара не знает, и обмениваются им одним понятными шутками. Ювентус с густой бородой сложен куда крепче гладко выбритого Филоса, но в такие минуты они похожи как братья. Амара знает, что привратник получил свое место благодаря Филосу. В руках у Ювентуса она замечает ломоть хлеба. Наверное, Филос принес из кухни. Завидев Амару, оба умолкают.

— Ко мне никто не приходил? — спрашивает Амара.

— На скамейке у дверей ждет женщина, — отвечает Филос. — Мы ее видим впервые. Метелла из Венериных терм.

Амара кивает Ювентусу.

— Впусти ее.

— Мне подготовить договор? — спрашивает Филос.

— Сперва я поговорю с ней наедине, — отвечает Амара. — Принесешь нам поднос из сада?

— Конечно.

Входит Метелла. Настоящая матрона, которая раньше на улице и не взглянула бы на Амару. Теперь, тревожась и готовясь защищаться, она входит в дом бывшей шлюхи.

— Я очень рада, что ты пришла! — восклицает Амара, обнимая Метеллу. — Прости, что заставила ждать.

Метелла улыбается в ответ, но не теряет бдительности. Увлекая Метеллу в таблинум, комнату для приема гостей, Амара продолжает рассыпаться в любезностях, а затем заводит разговор о Юлии Феликс, их общей подруге и владелице терм, где они и познакомились. Когда Метелла с Амарой уселись друг напротив друга и Филос выставил на стол угощение, гостья, кажется, почувствовала себя свободнее.

Таблинум — одна из лучших комнат в доме. Из окна, что позади Амары, проникает ароматный садовый воздух. Стены выкрашены в желтый, и на них тут и там виднеются птицы: летают в разные стороны или сидят на цветущих ветвях. На стене напротив окна нарисован павлин, его изумительный распущенный хвост выглядывает из-за спины у Метеллы, а на дверной притолоке примостились голуби. Амара не спешит переходить к делу. Она разливает вино, расспрашивает Метеллу об ее семье, расхваливает достижения ее детей и сочувственно кивает, когда доходит до рассказов о свекре-деспоте. Амара очень внимательно слушает Метеллу. Бывший господин научил ее как можно больше узнавать о жизни клиента. Феликс был непревзойденным ростовщиком. Его тень незримо присутствует и на этой встрече, но не все связанные с ним воспоминания гнетут Амару. Она набрасывает на себя непринужденное обаяние Феликса, словно накидку, под которой скрывается их общая страсть к деньгам.

— А твой патрон знает о твоем… деле? — спрашивает Метелла, наконец подобравшись к сути. Она окидывает взглядом расписанные стены — за спиной у хозяйки летает стайка изящных ласточек, — прикидывая в уме, сколько Руфус тратит на свою любовницу. Он происходит из знатной помпейской семьи, которая приобрела еще больший вес теперь, когда Руфус пошел по стопам своего отца Гортензия и занялся политикой.

— Ну что ты! — произносит Амара, махнув рукой. — Какое же это дело? Вовсе нет. Я лишь время от времени помогаю друзьям. Чем могу.

— Мне нужно совсем немного, — отвечает Метелла. — Пятнадцать денариев. Я с легкостью их верну. Но мне бы хотелось, чтобы это осталось в тайне. Мужу это может не понравиться.

Из этого Амара делает вывод, что муж Метеллы пребывает в неведении.

— Это всё женские пустячки, — соглашается Амара. — Нет нужды посвящать в это кого-то еще.

Метелла снимает с запястья браслет и медленно кладет его на стол.

— Эта вещь мне очень дорога, — произносит она.

— Обещаю, что сохраню ее, — отвечает Амара, аккуратно берет браслет и, выказывая почтительность нужной степени, принимается рассматривать гравировку на бронзовой поверхности. Затем она со всеми предосторожностями прячет украшение в коробочку, чтобы не мучить Метеллу.

— А у меня совсем не высокий тариф. Пять процентов в месяц. И еще пять процентов сверху, если сумма не выплачена за три месяца.

Метелла кивает, но по ее лицу заметно, что от слов Амары ей отнюдь не радостно.

— Идет, — отвечает она.

Амара подходит к двери и открывает ее в знак того, что Филос может войти. Он влетает еще до того, как Амара садится на место. Когда Филос наклоняется, чтобы положить на стол восковую табличку, она шепотом сообщает ему сумму. Амара очень удивилась, когда Филос отказался брать процент за составляемые им договоры. Она бы никогда не отказалась от денег, кто бы их ни предложил.

Пока Амара с Метеллой беседуют, Филос составляет договор. Затем подает документ на подпись. Метелла не сразу решается поставить отметку на воске. Пять процентов не сравнятся с баснословными тарифами, которые раньше заламывал Феликс, но ведь и у Амары нет таких суровых покровителей, которые станут вышибать из клиентов платежи. Амара даже не может вообразить, что когда-нибудь ей потребуется такая помощь. Все ее клиенты — женщины, а с ними, как известно, куда надежнее иметь дело.

Договор подписан, и Метелле явно не терпится уйти. Амара знает, что в этом нет ничего необычного. Она ведет Метеллу через атриум и, не упуская возможности поразить ее садом, затевает разговор о нарциссах, лишь бы гостье все происходящее казалось простым дружеским визитом.

— Какая изумительная фреска! — отмечает Метелла, с сомнением разглядывая жестокую сцену охоты.

— Дом был отделан еще до того, как я здесь поселилась, — с улыбкой отвечает Амара.

Обменявшись парой неловких реплик о фонтане, Амара с Метеллой расстаются. Провожая гостью до дверей, Амара делает вид, что не замечает старуху в лохмотьях, сидящую у лестницы в атриуме. Сгорбленную фигуру легко принять за пожилую рабыню, не стоящую внимания.

Распрощавшись с Метеллой и убедившись, что она скрылась за углом, Амара поворачивается к старухе. Та распрямляется и отбрасывает капюшон с лица. Это Фабия, служанка из борделя, бывшая проститутка и старейшая рабыня Феликса.

— Спасибо, что пришла. — Амара берет Фабию за протянутые руки. — Я по тебе скучала.

Глава 3

А ведь несчастным рабам нельзя раскрыть рта, чтобы сказать хоть слово, не то чтобы поесть. За малейшим шепотом следует взмах розги; наказываются даже нечаянные звуки, как то: кашель, чихание, икота.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию

Амара и Фабия сидят в саду; на столике перед ними вчерашнее рагу и горка ломтиков хлеба. Обе едят с волчьим аппетитом: Фабия ненадолго вырвалась из полуголодного существования, а Амара — из самовольно наложенных запретов. Амара понимает, как они с Фабией смотрятся со стороны — шлюхи, старая и молодая, с измазанными соусом подбородками набивают животы, — но ей плевать.

— Какая же вкуснятина! — Фабия еще раз проходится куском хлеба по и без того вычищенной тарелке. — Повар у тебя что надо.

— Я передам Марте, что тебе понравилось, — отвечает Амара.

— Надо же, — произносит Фабия, слегка отклонившись и окинув Амару взглядом. Теперь, когда голод терзает ее не так сильно, она наконец может сосредоточиться на беседе. — Как хорошо ты устроилась! Даже не верится!

Портрет Дидоны оказался у Фабии за спиной — к счастью для Амары, которой вовсе не хочется повергать гостью в уныние.

— Как вы там поживаете? — спрашивает Амара. — Как дела у Виктории? А у Бероники? Она все так же с Галлом? Британника пошла на поправку?

— Все по-старому, — отвечает Фабия, взяв еще один ломтик хлеба и отпив из бокала. — Бероника надеется, что Галл женится на ней. Может, так и случится, кто знает. А хозяин только недавно нашел вам с Дидоной замену. Двух греков, девушку и парня. Мой Парис не нарадуется: ему в борделе достается меньше. Но как по мне, новеньким бы еще подрасти. Вдобавок они наступают Виктории на пятки.

— Феликс по-прежнему держит ее наверху по ночам?

Фабия кивает.

— Чего ждать от этого выродка? Иногда он по целой неделе прячет ее у себя, словно она ему жена, а потом отправляет обратно в бордель. Виктория сильна, но любой сломается от вечного крушения надежд. Феликса этой уловке научил… — Фабия замолкает на полуслове.

— Отец? — спрашивает Амара.

— Ты знаешь, я не могу об этом говорить, — тихо произносит Фабия.

Амара наливает гостье еще вина.

— Клянусь, Феликс не смог бы подослать сюда шпионов.

— Верю. — Фабия залпом осушает бокал. — Да, этому он научился у отца. Так старый господин обошелся с матерью Феликса. С Феликулой.

При звуках этого имени у Амары по коже пробегает холодок. Оно высечено на стенах борделя: «Здесь я имел Феликулу».

— Как эта дурашка любила старика! — вздыхает Фабия. — Вечно придумывала ему жалкие оправдания. Она была крохотной, но клиенты ее обожали. Я так и не смогла это понять. Видно, ума не хватает.

— А где в то время жил Феликс?

— Там, где оказывалась его мать, — отвечает Фабия. — Все висел на ней, как белка на дереве. Знаю, сейчас он мерзкий тип, но в детстве был прехорошеньким. Как вспомню его огромные карие глаза! — Фабия отставляет пустой бокал, и Амара наполняет его вновь. — По правде говоря, он был даже краше моего Париса в том же возрасте.

Амара знает, что если Фабия увлекается разговором о своем сыне Парисе, то сменить тему почти невозможно.

— Что стало с Феликулой?

— А рагу еще осталось? — Фабия многозначительно смотрит на Амару, и та все понимает. Это не просто встреча старинных подруг. Все имеет свою цену.

— Конечно, — отвечает Амара. Сняв крышку с кастрюльки, которую оставила Марта, она накладывает Фабии третью порцию.

— Феликс не должен узнать, что я тебе все это рассказала, — произносит Фабия, наблюдая, как наполняется тарелка. — Я могу поплатиться жизнью.

— За тобой не было хвоста?

— Нет, — отвечает Фабия. — За этим я всегда слежу. Да и кому может быть дело до того, куда ходит старая кошелка?

Фабия принимается за еду, и беседа останавливается. Амара рассматривает гостью. Неутолимый голод Фабии напоминает Амаре, какой была бы ее жизнь, если бы не Руфус: безобразная нищета проститутки, потерявшей былую красоту. Амара помогает старухе, чтобы не забывать, что ей крупно повезло и что все они живут на острие ножа. И конечно, не будь Фабии, Амаре неоткуда было бы узнавать, как дела у подруг или что замышляет Феликс. Амара понятия не имеет, зачем ей все эти сведения о бывшем господине, но чувствует, что лишними они не будут.

Проглотив остатки бобов, Фабия выскребает дно тарелки, чтобы не пропустить ни капли соуса.

— До чего вкусно! Я теперь всю неделю продержусь, — произносит она, бросив взгляд на Амару. — Давно я не вспоминала о Феликуле. И почему тебя так волнует далекое прошлое?

Амара пожимает плечами.

— Что же стало с Феликулой?

— Если ты считаешь злодеем Феликса, то это потому, что ты не знала старого господина. — Фабию передергивает. — Бедный малыш столько лет видел, как отец бьет мать, а может, кое-что похлеще. Она умерла у него на глазах.

Амара понимает, что произошло, еще до того, как успевает спросить. Фабия кивает, заметив, как исказилось лицо подруги.

— Вряд ли господин хотел ее убить, но она была такой хрупкой. Он сломал ей шею.

В воображении Амары возникает образ Феликса, стоящего на коленях и неотрывно смотрящего на отцовский стол. Амара вспоминает, что он говорил о матери: «Она умерла, когда мне было десять». Потрясенная, Амара не может сказать ни слова. Она переводит взгляд на фонтан в надежде, что тихое журчание перекроет звон в ушах. Жалость — последнее, что Амара испытывает к Феликсу, но у нее сжимается сердце при мысли о том, как он страдал в детстве и как, вероятно, мучится сейчас.

— Мне казалось, он станет другим. — Фабия сама наливает себе вина, поняв, что Амара еще не скоро придет в чувство. — Это я про Феликса. Его мать была просто прелесть, и он в ней души не чаял. Ходил за ней по пятам. А потом за него взялся отец. Может, совесть загрызла, не знаю. Он-то и сделал из Феликса свою копию. Не удивлюсь, если он выколотил из мальчика всю доброту. И теперь все повторяется с Викторией.

От этих слов Амара вздрагивает.

— Думаешь, Феликс может навредить Виктории? В смысле по-настоящему навредить?

Фабия явно встревожена.

— Мне кажется, он стал бить ее чаще, чем раньше, — признаётся она. — Он стал еще более жестоким после того, как ты ушла. И еще более непредсказуемым.

— После того, как я ушла? — удивленно переспрашивает Амара. — Но почему? Ему же заплатили целое состояние!

— Я не знаю, что происходило между вами двумя наверху. — Фабия подносит ко рту последний кусок хлеба. — Ты же проводила там уйму времени. Но это не мое дело.

— Ничего не было. Я помогала ему вести счета.

Фабия недоверчиво приподнимает брови.

— Может, конечно, все дело было в Дидоне. Но мне всегда казалось, что Феликс влюблен в тебя. — Роняя крошки, она тычет ломтиком хлеба в Амару. — И ты меня о нем без конца расспрашиваешь! Я была уверена, что вы с ним любовники или что-то в этом роде.

Слова Фабии переносят Амару в красный кабинет. Она вновь видит Феликса, его голос звучит у нее в голове: «Я скучал». Амара всегда изо всех сил отказывалась понимать, что он хотел сказать на самом деле.

— Между нами никогда не было ничего такого, — произносит она, отгоняя воспоминания и пытаясь заглушить чувство стыда. — Не хочешь ли поесть фруктов? А затем расскажешь, как дела у Париса.

Фабия всегда просиживает в гостях у Амары по несколько часов. Так что хозяйке рано или поздно приходится использовать предлог, чтобы отправить ее обратно, и врать, что скоро придет Руфус. Желая сохранить хлипкую видимость того, что эти встречи — лишь проявление милосердия, а не дружбы, Амара просит Филоса проводить Фабию до дверей. Из атриума до нее доносятся возгласы старухи, которая пытается задержаться еще хотя бы на минуту, и снисходительный шепот Филоса. Эконом всегда безупречно вежлив с Фабией: он даже называет ее госпожа, словно перед ним почтенная женщина. Всякий раз, когда Филос произносит это слово, Фабия принимается восторженно хихикать, будто забывая, что она уже давно не миловидная кокетка.

Амара остается наедине с Дидоной. Она смотрит на подругу, но взгляд той устремлен на умирающего оленя. Дидона уже никогда не взглянет Амаре в глаза, даже если явится бесплотным духом. Еще до собственного освобождения Амара поклялась сделать все, чтобы выкупить Дидону и поселить ее в этом доме. Теперь Дидона мертва. Но Виктория еще жива.

— Твои подруги в добром здравии? — приветливо спрашивает Филос, вернувшийся, чтобы убрать посуду. Фабии всегда удается его развеселить. Амара невольно встает, чтобы помочь Филосу, но тот резко отстраняется, когда их руки соприкасаются.

— Прости. — Амара опускается на место. — Мне не… — она осекается. Не так-то просто объяснить Филосу, почему ей становится не по себе, когда он прислуживает.

— Если тебе станет от этого легче, знай: я всего лишь выполняю приказания Руфуса. — Филос складывает тарелки стопкой. По невозмутимому лицу невозможно догадаться об его истинных чувствах. — Ты ведь тоже живешь здесь по его желанию. Нам с тобой не о чем рассуждать. И не о чем беспокоиться.

Все, что говорит Филос, — правда, но Амару это не обнадеживает.

— Тебе, наверное, интересно, почему я до сих пор вижусь с Фабией?

— Вовсе нет, — отвечает Филос, поднимая взгляд на Амару. — Почему бы не помочь старухе? Она голодает не по своей вине. И что может быть понятнее дружбы?

— Да, это так, — произносит Амара. Слова Филоса лишь подтверждают правильность недавно возникшей у нее мысли. Она делает нетерпеливый жест в сторону подноса. — Не мог бы ты отвлечься? Я хочу обсудить с тобой одну покупку.

— Сейчас? — Филоса пугает такая смена настроения.

— Да, мне нужен твой совет, — взволнованная, Амара снова вскакивает с места. Она решила, что нужно сделать, и больше не может ждать. — Прямо сейчас.

Амара взбегает по лестнице в кабинет, Филос торопится за ней.

Стоя в дверях, Филос смотрит, как Амара достает из ящика коробочку с деньгами. Откинув крышку, Амара принимается перебирать монеты, пересчитывая их, хотя заранее знает конечный результат.

— Что такое? — тихо спрашивает Филос. Оставшись с Амарой с глазу на глаз, он ведет себя менее скованно. — Что ты делаешь?

— Фабия сказала, что Феликс все хуже обращается с Викторией. Ненадолго уводит ее наверх, а потом снова отправляет торговать собой. Его отец поступал точно так же с его матерью. — Амара вертит в руках подаренные Руфусом сережки, прикидывая, сколько они стоят. — Отец Феликса убил его мать на глазах у сына. Ты знал об этом? — Амара бросает взгляд на Филоса. — Только представь, на что он способен, на что он готов пойти.

Не дожидаясь приглашения, Филос садится на сундук — при Руфусе он бы никогда не позволил себе такой вольности. Он совершенно спокойно всматривается в тревожные глаза Амары. Это приводит ее в ярость.

— Мне очень жаль Викторию, — произносит Филос. — Но я сомневаюсь, что Феликс ее убьет. Ему далеко до отца.

— Да он же треклятое чудовище! — Амара переходит на крик. У нее слишком трясутся руки, чтобы дальше пересчитывать деньги. Вспомнив крепкую хватку Феликса, она прикладывает ладонь к шее. — Ты не знаешь, каково это — принадлежать такому человеку.

И только произнеся эти слова, Амара понимает, что ошиблась. Филос многое испытал, когда его хозяином был Теренций, дед Руфуса.

— Ты больше не принадлежишь Феликсу, — отвечает Филос. Он так печально смотрит на Амару, что ей хочется разрыдаться. — Теперь ты здесь. Под защитой. Он больше тебя не тронет.

— Но он может навредить Виктории!

На это Филосу нечего возразить.

— Ты в этом не виновата. И ничего с этим не поделаешь.

Амаре не легче от того, что Филос понимает всю плачевность положения Виктории. Она отворачивается, чтобы успокоиться. Сейчас нужно убедить Филоса, а не плакать из-за него.

— Я обязана Виктории жизнью, — произносит Амара почти бесстрастным тоном. — Если бы не она, я бы погибла. Нас связывает кровавый долг. У меня нет выбора.

— Нет, — отвечает Филос, обо всем догадавшись. — Ты не можешь этого сделать.

— Почему же? Я сказала Руфусу, что хочу нанять музыкантов. Он мне не отказал. А у Виктории отличный голос!

— Речь шла о флейтистах.

— Ты подслушивал?

— Я вам не дверной косяк, — раздраженно отвечает Филос. — У меня есть уши.

— Руфус слушает меня не так внимательно, — произносит Амара. — Он и не вспомнит таких подробностей. Да и какое ему дело? Какая разница, кто перед ним: певец или флейтист?

Филос хмурится, и Амара, вспомнив предостережение Друзиллы, чуть слышно добавляет:

— Не сочти это за неуважение…

— Не волнуйся, — перебивает Филос, слегка поморщившись от ее слащавого голоса. — Я не стану на тебя доносить. Неужели ты держишь меня за надзирателя?

— Значит, ты согласен, что Руфус не будет против?

— Дело не в Руфусе, — отвечает Филос. — Хотя самовольничать и не кажется мне разумным. Он это не слишком жалует.

— В чем же тогда дело?

— В тебе! — рассерженно выдыхает Филос. — Вспомни, сколько усилий ты приложила, чтобы освободиться от Феликса. А теперь ты хочешь стать его должницей. — Филос обводит рукой рассыпанные по столу деньги и украшения. — С Феликсом нельзя договориться о разумной цене. И что ты станешь делать? Каждый месяц являться в бордель, чтобы выплачивать долг? Зачем так рисковать?

— Руфус заплатит, — нерешительно произносит Амара.

— Боюсь, ты не сможешь даже назвать Руфусу цену, которую заломит Феликс.

— Может, попросить у него половину?

— Прошу, не делай этого.

— Но я люблю Викторию! Неужели ты не понимаешь? Чего стоит моя свобода, если я не могу спасти любимого человека?

— Ты не можешь выкупить всех, кто был дорог тебе, когда ты была рабыней.

— Всех — нет. Но я могла бы помочь Виктории. Разве нет человека, которого ты выкупил бы, если бы был свободным? Должен быть кто-то, кого ты безумно любишь.

Во взгляде Филоса появляется такая тоска, что Амара тут же жалеет о сказанном.

— Есть. Сестра, — отвечает Филос.

— У меня не осталось родных. Дидона умерла. Моя сестра — Виктория.

Амара и Филос вглядываются друг в друга. Филос первый отводит глаза.

— Мне все же кажется, что это дурная затея, — говорит он. — Сейчас Феликс тебе ничем не угрожает, но что случится, если ты снова впустишь его в свою жизнь? Если задолжаешь ему столько денег? Ты можешь лишиться всего. Подумай, как он опасен.

Амара проводит по монетам пальцами, но привычное чувство успокоения не наступает. При мысли о том, что ей придется расстаться с этим утешающим богатством — пусть даже ради Виктории, — ей хочется срочно сложить все до единой монеты в коробочку и захлопнуть крышку.

— Ты считаешь меня трусихой?

— Нет! — восклицает Филос. — Что за чушь! Будь Феликс моим господином, мне было бы страшно. Думаешь, я не боялся Теренция? Думаешь, страх прошел после его смерти?

Амара вспоминает о ночных кошмарах, о вечной боли, о грузе, которым наградил ее Феликс. Она чувствует, как ослабевает ее решимость.

— Это проходит?

Феликс не спрашивает, что Амара имеет в виду. Они никогда об этом не говорили, разве что намеками, когда Филос, отшучиваясь, рассказывал о своем прошлом. Но Амара понимает: Филосу знакомо полное бессилие перед человеком, который тебя использует. Его молчание служит ей ответом.

— Я все обдумаю сегодня, — говорит Амара, поднимаясь со стула. Она зла на Филоса, который напомнил ей, как она уязвима. — А завтра сообщу тебе о своем решении.

Глава 4

Мы знаем, что она была в борделе — она низкопоклонничает.

Сенека Старший. Контроверсии, 1.2

В феврале темнеет рано. Не желая коротать вечер в пустом доме, Амара решает уйти в спальню. Она обходит сад стороной, чтобы не видеть погруженный в тень портрет подруги. Сегодня ей мучительно не хватает Дидоны. Скорбь утраты всякий раз обрушивается на Амару неожиданно. Сидя в постели, Амара обнимает колени руками, будто может удержать горе внутри, не дать ему растечься мерзкими, как нарисованные оленьи кишки, струями.

Жаль, что Руфус так быстро ушел сегодня. Амара знает, что ей было бы намного легче, вернись он вечером. Если бы они чаще виделись, то, возможно, одиночество не было бы для Амары так мучительно. Решено: как только у Амары появится арфа, она будет просиживать за ней часами, лишь бы заманить к себе Руфуса и наполнить жизнь смыслом. Но даже если бы Руфус приходил каждый вечер, он не смог бы занять и половины того места, что в сердце Амары занимала Дидона. Амара воображает себе подругу в их бордельной каморке. Стоит позвать Дидону — и она обернется: широкая улыбка, нежный взгляд. Она по-настоящему любила Амару — в этом нет сомнений.

«“Волчье логово” в прошлом, — мысленно произносит Амара. — Ты свободна! Цени, что имеешь». Она ложится и долго еще следит за отсветами на яблоневом цвете, которые отбрасывает единственная зажженная лампа. Амара не гасит ее на ночь, чтобы рассеять тьму. У Амары щедрый любовник: можно не скупиться на масло. В спальне прохладно и тихо. Дверь заперта, но это совсем не обязательно, ведь никто не посмеет вломиться и начать приставать к Амаре, как это бывало в борделе. Сколько ночей она провела в думах о свободе, горячо мечтая оказаться доме, подобном тому, где она живет сейчас. Так почему же теперь все ее мысли занимают подруги, оставленные в прошлом?

Амаре нетрудно представить, что волчицы здесь, в ее доме, и что они все вместе смеются, наполняя голосами сад. Она переворачивается на другой бок. Амаре хочется освободить Викторию не только из чувства вины, каким бы тягостным оно ни было. Когда Амара мысленно переносит Викторию в свой дом, ее наполняет радость, по силе сравнимая со страхом, что ей внушает Феликс. Амара уверена, что Филос все понял, хоть и пытался ее отговорить. Это было написано во взгляде Филоса, когда он вспомнил о сестре. Глядя на танцующие по потолку тени, Амара представляет, что Филос тоже лежит в одиночестве и думает о родных — как Амара о Виктории. Она надеется, что не ранила Филоса, напомнив о потерях. А может, он и без того думает о них каждую ночь.

Отбросив жаркое одеяло, Амара снова садится в постели. Ее будоражат мысли о Филосе, который совсем рядом. Он куда худощавее Руфуса, но его невозможно не заметить; Амара всегда знает, где его можно найти. «Мне просто одиноко, — думает она. — Только и всего».

Амара выдыхает и закрывает глаза. Пытается думать о Руфусе. В уме она пересчитывает его благодеяния, словно монеты из коробочки. Подарки, которые он ей дарил, дом, который он снял для нее, и, главное, свобода, которой он ее наделил. Амара хочет зацепиться за мысль о свободе, но вспомнить о Сатурналиях, о ночи, когда кончилось рабство, ей удается с трудом. Лицо Руфуса, образ Дидоны, напускное сочувствие любовника. И Менандр.

Той ночью Амара видела его в последний раз. Воспоминания о Руфусе туманны и обрывочны, а все, что связано с Менандром, ее память, напротив, сохранила ясным и чистым, словно стекло. И таким же острым. Все видели, как Амара жестоко унизила любимого, не желая потерять богатого патрона. Даже теперь от этих воспоминаний ей хочется провалиться сквозь землю. Она убеждает себя, что у нее не было выбора. Менандр — раб; им с Амарой нечего было дать друг другу, а Руфус способен изменить ее жизнь. Но Амара знает, какова цена этого решения, и от этого она чувствует себя старше и немощнее Фабии.

Амара откидывается в кровати. Она уже очень дорого заплатила за свободу. И не готова лишиться всего, ведь иначе она полностью потеряет себя.

Даже не оборачиваясь, Амара знает, что у нее за спиной Филос с подносом в руках. Утро выдалось довольно прохладным, чтобы сидеть в саду, но Амаре в этой части дома спокойнее, чем в любой другой. Она кутается в дорогой красный плащ, подарок Руфуса.

— Ты решила? — спрашивает Филос, выставляя еду на стол.

— Да.

— И тебя не переубедить?

— Нет.

Амара думала, что Филос станет спорить, но он лишь вздыхает, словно ровно этого и ждал.

— Тогда нужно подумать, как нам быть.

Они садятся на скамью и, разделенные подносом, начинают составлять план. Ночью Амара решила быть сдержаннее в присутствии Филоса, но это не так-то легко. Филос складывает руки на груди, и Амара понимает, что ему, должно быть, холодно в одной тунике. Жаль, она не предложила обсудить все в кабинете.

— Важно, чтобы ты как можно больше рассказала Руфусу, — говорит Филос. — Чтобы ты была с ним честна. Мне кажется, стоит попросить у него разрешения.

— Но если он откажет, я не смогу пойти против его воли.

— Зря ты так говоришь.

— Что именно? — Амара наклоняет голову и расширяет глаза, копируя подсмотренную у Бероники позу. — Что не посмею ослушаться?

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Филос отворачивается, чтобы скрыть улыбку. — Иначе тебе придется надеяться, что он поверит в историю о любви и верности и что эта вера окажется сильнее досады на то, что с ним ничего не обсуждали. Полагаю, это вполне возможно. Если Виктория и вправду хорошая певица.

— Ему непременно понравится, — кивает Амара.

— А она не слишком… груба?

— Нет, — отчего-то смутившись, отвечает Амара. Хочется верить, что Филос ее такой не считает.

— Прежде чем торговаться с Феликсом, нужно понять, до какой суммы ты готова дойти.

— Я уже решила.

— И сколько же?

— Лучше тебе этого не знать. Если я скажу, ты станешь меня отговаривать. Но, клянусь, у меня есть эти деньги.

Лицо Филоса каменеет. На нем застывает недовольное выражение.

— Ты уверена, что именно так хочешь потратить свои сбережения?

От равнодушия в голосе Филоса Амаре становится не по себе. Она вспоминает о спрятанной наверху коробочке с монетами. Чем она тяжелее, тем Амаре спокойнее. Все так же оживленно звенят струйки фонтана, все так же беспечно возлежит на краю бассейна каменная Венера. В воздухе разливается аромат первоцветов. Все это — тишина, покой — принадлежит Амаре. Может, она поступает опрометчиво, рискуя всем ради Виктории.

Она чувствует на себе проницательный взгляд Филоса.

— Ты не обязана это делать, — говорит он.

— И все-таки сделаю, — отвечает Амара. — Если хочу и дальше жить в ладу с собой.

Филос молчит, и Амаре кажется, что он, вероятно, заботится не о ней, а боится за себя.

— Я скажу Руфусу, что ты ничего не знаешь, — произносит она. — Скажу, что соврала тебе, будто он мне разрешил. Если так будет проще.

— Зачем тебе обманывать Руфуса? — хмурится Филос.

— А зачем тебе неприятности? Это было бы не очень честно по отношению к тебе, ведь так? Виктория ведь не твоя подруга.

Амара видит, что озадачила Филоса.

— Тебе ни к чему лгать ради меня. Я бы никогда не смог попросить тебя об этом. Да и к тому же… — Филос умолкает, чтобы подобрать слова. — Я не согласен с твоим решением, — наконец произносит он. — Но я его понимаю. И вчера ты была права. Будь я свободным, то поступил бы точно так же. Во всяком случае, мне хочется в это верить. — Филос встает, не глядя на Амару. — Скажи, как соберешься. Я пойду с тобой.

В словах Филоса Амаре слышится похвала, но она не знает, что ответить.

Оставшись одна, Амара подходит к садовой стене. Глядя на портрет Дидоны снизу, она видит искаженное лицо подруги с жестокими узкими глазами.

— Я сделала бы это для тебя, — шепчет Амара, скользя ладонью по ноге Дидоны-Дианы. — Теперь мне ничего не остается, как сделать то же для Виктории, правда? — следуя за печальным взглядом богини, Амара поворачивается к оленю с человеческим лицом. Она не решилась попросить художника о том, чтобы на месте Актеона был изображен тот, кто больше других был достоин этого места, тот, кто виновен в смерти Дидоны. В душе у Амары поднимается волна ненависти. — Ты права, — произносит она. — Он будет страдать, если потеряет ее.

Выйдя из дома вместе с Филосом, Амара здоровается с Виргулой. Торговка тканями развешивает свежеокрашенные полотна — вернее, этим под присмотром Виргулы занимается рабыня. Амара замечает, что руки у девушки испачканы рыжей краской. Отмоется ли она когда-нибудь? И Филос, и рабыня Виргулы молчат, пока свободные женщины беседуют.

— Если захочешь сделать патрону подарок, — говорит Виргула, — у нас есть новая ткань. Белоснежная. Лучше и не придумаешь, чтобы отпраздновать победу своего кандидата. — Виргула с улыбкой кивает на предвыборный лозунг, написанный на стене ее магазина: «Гельвий — лучший кандидат на пост эдила». Виргула как никто умеет снискать расположение нужных людей.

— Замечательная мысль, — отвечает Амара. — Отложи для меня отрез. Я зайду чуть позже.

Кивнув на прощание, Амара уходит прочь; Филос следует за ней. Оказавшись в конце улицы, Амара останавливается, чтобы Филос поравнялся с ней. Он поступал с ней так же учтиво, когда забирал из борделя. Вот только теперь невозможно представить, чтобы Филос предложил Амаре руку и чтобы та ее приняла.

Амара и Филос держатся на почтительном расстоянии друг от друга, так что тем, кто хотел бы их обогнать, только и остается, что цокать языком с досады или цедить проклятия. Вот и продуктовая лавка на перекрестке с виа Венериа, где, как считает Амара, кончается квартал, в котором она теперь живет. Когда бочки, полные скользких оливок, и толпа неторопливых покупателей остаются позади, Амару охватывает страх.

— Я не хочу оказаться с Феликсом наедине, — говорит она Филосу. — Нужны свидетели. Наверное, будет лучше, если я попрошу Париса привести Феликса на площадь к «Воробью».

Женщины Феликса пользуются спросом у посетителей «Воробья», таверны в двух шагах от лупанария. Зоскалес, хозяин таверны, — почти что друг Амары, а слуга Никандр был почти что любовником Дидоны. В последний раз Амара видела Никандра в ту ночь, когда убили Дидону. При мысли о том, как остро Никандр переживает утрату, у Амары сжимается сердце.

— Где бы вы ни встретились, — отвечает Филос, — помни: Феликс сделает все, чтобы тебе стало больно. Ты должна быть к этому готова.

Еще немного — и Амара начнет жалеть, что после смерти Дидоны так явно выражала свою неприязнь к Феликсу.

— Знаю, — произносит она.

— Я говорю так не только потому, что Феликс — подонок, — добавляет Филос, ошеломляя Амару этим бранным словом. — Он станет мучить тебя, чтобы отвлечь от торга. Не дай ему этого достичь. — Филос приближается к Амаре, словно позабыв о почтительности. — С тобой уже давно никто не разговаривал так, как это делал Феликс. Для него ты навсегда останешься рабыней. Надеюсь, ты не уступишь, если дело дойдет до наивысшей цены.

— Если нужно будет уйти, я уйду.

— А если Виктория станет тебя умолять?

Амара сглатывает слюну. Ей противно даже думать об этом.

— Она не станет этого делать. Виктория не из тех, кто умоляет.

— Ты считаешь, что человек, оказавшийся в шаге от свободы, хоть чем-то гнушается?

— Если Феликс поймет, что я могу уйти, он не станет слишком заламывать цену. Ему захочется денег.

Амара и Филос все ближе к старой, хорошо знакомой им части города. Идти рядом по широкой мостовой виа Венериа куда приятнее. Дорога уходит вверх. На холме высится форум[5], где наверняка слышатся крики лоточников и стук молотков — неподалеку строят храм Венеры. Мимо с грохотом проносится груженная камнем телега, и Филос оттаскивает Амару к краю дороги, чтобы защитить от пыли.

Наконец они ступают на площадь у терм. Амаре неуютно. Когда-то она приходила сюда в поисках клиентов. На рыбалку, как говорит Виктория. При виде краснолицых распаренных мужчин, которые вальяжно выходят из бань, Амару пронзает ужас.

— Можем уйти, — предлагает Филос, заметив растущее волнение спутницы.

— Я не могу ее бросить, — отвечает Амара. — Не могу.

Филос явно встревожен, и Амаре вдруг кажется, что он станет возражать и попытается увести ее домой. Она даже надеется на это.

— Тебе решать, — произносит Филос.

Амара с Филосом продолжают свой путь: пройдя мимо терм, сворачивают на узкую улицу, ведущую к борделю. Ноги сами несут Амару вперед, воля подчиняется привычке. Остается лишь повернуть за угол — и вот оно. «Волчье логово». Дом стоит на развилке, нависая над дорогой и отбрасывая тень на лицо Амары. Ей хочется взять Филоса за руку вопреки всем правилам приличия, но она убеждает себя этого не делать.

Они останавливаются у двери, ведущей в жилище Феликса. Амара громко стучится. Сперва слышатся шаги по лестнице, затем — борьба с замком, и из-за двери выглядывает Парис.

Юный раб Феликса устремляет изумленный взгляд на Амару, и она вдруг понимает, в каком виде предстала перед ним. Локоны, уложенные в замысловатую прическу, дорогой плащ, купленный Руфусом, ореол богатства, который теперь всегда сопровождает Амару, как и аромат жасмина, источаемый ее кожей. Она больше не рабыня Феликса. И от этой мысли у Амары прибавляется уверенности.

— Твой хозяин дома?

Глаза Париса беспокойно бегают по лицам посетителей.

— Наверное, — отвечает он.

— Скажи Феликсу, что женщина, освобожденная адмиралом, хочет предложить сделку на рабыню, именуемую Викторией. Я буду ждать у «Воробья».

Парис медленно кивает и закрывает дверь. Амара поворачивается к Филосу.

— Назад дороги нет, — произносит она. — Останься со мной.

— Хорошо, — отвечает он.

Глава 5

Речи рабов; сальные словечки; мерзкие сплетни уличных торговцев.

Марциал. Эпиграммы, 10.3

В воспоминаниях Амары таверна «Воробей» была просторнее и чище. Трудно представить, что раньше Амара проводила здесь долгие часы и чувствовала себя в безопасности. Когда в дверях возникают Амара и Филос, в таверне воцаряется потрясенное молчание. Единственные женщины, переступающие порог этого заведения, — проститутки. Зоскалес не сразу узнаёт в посетительнице подругу.

— Амара! — восклицает он и тут же отступает, не зная, как подобает приветствовать бывшую рабыню. Он переводит взгляд на Филоса. — А это твой… — Зоскалес явно недоумевает, кем Амаре приходится Филос: патроном или охранником.

— Это Филос, эконом моего патрона, — отвечает Амара. — Прости, у меня совсем мало времени. Я пришла выкупить Викторию. Будешь моим свидетелем?

— Вздумала враждовать с Феликсом? — Лицо Зоскалеса больше не излучает приветливость. — Ты же знаешь, что я тебе в этом не помощник.

— Нет! — натянуто усмехается Амара. — Я бы не посмела! Мне нужен свидетель. Только и всего.

Хозяин таверны настороженно кивает.

— Ладно. Я спрошу у Феликса, не против ли он. А пока тебе лучше подождать на улице. Тебе здесь не место.

— А где Никандр? — спрашивает Амара, пытаясь заглушить обиду от слов старого друга.

— Я его продал, — отвечает Зоскалес. Амара прикрывает рот ладонью. Потерять того, кто любил Дидону, — значит утратить еще одну часть подруги. Почувствовав горе Амары, Зоскалес смягчается. — Пойми, я сделал это ради его же блага, — говорит он, понизив голос. — Я боялся, что после смерти Дидоны он скажет Феликсу что-нибудь не то. Теперь он работает у Аселлины на виа Венериа.

— Спасибо, — кивает Амара. Они с Филосом выходят из таверны. Толпа на площади расступается; во взглядах читается смесь любопытства и злобы. Амаре начинает казаться, что, вероятно, надежнее было бы все же заключить сделку в кабинете Феликса.

Стоя у края дороги, Амара смотрит в сторону борделя. Ей так хорошо знаком силуэт Феликса и даже его походка, что можно было бы подумать, что она пришла на встречу с давнишним другом. Но когда Феликс приближается и черты его лица становятся различимы, в душе Амары вновь вспыхивает отвращение. «У Дидоны был нож, предназначенный ему». Отпрянув, Амара чувствует, как Филос кончиками пальцев касается ее руки. Когда-то Амара с Дидоной переговаривались, используя этот рабский безмолвный язык жестов. «Но теперь я свободна, — напоминает себе Амара. — Феликс не властен надо мной».

Вслед за господином идут Бероника с Викторией, и при виде подруг у Амары сжимается сердце — так сильно она скучала. Ей требуется усилие, чтобы не броситься их обнимать. Феликс не тратит время на приветствия, да и расстояние между ним и собеседницей его не смущает. Он так близко подошел к Амаре, что она чувствует, как неловко от этого Филосу.

— Какую из них ты хочешь? — Феликс машет рукой в сторону женщин. — Или ты пришла за обеими?

Амара вглядывается в лица Виктории и Бероники, полные иступленной надежды, и ее пронзает мучительная боль. Феликс сразу же выбил почву у нее из-под ног.

— Я пришла… — Амара осекается. Она не может сказать правду при Беронике. — Я пришла за обеими.

— Тогда с тебя пятнадцать тысяч сестерциев, — отвечает Феликс. Услышав, что сутенер дал отпор расфуфыренной особе, мужчины, стоящие у таверны, оглушают площадь смехом.

— Ты в своем уме?! — От злости Амара вдруг становится похожа на себя в прошлом, когда она была куда грубее, чем сейчас.

— Слишком дорого? — Феликс приподнимает брови. — По-твоему, они этого не стоят? Надо же, ты назначаешь цену дружбе! — с этими словами Феликс поворачивается к рабыням. — Видимо, она вас все же не любит.

Феликс искоса смотрит на Амару и ждет, что она вот-вот сдастся, но гнев заглушает боль в ее душе.

— Шлюхи стареют быстрее всех на свете, — произносит Амара с такой же холодностью, с какой к ней обращается Феликс. — Так ты сказал мне однажды. Эти двое с каждым годом будут только терять в цене, и ты это знаешь. Так что я бы на твоем месте не ехидничала. Если, конечно, прибыль все еще тебе важна.

Смотреть на подруг становится невыносимо, и Амара сверлит взглядом Феликса. По подрагивающим желвакам она понимает, что он стиснул челюсти. Ничто так не раздражает его, как публичное унижение.

— Пятнадцать тысяч — мое последнее слово.

— Три. — Амара называет сумму, за которую, как она надеялась, Феликс уступит одну рабыню.

— И кто из нас рехнулся?! — смеется Феликс. — Понятное дело, ты не можешь позволить себе двух разом, так что не трать мое время. Какую берешь? — Феликс локтем подталкивает Беронику вперед. — Вот эта помоложе. И дольше мне прослужит. Но она ленивее.

Бероника теребит висящую на шее дешевую камею — Амара помнит, что это подарок Галла, любовника рабыни. На лице у Бероники написана такая растерянность, что у Амары к глазам подкатывают слезы.

— А можешь взять мою самую трудолюбивую шлюху. — Феликс тычет большим пальцем в Викторию, обращаясь к пьянчугам, которые обступили спорящих и теперь с упоением ловят каждое слово. — Пусть тот из вас, кто видел манду лучше этой, придет ко мне и заберет свои деньги.

Пара мужчин принимается гоготать, один из них во всеуслышание сообщает о своих грядущих распутных похождениях.

Амара переводит взгляд на Викторию. Подруга запомнилась ей смешливой, неудержимой и — в подтверждение своего имени — непобедимой. Теперь же Виктория кажется ей усталой, подавленной. Она даже как будто стала меньше ростом. Амара всегда завидовала тому, как на Виктории сидит одежда, но в безжалостном дневном свете вещи рабыни кричат о своей дешевизне. Виктория смотрит на Амару в ответ почти безнадежными глазами, и Амара понимает, что готова тысячу раз проститься с деревянной коробочкой и всем, что она значит, лишь бы освободить подругу.

— Я возьму Викторию, — произносит Амара трясущимся голосом, не в силах смотреть на Беронику.

— Девять тысяч, — отвечает Феликс.

— Ты просил пятнадцать за двоих! Это же больше половины!

— Она мне дороже.

— Я дам три с половиной.

— Восемь.

— Четыре.

— Шесть, — произносит Феликс, удивляя этим резким перепадом Амару, которая уже приготовилась услышать «семь». Она все понимает по улыбке Феликса: шесть тысяч — эту цену Плиний предложил, когда выкупал Амару для Руфуса во время Сатурналий. А еще это на тысячу сестерциев больше верхнего предела, намеченного Амарой. На тысячу сестерциев больше суммы, отдав которую, Амара надолго погрязнет в долгах.

— Пять, — возражает Амара. — На рынке тебе за нее столько не дадут.

— Меньше чем на шесть я не согласен, — отвечает Феликс, и Амара видит, что он не уступит. Ведь теперь его слова слышала целая толпа.

— Тогда я заодно возьму и Британнику.

— Британнику? — Феликс недоуменно и подозрительно хмурится. — Зачем тебе эта британка?

— Британника — моя подруга, и я не хочу, чтобы она умерла в борделе. Мы оба знаем, что с ней ты прогадал: от нее одни убытки.

— А если я откажусь?

— Тогда я уйду.

Феликс пристально смотрит на Амару, пытаясь оценить серьезность ее намерений. Лицо ее совершенно равнодушно, хотя в груди бешено стучит сердце.

— По рукам, — наконец произносит Феликс. — Надеюсь, британская паскуда тебе на что-нибудь сгодится. Но я уверен, что твой патрон не обрадуется, ведь ему придется кормить еще одну прожорливую шлюху.

Амара поворачивается к Филосу, чтобы забрать восковые таблички. Эконом совершенно невозмутим, но Амара знает, что он наверняка боится того, как господин воспримет новость о двух рабынях из борделя, и не понимает, как Амара выплатит свой огромный долг.

— Прежде чем мы подпишем договор, — произносит Амара, — вот еще одно условие. Сделка будет касаться только Британники. Я хочу, чтобы ты освободил Викторию, а не продал ее мне. Шесть тысяч — достойное вознаграждение за такую щедрость.

Виктория взвизгивает и, потрясенная, едва не падает на колени. Выступив вперед, Филос поддерживает ее за локоть. Феликс молчит. Амаре неясно, застала ли она его врасплох.

— Почему же ты не освободишь ее сама? — спрашивает он, заранее зная ответ. — Ах да! Ты сама еще совсем недавно была рабыней и не можешь этого сделать. — Феликс щелкает пальцами перед носом у Амары, как часто делал, когда она принадлежала ему. — Подпишись, что отдашь деньги, и я освобожу ее.

— Освободи ее — и я подпишусь.

— Если позволите, — Филос вступает в разговор, пока Амара с Феликсом снова не начали пререкаться, — я составлю договор иначе. Деньги будут отданы как плата за передачу прав на рабыню, именуемую Британникой, и как вознаграждение Феликсу за освобождение рабыни, известной под именем Виктория. Тогда оба этих пункта будут иметь правовую силу. Если деньги не будут переданы, Феликс заберет обеих рабынь. Если Виктория не будет освобождена или Британника не будет передана Амаре, Феликс не получит денег.

Феликс явно недоволен, что раб лезет к нему с предложениями, но Филос смотрит на бывшего хозяина Амары с такой кротостью и с таким послушанием, что в его взгляде нет и намека на все отвращение, которое он испытывает. «Точно так же он смотрит на Руфуса», — проносится в голове у Амары.

— Пиши, — обращается Феликс к Филосу. — Затем, когда мы оба прочтем и подпишем договор, я освобожу ее.

— Я бы хотела позвать в свидетели Зоскалеса, — говорит Амара.

Феликс в ответ пожимает плечами.

— Зови кого хочешь.

Кто-то из пьянчуг, пошатываясь, уходит в таверну за хозяином.

Феликс и Зоскалес первыми подписывают договор, затем Филос протягивает табличку Амаре. Она пробегает глазами по тексту, стараясь не задерживаться на грабительских процентах от Феликса, и ставит подпись. Наконец подходит очередь Филоса.

Повернувшись к Виктории, Феликс берет рабыню за руку. Амара видит, что подруга дрожит.

— Виктория, при свидетелях и перед лицом богов я дарую тебе свободу, — произносит Феликс. — Отныне ты носишь мое имя — Гая Теренция Виктория, вольноотпущенная.

Виктория плачет от нахлынувших чувств. Когда Руфус освободил Амару, ей казалось, что время остановилось и что она не в силах постичь значимость этого события. Феликс притягивает Викторию к себе и целует.

— И раз ты теперь свободна, — он нежным движением убирает волосы с ее лица, — станешь ли ты моей женой?

Наступает гробовая тишина. Виктория неотрывно смотрит на Феликса, и Амара вдруг понимает, что ответом будет да.

— Нет! — вскрикивает Бероника. — Нет! — Она вырывает Викторию из объятий изумленного Феликса. — Не делай этого! — кричит Бероника, встряхивая Викторию за плечи. — Ты не можешь все испортить! Не можешь так поступить со мной! — Тут Бероника поворачивается к Амаре. — Она выбрала тебя. А на твоем месте могла быть я! Из борделя могла уйти я! Это могла быть я!

Бероника, рыдая, валится на землю, и Амара бросается к ней.

— Прости, — всхлипывает Амара, обнимая Беронику. — Прости меня, прошу. У меня был долг перед Викторией. Мне пришлось выбрать ее, пришлось.

Виктория смотрит на подруг, рыдающих в обнимку, на дорогой плащ Амары, вымазанный в грязи, и поднимает глаза на Феликса.

— Мой ответ — нет.

Глава 6

Еще не зажила ссадина от господского удара, а ему охота позабавиться.

Петроний. Сатирикон

Амара вглядывается в лицо Виктории. Размазанная сурьма, испуг в глазах. Но все же Виктория выдерживает взгляд Феликса. Она так долго любила его, так много страдала, но нашла в себе смелость проститься с ним. Амаре в это верится с трудом. Как и Феликсу, если судить по выражению его лица. Вокруг раздаются смешки: надо же, сутенера отвергла его собственная шлюха. Амаре становится не по себе, ведь она знает, что ее бывший господин никогда не забудет такого унижения. Феликс делает вид, что не услышал ответ Виктории. Он молча наклоняется к Беронике, рывком ставит ее на ноги и отвешивает подзатыльник. Амара вскрикивает, и Филос выступает вперед, готовый вмешаться. Феликс одаряет раба Руфуса злобным, презрительным взглядом. Филос пятится на прежнее место. Все знают, что законный владелец Бероники может делать с ней все, что ему вздумается.

— Не забывай, что выплаты надо делать вовремя, Амара, — напоследок бросает Феликс, увлекая Беронику за собой. — Я буду ждать тебя здесь лично.

Амаре становится нехорошо. В ушах до сих пор звучат слова Бероники: «Из борделя могла уйти я!» Виктория берет Амару за руку, и та чувствует, что подруга еле держится на ногах.

— Теперь тебя никто не тронет. — Амара обнимает Викторию, стараясь думать о той подруге, которую выбрала, а не о той, которую бросила.

К ним наклоняется Филос.

— Надо забрать вторую женщину и уходить, — шепчет он. — Пока все спокойно.

Амара оглядывается по сторонам. У таверны по-прежнему толкутся зеваки. И они только что узнали, что у Амары есть несколько тысяч сестерциев — вожделенная цель для воров.

Зоскалес, кажется, тоже встревожен. Он машет руками, подзывая праздношатающихся к себе.

— Представление окончено! — объявляет он, загоняя посетителей в таверну. — У меня еще полно выпивки.

Филос под шумок уводит Амару с Викторией в сторону борделя. У дверей на часах стоит Трасо, прихвостень Феликса. Он совсем не изменился, и Амаре кажется, что она на мгновение перенеслась в прошлое. За спиной у Трасо — угрюмое строение, обитель горя, пропахшая гарью и ужасом. Изнутри долетают рыдания Бероники.

— Чего тебе? — спрашивает Трасо, мотая головой. — Пришла за треклятой британкой?

— Приведи ее сюда, — произносит Амара. Ей невыносимо стоять на пороге вместилища ночных кошмаров и слушать плач Бероники. — Она моя.

Трасо так пристально вглядывается в Амару, что у нее почти начинает гореть кожа в том месте, куда он когда-то ударил.

— Жди здесь.

Через несколько минут в дверях, щурясь от солнечного света, возникает Британника. Она почти одного роста с Трасо, и вид у нее куда более запущенный, чем представляла себе Амара. Рыжие волосы обрублены по-мужски, поношенную тунику теребят сильные бледные руки. При виде Амары Британника расплывается в улыбке.

— Ты пришла за мной, — хрипло произносит Британника, обгоняя Трасо.

— Оно разговаривает? — удивляется Трасо. Британника всегда отказывалась сказать хоть слово на латыни. Таков был один из множества ее способов выжить в борделе.

Британника оборачивается, злобно оскалившись.

— Да, я разговариваю, — с этими словами она плюет Трасо в ноги. — Будь ты проклят!

От затрещины Британнику спасает лишь безмерное изумление, охватившее Трасо. Улучив момент, Филос оттаскивает ее на безопасное расстояние. Все четверо бросаются прочь, пропуская мимо ушей угрозы, изрыгаемые Трасо. Тот остается на посту, не решаясь отправиться в погоню. Вероятно, Феликс приказал их отпустить.

Стоит повернуть за угол, и лупанарий скрывается из виду, а перед глазами вырастает очередь в термы. Филос, Виктория, Амара и Британника пробираются сквозь толпу женщин, стараясь никому не наступить на ногу или на волочащийся подол. Во всей этой суматохе Амара чувствует, как удушливый комок в горле постепенно исчезает. Ужас перед тем, что пришлось оставить Беронику, отступает, и на смену ему приходит воодушевление. Амара сжимает ладонь Виктории. Опьяненная открывшейся безграничной свободой, Виктория будто впервые смотрит на мир, понимая, что отныне сама может распоряжаться своей жизнью.

На виа Венериа прохожие удивленно разглядывают странную женскую компанию и плетущегося позади Филоса. Выходящие из пекарни люди в открытую тычут пальцами и смеются. Амара понимает, что ей до них нет дела. С тех пор как Руфус освободил ее, она наслаждалась роскошной жизнью содержанки, но страдала от одиночества. Теперь об одиночестве можно забыть.

Они сворачивают на улицу, где живет Амара. Ей радостно видеть, с каким восхищением Виктория смотрит на полотна, развешанные у магазина тканей.

— Это правда? Ты здесь живешь? — Виктория проводит пальцами по отрезу тончайшей шерстяной ткани красного цвета, который развевается у входа в магазин. Виргула, вышедшая было, чтобы поздороваться с Амарой, замирает на месте. Ее довольно сильно смутил облик женщин, которых привела соседка.

Филос, стоя в дверях, жестами поторапливает Амару. Бронзовые заклепки на полуоткрытой деревянной двери отливают золотом. Амара просит у Виргулы прощения и, пообещав вернуться, уводит подруг в тесный коридор. Как только все оказываются внутри атриума, Филос приказывает Ювентусу запереть дверь и поворачивается к Амаре. На нем нет лица.

— Что ты наделала?

— То, что хотела, — резко отвечает Амара. Ей совсем не нравится тон Филоса.

— Шесть тысяч сестерциев? — Голос Филоса звучит все громче. — Это вдвое больше их реальной цены и вдвое больше того, что есть у тебя! — тут Филос показывает рукой на Викторию. — Думаешь, теперь ей ничего не угрожает? Она обрела в Феликсе врага! Думаешь, хоть кто-то из нас может теперь рассчитывать на спокойную жизнь? И как я объясню… — Филос не может подобрать слов, чтобы описать Британнику. — Руфус будет вне себя. Ты выставила его на посмешище!

Амара еще никогда не видела, чтобы Филос злился, и ее удивляет пылкость его речей.

— Я смогу ему все объяснить. — Амара равнодушно пожимает плечами. — И я не хотела тебя огорчить. О Британнике я подумала в последний момент.

— Ты здесь не хозяйка, — Филос говорит тише, чтобы его не услышал Ювентус. — У тебя ничего нет. Все в этом доме принадлежит Руфусу, в том числе ты сама. Тебе остается лишь его любовь, и ты ее бездарно растрачиваешь.

Филос уходит: он слишком рассержен, чтобы продолжать разговор. Глядя ему вслед, Амара чувствует, как в душе нарастает тревога.

— Ну и ну. — Виктория приподнимает одну бровь, и лицо ее принимает выражение, которое так нравится Амаре. — У тебя просто обворожительный раб.

— Он не мой раб, — отвечает Амара.

— Точно, — угрюмо соглашается Виктория. — Он только что дал нам это понять.

Амара невольно улыбается, хоть ей и неловко от этой шутки.

— Могу лишь сказать, что в доме, который тебе не принадлежит, очень красиво. — Виктория озирается вокруг. Вслед за подругой Амара тоже разглядывает атриум и видит его будто бы впервые. Высокие потолки, небольшая площадка под открытым небом, солнечные блики на поверхности бассейна с дождевой водой. Нарисованные на стенах колонны легко сбивают с толку; в узких промежутках между ними изображены сцены из жизни Венеры. Бассейн облицован не мрамором, а осколками амфор, да и сам дом кажется крошечным в сравнении с хоромами, где раньше выступали Амара с Дидоной, но Виктории, вырвавшейся из борделя, он кажется дворцом.

— Когда осмотримся, — глаза Виктории светятся восторгом, — то, может, кто-то из не принадлежащих тебе слуг подаст нам напитки? И мы наконец вкусим нашу несуществующую свободу?

— Сначала выпьем, — произносит Британника. Виктория с Амарой вздрагивают, до того силен ее непривычный акцент. Британника стоит в дверях на полусогнутых ногах, не обращая внимания на мозаичные звезды, которыми украшен пол. Амара замечает стоящего за спиной у Британники Ювентуса: тот не в силах отвести любопытный взгляд от странной женщины.

— Она что, пойдет с нами? — шепчет Виктория, под руку отводя Амару в сторону.

— Конечно, — отвечает Амара. — Сейчас поднимемся в мои покои, выпьем вина и переоденем вас. А потом я покажу вам дом.

Виктория молча вскидывает брови. К ней приближается Британника. Амаре не по себе от того, что даже в день, который должен быть наполнен счастьем, эти двое не скрывают взаимной неприязни. Подозвав к себе Марту, она просит приготовить воду для купания и отправляется к себе. Подруги следуют за ней.

Первая комната Амары довольно просторная, чтобы принимать в ней гостей: здесь есть диван, приставной стол для закусок и туалетный столик, за которым Марта обычно причесывает госпожу. Амара смотрит на черный фриз[6], украшающий стены. На его фоне резко выделяются бледные фигурки нимф, которые поют и играют на лирах. Вокруг их ног, словно клубы дыма, вьются полоски розового и желтого шелка. Руфус как-то сказал Амаре, что выбрал этот дом как раз из-за нимф, в знак восхищения ее музыкальным талантом. Показывая подругам свое жилище, Амара чувствует прилив благодарности и нежности к патрону, на смену которому приходит беспокойство. Не может же ее любовник и вправду выйти из себя, как предсказывает Филос?

Виктория восторженно взвизгивает при виде туалетного столика.

— У тебя есть зеркало! Серебряное! А сколько у тебя всяких баночек! Можно взять твои духи? Что это за аромат? Нет, молчи, я сама догадаюсь! — не дожидаясь ответа Амары, Виктория откупоривает пузырек и смазывает запястье жасминовой эссенцией. Марта, вернувшаяся с чаном воды в руках и кусками ткани под мышкой, ошарашенно смотрит на незнакомку, которая так непринужденно перебирает вещи госпожи.

— Оставь это все здесь, Марта, — говорит Амара. — Мы сами справимся. А чуть попозже принеси нам вина и хлеба.

Марта кивает, хотя ей, очевидно, не хочется упускать такую возможность собрать новых сплетен. Как только служанка удаляется, Виктория с Британникой, раздевшись, принимаются плескать на себя воду и тереть кожу грубой тканью. Амара уходит в спальню и достает из сундука два из трех платьев, подаренных Плинием. Она дорожит ими больше, чем всеми нарядами, что купил Руфус, но не может раздавать всем подряд подарки любовника, чтобы не обидеть его ненароком.

— Я возьму желтое. — Виктория примечает более изысканное платье с противоположного конца комнаты. — Красное лучше подойдет к волосам Британники.

Британника подходит к дивану, чтобы рассмотреть свой новый наряд, и нерешительно берет платье кончиками пальцев. При виде ее обнаженного тела — поджарого и угловатого — Амара вспоминает Феликса. На шее у Британники висит кожаный амулет грубой работы, темным пятном выделяясь на фоне ослепительно бледной кожи. Этот амулет, окропленный кровью гладиатора, ей на Сатурналии подарила Амара. Она выбирала его вместе с Дидоной, поэтому теперь старается не вспоминать о том дне. «Жаль, что со мной рядом сейчас не Дидона». Британника неловким движением прикладывает платье к себе, а затем роняет его обратно на диван.

— Где туника?

— Но оно же красивее, чем туника, — уверяет Амара.

— Мне лучше туника, — настаивает Британника.

— Она по-прежнему рабыня. И она права: ей лучше носить короткую тунику, — произносит Виктория. — Может, у Филоса найдется лишняя.

— Да! Так лучше! — Британника не улавливает насмешку в словах Виктории. — Я попрошу у него.

— Не надо, пожалуйста. — Амара с ужасом представляет, как голая Британника ходит по пятам за Филосом, выпрашивая одежду. Виктория еле сдерживает смех. — Я скажу Марте купить тебе новую тунику. А пока примерь это платье. Давай я тебе помогу. — Амара принимается кружиться вокруг Британники, плиссируя ткань и закалывая ее в нужных местах. Подол красного платья едва доходит Британнике до лодыжек.

Виктория тем временем облачилась в желтое. Ей оно идет больше, чем Амаре. Виктория поглаживает пальцами струящуюся ткань, и Амара понимает, что подруга вот-вот расплачется. Амару сперва тоже часто охватывало внезапное счастье, в которое верилось с трудом.

— Ты просто красавица! — говорит Амара.

Виктория подносит руку к груди.

— Спасибо, — произносит она. — За все. Я никогда не смогу отблагодарить тебя сполна.

В комнату входит Марта. Поднос едва не выпадает у нее из рук при виде Британники, сидящей на диване.

— Я думала… — бормочет Марта. — Я думала, что это мужчина.

— Ты же не думаешь, что я бы пустила в свои покои чужого мужчину, а? — резко произносит Амара. — Оставь все и уходи.

Расплескав вино, Марта неуклюже ставит поднос на приставной столик и поспешно выходит из комнаты.

Виктория буквально катится со смеху, и на этот раз к ней присоединяется Амара. Даже Британника улыбается.

— Я как мужчина. — Британника расправляет плечи, чтобы показать себя во всей красе.

Все трое принимаются за вино, вот только переживания этого дня пьянят отнюдь не хуже. Британника почти все время молчит — видимо, она понимает больше, чем может сказать, — а Виктория постоянно задает Амаре вопросы, чтобы поскорее узнать все об ее жизни. Но больше всего Викторию заботит, когда же она наконец встретится с патроном Амары.

— Какой он щедрый! Раз позволил тебе меня выкупить!

— Он об этом еще не знает, — признаётся Амара. — Я говорила ему, что подумываю нанять музыкантов. И решила, что ты сможешь для него спеть.

— Конечно смогу! — отвечает Виктория. — Я готова петь днями напролет, если он пожелает. Не захочется ли ему от меня чего-то большего? — По ее будничному тону ясно, что она готова предоставить в распоряжение Руфуса не только свой голос, но и тело.

— Нет. — Амаре такие мысли не нравятся. — Руфус — возвышенная натура. Боюсь, что такими предложениями его можно оскорбить.

— Ты спроси, — пожимает плечами Виктория. — Я совсем не против.

— А я против. — Британника складывает руки на груди.

Виктория усмехается, но Амара слышит страх в голосе Британники.

— Я знаю, — произносит Амара. — И ни за что и никогда не стану заставлять тебя спать с мужчинами, обещаю. — Она кладет ладонь на плечо британки. — Та часть твоей жизни осталась в прошлом. Здесь тебя никто не тронет.

Не желая показывать свою слабость, Британника сжимает челюсти, но Амара видит, что к ее глазам подступают слезы облегчения.

— Надеюсь, что та часть моей жизни не закончилась, — морщится Виктория.

— Это зависит только от твоего желания, — отвечает Амара. — Мне очень хочется, чтобы ты приглянулась кому-нибудь из гостей Руфуса.

Виктория вскакивает с дивана и, смеясь, принимается кружиться в новом платье. Она хватает Амару за руки и увлекает за собой.

— Покажи мне весь дом! — умоляет Виктория. — Весь!

Все трое перебегают из комнаты в комнату, словно дети. Такой неистовой радости Амара не испытывала с тех пор, как впервые переступила порог этого дома. Она отводит подруг в таблинум, столовую рядом с атриумом, а затем показывает три спальни на втором этаже.

— Ты можешь поселиться здесь, — обращается Амара к Виктории, расхаживая по внутреннему балкону. — Через какое-то время мы сможем обставить ее получше.

Стены в комнате белые, как в кабинете Амары, мебели в ней почти нет, если не считать старый диван и ветхий столик, которому больше нигде не нашлось места, но Виктория ликует. Амара уводит спутниц в одну из двух соседних комнат поменьше. В ней так же тесно, как в каморке, где спит Марта. Амара улыбается Британнике, смутившись от того, что разница между двумя спальнями так бросается в глаза.

— А ты можешь жить здесь.

Британника кивает.

— Теперь покажи сад! — требует Виктория. — Поверить не могу, что у тебя есть фонтан! — Тут она бросается вниз по лестнице, и Амара не успевает сказать ей о фреске. Когда наконец Амара догоняет подругу, та, оцепенев, стоит перед огромным портретом Дидоны. Она смотрит на Амару круглыми от потрясения глазами. — Что ты натворила?

— Увековечила память о ней.

— Но Дидона так никогда не выглядела! — Виктория машет рукой в сторону стены, изображающей зверский разгул смерти. — Она была мягкой и доброй. Это ужасно! Дидона ни к кому не питала ненависть и уж тем более никому не желала зла!

— Откуда ты знаешь, чего ей хочется теперь? — произносит Амара. — Разве у Дидоны нет права на месть?

— Но Балбус мертв! — Виктория говорит об убийце, который хотел расправиться с Феликсом, но ранил Дидону. Она указывает на оленя. — Кто тогда, по-твоему, нарисован здесь?

— Ты знаешь, кто это, — отвечает Амара. Они смотрят друг на друга до тех пор, пока холодный взгляд Амары становится невыносим для Виктории. Съежившись от горя, она через атриум направляется к той комнате, где у Амары стоит туалетный столик.

Британника берет Амару за плечо, чтобы та не пошла за Викторией.

— Оставь ее.

Две женщины Феликса, стоя в саду, смотрят на ушедшую подругу. Амара вспоминает, как Британника держала умирающую Дидону на руках, как рисковала собственной жизнью, чтобы спасти ее. Британника с мрачным удовольствием разглядывает портрет Дидоны, и Амаре кажется, что Британника едва ли не единственный человек, который полностью понимает этот ее поступок. Вдруг Британника поворачивается к Амаре.

— А как это — в последний момент?

Амара открывает рот, чтобы объяснить значение этого выражения, но видит, что Британника его уже усвоила.

Глава 7

Маленькая неприятность становится большой бедой, если ей пренебрегать.

Помпейские граффити

Амара, Виктория и Британника ужинают в кабинете. Виктория быстро оправилась от недавнего потрясения: она слишком рада обретенной свободе. Британника, напротив, становится все настороженней по мере того, как Виктория успокаивается. Амара чувствует, что британка замыкается в себе. Сразу после ужина она уходит в свою каморку, куда Марта по просьбе Амары принесла соломенную постель и новую тунику.

Виктория не разделяет беспокойства подруги.

— Ну что ты? Не смеши меня, — вздыхает она, развалившись на ложе. — Ей повезло оказаться здесь! Да и зачем вообще ты решила ее купить?

— Феликс не хотел уступать мне Беронику. И я подумала, что смогу выпросить у него Британнику.

— Но на что она тебе? — не унимается Виктория. — Вряд ли у нее есть способность к музыке. Сдается мне, она только и может, что горланить солдатские походные песни.

— Я ей доверяю, — отвечает Амара. — Она здесь для моей безопасности. И для твоей. Я часто наблюдала за ней в борделе: она умеет драться. Мне хочется научиться защищать себя.

— Для всего этого годятся мужчины, — хмурится Виктория. — Разумнее было бы ее перепродать. Так ты бы смогла немного подзаработать.

Амара рывком садится, оттолкнув Викторию, которая примостила голову у нее на плече.

— Я больше не желаю этого слышать!

Амара ждет, что сейчас начнется скандал — в борделе они с Викторией ссорились довольно часто, — но та лишь закатывает глаза.

— Ладно, — отвечает она. — Теперь ты здесь главная.

— Я не это имела в виду. — Амаре не хочется ставить себя выше подруги. — Я прошу тебя не говорить этого, потому что эти слова меня огорчают. И это не приказ.

— Прости. — Виктория обнимает Амару. — Я не хотела тебе хамить.

Подруги сжимают друг друга в объятиях, а затем, отстранившись, Амара замечает слезы на лице Виктории.

— Я так счастлива, так благодарна, — говорит она. — Не могу выразить, как я тебе обязана. Я никогда не смогу отплатить за то, что ты сделала.

— Не волнуйся об этом, — отвечает Амара. — Ты уже отплатила мне тысячекратно.

Амара с Викторией смотрят друг другу в глаза. Их всегда будет связывать молчаливая тайна: Виктория убила человека, чтобы спасти жизнь Амаре. Они не знают, как его звали, им известно только, что его подослал враг Феликса Симо, который желал отомстить за убийство Драуки, своей ценнейшей шлюхи.

— Давай не будем об этом говорить, — шепчет Виктория, и Амара сжимает ее руку. Виктория вздыхает, она по-прежнему готова разрыдаться. — Не могу поверить, что я свободна. Это выше моих сил.

— Понимаю. Я временами ощущала то же самое. Точнее, ощущаю каждый день с тех пор, как ушла из борделя.

— Тебе страшно быть свободной?

— Почти всегда.

Виктория вытирает глаза.

— Может быть, мне станет легче, когда придут мужчины, — произносит она бодрым голосом, и Амара понимает: Виктория по привычке пытается разрядить напряжение. — Я хотя бы уверена, что справлюсь с ними.

— Руфуса я тебе не отдам, — подтрунивает Амара, зная, что Виктория вряд ли привлечет ее любовника. — Но, надеюсь, ты сможешь развлечь Гельвия, кандидата в эдилы, с которым хочет работать Руфус. Очаруй его пением. И лучше помалкивай. Он, кажется, тот еще гордец.

— Гордецы мне не страшны! — восклицает Виктория. — И ты не права, что мне стоит помалкивать. Все мужчины хотят слышать, как мы ими восхищаемся. Просто мне нужно будет потешить его самолюбие, не притрагиваясь к члену. По крайней мере, за ужином.

Подруги смеются. Амара подливает вина в бокалы. Виктория, вдруг посерьезнев, делает глоток.

— Почти все мужчины такие, — говорит она, перехватывая взгляд подруги. Амара знает, о ком в эту минуту думает Виктория.

— Мне жаль, что он причинил тебе столько боли, — произносит Амара. — Но отныне он больше никогда не сможет тебе навредить.

— Как он смотрел на меня сегодня, когда я ему отказала. Как будто хотел меня убить. — Викторию потряхивает, и Амара снова обнимает подругу и крепко прижимает к себе. — Он стал таким грозным с тех пор, как ты ушла. Ты даже не представляешь.

В груди у Амары разгорается ненависть.

— Жаль, что я не могу его убить!

— Мне бы этого не хотелось. Трудно объяснить, но мне кажется, он сам с собой не может ничего поделать. Такая вот у него жизнь… И сколько всего он перенес!

— Это его не оправдывает. — Амара отказывается верить в то, что ей известно о детстве Феликса, не хочет испытывать к нему сочувствия. — Что бы с ним ни случилось, это не дает ему права терзать всех вокруг.

— Он всякий раз просил у меня прощения и говорил, как сильно любит. И я ему верила. Но в последний раз он сказал, что это я во всем виновата. Что только круглая дура могла терпеть все его выходки. Что я жалка в своей любви к нему.

— Но твоему терпению пришел конец. Ты ушла от него. И я тобой очень горжусь. — Амара высвобождается из объятий и обхватывает ладонями лицо Виктории. — Я знаю, что это далось тебе нелегко. Но он чудовище. Он никогда не был тебя достоин. Надеюсь, он еще не раз поплатится за все раны, что нанес тебе. Надеюсь, он умрет на улице как собака.

Виктория вздрагивает от таких жестоких слов.

— Я знаю, что мне нужно его забыть. Знаю. Но пока мне невыносимо думать о его страданиях. Так что, прошу тебя, не говори так.

Амара хочет возразить, но по тоскливому взгляду Виктории понимает, сколько мужества ей потребовалось, чтобы уйти от Феликса.

— Конечно. — Амара целует Викторию в лоб. — Прости. Я просто очень рада, что теперь тебе ничто не угрожает.

Они еще долго не ложатся спать, вспоминая песни, которыми Виктория сможет заворожить Руфуса с самой первой встречи, и обсуждая, какими изысканными манерами ей еще предстоит овладеть. Но Амара видит, что Виктория без сил. Она настаивает на том, чтобы подруга отправилась в постель, и провожает ее через атриум до спальни. Стоя внизу у лестницы, Амара следит, как свет от лампы в руках Виктории движется вверх, освещает коридор, проползает по балкам и наконец исчезает за закрытой дверью. Амара надеется, что в спальне Виктории не слишком холодно. Она попросила Марту принести еще одеял.

Амара стоит одна посреди дома. Она устремляет взгляд на темный потолок. Ночь сегодня ясная. В иссиня-черном небе, которое открывается посреди атриума, светят звезды. С улицы долетают редкие звуки. Отчетливее всего в этот час слышно журчание фонтана. Завернувшись в плащ, Амара отправляется в сад. Она движется на шум воды. Брызги, поблескивая в лунном свете, расходятся серебряной рябью по темной поверхности бассейна. Наклонившись, Амара погружает в него пальцы, но тут же отдергивает руку — настолько холодной оказалась вода.

Краем глаза Амара замечает какое-то движение. На смену ужасу почти сразу приходит облегчение. Этот силуэт Амара узнает даже в темноте.

— Филос?

Тот мгновенно замирает на месте.

— Я не хотел тебя тревожить.

Филоса почти невозможно разглядеть, Амара лишь слышит его голос, доносящийся из сумрака.

— Зачем ты там прячешься? — спрашивает Амара. — Это же просто нелепо.

Филос подходит к фонтану. Его лицо освещает лунный свет, отраженный от водной глади, и, глядя на него, Амара вдруг осознаёт то, что всегда знала, но отказывалась принимать. Филос куда привлекательнее Руфуса. Амара делает шаг назад.

— Прости меня, — взволнованно произносит она. — Клянусь, я сказала чистую правду о Британнике. Я не собиралась ее покупать.

Быть может, все дело в том, что на дворе ночь, или в том, что сегодняшнее сумбурное решение Амары перевернуло привычную иерархию с ног на голову, но Филос почему-то не выдумывает себе предлог, чтобы уйти. Он смотрит на Амару так, как та может смотреть на Викторию, так, как смотрят на равного.

— Это я понимаю, — говорит Филос. — Я тогда был сердит. Я и сейчас сержусь, но не на тебя.

— На кого же?

— На себя. За то, что позволил тебе все это сделать.

— Мне твоя забота ни к чему, — возражает Амара. — Я не ребенок, ты не обязан следить, чтобы я случайно не обожглась. Я знаю, что делаю.

— Вовсе нет.

— Ты боишься, что Руфус разозлится? Мне кажется, ты неправ, мне кажется…

— Мне кажется, ты даже не представляешь, кто такой Руфус, — перебивает Филос. — И ты почему-то не хочешь понять, каково это — задолжать Феликсу столько денег.

Амара молчит, но чувствует, как под кожу просачивается страх, влажный, словно холодный ночной воздух.

— Я не корю тебя в том, что ты решила позабыть о прошлой жизни, — продолжает Филос. — Но я ничего не забыл. Мне приходилось каждую неделю забирать тебя из борделя, а потом приводить обратно. Это было для меня настоящей пыткой, Амара. Руфус терзал тебя так месяцами. — Филос вдруг умолкает. До Амары доносится лишь плеск фонтана, но на этот раз он не приносит ей успокоения. Она не может произнести ни слова. — Руфус мог выкупить тебя в любой момент, — снова заговаривает Филос, — но решил дождаться Сатурналий, чтобы сделать этот шаг еще приятнее для самого себя. Все это время, Амара. Все это время он оставлял тебя с Феликсом, зная, как жестоко тот с тобой обходится. А ведь он якобы был в тебя влюблен. Глупо думать, что ты можешь как-то повлиять на такого человека.

— Но ведь он снял для меня этот дом! И потратил кучу денег, чтобы все здесь обустроить! Оплатил мне занятия арфой, одежду. Дал мне свободу! Это очень много.

— Да, я согласен. Насколько мне известно, так много Руфус не давал еще ни одной женщине, и, вероятно, это значит, что он будет держать тебя при себе еще очень долго. Но все его прошлые увлечения были крайне мимолетны. Однажды это все может закончиться. Ты же не хочешь остаться в долгу за счастье?

Глаза Амары привыкли к темноте, и теперь она различает очертания скамьи. Сделав несколько шагов, она садится.

— Мне нужно придумать, как расплатиться с Феликсом, — произносит Амара. — Я не могу взять денег у Руфуса.

Филос садится рядом. Они с Амарой оказываются намного ближе друг к другу, чем обычно.

— Станет ли Виктория петь на пирах? Как вы раньше пели вместе с Дидоной? Так ты можешь заработать приличную сумму.

— Но нельзя же просто посылать одну певицу. Виктории нужен напарник. А я им быть не могу: Руфус не позволит.

— Может быть, Друзилла даст денег на флейтиста?

— Я спрошу. Но даже не представляю, что она скажет, когда поймет, что я уже купила певицу. Тем более свою давнюю подругу. — Амара поворачивается к Филосу. Он намного ниже Руфуса, и их глаза находятся почти на одном уровне. — Ты прав, я поступила глупо, но ничего не воротишь, и теперь мне нужно извлечь из сделанного пользу. Ты считаешь, что нельзя полагаться на Руфуса, но меня больше тревожит Феликс. Я должна с ним расплатиться. Должна.

На долю секунды Амаре кажется, что Филос сейчас ее обнимет, но он, напротив, отсаживается чуть дальше.

— Ты уже обхитрила его однажды и сделаешь это снова, — произносит он. — И конечно, я помогу тебе, если смогу.

Амара ничего не отвечает. Оба молчат. Амаре чудится, будто между ними с Филосом сидит кто-то третий; Амара точно знает, что сократить разделяющее их пространство проще простого. Она вспоминает, как Филос касался ее руки пальцами, когда они стояли у «Воробья». Это осторожное движение было почти неуловимым. В замешательстве от внезапного и всепоглощающего желания прикоснуться к Филосу Амара переплетает пальцы. Филос встает.

— Прости меня, если я сегодня сказал лишнего. Надеюсь, я ничем тебя не огорчил.

— Нет, не огорчил, — Амара говорит неправду. — Спокойной ночи.

Филос ступает так легко, что Амара перестает слышать его шаги, едва он отходит от скамьи. Она еще ненадолго задерживается в саду. В голове у нее проносятся образы смеющейся Виктории, Феликса, сидящего в кабинете, Руфуса, отворачивающего лицо; холодно, как в ночь, когда умерла Дидона. И слова, которые Филос обронил, не вдумываясь, вероятно в их значение: «Это было для меня настоящей пыткой».

Глава 8

Во владении Юлии Феликс, дочери Спурия, сдаются: Венерины термы для добропорядочных граждан, мастерские с жилыми комнатами и квартиры.

Объявление на доме Юлии Феликс в Помпеях

На следующий день рано утром привозят арфу. Вместе с ней привозят и послание от Руфуса в записной книжке с восковыми табличками вместо страниц. На деревянной обложке вырезан лебедь. Амара читает записку, стоя в дверях, затем пишет ответ и протягивает книжку рабу Руфуса. Раба зовут Виталио, и Амара знает, что он ее недолюбливает.

— Он шлет тебе подарки! — Виктория бежит за Амарой, которая несет позолоченный инструмент в свои покои. — Просто так! Просто потому, что он тебя любит?

Амара слегка смущена.

— Не просто так. Завтра к нам на ужин придет Гельвий. Руфус хочет, чтобы я выступила перед ними.

— Я могу спеть! — Виктория едва не сбивает Амару с ног. — Все что захочешь! Давай разучим любую песню!

Сегодня Виктория пела почти целое утро и ее нежный голос разносился по всему дому. Амара никогда не видела подругу такой красивой. Она так радуется обретенной свободе, что ее тело почти мерцает, словно танцующее пламя в лампе, доверху залитой маслом. Виктория очаровала даже Филоса, который встретил ее в саду. Он с глупым видом вытаращил глаза, будто Виктория пела для него. В глаза Амаре он почти не смотрел. Их ночной разговор мог бы никогда и не состояться.

— Я позову Друзиллу, — говорит Амара. — Руфус будет ее ждать. Надеюсь, что мы сможем выступить втроем.

— Мне ужасно хочется с ней познакомиться, — восклицает Виктория. — Пойдем к ней прямо сейчас?

Глядя на полное готовности лицо Виктории, Амара чувствует укол совести.

— Думаю, мне лучше пойти одной, — произносит она мягким голосом. — Нужно рассказать ей, что произошло. Друзилла намного… величественнее меня. А когда я ей все объясню, то приведу ее сюда и представлю тебе.

— Хорошо, — улыбается Виктория, но Амара знает ее достаточно хорошо, чтобы понять, что та расстроилась. — Она твоя подруга. Тебе лучше пойти без меня.

Поднимаясь по ступенькам, ведущим к ярко расписанному портику Венериных терм, Амара надеется, что вокруг Друзиллы не собралась слишком большая толпа. Юлия, владелица бань, устраивает попеременно то мужской, то женский день. Друзилла приходит сюда по средам. Эту традицию она соблюдает неотступно, поэтому другие куртизанки знают, когда могут засвидетельствовать ей свое почтение.

В дверях Амару встречает молоденькая рабыня. Она держит в руках мешочек, в который Амара отточенным, еле заметным движением бросает плату за вход. Юлия держит бани ради прибыли, но делает вид, что пускает сюда только друзей. Амара ступает в небольшой внутренний двор квадратной формы. Здесь куда проще найти укромное место, чем в термах возле борделя, куда раньше ходила Амара. Там она была вынуждена стоять в очереди прямо на улице, где любой прохожий мог ее освистать. Здесь же посетители ждут своей очереди, попивая вино и сидя на скамьях в тени колоннады, обшитой красными деревянными панелями и расписанной мифологическими сюжетами.

Амара почти сразу замечает Друзиллу, которая сидит, как обычно, под сценой прибытия Тесея на Крит: герой бросил якорь в месте, подозрительно похожем на сегодняшние Помпеи. Рядом с Друзиллой расположилась Юлия — против нее Амара ничего не имеет, в отличие от Фульвии, которая крутится там же. Язвительная любовница второсортного патрона, Фульвия дружит с Друзиллой дольше, чем Амара, но ее покровитель не чета Руфусу, и потому Амара считается более успешной куртизанкой, чем она. Конечно же, Фульвия недовольна этим обстоятельством. На голове у нее парик из густых светлых волос, наверняка состриженных с головы рабыни-чужестранки. Фульвия с льстивой улыбкой наклоняется к Друзилле. Еще немного — и она разольет вино по скамье.

— Амара! — Юлия машет рукой, посверкивая золотыми украшениями. — Как хорошо, что ты пришла!

Амара улыбается. Да, Юлия может играть на публику, но Амара всегда чувствовала, что в этих ее словах сквозит искреннее расположение.

— Какие же вы все красавицы! — вздыхает Юлия, когда Амара садится рядом с ней. — Вот бы мне вернуть молодость! — Юлии не дашь больше сорока, и ее правильное лицо почти не успело покрыться морщинами, но она умеет польстить самолюбию собеседниц. — Как поживает твой прекрасный юноша?

— Сегодня утром прислал мне арфу, — отвечает Амара.

— Отлично! — ликующе восклицает Друзилла. — Я знала, что он это сделает.

Фульвия улыбается, и на щеках у нее появляются ямочки.

— Мне казалось, ты не умеешь играть.

— Я учусь.

— Ах, юношеская любовь, — говорит Юлия. — Уверена, что каждое твое выступление очаровывает Руфуса, и неважно, за какой инструмент ты берешься. Как же иначе?

В глазах Юлии вспыхивают озорные искорки, и Амара, уловив игру слов, приподнимает брови. В это мгновение между ними с Юлией вполне может завязаться крепкая дружба, но хозяйка, глядя Амаре через плечо, замечает новых посетительниц.

— Сабина пришла! — Юлия поднимается со скамьи. — Прошу меня извинить, я ненадолго отлучусь.

Амара наблюдает, как Юлия приветствует Сабину, знатную матрону, и подмечает, что владелица терм выбирает свою манеру общения для каждого клиента. Амара изумляется и даже завидует тому, как уверенно Юлия строит собственную жизнь, меняя ход событий одним лишь усилием воли.

— Не пора ли нам пойти в термы? — Друзилла грациозно встает со скамьи. — Или ты сперва выпьешь вина?

Амара, зная, что Друзилла задает этот вопрос только из вежливости, отрицательно качает головой.

— Угадайте, кто неожиданно пришел ко мне вчера вечером? — шепчет Друзилла, направляясь к термам в сопровождении подруг.

— Квинт? — спрашивает Фульвия.

Друзилла смотрит на нее с жалостью.

— Луций, — отвечает она.

Амара делает вид, что рада за подругу, но знает, что никогда не простит Луцию того, что тот не смог стать патроном Дидоны.

— Квинт будет очень ревновать?

— Он не узнает. — Друзилла снимает верхний слой одежды и аккуратно складывает ее в деревянный шкафчик. — Хотя, наверное, небольшой намек будет небесполезен, чтобы поддерживать его интерес. Я и забыла, каким обходительным может быть Луций, — вспомнив прошлую ночь, Друзилла улыбается про себя. — Желательно не увлекаться только одним мужчиной. Они от этого начинают воображать. Но я понимаю, что для вас двоих это было бы непросто.

В отличие от Друзиллы, Фульвия и Амара имеют лишь то, что им даровали патроны.

Куртизанки раздеваются. Из купели у окна только вышла женская компания. Амара и Фульвия ждут, чтобы Друзилла первой ступила в ледяную воду. Бассейн устроен в нише, из которой открывается вид на огромный сад Юлии. Амара выглядывает в окно. На фруктовых деревьях еще только набухают почки. Летом здесь, должно быть, приятно спасаться от городского зноя и пыли. Друзилла, морщась от холода, погружается в воду и тут же выходит из бассейна. Следующей, не дав Амаре опомниться, в купель забирается Фульвия.

Когда подходит очередь Амары, она дрожит от холода, хотя еще не вошла в воду.

— Ты совсем исхудала. — Друзилла нежно проводит ладонью по ребрам Амары. Та отскакивает в сторону. Ее кожа кажется синей, точно отражает цвет стен. Сквозь водную рябь просвечивает мозаика Венеры, выложенная из ракушек. — Руфусу ты в таком состоянии вряд ли нравишься.

Фульвия не замечает тревожных нот в голосе Друзиллы.

— Мама мне всегда говорила, что у родовитой девушки должна быть фигура как у Венеры, — Фульвия не упускает возможности уколоть соперницу. — Этого хотят и мужчины. — Она поджимает губы, с наслаждением разглядывая тело Амары. — Худоба — удел рабов.

Амара вспоминает, как Филос ежился от холода в саду. «А ведь я еще тоньше», — понимает она. При мысли о вчерашней беседе с Филосом Амаре вдруг становится невыносимо стыдно. Амара не может придумать остроумный ответ, хотя обычно слова сами приходят ей в голову.

— Твоя мать была еще большей дурочкой, чем ты, — холодно произносит Друзилла. — Если это возможно.

Фульвия открывает рот от изумления. Она, вероятно, забыла, что и Амара, и Друзилла когда-то были рабынями. Друзилла пренебрежительно щелкает пальцами.

— Оставь нас.

На долю секунды Амаре становится жаль Фульвию, которая осталась в одном парике, но, когда та бросилась к шкафчикам, Амара облегченно выдыхает: она наконец оказалась с Друзиллой наедине.

— Так что же? — Друзилла помогает Амаре выйти из бассейна. — Почему ты ничего не ешь?

— Руфус сказал, что я потолстела.

Вода стекает по коже Амары, образуя небольшую лужицу на полу.

Друзилла прикасается к золотой змее, обвившей плечо. Это подарок Верания, ее бывшего хозяина. Амара знает, что в своем завещании Вераний оставил Друзилле этот браслет вместе со свободой. Друзилла шепчет имя прежнего любовника, словно Амара не может ее услышать.

— Вераний тоже хотел, чтобы ты была стройной? — спрашивает Амара. Взгляд Друзиллы становится необычайно мрачным. Задумавшись о своем печальном прошлом, о бытности рабыней-любовницей в Греции, Амара понимает, почему ее подруга молчит. — Прости, — произносит она. — Мне не следовало задавать тебе этот вопрос.

Друзилла ничего не отвечает. Как ни в чем не бывало, она ведет Амару в парную. Они надевают деревянные тапочки, оставленные у входа, чтобы посетители не обожглись о горячий пол, и, пройдя под аркой, попадают в объятия клубов пара. Подруги садятся на деревянную скамью, и Амара прислоняется к теплой стене. В парилке полно других любительниц бани, в комнате стоит гул женских голосов и шипение воды, стекающей на раскаленную плитку.

— Фульвия — настоящая дура, — наконец отзывается Друзилла. — Но она сказала правду. Настолько худой может быть только рабыня. — Она устремляет на Амару пронзительный взгляд. — Ты уверена, что Руфус хочет видеть тебя такой?

Амара знает, что Друзилла очень трезво смотрит на мужчин. Патроны нужны, чтобы получать от них все необходимое, чтобы ублажать их и, если возможно, управлять ими.

— Да, — отвечает Амара. — Кажется, ты мне как-то сказала, что Руфусу нравятся хрупкие женщины.

Амаре вдруг становится неловко, словно она сама выдумала, что нужно ее любовнику.

Друзилла гладит подругу по руке.

— Тогда тебе нечего стыдиться, — говорит она. — Ты достаточно умна, чтобы распознать его желания и исполнить их. А в следующем году он, быть может, станет эдилом! Ради такого патрона можно немного поголодать. — Ее пальцы обвивают пальцы Амары. — Да, то, что ему нравится, чтобы ты выглядела хрупкой, не значит, что ты должна быть такой на самом деле.

— Он пригласил Гельвия на ужин в пятницу, — произносит Амара. — И хочет, чтобы я позвала вас с Квинтом. Чтобы мы обе сыграли на арфе.

— Это же чудесно! — отвечает Друзилла. — Я с радостью. А Квинт будет счастлив посмеяться над Гельвием за глаза: он постоянно рассказывает мне, как Гельвий нелеп.

Друзилла крепко сжимает ладонь подруги. Амара понимает, что лучшего времени для плохих новостей не будет.

— Я уже купила нам музыканта, — она пытается говорить равнодушным голосом. — Певицу.

— Я думала, мы сошлись на флейтисте, — удивляется Друзилла.

— За нее тебе платить не придется, — спешно добавляет Амара. — И по правде говоря, она… — Амара осекается.

— Что?

— Она моя давняя подруга.

Друзилла отдергивает руку.

— Из борделя?

Амара кивает, и ей кажется, что между ними с Друзиллой появляется невидимая завеса.

— Грубая италийка или вздорная египтянка?

К несчастью, у Друзиллы слишком хорошая память, и Амара принимается ругать себя за то, что обсуждала с ней подруг. Амара вряд ли стала бы описывать Викторию и Беронику такими недобрыми словами.

— Италийка, — отвечает она.

Друзилла со вздохом прислоняет затылок к стене.

— Я боялась, что ты выкинешь что-то подобное. — Она закрывает глаза, словно на нее навалилась ужасная усталость. — Я должна была тебя предупредить.

— О чем? — спрашивает Амара, готовясь услышать о других неприглядных чертах Руфуса.

— Что это проходит. Желание освободить людей из прошлого. Оно проходит. — Друзилла снова поворачивает к Амаре лицо, лоснящееся потом. — Когда Вераний умер, я только и думала о том, как выкупить Прокриду.

— Но потом решила этого не делать?

— Нет, я пыталась несколько раз. Вдова Верания ни за что не хотела продавать ее мне. — Друзилле явно не по себе. Она почти никогда не говорит о Прокриде, рабыне, которая заменила мать Друзилле, ребенком привезенной в Помпеи из Эфиопии, и которая была любовницей Верания до того, как ей стала Друзилла. Амара знает, что раньше золотую змею носила Прокрида, но затем Вераний передал украшение Друзилле в знак того, что выбрал себе новую фаворитку. — Я ночами напролет плакала о Прокриде, — произносит Друзилла. — Но теперь я, можно сказать, спокойна. Рабская жизнь… слишком не похожа на свободную. Может статься, что Виктории не понравится, что ты стала ее покровительницей.

— Но я осталась ее подругой, — с жаром возражает Амара.

— Но все же не привела ее с собой. Почему? — не дождавшись ответа, Друзилла кивает. — Потому что ты знаешь, что она тебе не ровня. Разве может быть иначе, если ты ее купила?

— Я настояла, чтобы ее освободили. Она не моя рабыня.

— Амара, — произносит Друзилла. — Не говори глупостей. Ты можешь держать ее у себя в доме только как певицу, которая развлекает твоего любовника. Вся ее жизнь сводится к тому, чтобы прислуживать Руфусу, а через него — тебе.

Амара молчит. Друзилла снова вздыхает.

— Что ж, надеюсь, она действительно хорошо поет. Ей это непременно пригодится.

В воздухе повисает молчание. Амара понимает, что сейчас не лучшее время, чтобы просить денег на флейтистов и уж тем более чтобы рассказывать о своем плане отправлять Викторию петь на пирах, но она рада, что Друзилла хотя бы не злится. Кажется, что она даже сочувствует. Шипение воды, нарастающие и затихающие голоса, негромкий стук деревянных тапочек о каменный пол — все это действует на Амару успокаивающе.

— Спасибо, что понимаешь меня. — Амара сжимает ладонь Друзиллы.

Друзилла не отвечает на рукопожатие.

— На первый раз я тебя прощаю, — говорит она, не открывая глаз и не отрывая головы от стены. — Но не прощу, если это повторится. Боги пожелали, чтобы ты стала свободной. Обращаясь с рабами как с равными, ты опускаешься туда, откуда выбралась.

Глава 9

Шлюхи встретили ее поцелуями, научили ее льстить, показали всевозможные телесные движения.

Сенека Старший. Контроверсии, 1.2

Стоя в дверях, Амара смотрит, как Марта накрывает на стол. Мужчины придут только через несколько часов, но нервы Амары натянуты сильнее, чем струны на арфе, мысль о которой внушает ей ужас. Марта расставляет по вазам охапки первоцветов так, чтобы по краям причудливо свисали бутоны. В воздухе стоит тяжелый аромат. С первыми лучами солнца Амара отправила Британнику за цветами, наказав купить столько, сколько сможет унести. Судя по безуспешным попыткам Марты распушить некоторые бутоны, не все цветки пережили дорогу домой. Амара знает, что Марта не любит, когда кто-то смотрит, как она работает, — это видно по тому, как она раздраженно поводит плечами, — но так переживает, что ничего не может поделать.

— Оставь ее в покое! — В дверях появляется Виктория. — Хватит стоять здесь как издерганная матрона. Нам нужно готовиться. Скоро Друзилла придет репетировать.

Виктория ждет сегодняшний вечер с большим нетерпением, чем Амара, хоть та и предупредила подругу, что Друзилла может вести себя не совсем дружелюбно.

— Она ведь не станет моим любовником? — подметила Виктория. — Тогда меня это не заботит.

Оказавшись в покоях Амары, они помогают друг другу одеться. На Виктории — простой наряд из ассирийского шелка: под полупрозрачными складками угадываются мягкие очертания ее тела.

— Помню, вы с Дидоной носили такие платья, — говорит Виктория, закрепляя ткань на плече Амары так, чтобы подчеркнуть ее малозаметные округлости. — Мне всегда было интересно, каково это.

При упоминании мертвой подруги у Амары сжимается сердце.

— И как тебе?

— Расскажу потом, если Гельвий оценит, — смеется Виктория.

На втором этаже уже готова спальня Виктории, чтобы она могла развлечь Гельвия, если тот решит остаться. Чтобы скрыть отсутствие мебели, в ту комнату поставили еще больше цветов, чем в столовую, и Амара попросила Филоса с Ювентусом принести медный столик из таблинума в надежде, что Руфус не заметит пропажи. Она так и не сказала любовнику о Виктории с Британникой, рассудив, что лучше завоевать расположение патрона великолепным вечером, чем заранее посылать ему жалостливую записку.

— Ему все непременно понравится. — Виктория понимает, почему ее подруга так немногословна. Обхватив лицо Амары ладонями, она заглядывает ей в глаза. — Ты слишком встревожена. Ты же знаешь, что он тебя просто обожает?

Амара берет Викторию за руки и целует ее ладони. В освещенном дверном проеме появляется чья-то тень, и Амара поворачивается, думая, что пришел Филос. Это Британника. Она зачесала волосы назад, как это делают мужчины, — наверное, одолжила масло, если не идею для прически, у Ювентуса, — и надела короткую тунику, которая элегантно облегает фигуру. Виктория с Амарой решили, что Британника будет прислуживать за столом: пикантное новшество для Руфуса, которого будут развлекать одни только женщины. По крайней мере, именно в таком свете Амара хочет все выставить. Пока что Амаре с трудом удалось объяснить Британнике, что тарелки на стол нужно ставить бесшумно, а не швырять с вызывающим грохотом.

— Друзилла, — объявляет Британника, еле выговаривая это имя со свистящим звуком. — Она пришла.

Первая куртизанка Помпеев стоит в атриуме. С плеч ее волнами ниспадает красный и желтый шелк. Рядом служанка Талия: она держит в руках арфу для госпожи.

— Порепетируем немного? — спрашивает Друзилла, протянув руки, чтобы обнять Амару. Викторию она едва удостаивает кивком, словно видит в ней еще одну служанку.

Когда все рассаживаются в саду, Виктория оказывается несколько в стороне. Но если Друзилла пытается таким образом унизить Викторию, та пускает в ход все свое обаяние, особенно когда начинает раскачиваться в такт музыке. От стыда сгорает одна лишь Амара. Они с Друзиллой повторяли этот гимн Сапфо множество раз, но сегодня пальцы Амары будто бы онемели и она то и дело путается в нотах. По прошествии часа Друзилла поднимает руку, чтобы положить мучениям конец.

— Ты не готова, — говорит она.

— Но я вчера занималась весь день, — возражает Амара.

— Значит, плохо занималась. Тебе сегодня лучше играть на лире. Ей ты владеешь в совершенстве. Твоя игра заворожит любого мужчину.

— Но Руфус специально купил мне арфу. — Амара хватается за подарок любовника. — Он прислал мне ее, чтобы я сыграла сегодня вечером! Он очень огорчится.

— Еще больше он огорчится, если ты плохо выступишь, — отвечает Друзилла.

— А чего все так носятся с этой арфой? — спрашивает Виктория, уперев руки в бедра, словно уличная торговка. — Амара играет на лире. Какая ему разница?! До чего же мужчины тупы!

Друзилла смотрит прямо перед собой, будто Виктория не произнесла ни слова, но Амара замечает, как она недовольно поджала губы.

— Возьми лиру, — повторяет Друзилла. — Я буду выступать вместе с тобой, только если ты будешь играть на ней.

— Хорошо.

Амара встает. Не глядя на Викторию, она торопится к себе в спальню, чтобы сменить один инструмент на другой. Лира ложится в руку как влитая, когда Амара поднимает ее с пола, прислонив знакомый изгиб к бедру. Сложно сказать, какое чувство сильнее охватывает Амару по пути обратно в сад: страх или облегчение.

В свете ламп столовая напоминает сцену из древних мифов: огонь бросает отсветы на кожу любовниц Юпитера, а цветы в вазах придают их наготе чуть более благопристойный вид. Комната наполняется мужским смехом. Женщины из плоти и крови расположились на трех диванах, копируя томные позы своих нарисованных предшественниц. Амара не хочет наедаться на глазах у Руфуса, но вино ее постепенно успокаивает.

Виктория отходит от заведенного порядка соблазнения, забыв про грубость и завлекая Гельвия восхищенными взглядами, а не словами. В сети, расставленные Викторией, попадается не только Гельвий. По пристальному взгляду Квинта Амаре становится ясно: рано или поздно он захочет провести время наедине с Викторией. Друзилла, лежа рядом с неверным любовником, вертит в руках тонкую ножку бокала. Кажется, блудливый взгляд Квинта ее не заботит. Амара вдруг вспоминает, что между Друзиллой и Квинтом — необычная любовная связь, что Друзилла даже сама сводит Квинта с другими женщинами, чтобы поддерживать в нем страсть.

Амара тревожится только о Руфусе. Он, очевидно, доволен тем, что ему удалось поразить друзей, но Амара чувствует, что его что-то беспокоит. Это чувство становится острее всякий раз, когда в комнату входит Британника: в эти минуты Руфус весь вытягивается в струну. Может, все дело в громыхании, с которым британка выставляет тарелки, но Амаре начинает казаться, что Филос был прав, утверждая, что покупка Британники и выкуп Виктории — слишком уж смелый шаг.

Квинту, напротив, британка очень нравится: он шлепает ее всякий раз, когда она нагибается к столу. В конце концов Британника оборачивается. На долю секунды Амаре становится страшно, что та сейчас отвесит Квинту удар, но вместо это она угрожающе скалится и шипит. Все резко замолкают, а Квинт разражается смехом.

— Руфус, у меня нет слов! — выдыхает Квинт, как только Британника выходит из комнаты. — Ну даешь, дом, полный амазонок! Маленькая женская империя! А может, это даже не амазонки, а нимфы, — добавляет он, потянувшись за вином и разглядывая вырез на платье Виктории. Та надувает губы и опускает глаза — эта кокетливая гримаса отбрасывает Амару в бордельное прошлое. Она вспоминает, как подруга подцепляла мужчин на улице, в тавернах и везде, где только могла привлечь внимание будущих клиентов.

— Женская империя? — хмурится Гельвий. — Именно поэтому и нужны Таврийские игры: чтобы бороться вот с такими противоестественными замашками, — с этими словами он строго смотрит на Амару. — Что на тебя нашло, если ты решила одеть бедную служанку как мужчину?

— Она одета не как мужчина, — Амара решает солгать. — Она дикарка из Британии. Там все так ходят. Им не бывает холодно.

— Они ничем не лучше животных, — соглашается Друзилла, без труда подхватывая разговор. — Ты правильно поступаешь, пытаясь ее приручить.

Кажется, для Гельвия эти слова звучат недостаточно убедительно. Он обводит куртизанок мрачным взглядом, словно перед ним непослушные дети.

— То, что хорошо для дикарки, не должно поощряться здесь, среди культурных людей, — фыркает Гельвий, кивнув в сторону Руфуса. — Конечно, никто никого не хотел обидеть. И излишняя мягкость к рабам — это естественная женская черта. Но когда женщины начинают вмешиваться в управление городом и подкупать мужчин, чтобы добиться своего, — это совсем другое дело. Это ни больше ни меньше посягательство на естественный порядок вещей.

— Разве женщины правда совершают такие поступки? — спрашивает Виктория. — Конечно нет!

Виктория смотрит на Гельвия почти с коровьим обожанием, и Амара замечает в подруге большое сходство с Ио, изображенной у двери. Виктория — воплощение мягкости и покорности, все ее тело кричит Гельвию, что она станет для него той самой женщиной, которая ему нужна. Гельвий, краснея, ободряюще похлопывает Викторию по руке.

— Не такие женщины, как ты, конечно, — произносит он. — А те, что утратили свое естество.

Амара переводит глаза на Друзиллу. Впервые с той минуты, как Амара познакомила своих подруг, Друзилла, удивленно приподняв совершенные полумесяцы бровей, смотрит на Викторию взглядом, в котором угадывается уважение. «Может, они и подружатся», — думает Амара.

— Не можешь же ты до сих пор сердиться на Юлию Феликс? — усмехается Квинт. — Пять лет прошло! Забудь об этом.

Амара вздрагивает, услышав имя хозяйки Венериных терм.

— А что такого сделала Юлия?

Руфус поворачивается к Амаре, словно желая помешать ей высказываться в защиту подруги.

— В свое время Юлия убедила совет перекрыть дорогу, чтобы расширить свои владения. Такого в Помпеях еще не видели. Многих это решение огорчило.

— И ведь она даже не замужем! — возмущенно выпаливает Гельвий. — Она опорочила имя отца! Бесстыдница!

Квинт закатывает глаза, глядя на Друзиллу, которая с трудом сдерживает улыбку. Амара понятия не имеет, кто отец Юлии, но знает, что сейчас не время для таких вопросов.

— Плиний ее обожает, — тихо произносит Руфус.

— Адмирал — тот еще чудак, — отвечает Гельвий. — С кем он только не водится. — Гельвию явно не по нраву, когда ему кто-то возражает. Его лицо блестит от вина, а выпуклые, как у зайца, глаза, кажется, еще сильнее вылезли из орбит. — Если Плиний не понимает, что такая безнравственность может навлечь божью кару, то только потому, что не застал прошлое Великое землетрясение.

— Думаешь, нам вновь угрожает большая беда? — охает Виктория, прижимаясь всем телом к Гельвию, будто его туша может защитить от гнева богов. Движение это кажется непроизвольным, но Амара знает, что Виктория обдумывала его всю ночь.

Гельвий в замешательстве. Он притягивает Викторию еще ближе к себе и, кажется, не видит ничего предосудительного в том, чтобы развлечься с проституткой, хотя сам выступает против развратных женщин. Толстыми пальцами он поглаживает Викторию по талии.

— С нами ничего не случится, если мы умилостивим богов как подобает, — произносит он.

Квинт тяжело вздыхает: наверное, ему обидно, что сегодня новенькая досталась Гельвию.

— Ты вроде бы обещала, что будет музыка? — недовольным тоном обращается он к Друзилле.

Руфус нетерпеливо поворачивается к Амаре.

— Этого момента я ждал всю жизнь, любимая. — Он подносит ладонь Амары к своим губам и целует ее. — Почему бы тебе не подать пример подругам?

Амаре хочется во всем признаться Руфусу, предупредить его, что сегодня она не сможет сыграть на арфе, но вместо этого она делано улыбается.

— С радостью.

Когда Амара наконец остается наедине с Руфусом, он, вопреки обыкновению, молчит. Не глядя на Амару, он садится на диван и кладет на колени арфу, к которой за весь вечер так никто и не притронулся. Амара знает, что сегодня играла на редкость хорошо. Филос развесил на деревьях светильники, расставил несколько ламп вокруг фонтана, и сад, освещенный луной и окутанный ароматом нарциссов, казался Амаре упавшим с небес созвездием. Голос Виктории лился будто бы из самого сердца, а их с Друзиллой аккомпанемент звучал так стройно, так безупречно, что Амара еле сдерживала слезы. Когда выступление закончилось и мужчины восторженно зааплодировали, Амара пристально посмотрела на Руфуса, надеясь, что он остался доволен. Руфус с улыбкой принимал от друзей похвалу, но Амара — впервые с начала их любовной связи — не смогла разгадать выражение его глаз.

— Гельвию понравилась Виктория, — весело произносит Амара, усаживаясь рядом с Руфусом. Она решила, что мрачное настроение любовника улучшится само собой, если не придавать этому слишком большого значения. — Хочется верить: он все еще наслаждается ею, — добавляет Амара, намекая на то, что Гельвий ушел отдыхать на втором этаже.

— Зачем ты меня так унизила?

У Амары вдруг пересыхает во рту.

— Унизила? — притворно усмехается она. — Как же сложно вам, мужчинам, угодить! Я сделала все, чтобы тебя порадовать!

— Не язви, Амара, — говорит Руфус.

— Я не понимаю, я…

— Арфа. Толпа женщин, которых ты решила купить, не советуясь со мной. Это… существо, которое ты заставила прислуживать нам вместо моего эконома. О чем ты думала?

— Мне всего лишь хотелось сделать этот вечер особенным!

— Не ври! — Руфус повышает голос. — Ты никогда от меня ничего не скрывала. Что с тобой произошло?

— Как ты смеешь! — вскрикивает Амара. — Как ты смеешь обвинять меня во лжи!

Раньше Амара всегда злилась напоказ, чтобы укротить Руфуса; вот и теперь она готова ринуться в спальню, рассчитывая, что он, умоляя о прощении, бросится следом. Но на этот раз Руфус сжимает ее запястье.

— Ты слишком много себе позволяешь, — тихо произносит он. Амара хочет возразить, но что-то в лице любовника ее останавливает.

Вместо того чтобы высвободить руку, Амара прижимается к Руфусу, покорно глядя ему в глаза. Он точно не сможет устоять, если перед ним разыграть любовную драму.

— Прошу тебя, — жалобно произносит Амара, — прошу тебя, любимый, пойми. Я не хотела тебя огорчить. Мне пришлось освободить Викторию, иначе она бы погибла в борделе, как и Британнику. Мне пришлось их спасти, именно пришлось. К тому же Виктория — такая талантливая певица! Мне казалось, тебя восхитит ее голос. Мне не хотелось тебя задеть. Клянусь.

К изумлению Амары, ее речь совершенно не трогает Руфуса.

— Глядя на всю эту неразбериху, что ты устроила в доме, — говорит он твердым голосом, — я начинаю думать, что ты решила перетащить сюда бордель.

Амара со страхом поднимает взгляд на человека, без которого вся ее жизнь разрушится. Он кажется ей чужаком. Амара отчаянно хватает Руфуса за руку и подносит ее к своему сердцу, надеясь вернуть знакомого ей человека.

— Как ты можешь так говорить?! Как ты можешь так обо мне думать?! Руфус, прошу тебя…

— Зачем ты вернулась в бордель? Почему ты не можешь просто о нем забыть? — Руфус, словно капризный ребенок, отдергивает руку. — Мне больно при мысли, что ты торговалась. Еще и Филоса позвала на помощь. — Руфус снова выпутывается из объятий Амары. Своими нетерпеливыми движениями он напоминает ей отца. — Из-за тебя мне придется его высечь. А я ненавижу наказывать рабов. Но если этого не делать, они перестанут меня уважать. Ты унизила меня перед всеми слугами.

Кровь рокочущими волнами бьет Амаре в виски. Она представляет Филоса, его плечи, осыпаемые ударами, рвущуюся на спине одежду или, и того хуже, — кожу. И все это ее вина.

— Но он здесь ни при чем! — выпаливает Амара, не в силах выносить такие мучения. — Он ни при чем. Я его обманула.

— О чем ты?

— Я сказала ему, что ты дал мне разрешение на покупку, — неуверенно произносит Амара, заламывая руки и отводя глаза, чтобы не видеть, с каким отвращением на нее смотрит Руфус. — Филос не знал, что я держу свои планы в тайне от тебя. Поэтому он мне помог. Я его убедила, что это ты так распорядился.

— Значит, ты солгала. — Руфус берет Амару за подбородок и заглядывает ей в глаза. — Ты лгунья. Ты солгала.

— Солгала, — повторяет Амара, зная, что отпираться бесполезно.

Руфус разжимает пальцы.

— Я думал, что таких, как ты, больше нет. — Он снова прижимает арфу к груди. — Я не мог поверить в свою удачу. Да, я знал, кем ты была в прошлом, но решил закрыть на это глаза. Ты была такой нежной. Такой робкой и невинной. Такой ты, должно быть, была, когда жила в родительском доме. Дочь лекаря, достойная своего отца. Ты будто бы и не переступала порог борделя.

— Я ничуть не изменилась! — возмущается Амара. Ей не по себе от того, какой оборот принимает разговор, тем более что любовник говорит обо всем в прошедшем времени.

— Но бордель все же наложил на тебя отпечаток, — продолжает Руфус. — Несмываемый. С тобой осталась привычка лгать и льстить, с тобой остались всевозможные уловки, которым ты там научилась. — Он откладывает арфу. — Подойди ко мне.

В том, как бережно Руфус опускает инструмент на пол, есть что-то настораживающее. Амара видела столько жестокости, что теперь не может не замечать, как у Руфуса напряжены плечи и как он расчетлив в своих движениях. На мгновение Амаре кажется, что она может воспротивиться, сбежать из дома под покровом ночи. Но куда? К Феликсу? Ей некуда пойти. Амара говорит себе, что не стоит выдумать, ведь перед ней Руфус. Он никогда не причинит ей вреда — это невозможно. Превозмогая себя, она приближается к Руфусу. Он принимается раздевать ее, аккуратно вынимая фибулы из шелковой ткани. Прикосновения его нежны, но Амара так остро чувствует угрозу, что едва может дышать. Руфус разворачивает Амару спиной к себе.

— Ты почти никогда не позволяешь мне брать тебя сзади, — мягким голосом произносит Руфус. — Разве ты не знаешь, что именно так мужчине полагается иметь свою жену? А всем твоим бордельным ухищрениям грош цена. — Руфус кладет ладонь Амаре на шею. Он не давит и по-прежнему прикасается очень ласково, но когда Амара пытается повернуть голову, то Руфус не дает ей этого сделать.

— Пожалуйста, не надо. — Амара кладет ладонь на руку Руфуса, пытаясь ослабить хватку и надеясь пробудить в нем доброту, которой он точно обладает. — Мне это не нравится.

— Почему же? — спрашивает Руфус.

Амара хочет все ему объяснить. Сказать, что если Руфус возьмет ее сзади, если она не сможет видеть его лица, то ей будет казаться, будто ей овладел Феликс или один из множества клиентов борделя; что тогда прошлое и настоящее спутаются между собой, что ее ослепит ужас. Но Амара знает, что из всего рассказа Руфус услышит лишь признание в том, что она спала со многими. В том, что, обманывая его, она думает о других любовниках. Амара смотрит на нимф, изображенных на стене; глаза ее наполняются слезами, и фигурки сливаются воедино.

— Мне это просто не нравится, — произносит она. — Разве этого недостаточно?

Руфус не выпускает Амару из рук. Он нежно целует ее плечо.

— Я пытаюсь помочь тебе стать той, кем ты была когда-то, — шепчет он.

Руфус не бьет Амару; она уже не уверена, хочет ли он причинить ей боль, если всего лишь держит ее за шею. Феликс и другие мужчины, чьих лиц и имен Амара теперь и не вспомнит, обращались с ней куда более жестоко, но боль от предательства Руфуса не сравнима ни с чем, ведь Амара верила, что он другой. Он не привел ее в тихую гавань, он снова забросил ее в бушующий океан.

Вскоре Руфус ласково целует заплаканные глаза Амары, разнежившись от того, как легко ему удалось подчинить ее своим желаниям. Он говорит, что позволит ей оставить Викторию и Британнику у себя, если она поклянется, что больше никогда не станет лгать. Амара плачет от благодарности, презирая себя за то, что испытывает облегчение. Она говорит Руфусу, что любит его, она покорно прижимается к нему, зная, что у нее нет выбора. Когда Руфус засыпает, Амара остается в его объятиях, превозмогая отвращение от того, что их тела соприкасаются.

Наутро Амаре кажется, что все вокруг движется медленнее, чем обычно: даже вода в фонтане течет как-то вяло. Амаре трудно хоть на чем-то сосредоточиться, еще труднее — говорить. Она сидит в саду вместе с драгоценной подругой, которая теперь точно останется рядом, а на колене у нее ладонь патрона, который время от времени смахивает с ее плеча прядь волос. Эти минуты должны приносить невероятное счастье, но внутри у Амары пусто, будто ее выпотрошили. Руфус с Викторией, напротив, в приподнятом настроении. Виктория в восторге от Гельвия, который ушел еще затемно, но, очевидно, провел с ней немало времени. Руфус безмятежно сидит между женщинами и ведет себя так, словно ночью ничего не произошло. Он даже пересмеивается с Викторией, будто со старой знакомой. Амара начинает сомневаться, что все было именно так, как она запомнила. Руфус явно очаровал Викторию своей непринужденностью — раньше под эти чары попадала и сама Амара. Немного погодя Руфус уходит вместе с Филосом, обещая вернуть ей эконома, как только тот поможет разобраться с делами отца.

Когда Руфус скрывается из вида, Виктория принимается взахлеб делиться самыми яркими подробностями ночи, проведенной с Гельвием. Обычно Амара смеется вместе с Викторией над скабрезными историями подруги, но теперь она ссылается на головную боль.

— Вид у тебя неважный, — соглашается Виктория, вглядываясь в Амару. — Надеюсь, ничего серьезного.

На мгновение Амара задумывается о том, чтобы довериться Виктории, как доверилась бы Дидоне, но потом вспоминает, как Виктория говорила о Феликсе, как оправдывала его жестокость. Амаре очень легко представить ответ подруги: «Значит, он тебя не шлепнул, не ударил, просто захотел взять сзади? А за что он, по-твоему, платит?!»

— Не волнуйся, — улыбается Амара. — Думаю, я перебрала с вином.

Виктория со смехом разваливается на скамье.

— Да здравствует перебор с вином! — говорит она. — Да здравствует перебор с едой и с мужчинами!

Упоенно вздыхая, Виктория прикрывает глаза рукой, а Амара оставляет подругу греться на солнце, как кошка, и наслаждаться беспечной свободой. На стене застыл портрет Дидоны; Амара, тоскующая по мертвой подруге, подходит к нему достаточно близко, чтобы обидеть вторую, живую подругу.

Амара не хочет ложиться в постель и находится в своем кабинете. Ей слишком больно представлять, как они беседуют с Дидоной, поэтому она думает о Феликсе. Она до сих пор не забыла его привычки. Она знает, что в эти часы ее прежний хозяин бегает в палестре[7] так, словно за ним гонятся все охотничьи псы Дианы. Как Феликс вынес столько страданий? Как он нашел силы жить после того, как на его глазах умерла мать? Хватит ли на это мужества у Амары? На столе — коробочка с деньгами. Почти все ее содержимое отправится в карман Феликсу. Первый платеж нужно совершить уже на днях.

Время идет, а Амара не двигается с места, неотрывно глядя на стену, пока ее не отвлекает стук в дверь. Думая, что за дверью ждет Виктория, она просит стучащего войти, но потом вспоминает, что заперлась, и встает, чтобы открыть замок. Перед ней возникает Филос. Амара делает шаг назад, чтобы дать ему проход.

— Ты сказала Руфусу, что обманула меня. — Взволнованный, Филос захлопывает за собой дверь. — Что ты соврала мне, будто он дал тебе разрешение на покупку женщин.

Амара прислоняется к столу. Вспоминать о разговоре с Руфусом ей совсем не хочется.

— Да.

— Зачем ты это сделала? — восклицает Филос, и Амара с удивлением отмечает, что в голосе эконома слышится не благодарность, а злоба. — Ты выставила меня круглым дураком!

— Он собрался тебя высечь.

— И только? — спрашивает Филос, раздраженно всплеснув руками. — Думаешь, меня никогда не били? Неужели ты не понимаешь, что раз я помог тебе выкупить Викторию, это могло случиться со мной в любом случае? Ты все только испортила. Я годами заслуживал доверие Руфуса, добивался его уважения, пытался убедить его, что у меня хватит ума самому вести все дела, а теперь ты дала ему понять, что я простофиля, которого может обмануть даже… — покраснев, Филос осекается. В воздухе повисает беззвучное слово «шлюха».

— Кто же? — тихо спрашивает Амара.

— Э-э… куртизанка, — отвечает Филос, не глядя ей в глаза. — Прости, я о тебе так не думаю, — добавляет он, смутившись еще сильнее. — Правда. Я совсем не это имел в виду.

Почему-то от извинений становится только хуже. Амара чувствует, как все ее тело вспыхивает от стыда. Она вспоминает, как ее унизил Руфус, заставив ощутить себя маленькой и никчемной. И все это ради человека, которому плевать. Амара обхватывает себя руками, как будто это поможет заглушить боль. Она понимает, что Филос смотрит на нее тревожными серыми глазами, и отворачивается.

— Он тебя обидел?

Смятение в голосе Филоса и мысль о том, что эконом вздумал проявлять жалость, приводят Амару в ярость.

— Как ты смеешь задавать мне такие вопросы! — кричит она. — Вон!

Вместо того чтобы сделать то, что просят, Филос на несколько шагов подходит к Амаре.

— Прости меня, Амара. Прошу. Я не знал…

Амару передергивает от внезапного проявления доброты. Филос не должен увидеть ее слезы. Она вспоминает ледяной гнев Феликса, который обжигал холодом каждого, кто осмеливался подойти слишком близко.

— Я сказала: вон.

Филос вдруг застывает на месте, словно Амара дала ему пощечину. Когда он выходит из кабинета, в тишине раздается лишь скрип двери. Амара, оцепенев, чувствует, как ее глаза наполняются слезами. Она ощущает давление пальцев Руфуса на шее, его вес, по тяжести сравнимый с осознанием того, что она никогда не сможет воспротивиться патрону. Взяв со стола глиняную лампу, Амара запускает ею в дверь. Осколки разлетаются в разные стороны, на деревянном полу остается темное пятно.

Глава 10

Возьмите счета сутенера: в них и увидите, сколько он выручил.

Сенека Старший. Контроверсии, 1.2

В бассейн капает мелкий дождь. Небо затянуто тучами, и в мокром атриуме темно, словно на дворе сумерки, хотя только недавно настало утро. Дождевая вода переливается через края бассейна, окрашивая выложенные вокруг него глиняные черепки в темно-красный. Амара, Виктория и Британника ютятся у одного из четырех столбов, расположенных вокруг бассейна.

— Ты точно не хочешь, чтобы я пошла? — спрашивает Виктория. — Вдруг у меня получится призвать его к благоразумию.

— Лучше пойду я, — отвечает Британника. — Мне он ничего не сделает. Я тебя защищу.

Амара смотрит на подруг, на их серьезные, озабоченные лица. Их любовь каким-то образом заставляет ее забыть о горечи, которую она испытывает теперь, когда пришло время нести Феликсу первый платеж.

— Боюсь, увидев тебя, он только сильнее разозлится, — мягко говорит Амара Виктории. — Я возьму с собой и Ювентуса, и Филоса, обещаю, — добавляет она, сжимая ладонь Британники.

— Я лучший мужчина, чем они. — Британника кивает на рабов, ждущих чуть поодаль. — Дай мне нож, и я тебе докажу.

Амара понимает, что и у Виктории, и у Британники есть свои счеты с Феликсом, которые никак не связаны с их беспокойством за нее. Их бывший господин был бы счастлив, узнай он, какое влияние он по-прежнему оказывает на своих женщин.

— Со мной все будет хорошо, — произносит Амара. — Он ни за что не причинит мне вреда, ведь теперь мой патрон — Руфус. И вы сможете запереть дверь изнутри до нашего прихода.

Британника качает головой.

— Возьми хотя бы нож.

Не обращая внимания на эти слова, Амара обнимает подруг и приближается к мужчинам. Все трое проходят по узкому коридору, чтобы выйти на улицу. Ювентус закрывает за собой высокие деревянные двери. Изнутри до Амары доносится скрежет засова, и на секунду ей кажется, что ее выдворили из собственного дома, что она сюда больше не вернется. Амара проводит рукой по бронзовым заклепкам, которые в тусклом свете кажутся серыми, а не золотыми.

— Готова? — спрашивает Филос. Амара чувствует, что он пытается поймать ее взгляд, сообщить ей то, что не выразишь словами. Отношения Амары с экономом испортились с тех пор, как Филос догадался, что Руфус плохо с ней обошелся. Амара приняла извинения Филоса, но больше на заговаривала с ним наедине. Ей неловко от его жалости. Она не хочет, чтобы ей напоминали о минутах слабости.

Кивнув Филосу, Амара отворачивается. Троица гуськом отправляется в путь: впереди идет Филос, за ним следует Амара, а Ювентус, сложенный крепче обоих спутников, замыкает колонну. На форуме сегодня базарный день, и когда Амара, Ювентус и Филос доходят до виа Венериа, на дороге уже множество телег и мулов, а воздух наполнен криками недовольных людей, которые пытаются протиснуться вперед. На тротуарах также многолюдно — раздолье для карманников. Кошелек прилипает к влажной коже Амары. Британника заставила ее надеть кошелек на шею и спрятать под одеждой. Деньги поделили на троих, чтобы не лишиться всей суммы, если на пути встретятся грабители.

Легкая изморось скорее напоминает туман, но к лупанарию Амара, Филос и Ювентус подходят с вымокшими лицами. У Амары к тому же от воды, что просочилась сквозь тонкую накидку, покрывающую голову и плечи, испортилась прическа. Амара надеется, что хотя бы сурьма не размазалась вокруг глаз. Ювентус так громко стучится в дверь, что кто-то из прохожих язвит о его жгучем желании попасть в бордель. Дверь открывает Парис, который настороженно оглядывает дородного привратника с головы до ног.

— Мужчины пусть подождут на улице, — говорит он.

— Не глупи, — Амара шепчет, чтобы не услышали зеваки. — Думаешь, я одна несла все деньги?

Парис впускает посетителей и хмурится, увидев, что все трое направляются к лестнице.

— Этих головорезов я к господину не пущу. Ты пойдешь одна, а они останутся здесь.

Парис заводит Филоса с Ювентусом в каморку рядом с кабинетом Филоса. Стены с черно-белым геометрическим узором, от которого кружится голова, жаровня, распространяющая слабое тепло, — эта комнатушка до боли знакома Амаре. По мере того как близится встреча с Феликсом, Амара, охваченная ужасом, дышит все чаще. Филос, чувствуя ее страх, безуспешно пытается заглянуть ей в глаза. Наконец он сдается и что-то бормочет Ювентусу на им одним понятном диалекте.

Ювентус начинает искать кошелек под плащом. Он один, кажется, совсем не напуган. Он лишь изумленно озирается по сторонам. Если до этого он подозревал, что его новая госпожа была когда-то бордельной шлюхой, то теперь, очевидно, все понимает.

Парис просовывает голову в дверь.

— Пошевеливайся! — рыкает он.

Амара послушно идет вперед — ее тело привыкло повиноваться приказам Феликса. Забрав остаток денег у Филоса, она поспешно выходит в коридор. Амара слишком поздно понимает, что не сняла с шеи свой кошелек и что ей придется выуживать его между грудей на глазах у Феликса. Переступив через знакомый порог, она оказывается в красном кабинете Феликса. Парис захлопывает дверь у нее за спиной.

Феликс и Амара пристально смотрят друг на друга. С тех пор как Амара получила свободу, они впервые остались вдвоем. Феликс сидит за столом в той позе, в какой Амара представляла его себе тысячу раз, а сама она стоит на своем старом месте у дверей. Каждый нерв Амары натянут до предела, она готова дать отпор каждой клеточкой своего тела. Амара думает, что Феликс станет над ней насмехаться, начнет угрожать или даже схватит ее. Но он лишь жестом приглашает ее сесть, будто они старые друзья.

— Выпей со мной вина, — приветливо говорит он. — Зоскалес уверяет, что это лучший напиток в его таверне, а значит, ему можно хотя бы дать шанс.

— Ты сам никогда не пьешь, — произносит Амара, усаживаясь и поражаясь собственной наглости. — Так к чему мне затуманивать разум, если ты будешь мыслить ясно?

— Ладно, — ухмыляется Феликс. — Тебе виднее. Ты в свое время частенько подслушивала мои разговоры. — Он кивает в сторону угла, сидя в котором Амара раньше вела счета.

— Значит, у новеньких со счетными книгами не ладится? — спрашивает Амара, заметив, что с ее прежнего рабочего стола убраны восковые таблички.

— Да, — улыбается Феликс. — Ты незаменима.

— Пытаешься любезничать? — Амару отчего-то забавляет все происходящее. — Ты, конечно, не думаешь, что меня так легко провести. Ты при мне хвалился, как вырезал Драуке глаз. Полагаю, любезности тебе уже не помогут.

На спокойном лице Феликса появляются морщины: он раздраженно кривит губы. Он всю жизнь терпеть не мог насмешек.

— Так-то лучше, — говорит Амара. — Теперь можно рассердиться и назвать меня дрянью, да? Тогда я наконец почувствую себя как дома.

— А ты ведь и правда дома, — отвечает Феликс. — Моя любимая шлюха.

На этот раз Феликс улыбается искренне, и Амара понимает, что он упивается ее стеснением. Она так давно не оставалась с ним наедине, что уже и забыла, насколько он привлекателен. Виктория часто повторяла, что Феликс своей атлетической фигурой и четкими линиями тела напоминает Аполлона. Но благодаря Фабии Амара знает, что Феликс, несомненно, смертен. «В детстве был прехорошеньким. Как вспомню его огромные карие глаза!»

— Сомневаюсь, что домом может считаться какое-то место, кроме того, где ты вырос, — возражает Амара.

Судя по тому, что улыбка Феликса вдруг утратила всякую естественность, Амара попала точно в цель.

— Тогда можешь попросить своего толстосума отвезти тебя в Грецию, — холодно бросает Феликс. — Но сперва расплатись со мной.

— Ты бы погнался за мной в такую даль?

— Я погнался бы за тобой куда угодно. Разве я когда-нибудь забывал о том, что мне должны денег?

— Тогда ты наверняка помнишь, что у меня есть богатый патрон. — Амара поводит плечами в надежде, что Феликс не заметит ее волнения. — Руфус сказал, что у Виктории дивный голос. Она недавно выступала перед ним и его друзьями на ужине.

— И из-за этого я должен ревновать? — усмехается Феликс. — Думаешь, меня заботит, что шлюху, которую я продавал всем подряд, трахает кто-то другой? Да пожалуйста! Тем более что я получил за нее вдвое больше, чем она стоит на самом деле.

Амара задумывается о Виктории, которая страдает по этому человеку. По крайней мере, ее безрассудство спасло Викторию от неописуемой жестокости.

— Ты ее не заслуживаешь. И никогда не был ее достоин.

— Я мог бы сказать то же самое. Даже не представляю, зачем богачу понадобилось так переплачивать за тебя.

— Меня выкупил адмирал, — слишком поспешно отвечает Амара. Голос ее звучит чуть более встревоженно, чем ей хотелось бы.

Феликс вскидывает брови.

— А потом он оставил тебя здесь, чтобы ты досталась другому. Или однажды Плиний пошлет за тобой, чтобы ты присоединилась к его флоту в Мизене? А? Мне в это не верится.

Амара молчит. Она видела, как Феликс общается с клиентами: влезает в их жизни, дергает за нужные ниточки, нащупывает слабые места. И сейчас он, конечно, чувствует, насколько Амара беззащитна, хоть и не понимает почему.

— Ты говорила, что богач суров. Какая же ты врушка.

— Может, и вправду такой.

— Да, если достаточно умен. Только так можно присмирить женщину.

Амару накрывает волной жгучей ненависти.

— Руфус не такой, как ты, — произносит она, хотя уже и не уверена, что это действительно так.

— Будем надеяться, — отвечает Феликс. — А по поводу Виктории я тебе совсем не завидую. Я знаю, что на самом деле ты хотела выкупить не ее.

Амара готовилась к тому, что речь зайдет про Дидону — Феликс всегда метит в самое больное, — и ей удается сохранить спокойствие.

— Где ты ее похоронил?

— С чего ты взяла, что я ее похоронил?

— Даже ты не смог бы оставить ее тело на городской свалке. Не смог бы. Особенно получив за меня от Плиния такую сумму.

— Похоронил я ее или нет — этого ты никогда не узнаешь.

Амара открывает рот, чтобы возразить, но Феликс опережает ее:

— Хватит болтать. Давай сюда деньги.

Амара в бессильной ярости смотрит на Феликса. Она представляет себе портрет Дидоны с мстительно поднятой рукой. Что бы Феликс ни сделал с телом ее обожаемой подруги, она надеется, что тень Дидоны будет преследовать его до самой смерти. Феликс щелкает пальцами, словно хочет вывести Амару из забвения.

— Ну? Где они?

Потянувшись через весь стол, Амара ставит перед Феликсом кошельки, которые несли Филос и Ювентус. Ей становится дурно, когда Феликс начинает пересчитывать деньги, запуская пальцы в монеты, накопленные с таким трудом.

— Для первого платежа слишком мало. — Феликс резко вскидывает глаза. — Где остаток суммы?!

Амара поднимается с места и обходит стол. Феликс с трудом скрывает удивление, которое возрастает с каждым шагом Амары. Когда она оказывается совсем рядом, он встает. Раньше Амара никогда не подходила к нему так близко по собственной воле. Феликс неотрывно смотрит ей в глаза; в эти минуты ни ей, ни ему не ясно, кто из них хищник, а кто — жертва. Амара достает из-под платья кошелек, еще хранящий тепло ее кожи, и швыряет его на стол, сняв шнурок через голову. Затем она наклоняется вперед и, не отводя взгляда и не закрывая глаз, целует Феликса в губы. В этом поцелуе нет нежности и тем более страсти: огонь ненависти горит в Амаре жарче, чем огонь влечения.

Феликс не закрывает глаз и не пытается коснуться Амары, но она чувствует, что у него учащается дыхание. Ей вспоминаются слова Фабии: «Мне всегда казалось, что Феликс влюблен в тебя». Полагаться на старухину болтовню слишком рискованно.

— Я скучала, — выдыхает Амара, когда их с Феликсом губы расплетаются.

И прежде чем Феликс успевает хоть что-то сказать, она разворачивается и выходит из комнаты.

Флоралии

Глава 11

Она стояла на берегу без одежды, осыпаемая насмешками покупателей; они осматривали каждую часть ее тела — и пробовали на ощупь.

Сенека Старший. Контроверсии, 1.2

Невольничий рынок в Помпеях куда меньше огромного рынка в гавани Поццуоли, где Феликс купил Амару с Дидоной, но при виде того, как на помост выставляют человеческий товар, у Амары сжимается сердце. Запах множества потных, немытых тел почти перекрывает морскую свежесть, хоть и доносится издалека. Стоит волшебный день: волны в солнечном свете поблескивают серебром, а у горизонта разливаются синевой. В центре гавани высится богиня любви: она невозмутимо стоит на колонне посреди брызг и пены, из которой когда-то и родилась.

Венера Помпейская бдит за своим городом, повернувшись к невольничьему рынку спиной, и не видит этого омерзительного зрелища. Но до ушей Афродиты наверняка долетают голоса торговцев, выкрикивающих цены, хриплый смех и ожесточенные споры. Амара чувствует, как вокруг нарастает напряжение: оно висит в воздухе, словно дым от дров, которые вот-вот разгорятся.

Амара смотрит на Друзиллу. На красивом лице подруги нет ни малейшего признака стеснения или беспокойства. Но ведь Друзиллу в последний раз продали еще совсем ребенком. Быть может, она этого даже не помнит. Воспоминания Амары, напротив, так свежи, что в висках у нее стучит кровь, а глубоко в груди просыпается боль. Друзилла с улыбкой поворачивается к Амаре.

— Я велела Иосифу, чтобы для нас приберегли несколько человек, пока их не облапали сутенеры, — говорит она. — Он проверит, хорошо ли о них отзывались прежние владельцы.

Британника, идущая рядом с Амарой, вздрагивает. Нагретое ярким апрельским солнцем лицо британки раскраснелось и покрылось капельками пота. Амаре кажется, что Британника слишком взволнована. Наверное, в качестве охранника нужно было выбирать Филоса. Амара устремляет взгляд прямо перед собой. Недавно привезенных рабов без лишних церемоний расставляют рядами в тени ближайшего корабля. Кто-то из женщин рыдает не скрываясь, а одна из них даже пытается сопротивляться, когда у нее со спины сдергивают покрывало. Торговцы расхаживают из стороны в сторону, развешивая людям на шеи таблички, на которых значится имя, страна происхождения и история порабощения. Покупатели, раскрыв рты, таращатся на живой товар, а иногда даже щупают безответные тела, выставленные на продажу. У Амары при виде всего этого по коже пробегают мурашки и в памяти воскресают давно забытые картины. Как Дидона — тогда еще незнакомка — взяла Амару за руку, когда они оказались рядом на рынке в Поццуоли.

Друзилла замечает своего эконома Иосифа, который машет ей, стоя возле одного из торговцев. Он, должно быть, обо всем договорился.

— Все готово. — Друзилла направляется прямиком к Иосифу.

На мгновение Амаре кажется, что она не сможет пойти за Друзиллой, не сможет больше ни на шаг приблизиться к рынку. Ее охватывает безрассудный страх того, что стоит ей приблизиться к шеренге рабов, как какой-нибудь торговец сорвет с нее плащ, и тогда ей придется стоять на помосте голой и она снова станет товаром.

— Я пойду с тобой. — Британника, морщась от солнца, косится на Амару. — Пойдем, пойдем. Я тоже иду.

Амара берет Британнику за руку, испытывая одновременно стыд и благодарность, ведь сама она свободна, а Британника — нет.

— Я тебя никогда не продам, клянусь, — с жаром произносит Амара. — И освобожу тебя, как только смогу это сделать по закону. Обещаю.

— Я это знаю, — отвечает Британника таким тоном, словно ничего другого от подруги и не ждет. Чувство стыда в душе Амары лишь усиливается.

Когда Друзилла, Амара и Британника подходят к Иосифу, тот уже торгуется от имени своей госпожи. Продавец кивает Амаре, приглашая ее присоединиться, но она не может смотреть ему в глаза. Ее взгляд скользит по его рукам. Потемневшая и огрубевшая от солнца кожа, унизанные кольцами пальцы. Амара может вообразить, как эти руки прикасаются к рабам, как тащат и бьют их и как их владелец испытывает от этого законное, по его мнению, наслаждение. Амара так крепко сжимает ладонь Британники, что, наверное, делает ей больно, но британка не подает виду.

— Амара, — говорит Друзилла. — Я спросила: что ты об этом думаешь?

— Прости, не могла бы ты все повторить?

— Две флейтистки из Греции или кифаристка из Карфагена. Это лучшее, что нам могут предложить. Виктория может петь и под флейту, и под кифару, но если флейтисты стоят своих денег, то лучше взять их.

— Флейта или кифара… — бормочет Амара. — Даже не знаю…

Иосиф перекидывается парой слов с торговцем, и тот уходит за женщинами. Они стоят не в общем ряду, а чуть в стороне; рядом с ними — стройный юноша, который мучительно напоминает Амаре Филоса, но, взглянув на него еще раз, она понимает, что ей показалось. Перед Друзиллой и Амарой выстраиваются три женщины. Кифаристка с красными, заплывшими глазами держится особняком. Она то и дело пытается прикрыться, но торговец силой заставляет ее убрать руки от тела. Амара думает, что ее, вероятно, украли, как в свое время Дидону.

Глядя на флейтисток с безжизненными, непроницаемыми лицами, Амара узнает в них себя, стоящую на невольничьем рынке. Эти девушки вряд ли когда-то были свободными.

— Мне кажется, лучше взять двоих, — шепчет Друзилла. — Посмотри, как они хороши. Если, конечно, умеют играть.

Амара снова переводит взгляд на флейтисток и на этот раз смотрит на них глазами Друзиллы. Она представляет, как девушки выступают на ужине перед Руфусом и Квинтом, гармонично вписываясь в домашнюю обстановку и приумножая веселье. Зарабатывая деньги, которые Амара отдаст Феликсу.

— Может, попросим их что-нибудь сыграть?

Друзилла кивает. Иосиф вновь что-то говорит продавцу, который уходит за флейтами. Амара замечает, что кифаристка наблюдает за происходящим круглыми, отчаянными глазами.

— Или, может, возьмем сразу троих? — спрашивает Амара, внезапно испугавшись оставлять девушку одну.

— Сомневаюсь, что мы можем себе это позволить, — тихо отвечает Друзилла. И это правда. Большая часть расходов за сегодняшнюю покупку ложится на плечи Друзиллы. Амара же отдала подруге не деньги, а несколько своих украшений, договорившись с Друзиллой, что та время от времени будет одалживать их Амаре, чтобы у Руфуса не возникло подозрений.

Вернувшись, торговец вручает девушкам инструменты и грубым жестом приказывает им играть. Как только продавец отводит глаза, одна из флейтисток посылает ему полный отвращения взгляд. Рабыни начинают играть, и музыка заглушает рыдания, крики и прочие мерзкие звуки рынка. Флейтистки исполняют простейшую мелодию, но Амаре с Друзиллой сразу становится ясно, что девушки прекрасно владеют инструментом и умеют двигаться. Вместе с Викторией у них наверняка получится очаровательное трио. Амара вспоминает, в какой восторг пришел Эгнаций, когда они с Дидоной впервые выступали перед ним на прошлогодних Флоралиях, и прикидывает, сколько он заплатит, когда увидит флейтисток. Постепенно к Амаре возвращается уверенность, и она принимается разглядывать тела девушек, раздумывая, какую выгоду они могут ей принести.

Когда музыка стихает, Друзилла подзывает Амару к себе, чтобы обсудить покупку подальше от торговца.

— Думаю, надо брать флейтисток, — шепчет она.

Амара согласно кивает.

— Ты уже сказала Иосифу, сколько мы можем потратить?

— Конечно. А если продавца эта сумма не устроит, вернемся в другой день. Здесь все время появляются новенькие.

Они возвращаются к Иосифу и Британнике. По тому, как Друзилла склоняет голову, ее эконом понимает, что госпожа решилась на покупку. Пока мужчины торгуются, Амара не может оторвать глаз от флейтисток, гадая, что они обо всем этом думают. Она вновь вспоминает, как сама стояла на невольничьем рынке и по глупости радовалась: лицо Феликса показалось ей приятным и он выгодно отличался от других покупателей тем, что не распускал руки. Амара тогда не понимала, что под этой личиной скрывается лишь желание Феликса самым тщательным образом изучить товар. Как оценить тело женщины, если она вся сжалась? Ни одна из флейтисток не смотрит на Амару в ответ; взгляд девушек обращен куда-то вдаль. Амара читает их имена на табличках. Феба. Лаиса.

— Откуда вы родом? — обращается Амара к Лаисе по-гречески.

— Из Афин, — с неискренней улыбкой отвечает Лаиса. У нее такой же акцент, как у Менандра, человека, которого Амара когда-то любила, но бросила ради Руфуса.

Амара хочет сказать, что ее тоже привезли из Аттики, но, заглянув в безжизненные глаза Лаисы, решает промолчать. Пока что Амара для Лаисы — очередная владелица, которая станет обращаться с ней жестоко или холодно. И Амара не может быть в ответе за мужчин, которых Фебе с Лаисой придется развлекать. Видимо, Амара недалеко ушла от своего бывшего хозяина. И пока эта горькая мысль не упрочилась в сознании, Амара представляет Феликса, который сидит в красном кабинете и требует вернуть долг. «Либо они, либо я, — говорит она себе. — Любой на моем месте поступил бы точно так же».

Иосиф с торговцем сходятся на четырех тысячах сестерциев за пару флейтисток — это меньше суммы, на которую рассчитывала Друзилла, да и Амара отдала куда больше, когда выкупала своих подруг у Феликса. И хотя Амара ничего не смыслит в торговле людьми, она понимает, что это хорошая цена. Иосиф протягивает продавцу задаток — набитый монетами кошелек — и подписывает договор о том, что выплатит остаток в установленный срок. Затем начинаются споры о том, могут ли Друзилла с Амарой забрать девушек прямо сейчас. Иосиф стоит на своем, угрожая отобрать задаток. В конце концов Друзилла и Амара становятся хозяйками Фебы и Лаисы.

Вшестером они мимо помостов направляются в сторону центра города. Иосиф и Британника идут по обе стороны от только что купленных девушек. Их закутали в плащи, ведь пробираться по улицам в полуголом виде — настоящее унижение. Амара с Друзиллой идут чуть впереди.

— Ты отлично держалась, — Друзилла шепчет так тихо, что Амара еле разбирает слова. — Со временем становится легче.

Амара бросает взгляд на лицо Друзиллы. Оно все так же гладко и невозмутимо.

— Если богам будет угодно, эти девушки, как и мы, обретут свободу, — продолжает Друзилла. — Те, кому суждено подняться, поднимаются.

Свет ударяет Амаре в глаза, словно волна, бьющаяся о стены гавани. По правую руку раскинулось буйное море — прекрасное, но коварное, оно поблескивает на солнце. Амара вспоминает свою подругу Крессу, которая утопилась в этой бухте, решив, что лучше покончить с собой, чем жить под властью Феликса. Так тяжело ей было смириться с потерей еще не родившегося ребенка. Амара могла бы поверить, что ее счастливая судьба предопределена заранее, но не может себе этого позволить.

— В том, что я свободна, есть и твоя заслуга, — отвечает она. — Ты убедила меня попросить у Руфуса, чтобы он меня выкупил.

Друзилла едва заметно снисходительно пожимает плечами.

— Ты тогда уже решилась на это, — говорит она. — Я поняла это по твоим глазам в нашу первую встречу. И по его глазам тоже все было ясно. Я еще никогда не видела Руфуса таким влюбленным.

Амара молчит, вспоминая все, что узнала о любовнике за прошедшее время.

В городе стоит изнуряющая жара. Дом Амары находится на другом конце Помпеев от гавани, и когда компания оказывается у золотой двери, то у хозяйки со лба стекает пот. Даже Друзилла кажется измученной. Все шестеро входят в прохладный полумрак атриума. Амара моргает, чтобы глаза привыкли к тусклому свету, как вдруг ее заключает в объятия выбежавшая из сада Виктория.

— Вы нашли их! — восклицает она, с любопытством глядя на Фебу и Лаису.

— Да, вот они.

— Какие прелестные! — Виктория улыбается новеньким. Амаре под взглядом Друзиллы становится неловко. Викторию не взяли на рынок из-за ее неясного положения: она застряла где-то между рабыней и свободной женщиной. У нее нет патрона, и к тому же на ней висит огромный долг перед Феликсом, поэтому ей придется зарабатывать себе на жизнь вместе с флейтистками. Мужчины, перед которыми выступают три женщины, вряд ли станут разбираться, чем они отличаются друг от друга с точки зрения закона.

Феба и Лаиса теснятся у бассейна. Потрясение от продажи уступило на их лицах место тревоге.

— Вы, наверное, голодны, — обращается к ним Амара.

Девушки неуверенно переглядываются. Феба облизывает губы.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — с сильным акцентом отвечает она на латыни. — Нам бы только воды.

— Глупости! — ласково возражает Виктория. — Вас же морили голодом. Пойдемте. Марта даст вам поесть. Хотите хлеба? А сыра?

Виктория уводит флейтисток в сад, развлекая их непринужденной болтовней. Амара, тронутая добротой подруги, смотрит им вслед.

— Отлично, — говорит Друзилла, когда троица почти исчезает из виду. — Им ведь вместе работать.

— Останешься что-нибудь съесть? — спрашивает Амара.

— Мне пора домой, — качает головой Друзилла. — Я обещала Примусу, что проведу с ним время. — Она нежно целует Амару в щеку. — Сообщи мне потом, во сколько тебе обходится их еда и одежда. Мы вычтем эти затраты из суммы покупки. Чтобы все было честно.

— Конечно, — кивает Амара. — Поцелуй от меня сына.

Друзилла через атриум направляется к Иосифу, который ждет ее у дверей, стоя рядом с Ювентусом. Они уходят, и Амара остается с Британникой.

— Ты, должно быть, тоже проголодалась, — говорит Амара, смутившись, что не подумала об этом раньше.

Британника пожимает плечами.

— Если я тебе больше не нужна.

— Иди поешь, — отвечает Амара. — Я скоро присоединюсь к вам в саду, только переговорю с Ювентусом.

Привратник пожирает глазами тело приближающейся Амары. Побывав в борделе, увидев, с каких низов поднялась его госпожа, и услышав, как презрительно к ней обращается Парис, Ювентус начал глазеть на нее в открытую, но все-таки вел себя недостаточно нагло, чтобы получить замечание. Да и что Амара могла ему сказать? Благонравная женщина даже и не заметила бы этот похотливый взгляд. Амара останавливается чуть поодаль, жалея, что оказалась с Ювентусом наедине.

— Когда вернется Филос? — спрашивает она.

— У них с господином до вечера дела, — причмокивает губами Ювентус.

— Когда он придет, передай ему, что он мне нужен.

Ювентус пристально смотрит на Амару, и в глазах его явно читается, что еще совсем недавно дело не ограничилось бы одним только взглядом. Он смог бы заплатить ей за услуги.

— Как пожелаешь, госпожа.

Глава 12

Тело ищет того, кто ранил душу любовью.

Лукреций. О природе вещей

Амара и Филос по закоулкам пробираются к дому Корнелия. Скоро наступят сумерки, и на дома легли последние оранжевые отсветы. В воздухе стоит прохлада. Некоторые торговцы уже готовятся к закрытию магазинов, занося выставленные на тротуаре кувшины и корзины обратно в лавки. В харчевне, где Марта часто покупает ужин, полно народу: посетители толпятся у ярко-желтого прилавка в надежде заполучить последнюю порцию горячей похлебки.

Филос явно устал. Амара думала, что он снова попытается заговорить с ней о Руфусе, но, видимо, эта его затея столько раз потерпела неудачу, что он решил от нее отказаться. Амару одновременно наполняют облегчение и разочарование.

— Что скажешь о Фебе и Лаисе? — спрашивает она, когда они с Филосом довольно далеко ушли от дома и теперь идут рядом.

— Я видел их всего пару минут. Но уверен, что вы с Друзиллой сделали правильный выбор.

Мимо во весь опор проносится уличный торговец, обвешанный корзинами, в которых позвякивают горшки и миски. Амаре и Филосу приходится вжаться в стену. Филос выставляет одну руку вперед, чтобы защитить Амару от царапин и ссадин. Амара знает, что так должен поступать всякий раб: издавна повелось, что рабы жертвуют своим удобством ради господ. Вот только во взгляде Филоса читается скорее дружеское чувство.

— Тебя не задели? — спрашивает он.

Филос опустил руку, но они по-прежнему стоят очень близко друг к другу. Амара невольно хватает его за руку, наполовину скрытую складками ее плаща.

— Нет, — отвечает она, — не задели. Спасибо.

Филос так крепко пожимает руку Амары в ответ, что на мгновение ей кажется, будто он ее уже не отпустит. Его большой палец скользит по ее запястью достаточно медленно, чтобы стало понятно: это не случайность. Затем Филос выпускает руку Амары и отстраняется. Они молча продолжают свой путь, не глядя друг на друга. Филос держал ладонь Амары всего пару секунд — торговец едва успел промчаться, — но ей кажется, будто время замерло.

— Так странно было смотреть на невольничий рынок с другой стороны. — Сердце Амары бьется так сильно, что она даже не задумывается о том, что говорит, или о том, почему ей вдруг понадобилось поделиться сокровенным. — Феликс купил меня не здесь, в Поццуоли, и этот рынок в гавани снится мне до сих пор. Мне снится, как поступают люди, когда считают тебя пустым местом. Когда они знают, что ты ничто.

— Судьба избавила меня от этого испытания, — отвечает Филос. — Меня продали лишь однажды, да и то частным образом.

— Это очень жестоко. А теперь я и сама поступила так с другими людьми.

Филос первый смотрит на Амару.

— Мы просто делаем все возможное, чтобы выжить. Ни ты, ни Друзилла не станете мучить рабынь. Не будь тебя, их купил бы кто-нибудь еще.

— Я пытаюсь себя в этом убедить.

— И это правильно. Только дураки считают, что жизнь — это пьеса, в которой есть надежда остаться верным добродетели.

Филос улыбается, будто его слова — это не более чем шутка, но и он, и Амара знают, о ком идет речь: о любителе театра Руфусе.

Амара улыбается в ответ, но не решается отдать должное остроте в адрес патрона.

— Полагаю, я не прошу от Фебы или Лаисы того, через что прошла сама. Да и Эгнаций меня никогда не обижал. Он, можно сказать, дружил со мной и Дидоной.

— Каково тебе будет увидеться с ним вновь?

Амара вспоминает их последнюю встречу с Эгнацием, его густо накрашенное лицо, растянутое улыбкой, его нежные прикосновения к волосам Дидоны, в которые он вставлял розы. Дидона всегда нравилась ему больше других. Эти воспоминания навевают на Амару легкую грусть.

— Не знаю, — отвечает она.

Двери, ведущие в дом Корнелия, вдвое превосходят рост Амары и кажутся гораздо выше остальных дверей на улице. На темный тротуар выбивается луч света. Филос с Амарой идут мимо главного входа. Амара ведет своего спутника к небольшой двери в проулке — через нее можно попасть в дом, не привлекая лишнего внимания. Привратник в измазанном жиром фартуке впускает Амару и Филоса в слабо освещенную комнату, а сам уходит за Эгнацием. Амара наблюдает за Филосом, который с любопытством разглядывает фрески на стенах: нимфы убегают от кентавров. В доме Корнелия сложно найти хоть одну утонченную деталь.

— Дорогая!

В дверном проеме возникает Эгнаций, вольноотпущенник Корнелия. Руки его театрально раскинуты: он явно ожидает объятий. Амара, подбежав к нему, целует его в обе щеки.

— А это кто такой? — Эгнаций, поджав губы, осматривает Филоса с головы до ног, будто приценивается.

Амаре становится не по себе, она боится, что Филос обидится, но его это, напротив, забавляет.

— Эконом, — отвечает Филос. — Я здесь, чтобы составить договор.

— Слишком хорош собой для эконома, — подмигнув, шепчет Амаре Эгнаций. Амара с досадой понимает, что остроумные ответы не идут ей в голову, а щеки между тем краснеют всё сильнее. Эгнация это смешит. — Ну, голубки, давайте выпьем вина и поговорим о пирах. И о договорах, — добавляет он и, вскинув одну бровь, бросает взгляд на Филоса.

Амара и Филос вслед за Эгнацием проходят в едва ли более просторную комнату — вероятно, она принадлежит самому Эгнацию — с двумя диванами и столиком, на котором уже выставлен кувшин вина. Темно-красные стены украшены сценами из легенд о Геракле. В каждом углу зажжены железные светильники, в небольшой жаровне тоже полыхает огонь. Амара не единожды бывала в доме Корнелия, но всякий раз ее приглашали выступать. Вряд ли хозяин дома знает о ее сегодняшнем визите. Звать на пиры женщин и музыкантов не его забота.

— Садитесь, милые, садитесь, — тараторит Эгнаций, размахивая руками. Амара и Филос не могут сидеть рядом и поэтому с неловким видом устраиваются на разных концах одного дивана. Эгнаций со вздохом откидывается на втором ложе. — Как мне жаль, — говорит он, — как мне жаль твою подругу, как мне жаль мою милую ласточку. Какая утрата!

Амара понимает, что речь идет о Дидоне.

— Спасибо, — отвечает она.

— Какой у нее был голос! Ты ее когда-нибудь слышал? — спрашивает Эгнаций Филоса, но тот качает головой. — Просто изумительный голос. — На мгновение лицо Эгнация принимает выражение искренней грусти. — Да обретет ее душа покой, — с этими словами он тянется за вином. — Я рад, что хотя бы ты, милая, сбежала от этого вашего жуткого хозяина.

— Ты до сих пор ведешь дела с Феликсом?

— Он может многое предложить, — пожимает плечами Эгнаций. — С сутенерами нужно держать ухо востро. Не самый приятный народец, — улыбается он Амаре. — К присутствующим это, конечно, не относится.

— Я писала тебе, что, к сожалению, больше не выступаю для широкой публики. — Амара наклоняется вперед, чтобы принять протянутый Эгнацием бокал. Она замечает, что Филос жестом отказывается от напитка. — Моего патрона расстроила бы даже сама мысль об этом.

— Само собой! — кивает Эгнаций. — Твой патрон — Руфус-младший? Или адмирал Плиний? По твоему новому имени непросто догадаться, кому ты принадлежишь. — Отхлебнув вина, он снисходительно кивает Филосу. — Но ты, конечно, согласишься, что нет ничего плохого в том, чтобы у девушки было два прекрасных патрона. Никто из нас не молодеет.

— Мой патрон — Руфус, — отвечает Амара, пропустив двусмысленный намек Эгнация мимо ушей. — Но и перед адмиралом я в огромном долгу.

— Что же ты можешь предложить мне? — Осушив бокал, Эгнаций разглядывает капли, перекатывающиеся по донышку. Вино поблескивает в свете жаровни. — Корнелий, к несчастью, не желает видеть юношей. Хотя я частенько ему их предлагаю.

— У меня есть очень талантливая певица, невероятная красавица, — говорит Амара. — И две чудесные флейтистки. Певица к тому же искусно ублажает мужчин, выполняя любые прихоти.

— Где ты их купила?

— Певица — моя вольноотпущенная, — отвечает Амара. — Мы раньше… — она осекается. Ей нечего стесняться Эгнация. — Мы раньше работали вместе. В борделе. А флейтисток я купила вместе с Друзиллой по ее совету.

— Звучит прекрасно! Я бы с радостью заказал их на ужин ради пробы. И мы можем выделить им время на Флоралиях. Уверен, ты помнишь, как они проходят у нас.

— Я предоставлю тебе сразу трех женщин и рассчитываю получить больше той суммы, что ты платил Феликсу за нас с Дидоной.

Эгнаций улыбается, но в его улыбке нет теплоты.

— Если они понравятся нам в первый раз, поговорим о прибавке. — Он бросает взгляд на Филоса, который выложил восковые таблички себе на колени. — Ты ведешь все ее дела?

— Я эконом Руфуса, — отвечает Филос. — Я делаю то, что от меня требуется.

— Ты, наверное, видел этих женщин. Что ты скажешь? Достойны ли они той же цены, что и она? — Эгнаций игриво кивает в сторону Амары.

— Не обращай внимания, — раздраженно произносит Амара. — Он просто шалит.

— Сколько за нее заплатил Руфус? Или ее выкупил адмирал? За этими богачами не уследишь!

Филос молчит, наступает неловкая пауза.

— Ты ведь эконом, так? — не унимается Эгнаций. — Ты ведь, наверное, составлял и тот договор?

Филос так крепко вцепился в восковые таблички, что у него, замечает Амара, побелели костяшки.

— Шесть тысяч сестерциев, — говорит он. — Из которых мой господин отдал треть.

— Так много! — неподдельно поражается Эгнаций. — Дорогая. — Он переводит изумленный взгляд на Амару. — Что ты такого сделала?

— Довольно! — Амара чувствует, что Филос расстроен, но не понимает, чем именно. — Или я обижусь на то, что ты решил, будто за меня не попросят хотя бы восемь тысяч.

— В твоем случае я бы ничему не удивился, — смеется Эгнаций.

Амара тоже смеется, но не искренне, а лишь из вежливости. Взглянув на хмурого Филоса, Эгнаций вздыхает.

— А он серьезный малый, да? Ты не думай, я ничего такого не хотел сказать ни про твоего господина, ни про адмирала.

Филос натянуто улыбается.

— Хорошо, — отвечает он. — Я ничего такого и не подумал. Я понял только, что ты можешь назначить цену совершенству.

Попытка Филоса любезничать кажется Амаре наигранной, но Эгнацию его слова приходятся по нраву. Они проводят еще какое-то время, выпивая и беседуя: Филос в конце концов берет в руки бокал, но почти не притрагивается к содержимому. Стремление Филоса всегда быть начеку напоминает Амаре о Феликсе. Она снова пытается поднять цену — но безуспешно. Ей удается лишь выпросить у Эгнация бесплатных провожатых, чтобы женщины в целости и сохранности добрались до дома.

Когда Амара и Филос собираются уходить, Эгнаций не зовет привратника, а сам провожает их до дверей и помогает Филосу зажечь масляную лампу, которая будет освещать им обратный путь. Кажется, Эгнаций неохотно расстается с гостями. Амара понимает, что ему, должно быть, одиноко.

На прощание Эгнаций берет Амару за плечи и целует в обе щеки.

— Кожа да кости, — говорит он. — Береги себя, милая. Твоему патрону наверняка хотелось получить побольше мяса за шесть-то тысяч.

— Наоборот, — отвечает Амара. — Он любит именно таких женщин.

Эгнаций усмехается, приняв слова Амары за кокетство и не догадываясь, что она имеет в виду ровно то, что говорит. Наконец Амара выходит на улицу, и Эгнаций запирает дверь. Смеркается. Амаре с Филосом придется поспешить, чтобы оказаться дома до темноты.

Они идут по узкому переулку: Филос держит лампу на вытянутой руке, а Амара одной рукой опирается на стену, чтобы не оступиться в полутьме. Несмотря на все предосторожности, Амара все-таки спотыкается.

— Будет надежнее, если я возьму тебя за руку, — говорит она. Филос молча замирает на месте. Даже в мерцающем свете лампы Амара видит, что он смущен. Точно так же Филос смутился, когда Эгнаций попросил его назвать сумму, отданную за Амару. — Если ты, конечно, не возражаешь, — растерянно добавляет она.

— Не возражаю, — Филос подает Амаре руку. Она берет ее, и он притягивает спутницу к себе — намного ближе, чем та ожидала. Амара вздрагивает, ощутив тепло его тела. Они пристально смотрят друг на друга. Он вот-вот ее поцелует. Амара знает, что ей лучше отстраниться, что все это слишком рискованно. Но она только крепче сжимает ладонь Филоса, чтобы дать ему понять, что хочет его.

Но Филос не целует ее. Он поворачивает напряженное лицо к свету.

— Нам бы поторопиться, — произносит он.

Домой они возвращаются молча.

Глава 13

Любовь не уживается со страхом.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию

В воздухе пахнет свежестью, в тенистых местах еще виднеются следы утреннего дождя. Амара с легким сердцем идет домой от Друзиллы. Они вместе позавтракали в атриуме под убаюкивающий шум дождя. Капли, падая в бассейн, оставляли на плитках едва заметные брызги. Примус тем временем носился кругами, таская за собой деревянную лошадку и изображая солдата. Друзилла настояла на том, чтобы отпраздновать успешные переговоры с Эгнацием сладким вином, которое, вероятно, и привело Амару в веселое расположение духа, наполнив теплом изнутри. Амара в тысячный раз прокручивает в голове вчерашний случай с Филосом, представляя, что он ее все-таки поцеловал. «Нет ничего такого в том, что я об этом думаю, — говорит она себе. — Ведь этого никогда не случится».

Не доходя до своей улицы, она замечает на углу толпу. Люди сгрудились вокруг святилища, расположенного на перекрестке. От небольшого алтаря поднимается дым. Амаре придется присоединиться к собравшимся: если она пройдет мимо жертвоприношения местным ларам[8], ее дом постигнет несчастье. Амара встает с самого краю, чтобы какой-нибудь мужчина, воспользовавшись давкой, не стал ее лапать. Время тянется очень медленно. Роль жрецов в таких святилищах всегда отводится рабам или вольноотпущенным, которые наслаждаются каждым мгновением редкого общественного внимания. Амаре в нос ударяет резкий запах жженых перьев. В жертву, видимо, принесли голубя.

Один из жрецов начинает петь, и Амара мельком замечает его лицо в море голов. Он очень молод и серьезен — чем-то напоминает ей Менандра. Воспоминание о первой любви ранит Амару, будто оно острее жертвенного ножа. Она видит лицо Менандра в ту минуту, когда разбился светильник, когда она уронила к его ногам подарок, который он сделал с такой любовью. В груди у Амары нарастает боль, она почти задыхается. Что бы она почувствовала, если бы на нее так посмотрел Филос? Амара с удивлением обнаруживает, что не может себе этого представить. Даже такое предательство вряд ли бы его поразило. Амара размышляет о том, каким непроницаемым становится лицо Филоса, когда с ним заговаривает Руфус. Она думает о том, что скрывается под этой маской спокойствия, и ее наполняет хорошо знакомое чувство. «Он раб, — повторяет она про себя, не забывая предостережения Друзиллы. — А я сбросила это ярмо».

Толпа начинает расходиться. Амара прибавляет шагу и, минуя магазин тканей, пытается направить все свои мысли на Руфуса. К чему представлять на его месте кого-то другого? Уж лучше воспользоваться всем, что ей может дать тот, кого она выбрала, чем мечтать о том, кто может ее обесславить.

Когда Амара подходит к дому, в дверях не оказывается привратника и она беспрепятственно проскальзывает в полутемный коридор. Ювентус сидит спиной к Амаре, глядя в сторону атриума, а не на улицу. Там, куда устремлен его взгляд, раздаются возгласы и смех. Амара выходит у Ювентуса из-за спины — и тот подпрыгивает от неожиданности.

— Я все время был на посту, — заверяет он, оглядываясь на дверь.

Амара ничего не отвечает: оплошность Ювентуса ее нисколько не заботит. У бассейна в атриуме разворачивается настоящий бой. К своему удивлению, Амара видит, что Филос и Британника сражаются друг против друга, размахивая деревянными ножами, с помощью которых британка учила Амару самозащите. Британника делает выпад, а Филос, чтобы уйти от удара, отскакивает в сторону, разбрызгивая вокруг воду.

Британника смеется.

— Ты умер, — кричит она. — Я тебя уже десять раз убила!

— Но я ведь до сих пор на ногах? — возражает Филос, скрываясь за колонной от очередного удара британки.

— Ты даже не пытаешься меня задеть, — восклицает Британника, схватив Филоса за отворот туники и приставив к его шее деревянное лезвие. Филос поднимает руки в знак того, что сдается, и оба они заходятся заразительным смехом: вслед за ними смеются и Амара с Ювентусом.

— Что у вас тут? — спрашивает Амара, делая шаг вперед. — Снова уроки по самообороне?

— Амара! — Рот Британники растягивается в улыбке, обнажающей выбитые передние зубы. — Этот твой человек ни на что не годится!

— Думаю, ты слишком сурова ко мне. — Филос высвобождается из хватки Британники. До Амары доносится смешок Ювентуса. Привратник что-то кричит Филосу на их общем наречии. Филос, закатив глаза, отвечает ему непонятной для Амары фразой. Затем он переводит взгляд на Амару, будто не желая, чтобы она чувствовала себя лишней. — Я сказал, что это не то же самое, что проиграть обычной женщине.

Британника бросает свой нож Амаре и отбирает второй клинок у Филоса.

— Смотри, даже она убивает лучше, чем ты.

— Не сомневаюсь, — отвечает Филос.

— Только не сейчас. — Амаре вовсе не хочется драться при зрителях.

— Если не будешь пытаться, то и не научишься, — говорит Британника. — Давай, я отвернусь, а ты попробуй незаметно задеть меня.

— Постой-ка, — вмешивается Филос, — для меня ты таких поблажек не делала! Так бы у меня могло что-то получиться.

— Мужчинам так нельзя, — отрезает Британника. — Нечестно. — Затем она поворачивается к Амаре. — Ну давай.

Чувствуя себя ужасно глупо, Амара несколько раз пытается подкрасться к Британнике, но каждая новая попытка оказывается хуже предыдущей. Амара понимает, что Филос и Ювентус наблюдают за ней без особого восторга. Британника нетерпеливо фыркает.

— Повторяй за мной, — говорит она, становясь перед Амарой. В ее голосе не осталось и намека на смех. Британника коротко взмахивает ножом, словно хочет нанести удар Амаре под ребра. — Бей первая, — произносит она.

Амара, не сводя глаз с лица Британники, подражает ее движениям.

— Бей первая, — повторяет она за британкой.

Британника притворяется, будто вытаскивает лезвие из раны в груди у Амары.

— Всегда вынимай оружие.

— Всегда вынимай оружие.

Британника с головокружительной скоростью поднимает руку в смертоносном движении, и, хотя Амара ожидала удара, острие ножа внезапно оказывается приставлено к ее горлу.

— Второй удар самый сильный.

— Второй удар самый сильный. — Амара подносит свой нож к шее Британники.

Она валится на руки сопернице, словно получила смертельную рану, и Амаре приходится опускать ее на землю.

— И помни: либо он, либо ты.

— Либо он, либо я, — выпаливает Амара, трясущимися руками поддерживая обмякшее тело подруги. Наконец она укладывает Британнику на мозаичный пол.

— И если ты мертва, ты ничто, — произносит Британника, глядя на Амару.

— Если ты мертва, ты ничто.

От этих слов по спине пробегает холодок. У Амары в голове возникает образ раненой Дидоны, лежащей на руках у Британники.

Британка с волчьим оскалом на лице вскакивает на ноги.

— Вот видите, парни, — обращается она к Филосу с Ювентусом, которые молча наблюдают за происходящим. — Так женщина убивает мужчину.

Британника проходит через атриум и, перешагивая длинными ногами через две ступеньки, поднимается на второй этаж. Вскоре наверху захлопывается дверь, ведущая в ее комнату.

— Повезло, что она всего лишь загнала тебя в бассейн, — говорит Амара Филосу. Тот молчит. Ни он, ни Ювентус не отводят от Амары глаз. Она понимает, что по-прежнему сжимает в руках деревянный нож, поигрывая им, как настоящим кинжалом. Амара опускает оружие. — Ну что же вы! — взывает она к обоим мужчинам. — Это же наша Британника!

— Постараюсь об этом не забыть, — отвечает Филос, — если она однажды решит вот так ко мне подкрасться.

Амара с легким беспокойством поднимает взгляд на балкон, где за закрытой дверью скрывается Британника. Она вспоминает, что Виктория говорила о британке: «Дикарка».

— А где остальные? — спрашивает Амара и наклоняется за вторым ножом, зная, что это обязанность Британники. Рабыня не слишком прилежна, когда дело доходит до домашних работ.

— Репетируют в саду, — отвечает Филос, забирая у Амары деревянные ножи. — Куда их?..

— Будь добр, убери их в сундук в таблинуме. — Амаре вдруг становится не по себе оттого, что Филос стоит так близко. Она смущается при мысли о воображаемых поцелуях, которыми все утро награждала Филоса. Амара уходит в сад, полный солнечного света. На скамье, попивая вино, раскинулись Виктория, Феба и Лаиса.

— Амара! — Виктория прикрывает глаза от солнца, чтобы лучше видеть подругу. — Мы пьем в честь нашей новой концертной программы.

— Чудесно, — отвечает Амара, вспомнив, как они долгими часами репетировали в духоте Феликсова чулана. — Можно послушать?

Виктория, вскинув брови, поворачивается к флейтисткам.

— Ну конечно! Мы с удовольствием.

Феба с Лаисой усмехаются. «Феликс бы такого не потерпел», — проносится в голове у Амары. Ей тут же становится стыдно за такое сравнение, хоть она его и не озвучила.

— Садись вот здесь. — Виктория широким жестом указывает на скамью. Сама она неспешно подходит к фонтану, а флейтистки становятся по обе стороны от нее. Все трое принимаются легонько покачиваться, изгибаясь, как тростник на ветру. Феба и Лаиса начинают играть. Амара сразу узнает мелодию. Виктория напевала ее в борделе. Пела она ее и Феликсу, когда он впервые попросил ее остаться наверху — наутро после убийства Симо.

Голос Виктории переплетается со звуками флейт, заводя берущую за душу и даже жуткую песню — плач женщины, которую покинул возлюбленный. Виктория танцует: покачивая бедрами, она опускается почти до самого пола и поднимается вновь. Феба и Лаиса исполняют похожие движения, и Амара вдруг понимает, что тоже раскачивается, сидя на скамейке. Ей вспоминаются их выступления с Дидоной, которые, однако, не идут ни в какое сравнение с тем, что она видит сейчас. Откинув голову, Виктория вытягивает руку перед собой, словно кого-то манит. Жест этот кажется таким естественным, что Амара оборачивается и, к своему изумлению, видит на другом конце сада довольного Руфуса. Амара холодеет при мысли о том, что он вполне мог стать свидетелем совсем другой сцены — ножевого боя в атриуме. Улыбнувшись Амаре, Руфус усаживается рядом с ней. Они вместе дослушивают песню до конца.

— Прекрасно! — восклицает Руфус. — Это девушки Друзиллы? — спрашивает он, указав на флейтисток.

— Да, — отвечает Амара. — Надеюсь, ты не против того, чтобы большую часть времени они проводили здесь. Я хочу немного помочь Друзилле, ведь мы с тобой тоже можем пользоваться их услугами. Но только если ты не возражаешь.

— Конечно нет. — Руфус кладет ладонь Амаре на колено. — Не тревожься, моя беспокойная пташка, я помню, что ты спрашивала у меня разрешения.

Съежившись от прикосновения патрона, Амара чувствует, что вся ее непрочная власть над Фебой и Лаисой испаряется быстрее, чем лужи от апрельского дождя. Руфус целует Амару в шею. Присутствие рабов его никогда не смущало. Когда Амара приходила к нему домой, он был готов овладеть ею еще до того, как Филос или Виталио успевали выйти из комнаты. Амаре, напротив, под взглядами других женщин становится неловко.

— Думаю, нужно дать девушкам спокойно порепетировать, — говорит она, поднимаясь со скамьи.

— Как скажешь, милая. — Руфус берет Амару за руку и вслед за ней уходит из сада.

Оказавшись в своих покоях, Амара просит Руфуса подождать ее у спальни: она хочет переодеться в любимое им платье из прозрачного шелка.

Руфус покорно вздыхает. Он только рад тому, что Амара хлопочет, чтобы его ублажить. Закрыв за собой дверь, Амара спешно раздевается, набрасывает шелковый наряд и принимается рыться в дешевой плетеной корзинке, которую хранит в бельевом сундуке. Корзинка доверху набита густой прокипяченной овечьей шерстью — это средство Амары против беременности. Она берет горсть шерсти и, морщась от боли, как можно глубже засовывает ее в свое тело. Затем бросается открывать дверь.

— Моя красавица, — целует Амару Руфус. Он ведет ее к кровати, даже не подумав закрыть за собой дверь.

Амара неспешно демонстрирует Руфусу излюбленные им умения. С тех пор как они поссорились после ужина с Гельвием, Амара уже много раз оставалась наедине с патроном, и он был к ней неизменно нежен. Он даже казался ласковее, чем раньше. Время от времени Амара думает, что события того вечера ей привиделись, что память представляет их в искаженном свете, что она неверно истолковала намерения Руфуса и что он, конечно, ни к чему ее не принуждал, но, как бы Амара ни пыталась себя обмануть, тело все помнит. Когда Руфус обнимает Амару, у нее до боли быстро бьется сердце и крутит живот. Она притворно стонет от желания, движется, распаляя Руфуса, и когда он наконец охвачен страстью и тяжело дышит ей на ухо, то Амара широко открытыми глазами смотрит в потолок.

Она пытается закрыться от реальности, представляя себя где-нибудь в другом месте. Думает о Филосе, воображает, как Британника гоняет его по бассейну. Слышит его смех. Вспоминает, как он тогда сжимал ее ладонь на улице. Как он смотрел на нее, когда она взяла его за руку.

— Я люблю тебя, — неожиданно для себя шепчет Амара.

— Я тоже тебя люблю, милая, — отвечает Руфус, хотя это признание было предназначено не ему. Он слезает с Амары и нежно целует ее. — Моя милая пташка.

Амара улыбается. Ей приходилось улыбаться куда большим мерзавцам, а от расположения этого человека зависит ее безбедная жизнь. Руфусу угодить намного проще, чем Феликсу. «И я ему не принадлежу», — напоминает Амара самой себе. Она нежно проводит пальцем по щеке Руфуса, словно всегда мечтала видеть перед собой именно его лицо.

— Я так рада, что Гельвий победил на выборах, — говорит она. — Тебе, наверное, очень приятно.

Руфус удовлетворенно вздыхает.

— Да, это большое облегчение. Отец вложил в его помпезную кампанию огромные деньги. И кучу времени! — Ладонь Руфуса скользит по телу Амары к ложбинке между ребрами и выпирающей тазовой костью. — Какая же ты крошечная, — говорит он с нежностью. — Мой воробышек.

Амара вспоминает, как изгибается ее рука, когда она заносит нож в сокрушительном ударе, которому ее научила Британника. «Не такая уж я и маленькая», — говорит она про себя. Но сердце по-прежнему бешено бьется, пока пальцы Руфуса сжимают ее талию. Амара всегда понимала, как сильно Руфус может ей навредить, ведь он волен сломать ей жизнь или спасти ее. Но горькое возмущение против его могущества проснулось в Амаре совсем недавно.

— Что же случится теперь, во время Флоралий? — спрашивает она.

— Ну конечно! — Руфус, встрепенувшись, порывисто садится в постели. — За этим я к тебе и пришел. А ты меня отвлекла — с этими словами он целует ладонь Амары. — Я все устроил, и в день представления вы с Друзиллой возглавите шествие к театру.

— Правда? — потрясенно спрашивает Амара. — Это общественное признание… — Она не решается договорить эту фразу.

— Твоей роли в моей жизни, да, — отвечает Руфус. — В этот день я не смогу быть рядом с тобой, любимая. Мне придется остаться с родными. Но все вокруг поймут, кто ты и почему ты здесь. — Он наклоняется, чтобы снова поцеловать Амару. — Все поймут, что ты моя.

— Ах! — с искренним наслаждением выдыхает Амара. Она так и видит, как они с Друзиллой стоят на усыпанной цветами дороге, возбуждая в собравшихся зависть и восхищение. Амара целует Руфуса в ответ, на этот раз с большим чувством. — Разве я могу быть чьей-то еще?

Руфус улыбается, любуясь ее обожанием. В порыве притворной преданности Амара кладет голову ему на грудь, чтобы не смотреть в глаза.

Глава 14

Мне ж остается на милую лишь любоваться,

Пока наслаждаться ей будет кто-то другой.

Овидий. Любовные элегии, 1.4

Виктория, подняв брови, ловит взгляд Амары, но та не обращает на подругу внимания. Да, Амару тоже раздражает надменный тон Друзиллы, но не строить же у нее за спиной гримасы! Виктория, кажется, не понимает, как устроена иерархия куртизанок, и по-прежнему мыслит бордельными категориями. В столовую с улицы проникает горячий воздух, напитанный ароматом мяты, что сушится на солнце. Сад Друзиллы всегда наполнен любимыми растениями Венеры: розой, мятой и миртом.

Друзилла раздает наставления Фебе и Лаисе, советуя, где им лучше встать. Столовая в доме Друзиллы не такая просторная, как у Амары, но из нее можно выйти прямо в сад, и поэтому ужин было решено устраивать здесь. К тому же у Друзиллы больше спален, а это станет важным после того, как с едой будет покончено.

— Значит, мне достается Квинт? — спрашивает Виктория, от скуки притопывая ногой. — Несмотря на то что он твой суженый?

— Он мой патрон, — отвечает Друзилла, не глядя на Викторию. Она слишком занята тем, что поправляет тунику Лаисы. — Я развлекаю его самым разным образом.

— Амара будет с Руфусом, девочкам придется трахаться с двумя другими хахалями, которых ты пригласила, а мне достается Квинт. На этом мужчины кончаются. А что насчет тебя? Тебя никто не захотел? — Виктория говорит легким тоном, будто бы в шутку, но Амара внутренне сжимается от страха, что Друзилла оскорбится.

— Меня? — Друзилла удивленно вскидывает брови идеальной формы. На щеках от улыбки появляются ямочки. — Я та, кому платят. Та, кто сама выбирает себе любовников. Мне не приходится ублажать мужчин по указке другой женщины.

Амара не припомнит, чтобы кто-то когда-либо превосходил Викторию в язвительности. Виктория молча встряхивает волосами, будто слова Друзиллы ее совсем не трогают.

— Думаю, Руфус после ужина захочет пойти домой, — Амара решает сменить тему разговора.

— На всякий случай в твоей старой комнате навели порядок, — говорит Друзилла. — Полагаю, трое других мужчин останутся здесь, на диванах, чтобы разделить женщин между собой. Но это случится уже после того, как мы с тобой уйдем.

Амара от такого превознесения со стороны Друзиллы заливается краской, хотя ей приятна эта перемена в собственном статусе.

— Ты ведь не будешь против, правда? — спрашивает Амара у Виктории, беспокоясь о подруге.

— С чего бы мне быть против? — Виктория встает и уходит в сад. Амара видит, как она остановилась у фонтана, спиной ко всем. Амаре хочется подойти к Виктории, но, усомнившись в правильности такого жеста, она решает этого не делать.

К тому часу, когда появляются гости Друзиллы, сад уже успел погрузиться в тень, а воздух — остыть. Виктория с флейтистками, не вхожие в узкий круг, выступают в саду, а четверо мужчин, приветствуя друг друга, тем временем устраиваются в столовой. Они все — ровесники, все — богатые сыновья влиятельных людей, знакомые с отрочества. Квинт самый напористый из всей компании, но Люций — самый привлекательный: у него чувственные, почти женские губы и блестящие от масла черные волосы. Амара с грустью вспоминает, как бывала на пирах у Друзиллы вместе с Дидоной, любовником которой тогда был Люций. Теперь он разглядывает Фебу и Лаису — наверняка решает, кто ему больше по душе.

— Твой отец требует, чтобы ты женился в этом году? — спрашивает Квинт у Марка. — Как тебе невеста?

Марк залпом осушает бокал вина, поднесенный одним из бессловесных слуг Друзиллы.

— Понятия не имею, — отвечает он. — Ее выбрала мать.

— Вот так невезение! — усмехается Квинт. — Достанется тебе толстушка, которая поклоняется Юноне и шьет мешковатые туники.

— Да еще и плачет, если отказываешься их носить, — Люций присоединяется к беседе, не спуская глаз с Виктории и флейтисток.

— Нет ничего плохого в том, что женщина шьет своему мужу одежду, — говорит Руфус. Он полулежит рядом с Амарой, обхватив ее мокрой от пота рукой.

— Все мы понимаем, какой скучный муж получится из тебя, — усмехается Квинт. — До ужаса правильный. Но не волнуйся, милая, — добавляет он, подмигнув Амаре. — Из него непременно выйдет первоклассный притворщик, так что тебе не о чем беспокоиться.

— Не лезь к ней с этим. — Руфус еще крепче прижимает Амару к себе. Ей неясно, зачем Руфус вступается за нее: чтобы убедить в своей преданности или искупить недостаток этого качества.

— Неужели вы весь вечер будете говорить о женах и шитье? — морщит нос Друзилла. — Знала бы — позвала бы ваших отцов.

— Уверен, что Гортензий не смог бы тебе отказать, — резко отвечает Квинт. Вспомнив, какими глазами Гортензий, отец Руфуса, смотрел при встрече на Друзиллу, Амара мысленно соглашается с Квинтом. Даже Руфус смеется, не пытаясь защитить отца.

Друзилла с улыбкой кладет ладонь на плечо Квинта.

— Надеюсь, ты так же уверен в том, что я предана тебе навсегда.

Услышав это, Люций слегка кривит губы и украдкой смотрит на Друзиллу. Амара думает, что Квинт не заметит эти ужимки тайного любовника, но ошибается. Совершенно ясно, что Квинт рассержен, и Амаре на мгновение становится страшно, что гнев его выльется наружу, но он лишь сжимает Друзиллу в объятиях, целует ее и так вызывающе проводит руками по ее телу, что Люций тут же перестает улыбаться. Друзилла принимает ласки патрона и отстраняется от него. Квинт не пытается ее удержать, но его рука по-прежнему лежит на ее бедре. Он смотрит на Друзиллу с такой страстью, что всем присутствующим становится неловко.

Марку, лежащему на диване в одиночестве и, вероятно, погруженному в мысли о свадьбе, неймется.

— Кажется, мы уже услышали достаточно музыки? — говорит он, наполняя свой стакан. — Не пора ли нам пригласить девушек к столу?

— Как скажешь, — отвечает Друзилла. Она довольно бесцеремонным жестом, который, думается Амаре, может задеть Викторию, приказывает музыкантам прекратить. Люций, очевидно уже сделавший свой выбор, берет проходящую мимо Фебу за запястье, а Лаиса садится возле Марка. На долю секунды Виктория остается одна посреди комнаты. Ее потрясло, с каким явным вожделением Квинт прижимается к своей давней любовнице Друзилле.

— Здесь есть местечко и для тебя! — Марк не желает упускать возможность окружить себя сразу двумя женщинами. Напористость Марка всех очень смешит и если не восстанавливает уязвленную гордость Виктории, то, по крайней мере, заставляет ее улыбнуться.

В доме Друзиллы Амара проводила куда более приятные вечера. Сегодня же напряжение буквально липнет ко всему вокруг, как шелковое платье к коже. Негласное, но ожесточенное соперничество Квинта и Люция за Друзиллу лишь возрастает, несмотря на попытки женщин хоть немного разрядить обстановку. Все мужчины пьют слишком много. Единственным утешением для Амары служат Феба и Лаиса. Обе держатся безупречно: Лаиса не стремится перетянуть внимание Марка на себя и играет на флейте для всех собравшихся, Фебу же ничуть не смущает дурной нрав Люция. «Купить флейтисток было мудрым решением», — заключает Амара.

— Думаю, пташка, нам пора домой, — Руфус встает с дивана после того, как между Квинтом и Люцием происходит очередной обмен колкими репликами, — хотя общество здесь собралось изысканное. — Он подмигивает Амаре, и она улыбается, уловив в его словах скрытую иронию.

— Я тоже пойду. — Друзилла поднимается с места одновременно с Амарой.

— Возьми меня с собой, — бросает Квинт, пытаясь запустить руку Друзилле под тунику.

Та уклоняется от его прикосновений.

— Ты сделал свой выбор на сегодня. Я иду спать одна.

— А как я могу быть уверен, что к тебе не придет он? — показывая на Люция, повышает тон Квинт. — Я видел, как ты мочила пальцы в вине и что-то рисовала на столе. Откуда мне знать, что это не какой-то тайный знак?

— Как ты смешон, — ледяным голосом произносит Друзилла.

— Позволь мне подняться с тобой в спальню, дорогая, — заискивающе говорит Квинт, пытаясь обнять Друзиллу. — Ты ведь знаешь, что мне больше никто не нужен.

— Ты сказал, что сегодня тебе хочется шлюху, — отвечает Друзилла. — Вот тебе несколько шлюх — трахни одну из них.

— Если я узнаю, что ты пустила его к себе в постель, то я…

— То что? — Чтобы заставить Квинта замолчать, Друзилле даже не надо напрягать голос. Она поворачивается к Люцию, который, развалившись на ложе возле Фебы, с наслаждением наблюдает за ссорой. Под презрительным взглядом Друзиллы улыбка его тут же угасает. Несколько мгновений Друзилла неподвижно стоит посреди всей этой неприглядной сцены и, охваченная холодной яростью, кажется еще красивее, чем обычно. — Хорошего вечера, господа, — с этими словами она выскальзывает из комнаты.

Как только Друзилла исчезает из виду, Марк разражается смехом.

— Это она вам двоим сказала, — гогочет он, притягивая к себе Викторию.

— И ты еще устраиваешь скандал, — цедит сквозь зубы Руфус. Он явно рассержен, хотя и не вполне понятно, к кому именно из друзей он обращается.

— Любой из нас может взять у отца денег, чтобы из зазнавшейся греческой потаскухи сделать себе жену, — огрызается Квинт, который еще не оправился после отповеди, устроенной любовницей. — Почему бы тебе не пойти домой и не заставить ее сшить тебе пару туник?

— Ты пьян, — отвечает Руфус. — Делай, как сказала Друзилла: побудь немного с одной из девушек и проспись.

Взяв Амару за руку, Руфус уводит ее из комнаты. Она не решается оглянуться, ей стыдно бросать Викторию в такой губительной обстановке. Вцепившись в Руфуса, Амара напоминает себе, что вовсе не наживается на страданиях подруги: все, что Виктория заработает сегодня, будет отдано Феликсу в уплату за ее же свободу.

— Квинт не хотел тебя обидеть, — шепчет Руфус, неверно истолковав огорчение любовницы, и Амара вместо ответа сжимает его ладонь.

В атриуме при свете единственной лампы Филос, Ювентус и привратник Друзиллы играют в кости. При виде своего господина Филос мигом вскакивает на ноги. Гнев, который Руфус не излил на Квинта, обрушивается на более легкую мишень — на рабов. Руфус принимается выговаривать им за праздность, обращаясь прежде всего к эконому.

— О тебе я был лучшего мнения, — говорит он, подталкивая Филоса к двери.

На своем веку Амара была свидетельницей куда более жестокого обращения с рабами — ей и самой порой приходилось несладко, — но сегодня Руфус впервые поднял руку на другого человека в ее присутствии. Филос спотыкается — и все нежные чувства к патрону, которые наполняли Амару весь вечер, улетучиваются.

Все четверо выходят на улицу: Ювентус со светильником в руках идет первым, Филос, несущий вторую лампу, замыкает шествие. На протяжении всего пути Амаре хочется обернуться и хотя бы взглядом дать Филосу понять, как ей жаль. Но она не осмеливается этого сделать.

Вот и высокие золотые двери с несметным множеством заклепок, поблескивающих в лунном свете. Ювентус никак не может найти ключи и долго возится с замком, Руфус от нетерпения вполголоса сыплет проклятиями. Амара отворачивается будто бы для того, чтобы оглядеть улицу, но глаза ее направлены на Филоса. Он тоже смотрит на Амару и улыбается: она не отводит взгляд вопреки всем правилам приличия. Амара не успевает улыбнуться в ответ — Руфус утаскивает ее в полутьму коридора.

Глава 15

Даже леса и самые дикие природные уголки полны лекарств, ибо нет такого места, где Природа не припасла бы для человека целебных снадобий: сама пустыня претворилась в аптеку.

Плиний Старший. Естественная история

Амара вдыхает аромат тимьяна и календулы. Оба запаха переносят ее в детство. Она вспоминает, как по просьбе отца собирала эти травы в их афиднейском садике. Ее так и тянуло растереть пальцами листочки, чтобы выпустить наружу сладкое благоухание тимьяна и терпкую пряность календулы. Тимей, отец Амары, мог привлечь к приготовлению лекарств кого-нибудь из слуг, но предпочитал компанию дочери. Амара аккуратно отделяла листья тимьяна от стебельков и мелко нарезала их, а Тимей, стоя рядом, рассказывал, как готовится сироп от кашля. Амаре порой трудно вспомнить, как именно звучал голос отца, но она навсегда сохранила в душе те чувства, которые он пробуждал. Уверенность в том, что ее любят. В том, что жизнь сложится счастливо и никак иначе.

— Где ты хочешь посадить календулу? Может, здесь? Она будет очень хорошо смотреться, когда зацветет летом.

Филос сидит на корточках рядом с Амарой: они вместе решают, как обустроить сад. Филос уже расчистил место для ромашек. В саду не так много клумб, чтобы высадить все травы, которые хотелось бы видеть Амаре, но она твердо намерена немного разнообразить местную растительность, наподобие того, как это делал отец. Руфусу эта мысль очень понравилась, и он отправил Амару за рассадой, как только она поделилась своими планами. Руфусу по душе все, что напоминает о славном прошлом любовницы.

— Да, — отвечает Амара. — Все желтое можно посадить рядом, отличное предложение.

Она протягивает росток Филосу, и он укрепляет его в земле. Небо из розового становится голубым, воздух звенит от птичьих песен. Марта метет атриум, и больше вокруг нет ни души. Британника обычно уходит до рассвета, чтобы пробежать вокруг стадиона, а Феба, Лаиса и Виктория еще не вернулись от Друзиллы, чьих гостей развлекали вчера. Ювентуса тоже нет дома: он с готовностью покидает свой скучный пост, даже если его посылают в пекарню. Амара представляет, что они с Филосом живут здесь вдвоем и что связывают их совсем другие отношения. Она вспоминает, как взяла его за руку, как он притянул ее к себе, — и по ее телу разливается тепло.

— Отец передал тебе много медицинских знаний? — Филос увлечен посадкой. Амара как-то рассказывала ему о Тимее и о своем детстве.

— Думаю, да. Он рассказал мне все, что знал о травах и их свойствах, научил меня готовить всевозможные отвары и втирания. Ребенком я думала, что он хочет, чтобы я по его примеру стала лекарем. Но потом я поняла, что это невозможно.

Амара помнит, как отца позабавили эти ее соображения. «Ты можешь стать отличным лекарем для домочадцев, когда у тебя будет своя семья».

— Ему бы этот сад понравился, — произносит Амара, оглядываясь по сторонам. — Он верил, что растения улучшают наше здоровье, что даже любоваться ими, наблюдать за их ростом очень полезно.

Филос освобождает кусок земли для саженца алтея.

— Твой отец мог бы гордиться тем, как ты чтишь его память.

Амара представляет себе будущее, которого желал для нее отец и которого не смог обеспечить, и в голосе ее прорываются горькие нотки:

— Ты ко мне очень добр. Но мы оба знаем, что отец не увидел бы ни капли чести в той жизни, что я теперь веду.

— Большинство лекарей, которые встречались мне, очень расчетливы, — возражает Филос. — Так что, возможно, ты ошибаешься.

— А каким был твой отец? — спрашивает Амара. — Что это был за человек?

Филос молча берется за побег мальвы и осторожно, чтобы не сломать, расправляет корешки. Затем он присыпает его землей. Дети, рожденные в рабстве, не могут притязать на то, чтобы иметь отца, и Амаре это известно. Но ей также известно, что рабы любят своих родителей подобно всем остальным людям. Филос так долго молчит, что Амаре кажется, будто он решил не отвечать на вопрос вовсе. Она уже собирается сменить тему, чтобы избавить от смущения и себя, и Филоса, как он вдруг заговаривает.

— Это зависит от того, о каком из отцов идет речь. — Филос снова присаживается на корточки, чтобы лучше видеть Амару. — Ты однажды спросила о том, как я выучил Гомера и получил образование, если никогда не был свободным. То было благодеяние моего господина, человека, который произвел меня на свет и которого я никогда не считал отцом.

Амара знает, что такие случаи для рабов не редкость, и все же ей становится неловко.

— Он был… — неуверенно начинает она. — Он был хорошим человеком?

— Мать его никогда не любила и не желала. Но выбора у нее не было. Как и у любой другой рабыни. — Филос неотрывно смотрит на Амару, и она чувствует, что краснеет. — Когда мама забеременела от господина, родителям пришлось растить меня так, словно я их кровный ребенок. Отец всегда был ко мне очень добр, хотя и знал, что я не его сын.

— Ты в этом уверен? — спрашивает Амара, будто может изменить прошлое силой мысли. — Как ты мог быть не его сыном, если твои родители жили вместе?

— Я был похож на господина больше, чем любой из его законнорожденных детей. А потом повар рассказал мне, что он неотступно преследовал мою мать, когда она была молода. Ни на минуту не оставлял ее в покое.

Филос говорит спокойным голосом, но Амара чувствует в нем злобу.

— И все же он дал тебе образование?

— Да. И за это я перед ним в долгу. За все те часы, что я провел в его доме за чтением. — Филос принимается копать очередную ямку, высыпая землю на ближайший камень. — Делал он это не из любви ко мне, хотя какое-то время я по глупости был в этом убежден. Он решил сыграть шутку со своими наследниками. Ведь я вполне мог оказаться умнее, чем они. А у него был лишний повод для гордости: он оставил свой след даже в рабе.

Амара ощущает, что и у нее в груди появляется комок злости.

— Но ведь родители тебя любили.

— Я часто думаю об отце, — чуть заметно улыбается Филос. — Он был добрейшим человеком. Он никогда не причинял матери страданий, обвиняя ее или меня в том, чего никто не мог изменить. И конечно, родители рассчитывали, что в завещании господин дарует мне свободу. Этого после его смерти ждали все.

Амара молчит. Она знает, кому был продан Филос, и следующая часть рассказа ее страшит.

— Свободнорожденные, — продолжает Филос, — ведут себя в присутствии рабов так, словно мы глухи и глупы. Но мы всё слышим, всё видим, всё запоминаем. Я мог бы раскрыть тебе страшные тайны половины знатных помпейских семей, если бы нам было не жалко потратить на это время. Мои родители точно знали, что ждет их семнадцатилетнего сына, которого продали Теренцию. И в самые тяжелые минуты, когда жизнь становилась невыносимой, я, разлученный с семьей, всегда вспоминал последние слова, сказанные мне отцом: «Что бы ни случилось, для меня ты всегда мужчина».

Говоря о Теренции, Филос отводит глаза. Амара понимает, как неприятно ему рассказывать об этом. Она видела, как мужчины, перенесшие подобное глубокое унижение, совершали жестокие поступки. Но когда Филос вновь поворачивается к Амаре, на его лице нет ни тени стыда.

— И поэтому я уверен, что твой отец все понял бы. Он, как и я, не стал бы осуждать тебя за решения, принять которые тебя заставила сама жизнь.

Амара ничего не отвечает. Как бы сквозь Филоса она смотрит на фонтан, на его ниспадающие струи.

— Я рада, что они мертвы, — выдавливает она наконец. — Оба твоих бывших хозяина. Иначе мне пришлось бы попросить Британнику их убить.

— Готов поспорить, она бы этому очень обрадовалась, — говорит Филос. Они с Амарой улыбаются друг другу, и эта веселость помогает им хоть немного смягчить тяжесть того, о чем рассказал Филос.

— Спасибо за такие слова о моем отце.

— Это все правда. — Склонившись над мальвами, Филос разравнивает землю, чтобы стебельки держались ровно.

Амара понимает, что мгновения, которые сблизили ее с Филосом, прошли, что он уже дал ей столько, сколько мог, но ей не хочется отступать так просто.

— Скучаешь по чтению? Мне этого больше всего не хватало в лупанарии.

— Да, скучаю. — Теперь Филос занят посадкой иссопа. — Да и договоры не самое увлекательное чтиво.

— В любое время, если у тебя нет поручений от Руфуса, ты можешь читать у меня в кабинете. Не спрашивая меня. Я тебе доверяю. По правде сказать, у меня нет ничего такого, — осекается Амара, встревоженная молчанием собеседника. — Ничего из Гомера. Только медицинский текст на греческом, который мне дал Плиний. Но если хочешь, то можешь им пользоваться.

Даже если Филос и собирался что-то ответить, сделать этого ему не удается.

— Что это вы там копаетесь? — Взъерошенная Виктория стоит в проходе, ведущем к атриуму.

— Вернулась! — восклицает Амара. Интересно, много ли Виктория услышала из того, что она предложила Филосу? Амара обводит сад рукой. — Сажаю кое-какие травы, которые выращивал отец.

— Так вот зачем Ювентус вчера утром принес домой половину луга. Все время забываю, что ты дочь лекаря. — Зевнув, Виктория направляется к скамье. — Наверное, дом, в котором ты выросла, был еще больше этого!

— Нет, — отвечает Амара. Ей не хочется отходить от Филоса, но сесть возле подруги на скамью все же приходится. — Тот дом был намного меньше. Но здешний сад напоминает мне о нем.

— Представить не могу, каково это — иметь сад в детстве, а ты, Филос? — Виктория игриво целует Амару в щеку. — Я свой путь начинала на городской свалке.

Амаре известна история подруги: когда Виктории было несколько месяцев, ее оставили в мусорной куче — так поступали почти со всеми нежеланными детьми, — а потом забрали в рабство. Амара всегда восхищалась волей Виктории к жизни, но сегодня слова подруги ее почему-то настораживают.

— А теперь ты тоже можешь любоваться садом Амары, — говорит Филос, закапывая последнее растение.

— Помнится, кто-то однажды сказал, что сад ей не принадлежит. — На этот раз в голосе Виктории явно слышна недоброжелательность.

— Руфус очень щедр, — смущенно говорит Амара. — Благодаря ему сад принадлежит нам всем.

Филос посадил все побеги и теперь ссыпает отложенную землю обратно на клумбу. Амару передергивает от скрежета железного инструмента о камень. Филос поднимается на ноги.

— Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, — отвечает Виктория, хотя вопрос был адресован не ей. Филос с большей отстраненностью, чем обычно, склоняет голову и уходит.

— Почему ты так груба? — шепчет Амара, как только Филос скрывается из виду.

— Я ему не доверяю, — говорит Виктория. — Он крадется как кошка: никогда не угадаешь, не стоит ли он у тебя за спиной! А как он смотрит! Как будто он лучше всех вокруг, хоть он всего лишь треклятый раб.

— Это не так! — восклицает Амара, удивившись тому, что Виктория многое поняла о Филосе, но все же ошибочно приняла его сдержанность за надменность.

— Прости. — В голосе Виктории нет даже намека на сожаление. — Но я не могу забыть, как он говорил с тобой в тот день, когда ты впервые привела меня сюда. Как заливал, что ты здесь не хозяйка! Прямо тебе в лицо! Будто он имеет на это право. До сих пор не понимаю, почему ты закрыла на это глаза.

Амаре хочется вступиться за Филоса, объяснить, что он пытался защитить, а не оскорбить ее. Но она решает этого не делать, чтобы ненароком не выдать чувства, в которых не может признаться сама себе.

— Ну, — нетвердо произносит Амара, — его выбрал Руфус. Не мне указывать патрону, кого ему приводить в дом.

Виктория сжимает ладонь Амары.

— Не позволяй никому вытирать о себя ноги, — говорит она. — Обещай мне.

Когда Ювентус возвращается из пекарни, подруги подкрепляются хлебом и сухими фруктами. Виктория неохотно рассказывает о прошедшей ночи, пропуская мимо ушей вопросы о Квинте, и это наводит Амару на мысль о том, что вечер выдался не слишком приятным. Затем они принимаются обсуждать программу, с которой Виктория, Феба и Лаиса выступят на Флоралиях. Амара знает, что к выступлению в доме Корнелия хорошо бы купить Виктории и флейтисткам новые наряды, но понимает, что если поведет троих девушек по магазинам, то непременно предстанет перед окружающими той, кем и является, — сутенершей. Амара предлагает Виктории сходить за обновками вдвоем. Вот только ей сперва нужно принять одну клиентку. Виктория приходит в такой восторг, что совесть за случившееся прошлой ночью больше не мучит Амару, как прежде.

Амара, сидя в таблинуме, дожидается заемщицу, которая обещала прийти. Миртала тоже куртизанка, едва входящая в ближний круг Друзиллы. Амара познакомилась с ней в термах. Миртале около тридцати; от Амары не укрылись ее завистливые взгляды, которые она бросает на тела женщин помоложе, хотя по-прежнему хороша собой. С особой жадностью она рассматривала смуглокожую Друзиллу, неподвластную времени. Думать о старости всегда непросто. Иногда Амаре кажется, что Руфус восхищается ее худобой только потому, что так выглядят юные, не достигшие еще двадцати лет невесты, на которых женятся богатые мужчины.

В приоткрытую дверь негромко стучат, и Филос впускает Мирталу внутрь. Он входит вслед за куртизанкой и, словно тень, замирает с восковыми табличками в руках у окна с видом на спальню Амары. Теперь Амара всегда ведет дела в присутствии Филоса и постоянно обсуждает с ним, какой процент лучше назначить и какие действия стоит предпринять.

Амара встает, чтобы поприветствовать Мирталу, и целует воздух возле ее чересчур нарумяненных щек.

— Как я рада, что ты пришла!

— Ну и домина! — Миртала разглядывает желтые стены, расписанные изящными птицами. Она говорит с тем же акцентом, что Филос и Ювентус. Амара догадывается, что такая латынь, огрубевшая под влиянием колкого кампанийского диалекта, — отличительная черта помпейских низов. Греческий акцент Амары тоже считается простонародным, но в нем, по крайней мере, есть что-то диковинное.

— Мне очень повезло иметь такого щедрого патрона.

— Как ты права! — Нервно усмехнувшись, Миртала прикрывает рот рукой. Вероятно, она хочет выставить себя скромницей, но это движение лишь выдает ее беззащитность. Амара думает о Феликсе, который нащупал бы слабые места этой женщины, заставил бы ее вывернуться наизнанку и навязал бы ей такой долг, который она никогда не смогла бы вернуть. «Но я не Феликс», — проносится у Амары в голове.

— Что-то я не припомню, как зовут твоего патрона?

— Э-э, — смущенно протягивает Миртала. — Есть у меня пара покровителей. Один из них мне очень предан, но в последнее время болен. Поэтому мне и нужны деньги.

— Приятно слышать о преданном мужчине.

— Ну не так уж он и предан, — фыркает Миртала. — Годами обещает на мне жениться. Да разве не все они такие? Но я все же благодарна за то, что он делает. Это лучше, чем ничего.

Амару такое откровенничанье почему-то очень раздражает.

— Сколько ты хочешь? — вопрос звучит резче, чем хотелось бы Амаре. Она вдруг ловит себя на том, что, опустив глаза, роется в ящике. Феликс поступает точно так же, когда что-то выводит его из себя. Амара захлопывает ящик, и Миртала вздрагивает от неожиданности.

— Пять денариев, — почти шепотом отвечает Миртала. Быть может, ей становится тревожно от мысли, что она досаждает своей кредиторше.

— Я беру пять процентов.

Амара уже собирается объяснить, что через три месяца ставка увеличится, но замечает беспокойство в лице собеседницы. Даже пять процентов станут для нее испытанием. И Амара решает отступить от своих обычных правил.

— Если тебя это устраивает, мой эконом сейчас составит договор. А еще ты должна оставить мне залог.

— Хотела спросить, — произносит Миртала, — не можем ли мы обойтись без залога, раз уж у нас тут все по-дружески?

Амара чувствует на себе взгляд Филоса. Обычно в подобных ситуациях он дает ей понять, что думает, но на этот раз лицо его остается непроницаемым.

— Нет, не можем, — отвечает Амара. — Я как раз вижу прелестное колечко у тебя на правой руке. Оно отлично подойдет.

Миртала прикрывает кольцо пальцами левой руки.

— Это подарок моего первого патрона, — говорит она. — Оно стоит дороже пяти денариев.

— Если не выплатишь долг, я возмещу тебе разницу.

Миртала колеблется, и Амара протягивает руку, чтобы настоять на своем.

— Если тебе нужны деньги, отдай мне кольцо.

Миртала стаскивает кольцо с пальца, встает, кладет его на стол и снова садится. Амара замечает в ее глазах слезы.

— Я не сомневаюсь, что ты сможешь со мной рассчитаться, — говорит Амара, убирая кольцо в кошелек на завязках. — И тогда получишь его обратно. А теперь, если готова, можешь подписать договор.

Филос, выскоблив пункт о повышении процентной ставки из договора, подает его на подпись женщинам, но тут в дверь просовывается голова Марты.

— Он нужен господину. — Служанка кивает в сторону Филоса.

После того как Миртала поставила подпись, Филос отдает восковые таблички Амаре.

— Прошу меня извинить, — шепчет он.

— Сколько у тебя слуг! — замечает Миртала, когда Марта и Филос уходят.

— Это слуги моего патрона.

Миртала кивает.

— Все проходит очень быстро, — говорит она с горечью в голосе. — Я ведь была такой же, как ты.

Краска на лице Мирталы пошла трещинами, а сурьма растеклась от слез и залегла в складках вокруг глаз, отчего куртизанка выглядит намного старше своих лет. Амара тут же вспоминает о Крессе, медленно увядающей бордельной шлюхе, и о Фабии, живом воплощении всех ужасов старости. От этих жутких мыслей страх Амары сгущается до жестокости.

— Мне с трудом верится, что когда-то ты была такой же, как я. — Поднявшись, Амара открывает дверь в знак того, что разговор окончен.

К тому времени, как Амара с Викторией отправляются за покупками, Филос уже успел уйти. Его наверняка вызвали, чтобы он помог Руфусу или Гортензию с семейными делами. Амара думает об огранных мастерских и ювелирных лавках, которых полно возле дома Руфуса. В них он не единожды покупал подарки для Амары, которая с большим любопытством разглядывает витрины всякий раз, когда осмеливается пройти мимо. Но Филосу в том квартале, должно быть, знакома каждая мелочь. Не говоря уже о содержании господских счетов. Амара со странным чувством понимает, как мало ей известно о жизни Филоса.

— Куда пойдем? — Виктория от нетерпения подпрыгивает на носочках. — Походим по твоей улице? Или уйдем подальше?

Лицо Виктории сияет, словно серебряное зеркало Амары, отражающее солнечный свет.

— Думаю, можно пойти на виа Венериа. Посмотреть, что есть в одной из самых больших лавок. В той, что возле дома Юлии, такой выбор ассирийского шелка — мы проведем там не один час.

Виктория хватает Амару за руку.

— Отлично!

Амара чувствует, как прохожие бросают на них косые взгляды, но Виктории на это плевать. Она, кажется, еще не усвоила, что ей больше незачем добиваться мужского внимания, или она, быть может, хочет наградить себя за то унижение, которому вчера подверг ее Квинт. Жадная до восхищения, Виктория готова заглядывать каждому встречному в глаза. Амара не понимает, забавляет или раздражает ее поведение подруги.

— Мы так никогда не доберемся до лавки, — говорит она, когда из-за прошедшей мимо Виктории между разгневанной женщиной и ее мужем, ценителем красоты, начинается ссора.

— Только подумай, сколько я заработаю во время Флоралий, — отвечает Виктория, вскинув голову. — А сейчас я просто тренируюсь.

Магазин тканей — один из самых красивых на виа Венериа. Фасад расписан сюжетами из мифов о Венере. Богиня любви принимает подношения от почитателей, а у ее ног свернулась клубком змея, приносящая удачу. В отличие от лавки Виргулы, здесь на улице вывешено очень мало тканей — они, вероятно, слишком ценны, чтобы оставлять их без присмотра. Амаре вдруг становится нехорошо при мысли о том, сколько денег здесь можно оставить.

Амара не успевает поделиться своими опасениями, как Виктория врывается в магазин и с уверенностью женщины, которая всю жизнь воображала себя на этом самом месте, направляется к стоящей за прилавком служанке.

— Мне нужен ассирийский шелк, — доносится до Амары ее голос. — Мы хотим посмотреть все, что у вас есть.

Девушка окидывает внимательным взглядом обеих посетительниц. Ее привлекает серебряная подвеска с безупречной янтарной каплей на шее у Амары. Это первый подарок Руфуса, который, как кажется Амаре, еще был озарен чувством, схожим с любовью.

— Он у нас в дальней комнате, — с угодливой улыбкой отвечает служанка.

Амара идет вслед за девушкой, а Виктория, сгорая от нетерпения, уносится вперед. Амара невольно представляет на месте пышнотелой Виктории стройную Дидону. Всего год назад они вдвоем впервые ходили по помпейским магазинам ткани. Амара помнит, как Дидону восхитил прозрачный серебристый шелк. «Как будто на тебе паутина».

Служанка приводит их в небольшую комнату с белыми стенами, на которых изображены стайки купидонов. Внутреннее окно, расположенное почти под самым потолком, наверное, выходит в атриум большого дома, где и помещается магазин, но Амаре через него видны лишь стропильные балки. Она вновь задумывается о Филосе, который, должно быть, прямо сейчас работает в такой же комнате.

Виктория, насупившись, становится рядом с торговкой. Та принимается листать что-то вроде книги из восковых табличек, в которой тусклые желтые страницы заменили на кусочки шелка в деревянных рамках.

— Они все в разную цену, — объясняет служанка. — Сначала дешевые. Потом подороже.

— Мы посмотрим самую дешевую ткань для двух платьев и что-то из шелка для третьего. Но чтобы вышло не слишком дорого. — Амара бросает взгляд на Викторию, которая согласно кивает. Они уже договорились о деньгах. Каждая монетка, заработанная Викторией, пойдет Феликсу в счет долга. И только когда они полностью рассчитаются, Виктория сможет оставлять выручку себе, отдавая небольшую часть Амаре за жилье. Пока Виктория может позволить себе далеко не все ткани.

Амара быстро выбирает два самых дешевых отреза для Фебы и Лаисы и подбирает к ним самые простые фибулы. Виктория же торопиться не намерена. Служанка вынесла ей пять образцов шелка, и она примеряет каждый из них с благоговением жреца, принимающего подношения. Виктория поднимает руки, и ткань струится по ее телу, выгодно подчеркивая его оголенные части. Амара улыбается. Она знает, как сильно Виктория любит красивые наряды, и помнит, как в борделе подруга часами напролет развлекала всех рассказами о роскошных одеждах, которые купит, если разбогатеет. Но когда Виктория надевает последний наряд из полупрозрачного шелка с зеленоватым отливом, Амара с удивлением обнаруживает, что глаза ее подруги блестят от невыплаканных слез.

— Что такое? — шепчет Амара, притянув Викторию поближе к себе, чтобы любопытная служанка ничего не услышала.

— Оно такое красивое, — дрожащим голосом отвечает Виктория. — А он никогда меня в нем не увидит и не сможет сказать мне, как я прекрасна. — Виктория морщится, точь-в-точь как сын Друзиллы Примус, когда пытается не заплакать. — Я так по нему скучаю. Иногда мне даже не верится, что я его больше никогда не увижу.

Амара обнимает Викторию.

— Ты обязательно встретишь кого-то другого, — шепчет она, прижавшись своей щекой к щеке Виктории. — Обещаю.

— Он единственный мужчина, которого я любила, — произносит Виктория. — Таких, как он, больше нет.

По сердцу Амары, словно сок по стеблю болиголова, разливается горечь. «И это правда», — думает она.

— Поверь мне, это пройдет, — повторяет Амара. — Клянусь, ты его забудешь.

— Можно мне завтра пойти с тобой? — спрашивает Виктория. — Когда ты понесешь ему деньги. Я просто скажу ему, что прощаю его. И что надеюсь… Что он меня тоже.

Амара представляет себе Феликса, которого совершенно не беспокоит судьба Виктории, думает о его безграничной жестокости и невольно злится на подругу за ее неразумность.

— Не думаю, что это хорошая затея, — говорит она. — Но если хочешь, я передам ему твои слова.

Виктория смотрит на Амару поразительно беспомощными глазами.

— Правда? Обещаешь?

Обхватив лицо Виктории, Амара смахивает слезы с ее щек.

— Ну конечно, — обманывает она. — Обещаю.

Глава 16

Когда узнал тебя, ты стала в глазах моих и жальче, и пошлей,

Но страсть моя к тебе теперь вскипает лишь сильней.

Катулл. Стихотворения, 72

— Ты хочешь пойти туда? — Британника с сомнением смотрит на Амару. Обе они толкутся в дверях таверны. Заведение Аселлины расположено в самом оживленном квартале виа Венериа, и даже в полдень из него слышится оглушительный шум, а из двери валит горячий воздух.

— Фабия согласилась встретиться только здесь, — отвечает Амара. — И к тому же мы сможем увидеть Никандра.

Британника хмурится: ее совершенно не трогает возможность встречи со старыми друзьями.

— Мне нужно узнать, что замышляет Феликс, прежде чем к нему пойти, — добавляет Амара, недовольная тем, что ей приходится умолять собственную рабыню сделать то, что требуется.

Британника пожимает плечами, как всегда, когда соглашается на что-то с трудом. Они с Амарой в последний раз оглядывают улицу, чтобы удостовериться, что никто из знакомых их не видит, и проходят внутрь, пригнувшись, чтобы не задеть железный фаллос, висящий над дверью. Высокая британка все же невольно дотрагивается до него. Таверну оглашает тревожный звон. К вновь пришедшим поворачиваются головы. Кое-кто из посетителей таверны бросает на женщин любопытный взгляд и возвращается к выпивке, но большинство принимается смеяться и свистеть.

— Пришли перекантоваться, голубушки? — выкрикивает кто-то. — Хотите попробовать на вкус настоящего мужчину?

— Заткнись, — отвечает Британника. — Ты не мужчина.

Пьянчуга замирает в нерешительности: с одной стороны, ему хочется защитить свою честь, но с другой — он напуган тем, с какой скоростью Британника запустила руку под плащ, где спрятан нож.

— А ты уродливая тварь, — бормочет он, пригибаясь над столом.

— Ничего подобного.

Рядом с Амарой возникает женщина. Она, должно быть, вышла из-за стойки. На ее лице, раскрасневшемся от печного жара, нет ни тени дружелюбия.

— Мы никого не хотели потревожить, — тихим голосом произносит Амара. — Ты Аселлина? Мы пришли к Фабии, подруге Никандра.

— А-а, к этой старой кошелке, — отвечает Аселлина. — Вон она, у лестницы. Говорит, что какие-то друзья заплатят за ее обед.

Амара смотрит в другой конец душного помещения, куда направлен взгляд Аселлины. Фабия, сидящая за столиком в полутемном углу, машет ей костлявой рукой.

— Это она, — кивает Амара. — И да, я возьму рагу нам на троих. Сделай, пожалуйста, так, чтобы нас обслуживал Никандр. Мне очень хочется с ним повидаться.

Хозяйка таверны вскидывает брови, подмечая изысканный плащ Амары и ее странного вида рабыню.

— Как пожелаешь, — говорит она.

Амара с Британникой прокладывают себе путь между столами вглубь таверны, обходя стороной своего недавнего обидчика, хотя тот, видимо, решил больше не обращать на них внимания.

— О чем ты вообще думала? — усевшись, спрашивает Амара у Фабии. В такой шумной обстановке ей приходится говорить громче. — С какой стати встречаться здесь безопаснее, чем у меня дома?

— Я не могу допустить, чтобы меня увидела Виктория, — отвечает Фабия, пропустив грубое приветствие мимо ушей. — Она может все рассказать Феликсу.

— Так лучше, — кивает Британника. — Он все еще ей владеет.

— Он ей больше не владеет, — возражает Амара, и, прежде чем между ними с Британникой разгорится очередной бессмысленный спор, под лестницу подныривает Никандр с подносом, уставленным тарелками.

— Амара! — вскрикивает он.

При виде знакомого лица Амара мысленно переносится в «Воробья», где они сидят вместе с Дидоной и где вокруг них порхает Никандр, так явно влюбленный в ее подругу, как если бы он написал свое признание на тунике красными буквами.

— Ах! — Амара прикрывает рот ладонью, и глаза ее наполняются слезами.

— Амара, — повторяет Никандр, отставляя поднос. Его эта встреча тоже не оставила равнодушным. Амара еле сдерживается, чтобы не броситься ему на шею.

— Как я тебе рада! — говорит она. — Ты можешь немного посидеть вместе с нами?

— У меня полно работы, — смущенно отвечает Никандр. — Аселлина сказала, что я могу побыть с вами, только если ты заплатишь ей за мое время. Но даже в этом случае не очень долго.

С тех пор как Амара видела Никандра в последний раз, он исхудал и стал еще чумазее. Кажется, его новая хозяйка совсем не такая добродушная, как Зоскалес.

— Конечно, я заплачу, — говорит Амара.

Никандр вытаскивает табуретку и, поглядывая через плечо, садится у стола. Он чем-то встревожен. Амара дает ему два асса для Аселлины, которые тот прячет за пазуху, и пододвигает к нему свою тарелку рагу. Никандр мотает головой. Фабия уже шумно причмокивает, собирая со стенок миски каждую каплю соуса.

— Как ты поживаешь? — спрашивает Амара.

Никандр бросает быстрый взгляд в сторону кухни — в знак того, что не может говорить свободно.

— Моя госпожа очень щедра, — отвечает он. Они с Амарой смотрят друг другу в глаза, и тяжелое чувство от того, что рядом нет Дидоны, становится невыносимее с каждой минутой. — Не то чтобы это было важно, — добавляет Никандр. — После той ночи ничего уже не кажется важным.

— Мне очень жаль.

— Ты тоже ее любила. Ты знаешь, какой необыкновенной она была.

— Он ее похоронил? — Амара понимает, что это жестокий вопрос, но не может его не задать. Желание узнать ответ жжет ее изнутри, словно угольки, завернутые в пергамент.

— Не знаю. — Лицо Никандра искажает скорбь. — Я умолял его сказать мне. Я даже… — Он осекается и сглатывает слюну. — Угрожал ему. Поэтому Зоскалес меня продал.

— Ты угрожал Феликсу?

— Я любил ее. Она была для меня всем.

Тощий, отчаянно, но скрытно преданный Никандр никогда не был похож на героя-любовника. Амара раньше думала, что ее подруга заслуживает большего, но теперь понимает, как глубоко заблуждалась.

— Дидона тоже тебя любила. — Амара берет Никандра за руку. — Не знаю, говорила ли она тебе об этом. Ей не хотелось страдать от любви к тому, с кем она не может быть рядом. Но клянусь, ты был единственным, кто был ей небезразличен, единственным, в чьей доброте она не сомневалась. Ты был светом в ее жизни.

Никандр, слушая Амару, беззвучно плачет. Затем он отнимает у нее руку и прижимает обе ладони к векам с такой силой, что на лице у него остаются грязные пятна. Утерев все до единой слезы, он встает.

— Мне пора.

Амара видит, как его худощавая фигура скользит между столами и, обогнув стойку, исчезает в примыкающей к трактиру лавке. Силуэты пьянчуг и едоков становятся расплывчатыми — так долго Амара смотрит вслед Никандру, не в силах его окликнуть.

Фабия стучит ложкой по миске Амары.

— Ты будешь это есть или я могу забрать себе?

— Неужели у тебя вообще нет чувств?! — огрызается Амара.

— От того, что мне жаль Никандра и Дидону, рагу не станет остывать медленнее, — резко отвечает Фабия. — А я два дня не ела.

Британника тоже принимается за еду, и Амара теперь одна сидит перед нетронутой миской. Наконец она подталкивает ее к Фабии.

— Забирай.

Вокруг стоит привычный для таверны галдеж. Амара наблюдает, как старуха вычищает вторую миску и даже вылизывает ее края, чтобы не оставить ни капли соуса. За соседним столом мужчины на повышенных тонах обсуждают продажу мула. Амара отводит взгляд от Фабии и упирает его в стену. Она замечает небольшую облупившуюся фреску — служанка разносит бутылки с вином — и сверху надпись: «Каждый жаждет поцелуя». Чуть ниже кто-то нацарапал ответ: «С такой хозяйкой можно и не мечтать».

— Так что ты хотела узнать? — Фабия окончательно расправилась с рагу.

— Он что-нибудь говорил обо мне? — Амара не называет Феликса по имени, но в этом нет никакой нужды. Все понимают, о ком идет речь.

— После твоего последнего визита он был в приподнятом настроении. Бероника как-то услышала, что он насвистывает. Насвистывает, понимаешь?! — Фабия качает головой. — А так все такой же мерзавец.

Британника с набитым ртом что-то бормочет на своем языке. Амара, даже не понимая слов, улавливает угрожающую интонацию, но оставляет ворчание британки без внимания.

— Говорил ли он что-нибудь о Виктории?

— Не желает о ней ничего слышать, — Фабия понижает голос, — будто кто-нибудь из нас осмелился бы о ней говорить. Но по нему не скажешь, что он убит горем. Теперь он подолгу держит наверху новенькую. Но, конечно, не так долго, как тебя. — Фабия бросает на Амару лукавый взгляд, словно эти сведения могут ее обрадовать.

— А как Бероника?

— Все страдает по Галлию. Я удивлена, что они продержались так долго. Думала, он бросит ее раньше. — Сложив руки на груди, Фабия устремляет взгляд в сторону двери. Теперь, когда рагу закончилось, старухе становится не по себе. «И не ей одной», — проносится в голове у Амары. Фабия вдруг склоняется за столом, и Амара следует ее примеру, так что их головы почти соприкасаются. — Чего ты точно не знаешь, так это того, что он расширяется, — шепчет старуха. — Снимает небольшую таверну возле терм. Галлий и Трасо мечтают ей заправлять. Но хозяин водит их за нос и с решением не торопится.

Амара невольно восторгается Феликсом. Будь она на его месте, ей бы тоже было тесно в одном лишь борделе. Фабия выпрямляется.

— На этом все.

— Спасибо. — Амара не уверена, что в конечном счете ради этого стоило так рисковать. — Вряд ли я смогу сделать это снова, Фабия. Приходить в таверну на виа Венериа — это слишком. Руфус может узнать.

— Да, это не очень-то надежно, — кивает Фабия.

— Ты точно не придешь ко мне? Клянусь, Виктория будет молчать.

Фабия, не раздумывая, отрицательно качает головой. Ее страх перед Феликсом оказывается сильнее страха перед голодом.

— Тогда я оставлю на стойке деньги, — говорит Амара. — Хватит на десять порций. Если приходить дважды в неделю, то на пять недель. Потом Британника принесет еще.

— Зачем все это? — хмурится Фабия. — Я ведь ничего не смогу тебе рассказать.

— Почему же? — возражает Амара. — Ты можешь оставлять послания Никандру, если решишь, что должна мне что-то сообщить. Британника будет приходить за ними каждую неделю. Надеюсь, для тебя это справедливый обмен.

Даже если эта затея не приходится Фабии по душе, она никак не может отказаться от бесплатной еды.

— Ну конечно. Это меньшее, чем я могу тебя отблагодарить за такую щедрость.

Они улыбаются друг другу: прекрасная куртизанка и тень женщины, в которую она рискует превратиться.

Направляясь к Феликсу, Амара не берет с собой Британнику. Она возвращается домой за Филосом и Ювентусом и делит деньги на троих. Когда они оказываются в борделе, им приходится ждать в черно-белой комнате. Амара вспоминает, как, живя в борделе, радовалась голосу зовущего ее Филоса, ведь это означало, что впереди ее ждут несколько часов с Руфусом. Теперь же ей неловко смотреть на Филоса. Он склонил голову и вцепился пальцами в скамью. Сидящий посередине Ювентус, кажется, чувствует себя увереннее. Он так развалился, что Амаре приходится подвинуться, чтобы не прикасаться к его бедру. Ювентус с улыбкой поворачивается к Филосу и что-то произносит на им одним понятном наречии. Судя по нерешительному ответу Филоса и по угрюмому выражению на лице Ювентуса, говорят они об Амаре.

Она не смогла бы назвать то, что охватило ее после приглашения Париса, или объяснить нехорошее предчувствие, возникшее у нее в груди, когда она переступила порог кабинета. Феликс сидит за столом. Амара заставляет себя посмотреть на него так, будто это совсем другой человек, изучить его, увидеть его слабости, а не собственный страх. Она делает вдох, ей в нос ударяет запах свежего масла. Волосы Феликса зачесаны назад, лицо у него гладкое. Наверное, побрился сегодня утром.

— На этот раз деньги вперед, — бросает он, показывая на пустой стул. Сделав несколько шагов, Амара выставляет на стол кожаные кошельки и стоя наблюдает за тем, как Феликс пересчитывает монеты. Он поднимает на нее глаза. — Сядь.

Амара выполняет приказ.

— Так-то лучше. — Феликс швыряет ей пустые кошельки и с грохотом скидывает монеты в шкатулку. — Видимо, богач тебе очень доверяет, раз позволяет приходить сюда. Мне это очень удивительно.

Амара прикидывает, чего ей может стоить ложь, и решается сказать правду.

— Он об этом не знает.

— А прибыль, которую тебе приносит Виктория, покрывает такой риск? — О Британнике Феликс никогда не спрашивает.

— Думаю, все впереди, — отвечает Амара. — Ведь у меня теперь есть другие девушки, которых я могу продавать вместе с ней.

Амара не может разгадать, какое чувство таится во взгляде Феликса, но ощущает его силу.

— Так ты теперь сутенерша?

Амара пожимает плечами.

— Ну да. Я в этом деле кое-что смыслю. Нам всем приходится зарабатывать.

— Наверное, нужно повысить тебе ставку.

— Ты не можешь этого сделать. Так написано в договоре. — Амара понимает, что Феликсу это было известно заранее и что он проверял ее, чтобы узнать, как далеко может зайти. Он улыбается, и до Амары доносится аромат его щедро умасленных волос. Она каким-то образом догадывается, что Феликс готовился к ее приходу. Эта мысль придает ей смелости. — Ты никогда не использовал меня в полную силу, — говорит Амара.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы могли бы заработать в пять раз больше.

Феликс будто бы пропускает это «мы» мимо ушей.

— Меня всегда поражало, что ты, человек, любящий деньги, так боязливо стремишься к выгоде.

— Думаешь, из тебя бы вышел хороший деловой партнер?

— Ты и сам это знаешь. Но не можешь признать, что мы одинаковые.

— Так вот как ты считаешь? — усмехается Феликс. Его взгляд озаряется веселостью, которую легко можно принять за расположение. — А скажи-ка, — Феликс подставляет ладони под голову, это выражение притворного интереса знакомо Амаре из ее прошлой жизни, — будь ты на моем месте, ты бы обрадовалась, увидев в другом себя?

Амара не знает, что сказать. Она не думала, что дело примет такой поворот, и даже представить не могла, что Феликс ее поймет.

— Вот именно, — сухим голосом произносит Феликс. Он открывает ящик и, не глядя, достает из него предмет, который, должно быть, всегда стоит на одном месте, так что его можно найти на ощупь. Это статуэтка богини охоты Дианы, которую Амара отправила Феликсу после того, как обрела свободу. То было ее обещание отомстить. Феликс осторожно ставит фигурку на стол. — Тебе меня не обдурить, Амара. Я знаю, как выглядит ненависть. И знаю, как умер мой отец.

Амара рассматривает статуэтку. У Дианы в руках лук с натянутой тетивой. Амара перебирает в голове все, что узнала от Фабии: сплетни хранятся в ее сознании, как белье в сундуке, причем те, что кажутся ненужными, лежат на самом дне. «Старый господин погиб в уличной драке. Его смерти желало немало людей. Да и почему не желать? Зная, какие у него были деньжищи». Амара думает о Драуке, о Симо, обо всех, кого Феликс убил, даже не прикасаясь к ножу. И она понимает. Феликс все-таки отомстил за смерть матери.

Амара не решается взглянуть на Феликса в ответ.

— Ты ошибаешься. — Она принимается крутить в руках грубо обтесанную фигурку богини. — Я не желала тебе зла. Когда ты купил меня, то сказал, что я похожа на Диану. Какой женщине не польстит сравнение с богиней?

По тому, как Феликс прищурился, Амара понимает, что он верит ей не до конца. Ей придется дать ему больше, дать то, что ближе к правде. Амара достает из потаенных уголков души стыд и выплескивает его на Феликса.

— Я такая же, как ты, Феликс, но все же мы два разных человека. Если бы ты смог со мной считаться, а не унижать меня, то никто на свете не был бы тебе так предан, как я.

Щеки Амары горят от искренних переживаний.

— Так вот что тебе нужно, — усмехается Феликс, словно за жестокостью можно скрыть краску, которая заливает и его лицо. — Как и все проклятые женщины, ты хочешь, чтобы мужчина притворился, что любит тебя. Ты ничем не лучше Виктории.

— Дело не в любви! — выкрикивает Амара, не в силах больше сдерживаться. — Думаешь, она меня хоть когда-нибудь волновала? — Она встает, и Феликс, повторяя ее движения, тоже отодвигает свой стул, так что они, разделенные столом, оказываются лицом к лицу. Амара наклоняется вперед, упираясь ладонями в столешницу. — Я могла бы нас обогатить, — произносит она. — Я и теперь могу это сделать.

Руки Амары дрожат под весом накопленной ненависти. Феликс тянется к ней, но она его отталкивает.

— Нет, — говорит Амара, делая шаг назад. — Я больше не рабыня. Заслужи.

Феликс холодеет от гнева.

— Думаешь, я не могу просто взять то, что мне нужно?

Амара поднимает руки и начинает перебирать пальцами кольца, подаренные Руфусом. Символ власти и силы патрона. Амара улыбается прежнему господину, наслаждаясь его беспомощностью.

— Думаю, ты не посмеешь.

Глава 17

Любовники боготворят нас из-за нашей красоты;

но стоит ей угаснуть, как они уже поглядывают в сторону;

и если мы заранее себя не обеспечим,

то в конце концов останемся всеми покинуты.

Теренций. Самоистязатель, реплика Вакхиды

Под весом волос, собранных на голове, у Друзиллы, вероятно, болит шея, но она и виду не подает. Служанка Талия укладывает косы госпожи в замысловатые узоры, время от времени останавливаясь, чтобы закрепить пряди. Друзилла умиротворенно смотрит в окно, выходящее в сад. Время перевалило за полдень, и в лучах солнечного света видно, как кружатся пылинки.

Волосы Амары уже уложены, шпильки, на которых держатся накладные косы, больно впиваются в голову. Помочь Амаре собраться Друзиллу попросил Руфус: ему очень хочется, чтобы Амара во время Флоралий оставила о себе хорошее впечатление, тем более что это ее первое появление на публике в качестве его любовницы. К тому же Руфус решил удивить Амару и ничего ей не рассказывать о предстоящем шествии, но Друзилла, к счастью, полагает, что сюрпризы — это удел детей.

— Ты уже видела повозку? — спрашивает Амара.

— Я на ней даже каталась, — отвечает Друзилла. — В прошлом году. Она принадлежит семье Квинта. Неужели ты никогда не видела шествия?

Амара качает головой. В прошлом году они вместе с Дидоной выступали в доме Корнелия, куда сегодня вечером отправятся Виктория и флейтистки. Виктория огорчилась, что у нее не получится посмотреть шествие, но Амара втайне этому рада. Неизвестно, что Виктория почувствует, увидев, как Амару торжественно провозят по улицам.

— Я на повозке никогда не ездила, — говорит она. — Даже не представляю, каково это.

Талия наконец справилась с прической Друзиллы и протягивает госпоже зеркало. Проверив, хорошо ли служанка выполнила свою работу, Друзилла кивает ей в знак того, что можно идти.

— Это ни с чем не сравнимо, — произносит Друзилла, когда они с Амарой остаются вдвоем. — Ты почувствуешь себя богом.

Женщины встают, чтобы в последний раз поправить друг другу наряды. Друзилла нежным движением приглаживает полоску красного шелка на плече у Амары. Руфус дал им поразительные платья. Они сшиты не из прозрачного шелка, но, прилегая к телу, выглядят отнюдь не так скромно, как предполагала Амара. Она заявила, что хочет непременно надеть подвеску с янтарем в серебре, первый подарок Руфуса. Его этот жест очень тронул, но он, однако, сделал все, чтобы каждый, взглянув на Амару, понял, как богат ее патрон: в ушах у нее жемчужные серьги, которые Руфус позаимствовал в семейной мастерской, на руках — серебряные браслеты, а тугие завитки волос усыпаны блестящими шпильками.

Но, несмотря на все это, Амара знает, что ее затмевает Друзилла. Первая куртизанка Помпеев облачилась в желтый шелк и подвела глаза золотой краской, которая ярко сверкает на фоне смуглой кожи. Амаре становится больно, но не столько от укола зависти, сколько от горечи за любовника. «Не будь я такой тощей, — думает она, — мы с Друзиллой были бы на равных».

Звуки труб, разливающиеся по жаркому полуденному воздуху, возвещают приближение процессии. Амара с Друзиллой сбегают в атриум и останавливаются у дверей. Шум становится все громче, к трубам добавляются пение и крики, и сердце Амары трепещет от нетерпения. Наконец гомон становится почти оглушительным: шествие, вероятно, остановилось прямо у дома Друзиллы. К удивлению Амары, Друзилла хватает ее за руку.

— Не волнуйся, — произносит Друзилла. Глаза ее открыты так широко, что Амара начинает сомневаться, не обращается ли подруга к себе самой.

Шум сходит на нет, но тишину тут же прерывают два трубных сигнала. Иосиф, эконом Друзиллы, открывает дверь. За ней возникает багряного цвета повозка, возвышающаяся на четырех золоченых колесах почти с Амару ростом. В повозку запряжена пара гнедых лошадей: бока их покрыты пеной, ноздри раздуты. Одна из них бьет по мостовой копытом и мотает головой так, что Амаре становится не по себе. Наверное, лошадь напугана окружающей суматохой.

Амара делает шаг навстречу толпе, и страх уступает место восторгу. Улица, наводненная женщинами, напоминает ей о Виналиях. Впереди, смешавшись с музыкантами, стоят изящно одетые, обвешанные венками горожанки; одна из них смеется, запрокинув голову, и горло ее на солнце отливает белым. За повозкой тянется вереница женщин победнее. Кто-то из них во все глаза смотрит на богатых куртизанок, кто-то болтает и посмеивается с подругами. Амара знает, что все они проститутки: Флоралии — один из немногих праздников, когда шлюх чествуют прилюдно. Над толпой витает запах пота, смешанный с ароматом дешевых духов. Амара в мыслях о Дидоне рассматривает море лиц, но вдруг понимает, что где-то в толпе стоит, быть может, брошенная Бероника, и быстро отводит взгляд.

Друзиллу первой усаживают в повозку. Амара дожидается своей очереди; ее внимание привлек железный медальон на спинке сиденья. На нем выгравированы искореженные голые тела: сатиры обнимают нимф, которые, извиваясь, пытаются вырваться. Под наплывом гнетущих воспоминаний Амара на мгновение теряется. У нее подкашиваются ноги, и слуга подает ей руку. Амара вцепляется в его ладонь, и он помогает ей взобраться на сиденье рядом с Друзиллой. Амара отгоняет мысли о борделе прочь. Флоралии — праздник половых удовольствий, и женщины здесь для того, чтобы услаждать. Этого от Виктории, Фебы и Лаисы будут ждать гости Корнелия, для этого Амара их и отправила в его дом. Такой же негласный договор она заключила с Руфусом — потому-то ей и оказывают такие почести.

Когда повозка трогается, Амара вздрагивает, хотя и была к этому готова. Ухватившись за сиденье, Амара изумленно смотрит по сторонам. Они с Друзиллой оказались очень высоко — почти вровень с окнами верхних этажей, — и улица предстала перед ними совершенно в ином обличье. В зазоре между ставнями одного из окон Амара мельком замечает мальчишеское лицо. Разговаривать под грохот колес, звуки труб и песен почти невозможно, но Амара поворачивается к Друзилле и улыбается, увидев, что та охвачена столь же сильным ликованием. В руках у Друзиллы охапка колосьев и роз, взглянув на которые Амара вспоминает, что у нее на коленях тоже лежат цветы, и успевает схватить свой букет до того, как он скатится на пол.

Под обжигающим послеполуденным солнцем процессия медленно движется по виа Венериа. Повозку потряхивает: хотя она едет очень медленно, колеса находят каждую выбоину на дороге. Амара с Друзиллой смотрят на людей, которые высыпали на улицу поглазеть. Мужчины разглядывают игрушки богачей не без интереса, но Амаре больше льстит внимание женщин. Она впервые оказалась предметом всеобщей зависти, и это новое чувство напоминает ей о том, чего она добилась, и о том, как много ей дал Руфус. Она мысленно переносится в день их первой встречи, думает о том, с какой радостью Руфус подарил ей подвеску, которая теперь красуется на ее шее. Как бы ей хотелось вновь увидеть Руфуса таким — куда более бесхитростным, чем он есть на самом деле.

К тому времени, когда процессия оказывается у театра, Амаре становится нехорошо от жары, но все же, пересиливая себя, она выходит из повозки. Они с Друзиллой попадают в гущу женщин и музыкантов: теперь, очутившись на земле, они вдруг стали равны окружающим. Подталкиваемая со всех сторон, Амара печально смотрит вслед удаляющейся повозке. На празднике Флоралий нет места стеснению, и какая-то женщина с помятыми цветками в волосах уже целует одного из музыкантов, прижавшись к Амаре. На бесплатное представление в театре приглашают далеко не всех жителей Помпеев: большинству из них придется довольствоваться гулянием на площади. Друзилла берет Амару за руку, и они вместе начинают проталкиваться ко входу в театр. Высокую Друзиллу трудно не заметить, и люди сразу же расступаются, вспоминая, что она прибыла в театр на повозке.

В проходах и на лестницах людей почти нет; едва ли не все зрители уже расселись — не хватает только Руфуса и самых почетных гостей. Чтобы не привлекать лишнего внимания, Друзилла с Амарой поднимаются к верхним рядам амфитеатра, но до Амары все равно доносится шепот, она все равно чувствует на себе взгляды. Перед ней высится крутой изгиб театра, стена из любопытных лиц. У Амары начинают гореть щеки. Она давно уже занимает достойное положение в обществе, но от стыда избавиться не так-то просто: Амара знает, что на женщину с дурной славой всегда смотрят косо. И все почести, что есть у нее благодаря Руфусу, — это обоюдоострый меч, ведь ей на самом деле нечего терять. Амару охватывает ярость. Она вспоминает о Британнике, о ее стойке, о вызове во взгляде и смотрит на собравшихся в ответ. «Пускай глазеют».

— Постарайся не слишком упиваться вниманием, — весело шепчет Друзилла.

Они осторожно спускаются по каменным ступеням, направляясь к пустой ложе для почетных гостей, что находится у самой сцены. Амара в шелковом платье чувствует себя не слишком уютно: ткань при каждом шаге подчеркивает изгибы тела. Друзилла выбирала наряд сама, и ей приходится легче: под складками желтой материи почти ничего нельзя разглядеть. Наконец подруги подходят к отведенным им местам. Руфус говорил Амаре, что они будут сидеть у стены, отделяющей простых зрителей от почетных гостей. Руфус окажется по другую сторону — так близко и так недосягаемо.

Амара с удовольствием отмечает, что на твердом камне разложены подушки. Она устраивается поудобнее, расправляет платье и чувствует, как под грохот аплодисментов ее снова охватывает восторг. В театре появились Руфус и Гельвий со своими сподвижниками. Все знают, что представление устроили на деньги Руфуса. Амара, быть может, сомневается в том, как сильно привязана к любовнику, но совершенно точно им гордится. Она вытягивает шею, чтобы все рассмотреть, и вдруг ощущает на своей руке прикосновение Друзиллы.

— Ты, наверное, еще никогда не была ему так рада, — шепчет она.

Руфус поднимается к ложе, и Амара безуспешно пытается поймать его взгляд. Вслед за Руфусом идет его отец, Гортензий, который, в отличие от сына, смотрит в сторону куртизанок. На Амару он не обращает никакого внимания, а вот Друзиллу одаряет полуулыбкой. Вскоре он вместе с Руфусом исчезает из виду.

— По Гортензию всегда понятно, как сильно он увлечен тобой, — произносит Амара, стараясь скрыть огорчение от холодности Руфуса.

Друзилла поджимает губы:

— Он должен подарить мне золотые горы, чтобы я стала терпеть такой нрав.

— Он жесток?

Друзилла пожимает плечами:

— Не так, как его отец, если верить слухам. Тебе повезло, что Руфус добродушнее отца и деда.

— Это ты о Теренции? — Голос Амары звучит громче, чем она рассчитывала. Она поражена тем, что Друзилла, возможно, знала человека, который причинил так много боли Филосу.

— Потом. — Друзилла скашивает взгляд в знак того, что их могут услышать.

Амара видит, что на сцену из ярко окрашенных дверей выходят музыканты. Руфус рассказывал, как будет проходить представление: сперва небольшая пантомима, посвященная Флоре, затем выбранная Руфусом пьеса и еще одна пантомима подлиннее. Амара откидывается на спинку сиденья, пытаясь полностью сосредоточиться на театральном действе и ненадолго забыть о собственной жизни. Все происходящее на сцене сливается в цветном потоке, лица актеров становятся неразличимы. Амара мысленно переносится в дом Корнелия, где год назад они с Дидоной выступали у фонтана с золочеными нимфами. У нее перед глазами встает вдохновенное лицо поющей подруги. Амара закрывает глаза, погружаясь в воспоминания.

В реальность ее возвращает знакомое слово. Хремет. Даже исковерканное латинским акцентом, это греческое имя неприятно поражает Амару. Так звали ее первого хозяина — мать продала ему Амару в Афидне, — который сначала сделал рабыню своей любовницей, а потом отправил в бордель. Но здесь, на сцене, стоит совсем другой Хремет — старик, встревоженный тем, что его сын спутался с проституткой. Амара, чувствуя, как потеют ладони, пытается следить за сюжетом. Руфус не знает, что для нее значит это имя; она никогда не говорила с ним о Хремете.

На сцене под свист и смешки появляется гетера Вакхида. Актриса в зеленом хитоне и с бусами на запястьях заметно переигрывает. Вслед за ней выходит группа танцовщиц. Амара не может разобрать все слова, но улавливает общий смысл. Женщина может думать только о том, как бы скопить побольше денег, она в ужасе оттого, что красота ее увядает, и хочет как можно дольше сохранить свое положение. Амара бросает взгляд на Друзиллу, но та со спокойной улыбкой наблюдает за тем, как вскрываются неприглядные стороны их жизни. Амара переводит завороженный взгляд на Вакхиду, свое грубое подобие, и ее берет оторопь оттого, что Руфус, быть может, видит ее именно так.

Тем временем на сцене другая, более невинная девушка, прижав ладони к груди, со всей искренностью признаётся в любви единственному клиенту. Амара облегченно выдыхает. В воображении Руфуса она, конечно же, это хрупкое создание, а не Вакхида. История приближается к сюжету, который Амара сотню раз слышала от любовника, к сюжету, заезженному, словно колея на дороге: благонравная девушка не по своей воле становится шлюхой, но щедрый патрон освобождает ее и женится на ней, когда оказывается, что она происходит из знатного рода. Амаре всегда было не по себе оттого, что у нее нет именитых предков, которые могли бы сослужить ей службу, и теперь ей становится еще тревожнее.

Она задумывается о словах Филоса: «Только дураки считают, что жизнь — это пьеса, в которой есть надежда остаться верным добродетели». Филос совсем не похож на Феликса, но оба они, понимает вдруг Амара, намного ближе ей, чем Руфус. Амара без труда может представить, с каким презрением ее бывший хозяин отозвался бы о пьесе. При воспоминании об их последней встрече и о сделанных предложениях у Амары вспыхивают щеки. Порой ей не верится, что она ведет эту игру с Феликсом. Ей кажется безумной сама мысль о том, чтобы вести с ним дела, хоть она у него в долгу. Феликс все же знает, как себя обезопасить. Он никогда не будет подобен Миртале и тем более Фабии. А если Руфус бросит Амару, она мало к кому сможет обратиться. Уж лучше быть Феликсом или его приспешником, чем голодать.

Амара смотрит на ложу, в которой сидит ее патрон, словно он, пусть и невидимый, может ее утешить. Но глухая стена не дает ей успокоения. Руфус спрятал ее, облаченную в алый шелк и усыпанную чужими украшениями, но — не сегодня, так однажды — он поймет: она и есть Вакхида. Амара вспоминает ночь, когда Руфус вышел из себя и сказал: «Бордель все же наложил на тебя отпечаток». Закрыв глаза, Амара представляет, что спокойно сидит у себя в кабинете, а не здесь, у всех на виду, где приходится улыбаться вопреки страху.

Глава 18

1. Любовники, как пчелы, живут медовой жизнью.

2. Ах если бы!

Переписка на стене в Помпеях

Домой из театра Амару несут в паланкине. Вечер только наступает, но без Руфуса Амара не может пойти вместе с Друзиллой на пир: там будут другие мужчины, а ее патрон сегодня проводит время с семьей. В паланкине темно; плотные занавески скрывают Амару от зевак, но она чувствует себя взаперти. Она пытается насладиться такой роскошью — Амара нечасто оказывается в паланкине, — но не может отделаться от мысли, что ее вес давит на плечи рабов, натертые шестами. Амаре не видно, куда ее несут, поэтому, когда паланкин останавливается, она испытывает облегчение, смешанное с удивлением. Носильщики опускают Амару на землю, и она выходит на мостовую. Амара стучится в высокую дверь, а принесшие ее мужчины, будто тени, становятся у нее за спиной. Скрипнув, тяжелая дверь открывается, и Амара проскальзывает внутрь.

Ювентус и не думает отходить в сторону. Амара пытается уклониться от привратника, но тот тянется вперед, чтобы закрыть дверь, и Амаре остается только протиснуться между ним и стеной, иначе она оказалась бы зажатой в угол. Пока Ювентус возится с замком, Амара спешно выходит из коридора и через атриум бежит в свою комнату, убеждая себя, что не боится привратника.

В мерцающем свете кажется, что нимфы, нарисованные на стенах, движутся. Марта оставила зажженную лампу на столике у дивана. Тут же стоит бокал вина — вероятно, служанка решила, что госпожа захочет отметить Флоралии в одиночестве. Амара далеко не в первый раз с тех пор, как ее освободил Руфус, задумывается, смогла ли бы она отказаться от всего, что имеет, и вернуться в лупанарий взамен на то, чтобы вновь оказаться рядом с Дидоной.

Из атриума доносится шум: наверняка Ювентус обходит дом, чтобы затем отправиться спать. Амара подавляет в себе желание запереться в спальне, захватив с собой лампу и бокал. Конечно, в доме кроме нее и привратника есть еще люди. Филос, Марта и Британника должны быть где-то рядом.

Вместо того чтобы прятаться, Амара садится за туалетный столик. Она осторожно вынимает из туго затянутых волос шпильки, одолженные Руфусом, дважды пересчитывает их и прячет в шкатулку вместе с драгоценными жемчужными серьгами. Вино оказалось чересчур сладким, но Амара пьет его мелкими глотками, пока по телу не разливается расслабляющее тепло. Она пытается рассмотреть свое лицо в серебряном зеркале, но в полумраке отражение выходит слишком размытым — оно могло бы принадлежать кому угодно. Амара почти готова увидеть в зеркале Вакхиду, проститутку из пьесы. Амара все время вынуждена притворяться, а теперь, когда не стало Дидоны, ей больше некому довериться и становится страшно, что вскоре она забудет, каково быть собой.

Бокал опустел, но тоску по Дидоне вином не притупить. От неодолимого желания увидеть подругу, поговорить с ней у Амары начинают дрожать руки. Дидона мертва, а без нее скорбь и одиночество поглощают всю нерастраченную любовь, что есть у Амары в душе. Она думает о спрятанной в кабинете коробочке с деньгами, за которой она готова тут же броситься, чтобы проверить: не делась ли куда?

Лампа в руках у Амары слабо освещает атриум, на холодных плитках и ступенях колышется ее тень. Амара распахивает дверь кабинета. Сперва ее поражает то, что на столе горит еще один светильник, затем — то, что в комнате сидит Филос. Перед ним разложен свиток Плиния.

— Что ты здесь делаешь?

— Я не хотел тебя напугать. — Филос поднимается со стула. — Ты сказала, что я могу приходить в свободное время. Не думал, что застану тебя здесь сегодня.

— Ну конечно, — смущенно произносит Амара. — Я ничего против не имею.

Переступив порог, она закрывает за собой дверь. Филос спокойно смотрит на нее. Молчание заполняет комнату, словно дым, от которого трудно дышать.

— Текст оказался труднее, чем я рассчитывал, — говорит наконец Филос. — У переписчика очень неразборчивый почерк, да и мой греческий не так уж хорош.

— Какую часть ты читаешь?

— Вот, взгляни, если хочешь. — Филос приподнимает свиток со стола.

Разгоряченная вином, Амара становится рядом с Филосом. На пергаменте начертана знакомая схема Герофила. Движение крови. Амара внимательно разглядывает свиток. Она столько раз читала эти слова, но теперь не может понять ни одного из них. Она видит лишь ладонь Филоса, лежащую на пергаменте. Амара кладет свою руку сверху и поднимает взгляд на Филоса. Тот выжидающе смотрит на нее. Амаре вспоминается Феликс, который точно так же стоял у себя в кабинете, и от этой мысли ей вдруг становится не по себе.

Филос берет вторую руку Амары и прижимает ее к своей груди.

— Хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает он очень тихо, почти шепотом, хотя никто не может его услышать.

Закрыв глаза, Амара наклоняется вперед, и их с Филосом губы соединяются. Амара чувствует, как под ладонью бешено бьется его сердце. Филос целует ее в ответ, и они вдвоем, объятые взаимной страстью, едва не падают на пол. Филос крепко прижимает Амару к себе, его ладони скользят по ее плечам, по красному шелковому платью, что купил Руфус, а она, ослепленная желанием, притягивает к себе его тело, облокотившись на стол. Но Филос вдруг отталкивает Амару, пытаясь высвободиться. Она сразу же расцепляет объятия.

— Прости, — выдыхает Филос. — Прости меня. — Он прикрывает рот ладонью. — Мне не надо было к тебе прикасаться.

— Тебе не за что извиняться. — Амара протягивает руку, чтобы успокоить Филоса. — Это был мой выбор. Ты не сделал ничего плохого, правда. Мне хотелось, чтобы ты до меня дотронулся.

Филос словно не видит ее протянутой руки:

— Но ты бы этого не хотела, если бы знала.

— Я тебя не понимаю.

— Я не был с тобой до конца честен.

— О чем ты?

— О тебе.

— Обо мне? — озадаченно переспрашивает Амара.

Филос явно взволнован.

— Я составлял договор, — произносит он, — когда Руфус стал твоим патроном вместо Плиния. У меня не было выбора. Руфус не хотел, чтобы ты об этом узнала. — Филос принимается расхаживать из угла в угол, и Амара смотрит на него в недоумении. — Я давно хотел тебе об этом рассказать, хотел тебя предостеречь, но ты так тосковала по Дидоне, что я не мог ранить тебя еще сильнее. А потом решил, что тебе, наверное, лучше и не знать.

Амара садится у стола. Теперь она не только растеряна, но и встревожена:

— О чем ты хотел рассказать? В договоре ведь указано лишь то, что один человек становится патроном вместо другого.

Филос устремляет на Амару горестный взгляд.

— Нет, не совсем так. Адмирал освободил тебя безоговорочно, а вот Руфус стал твоим патроном на определенных условиях. — Филос подходит к Амаре и хочет взять ее за руку, но на этот раз она отклоняется от него. — В договорах по вольноотпущенницам часто указывается, что женщине даруют свободу, чтобы она стала наложницей. Кто угодно, кроме Плиния, потребовал бы, чтобы этот пункт был прописан с самого начала.

— Хватит меня пугать! Просто скажи, о чем говорится в договоре.

Амара видит, что Филосу совсем не хочется этого делать, но он сам не оставил себе выбора.

— Если ты изменишь Руфусу, то сразу же вернешься в статус рабыни.

Нехорошее предчувствие, которое зрело в душе Амары с тех пор, как она впервые вошла в этот дом, сменяется осознанием. Нет, она не потрясена, она как будто была к этому готова. Руфус владеет ей.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Думал, тебе будет проще без этого знания. — Филос обеспокоенно смотрит на Амару. — Думал, ты даже сможешь полюбить Руфуса, если будешь считать, что он тебя действительно освободил. А потом, когда я понял, что ты его не любишь, я решил, что тебе ничего не грозит, пока тебя не привлечет кто-нибудь другой…

— Кроме тебя, — выпаливает Амара.

Филос молчит, и согласие, которое сквозит в его молчании, злит Амару еще больше.

— Значит, того, что сейчас произошло между нами, было бы достаточно, чтобы снова сделать меня?.. — Она не в силах произнести это слово.

— Договор составлен так, чтобы ты не могла изменить Руфусу с другим патроном, — произносит Филос, ускользая от вопроса. — Ему не нужна защита от рабов. Он всегда был вправе убить любого из нас.

— Но я бы, по крайней мере, не умерла рабыней, — резко отвечает Амара, выплевывая это слово со всей ненавистью и отвращением к прошлому.

— Я тоже. — От вспыхнувшего гнева на щеках Филоса проступают красные пятна, и Амара понимает, что он неверно истолковал причину ее презрительного тона.

— Я не это имела в виду.

— Думаю, я точно понял, что ты хотела сказать.

Амара закрывает лицо ладонями, не осознавая, на кого злится больше: на себя или на Филоса.

— Ты ошибаешься, — говорит она, пытаясь держать себя в руках. — И ты самый настоящий болван, если считаешь, будто я стану рисковать своей жизнью ради человека, которого не люблю!

Этот возглас Амары оказывается неожиданным для них обоих. Филос молчит, лицо его приняло непроницаемое выражение. Развернувшись, Амара направляется к двери и спешно пытается нащупать ручку в отчаянном желании избежать унижения от собственного признания.

Глава 19

Клянусь, я не делала в юности глупости большей,

Чем вчера, когда оставила тебя одного,

Потому что желала только

Скрыть от тебя жар сердца своего.

Сульпиция, древнеримская поэтесса

Из сада доносится звонкий смех Виктории. Она сидит на скамье в обнимку с Фебой и Лаисой. Амара устроилась чуть поодаль на табуретке, и рядом с ней стоит Британника, грозная, словно преторианец[9].

— Разве в это можно поверить? — вопрошает Виктория. — Ты когда-нибудь видела столько денег? Да мы с Феликсом в два счета расплатимся!

Выручка Виктории превзошла все ожидания. Амара с Дидоной о таком щедром вознаграждении даже не мечтали.

— А для вас все это оказалось не слишком мучительным? — Амара с беспокойством смотрит на флейтисток, которым не достанется ни гроша.

— Я им все объяснила, — говорит Виктория. — Даже тебе приходится трахаться, чтобы прокормиться, хоть и с одним мужчиной, — усмехается она. — Но, думаю, им и так все ясно! Руфус ведь не слишком хитер, правда? И еще я сказала им, что, как только с долгом будет покончено, мы сможем увеличить их долю.

— Госпожа, ты так щедра! Спасибо, — произносит Феба, которую явно насторожил дерзкий тон Виктории.

— Я так рада, что ты попросила Эгнация познакомить меня с Фуском, — продолжает Виктория. — Щедрости ему не занимать! Но какой же крохотный у него член! Пришлось с ним повозиться. Что ты делала, чтобы он подольше не падал?

Все вздрагивают от рычания, которое вырывается из груди Британники. Амара поднимает взгляд и с тревогой видит, что британка неотрывно смотрит на Викторию, скривив губы и положив ладонь на рукоятку кинжала. Амара берет Британнику за руку, чтобы предостеречь.

— Ты должна понимать, что я не могу обсуждать такие вещи. — Амара обращается к Виктории. — Я ведь могу запятнать честь своего патрона.

— Кажется, Руфус завел себе сторожевую собаку, — злобно произносит Виктория, кивнув в сторону Британники. — А ведь его здесь даже нет!

— Такой человек, как Руфус, ожидает от меня непогрешимой преданности, — отвечает Амара, с горечью вспоминая вчерашние события. — Как в его отсутствие, так и при нем.

— Ладно! — раздраженно бросает Виктория. — Теперь уже и посмеяться нельзя. И что-то я не припомню, чтобы ты была так же предана Феликсу.

— Феликс не был моим патроном, — возражает Амара. — Он всего лишь треклятый сутенер!

Виктория сохраняет полную невозмутимость. На ее лице даже появляется выражение удовольствия, когда Амара произносит ругательство.

— А что он говорил обо мне? Ты мне так и не рассказала.

— О чем ты?

— Что сказал Феликс, когда ты передала ему мое послание? — Виктория пристально смотрит на Амару. — То, которое ты обещала передать.

Сердце Амары еще полно злобы на Руфуса за его обман, и она способна на жестокие поступки.

— Он сказал, что ему на тебя плевать. — В голосе Амары начинает звучать холодность, свойственная Феликсу. — Разве его должна заботить судьба женщины, которую он подкладывал под каждого встречного? — Как только эти слова срываются с губ Амары, она мысленно переносится в кабинет Феликса, где он на ее глазах так жестоко обходился с Викторией. Амаре становится тошно от самой себя. — Прости, — шепчет она. — Я не должна была…

Виктория ничего не отвечает. Она поднимается со скамьи и выходит из сада. Растерянные Феба с Лаисой не знают, как поступить.

— Вы тоже можете пойти отдохнуть, — говорит Амара, не в силах смотреть на рабынь, которые напоминают ей о ее роли сутенера, об этом отвратительном сходстве с Феликсом. Феба с Лаисой спешно уходят.

— Она этого заслуживает. Она просто дура, — громко фыркает Британника.

— Не надо, — произносит Амара. — Прошу тебя.

— Феликс все еще ее хозяин. — Британника пропускает мольбу госпожи мимо ушей.

— Почему бы нам не потренироваться, — вяло предлагает Амара, лишь бы сменить тему. — Принесешь кинжалы?

* * *

Воздух раскален, красный шелк прилипает к телу. Амара играет на арфе, подаренной Руфусом: она снова и снова повторяет одни и те же мотивы, чтобы овладеть ими в совершенстве. На столе — два бокала с вином. Руфус обещал зайти сегодня, но опаздывает. Последним мужчиной, что прикасался к Амаре в этом платье, был Филос, и ей от этой мысли становится не по себе, словно патрон может разглядеть на ткани отпечатки чужих рук. Сердце начинает биться чаще, когда Амара вспоминает, каково это — прижиматься к Филосу, по-настоящему желать мужчину, а не терпеть его объятия. Затем у Амары перед глазами встает лицо Филоса, каким она запомнила его, когда выбегала из кабинета, и ее одновременно наполняет обида на эконома и чувство вины за сказанное. Амара дергает не ту струну, вздыхает, закрывает глаза на мгновение и принимается играть мелодию с самого начала.

— Пташка?

Руфус, стоя в дверях, с нежностью смотрит на Амару. Она цепенеет. Улыбался ли он этой же улыбкой, когда диктовал условия договора? Амаре несложно представить, как Руфус пробегает глазами по строчкам и удовлетворенно кивает Филосу, зная, что теперь владеет ей безраздельно. Весь гнев Амары проявляется лишь в том, что она еще крепче берется за арфу.

— Милый, — мягко произносит она, — я весь день тосковала по тебе.

— Как же ты хороша, — шепчет Руфус, усаживаясь на диван рядом с Амарой. Он проводит ладонью по ее ноге, и Амара тут же вспоминает их первую встречу. — Мне не устоять против твоей красоты.

Амара откладывает арфу и с притворным наслаждением целует Руфуса. Теперь она и вообразить не может, чтобы ее попытки угодить патрону хоть немного напоминали любовь. Руфус уже почти взобрался на Амару, но она, опытная в обращении с клиентами, знает, как сделать так, чтобы смена позиции казалась безумной страстью. Амаре невмоготу лежать под Руфусом, ей не терпится сбросить с себя его вес и отдалиться от его лица.

Наконец они вдвоем откидываются на подушки, пьют вино, и Руфус рассказывает о своих вчерашних подвигах. Амара время от времени вставляет ободряющие реплики, подготовленные заранее. И запинается она лишь тогда, когда Руфус спрашивает ее о повозке: он хочет знать, понравилось ли ей, пришла ли она в восторг, увидев, как сильно он ее любит.

— Ты так много для меня сделал, — искренне отвечает Амара. — Боюсь, я никогда не смогу тебя отблагодарить.

Руфус улыбается, приняв волнение любовницы за робость.

— Мне достаточно твоей любви, — говорит он, прикладывая ладонь Амары к своим губам.

Настала ночь, но Амаре не спится. Она сидит в саду. Луна тускло освещает портрет Дидоны в образе Дианы. От холода волоски на руках у Амары встали дыбом, но она пока не может заставить себя пойти в дом. Журчание фонтана кажется громче, чем в шуме дня. Амара во всех подробностях помнит ночную встречу с Филосом в саду, после которой поняла, что чувствует к нему. Она говорит себе, что уже прождала довольно долго, что глупо думать, будто Филос придет за ней после того, как ушел Руфус, но, собравшись встать, понимает, что не одна.

— Иди ко мне, — говорит она так тихо, что он может и не расслышать.

Филос садится рядом. Амара ощущает на своей ладони теплоту его прикосновения, такого легкого, что Амара понимает: он дает ей право ничего не замечать. Амара вспоминает, каково ей было, когда ей владел Феликс, какую смесь восторга и ужаса она испытывала, рискуя своей жизнью ради малейшей надежды на свободу, и понимает, что снова выберет этот путь. Она касается руки Филоса в ответ, и их пальцы переплетаются.

У Амары так бешено бьется сердце, что она не может шевельнуться. Ей владеет Руфус, который уверен, что волен распоряжаться ей точно так же, как и любой другой вещью в этом доме, в том числе и мужчиной, которого она сейчас держит за руку. Это совершенно неоправданный риск, но Амару опьяняет мысль о том, что она сама выбрала себе любовника, что она наконец поступает сообразно собственным желаниям. Она не готова от этого отказываться.

— Я каждую ночь запираю дверь, когда ложусь спать, — шепчет она, по-прежнему не глядя на Филоса. — Но сегодня оставлю ее открытой.

Амара встает, чувствуя, как пальцы Филоса выскальзывают из ее ладони, и поспешно уходит из сада, чтобы не передумать.

Оказавшись в спальне, Амара заученными движениями достает из сундука средство от беременности, вынимает из волос шпильки, разбирая прическу на пряди. Ожидание мучительно, и Амара не знает, что для нее страшнее: то, что Филос придет, или то, что он не появится. Амара неотрывно смотрит на полузакрытую дверь, пока ее очертания не становятся совсем размытыми. Наконец дверь распахивается.

Филос стоит на пороге, словно до сих пор не уверен, что его здесь и вправду ждут.

— Запереть замок?

Такая деловитость удивляет Амару. Она кивает. Филос закрывает дверь на замок и поворачивается к Амаре. Они смотрят друг на друга, и Амара понимает, что Филос не может подойти к ней, что он боится даже больше, чем она.

— Я часто представляла тебя здесь, — произносит Амара.

— Правда?

Амара кивает.

— А ты думал обо мне?.. — Она не заканчивает фразу, потому что не знает, о чем именно хочет спросить.

— Каждую ночь.

— И вот ты здесь.

— И вот я здесь. — Филос берет протянутую Амарой руку.

Сегодня они чересчур взволнованы — не то что прошлой ночью — и целуются слишком неуклюже, пока страх в конце концов не уступает место желанию. Амара убеждает себя, что в любой момент можно остановиться, что все можно вернуть, что они еще не сделали ничего непоправимого. Она повторяет это про себя, когда они садятся на кровать, когда Филос стягивает с ее плеч платье и даже когда она оказывается голой. Она пытается снять с Филоса тунику, но тот мягко отталкивает ее руку.

— Я тоже хочу на тебя посмотреть.

Филос поднимает на Амару стыдливый взгляд:

— Я боюсь вызвать у тебя отвращение.

— Этого не случится, — отвечает Амара. — Прошу тебя.

Филос снимает тунику через голову — и Амара сразу понимает, что он имел в виду. На левой стороне груди у Филоса не просто выжжено клеймо, на ней изуродована вся кожа. Должно быть, отметину ставил какой-то бракодел или Филос сопротивлялся. Слова, покрытые рубцом, размыты, но Амаре все же удается их разобрать. Non Subdito. «Непокорный».

Амара понимает, что нужно действовать, пока Филос с чем-нибудь не спутал ее потрясение. Он вздрагивает, когда Амара накрывает шрам ладонью, но не отстраняет ее руку. Наклонившись, она целует ту часть тела, которую Филос так боялся ей показать, а затем поднимает глаза.

— В борделе никого не клеймили, — говорит Амара. — Иначе мы бы упали в цене. Но иногда мне кажется, что на мне не осталось ни одного чистого кусочка кожи.

Филос вновь целует Амару, но она уже не думает о том, что есть обратный путь.

Немного погодя они уже лежат в обнимку, и Филос, извиняясь, шепчет Амаре, что в следующий раз продержится дольше, но Амара молчит: ей не хочется, чтобы Филос понял, что она плачет. Слезы начинают капать Филосу на плечо, и он, встревоженный, садится.

— Я сделал тебе больно?

— Нет. — Амара начинает плакать еще сильнее. — Просто это было так по-особенному. И я вдруг поняла… — Она не может говорить, не может выразить словами переполняющее ее чувство утраты.

— Понимаю. — Филос притягивает Амару к себе. — Все хорошо.

Амара прижимается к Филосу, который гладит ее плечи, и горе постепенно отступает.

— Я понимаю, почему это происходит, — произносит Филос. — Если тебя это утешит, знай: когда я впервые оказался с девушкой после Теренция, я выплакал все глаза.

— Ты плакал?

— Это было ужасно. Я так смутился.

— Что она сказала? Ты виделся с ней после этого?

Амара ощущает нерешительность Филоса еще до того, как он заговаривает.

— Думаю, этот рассказ стоит отложить на потом, — уклончиво отвечает он. — Но ты, наверное, и так все знаешь благодаря своей связи с тем парнишкой с лампой в руках. Когда я увидел вас вместе, то сразу же понял, что ты его любишь.

— Ты сейчас о Менандре? — спрашивает Амара, встревоженная такой осведомленностью Филоса. — Да, я любила его. Но он никогда не был моим любовником. Нам так и не представился случай.

— Значит, я у тебя первый? — В голосе Филоса слышится радость и удивление. Это настолько нелепый вопрос, что Амара еле сдерживает смех. — Я не шучу! Если ты меня не выбрала, то это не считается.

— Филос, — веселым тоном отвечает Амара, — я в буквальном смысле спала с сотнями мужчин. Я работала в борделе. Я даже не буду пытаться всех припомнить.

— Тогда никто из них не считается. — Взгляд Филоса становится еще серьезнее. — Если ты их не выбирала.

Амара хочет возразить, но, глядя на напряженное лицо Филоса, понимает, что он, вероятно, думает о своей, а не об ее жизни.

— В таком случае да. Ты мой первый любовник. — Вопреки своим благим намерениям, Амара все же усмехается.

— Смейся-смейся, — целует ее Филос. — Но помни, что я довел тебя до слез.

— Так это теперь повод для гордости? Любить девушку так, чтобы она плакала?

Они заливаются смехом, и тела их безостановочно трясутся оттого, что им приходится вести себя тихо, и всякий раз, когда Амара думает, что успокоилась, она ловит взгляд Филоса и снова катится от хохота.

Веселье понемногу сходит на нет, и Филос приподнимается на локте, чтобы смотреть на Амару сверху вниз. Она замечает, что он неосознанно пытается прикрыть шрам второй рукой.

— Могу ли я вернуться сюда завтра и снова довести тебя до слез?

— Да, — отвечает Амара. — Вот только я не знаю, как проживу без тебя с этой минуты до завтра.

От этих слов в комнате как будто становится темнее. Филос, освещенный лампой, так близко, и Амаре от этого очень спокойно, но все же она понимает, что ни один из них еще никогда так не рисковал.

— Если мы продолжим встречаться, — произносит Филос, — нам нужно защищать друг друга. Это значит, что днем мы не можем оказывать друг другу никаких знаков внимания. Никаких тайных жестов, никаких переглядываний. Ты должна делать вид, что меня не существует. Если Руфус однажды решит меня наказать, ты не можешь ему помешать. А если он обидит тебя, я не смогу вмешаться. — Филос ненадолго замолкает. Ему явно неловко об этом говорить. — Он тебя… он когда-нибудь тебя обижал?

— Нет, — отвечает Амара, но Филос выжидающе смотрит на нее, и она вдруг решает сказать правду. — Однажды он очень плохо со мной обошелся, так что я знаю, на что он способен. Но больше этого не происходило.

Лицо Филоса приобретает такое злое, ранее невиданное выражение, что Амаре становится не по себе. Она гладит Филоса по плечу.

— Не стоило мне этого говорить.

— Нет, стоило. Мы должны обо всем друг другу рассказывать, чтобы понимать, как нам быть. Когда-нибудь я сообщу тебе все, что знаю о Руфусе, но сейчас точно не смогу этого вынести.

— Особенно после того, как довел меня до слез, — пытается пошутить Амара.

Филос улыбается, но Амара чувствует, что он опечален.

— Я люблю тебя, — произносит он.

Амара пристально смотрит на Филоса и понимает, что впервые с тех пор, как не стало Дидоны, она не одинока. Она берет руку, которой Филос прикрывает шрам, и привлекает его к себе.

— Я тебя тоже люблю.

Лемурии

Глава 20

Вот почему я скажу, если ты пословицам веришь:

В мае, народ говорит, замуж идти не к добру.

Овидий. Фасты: Лемурии[10]

Пятеро женщин, рабыни и свободные, сидят в столовой и вместе пьют в честь Лемурий. Эти празднества всегда внушали Амаре тревогу: в эту ночь убитые и непохороненные возвращаются в мир живых, чтобы тревожить свой род, в эту ночь нужно было ублажать мстительных мертвых. Однако даже в такой мрачный вечер она не в состоянии чувствовать что-либо, кроме счастья, зная, что скоро будет с Филосом. Он приходил к ней почти каждую ночь после той, первой; оба беспрестанно говорили о том, что рискуют, и в то же время как будто не могли расстаться.

Не одна Амара в хорошем расположении духа. Феба и Лаиса начинают чувствовать себя свободнее, тем более что Виктория неустанно потчует их вином и комплиментами теперь, когда еда уж давно съедена. В первый раз с тех пор, как флейтистки появились в доме, Амара пытается увидеть в них людей, она представляет, что бы чувствовала к ним, встреться они в «Волчьем логове». Они сидят на диване, близко друг к другу, рука Лаисы, лениво изогнувшись, покоится на колене Фебы, они почти повторяют позы любовниц Зевса с фресок на стене. Амара не уверена, что Лаиса ей нравится. В ее лице есть что-то неумолимое, жестокое. У нее в голове звучит голос Феликса: «Будь ты на моем месте, ты бы обрадовалась, увидев в другом себя?»

Амара смеется над чьей-то шуткой, поднимает кубок с вином и медленно отпивает из него: так она и дальше может незаметно наблюдать за остальными. Феба не такая, как Лаиса. Настороженная, но без холодности. Сегодня она на высоте: все смеются над ее наблюдениями о мужчинах, которым она прислуживала. Амара подозревает, что в «Волчьем логове» они бы подружились. Но не тешит себя надеждой, что это возможно теперь.

— Ты очень тихая сегодня. Думаешь о своей любви?

Вопрос Виктории застает Амару врасплох.

— Конечно, — отвечает она. — Я всегда думаю о Руфусе.

— Я говорила не о Руфусе, — произносит Виктория, и Амара невольно бледнеет. Виктория указывает на изображения на стенах. — Думаю, мы все знаем, что, предложи тебе Юпитер себя в качестве царя богов или в качестве груды золота, ты бы выбрала второе.

Амара смеется — не только от шутки, но и от облегчения. Заметив реакцию госпожи, флейтистки смеются тоже, прекрасно зная, что лучше вторить ей. Амара чувствует, как Британника пошевелилась у нее за спиной; и ей не нужно поднимать глаза, чтобы понять, какое сейчас у британки каменное лицо.

— Госпожа права, — льстиво говорит Лаиса. — Деньги имеют значение.

— Вы учились вместе? — спрашивает Амара. — В Аттике?

Феба и Лаиса переглядываются.

— Нет, — отвечает Лаиса. — Мы познакомились в Байи. Работали там.

— А из какой части Аттики вы, госпожа? — спрашивает Феба, судя по тону, скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Из Афидны, — отвечает Амара.

— Вас там учили быть куртизанкой? — спрашивает Лаиса.

— В каком-то смысле.

— Ну это уж вряд ли! — фыркает Виктория. — Амара была докторской дочкой.

— Да, — улыбается Амара. — А потом конкубиной. А затем шлюхой. А теперь я куртизанка.

Лаиса активно кивает.

— Куртизанка — это хорошо, — говорит она. — Гетера.

От одного лишь слова, произнесенного на родном языке, меняется все ее лицо. Амара не может устоять перед искушением перейти на греческий, чтобы увидеть, какой эффект это произведет на Лаису.

— Судьба была благосклонна ко мне, когда подарила мне такого патрона, как Руфус, — говорит Амара. — Может быть, вас тоже ждет подобный шанс. Вам обеим хватит мастерства, чтобы воспользоваться им.

— Вы великодушны, госпожа, — отвечает Лаиса более проникновенным голосом. — Я молюсь, чтобы по воле Афродиты найти себе патрона такого же щедрого, как ваш. Конечно, такого, который сможет уплатить вам и госпоже Друзилле соответствующую цену. Чтобы все были в выигрыше.

— Ничто не доставит мне большую радость. Хитрость женщины живет дольше, чем ее красота.

— И обе живут дольше, чем ее целомудрие, — добавляет Феба. Фраза банальная, но все трое все равно смеются.

— О чем вы говорите? — Британника нервничает. — Как будто мало латыни. Не хватало еще греческого.

— Прости, — отвечает Амара. — Я сказала, что надеюсь, что девушки смогут хорошо устроиться в жизни, потому что они талантливы.

— Какая жалость, что здесь никто не говорит на твоем языке, Британника, — замечает Виктория. — Он такой мелодичный.

— Ты тоже училась на конкубину, Британника? — спрашивает Феба, пока не началась перепалка. При этом вопросе Виктория от смеха чуть не выплевывает вино.

— Воина, — ответила Британника, не обращая на Викторию ни малейшего внимания и ударив себя правой рукой в грудь напротив сердца.

— Как ты оказалась здесь? — спрашивает Лаиса, и Амара со стыдом понимает, что сама она за все время общения с Британникой ни разу не задала ей этот вопрос.

— На нас напали, — произносит Британника с непроницаемым лицом. — Убили мужчин. Жгли всё. Забрали женщин, детей. Моя семья — они мертвы. Я видела, как они умирали.

В наступившей мрачной тишине даже Виктория не знает, что сказать. Британника окидывает собравшихся долгим взглядом, упиваясь их смущением. Она улыбается своей широкой улыбкой, так что видна дыра на месте выбитого зуба, и Амара знает, что в этой улыбке совсем нет теплоты.

— Сегодня вы все можете молиться, чтобы духи держались подальше, а я скажу — приходите! Приходите и мстите! — Она смотрит на Амару и флейтисток. — С греками нет ссоры. Только с итальянцами.

Виктория, единственная итальянка из всех присутствующих, не собирается пропускать оскорбление мимо ушей.

— Тогда тебе лучше держаться подальше, — шипит она. — Не смей приводить сюда своих мертвых!

Британника встает с дивана, и все отшатываются от нее. Амара протягивает руку, не зная, придется ли ей удерживать британку, но Британника только кивает ей:

— С меня хватит, Амара. Я иду спать.

Она выходит из комнаты.

— Почему ты дала ей закончить, почему не остановила?! — возмущается Виктория, глядя на Амару. — Это в сегодняшнюю ночь! Нам здесь не нужна орда диких духов!

— Я не подумала, — отвечает Амара, будучи не в состоянии признаться, что ей почти ничего не было известно о прошлом Британники. — Я поговорю об этом с Филосом.

— Поверить не могу, что Руфус назначил экономом этого треклятого Филоса! — с гневом произносит Виктория, она еще не пришла в себя. — Ювентус хотя бы покрупнее. Как Филос сладит с духами? Потому что он пронырливее, чем они?

— Руфус знает, что делает. Он заверил меня, что Филос вполне сможет нас защитить, — ответила Амара, поднявшись с дивана и пересев к Виктории. Она обнимает ее за плечи, догадываясь, с каким ужасом Виктория ждала этой ночи. Не только призраки разъяренного племени Британники внушали ей страх. Куда страшнее человек, которого Виктория убила, чья тень томится в ожидании отмщения убийце, бросившему непогребенный труп в тайных закоулках некрополя.

— Тебя никто не тронет, — говорит Амара. — Я обещаю.

Виктория жмется к ней, но, кажется, эти слова ее вовсе не утешили, возможно потому, что сама Амара тоже боится. Она жалеет, что Филос сейчас не с ней, — с ним к Амаре всегда возвращается присутствие духа. Но прошлой ночью они решили, что безопаснее будет разделиться, и Филос поест, как обычно, в компании Марты и Ювентуса в маленькой кладовке за кухней. Оба прилежно игнорировали друг друга, но все-таки чувствовали, что риск выдать свою близость во время совместной трапезы будет слишком велик.

— Просто нужно погромче бить в горшки, — говорит Виктория, немного успокоившись. — Пора уже принести их. Скоро настанет то самое время.

Сняв сандалии и поставив их в ряд вдоль стены в атриуме, они стоят кучкой, сжимая в руках палки и горшки, которые взяли на кухне. Зал теперь уж очень напоминает гробницу — темнота заполняет каждую трещинку, точно черный песок, — а с миром живых их связывает только маленькое квадратное окно с лоскутом ночного неба в нем. От страха трудно дышать. Амара слышит, как стоящая рядом Виктория дышит слишком часто, и поглаживает ее по руке. Не только Виктория многое бы отдала за то, чтобы не узнать в такую ночь, что всю семью Британники зверски убили.

— Что, если она там говорит сейчас с ними? — шепчет Виктория. — Направляет их сюда, чтобы отомстить?

Амара не успевает ответить. Уже полночь. Филос, держа в левой руке масляную лампу, отделяется от них и, тихо ступая босыми ногами, выходит на центр зала. Он останавливается в тусклой лужице лунного света, его хрупкий облик против сил тьмы.

— Духи моих отцов и предков, — произносит он ясным голосом, — уйдите и не задерживайтесь здесь долее.

Филос начинает обходить зал; из мешочка, привязанного к поясу, он достает черную фасоль и бросает через плечо. Звук семян, падающих на плиты, напоминает шум дождя. Отблески от лампы играют у него на лице, света едва хватает, чтобы Филос видел, куда ступает. Он не оглядывается: сделать это — значит предложить мертвым забрать тебя.

— Я отдаю семена, — говорит он, проходя так близко от девушек, что Амара могла бы коснуться его, протяни она руку. — Этой фасолью я искупаю себя и своих близких.

Амара наблюдает за Филосом, зная, что тени мертвых, почуяв кровь, будут стелиться за ним, но довольствуются подношением. Или, по крайней мере, она на это надеется. Ювентус начинает бить в горшок, остальные следуют его примеру, Виктория наиболее рьяно.

— Духи моих отцов и предков, — пронзительно кричат они, — уходите!

По всей улице жители делают то же самое, все в своем ритме, так что ночной воздух наполняется бряцанием, в то время как Филос продолжает повторять заговор. Чем хаотичнее, тем лучше: это собьет духов с толку. Филос обходит дом, разбрасывая фасоль, и девушки следуют за ним, стуком выгоняя все тени, какие только посмели затаиться по углам. От крика у Амары начинает садиться голос. Она помнит, как проводила этот обряд дома, тогда на месте Филоса был ее отец. Тогда сама мысль о непохороненном родственнике казалась немыслимой и страх не был таким явственным. Амара старается не думать обо всех несчастных мертвых, которых она знает теперь. Ее мать, конечно же, не покинула бы Аттику. Отцу пришлось бы искать иной способ вернуть себе жену, забрать ее с собой в подземный мир. Амара бросает взгляд на Викторию, которая, вся бледная, идет рядом с ней, и понимает, о чем она думает. Амара старается отрешиться от воспоминания о том, как убитый мужчина упал на пол, как кровь хлестала из его шеи, когда острый глиняный осколок пресек его жизнь. А еще есть Кресса, тоже непохороненная, ее кости гниют в помпейской гавани. Не проникнется ли она завистью к своим подругам из борделя, которым улыбнулась удача?

Ритуал почти завершен. Филос возвращается, чтобы в последний раз обойти атриум, его лицо спокойно, и он продолжает бросать через плечо темные семена. «Не Дидона, — думает Амара, отогнав мысли о том, как мертвая подруга чудовищным бесформенным сгустком ползет за подношением. — Он похоронил ее. Феликс похоронил ее».

Амара сидит на краю кровати и ждет, сна у нее нет ни в одном глазу. Она гадает о том, придет ли Филос сегодня ночью, не испугается ли, не побоится ли в одиночку красться по пустым коридорам, где могут рыскать мертвые. Не то чтобы прежде его это тревожило. Амара напрягает слух, но стоит тишина. Филос всегда приходит так тихо; обычно она понимает, что он здесь, только потому, что он уже в комнате. Она уже думает, достанет ли храбрости у нее самой, чтобы выбраться в атриум и поискать его, когда Филос наконец проскальзывает в комнату, заставив Амару вздрогнуть.

— Прости, — шепчет он, запирая дверь на засов. — Я должен был убедиться, что Ювентус уснул.

Он оборачивается к ней, его теперешняя робость так контрастирует с уверенностью, которую он излучал прежде.

— Ты же не устала, верно? Я могу уйти, если ты хочешь.

— Я не устала! — отвечает Амара, ее голос звучит чуть более вызывающе, чем ей того хотелось. — Для тебя я никогда не устану.

— Это радует. — Филос садится рядом с ней, теперь вид у него скорее веселый, чем встревоженный.

— А таким самодовольным быть необязательно, — говорит Амара, пытаясь удержаться от смеха; в присутствии Филоса все страхи рассеялись. Она снимает тунику, от нетерпения не в состоянии сделать это театрально, и опрокидывает его на спину.

Филоса нетрудно ублажить. Амара каждый раз приходит в восторг от того, как легко ей удается лишить его самообладания, хоть она и догадывается, что годы одиночества повинны в этом не меньше, чем ее мастерство. Но после первых исступленных ночей он становится более стойким, желая доставить удовольствие и ей. Эта задача потруднее. Амара бы не выжила в борделе, не научись она разотождествляться с собственным телом, и теперь, когда ей хочется чувствовать все, привычку побороть сложно. Она пытается объяснить Филосу, что для наслаждения ей достаточно видеть, как наслаждается он, но его это не устраивает, и он отказывается поцеловать ее до тех пор, пока она не скажет ему, что нравится ей. Амаре очень хочется солгать, чтобы поскорее замять этот момент, но он смотрит на нее так проникновенно, что она, к своему удивлению, говорит правду: ей нужно, чтобы он смотрел ей в глаза. Почти в ту же секунду она жалеет об этом, уверенная, что он сразу же догадается почему. Но Филос только целует ее и передвигается так, чтобы ему было удобнее выполнить ее просьбу.

— Я боялся, ты решишь, что на Лемурии это плохая примета, — позже говорит он ей. Филос шепчет — все, что они делают, должно быть практически беззвучно, — и он лежит лицом к ней, их носы почти соприкасаются. Это уже привычная поза. Так проще всего слышать и обнимать друг друга.

— Во время Лемурий нельзя выходить замуж; заниматься любовью никто не запрещает, — шепчет Амара в ответ. — Хотя, если бы у нас была возможность пожениться, я бы пошла на такой риск, даже в самую несчастливую ночь в году.

Филос улыбается, но только сжимает в ответ ее плечо, и Амара готова сквозь землю провалиться от стыда из-за того, что открыто призналась в своей страсти. Она хуже Бероники. Несмотря на весь ее опыт работы проституткой, несмотря на все ложные заверения, в которых она привыкла рассыпаться, с этим человеком она почему-то не может скрывать свои чувства. Она отворачивается от него и устремляет взгляд в потолок, на котором пляшут тени и отблески света масляной лампы.

— Я не хотел оттолкнуть тебя, — говорит Филос, и она чувствует, как он гладит ее по щеке тыльной стороной пальцев. — Просто я думаю, что мы не станем счастливее, если будем желать того, чего не можем получить.

— Звучит обреченно.

— Это реалистично.

Когда Амара не отвечает, продолжая смотреть в потолок, он наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб:

— Не грусти, любовь моя, я не хотел, чтобы это прозвучало так.

Амара не может устоять и поворачивается к нему. Он берет ее руку и, поглаживая пальцами, кладет себе на сердце. Этот жест напоминает ей, как Британника сегодня объявила себя воином.

— Британника рассказала о своей семье сегодня вечером, — говорит она.

— Правда? — спрашивает Филос. — Я думал о них во время ритуала. Все это очень грустно. Она так старалась защитить своего младшего брата. Надеюсь, когда-нибудь она сможет простить себя.

— Когда она рассказала тебе об этом? — спрашивает Амара, устыдившись еще больше оттого, что даже не подумала столь о многом расспросить Британнику.

— Не так давно. Я спросил ее о том, как она попала сюда, откуда она родом. Во многих племенах Британии есть женщины-воины. Мне было любопытно. — Филос смотрит на Амару своими серыми глазами, такими большими и добрыми, что ей хочется, чтобы он делал это вечно. — Но история рабства никогда не бывает счастливой. Даже если ты родился несвободным. Я знаю, что и тебе было тяжело.

— Если бы я не попала в рабство, как думаешь, ты бы все равно любил меня?

— У меня бы не было шанса. Ты бы на меня и не посмотрела. По крайней мере, как на мужчину.

Филос по-прежнему ласково поглаживает ее пальцы. Воспоминания, точно черная фасоль, которую он бросал теням, всплывают в памяти Амары. Кремес, Феликс, бордель, даже Руфус. Все те мужчины, с которыми она, будь ее воля, никогда бы не встречалась. Она отнимает руку у Филоса и закрывает лицо, как будто хочет спрятаться от них всех.

— Хотела бы я, чтобы ты и вправду был единственным любовником в моей жизни.

— Ты же не об утраченной чести горюешь, верно? — спокойным тоном спрашивает Филос. Он обнимает ее за плечи. — Я сам не могу ей похвастаться.

— Я не это имела в виду.

— Я знаю, — шепчет Филос, поглаживая Амару по спине, — он и раньше делал так, когда воспоминания об ее темном прошлом просачивались между ними.

Его размеренная ласка успокаивает так же, как стук его сердца. Амара дышит спокойнее. Она представляет, что бы она чувствовала, будь Филос ее семьей, принадлежи он ей:

— Разве ты никогда не думаешь о том, что мы могли бы быть вместе?

— Честно говоря, я пытаюсь этого не делать.

Амара откатывается от него, чтобы видеть его лицо:

— Но почему?

— Амара. — Он выдыхает с ноткой раздражения. — Дело не в моей любви к тебе. Подумай о том, как мало у нас власти над судьбой. Когда-нибудь, если нас не поймают, Руфус потеряет интерес к тебе или выставит меня. Это неизбежно. И я либо сойду с ума, думая обо всей этой боли, что собирается на горизонте, либо буду благодарен Фортуне за те счастливые дни, что она жалует нам. Нет никакого смысла в том, чтобы планировать будущее, которым ты не распоряжаешься.

— Я не испытываю благодарности, — говорит Амара, сама удивившись силе своего гнева. — Нельзя сиднем сидеть и надеяться, что Фортуна повернет колесо за тебя! Что за оправдания? Нужно схватить ее и принудить к этому.

Ее вспышка только веселит Филоса, но сейчас Амара не поддается его ласкам и поцелуям.

— Я серьезно! — говорит она, чуть не забывшись и не повысив голос. — Ты умнее Руфуса, я умнее Руфуса. Почему бы нам не подумать над тем, как тебе освободиться?

— Ты так говоришь, потому что родилась свободной. Я не представляю, каково это.

— Ты можешь представить. Ты знаешь, каково это. Когда ты читал Гомера в саду, а другие дети ненавидели тебя за то, что ты умнее их. Тогда же ты чувствовал, что имеешь право на то, что есть у них, не правда ли? И чего в самом деле мы просим, чтобы Парки даровали нам? Чтобы ты мог чуть больше распоряжаться собственной жизнью. Я не призываю тебя метить на лавры императора.

Кажется, страстность ее речи изумила Филоса.

— Ты так сильно хочешь за меня замуж?

Амаре приходится приложить усилия, чтобы не рассмеяться.

— Не волнуйся, дело не в этом. Если ты получишь свободу и оставишь меня, то пусть будет так. — Какое-то время она молчит, тем сильнее ощущается благородство, заключенное в ее словах. — Хоть я и не утверждаю, что я не разозлюсь.

На этот раз смеются оба, вернее, их плечи трясутся в тишине, что в их случае сойдет за смех. Амара чувствует, что твердость вновь покидает ее, и обвивается вокруг Филоса так, что почти каждый кусочек ее кожи касается его. Но даже этой близости ей недостаточно. Амара чувствует, как рубцы у него на груди вжимаются ей в щеку.

— Ты правда меня любишь. — Филос шепчет, и поэтому трудно сказать, спрашивает ли он или констатирует очевидное.

— Нет, — отвечает Амара, прижимаясь к Филосу еще крепче. — Я тебя терпеть не могу.

Глава 21

Смотри, мальчик-раб, чтобы вода омывала ноги, а салфетка стирала капли и чтобы наши полотна покрывали диван.

Надпись в обеденном зале в Помпеях

Утро Амара проводит в Венериных термах. На этот раз она здесь не для того, чтобы побеседовать с Друзиллой, а скорее затем, чтобы найти новых клиентов. После того как на Флоралиях ее провезли по городу в колеснице, общественное положение Амары — а заодно и ее скандальная репутация — значительно возросли. Пусть ей никогда не стать уважаемой женщиной, но в глазах общества ее теперь уж точно окружает аура богатства. Юлия вдруг стала необычайно дружелюбной и теперь выступает отличным посредником, знакомя ее с женщинами, которым может понадобиться финансовая помощь, под видом светского общения.

Завершив свои дела, Амара и Юлия сидят рядом во дворе, потягивая разбавленное вино. Жар майского солнца дает о себе знать даже в такой ранний час, и Амара рада, что сидит под тенью колоннады.

— Милая девочка, — говорит Юлия, имея в виду молодую жену, которая только что ушла от них. — Жаль только, что такая сорока. Хотя не тебе на это жаловаться.

— Спасибо, что познакомила нас.

Юлия только отмахивается, на ее руке поблескивают золотые кольца.

— Внешность недолговечна, как и любовники. А набитый монетами шкаф еще ни одну женщину не довел до слез. Так говорила моя дорогая матушка. Ты точно снискала бы ее одобрение. Мне приятно видеть, что ты разумная девочка. Никогда не позволяй мужчинам убеждать тебя, что деньги — это неромантично.

Амара улыбается, вспоминая свои легкомысленные свидания с Филосом, — такое поведение вызвало бы у Юлии только презрение.

— Да здравствует прибыль. Это было написано над входной дверью в доме, где я жила раньше, — сказала она, решившись так намекнуть на бордель. — Я хорошо усвоила урок.

Юлия смеется.

— Да здравствует Руфус в твоем случае, — говорит она с задорным блеском в глазах. Амара невольно смеется в ответ. Юлия умеет обезоружить любого собеседника, сделав так, чтобы он почувствовал себя самой важной персоной в компании. Из нее бы получилась великолепная куртизанка, но, насколько известно Амаре, Юлия вообще не интересуется мужчинами.

— Теперь ты точно расцветешь, — произносит Юлия, глядя Амаре прямо в глаза. Амара смотрит в ответ, ей любопытно. Юлия вскидывает брови и улыбается; возможно, ее забавляет, что Амара не отводит взгляд.

— Поверить не могу, что ты до сих пор ни разу не навестила меня в моем доме, — говорит она. — Я живу со вдовой моего племянника, Ливией. Уверена, вы друг другу понравитесь.

— Я не знала, что у тебя есть племянница, — отвечает Амара. — Для меня было бы честью познакомиться с ней.

— Тогда идем. — Юлия встает и, прежде чем пойти дальше, быстро проводит рукой по плечу Амары. — Я тебя представлю.

Амару впервые пригласили на частную территорию имения Юлии, и она понимает, какой чести удостоилась. Она идет следом на почтительном расстоянии, вдыхая запах лаванды; она знает, что эти побеги используются для ароматизации воды в бассейнах. Сад Юлии, который она только мельком видела из окон купальни, оказывается еще роскошнее, чем она себе представляла. По центру, под сенью деревьев, проложен длинный канал, и Амара видит извивающихся в воде серебристо-серых угрей.

— Ливия, дорогая, смотри, кого я привела.

Амара ожидала увидеть молодую женщину, может, даже почти девочку, но та, что поднялась со скамейки в тени колоннады, выглядит даже солиднее своей тетки.

— Кто это? — властным тоном вопрошает она и, выйдя на солнце, прикрывает глаза рукой.

— Адмиральская вольноотпущенная, Амара. Девочка, про которую я тебе говорила.

— Та гречаночка Плиния? О, какая радость! — Ливия лучезарно улыбается Амаре, в ее взгляде читаются любопытство и задор. — Я чуть не умерла от смеха, когда Юлия рассказала мне о тебе. Как тебе вообще удалось привлечь его внимание? Я и подумать не могла, что Плиний в состоянии оторвать глаза от свитка и заметить женщину.

Амара слегка краснеет, не зная, как ответить так, чтобы не оскорбить благодетеля.

— Я читала ему.

Ливия откидывает голову назад и разражается смехом, подобно мужчине, совершенно не думая о том, как она выглядит в этот момент.

— А ты опасное создание. — Она берет руку Амары и сжимает ее. — Я настаиваю, чтобы ты рассказала мне все в подробностях.

Ливия тащит Амару на скамью, нетерпеливо махнув Юлии.

— Во имя Венеры, ты не думала послать за вином?

Юлия вскидывает брови, но, к удивлению Амары, повинуется надменному требованию Ливии и жестом отдает приказ одному из ожидающих неподалеку слуг.

— Поверить не могу, что Юлия все это время тебя прятала, — продолжает Ливия, дружелюбно глядя на Амару, прежде чем вскинуть брови и искоса глянуть на свою тетю. — Хотя, может, и могу.

Юлия смеется:

— Теперь я ее привела, дорогая, так что не злись уж очень сильно.

— Вы обе хорошо знаете Плиния? — спрашивает Амара, слегка смутившись от подтруниваний, не понимая, над кем именно они смеются.

— Он добрый друг Юлии, — отвечает Ливия. — Да и я старикана очень люблю. Так что не тревожься, любовь моя! Мы не высмеиваем его. И к тому же, — она понижает голос до заговорщического шепота, — я никогда не сплетничаю. Что бы ты ни сказала, тебе это никак не повредит.

Это настолько неожиданное заявление, Амаре только и остается, что рассмеяться.

— Я так и думала, что вы поладите, — с улыбкой говорит Юлия.

По меньшей мере час Амара только и делает, что отвечает на бесцеремонные вопросы Ливии, а когда, слегка раскрасневшаяся от вина, возвращается домой, Руфус уже ждет ее. Он стоит у пруда, рядом Филос и Виталио, еще один его слуга. В руках Виталио сжимает плетеную корзину, никто не отдавал ему приказа поставить ее на землю.

— Я не ожидала увидеть тебя сегодня, любовь моя, — восклицает Амара и подбегает к патрону. Руфус целует ее и поднимает в воздух, сжав в жарком объятии. Амара чувствует, как близко к ним стоит Филос, хоть и не видит его. Руфус опускает ее на землю, но его руки по-прежнему лежат на ее талии.

— Разве мне не позволено сделать тебе сюрприз? — Руфус смотрит на нее сверху вниз, от улыбки в уголках его глаз залегли морщинки.

— Хоть каждый день, — произносит она, улыбаясь в ответ.

— Я намерен представить тебя одному очень дорогому мне человеку. — Руфус берет ее за руку и ведет к двери. — Мы пойдем к нему за стены города.

Филос и Виталио молча следуют за ним. Ювентус отступает в сторону, пропуская их, в присутствии хозяина Амаре нечего опасаться его ухмылок, тем более что его взгляд устремлен в пол. На улице Виргула кланяется им, когда они проходят мимо, Руфус приветствует ее, элегантно наклонив голову. Филос выдвигается вперед, и Амара, к своему огорчению, понимает, что, куда бы они ни направлялись, Филосу, видимо, было приказано идти впереди, а Виталио — сзади. Всю дорогу ей неизбежно придется смотреть на своего любовника.

Прохожие почтительно поглядывают на Руфуса и Амару, когда они идут мимо, им уступают дорогу. Амара понимает, что дело в Руфусе, не в ней, но его общественный статус озаряет ее надежным защитным ореолом. Перед Филосом никто не расступается. Единственная его задача — привлечь внимание других, чтобы они пропустили его хозяина. В резком солнечном свете его туника выглядит еще беднее, чем дома. Темная материя износилась на плечах; на спине небольшой шов, должно быть, прореха, которую Филос аккуратно зашил. Он идет с прямой спиной — Филос никогда не сутулится, как большинство рабов, — но без богатства и сопутствующей ему власти даже красивая внешность не дает Филосу преимущества. Амара, к своему стыду, понимает, что, не будь она уже влюблена в него, она бы едва обратила на Филоса внимание.

Они идут к Везувианским воротам, голубоватая гора медленно вырастает над крышами домов по мере того, как они приближаются. Это не главный торговый путь в городе, поэтому на улице достаточно места, чтобы спокойно идти по ней. Амара знает, что за этими стенами располагаются виноградники и виллы, территория роскоши за пределами Помпеев.

— К кому мы идем? — спрашивает Амара, стараясь подбавить в голос больше волнения и надеясь, что, куда бы они ни направлялись, Филос затеряется где-нибудь на заднем плане и день не будет омрачен чувством вины в различных проявлениях, которое она испытывает перед обоими мужчинами.

— Я не стану портить тебе сюрприз, — отвечает Руфус. — Придется тебе проявить терпение.

Они приближаются к окраине города, и на улице становится более тесно: люди выстраиваются в очереди перед лавками с едой, что расположились у ворот. Многие собираются в небольшие группы и общаются, кто-то, как Виталио, держит в руках корзинки. Амара и Руфус оказываются зажатыми между толпой зевак и ватагой детей, которые сидят на обочине и бросают камни в собаку на противоположной стороне дороги. Прежде чем Филос успевает расчистить им путь, какой-то человек с криком пересекает дорогу, хватает одного из мальчиков за ухо и тащит его обратно в очередь. Остальные дети разбегаются.

— Сегодня день, когда навещают мертвых? — спрашивает Амара, беспокойно оглядываясь на целые семьи, которые стоят в очереди. Руфус пожимает ее руку, но не отвечает.

Быстро миновав приятную тень арки, они оказываются на еще более широкой дороге. Вдоль нее выстроились гигантские надгробия и памятники, чья торжественность слегка умаляется расположившимися вокруг группками людей. Кое-кто подносит мертвым родственникам пищу и вино, но большинство просто болтают и едят. Амара и Руфус вслед за Филосом идут к семейному склепу, расположенному в виду городских стен. Это высокое квадратное сооружение, обращенное входом к дороге, внутри по кругу вдоль стены идет скамья, а сводчатый потолок защищает от солнца. В нишах в стене стоят маленькие раскрашенные статуэтки мертвых. Руфус останавливается и указывает на одну пару:

— Мои дедушка и бабушка.

Филос и Виталио стоят позади них. Амара рада, что Филос не видит ее лица и выражение поддельного умиления, которое она напускает на себя при встрече с Теренцием.

— Как мило, что ты привел меня сюда! — восклицает она. — Надеюсь, они бы не возражали против моего визита.

— Дедушка был бы от тебя в восторге, — отвечает Руфус, ведя ее к скамье под сенью склепа. Виталио оставляет корзинку подле Амары, после чего они оба с Филосом уходят, чтобы ждать их снаружи, на жаре.

— Он был яркий человек. — Руфус наклоняется через Амару, чтобы достать из корзины маленькую бутылку вина.

— Это мы предложим ему, прежде чем уйти, — говорит он, устанавливает бутылку на каменном полу и жестом просит передать ему корзину. Амара повинуется. Внутри доверху хлеба, оливок и даже сушеного инжира, завернутого в ткань. Примерно то же самое она вместе с родителями взяла бы к более скромным могилам своих предков.

Амара сейчас в таком напряжении, что не может есть. Филос стоит к ней спиной, лицом к дороге, и его кожа наверняка горит под палящим солнцем.

— Должно быть, ты очень любишь своих дедушку и бабушку, — говорит она Руфусу. — Я удостоилась такой чести.

— Завтра я приду сюда со своей родней, — отвечает он, смакуя оливки. — Но мне внезапно захотелось, чтобы ты тоже их увидела.

— Спасибо, — говорит Амара, которую, вопреки всему, трогает это проявление привязанности.

— Именно благодаря деду наша семья вошла в политику, — продолжает Руфус, окидывая взглядом поблескивающие стены и выплюнув в руку косточку. На стенах склепа изображены символы богатства: груды столового серебра и драгоценностей на воображаемых полках.

— Он был дуумвиром[11] одно время. В народе до сих пор поговаривают о делах, которые он проворачивал. — Руфус тянется за бокалом с разбавленным вином и предлагает его сначала Амаре. Она делает небольшой глоток. — С ним бывало непросто, но у него были благие намерения. Он рассказывал восхитительнейшие истории. Мальчиком я всегда любил его слушать: как он описывал падение Икара с небес! Пока я слушал, мне казалось, будто у меня самого выросли крылья. И он обожал театр. Отец почти не интересовался этим искусством, а дедушка часто брал меня на представления.

Филос стоит рядом с Виталио, абсолютно неподвижно. Амара знает, что он слышит каждое слово.

— А твоя бабушка? — спрашивает она, надеясь отвлечь Руфуса от воспоминаний о Теренции.

— О, это была важная женщина, — говорит Руфус. — Из куда более древнего рода. Я подозреваю, что, будь иначе, дедушка бы к ней и не прислушивался. С возрастом он стал слегка… эксцентричным. Тогда мне было немного жаль рабов, которым довелось прислуживать ему. Один раз он был в саду и начал бить какого-то бедного мальчика по голове сандалией, тогда бабушка с криком выбежала к нему — и он перестал. Я подумал, что ее возмутило наказание, но на самом деле она расстроилась из-за сандалии. Так что мальчика побили дважды: сначала сандалией, а затем кнутом.

Руфус невесело улыбается, предлагая Амаре вместе с ним посмеяться над выходками старших родственников.

— Старое поколение. — Он пожимает плечами. — Они все немного жестокие.

Амара с такой силой сжимает хлеб, что он начинает крошиться между ее пальцами. Она помнит, каково это было, когда Феликс бил ее или Трасо. Ярость от того, что не можешь ударить в ответ, не можешь защитить тело, которое тебе даже не принадлежит. Должно быть, так Теренций бил Филоса.

Может быть, Филос был тем мальчиком в саду, с сандалией.

Он по-прежнему стоит рядом с Виталио, оба совершенно неподвижно застыли на пороге склепа.

— Птичка, с тобой все в порядке? — спрашивает Руфус. — У тебя грустный вид.

И в этот миг Филос пошевелился. Амара видит, как он едва заметно переминается с ноги на ногу, словно сопротивляясь искушению повернуться.

— О! — восклицает она, быстро придумывая правдоподобную ложь. — Я просто вспоминала своего дедушку. Мне так грустно, что ты никогда не познакомишься ни с кем из моих родных.

— Милая девочка, — говорит Руфус, целуя ее в лоб. — Может, расскажешь мне о нем?

Амара медлит. Своих бабушек и дедушек она никогда не знала. Ее мать происходила из намного более бедной семьи, чем отец, так что с родственниками по ее линии намеренно не общались, а родители отца умерли задолго до того, как она смогла их запомнить.

— Мой дедушка был врачом, как и мой отец, — начинает она вполне правдиво. — Ему нравилось, когда я ему читала. Он заставлял меня наизусть учить названия разных трав и их свойства. Мне кажется, нет такого растения, о котором бы он не знал. В конце концов, его собственный отец был аптекарем. Это был самый добрый на свете человек, — добавила она, проникаясь нежностью к этому воображаемому предку, который фактически был несколько измененной версией ее отца.

— Каким умным ребенком, должно быть, ты была, — говорит Руфус. — Я так и представляю тебя, такая серьезная прелестная малышка, с кудряшками и большими глазами. Боюсь, я в своем обучении не мог похвастаться столь быстрыми успехами. Мои чтения поэзии уж точно не доставляли дедушке удовольствия. Хотя для этих целей у него всегда был под рукой любимый мальчик-раб. Еще одно расстройство для бедной бабушки. — Руфус поглаживает локон Амары, упавший ей на спину. — Но именно поэтому я уверен, что ты бы ему понравилась. Он всегда высоко ценил романтическую любовь. «Почему бы не удовлетворять свои желания, — часто говорил он. — После смерти будет достаточно времени, чтобы их отринуть».

Амара не смеет взглянуть туда, где сейчас стоит Филос. Она берет руку Руфуса и прижимает ее к своей щеке; она не в состоянии поддерживать беседу, но маскирует это под видом нежности. У них над головами, в своих альковах, Теренций и его жена смотрят перед собой невидящими, нарисованными глазами.

Амара уверена, что этим вечером Филос к ней не придет, что после пережитого унижения он ее ненавидит. У нее перед глазами стоит картина, как он идет по улице и ей стыдно за его бедность, и чувство вины душит ее. А когда он наконец проскальзывает в дверь, стыд с новой силой захлестывает Амару.

— Я и не представляла, что Руфус поведет меня туда, — произносит она, когда он садится рядом с ней. — Мне очень жаль, что я не остановила его; мне жаль, что он говорил такие вещи, хотела бы я…

Филос прижимает палец к ее губам:

— Ты не возражаешь, если мы не будем это обсуждать?

— Нет, — отвечает она. — Не возражаю.

Они ложатся рядышком на кровать. Филос не пытается раздеть ее, как он делал раньше. По нему никак нельзя сказать, что он в настроении. Амара придвигается поближе к нему, прекрасно понимая, как ей самой неприятно, когда ее утешают, что в такие моменты она чувствует себя только ничтожнее.

— Ты обнимешь меня? — тихо спрашивает она, словно ища утешения, а не предлагая его.

Родное тепло его тела успокаивает. Амара прижимается ближе к Филосу, кладет голову ему под подбородок, а он в ответ гладит ее по спине. Амара чувствует, как постепенно он расслабляется рядом с ней. Он дышит все глубже, и в наступившей тишине Амара начинает беспокоиться, как бы они оба не заснули.

— Сегодня Руфус очень скромно рассказывал о своем детстве, — говорит Филос, по-прежнему слегка поглаживая Амару по плечам. — Он был очаровательнейшим мальчиком. Я часто задавался вопросом: кем бы Руфус стал, родись он в другой семье?

Впервые Филос сказал что-то личное о человеке, который им распоряжается. Амара удивлена, но не показывает этого.

— Сколько лет ему было, когда вы впервые встретились?

— Должно быть, около семи. Обычно я помогал ему с учебой. Он не врет, когда говорит, что у него не ладилось с поэзией. У него часы уходили на то, чтобы выучить несколько строчек стиха. От такого легко было впасть в отчаяние. — Филос вздыхает. — Любовь искажает людские воспоминания. Или, может, он не хотел рассказывать тебе о том, как часто дедушка колотил его, когда он плохо читал наизусть. Тогда я обычно вмешивался. Он был всего лишь ребенком. Я не мог смотреть, как он плачет.

— Ты любишь его, — говорит Амара, от удивления ее слова звучат будто обвинение.

— Нет, — отвечает Филос. — Я любил его. Есть разница.

— И когда ты перестал его любить?

— Это происходит не сразу. В таких случаях нельзя назвать точный день, верно? Дети постепенно начинают понимать, кто главный. Со временем я перестал быть старшим мальчиком, который помогал ему читать, и стал очередной вещью во владении его семьи. Вещью, которую у тебя на глазах могут бить по голове сандалией, а ты в смущении отвернешься.

— Так то был ты? Он знал и рассказал эту историю в твоем присутствии?

— Даже я не знаю, был ли то я. Это был очень жестокий дом, Амара. То мог быть любой из нас. Я не помню всех побоев.

Филос больше не гладит ее по спине; он крепко прижимает Амару к себе, и она чувствует, как напряжение возвращается в его тело.

— Возможно, я стал презирать его после Фаустиллы. Когда я больше не мог делать вид, что он все тот же ребенок, каким я его когда-то знал.

— Дочь Виталио? — озадаченная, переспрашивает Амара. — Служанка, с которой у него была интрижка?

— Я бы не назвал это словом «интрижка».

— Ты говорил мне, что она была в него влюблена.

— Нет, ты так решила. Я не стал разубеждать тебя.

Амара вспоминает, как Руфус опустил арфу в тот вечер, когда они ужинали у Гельвиуса, как сдерживаемая ярость проявлялась в его движениях, собственное смятение, ощущение его пальцев на своей шее. И она понимает, что произошло с Фаустиллой. Что, скорее всего, сделал Руфус.

— Нет, — говорит она, схватившись за Филоса, не желая слышать подробности.

— Я придумывал для него столько оправданий, — произносит Филос. — Я твердил себе, что так бы поступил любой аристократ, что все они используют рабов подобным образом и все считают, что это нормально. Может, они даже не понимают, что делают. Только все это ложь, верно? — Филос аккуратно высвобождается из ее объятий, и теперь они лежат лицом друг к другу. — Потому что в конечном счете в постели лежат два человека. А когда вы так близко, — он берет ее за плечи, — невозможно не заметить боль другого. Это не трудно увидеть. Он не мог не знать. Но боль раба для него ничего не значит, так же как не значила для его деда. Они абсолютно одинаковы.

— Но твои взаимоотношения с ними различаются, — говорит Амара, подозревая, что Филос испытывает к своему хозяину куда более противоречивые чувства, чем готов признать. — И Руфуса трудно ненавидеть. Мне не всегда это удается, вопреки всему. Ты не можешь винить себя, если не можешь, если порой ты еще чувствуешь к нему любовь.

— Я не считаю, что его трудно ненавидеть, — холодно отвечает Филос. — Руфус больше не ребенок. Он взрослый мужчина, какими были его отец и дед. Который убьет меня за то, что я посмел коснуться его женщины.

— Но сейчас я ему не принадлежу, — говорит Амара, целуя его. — Не сейчас, когда я с тобой.

Немного помедлив, он целует ее в ответ, и Амара рада закончить беседу. Какое-то время они лежат, лаская друг друга, поначалу лениво, затем жарче, и в итоге он оказывается над ней. Амара пытается притянуть его ближе, желая почувствовать его вес, забыть о чувстве стыда, о времени, проведенном в склепе, о Фаустилле. Но Филос сопротивляется, он целует ее в шею и не смотрит в глаза.

— Ты всегда принадлежишь ему, — шепчет Филос ей на ухо. — Я уж точно знаю. Он заставил меня составить договор.

Амара резко садится, разъяренная и растерянная.

— Что ты сказал?

Филос тоже садится, не пытаясь притянуть ее к себе:

— Теперь тебе легче его ненавидеть?

Амара видит страстное выражение на его лице. Она знает это состояние не хуже, чем собственный пульс, — всепоглощающая ненависть к другому человеку, мучительная, словно желание. Увидев Филоса теперь, Амара понимает, что не одна лишь нежность приводит его к ней каждую ночь. Наверное, то, как ее тело впитывает его ненависть к Руфусу вместе с любовью к ней, должно вызвать в Амаре отвращение. Но это не то, что она чувствует. Вместо этого Амара вспоминает бордель, те случаи, когда она обманывала Феликса и как это доставляло ей наслаждение столь пронзительное, что она готова была рискнуть всем, что имела.

— Покажи мне, как ты ненавидишь его, — говорит она.

Глава 22

Ведь претор не должен позволять вчерашнему рабу, сегодня получившему свободу, жаловаться, что господин его выбранил или что он слегка его ударил либо наказал.

Ульпиан, римский правовед

— Этим ты хотела впечатлить меня? — Феликс презрительно поднимает вверх кошелек с суммой больше той, что она должна.

— Почему ты решил, что я хочу впечатлить тебя? — Амара откидывается назад на стуле, словно это ее кабинет, а не его, а ее улыбка резко контрастирует с холодным тоном слов. Этому приему она научилась у Феликса. Последний не улыбается в ответ, что только сильнее веселит ее.

— Ипстилла сказала мне, что Виктория была у Корнелия в доме.

— Конечно, — отвечает Амара. — Почему бы мне не обратиться к старым знакомым? Теперь, когда я не заперта в клетке и у меня есть патрон, все это только увеличивает мою прибыль. Подумай только, — говорит она с резкой ноткой в голосе, — ты мог бы разделить все это со мной.

Воздух в кабинете спертый, и одежда Амары липнет к коже. Феликс больше не предлагает ей вина во время этих визитов. Но она отмечает, что его волосы зачесаны назад, а кожа гладкая после бритья. И уж не запах ли помады она чувствует? В попытке подавить улыбку она слегка дергает губами. Прищурившись, она смотрит на Феликса, изучает его. Он враждебно смотрит в ответ:

— Если ты пришла сидеть здесь и хвастаться, то у меня есть дела поважнее.

— Новая таверна?

— Ты очень наблюдательна.

— Я подумала, что это хороший способ расширить дело. Вполне логичный.

— Рад, что смог произвести на тебя впечатление, — отвечает он с неприкрытым сарказмом. На этот раз Амара смеется и может лицезреть его ответную улыбку. Она преображает его лицо, создавая иллюзию доброжелательности. Он опирается на стол и кладет подбородок на руки. — Всякий раз, когда мы встречаемся, ты говоришь как женщина, у которой есть предложение, но до сих пор ты его не сделала. Чего ты от меня хочешь?

«Филос стоит за дверью», — думает Амара, и это вселяет в нее дикую радость. Она подозревает, что Феликс разъярился бы не меньше Руфуса, узнай он об ее обмане, о том, что она смеется над его попытками очаровать ее. Эйфория от того, что теперь она каждый день живет в любви и риске, стала накладывать оттенок безумия на все ее действия. Однако не только измена придавала ей смелости. Старое, знакомое чувство: опьянение от того, что завладела вниманием хозяина, от возможности им манипулировать. Было бы неразумно рассказывать Феликсу слишком много, она это знает, но не может противостоять искушению слегка подразнить его.

— Патроны не вечны, — говорит она.

— Если только не женятся на тебе, — отвечает Феликс, и в тот миг Амара по его лицу понимает, что просчиталась. — Или этому пижону не хватает романтичности?

Амара пытается парировать:

— Ты знаешь, что мужчины его положения не женятся на шлюхах.

Феликс улыбается, и стороны в беседе меняются так быстро, что сердце Амары подпрыгивает, точно тележка, наехавшая на камень.

— Ты хочешь вести дела со мной, когда пижон тебя покинет. Дело только в этом, так?

— Возможно.

Феликс снова поднимает кошелек на ладони и разглядывает его:

— У тебя определенно есть талант делать деньги. Этого я не отрицаю. Но вести дела с женщиной — это глупость.

Он роняет кошелек, который звонко падает на столешницу.

— Что, если ты выйдешь замуж? Все мои инвестиции в тебя, все, что ты мне приносишь, — как не бывало. — Он щелкает пальцами. — Ты принадлежишь кому-то другому, и твой заработок вместе с тобой.

То, как Феликс поработал над своей внешностью, запах помады, — все это больше не веселит Амару. Только сильнее нервирует.

— Может быть, я не заинтересована в браке.

— Значит, моя прибыль основывается на предположении, что ты до конца жизни останешься бессердечной сучкой?

— Раньше тебе этого было достаточно.

— Единственный способ заполучить активы свободной женщины — жениться на ней. Ты это мне предлагаешь?

На красной стене за его спиной она видит черные подставки с бычьими черепами на них, пустые глазницы смотрят на нее. Было безумием воображать, будто она когда-нибудь сможет забрать у него это место.

— Нет, — говорит Амара и поднимается с места.

Феликс слишком быстр. Он встает перед ней, преграждая путь к двери:

— За дурака меня держишь? Держишь меня за одного из своих клиентов, потаскуха, которых можно задобрить намеками?

Его лицо перекошено от гнева. Амаре отчаянно хочется убраться от него подальше, и она пытается протиснуться к двери.

— Не смей уходить от меня.

Он хватает ее за руку.

— Филос и Ювентус стоят за дверью, — говорит она, повышая голос, чтобы скрыть страх. — Они услышат, если я закричу.

Феликс не отпускает ее, но и не пытается притянуть ближе:

— Не следует предлагать, когда ты не готова давать.

— Я ничего тебе не предлагала, — говорит она, и в ней тоже понимается гнев.

— Разве? — Феликс вскидывает брови. — Тем хуже для тебя. Чем больше я думаю об этом, тем лучше понимаю твои маленькие намеки. Однажды Руфус тебя бросит. — Он смакует эти слова. — И кому ты будешь принадлежать тогда? Другому патрону? Возможно. Или, может быть, ты окажешься одна и тебе потребуется защита.

Феликс сильнее сжимает ее запястье:

— Это тебе нужно, разве нет? Уговорить меня вести с тобой дела, использовать меня и при этом держать на расстоянии. Хоть ты и знаешь, что за мою защиту всегда нужно платить.

Теперь, когда уже слишком поздно, Амара осознаёт чудовищность своей ошибки. Все время, потерянное в рабстве, она боялась равнодушия Феликса, в то время как его желания опасаться стоило куда сильнее. Только речь идет не о любви и даже не о похоти, с помощью которых она бы еще могла попытаться манипулировать им. Владеть ей — вот что доставляет Феликсу наслаждение. Ее взгляд невольно обращается к двери. Ей не вырваться и не добраться до двери. Вопреки собственной угрозе, Амаре в последнюю очередь хочется втягивать Филоса в потасовку, в которой Феликс, скорее всего, будет вооружен.

— Что ты предлагаешь?

— Когда Руфус отойдет в сторону, ты будешь моей. Ты можешь зарабатывать столько денег, сколько хочешь, как хочешь, до тех пор, пока ты приносишь их мне.

— Ты как-то чересчур уверен в том, что к тому времени я не найду лучшего патрона.

— Может, и найдешь. — Феликс пожимает плечами. — А я, может, найду женщину, которая принесет мне больше денег.

— Я подумаю об этом, — говорит Амара, пытаясь улыбнуться.

— Я знаю, что ты хочешь от меня избавиться. — Феликс улыбается в ответ, как будто они друзья и смеются общей шутке. — Возможно, «предложение» не самое подходящее слово. «Обещание» будет лучше.

Он притягивает ее чуть ближе; поскольку она не пытается сопротивляться, его уверенность только возрастает. Тело Феликса так близко, что она чувствует его жар.

— Ты шлюха, которая приглянулась богатому человеку, у которой своего нет ничего. А прежнему хозяину ты должна несколько тысяч сестерциев. Ты не в том положении, чтобы отвергать чье-либо великодушие, в особенности мое.

Феликс смотрит ей прямо в глаза, и у Амары нет выбора, кроме как смотреть в ответ: она боится, что спровоцирует его, если отведет взгляд.

— Мы одного поля ягоды, ты и я. И знаю, что ты это понимаешь. — Он притягивает ее совсем близко, и ее накрывает волной запаха помады, смешанной с его потом. — Так что я не возьму тебя сейчас, хоть мы оба и знаем, что тебе со мной не совладать, ты просто позволишь мне взять то, что я хочу. Потому что это безопаснее, чем объяснять пижону, откуда взялись синяки.

Гнев Амары наконец пересиливает ее страх, и она вырывается из хватки Феликса.

— Я должна поблагодарить тебя за это?

— Да, — отвечает Феликс, позволяя ей пройти. — Именно так.

Он смеется и взмахом руки отпускает ее:

— Давай просто добавим это на твой счет, к тому моменту, когда пора будет вносить последний платеж.

* * *

Амара знает, что в тот же миг, когда она шагнула в небольшой вестибюль, где Филос и Ювентус ждали ее, Филос заметил ее волнение. В его широко раскрытых глазах читается сонм невысказанных вопросов, и ей ничего не остается, кроме как отвернуться.

Они покидают помещение, спускаются по узкой лестнице и выходят на улицу. Амара и Филос по-прежнему ничего не могут сказать друг другу, и напряженное молчание нарастает между ними, но, когда они приближаются к виа Венериа, Филос внезапно оборачивается к Ювентусу и говорит ему что-то на диалекте. Амара удивленно ждет, не в состоянии разобрать ни слова. Привратник кивает, а затем быстро удаляется к форуму, в то время как их дом прямо в противоположной стороне.

— Что ты ему сказал? — спрашивает Амара, не зная, что и думать об этом внезапном уходе.

Филос уже идет дальше, так что она вынуждена нагонять его.

— Руфус приказал мне выполнить одно поручение, — отвечает он. — Необходимо кое-что забрать у огранщиков. Я просто отправил Ювентуса вместо себя.

Они останавливаются, чтобы пропустить вперед группу тараторок, которые явно направляются отмокать в горячих термах.

— Не смотри на меня, Амара, — говорит Филос, понизив голос. — Но, пожалуйста, скажи мне, что он не причинил тебе боли.

— Он не причинил мне боли.

— Тогда что случилось?

И, вопреки своему же указанию не смотреть на него, Филос сам кидает взгляд на Амару.

Они идут дальше, Амара смотрит перед собой.

— Мне просто не нравится находиться рядом с ним, вот и все. Слишком много старых воспоминаний оживают.

— Я тебе не верю. Что-то случилось.

— Он хочет на мне жениться. — Вслух эта фраза прозвучала настолько нелепо, что Амара чуть не рассмеялась. — Он не спрашивал ни о чем. Он сказал мне, что это случится, когда Руфус меня бросит.

Амаре не нужно видеть лицо Филоса, по наступившему молчанию она понимает, какой это удар для него.

— Ты должна расплатиться с ним. Немедленно. Обратись к Друзилле, к Юлии. Даже к Руфусу. Будь должна кому угодно, только не ему. Мы не можем жить с такой угрозой.

Амаре не нравится его категорический тон.

— Думаешь, я могу вот так просто попросить такую сумму денег? — Она искоса кидает на него раздраженный взгляд. — Друзилла растит ребенка, а все мои дела с Юлией держатся на ее уверенности, что у меня есть свободные деньги! И ты знаешь, как разозлится Руфус, если я попрошу у него.

Филос бормочет что-то возмущенное на своем языке.

— В любом случае это просто угрозы Феликса. Они ничего не значат.

— «Ничего не значат»! — Филос снова бранится на своем диалекте, шаркая ногами по дороге. — Что вообще ты такого сделала, что он это предложил?

— Ты обвиняешь меня? — Амара от злости повышает голос, и прохожие смотрят на них. Амара опускает взгляд в землю и ускоряет шаг. Никогда еще ей не хотелось так кусать локти из-за тайных отношений, как сейчас, когда она готова заорать на него прямо на улице.

— Один раз до меня донесся твой голос, — тихо говорит Филос. — Ты кричала на него: «Дело не в любви». Что это значило?

Амара чувствует, как ее обволакивает волна стыда, и закрывает рот рукой.

— Я не злюсь, — произносит Филос еще тише. — Пожалуйста, просто скажи мне.

— Я не знаю, — говорит Амара. — Я не знаю, что я сделала.

— Ты любишь его?

— Нет! — Филос бросает на нее предостерегающий взгляд, когда она повышает голос. — Конечно же нет. Фабия говорила мне, что я ему приглянулась, а у меня хватило глупости думать, будто я смогу им помыкать. А теперь я за это поплатилась.

— Пожалуйста, займи денег, чтобы заплатить ему, — произносит Филос, и Амара слышит отчаяние в его голосе. — Пожалуйста, попроси у Друзиллы. Я боюсь, что он обидит тебя.

Амара понимает, что он имеет в виду под этим словом.

— Я успею позвать тебя, прежде чем он что-нибудь предпримет, — лжет она. — Обещаю. И мы говорим о Феликсе. Он не сделает того, что обещает. Он просто любит играть в игры. Я сумею справиться с ним. Поверь мне, у меня было время попрактиковаться.

Они подошли к повороту на их улицу. Уже дома Амара узнаёт, что ее ждет Виктория. Эгнаций порекомендовал их еще одному клиенту, и ей вместе с Викторией нужно сходить к его распорядителю, чтобы обсудить условия и подтвердить бронирование. Поговорить наедине с Филосом ей не удастся.

— Обещаешь, что позовешь меня, если он будет угрожать тебе?

Амара смотрит на Филоса, который — она знает — с готовностью умрет от руки Феликса, если она попросит его о защите. Она никогда этого не допустит.

— Обещаю.

Глава 23

Если кто-либо желает, чтобы раб — будь то мужчина или женщина — был наказан в частном порядке, тот, кто собирается привести наказание в исполнение, должен поступать следующим образом. Если он хочет поместить раба на крест или вилы, то заказчик должен обеспечить шесты, цепи, плети и оплатить работу тех, кто приведет наказание в исполнение.

Надпись в Путеолах, римском городе неподалеку от Помпеев

При дневном свете личные покои Эгнация выглядят потрепанными. Даже роскошные изображения Геркулеса кажутся неряшливыми, черная копоть от постоянно горящих масляных ламп затеняет подвиги героя. Амара полулежит на диване рядом с Эгнацием, вдыхая исходящий от него знакомый запах масла акации. Они подчеркнуто лежат на некотором, хоть и небольшом, расстоянии друг от друга, но от его близости Амару до сих пор бросает в пот. Не от страха перед давним клиентом — она прекрасно знает, что не интересует его как женщина, — а скорее от мыслей о том, как бы повел себя ее патрон, увидь он эту сцену. Пока Руфус мало спрашивал ее о том, как она ведет дела; возможно, предпочитал верить ее заявлениям, что музыка интересна ей как искусство, и закрывать глаза на ее неутолимое желание делать деньги.

На диване напротив Виктория прижимается к их новому клиенту, Кастренсису. Это маленький жилистый человечек, который, кажется, подкрасил свою жидкую бородку карандашом вроде тех, что Амара использует для глаз. В данный момент его рука лежит где-то на бедре Виктории, скрытая складками ее туники. Виктория театрально вздыхает, словно не в состоянии устоять перед его заигрыванием.

— Я так понимаю, мы с вами договорились, — произносит Амара. — Судя по вашему энтузиазму.

Она слышит, как у нее за спиной Эгнаций фыркает от смеха. Он слегка касается ее плеча.

— Кастренсис знает, что у вас, девочки, великолепнейшие рекомендации, дорогая, — подает голос Эгнаций. — А прежде я никогда его не подводил.

— Я все же надеюсь, что не по такой цене, — говорит Кастренсис.

Амара мрачно смотрит на него, но Виктория только сильнее прижимается.

— У меня есть ощущение, что ты заинтересован сильнее, чем хочешь показать, — произносит она.

Виктория бросает на Амару взгляд, который та сразу понимает и встает с места. Они много раз репетировали этот прием.

— Если ты не хочешь платить, мы уходим. — Амара жестом предлагает Виктории следовать за ней. Кастренсис крепче прижимает ее к себе, его лицо наливается кровью.

— Я не говорил, что не буду платить. Может, если ты на минутку оставишь меня наедине со своей подругой, то я сообщу тебе о своем решении.

— Сначала подпиши контракт, и тогда можешь рассчитывать не только на минутку.

Виктория изгибается и поворачивается к Кастренсису.

— Скажи ей да, — говорит она, положив руку ему на пояс и притягивая еще ближе к себе. — Пожалуйста.

— Очень хорошо, — отвечает Кастренсис с несколько ошалелым видом.

Не давая ему времени передумать, Амара сразу же оказывается рядом с ним с восковыми табличками и протягивает ему стилус.

— Считаю, нам стоит засвидетельствовать это на улице, — говорит Амара Эгнацию, указывая на контракт. Эгнаций, которому не нравится, что его попросили сдвинуться с места, закатывает глаза, но следует за ней.

— Когда ты успела стать такой педантичной? — растягивая слова, спрашивает Эгнаций, уже стоя в коридоре. Он размашисто расписывается, закрывает табличку и отдает ее Амаре. — Кастренсис вполне способен выступить перед аудиторией. И могу тебя заверить, больше минуты это у него не займет.

— Я не хочу смотреть на его противное лицо дольше, чем требует необходимость.

— Он не такой хорошенький, как твой эконом, что правда, то правда. Поверить не могу, что ты ни разу не приводила ко мне милого Филоса. — Эгнаций делает обиженную физиономию. — Мальчиком он не служил ли у Теренция?

Амара пожимает плечами:

— Я мало знаю о его прошлом… Он принадлежит Руфусу.

— Какие прелестные глаза! А какие скулы! — Эгнаций поглядывает на Амару искоса и с ухмылкой. — Надеюсь, он не конкурент Руфусу.

Амара шлепает его по руке, игриво, но достаточно сильно:

— Это уж вряд ли.

Эгнаций смеется и шлепает ее в ответ; вся эта возня кажется такой абсурдной и чуть ли не детской, что Амару тоже разбирает смех. Она немного молчит, размышляя, может ли она при людях проявлять какой-либо интерес к Филосу.

— Значит, ты знал дедушку Руфуса?

— Только по слухам. — Эгнация пробирает дрожь. — Теренций — это человек такого сорта, из-за которых мы каждый день должны благодарить богов за дарованную нам свободу.

Дальнейшие подробности Амаре выяснить не удается, потому что Виктория прерывает их, резко отворив двери покоев. Она оглядывается в комнату, из которой только что вышла, многозначительно вытерев губы тыльной стороной ладони. — Этот жест Амара помнит еще со времен борделя. К счастью, Кастренсиса она в этот момент не видит.

— Значит, мы все друзья, — говорит Эгнаций, в знак прощания целуя сначала Викторию, а затем Амару.

— Только не забудь, дорогая, что мне причитается за содействие, — шепчет он Амаре на ухо. — Я знаю, какая ты невозможная жадина.

На улице Виктория берет Амару за руку. Они идут рядышком по дороге, мимо того самого места, где Филос когда-то предложил Амаре свою руку.

— И никаких чаевых! — ворчит Виктория. — Прожженный маленький стервец. Я знавала нищих работников прачечной, которые были щедрее него.

— Прости. Я сожалею, что тебе пришлось это сделать. — Голос Амары дрожит. — Я хотела забрать тебя от Феликса, а не занять его место.

— Что за глупости! — восклицает Виктория и поворачивается к Амаре. Увидев выражение ее лица, она ахает от изумления. — В чем дело?

— Мы должны Феликсу столько денег. — Амара закусывает губу, чтобы удержаться от слез. — И он угрожал мне сегодня. Я не знаю, что буду делать, если он попробует привести эти угрозы в исполнение; мне едва удалось отбиться от него, и домой я пришла просто без сил. Что скажет Руфус?

Почему-то Виктории ей открыться легче, чем Филосу; Амара уверена, что Виктория поймет ее.

— Я была такой дурой, когда думала, что смогу потягаться с ним.

Виктория останавливается, пока они не вышли на более оживленную главную дорогу, и обнимает Амару за плечи:

— Жаль, что ты не позволила мне поговорить с ним. Я уверена, что смогла бы помочь.

— Это слишком опасно.

— Но почему ты должна рисковать в одиночку? К тому же Руфус вряд ли будет так же волноваться, если Феликс поставит фингал мне, верно?

Великодушие подруги глубоко трогает Амару, и она не в состоянии признаться, что опасается той власти, которую Феликс может возыметь над бывшей любовницей, а не его склонности к насилию.

— Ты не обязана этого делать. К тому же в таком случае он просто найдет какой-нибудь другой способ добраться до меня. Нам только нужно расплатиться с ним как можно быстрее. Чем больше клиентов мы найдем, тем лучше.

— Я стараюсь. Поверь мне, я не устану. Я не могу завлекать мужчин сильнее, чем я делаю сейчас, когда мы выходим куда-нибудь.

— Я знаю, что ты стараешься. Я знаю. — Амара сжимает руку Виктории. Освобождая подругу, она не думала, что свобода обернется вот так. Они обе по-прежнему отчаянно пытаются наскрести денег, чтобы расплатиться с прежним хозяином. Они идут дальше рядышком, но почти не разговаривают.

Добравшись до дома, они, к своему удивлению, обнаруживают, что большие золотые двери закрыты перед ними. Металлические створки блестят в лучах полуденного солнца, словно дом облекся в броню. Амара теряется, а вслед за этим ее накрывает холодной волной страха. Она быстро окидывает взглядом улицу, проверяя, не видела ли ее Виргула или другие соседки. Она слегка стучит по дереву, не слишком громко, надеясь не привлекать к себе внимания. Ответа нет. Она стучит снова и снова, с каждым разом распаляясь все больше, и вот уже они обе с Викторией молотят кулаками по равнодушным дверям.

Наконец они слегка приоткрываются. Наружу выглядывает не Ювентус, а Виталио. Амара пораженно смотрит на него.

— Что ты творишь? — шипит она. — Впусти нас!

Виталио открывает дверь шире, и Амара с Викторией проталкиваются внутрь.

— Какого хрена здесь творится? — рычит Амара, когда двери надежно закрываются за ними. — Где Ювентус? И Филос?

— Их вызвали обратно в дом.

Амара хватается за Викторию, чтобы устоять на ногах:

— Зачем? Надолго?

Виталио пожимает плечами. Амара пытается сохранять спокойствие. Она знает, что Виталио всегда ее ненавидел, но она также знает, что он любит Филоса, что они друзья. Он, конечно, не оставался бы таким невозмутимым, если опасность угрожала тому, кто ему дорог, верно?

— Тебе должно быть известно хоть что-то, — говорит она, безуспешно пытаясь сделать так, чтобы голос не дрожал.

— Они ушли на допрос.

— Допрос? — Амара больше не может контролировать голос. — Но почему?

Ухмылка расползается по лицу Виталио.

— Совесть нечиста, да?

— Закрой свой рот! — выпаливает Виктория. — Ты кто такой, чтобы так с ней разговаривать? В этом доме что, все рабы такие дрянные грубияны?

— Зато ты все знаешь о манерах, а? — орет Виталио в ответ. — Местные условия не по нутру такой благочестивой госпоже, как ты?

— Проблемы? — От голоса Британники все вздрагивают. Должно быть, она бесшумно, точно пантера, спустилась с лестницы, услышав разъяренные голоса. Она нависает над Виталио, слегка улыбаясь, при этом демонстрируя дыру на месте выбитого зуба. — У тебя какие-то претензии к нам?

Виталио смотрит на трех бывших шлюх, в кои-то веки действующих единогласно.

— Нет, — отвечает он Британнике. — Я никого не хотел оскорбить.

— Почему их допрашивают? — снова задает вопрос Амара. — Пожалуйста, вы же с Филосом добрые друзья, ты должен знать.

Она видит, как в глазах Виталио промелькнуло удивление, но от страха не в состоянии скрывать свое волнение.

— Я понятия не имею, — сквозь зубы отвечает Виталио, не сводя взгляда с Британники. — Поверь мне. Я сказал бы тебе, если б знал.

У Амары уже нет сил, чтобы скрывать беспокойство; она знает, что должна уйти, пока остальные ничего не заподозрили. Она кивает Виталио и поворачивается спиной к подругам.

— Я устала, — тихо говорит она. — Если Руфус будет искать меня, я в своей комнате, отдыхаю.

Стоит только Амаре оказаться в уединении своих покоев, как всхлип срывается с ее губ. Она прижимает руку ко рту. Даже здесь она не смеет плакать. Вместо этого она забирается на кровать, которую столько раз делила с Филосом, и лежит совершенно неподвижно, прижав руки к глазам. Каждый вдох и выдох отзывается болью в груди, в то время как она пытается изгнать из мыслей образ Филоса, которого наказывают после того, как он сознался в их связи. Амара привыкла соображать быстро и смотреть в лицо опасности, но почему-то в ситуации, когда Филос может пострадать, она впадает в ступор.

— Это неправда, — шепчет она себе под нос, репетируя то, что, возможно, будет говорить Руфусу. — Это неправда, любовь моя, клянусь тебе.

Амара оставляет дверь широко открытой, напрягая слух, чтобы слышать, что происходит в атриуме; время тянется, а ее страх становится все сильнее. Когда до нее наконец доносятся голоса Ювентуса и Филоса, которые о чем-то говорят с Виталио на своем диалекте, поначалу она не в состоянии пошевелиться. Потом медленно слезает с кровати и крадется во вторую комнату, чтобы лучше слышать. К своему изумлению, она слышит смех Ювентуса. Филос отвечает ему хоть и сдержанно, но вполне спокойно, а следом Амара слышит голос Виталио, который говорит тихо и нудно. Что бы ни случилось в доме Руфуса, очевидно, что их с Филосом не раскрыли. Амара прижимается лбом к прохладной оштукатуренной стене и закусывает губу, чтобы не заплакать от облегчения.

Ей приходится дождаться ночи, чтобы узнать, что произошло на самом деле. Вся история настолько банальна, что Амаре становится стыдно за тот страх, который она испытала, и еще больше за то, что она не умеет скрывать свои эмоции. Филос объясняет, что рабыню огранщиков заподозрили в воровстве, в результате чего Руфус вызвал его и Ювентуса, чтобы узнать их мнение о девушке. В итоге пропавшие вещи нашлись, и никого не потребовалось наказывать. Амара видит, что Филос встревожился после того, как она честно рассказала ему о том, как повела себя.

— Но даже если бы меня действительно спрашивали о нас, ты не можешь впадать в истерику, — шепчет он, крепко обнимая ее. — Пожалуйста, дорогая. Если со мной что-то случится, в этом не будет твоей вины. Я сам пошел на этот риск. И ты должна знать, что я никогда не предам тебя, что бы со мной ни сделали. Но если ты расстроишься, то только выдашь себя этим, и тогда все пойдет прахом.

— Но почему Виталио не сказал мне, что случилось? Я молила его, а он просто отмахнулся.

— Он не знал, в чем дело, вот и все.

— Но он видел, что я расстроилась! Он мог по крайней мере объяснить, что тебе ничто не угрожает. Вместо этого он заявил, что у меня, наверное, совесть нечиста.

— Мне жаль, что Виталио был груб с тобой, — говорит Филос. — Но он не пытался быть жестоким. Он понятия не имеет ни о твоем отношении ко мне, ни о нашей связи. Именно так и должно быть.

— Что он сказал тебе обо мне, когда вы уже вернулись?

— Он попросил меня присмотреть за тобой, потому что у тебя был взволнованный вид. Я заверил его, что этим и занимаюсь, неустанно, и что ты неизменно верна Руфусу. — Филос целует ее в лоб. — Я не хочу, чтобы ты жила в таком страхе, любовь моя. Я с тобой, чтобы умножать твою радость, а не горе. Возможно, мне не стоит приходить к тебе так часто.

— Нет, — возражает Амара, обнимая его крепче. — Не говори так.

Она чувствует, как ее кожа горит от жаркого стыда, но тем не менее продолжает:

— Я не вынесу, если ты перестанешь приходить. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь сосредоточена в тех мгновениях, которые я провожу с тобой. Все остальное лишь ожидание. Разве ты ничего подобного не чувствуешь?

— Чувствую, но именно это меня и тревожит.

— Ты не хочешь любить меня?

— Я не хочу потерять тебя. И, может быть… — Он медлит, будто обдумывая, как лучше выразить свою мысль, а потом видит выжидающий взгляд Амары и понимает, что нужно закончить фразу. — Откровенно говоря, я не ожидал, что буду любить тебя так сильно.

Эта фраза настолько отрадна для Амары, что она смеется:

— Что ж, это мне льстит. Значит, ты думал, что я буду лишь приятным развлечением?

— Нет, — тоже со смехом отвечает он. — Ты знаешь, что я не это имел в виду.

Одним быстрым движением Амара выскальзывает из объятий Филоса и садится на него верхом. Она видит, как он удивленно приоткрывает рот.

— Ты уверен, что ты не этого хотел?

Похоть во взгляде Филоса ей очень хорошо знакома: Амара вызывала желание у стольких мужчин. Но нежность, с которой он привлекает ее к себе, — это нечто совершенно новое.

— Всегда, — говорит он.

Глава 24

Крескент, гроза юных дев в ночи.

Надпись на стене в Помпеях

От палящего солнца жарко даже под навесом, и пот выступает на ее коже. Амара сидит между Викторией и Британникой на стадионе, высоко на заднем ряду, предназначенном для женщин. По крайней мере здесь есть место, чтобы потянуться. За сегодняшнее представление необходимо платить, что сократило толпу зрителей до тех, кто способен позволить себе это удовольствие. На Игры рыбаков в июне стекается не так много любителей развлечений, хоть Амара подозревает, что многие прямо сейчас толпятся в гавани, радуясь небольшому перерыву в работе, даже если вместо этого просто будут смотреть, как дневной улов рыбы принесут в жертву Вулкану в качестве подношения, чтобы море и дальше было щедрым.

— Интересно, не забыл ли меня Келад? — говорит Виктория, обмахиваясь, чтобы хоть немного освежиться. Амара вспоминает прошлый год, когда гладиатор заметил Викторию в толпе, поднял ее на руки, чтобы поцеловать и прошептать на ухо тайное послание, прежде чем продолжить свой путь на арену. В тот же день Амара встретилась с Менандром, это был единственный день, который они провели вместе. Дидона тоже была там, и Кресса. От ощущения потери ей тяжко не меньше, чем от жары.

— Ты никогда не рассказывала нам, что тебе сказал Келад, — говорит Амара.

Виктория улыбается воспоминаниям, но не отвечает на вопрос.

— Бойцы, — произносит Британника, которой не нравится, что они отвлеклись от самой интересной темы. — Кто они? Почему они здесь?

— А ты сама-то как думаешь? — спрашивает Виктория, поджав губы. — Очевидно, что сегодня в основном дерутся сеточники.

— Кто это?

— Гладиаторы, одетые как рыбаки, — поясняет Амара. — У них есть сетка, чтобы ловить противника, и они дерутся большими трезубцами, это оружие вроде копья с тремя зубцами. И кинжалами тоже в случае, если трезубец сломается.

— Если бы у меня был трезубец, я бы убивала слишком быстро, — говорит Британника, но только Амара отмечает, что никогда прежде не видела ее такой заинтересованной: она сидит как можно прямее и вытягивает шею, чтобы рассмотреть арену.

— Амара! Виктория!

Голос знакомый. Амара оборачивается к Виктории и замечает на ее лице то же изумление.

— Бероника! — кричит Амара, вскочив с места. Она оглядывает стадион, пытаясь найти подругу.

— Вон она! — вопит Виктория и бешено машет руками. — Сюда! Бероника!

Бероника пытается пройти вдоль ряда, другие женщины вынуждены потесниться, чтобы пропустить ее. Амара и Виктория наблюдают за этим тяжким и медленным продвижением, пока наконец Бероника не отталкивает в сторону каких-то сварливых матрон и не подходит к ним. Три женщины Феликса бросаются друг к другу с визгом и смехом, все еще не веря, что они собрались вместе.

— Посмотри на себя! — восклицает Амара в восторге от вида Бероники. — Только посмотри! Что произошло?

На Беронике вовсе не кричащая желтая туника, которую она, будучи проституткой, вынуждена была носить. Бероника одета как уважаемая замужняя женщина: длинная туника и шаль, а волосы покрыты тонкой вуалью.

— Он женился на мне! — кричит Бероника, сама не своя от счастья. — Я замужем!

Ни Амаре, ни Виктории не нужно спрашивать, кто ее муж. Им мог быть только Галлий.

— Феликс позволил ему жениться на тебе? — Виктория настолько поражена, что прижимает руки к груди, как будто Бероника только что ударила ее.

Бероника тянет их обеих на скамью, и все трое усаживаются тесной группкой.

— Теперь у Феликса есть таверна. Он назначил Галлия управляющим! — радостно рассказывает Бероника. — И Галлий, мой Галлий, убедил его, что дела пойдут лучше, если у него будет расторопная жена!

— Значит, ты свободна? — спрашивает Амара, чуть не лишившись дара речи оттого, что глупенькая Бероника, которая никогда не пыталась строить мудреные планы собственного освобождения, получила его вот так случайно, просто завоевав сердце такого же недалекого привратника борделя.

— Нет, — отвечает Бероника. — Но это неважно. Теперь я принадлежу Галлию, а он женат на мне. Он даже урезал себе жалованье, чтобы расплатиться с Феликсом, — добавляет она тоном, каким сообщают о неслыханном великодушии.

— По-моему, он всегда обещал освободить тебя? — резко говорит Виктория. — Ведь за этим ты отдавала ему все, что тебе лично удавалось заработать!

— Это не имеет значения, — отвечает Бероника, слишком счастливая, чтобы вопрос Виктории возмутил ее. — Я не против того, что он мой хозяин. Я же все равно никогда его не брошу, правда?

Виктория и Амара мрачно переглядываются: ни одна из них не верит в добрые намерения Галлия. Бероника ничего не замечает. Вместо этого она наконец обращает внимание на Британнику:

— И ты здесь!

Британника кивает.

— Рада за тебя, — произносит она.

Не успевает Бероника во всеуслышание поразиться тому, что Британника умеет говорить, как их громко осаживает сидящая позади женщина. Гудят трубы: сигнал, что игры сейчас начнутся. Амара напрягает слух, чтобы услышать ведущего; они сидят так далеко, что его голос заглушается. В такие моменты Амара остро ощущает, что латынь — это не ее родной язык.

— Что он говорит? — шепотом спрашивает она у Виктории.

— Это публичное наказание, — отвечает Виктория. — Перед поединками. Будут сбежавшие рабы, воры, преступники и тому подобное. На них выпустят зверей.

Арена гудит, зрители перешептываются в напряженном ожидании. А затем звучит крик. Амара вытягивает шею, чтобы видеть, что происходит. На арену выводят группу мужчин. Они безоружны и одеты в потрепанные туники. У некоторых в руках копья, чтобы выбить у смерти отсрочку и продлить развлечение, но по-настоящему защиты нет ни у кого. Амара сидит слишком далеко, чтобы различить их лица; она даже не слышит, кричат они или плачут, — крик и свист толпы заглушает все. Один человек спотыкается. Амара хватается за сиденье. Мысленно она видит Филоса: каким тонким и хрупким он выглядел, когда входил в склеп Теренция. Он убьет меня за то, что я посмел коснуться женщины, которая принадлежит ему.

Страх наказания преследует Амару с тех самых пор, как, к ее ужасу, Филоса вызвали на допрос несколько недель тому назад. Когда она с любовником, Амара отказывается смотреть в глаза этому кошмару и твердит себе, что их не поймают. Но сейчас она точно ребенок, который залез на самую высокую ветку запретного дерева и не может не смотреть вниз. Высота ужасает ее. Что Руфус сделает с Филосом, если узнает о подобном предательстве? Конечно, он не станет портить себе репутацию и не допустит, чтобы его раба убили публично за прелюбодеяние, но хозяин всегда может изобрести иное обвинение. Руфусу не составит труда придумать менее компрометирующее преступление. У Филоса не будет никакой защиты: он уже заклеймен, нестираемая метка, впечатанная как в его личность, так и в кожу.

На арену выпускают медведя — и узники разбегаются в стороны. Зрители кричат от возбуждения, им не терпится стать свидетелями первой смерти. Амара встает с места.

— Я не хочу смотреть, — говорит она, повернувшись спиной к арене. — Не хочу этого видеть.

Все три подруги удивленно наблюдают за ней. Амара пытается пробраться к выходу, но от страха у нее кружится голова. Бероника тоже встает и хватает ее за руку.

— Постой, — говорит она, — я пойду с тобой. Я не пожалею, если не увижу диких зверей. Поединки мне нравятся намного больше.

Обе они продираются вдоль ряда под недовольные возгласы тех, кому они загораживают обзор, и наконец добираются до длинной лестницы. Оказавшись на свежем воздухе, за пределами душного стадиона, Амара почти сразу чувствует себя лучше. Она по-прежнему цепляется за руку Бероники, но по мере спуска вниз ступает все увереннее.

— Спасибо, — говорит она, когда лестница заканчивается.

— Все хорошо, я все равно хотела поболтать. Я столько всего еще хочу тебе рассказать! Давай посидим вон там. — Бероника указывает на тень под платаном, неподалеку от того места, где Амара когда-то встречалась с Менандром. Они прокладывают себе путь вдоль торговых лавок с едой и сувенирами. Народу здесь даже больше, чем на стадионе. Торговец лампами пытается всучить им свой товар, толкая подносом Беронику, но они отмахиваются от него, надеясь добраться до вожделенной тени, пока этого не сделал кто-нибудь другой. Оказавшись под платаном, Амара плюхается на траву. Гладит ее руками и откидывается на спину, ее пальцы зарываются в землю, от которой исходит ободряющее тепло.

— Я так рада, что мы встретились, — говорит она Беронике, нежно глядя на нее. — Я хочу знать все.

— Столько всего случилось, я даже не представляю, с чего начать, — восклицает Бероника. — Однажды утром Галлий пришел в бордель и просто-напросто заявил при всех, что мы женимся! Я подумала, что он шутит, но потом он схватил меня за руку и потащил к Феликсу, а там уже все решилось. Феликс передал меня ему! Мне больше никогда не придется там работать.

Она вздыхает, откидывает голову назад и глядит, как белые лучи солнца пробиваются сквозь темные ветви.

— Я знаю, что вы с Викторией все время потешались надо мной; я знаю, что ты всегда считала меня дурой. Но когда мы с Галлием впервые оказались наедине в нашей собственной комнате над таверной, я думала, что умру от счастья.

Амара никогда не могла понять, почему Бероника так предана Галлию, которого она в лучшем случае находила тупым и неприятным, а в худшем — зловредным и жестоким, но, слушая Беронику, Амара не испытывала ни малейшего желания посмеяться над ней. В конце концов, что бы Бероника подумала о Филосе?

— Это чудесно, — говорит она. — Надеюсь, он всегда будет тебя достоин.

— Я в этом уверена. И видела бы ты его в таверне! Он как будто рожден для того, чтобы продавать вино! Само заведение небольшое — там и посидеть-то особенно негде, — но мы столько выгоды приносим Феликсу.

Бероника слегка поправляет волосы под вуалью, приглаживая их сзади. Этот жест Амара помнит еще со времен борделя.

— Если честно, то Галлий все еще немного ревнует. Он впадает в дурное настроение, если клиенты ведут себя чересчур дружелюбно. Знаешь, он хочет дать мне другое имя — теперь, когда он мой хозяин, он может это сделать. Тогда, говорит он мне, если какой-нибудь мужчина назовет мое новое имя, я сразу же вспомню, кто дал его мне и кому я принадлежу. Но потом мы подумали, что Феликсу это не понравится.

— Может, оно и к лучшему, — произносит Амара, для которой подобное собственничество со стороны Галлия имеет мало чего общего с нежной привязанностью. Она думает о Руфусе и о его контракте. — Феликс что-нибудь говорил тебе, когда продал Галлию?

Бероника качает головой:

— Феликс никогда мной не интересовался. К счастью.

Амара вспоминает их прошлую встречу с Бероникой, когда она не смогла спасти ее, и берет подругу за руку:

— Я так рада, что теперь ты в безопасности. И я жалею, что у меня не было денег, чтобы вытащить тебя оттуда до всех этих событий. Я сделала это не потому, что люблю Викторию больше тебя, надеюсь, ты это понимаешь. Но я была перед ней в долгу.

— И ты знала, что Галлий обещал мне, — говорит Бероника без тени обиды. — Я сама себе напоминала об этом. Ты, наверное, догадалась, что у него все получится.

Она вся сияет:

— И у него получилось!

Со стороны арены доносится шум голосов — должно быть, на узников выпустили второго зверя. Амара садится прямее и обвивает колени руками.

— Но мне следовало спросить тебя о Руфусе, — говорит Бероника, неверно истолковав перемену в ее настроении. — Тебе тоже так повезло найти своего любимого, да еще и такого богатого!

В ее голосе нет зависти, и Амара знает, что Бероника ни за что бы не променяла своего Галлия и маленькую закопченную таверну даже на самого богатого патрона Помпеев.

— Мне очень повезло.

— И ты любишь его?

На секунду Амаре хочется рассказать ей все. Она представляет, насколько легче ей станет, если она поведает Беронике о Филосе, перечислит все его достоинства, объяснит, что она прекрасно понимает, каково это — любить кого-то всем сердцем. Но рисковать его жизнью и своей свободой ради небольшой сплетни — это немыслимо.

— Конечно, — отвечает она. — Руфус очень щедр, я и надеяться на такое не могла.

— А Виктория нашла себе мужчину?

Амара качает головой, и Бероника кривит губы:

— Я до сих поверить не могу, как мерзко Феликс поступал с ней и почему она вообще мирилась с этим.

— У Феликса есть иная сторона; он может быть очень обаятельным. Думаю, он это использовал в общении с Викторией.

— Ну, я в нем вот ни столечко обаяния не видела, — содрогнувшись, отвечает Бероника. — Галлий сказал мне, что, если бы Феликсу не было настолько выгодно командовать свободным человеком, он бы никогда его не отпустил.

— Значит, Галлий его не любит?

Теперь у Бероники встревоженный вид.

— Я этого не говорила. Он усердно трудится на него. Мы оба стараемся.

Амара думает о том, насколько прилежно Филос работает на Руфуса, и понимает, что это ничего не значит.

— Может, возьмем вина, пока дожидаемся поединков?

Они подходят к одной из лавок, Амара оплачивает обе чарки. Вино горькое и разбавленное, но от него у Бероники язык развязывается еще пуще. Она в восторге от того, что у нее появился слушатель, который не смеется, когда она рассказывает о Галлии, и едва успевает переводить дыхание. Амара чувствует, как постепенно теряет нить беседы, пока Бероника трещит о его подарке на распродаже, о том, как он хочет сыновей, о его потрясающей выносливости в постели. У Амары больше нет желания делиться своими чувствами к Филосу. Вместо этого у нее появляется неприятное ощущение, что даже Бероника осудила бы ее. Амара выбрала себе любовника такого низкого положения, настолько униженного, что его и человеком назвать трудно. Юридически он не личность. Все те качества, которые она любит в нем, которые ставят его выше Галлия во всех отношениях, не имеют никакого значения, потому что он раб. Ей больно думать о том, какая пропасть разделяет то, что видит она, и то, что видят остальные. Единственным человеком, который бы точно понял ее чувства к Филосу, была Дидона.

— Наверное, после смерти Дидоны в борделе было очень тяжело, — говорит Амара, когда у Бероники наконец иссяк хвалебный поток в адрес ее унылого супруга. — Я знаю, ты любила ее.

От печали, отразившейся на лице Бероники, Амаре даже становится немного легче: по крайней мере это доказывает, что по Дидоне очень скучают.

— Это было страшное время. Она была самым добрым человеком из всех, кого я только знала.

Обе какое-то время молчат, прежде чем Амара задает вопрос, который мучил ее весь день:

— Кажется, никто не знает, что Феликс сделал с ее телом. Ты никогда не спрашивала у Галлия, где он ее похоронил?

Бероника выглядит смущенной.

— Во второй раз, когда я поинтересовалась об этом, он пригрозил ударить меня, — отвечает она. — А Галлий так делает, только когда очень, очень злится, поэтому я больше не спрашивала.

— Но Феликс должен был ее похоронить, ведь так? — говорит Амара, не желая думать о том, как Галлий тиранит Беронику. — Даже он не стал бы бросать ее в канаве.

— Нет! — восклицает Бероника, качая головой. — Точно нет. Даже Феликс не поступил бы так. Он просто подонок и поэтому не хочет говорить.

Обе сидят и думают о человеке, который причинил им столько боли. Амара думает о его недавнем обещании забрать ее себе и о том, сколько усилий потребуется для того, чтобы этого избежать.

— Ты хочешь вернуться обратно? — спрашивает Амара. — Наверное, диких зверей уже увели.

— Только если ты готова! — Бероника живо вскакивает на ноги. — Я бы не хотела пропускать все, Галлий потом захочет обсудить поединки. Он злится, если я не слежу за тем, что он говорит.

Поединки уже начались к тому времени, когда они возвращаются обратно. На этот раз они вызывают еще больше недовольства, когда пытаются пройти к своим местам; одна разъяренная женщина швыряет в них оливковые косточки, которые больно бьют Амару по рукам. Они уклоняются от большей части снарядов и втискиваются рядом с Викторией и Британникой, которые, как отмечает Амара, предпочитают сидеть на расстоянии друг от друга, а не рядом. Амара надеялась, что после случая с Виталио ее подруги немного сблизятся, но, судя по всему, их взаимная неприязнь слишком сильна.

— Амара, — говорит Британника, схватив ее за руку. — Как ты могла пропустить это?

Лицо Британники пылает, одной рукой она сжимает гладиаторский амулет, который всегда носит.

— Это настоящая драка.

На арене два человека кружат друг напротив друга. Сеточника легко заприметить, его грудь и голова непокрыты, только трезубец держит его тяжело вооруженного противника на расстоянии. Последний едва похож на человека, его лица не видно, а тело покрыто сияющим металлом. Он вскидывает щит, чтобы отбить удары трезубца, и пытается подобраться ближе, чтобы поразить незащищенное тело соперника. Сеточник в ответ бросает свою сетку под ноги противнику — и тот спотыкается. Из толпы раздаются крики, когда последнему еле-еле удается избежать смертельного удара трезубцем.

— Слишком тяжелый, — говорит Британника. — Он устанет.

Амаре не нужно спрашивать, кого из двоих она имеет в виду. Гладиатор в броне наверняка изнемогает от жары, а вся его голова закована в шлем, который пылает на солнце серебряным блеском. Сеточник, напротив, подвижен и скор, его загорелая кожа блестит от пота. Есть что-то знакомое в том, как он двигается, дразнит соперника, в то время как мышцы ходят ходуном под кожей. Амара думает о том, как однажды она должна была встретиться с Феликсом в палестре и как он превзошел всех мужчин в беговом состязании. Украдкой она бросает взгляд на Викторию, которая восторженно смотрит на сеточника.

— Ты знаешь, как его зовут? — спрашивает Амара.

— Крескент, — выдыхает Виктория, даже не смотря в ее сторону.

Амара поворачивается обратно к Британнике, которая увлечена происходящим не меньше Виктории, интерес к поединку объединил этих женщин. О других зрителях этого утверждать нельзя. Многие женщины болтают, пользуясь возможностью посплетничать, глядя на двух мужчин, которые дерутся насмерть. Поединки гладиаторов не такие непредсказуемые, как цирк с дикими зверями: здесь больше мастерства и меньше жестокости, так что и меньше волнения. Амара же чувствует лишь ужас, глядя, как устает гладиатор в доспехах, как сеточник дразнит его, изматывает его, пока наконец он не успевает увернуться от удара трезубцем и щит не выпадает из его руки.

— Теперь сеточник его прикончит, — удовлетворенно говорит Британника.

Убийство, которое следует за этим, не отличается ни изяществом, ни быстротой исполнения, но Виктория и Британника все равно вскакивают на ноги и кричат. Амара встает вместе с ними и смотрит, как Крескент поднимает руки, потрясает ими в знак победы, в то время как его противник — и, возможно, бывший друг — умирает у его ног. Шум оглушает ее, от рева толпы кровь стучит в висках, но Амара все равно слышит, что рядом с ней кричит Британника.

— Я сделаю это, когда ты освободишь меня! Когда-нибудь я буду гладиатором!

Амара поворачивается и смотрит на нее с изумлением, даже с недоверием, но Британника не сводит глаз с Крескента. На ее лице написана пугающая свирепость.

Глава 25

О, если бы только твои прелестные руки обвивали мою шею,

А я бы оставлял поцелуи на твоих нежных губах.

Надпись на стене в Помпеях

Амара согласилась покинуть игры раньше вместе с Руфусом, но уговорить Викторию или Британнику сопровождать ее было невозможно, поэтому она оставляет их в компании Бероники, а сама в назначенное время пробирается к выходу, зная, что Филос будет ждать ее у подножия лестницы. Руфус по-прежнему доверяет своему эконому сопровождать ее, как и в те времена, когда она жила в борделе.

Заметив Филоса, Амара понимает, что он увидел ее раньше. С высоты лестницы он кажется лишь неприметной фигуркой внизу, но его присутствие — даже на таком расстоянии — немедленно сказывается на состоянии Амары. Все опасения насчет их отношений улетучиваются в один миг. Они улыбаются друг другу: открытое проявление нежности, на которое ни один из них не решился бы дома, но здесь значение подобного жеста теряется в многолюдной толпе.

Чем ближе Амара подходит, тем сдержаннее ей следует себя вести. Оказавшись рядом с Филосом, она хочет взять его за руку, но вместо этого сохраняет дистанцию.

— Игры прошли хорошо? — спрашивает он.

— Не очень, — отвечает она, когда они пробираются сквозь толчею рынка. — Но мы встретили Беронику. Галлий женился на ней.

— Он на ней женился? — Филос удивляется этой новости не меньше, чем в свое время Амара. — И Феликс до сих пор ее владелец?

— Нет, он продал ее Галлию.

Филос молчит, и Амара подозревает, что он, так же как и она совсем недавно, думает о Беронике: ей удалось достичь того, что ускользнуло от них обоих.

— Я очень рад за нее, — только и говорит он. — Надеюсь, Галлий будет добр к ней.

— Не будет. Во всяком случае не так добр, как она того заслуживает. Но он намного лучше Феликса.

Толпа начинает редеть, скоро они выйдут на дорогу, где нужно вести себя еще более осмотрительно.

— Когда Бероника говорила о любви, — произносит Амара, не успев даже подумать, — мне хотелось рассказать ей.

— Но ты этого не сделала? — его слова звучат резко.

— Конечно нет! — ей обидно, что он способен счесть ее такой легкомысленной. — Я только сказала ей, что мне повезло с таким щедрым патроном.

— Разумеется. Прости.

Амара не знает, извинился ли Филос за свое минутное недоверие или за саму неловкую ситуацию, в которой они оказались. Они подошли к обнесенному стеной винограднику на краю рынка и повернули налево, на улицу. Для проституток игры — удобный шанс найти клиентов, и Амара уверена, что многочисленных женщин, обнимающих мужчин под сенью стены, привели сюда деньги, а не похоть. Какой-то мужчина ухмыляется ей, когда она проходит мимо, неверно истолковав ее внимание. Амара придвигается чуть ближе к Филосу, жалея, что он ни единым жестом не может заявить о своих правах на нее. Власть одного мужчины — неизменно хорошее средство, чтобы отделаться от внимания другого.

— Скоро мы вернемся в город. — Филос бросает на нее быстрый взгляд. — Может, тебе лучше идти с другой стороны от меня?

Он протягивает руку, чтобы помочь ей, и слегка касается пальцами плеча. Со стороны выглядит, будто это невинная случайность, но Амара знает, что это намеренный жест. Ее сердце начинает биться чаще. Она думает о ночи, когда они наконец смогут касаться друг друга и общаться свободно.

— Руфус присоединится к тебе позже, чем планировал, — произносит Филос. — Он приведет на ужин своего друга. Полагаю, Руфус останется на ночь.

— О, — говорит Амара, ей не удается скрыть разочарование. — Он не упоминал, кто этот друг?

— Это сюрприз. Он не хотел сообщать даже мне, хоть и сказал, что ты будешь рада. Я знаю, что это точно не Квинт и Друзилла — на сегодня она забрала к себе Фебу с Лаисой.

Они выходят на улицу, и теперь Амара должна идти впереди него.

— Это только одна ночь, — шепчет Филос так тихо, что она едва его слышит.

Амара украдкой бросает на него взгляд, но он не отвечает ей тем же.

Амара сидит за туалетным столиком, а Марта, особенно не церемонясь, укладывает ей волосы. Амара размышляет о том, как бы отреагировала ее служанка, узнай она, что ее воспитанная в борделе госпожа изменяет хозяину. Филос заверил ее, что ни Марта, ни Ювентус ничего не подозревают, и Амара обязана ему верить. Ее любовник перемещается между мирами рабства и свободы, каждый раз меняя маски. Его разговоры на диалекте с привратником так же непонятны Амаре, как и суть той работы, которую он выполняет для Руфуса в семейных делах.

От особенно резкого укола расчески Амара морщится:

— Осторожнее, пожалуйста.

— Простите, госпожа, — говорит Марта, в ее голосе нет ни капельки раскаяния, но причесывать она начинает аккуратнее.

Амара вздыхает и закрывает глаза. Какими бы грубыми ни были руки Марты, они ей предпочтительнее, чем объятия Руфуса. От неприязни к горлу подступает тошнота. Невозможно открываться Филосу, пытаться и разрешать себе чувствовать рядом с ним, чтобы потом оказываться с Руфусом и вновь обращать собственное тело в камень. Может быть, было бы иначе, если бы ее патрон просто брал то, чего хочет, и не требовал любви к себе. Сейчас ее спальня настолько прочно ассоциируется с Филосом, что одно присутствие Руфуса здесь кажется Амаре чем-то отвратительным. Однако именно Руфус владеет этим домом, владеет ею, владеет ее любовником и наделяет ее всеми имеющимися привилегиями. Даже ее отношения с Филосом зависят от того, насколько долго продлится его чувство.

Марта заканчивает прическу, и Амара отпускает ее, чтобы самой завершить приготовления к ужину. Она надевает другие серьги и, довольная своим обликом, садится на диван и тянется за арфой, чтобы успеть еще хоть немного попрактиковаться на случай, если Руфус захочет услышать ее игру.

— Руфус будет? — Это Британника, она стоит в дверях.

— Да, — отвечает Амара, которой приятно видеть привычную угрюмую Британнику, а не дикарку, опьяненную сценой насилия. — Я рада, что вы с Викторией вернулись обратно, не убив друг друга по дороге.

— Она еще там.

Амара сдвигает брови, не совсем понимая косные изречения британки:

— В каком смысле «еще там»?

— Она осталась трахнуть Крескента. Не мне говорить ей «нет».

— Она что? — голос Амары повышается до визга.

— Осталась трахнуть Крескента, — медленно повторяет Британника, как будто все дело в ее акценте, хоть Амара и видит по злорадному блеску в ее глазах, что Британника прекрасно знает, что ее и в первый раз поняли.

— Она не могла! — Амара вскакивает на ноги, она так поражена, что снова не может удержаться от крика. На ее голос подходит Филос. — Чем ты думала, когда позволила ей выкинуть такое?

— Она шлюха. Она этим занимается.

— Ее могут убить! — Амара орет на Британнику. — Я сказала тебе привести ее назад!

— Амара. — Филос приближается к ней. — Скоро придет Руфус. Успокойся.

— Виктория осталась на арене, чтобы трахнуть гладиатора, — говорит Амара, повернувшись к нему. — И теперь ей придется возвращаться в город одной, по темноте. Это если она выйдет из бараков живой!

— Виктория умеет о себе позаботиться. Подумай о том, какую жизнь она вела раньше. Пожалуйста, успокойся. Тебе нельзя быть в таком состоянии, когда придет Руфус.

К счастью для Филоса и Амары, никто, кроме Британники, не присутствует при этой беседе, потому что в порыве чувств Амара берет его за руку, а Филос, не задумываясь, накрывает ее ладонь своей.

— Ты прав, — говорит она.

— Она шлюха, — повторяет Британника. — Чего ты ожидаешь?

— Хватит, — произносит Филос, пока Амара снова не начала кричать. — Британника, хватит, пожалуйста.

Британка пожимает плечами.

— Я только говорю правду, — отвечает она, разворачивается и стремительно удаляется.

Когда они остаются одни, Амара осознаёт происходящее и резко, словно обжегшись, отнимает руку у Филоса.

— Она?..

Он как будто взволнован не меньше.

— Нет. — Он сжимает руки, словно это поможет стереть случайное прикосновение. — Она не заметила. Только веди себя уравновешенно, когда Руфус будет здесь.

Филос выходит из комнаты, а Амара оседает на диван.

Когда из атриума до нее доносится голос Руфуса, Виктории по-прежнему нет. Амара встает с дивана и медленно, с доброжелательной улыбкой на лице идет к нему, готовая встретить любого, кого патрон хочет познакомить с ней. Руфус стоит у пруда, загораживая собой гостя, но Амара замечает его слугу, который находится рядом с Филосом и смотрит на нее. Это Секунд, слуга Плиния.

Радостно вскрикнув, она бежит вперед, отбросив всю сдержанность. Плиний оборачивается к Амаре, когда она простирается у его ног.

— Это ты! — восклицает она, схватившись за край его плаща и прижимая его к своему сердцу, от радости она даже не может поприветствовать его как подобает. — Ты пришел ко мне!

— Конечно, я пришел с тобой повидаться, — смущенно отвечает Плиний, пытаясь поднять ее с колен. — Или, по-твоему, у меня есть обыкновение писать глупости?

— Как мне отблагодарить тебя за то, что ты сделал? — Амара по-прежнему сжимает край его плаща, с трудом удерживаясь от того, чтобы схватить руку Плиния и поцеловать. — Что бы я ни сделала, этого всегда будет недостаточно. Ты подарил мне все. Я никогда не смогу отплатить тебе за твою доброту, никогда.

— Ну же. — Плиний поднимает ее на ноги. — Твое письмо и так было очень милым, а Руфус наверняка зачитал тебе мой ответ. Я говорил тебе, что не нужно больше благодарностей.

Амара бросает взгляд на Руфуса, о существовании которого на миг успела позабыть. И только тут ее осеняет, что Руфус ни разу не говорил ей о том, что Плиний ответил на ее письмо с благодарностями, которое она написала в заключительной части его собственного письма к адмиралу. И ни разу он не упоминал, что Плиний намерен навестить ее. Руфус натянуто улыбается:

— Я знал, что ты будешь рада.

Амара обвивает руками патрона и целует его.

— Ты так добр ко мне! — восклицает она, надеясь, что ее притворная благодарность будет столь же убедительна, как и предшествующие ей искренние эмоции.

— Давай не будем обременять адмирала истерикой. — Руфус высвобождается из ее объятий, хоть и выглядит чуть более довольным. — Я говорил, что приглашаю его на ужин, а не на причитания.

Они направляются в столовую, Плиний вежливо отмечает картины на стенах, но Амара знает, что они и рядом не стояли с теми, что есть у самого адмирала. Она понимает, какой маленькой должна ему казаться комната; здесь все так не похоже на огромный дом, где они впервые встретились. Амара приказала подготовить все три дивана, потому что не знала, скольких гостей ждать. Плиний и Руфус занимают места напротив друг друга, и пока Руфус устраивается поудобнее, Амара думает о том, что он рассчитывает, что она ляжет рядом с ним, как и всегда. Она медлит. Как только она ляжет рядом с ним, Руфус обовьет ее одной рукой и она станет не более чем вещью, ее статус в глазах адмирала упадет. Перспектива не из приятных. Вместо этого она занимает пустой диван, располагаясь между двумя мужчинами и не смея взглянуть на Руфуса.

— Я счастлив видеть, что ты так хорошо устроилась, — говорит ей Плиний. Он опирается на локоть, но, кажется, не расслабляется совершенно. Амара знает эту его манеру: рассеянный вид человека, который предпочел бы работать, а не общаться. — И Руфус сказал мне, что ты не оставила своего интереса к целебным травам, а это похвально. Я обязательно отправлю тебе текст, который обнаружил недавно, греческий. Я уверен: он тебе понравится.

— Это очень великодушно, благодарю тебя, — говорит Амара. — Руфус был очень добр, когда предложил мне посадить свои травы в саду, я буду рада добавить к ним новые. Я очень надеюсь, что твои исследования приносят обильные плоды.

Плиний отмахивается:

— Сейчас у меня почти нет возможности погружаться в исследования. Флот отнимает все мое время, за исключением того, что остается ночью. Хотя, как ты знаешь, я очень небрежен в отношении сна.

— Я помню, — с улыбкой отвечает Амара. Плиний также отвечает ласковой улыбкой, что для него редкость, может быть, вспомнив, как она поздно вечером часы напролет читала ему.

— Адмирал сейчас в Помпеях в рамках кампании против пиратов, — встревает Руфус.

— Ты долго пробудешь здесь? — спрашивает Амара. Входит Марта с жареным голубем и подает его на стол, пока Плиний говорит.

— Только одну ночь, — отвечает он. — Я осматривал укрепления городов по берегу залива. Завтра я должен вернуться в Мизен.

Он макает хлеб в поданный Мартой хумус, пробует и одобрительно кивает.

— Но я надеюсь, что вы оба последуете за мной и тоже побудете моими гостями, хотя бы недолго. Я пригласил нескольких друзей на свою виллу, так что днем, пока я работаю, вам не позволят заскучать.

— Ты очень щедр, — говорит Руфус. — Но, к несчастью, дела отца держат меня в городе.

— Жаль это слышать. Но может быть, ты готов отпустить Амару на несколько дней. — Плиний неопределенно проводит рукой в ее сторону. — Если это не слишком: просить женщину, которую сам же освободил?

Плиний усмехается, уверенный, что просто пошутил, не имея желания никого оскорбить, но Руфус краснеет до корней волос:

— Конечно. Не сомневаюсь, что Амара с великой радостью будет сопровождать тебя.

— Ты по-прежнему называешь ее Амарой? — Плиний продолжает есть птицу, не замечая повисшего над столом напряжения. — Мне казалось, что ты будешь обращаться к ней по имени, которое дал ей отец, а не оставишь кличку, придуманную каким-то сутенером.

Он поворачивается к ней:

— Тебе бы этого не хотелось?

Имя, которое дал ей отец. Имя, которого Руфус никогда даже не спрашивал. Она смотрит на Плиния, желая передать ему свои истинные чувства, сказать ему, что да, она бы хотела снова быть Тимаретой, но не может так рисковать и злить Руфуса еще сильнее.

— Теперь «Амара» нравится мне больше, — говорит она. — Потому что это имя дал мне Руфус, а он теперь для меня отец и муж в одном лице.

Плиний вскидывает брови:

— Что ж, как тебе угодно. Просто это выглядит немного странно.

Амара смотрит на Руфуса в надежде, что подобное радикальное самоуничижение умилостивило его, но тот отворачивается, избегая встречаться с ней взглядом.

Глава 26

Затем начинается славная счастливая Кампания. От побережья ее залива начинается цепь холмов с виноградниками, [дающими] знаменитый во всех землях благородный пьянящий сок. Древние говорили, что именно здесь когда-то произошло решающее состязание между отцом Либером и Церерой.

Плиний Старший. Естественная история[12]

Счастье, которое Амара испытывает от свидания с Филосом, омрачается их общим беспокойством от того, что Руфус не захотел оставаться на ночь. Они шепчутся, Амара рассказывает ему об ужине, о том, сколько раз Плиний, сам того не ведая, оскорбил Руфуса, а Филос обнимает ее, его теплая рука лежит у нее на спине. Он морщится, когда она повторяет просьбу адмирала «позаимствовать» женщину, которую он сам же освободил.

— Хотел бы я, чтобы ты нашла какой-нибудь способ отклонить приглашение. Не думаю, что ревность Руфуса сулит нам что-то хорошее.

— Это Плиний! Какой смысл ревновать к человеку, который помог ему купить меня?

— Подозреваю, что именно поэтому он и ревнует. Он понимает, какой властью адмирал обладает над тобой.

— Но он знает, что ничего подобного не было, — возражает Амара, задаваясь вопросом о том, не чувствует ли и Филос себя уязвленным. — Плиний никогда меня не использовал. Он был добр и вежлив, ничего более.

Филос притягивает ее ближе и целует до тех пор, пока она не чувствует, как тепло разливается по ее телу, точно вино, заставляя ее сесть на Филоса верхом.

— Это не мое дело, — говорит он, глядя на нее снизу вверх. — Но я рад узнать, что Плиний никогда тебя не обижал.

— Рад, потому что ревность больше не мучает? — дразнит его Амара.

— Я столько раз говорил тебе, — отвечает Филос, беря ее лицо в свои руки, и ее волосы струятся меж его пальцев. — Только те любовники, которых мы выбираем, что-то значат.

Наутро Виктория наконец приходит домой, как и предсказывал Филос. Когда Амара просыпается, Виктория уже в саду и ее пение разносится по всему дому. Весь гнев, что переполняет Амару, когда она направляется отчитать свою непутевую подругу, улетучивается при виде Виктории, которая, запрокинув голову, стоит на коленях у фонтана и приветствует солнце. Она выглядит такой счастливой, что, глядя на нее, невозможно не улыбнуться.

— Я так понимаю, Крескент тебя не разочаровал?

Виктория оборачивается к Амаре:

— Ты даже не представляешь насколько.

Амара смеется:

— Не хочешь посвятить меня в подробности?

Виктория идет к скамейке, Амара следует за ней; ее очень трогает, когда Виктория обнимает ее за плечи.

— Такое удовольствие описать невозможно, — говорит она, хотя в прошлом ее это никогда не останавливало. — Он просто… идеален! А его тело! Это все равно что быть с Аполлоном.

Она вздыхает, и звук подозрительно напоминает стоны, которые Амара не раз слышала от нее в борделе.

— Не сходи с ума, хорошо? Я не могу допустить, чтобы ты привела сюда половину гладиаторов. Руфус тогда нас всех вышвырнет.

— Я люблю его! — пылко произносит Виктория. — Мне нет дела до остальных! Этой ночью я не пыталась переспать с кем-то еще.

— Уже любишь? Быстро, однако.

Виктория вздыхает.

— Это точно любовь, — говорит она. — Но «быстро» — это не то слово, которое я бы использовала.

И обе смеются, скорее даже гогочут. Руфуса такой разнузданный смех точно привел бы в дурное расположение духа, и Амара впервые за последние несколько недель чувствует себя легко и свободно.

— Надеюсь, я не помешал? — это Секунд, эконом Плиния, он стоит на краю сада.

— Нет. — Амара поднимается с места, смущенная тем, что ее застали в таком вульгарном виде, точно рабыню на Сатурналиях. — Конечно нет. Правда, я не ожидала тебя раньше полудня.

— Адмирал послал меня забрать вас. Дела в Мизене не могут ждать, поэтому он отплывает через час.

— Ох. — Амара теряется из-за того, что у нее теперь меньше времени на сборы, чем она планировала, и, что еще хуже, ей не удастся поговорить с Филосом наедине до отъезда. — Я просто собиралась…

Она обрывает фразу, но Секунд смотрит на нее, вскинув брови, и ждет, когда она закончит.

— Я просто собиралась дать указания моему… моему эконому.

— Если речь о том расторопном молодом человеке, которого я видел вчера вечером, — Секунд говорит медленно, глядя Амаре прямо в глаза, — я уверен, что ему не составит труда предугадать любое ваше желание. Но в любом случае у вас есть время передать ему инструкции. Нам необязательно отправляться сию же секунду.

— Конечно, ты прав, — отвечает Амара, отворачиваясь от него. — Спасибо.

* * *

Оказавшись в своих покоях, Амара обнаруживает, что Марта уже собрала ее вещи для отъезда и оставила все необходимое на диване. Амара роется в сумке, проверяя, положила ли служанка одежды, которые подарил Плиний. Не то чтобы она рассчитывает, что адмирал заметит это, но предпочитает быть готовой ко всему. Заново сложив платья, она слышит неизменно легкую походку Филоса, и тот факт, что он пошел на риск, чтобы попрощаться с ней, одновременно трогает ее и тревожит.

— Мой милый, — тихо говорит она. — Ты не должен приходить сюда.

Она оборачивается к своему любимому со взглядом, полным нежности, и слова замирают у нее на губах. В дверях стоит Секунд, свет падает у него за спиной, отчего лицо плохо видно.

— Ты не должен приходить сюда, — повторяет Амара, на этот раз резче, пытаясь сделать вид, что она с самого начала знала, кто это. — Это мои личные покои.

Секунд кланяется, не проронив ни слова, и выходит из комнаты.

Когда идут по улице к гавани, Секунд ничем не показывает, что в чем-то ее подозревает. Он безропотно несет багаж Амары и любезно улыбается каждый раз, когда она задает ему какой-нибудь вопрос о предстоящей неделе. Его поведение несколько притупляет ее страх, но Амара знает, что эконом адмирала слишком наблюдателен, чтобы не заметить проявление нежности, которое у нее вырвалось по глупости. Ей остается только надеяться, что он предпочтет держать подозрения при себе. В конце концов, Секунд Руфусу ничем не обязан.

За городскими стенами, когда дорога начинает спускаться под уклон к морю, Амара видит поджидающий их корабль. Его огромные паруса ослепительно сверкают в лучах солнца, а корпус судна выкрашен в красный цвет.

— У адмирала большой флот? — спрашивает Амара у Секунда.

— Пятьдесят кораблей, — отвечает он с гордостью в голосе. — Самый большой флот в империи. Вы увидите его, когда мы прибудем в Мизен.

Амара не отвечает, огорошенная перспективой ближайших нескольких дней. В Мизене она знает только двух человек: командующего флотом, который однозначно будет слишком поглощен делами, чтобы уделять ей много внимания, и Секунда, чье присутствие внушает ей значительное беспокойство. Она практически жалеет, что Руфус не едет с ней.

В доках квадрирема[13] успела привлечь небольшую группу любопытных, а помимо них еще двоих знакомых. Юлия и Ливия стоят у причала в компании слуги, нагруженного сумками. Амара с преувеличенной радостью приветствует их обеих.

— Как чудесно, — говорит Юлия, обнимая ее. — Я настояла, чтобы Плиний пригласил тебя, я только надеюсь, что ты не слишком соскучишься по Руфусу.

Заметив лукавый блеск в ее глазах, Амара догадывается: Юлия прекрасно знает, что это маловероятно.

— Надеюсь, этого не будет, — замечает Ливия, недовольно морща нос. — Страдания по мужчине совершенно невыносимы. Женщине всегда следует наслаждаться мгновениями свободы. И никакой тоски по заточению.

Для вдовы это скорее неподходящее замечание, но Юлия только смеется.

— Полагаю, на вилле в Мизене нам будет чем себя занять, — говорит она. — Это необычайное место. Боюсь, после него Помпеи покажутся тебе пресными.

— Дамы, если вы готовы, то прошу вас на борт.

Это не Плиний, а один из его моряков. Этот человек не имеет ничего общего с командой оборванцев на торговом корабле, на котором Амару привезли из Пирея в Путеолы. Напротив, он одет в форму личной гвардии императора.

— Спасибо, — говорит Юлия, в то время как Амара только смотрит на него во все глаза.

Подъем по деревянному трапу вызывает у Амары неприятные воспоминания, но, как только она оказывается на просторной светлой палубе, где ей ничто не угрожает, все мысли о путешествии в качестве груза испаряются.

— Как красиво, — выдыхает она. Моряк, который помог им подняться на борт, смеется.

— Враги Рима говорят нечто иное, когда наш красавец налетает на них со скоростью орла, — произносит он и отходит к Плинию, который, как теперь видит Амара, стоит на носу корабля и беседует с другим моряком. Даже с такого расстояния она отмечает, как сейчас он не похож на рассеянного ученого, каким Амара привыкла его видеть. Впервые Амара может представить, как он выглядел в свои молодые годы, большую часть из которых пробыл на военной службе в Германии.

— Когда я путешествую морем, то всегда думаю о моем отце, да пребывает его тень в мире и покое, — вздыхает Юлия, облокотившись о деревянные перила. Ливия присоединяется к своей тетке, кладет руку ей на плечи и гладит ее. Этот жест на удивление интимный, и Амара сразу же вспоминает прикосновения Филоса.

— Твой отец также был на службе у императора? — спрашивает Амара.

— Последний его пост был вместе с Плинием в Испании, Плиний тогда командовал кораблем прокуратора, — отвечает Юлия. — Мой отец великолепно разбирался в финансовом деле, именно так он получил свободу в Императорском суде, за много лет до моего рождения, разумеется.

Благодаря надписи в Венериных термах, нарекающей ее подругу «дочерью Спуриуса», Амара знает, что Юлия незаконнорожденная; возможно, ее мать была конкубиной, как и сама Амара теперь.

— Я родилась, когда его жизнь уже клонилась к закату, — говорит Юлия. — Я рада, что он дожил до таких преклонных лет.

Когда весла поднимаются над водой, Амара хватается за перила. Она слышит крики, но не разбирает команды. Квадрирема медленно покидает порт, огибая колонну Венеры у входа в гавань. С такого близкого расстояния богиня кажется еще огромнее, и когда Амара поднимает взгляд, то испытывает иррациональный страх, что Афродита сейчас опустит гигантскую руку и раздавит ее, как муравья.

Как только они оказываются в открытых водах, раздаются новые команды, весла резво и ритмично поднимаются и опускаются, и корабль быстро развивает потрясающую скорость. Ветер откидывает волосы Амары назад, и она еще крепче держится за перила.

— К этому нужно немного привыкнуть, — замечает Ливия.

Амара боится выпрямиться и стоит ссутулившись у борта, когда к ним подходит Плиний. Он легко идет по палубе, не обращая внимания на качку. Амара усилием воли заставляет себя выпрямиться, не желая, чтобы он счел ее слишком нежной.

Плиний не тратит время на приветствия, а просто указывает на удаляющуюся линию берега.

— С моря открывается бесподобный вид на Кампанию, — говорит он, предлагая им взглянуть туда, куда он показывает. Повинуясь, Амара отрывает взгляд от сверкающей синевы, по которой они несутся на такой головокружительной скорости, и смотрит на берег. Земля движется не так умопомрачительно быстро, но Помпеи уже далеко, и Венера в гавани сильно уменьшилась.

— Те темные провалы на Везувии, которые вы можете наблюдать, — рассказывает Плиний, — одни из лучших виноградников в Италии. Местные садовники приучают лозы обвиваться вокруг тополей, они достигают самых высоких веток, поэтому с них крайне трудно собрать урожай. Я даже слышал, — добавляет он с улыбкой, так что Амара не понимает, шутит он или нет, — что сборщики урожая пытаются добиться, чтобы их погребальный костер и могила были оплачены по трудовому договору.

— Я сомневаюсь, что опытный работник может упасть с тополя, если только он не слишком усердно дегустировал прошлогоднее вино, — замечает Юлия, и Плиний смеется.

— Вон там находится Суррентум, — продолжает он. — Отсюда как раз видно мыс Минервы, смотрите, вон там, где когда-то жили сирены.

— Сирены жили здесь, на итальянском побережье? — спрашивает Амара.

— Если верить легендам, — с лукавой улыбкой отвечает Плиний.

Амара не помнит, чтобы она когда-нибудь путешествовала с такой скоростью, как во время этой морской прогулки по Неаполитанскому заливу. Она восхищенно слушает, как Плиний повествует не только о ландшафте побережья, горячих источниках, городах и реках, но и о связанных с ними легендах, животных, которые обитают в каждом регионе, и даже о растениях и их свойствах. Иногда Амара ловит на себе взгляд Юлии, которую явно забавляет то, с каким живым восторгом она внимает адмиралу. Даже Плиний, который уж точно никогда не интересовался Амарой как женщиной, как будто не может устоять перед ее чарами.

Они подходят к Мизену, и корабль начинает снижать скорость, а Плиний извиняется и отправляется к своей команде.

— Он любит, когда его слушают, — с нежностью и вполголоса произносит Юлия, наблюдая, как Плиний беседует с капитаном на носу корабля. — Не удивительно, что он освободил тебя.

— Это потрясающе, — говорит Амара. — Он как будто помнит все, что когда-либо читал. И в целом свете нет другого такого человека!

— Амара, я тебя умоляю, — произносит Юлия, а Ливия фыркает от смеха. — Я вынуждена попросить тебя не относиться к Плинию как к богу в течение ближайших нескольких дней — ты его совсем испортишь.

Квадрирема замедляет ход в виду Мизена, и, когда она поворачивается, Амара впервые видит местную гавань. Это буквально плавучий лес: мачты здесь стоят так же плотно, как деревья на побережье, мимо которых они только что проплывали. В доках суетятся работники: они чинят и чистят корабли, кто-то висит за бортом на веревках, совсем близко к поверхности воды. Их собственный корабль, габаритами превышающий большинство тех, что уже стоят на якоре, медленно проплывает вдоль нескольких военных судов, чтобы встать в виду морских казарм, на все это уходит некоторое время.

Секунд помогает Амаре сойти на берег, и она цепляется за него, еще неуверенно стоя на ногах, хоть земля больше и не качается у нее под ногами. Плиний не сходит с корабля, и, когда Секунд уводит их прочь, Амара с грустью понимает, что у адмирала, должно быть, еще много дел в порту. Они направляются не в город — скопление ярких зданий, которые, точно моллюски, лепятся к гавани, — а переходят по деревянному мосту, переброшенному через широкий канал. Теперь Амаре видно, что дальше лежит еще одна, более просторная закрытая гавань. Лес из мачт, который так поразил ее по прибытии, — это была лишь часть флота. Дорога уходит круто вверх по холму, и гавань оказывается под ними, и чем выше, тем лучше виден лазурный залив. На вершине холма их уже ждет личный экипаж адмирала. Амара забирается внутрь и садится между Юлией и Ливией на сиденье с подушками. Секунд укладывает багаж и также забирается внутрь, но держится на почтительном расстоянии. Амара видит спину возницы, который направляет лошадей вперед по дороге; от тряски она немного заваливается на Ливию. Едут они недолго, и когда экипаж останавливается, то слуги помогают женщинам выйти; щурясь и моргая на солнце, Амара понимает, что их привезли в самое сердце великолепного поместья Плиния. Оно окружено высокими стенами, а на холме, с видом на залив и массивный пик Везувия, стоит вилла, обнесенная просторной террасой.

— Я скажу Плинии, что вы приехали, — произносит Секунд, сопровождающий их на террасу. Амара слышит, как где-то внизу плещут волны, кричат чайки и громко переговариваются моряки. Здесь все иначе, совсем не как в Помпеях.

— Кто такая Плиния? — спрашивает она шепотом, хоть таиться ей не от кого.

— Сестра адмирала, — отвечает Юлия.

Секунд возвращается, и они следуют за ним в дом, по долгим, запутанным расписанным коридорам и дворам, пока не оказываются в чудесном саду с декоративным прудом. На скамьях под тенью колоннады сидят двое мужчин и женщина, плеск фонтанов заглушает их тихие голоса.

Женщина поднимается, чтобы поздороваться с вновь прибывшими, и Амара сразу же видит семейное сходство. У Плинии такая же, как у брата, квадратная челюсть, в ее случае это еще больше бросается в глаза, поскольку она грузная женщина лет сорока. Плиния сердечно обнимает Юлию и Ливию и вежливо здоровается с Амарой.

— Вольноотпущенная, — кивает она. — Замечательно.

Плиния представляет им других гостей: Алексиос, ученый из Греции, и Деметрий, государственный служащий. Кажется, Юлия с Деметрием — старые друзья, они тепло обнимают друг друга, и Амара подходит к ним, в то время как Ливия и Плиния разговаривают с ученым.

— Почему ты не трудишься в поте лица в Риме? — спрашивает Юлия. — Я не ожидала увидеть тебя в саду на солнышке в это время года.

— Я вышел на пенсию, — с улыбкой объясняет Деметрий.

— Чушь! Ты такой же, как мой отец. Ты никогда не выйдешь на пенсию.

Деметрий несколько старше адмирала, глубокие морщины расходятся от уголков его глаз и обрамляют рот. По акценту сразу же становится ясно, что он родом из Греции, так же как Амара и Алексиос, и когда он смотрит на нее, то она видит в его взгляде не дежурное равнодушие, а одобрение.

— Может быть, с пенсией я и преувеличил, — говорит он, соглашаясь с Юлией. — Но император великодушно разрешил мне проведать мои имения в Кампании.

Юлия, заметив его интерес к Амаре, вовлекает ее в беседу:

— Для нашей милой Амары это первый визит в Мизен. Она очень серьезно относится к своей роли вольноотпущенной адмирала. Боюсь, она выбранит нас, если мы не проявим к нему величайшего почтения.

Амаре такие шутки не по нутру, но Деметрий только улыбается.

— Преданность своему партнеру подобает вольноотпущенной, — отвечает он. — Для какой службы он освободил тебя, девочка?

В его темных глазах нет угрозы, но все же Амаре неприятно такое пристальное внимание.

— Вам придется спросить самого адмирала, если вам интересны причины его исключительной доброты, — отвечает Амара, думая, как ей аккуратно объяснить, что она является конкубиной другого человека. — Но я полагаю, что это была благодарность за помощь, которую я оказала ему в исследованиях, и великодушие по отношению к одному молодому человеку, племяннику Юлиуса Плацидуса, который готов был стать моим патроном.

— И впрямь небывалое великодушие — отдать такое сокровище другому, — замечает Деметрий. — Что лишь свидетельствует о том, что адмирал — исключительный человек.

— Я обязана ему всем, — отвечает Амара, не пытаясь в ответ на комплимент застенчиво опускать взгляд долу, как того требует скромность, но смотря ему прямо в глаза. Они улыбаются друг другу, после чего Деметрий поворачивается обратно к Юлии и заводит разговор об ее отце.

Полдень минует вольготно и вяло. Из сада уходить ни к чему: рабы Плиния регулярно приносят им прохладительные напитки. Амара невольно вспоминает, как предлагала Плинию также прислуживать ему до конца своей жизни, она и не думала, что когда-нибудь войдет сюда как гостья. Понимая, что по своему положению она значительно ниже остальных, Амара по большей части молчит, слушает, как Деметрий рассказывает о своей работе в Императорском суде, и мысленно благодарит Юлию за ее дружеское расположение и то, с какой легкостью она поддерживает с ней разговор на равных.

К тому времени, когда адмирал присоединяется к ним, уже спускаются сумерки, и все переходят в столовую на веранде. Задняя стена специально сделана так, чтобы имитировать скалу, а вода стекает по ней в пруд, выложенный мозаикой, изображающей морское дно. Лампы расставлены по всему столу и в нишах в стенах. Амара замечает, что световой рисунок повторяет контуры созвездий, которые отец показывал ей в детстве.

Плиний сердечно приветствует присоединившегося к ним мальчика, своего племянника. На вид ему лет двенадцать, и адмирал относится к нему с большим вниманием, просит его подробно рассказать, чему сегодня выучился, и предлагает Алексиосу проэкзаменовать мальчика по греческому языку. Амара вспоминает, с каким воодушевлением Плиний заваливал ее свитками в те дни, когда она оставалась у него, и как подробно расспрашивал ее, чтобы понять, читала ли она их все.

Кажется, среди всех гостей Плинию больше всего приятно общество Деметрия, и, глядя на них, Амара радуется, что максимально честно ответила на вопросы о своем прошлом. Деметрий представляется ей одним из тех людей, которые сами предпочитают наводить справки по любому вопросу. Пока гости общаются, слуги подают на стол: вареные яйца, популярный в этой местности суп из морских ежей, пойманных в заливе, и подносы с дорогими фруктами, которые растут в это время года. Все такое вкусное, что Амара не может удержаться и ест досыта, не думая о том, что вызовет недовольство Руфуса, если наберет вес. После ужина она видит, что Плиний уходит в свои мысли, и вспоминает его фразу о том, что работает он в основном по ночам. Его взгляд останавливается на ней.

— Амара, — говорит он, — я хотел спросить: не откажешься ли ты порадовать всех своим чтением? А я тем временем буду делать записи. Тексты, которые я имею в виду, написаны на греческом, не на латыни, так что ты легко с ними справишься. У тебя такой мелодичный голос, я уверен, что остальным будет приятно тебя послушать.

— Я буду счастлива выполнить твою просьбу, — отвечает она, радуясь, что хотя бы в такой форме она может отблагодарить его. Она ждет, пока двое рабов принесут свитки и письменные принадлежности Плиния, а также небольшой столик. Когда она садится рядом с ним, он показывает ей нужный отрывок, а когда Амара наклоняется, чтобы начать читать, ненадолго кладет руку ей на макушку — так иногда делал ее отец, и Амара видела, как сегодня вечером Плиний точно так же хвалил племянника.

Текст, авторства философа Демокрита, написан разборчивым почерком, но ничего подобного Амара прежде не видела. Она читает медленно, в то время как Плиний делает пометки. Остальные гости какое-то время слушают, а затем начинают расходиться. Плиния удаляется первой, чтобы уложить сына. Юлия, Ливия и Алексиос ускользают чуть позже. Никто не желает Плинию спокойной ночи, очевидно, стараясь не раздражать его и не прерывать ход мыслей. Под конец остается только Деметрий. Амара не видит его, но ощущает, что он рядом, и чувствует сильный запах лаванды от его трубки. Затем он тоже уходит, остается только Плиний. Сад погружается в кромешную темноту, мрак, в котором разносится шепот сверчков и плеск воды в фонтанах. Амара продолжает читать только благодаря двум утомленным рабам, которые то и дело возвращаются, чтобы подлить масла в лампы.

Уже поздней ночью, когда голос Амары становится хриплым, Плиний наконец разрешает ей остановиться.

— Что ты об этом думаешь? — спрашивает он ее.

Прошло несколько часов с тех пор, как Амаре еще удавалось концентрироваться на содержании текста.

— Раньше мне не доводилось слышать подобных идей. Что мы состоим из невидимых атомов, что даже душа внутри нас материальна и ее нельзя уничтожить.

— И ты готова в это поверить?

— Не знаю, — честно отвечает она.

— Это чушь. Идея о том, что смерть ведет к следующей жизни, — это не более чем детская фантазия. — Он берет Амару за руку, сжимая пальцами ладонь. — Это твое тело, Амара, а где твоя душа? Почему я не могу ее увидеть или потрогать? Потому что ее не существует.

Плиний не отпускает ее и продолжает крепко держать за руку.

— После смерти что тело, что ум обладают не большей чувствительностью, чем обладали до рождения. Таково мое мнение.

Амара думает о Дидоне, обо всех, кого она потеряла.

— Я не уверена, что готова поверить в это.

— Почему? — спрашивает Плиний, глядя ей в глаза и удивленно хмурясь. — Смерть — это дар Природы. Нам лучше знать, что страдания конечны. Как только мы принимаем эту жизнь как то единственное, что у нас есть, мы способны лучше ею распоряжаться.

Амара не в состоянии отвечать. Мысль о том, что Филос, может быть, никогда не узнает свободы, даже после смерти, причиняет ей невыразимую боль. Она думает, как он одиноко сидит в своей каморке, в доме в Помпеях, и желает обнять его, остановить неумолимо проходящие часы и дни, которые ведут к неизбежному, мучительному расставанию. По этой причине Амара просто садится рядом с Плинием. Он как будто забыл о ней и смотрит во тьму, укрывшую сад, и ни словом, ни жестом не отпускает ее. Амара слегка ерзает на диване, чтобы напомнить о своем присутствии, — и он отпускает ее руку.

— Ты, наверное, устала. Слуга покажет тебе твою комнату.

Не дожидаясь прямого приказа, раб, один из тех, что меняли масло, выходит вперед, держа в руке лампу. Амара поднимается с места, желает Плинию спокойной ночи и следует за рабом во тьму.

Глава 27

Он всегда говорил, что нет такой плохой книги, из которой нельзя извлечь ничего полезного.

Плиний Младший о своем дяде, Плинии Старшем

В Мизене время проходит в том же успокаивающем, ласковом ритме, с которым волны набегают на берег неподалеку от виллы, каждый день Амара слышит их шум. Каждое утро она просыпается в чудесной комнате для гостей, которую выделила ей Плиния, — здесь намного просторнее и свежее, чем в ее покоях в Помпеях. Она расписана изысканными фресками, посвященными истории Аполлона и Дафны. Амара может часами разглядывать их: исступленное выражение на лице Аполлона, пораженного стрелой похоти, посланной мстительным Купидоном, ужас Дафны, убегающей от обезумевшего бога, превращение нимфы в лавровое дерево, как на месте ее рук появляются нежные ветви. Изображение настолько реалистично, что Амаре кажется, будто она может сорвать листья прямо со стены.

Каждый день после завтрака она присоединяется к Юлии и Ливии в отдельной купальне, где молчаливые рабы массируют и разминают ее тело и все напряжение уходит под действием обильного горячего пара. Дни она проводит в саду или на террасе. Плиний не оставил своей привычки нагружать ее свитками, и Амара часами лежит в тени, вчитываясь в них. Часто к ней присоединяется Деметрий под предлогом того, чтобы расспросить ее о прочитанном. Интерес этого почтенного мужа одновременно льстит Амаре и внушает ей беспокойство. Сложно разобраться, как ему отвечать. Кажется, в особенности его забавляют их с Плинием ночные чтения. После того как Амара приехала на виллу, Плиний освободил от этой обязанности своих секретарей, заявив, что тембр голоса у Амары идеально подходит для чтения некоторых писателей.

— Ты только растравляешь в Плинии тирана, когда так покорствуешь ему, — как-то раз замечает Деметрий; на тот момент уже прошло больше недели с тех пор, как Амара приехала на виллу. — Этот человек готов сгореть над книгами, а заодно и тебя оставить без голоса.

На террасе сидят только они вдвоем, Юлия и Ливия под каким-то предлогом ушли вскоре после прихода Деметрия. Амара заметила, что эти двое постоянно стараются оставить их, стоит только Деметрию появиться на горизонте, как если бы их об этом попросили.

— Читая человеку, который подарил мне свободу, я выплачиваю лишь маленькую толику своего долга перед ним, — отвечает она. — К тому же мне это очень нравится.

Деметрий вскидывает брови:

— Либо ты действительно настолько ему предана, либо ты великая актриса. Не знаю, какое из этих качеств можно назвать более предпочтительным в женщине.

Он наклоняется вперед, чтобы поправить шаль, соскользнувшую с ее плеча, словно затем, чтобы укрыть ее от морского ветра. Мимолетный жест, но чересчур интимный. Амара заметила, что Деметрий все чаще находит предлог, чтобы коснуться ее.

— В данном случае я искренна, — говорит она, и Деметрий улыбается, понимая, что таким образом она намекнула, что может обладать двумя талантами сразу. Они разглядывают друг друга, пока Амаре не становится неприятно оттого, что он явно ее желает. — Может быть, я смогу убедить тебя, оказав ту же услугу? Если ты любишь, когда тебе читают вслух.

— Мне будет очень приятно.

Амара разворачивает свиток с «Теогонией» Гесиода и начинает читать, прекрасно зная, что Деметрий по-прежнему не сводит с нее взгляда. Амара слишком долго жила, пользуясь своим умом и телом, а потому не может не отметить про себя, что не будь она влюблена в Филоса и не связывай ее контракт с Руфусом, Деметрий был бы неплохим вариантом. Юлия успела рассказать ей кое-что интересное о его жизни: Деметрий вольноотпущенный, пользуется большим расположением императора и, помимо всего этого, чрезвычайно богат. Амара не может представить себе, чтобы она когда-нибудь возжелала его, как Филоса, несмотря на ту силу, которую он излучает, — Деметрий слишком стар. Однако и отторжения к нему она не чувствует. Юлия столько раз как будто случайно упоминала о сварливой конкубине, которую ее друг оставил в Риме, что у Амары сложилось впечатление, будто он хочет подыскать ей замену. Мысль о том, что Юлия занимается сводничеством, неприятна Амаре.

Только она расслабилась, погрузилась в текст и забыла, что на нее смотрят, как вдруг на пергамент, который она держит перед собой, падает тень. Деметрий склоняется над ней. Амара медлит, не зная, продолжать ли читать дальше, а затем Деметрий берет ее за подбородок указательным и большим пальцами, касаясь нижней губы. Амара действует не раздумывая. Она резко отстраняется, ее тело само стремится оказаться подальше от человека, которого она не любит и которому не доверяет. Это не Филос.

— Ты настолько увлечена своим молодым патроном? — спрашивает Деметрий; не похоже, чтобы ее реакция оскорбила его, но при этом он не делает попыток сократить дистанцию.

— Я верна ему, — отвечает Амара. Но Деметрий все так же не двигается с места, видимо, не находя такой ответ убедительным. Амара смотрит на него, на этого облеченного властью человека, который сам когда-то был рабом, и понимает, какой довод на него подействует. — И еще есть контракт.

— А-а-а. — Он отстраняется. — А вот это уже печально.

Он отворачивается от нее и смотрит на море, на бесконечный синий простор и гору вдалеке.

— Прости, что перебил тебя, продолжай, пожалуйста.

Амара делает то, что он просит. Время течет, тени удлиняются, и, несмотря на свои заверения, что он заботится об ее голосе, Деметрий не двигается с места, пока Алексиос, ученый из Греции, не присоединяется к ним. Он прерывает чтение Амары, желая поговорить с Деметрием. Амара понимает намек и удаляется.

В своей комнате она садится на кровать. Прошло восемь дней с тех пор, как она покинула Помпеи. Она вытягивается на матрасе и обхватывает себя руками, томясь по объятиям Филоса. В этом доме Филос порой представляется ей чем-то эфемерным. Мысль о том, чтобы когда-либо жить вместе с ним, кажется смехотворной здесь, в Мизене, — это все равно что сон. От стука в дверь Амара вздрагивает.

— Кто это? — спрашивает она, боясь, что Деметрий передумал и решил преследовать ее и дальше.

— Юлия.

— Входи.

— У тебя слегка утомленный вид. — Юлия с размаху садится рядом с ней на кровать. — Надеюсь, Деметрий тебя не обидел?

По ее хитрому взгляду Амара понимает, что Юлия наверняка знала о его намерениях.

— Вовсе нет, он сделал мне роскошный комплимент.

— Надеюсь, ты его приняла? — Юлия буквально расцветает.

— Я не могу его принять.

Юлия цокает языком.

— Милая моя девочка, надеюсь, ты не лелеешь в своей головке какую-нибудь глупость вроде того, что надо хранить верность Руфусу. Моя мать была конкубиной, и позволь сообщить тебе, что верность не даст тебе совершенно ничего.

— На меня заключили контракт. Если я предам Руфуса, то лишусь свободы.

— Как это мелочно с его стороны! — возмущается Юлия. — И это притом что Плиний за тебя заплатил! Я и подумать не могла, что Руфус такой жулик. Мужчины порой такие сволочи.

У Юлии такой искренне расстроенный вид, что Амара смеется, но Юлия качает головой.

— Это не смешно. У конкубины в запасе не так много лет, чтобы устроить свою судьбу, а остаток жизни ей придется жить за счет того, что заработала. Если Руфус не согласился выплачивать тебе пенсию, как мой отец платил моей матери, то его поступок возмутительно эгоистичен.

— Не думаю, что он согласился на это.

— Тогда, я надеюсь, ты не будешь слишком рьяно отвергать Деметрия. Его можно уговорить еще немного потерпеть нынешнюю женщину, пока ты не освободишься. Ты же знаешь, все эти контракты, которые дают патрону власть над конкубиной, автоматически теряют силу, если он бросает ее.

— Но я живу у Руфуса всего несколько месяцев! — возражает Амара, думая не о своем патроне, а о Филосе.

— Руфус воображает, что любит тебя, и, поверь мне, подобные заблуждения очень быстро сходят на нет, — отвечает Юлия. — С другой стороны, человек вроде Деметрия будет более разумным в своих ожиданиях. Ты же не оттолкнула его? Я очень надеюсь, что ты не была груба.

— Конечно нет, — произносит Амара. — Я бы не осмелилась. Я просто сказала ему про контракт.

— Что ж, — говорит Юлия, хорошее настроение начинает возвращаться к ней. — После такого у него точно не останется иллюзий, будто ты маленькая наивная девочка. Может быть, это и неплохо. Он ненавидит истерики. Будем надеяться, что ты произвела на него достаточно сильное впечатление и он согласится немного подождать.

Кажется, Юлия даже представить себе не в состоянии, что Амара может отвергнуть Деметрия, что у нее могут быть другие планы на свою жизнь. От этой мысли Амаре не по себе.

— Ты очень добра ко мне, — говорит Амара. — Я не уверена, что чем-либо заслужила такое участие.

— Какая ты смешная! — восклицает Юлия, сжав ее колено. — Ты просто мне нравишься. Вот и все.

Амару трогает ее забота.

— Спасибо.

— К тому же ты меня заинтриговала. Проститутка, которая убедила Плиния — а не абы кого! — освободить ее и которую как будто совсем не трогает предложение одного из самых богатых людей во всей Кампании. Я хочу знать, в чем твой секрет.

Амара прекрасно понимает, что Юлия придет в ужас, если действительно узнает ее секрет, но, как обычно, скрывает свой страх и улыбается.

— Почему ты думаешь, что у меня есть секрет?

— Они у всех есть.

Во взгляде Юлии больше нет игривости, и Амара понимает: она сейчас не пытается что-то выведать, она имеет в виду себя.

— Я скорее завидую тебе и Ливии, — осторожно говорит Амара. — У вас так много общего, вы можете поделиться друг с другом. Мужчины редко понимают такие вещи.

Юлия встает и нежно целует Амару в макушку.

— Умная моя девочка, — шепчет она.

* * *

На следующий день Деметрий не беспокоит Амару и не ищет ее общества. С одной стороны, ей легче, с другой — и ей стыдно признавать это — она немного разочарована. Плиний предложил отправить ее домой, вскользь упомянув, что Руфус мог по ней соскучиться, и Амара, повинуясь чувству долга, согласилась. Она не сомневается, что идею подкинула ему Юлия, которая понимает, как опасно слишком сильно разжигать ревность Руфуса. От перспективы возвращения домой Амара испытывает настолько смешанные чувства, что сама не готова себе в них признаться. Когда она в прошлый раз оставалась у Плиния, то представляла, как будет в жить в одном из больших домов в Помпеях и купаться в роскоши, но на вилле в Мизене она узнала, что богатства и сопутствующие ему удовольствия не имеют границ.

Амара погружена в чтение, когда вдруг понимает, что кто-то стоит рядом с ней. Она поднимает голову, ожидая увидеть Деметрия, но это оказывается Секунд. Она окидывает взглядом сад, думая, кто отправил его сюда, и понимает, что они совершенно одни.

— Ты испугал меня, — говорит она.

— Простите меня. — Он садится рядом. — Я слышал, что вы уезжаете.

— Завтра. Мне не хочется уезжать, но Руфус будет по мне скучать. И у меня есть обязанности по хозяйству.

— Разумеется, — соглашается Секунд. — Правда, я уверен, что эконом вашего патрона обо всем позаботился. Напомните, пожалуйста, мне его имя. Красивый молодой человек, который был так добр, что составил мне компанию, пока адмирал обедал с вами. У него такие необычные серые глаза.

Тревога Амары только возрастает.

— Филос, — говорит она, не вкладывая в голос никаких эмоций.

— «Возлюбленный», — говорит Секунд, кивая. — Как я мог забыть. Ведь так «Филос» переводится с греческого, верно?

— Да.

— Он, кажется, способный малый, — беспечным тоном продолжает Секунд. — Исключительно немногословный, когда речь заходит о привычках его хозяина, как я и ожидал. О конкубине хозяина он тоже говорит немного, хоть на удивление хорошо осведомлен.

Амара молчит, не желая возбуждать подозрения вопросами и выяснять, что он имеет в виду.

— Вышло так, — продолжает Секунд, — что Плиний задал Руфусу несколько вопросов о вас, пока мы шли к дому. О вашем родном городе, об отце и тому подобное. Руфус не знал ответа практически ни на один. В то время как ваш «возлюбленный» знал их все.

— Уверена, что он не единственный эконом, чья память лучше, чем у хозяина.

Секунд улыбается.

— И то правда. Первая задача эконома — защищать хозяина. Я всегда забочусь о репутации моего господина. Ответственность, которую вы делите со мной, поскольку Плиний оказал вам величайшую честь.

— Я скорее умру, чем опорочу адмирала.

Секунд кивает, как если бы верил ей, но взгляд его холоден.

— Несомненно, Филос стремится поддерживать репутацию собственного хозяина. Может быть, он не одобряет вашего присутствия в доме. Может быть, именно поэтому он отвернулся, когда Руфус поцеловал вас. Это был едва заметный поворот головы; я бы никогда не обратил внимание, не смотри я в тот момент прямо на него.

— Может быть, — говорит Амара. — Я прекрасно понимаю, что перемена моего статуса нравится не всем.

— И какая удивительная перемена. А покровительство Руфуса возводит вас еще выше.

Секунд наклоняется к ней, Амара никогда не видела, чтобы он принимал позу настолько агрессивную.

— Статус женщины целиком зависит от статуса мужчины, которому она позволяет быть своим покровителем. Или, если позволите выразиться более грубо, ее тело ценно ровно настолько, сколько платит мужчина, который им пользуется.

— Это действительно несколько грубо, — говорит Амара, сморщив нос. — С твоей стороны.

— Я видел вас, — отвечает Секунд, понизив голос. — Ваше лицо, когда вы приняли меня за него. Этого мне было достаточно, чтобы понять, кто он такой, без каких-либо других свидетельств. Руфус мог забыть, что раб тоже мужчина, но я никогда не забуду.

— Ты оскорбляешь меня.

Они смотрят друг на друга уже с неприкрытой ненавистью. Амара думает, что Секунд продолжит, но он молчит и ждет, и она понимает, что не может закончить беседу на такой опасной ноте.

— Когда адмирал нанял меня на неделю, — говорит она, стараясь не обращать внимания на свои вспотевшие ладони и панический стук сердца, — я помню, как ты сказал мне, что поспорил с ним на денарий, что я буду молить и выпрашивать подарки, но я этого не сделала. Так может быть, ты поверишь мне сейчас, когда я скажу тебе, репутация ни одного человека не дорога мне так, как репутация адмирала. Я клянусь тебе, что никогда не опозорю Плиния.

Секунд моргает, и Амара наконец видит эмоцию, которую он пытался скрыть все это время. Страх.

— Я искренне надеюсь, что ты говоришь правду.

Глава 28

Той я хочу, что легка, что гуляет повсюду в накидке,

Той, что уже отдалась раньше рабу моему[14].

Марциал. Эпиграммы, 9.32

Когда Амара возвращается домой, Филоса там нет. В атриуме ее встречает и обнимает Виктория. Амара сразу же понимает, что что-то не так.

— В чем дело? — спрашивает она, думая о подозрениях Секунда и боясь, что он мог предупредить Руфуса насчет Филоса.

— Может, пойдем в твои покои? — предлагает Виктория и уводит ее прочь от Ювентуса. Обе спешат в комнату и садятся на диван. Виктория берет Амару за руку, чем только усиливает ее страх.

— Руфус не очень доволен, — тихо говорит она. — Он ревнует. Он даже мне задавал вопросы.

— Почему? — спрашивает Амара, вцепляясь ей в руку. — О чем?

— О Плинии, конечно! — отвечает Виктория. — И я не удивлена. С чего ты вообще решила отправиться в увеселительную поездку с бывшим любовником?

— Адмирал никогда не был моим любовником!

— Ну, это ты Руфусу будешь объяснять, — вздыхает Виктория. — Я была там, Амара. Я помню, как ты вернулась в бордель, вся дрожа от любви к этому старику. Ты даже рассказала мне, что вы спали вместе! Но конечно, Руфусу я поклялась, что между вами ничего не было.

— Но это правда, — возражает Амара. — Мы не занимались любовью, мы просто спали на одной кровати. Я не хотела говорить тебе в тот раз, боялась, что ты будешь над ним смеяться.

Амара не врет, но сама слышит, как нелепо звучат ее слова.

— Я знаю, что лгать тебе нужно только Руфусу, — огрызается Виктория. — Я не понимаю, почему ты не можешь быть откровенной со мной.

— Но это правда, клянусь!

— Ладно, — говорит Виктория; она явно считает, что Амара ей не доверяет, и оттого злится. — Ты с ним не трахалась. Мужчина снял проститутку на неделю, спал с ней в одной кровати и требовал от нее, только чтобы она читала ему книги, с чем справится любой раб. Ты там лежала совершенно обнаженная, и он к тебе не прикасался.

Она встает с дивана.

— Попробуй придумать для Руфуса что-нибудь более правдоподобное. И пожалуйста, не забывай, что на кону не только твое будущее. Если тебе не удастся успокоить Руфуса, мне тоже будет некуда пойти.

Амара смотрит в спину Виктории, и обида душит ее.

— Дидона бы мне поверила.

Виктория замирает. Амара думает, что сейчас начнется крик, но Виктория не оборачивается:

— Может, если бы ты относилась ко мне так же, как к ней, я бы тоже тебе поверила.

В записке, которую Амара отправляет Руфусу, нет ни единого намека на то, что она догадывается о его неудовольствии; она сообщает ему о своем возвращении и заявляет, что ей не терпится его увидеть. Отослав записку, она идет в сад играть на арфе, пытаясь таким образом отвлечься и успокоить нервы. К тому времени, когда приходит Руфус, она намного спокойнее, и когда в атриуме он начинает орать и звать ее, словно какую-то сбежавшую рабыню, то ее это шокирует. Амара бросает арфу и спешит встречать его.

— Любовь моя, — начинает она, не обращая внимания на свирепое выражение его лица, — как чудесно тебя видеть. Я…

Руфус перебивает ее:

— Десять дней? Ты провела десять дней с другим мужчиной и думаешь, что я поверю, будто ты соскучилась по мне?

Амара вся сжимается от его крика, но это только стимулирует его продолжать:

— Ты меня, похоже, за дурака держишь. Наверное, я должен быть благодарен тебе за то, что ты все-таки вытащила себя из постели адмирала!

От злости он сам не свой. На крик сбегается вся прислуга и наблюдает за тем, как унижают Амару. Она видит, что Виктория и флейтистки стоят на лестнице и льнут друг к другу, что Британника рядом с ними и сжимает кулаки. Ювентус и Марта, разинув рот, застыли в дверях, но хуже всего Филос, который, должно быть, прибыл вместе с господином. Он стоит рядом с хозяином и смотрит в пол, не смея взглянуть на Амару.

— Руфус, пожалуйста, — мягко говорит она. — Ты знаешь, что я никогда бы не предала тебя. Разве мы не можем обсудить это в моих покоях? Я пошлю за вином и отвечу на все твои вопросы наедине.

— Хочешь напоить меня и соблазнить, как какая-нибудь шлюха? Думаешь, так ты меня одурачишь?

— Нет, — говорит она, с трудом сохраняя спокойный тон. — Между мной и Плинием ничего не было. Пожалуйста, любовь моя, ты должен мне поверить. Между нами никогда ничего не было; Плиний всегда относился ко мне с величайшим уважением.

— Из всех мужчин ты унижаешь меня с тем, которому я никогда не смогу дать отпор. — Руфус нависает над ней и орет прямо в лицо: — Это всегда был он, с самого начала, я так и знал! Как вы, должно быть, смеялись надо мной, думая, что я никогда не посмею высказать претензий, что ты можешь просто потрахаться с ним, а потом вернуться ко мне.

— Ты просто смешон. — Амара кричит в ответ, будучи не в состоянии и дальше сдерживать гнев. — Только послушай себя! Если ты не уважаешь меня, по крайней мере прояви уважение к адмиралу.

— Ты даже скрыть этого не можешь! Насколько он тебе дороже, чем я.

От жалости к себе он морщится, точно ребенок. Амаре требуется вся ее выдержка, чтобы не излить на Руфуса все презрение, которое она к нему испытывает.

— Любовь всей моей жизни, — говорит она, ее голос дрожит от еле сдерживаемого презрения. — Как ты можешь думать, что я томлюсь по кому-нибудь, кроме тебя?

Руфус хватает ее за плечи, сжимая так крепко, что ей больно:

— Посмотри на меня.

Она поднимает взгляд, но, очевидно, не так, как он хочет, потому что он хватает ее за волосы и откидывает ей голову назад. Амара смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Если я когда-нибудь узнаю, что ты изменила мне с другим мужчиной, даже с адмиралом, я убью тебя.

— Я никогда не изменю тебе, — говорит Амара голосом, неотличимым от шепота. Руфус смотрит на нее, все еще держа за волосы, потом наклоняется и целует. Амару колотит, и она не может как следует ответить на поцелуй, но это как будто только разжигает его страсть. Руфус хватает ее и поднимает на руки, держа так, словно он ее спаситель, а не мучитель.

— Только любовь вызывает во мне такую ревность, — говорит он уже нежнее. — Не огорчайся. Я тебе верю.

Он несет ее в комнаты, и Амара прячет лицо у него на плече, ненавидя себя за то, что боится.

* * *

После ухода Руфуса Амара остается в спальне. В доме нет никого, с кем ей хотелось бы поговорить, она не хочет видеть ни жалость, ни презрение. Ей кажется, будто патрон все еще держит ее за волосы, и она вновь и вновь проживает этот момент: когда он дернул так сильно, что она испугалась, что он сейчас сломает ей шею. Амара не знает, как теперь смотреть в глаза Фебе и Лаисе или Ювентусу, теперь, когда они стали свидетелями ее публичного унижения. Никто не смеет принести ей еду или распустить волосы на ночь, только Виктория тихо зовет из-за двери, пытаясь вывести из тяжелого состояния. Амара не обращает внимания на ее просьбы, а потом прислушивается, как дом постепенно отходит ко сну, и видит, как комната погружается во мрак. Она пытается вспомнить, как выдерживала нападки Феликса, как подавляла страх и оставляла себе один лишь гнев. Но она слишком измотана.

Когда наконец приходит Филос, она по-прежнему лежит под одеялом, свернувшись калачиком. Он ничего не говорит, только забирается в постель, ложится рядом и обнимает ее.

— Мне жаль, — шепчет он. — Мне так жаль.

Они так лежат, Филос снова и снова извиняется за ту боль, которую причинил ей другой человек, пока она не вытягивается и не рыдает ему в тунику, как когда-то Дидоне, когда они утешали друг друга в борделе. Он не останавливает ее и ждет, пока она не выплачется.

— Я не думал, что дойдет до такого, — говорит он. — Я всегда твердил себе, что если Руфус узнает, то накажет меня, а не тебя. А теперь я вижу, что малодушно лгал себе. Мне не следовало подвергать тебя риску, никогда.

— Ты тут ни при чем. Это был мой выбор.

— Ничто не стоит того, чтобы он причинял тебе вред.

— Значит, ты можешь распоряжаться своей жизнью, а я не могу?

— Амара, — говорит он, гладя ее по волосам. — Я не думаю, что смогу жить с таким бременем, зная, что ты можешь лишиться всего из-за меня.

— Я не лишусь всего, и ты тоже, потому что нас не поймают, — отвечает она, почти как прежняя, волевая Амара. — Если ты меня больше не любишь, то так и скажи. Но если ты только теперь осознал всю опасность и хочешь покинуть меня, оставив один на один с Руфусом, то это что-то иное.

— Но я не могу защитить тебя от него; я никогда не смогу защитить тебя. Я только подвергаю тебя опасности.

— По-твоему, это все, что ты делаешь? — измученная, Амара откидывается назад, ее лицо распухло от слез и пошло пятнами. — Я никогда не могла защитить Дидону ни от одного из клиентов, хоть я и знала, как она страдает. Я могла только любить ее, как и она меня. Она всегда была со мной. Только благодаря ее любви я выжила в том доме.

Амара берет Филоса за руку:

— Мне придется умолять тебя остаться?

— Нет. — Он притягивает ее к себе, чтобы она не продолжала. — Пожалуйста, не надо. Тебе никогда не придется делать этого.

Он все так же крепко обнимает, и чем дольше они лежат так, тем больше Амара расслабляется, зная, что он не уйдет.

— Но ты должна пообещать мне кое-что. Я знаю, ты говоришь, что нас не поймают, но если это все-таки случится, я должен быть уверен, что ты скажешь Руфусу, что это я тебя изнасиловал, что я шантажировал тебя, будто расскажу всем об измене.

Амара пытается вырваться из его рук:

— Я не могу!

— Можешь, и мне нужно, чтобы ты мне это пообещала. Если нас раскроют, мне все равно не жить, это очевидно. Но у тебя есть шанс, и даже неплохой, если я признаюсь, что принудил тебя.

— Нет.

Она закрывает лицо руками, не желая думать об этом.

— Пожалуйста, — Филос раздвигает ее руки, чтобы видеть лицо. — Ты права. Нас не поймают; мы будем еще осторожнее, чем раньше. Но я не смогу жить с чувством вины, если ты не пообещаешь мне.

«Обещать легко», — думает Амара. Она уже столько наобещала. Даже лежа здесь с Филосом, она нарушает обещание, данное Руфусу. Но также она знает, как сильно хочет жить, как она не раздумывая бросила Менандра, чтобы получить свободу. Филос дает ей шанс выжить, пусть даже ценой такой страшной лжи. Она кивает, потому что не может сказать слова вслух.

На солнце Венера в саду Друзиллы сияет белым. Мраморная богиня нагибается к воде, прикрыв грудь одной рукой, на губах играет лукавая улыбка, словно она подслушивает беседу двух своих учениц. Амара рассказывает о своей поездке в Мизен, они с Друзиллой сидят рядом у фонтана. Примуса и его няню отослали в другую часть дома, а женщины остались наслаждаться утренним солнцем, чей жар еще не успел разгореться.

Амара ни словом не упоминает о Деметрии, хоть и хочется немного похвастаться перед Друзиллой, чтобы та ей завидовала. Юлия убедительно просила Амару молчать.

— Руфус был очень зол, когда я вернулась, — говорит Амара, добравшись до конца повествования.

— Но это же замечательно, — заявляет Друзилла. — Ничто не делает мужчину таким заботливым и внимательным, как опасение, что у него может быть соперник.

— Я в этом не уверена, — говорит Амара, не зная, до какой степени может довериться подруге. — Он был сам не свой от ярости.

Друзилла смеется.

— Прости, но представить Руфуса злым — это уже смешно. — Ее улыбка исчезает, когда она видит лицо Амары. — Он тебя обидел?

— Он был… не очень деликатен. — Амара пытается подобрать слова, чтобы объяснить, как Руфус балансирует на грани между насилием и угрозой. — Но все не так просто. Я думаю, ему нравится напоминать мне, что он сильнее. Что он может избить меня, если захочет.

— Руфус предпочитает хрупких женщин, — говорит Друзилла тоном более небрежным, чем Амаре бы того хотелось. — Ты всегда это знала. Ему это нравится.

— Но раньше ему нравилось, когда я возражала ему, даже когда возмущалась! Я думала, он этого от меня хочет, а не унижать меня.

— Ваши отношения начались, когда ты была рабыней, тебе и так хватало унижений. Я уверена, что в то время женщина, способная постоять за себя, была для него в новинку. Теперь все иначе. Послушай, прости, если мои слова прозвучат резко, — продолжает Друзилла, — но ты говоришь так, будто ожидала, что у вас с Руфусом будут полноценные отношения. Ты была бы намного счастливее, если бы думала только о том, как им манипулировать, и все. Если только ты и в самом деле его не любишь?

— Нет, — признаётся Амара и оглядывается, как будто их могут подслушать.

— Хорошо. Ты всегда знала, что ему нравится считать тебя всецело преданным ему существом; теперь ты вдруг понимаешь, что порой ему нравится тебя запугивать. Просто будь готова к таким неприятным эпизодам и старайся чуть тешить его тщеславие в промежутках.

Друзилла пожимает плечами:

— Ты умная женщина, поверить не могу, что приходится объяснять тебе это.

Амаре обидно, она думает о доме, который есть у Друзиллы, о магазине, который она сдает в аренду, о том, какой тыл у нее есть на случай, если любовники ее разочаруют.

— Как дела с Квинтом? — спрашивает Амара, чтобы сменить тему.

— О. — Друзилла пожимает плечами. — Думаю, эти отношения изжили свое. Это только вопрос времени, когда я его брошу — моей репутации конец, если он сделает это первым. К счастью, я нашла другого любовника, который меня более чем устраивает.

— Расскажи мне о нем, — просит Амара, которую радует мысль о том, что заносчивого Квинта скоро бросят.

— Амплий, — говорит Друзилла, растягивая имя. — Ему принадлежит половина складов в порту. Правда, у его семьи не настолько хорошие связи, как у Квинта или Руфуса, но ты не представляешь себе, насколько он богат. И мне даже интересно быть с мужчиной в возрасте. Они могут быть такими благодарными в постели, а развлечь их намного проще.

— И он добр к тебе?

В ответ Друзилла томно поднимает запястье, чтобы Амара увидела новый браслет, переливающийся на ее коже красным и серебристым. Амара ахает.

— Я же говорила тебе, что он богат, — удовлетворенно произносит Друзилла. — И щедр. Я думаю пригласить его к себе на ужин. И оставить на ночь, разумеется. Квинт не сможет проигнорировать публичное оскорбление такого сорта. Будет скандал, а потом все закончится.

— Амплий красивый? — спрашивает Амара, думая, сколько этому купцу лет и старше ли он Деметрия.

— А адмирал? — в ответ спрашивает Друзилла, вскинув брови. При виде недовольного лица Амары она смеется.

— Моя дорогая, я всегда знала, что он тебе нравится. Это становится до боли очевидно каждый раз, когда ты открываешь рот, чтобы восторженно заявить о том, какой он умный и великодушный. И я уверена, что вилла в Мизене только добавила ему привлекательности. Руфус не полный идиот: он знает, что ты бы при первом удобном случае бросила его ради Плиния. Да и кто бы не бросил?

— Я благодарна адмиралу и уважаю его, но я не воспринимаю его в этом смысле. Я имею в виду как любовника.

Друзилла закатывает глаза:

— Что ты этим хочешь сказать, «как любовника»? Ты знаешь, что он богат и могуществен. Даже не будь он так умен, как ты описываешь, этого было бы достаточно.

Друзилле противоречить невозможно, особенно когда ее реплики совпадают с собственными выводами Амары. Но Амара также знает, что ей нужно не только это, что ей хочется большего. И она думает о мужчине, которого любит, который сейчас одет в потрепанную тунику, работает не покладая рук в магазине, выручки с которого он никогда не получит, и выполняет приказы человека, который ему никогда не заплатит. Стыд жжет ей грудь, она знает, что возненавидит себя, если поведает Друзилле о своей любви, но в то же время ее чувства к Филосу так сильны, что она хочет защитить его, пусть даже только в своих глазах.

— Ты всегда права, — говорит Амара с холодной улыбкой. — Женщине больше нечего желать от мужчины.

Когда она возвращается домой, там почти никого нет. Виктория, Лаиса и Феба ушли в термы, а Ювентус не может сообщить Амаре, куда могла бы уйти Британника. Она никогда не пыталась отчитываться о своих перемещениях. Амара идет наверх, в свой кабинет. После разговора с Друзиллой ей захотелось проверить свои счета, посмотреть, не удастся ли ей заработать еще больше на своих женщинах и сколько она может ссудить новым клиентам. Если она не собирается полагаться на богатого патрона, если вместо этого она отыщет способ освободить Филоса, то ей необходимо заработать как можно больше.

Она не удивлена, когда Филос сам заходит к ней чуть позже, потому что он часто помогает ей планировать финансовые дела, но когда он закрывает за собой дверь и запирает ее, это приводит ее в недоумение. Амара встает с места:

— Что ты делаешь?

Они договорились, что никогда не будут рисковать днем. Филос прижимает палец к губам. У него взволнованный вид, и она не может понять, в чем причина. Он подходит к ней, и теперь они стоят у стола совсем близко друг к другу.

— Он хочет, чтобы я шпионил за тобой.

— Руфус?

Филос кивает:

— Он уверен, что ты подумываешь уйти от него к Плинию, а если не к Плинию, то к какому-нибудь другому богатому человеку, с которым ты познакомилась в Мизене. Мне приказано следить за каждым твоим шагом, записывать, кто тебя вызывает и с кем ты видишься, и чаще бывать в этом доме.

— Тебе не кажется, что он нас подозревает? — Амара поверить не может, что ее патрон сам содействует ее измене. — Нам стоит быть осторожными на случай, если он решит прийти и поймать нас.

— Я давно знаю Руфуса, — отвечает Филос. — Заверяю тебя, меня он точно не подозревает.

От радости у Амары кружится голова. Она прижимает руку ко рту, чтобы заглушить смех:

— Значит, мы в безопасности?

— Пока.

Амара ждет поцелуя и запрыгивает на стол, чтобы обвиться вокруг него, но хоть желание и затмевает все прочие ее чувства, она видит, что Филос не отвечает ей.

— В чем дело?

Она кладет ему руку на грудь.

— Он так говорил о тебе…

— Что он сказал?

Филос накрывает ее руку своей, прижимает ее к своему сердцу, словно это сделает его слова менее горькими.

— Он распинался насчет того, как любит тебя, а потом назвал тебя неблагодарной шлюхой. Женщиной, которую любой может соблазнить, потому что через тебя уже прошло столько мужчин. Что, какой бы невинной ты ни была когда-то, теперь ты безнадежно замарана. Я даже не хочу повторять все это.

— Но ты же так не думаешь, правда? — спрашивает Амара, размышляя, почему у Филоса такой печальный вид.

— Конечно нет! Но если он говорит все эти ужасные вещи… Я не знаю, как долго он еще будет держать тебя здесь и что он может выкинуть.

— Я уверена, что мы сможем его успокоить. Тем более что именно ты будешь докладывать ему о моих замыслах.

Кажется, Филоса ее слова не убедили, поэтому она целует его снова, надеясь отвлечь его таким способом.

— Разве тебя это не беспокоит? — Он не дает притянуть себя ближе. — Что я буду докладывать ему о тебе?

Амара понимает, что он имеет в виду. Не боится ли она, что у него появится власть над ее жизнью. Она проводит рукой по его волосам и наклоняется ближе, так что он невольно крепче сжимает ее талию.

— Нет, меня это не беспокоит, — говорит она, прижавшись лбом к его лбу. — Потому что я доверяю тебе.

Близость при дневном свете, когда весь дом не спит, ощущается совсем иначе, хоть Амара и представляла себе раньше, как это может быть. Вне полутемной спальни Филос кажется более реальным и даже более уязвимым. Она перестает целовать его, чтобы лучше видеть, и гладит по лицу. Он наклоняет голову под ее лаской.

— Думаю, нам повезло, что он не держит меня за мужчину, — говорит он. — Иначе он бы не решился оставить меня с тобой.

Он как будто шутит, но Амара слышит в его словах гнев и, что еще хуже, стыд.

— Я знаю, что ты мужчина, — говорит она. Они смотрят друг на друга. Он целует ее снова, нежно, потому что он всегда бережно касается ее, и Амара более чем уверена: что бы она ни сделала, даже предай она Филоса, он никогда не воспользуется своей силой, чтобы причинить ей боль. Она хочет сказать ему, как много он для нее значит, но не может подобрать слова. Вместо этого она задирает тунику вверх и стаскивает ее через голову. Он как будто огорошен ее внезапной наготой.

— Мы договаривались, что днем не будем, — шепчет он, хотя уже обнимает ее, касаясь обнаженной кожи.

— Я передумала, — отвечает Амара.

Каждый раз с Филосом удовольствие становится чуть сильнее, но она не думала, что тело подарит ей разрядку вот так, во время лихорадочного, поспешного соития на столе в кабинете. Когда Филос понимает, что происходит, он замедляется и крепко держит ее, в то время как она прижимается к нему и пытается не закричать. После она не хочет расставаться, наслаждаясь теплой светлой нежностью и еле слышными заверениями в любви, пока вдруг не приходит осознание. Она не воспользовалась противозачаточным.

Глава 29

Сон о мяснике, который режет мясо и продает его на рынке, предвещает опасность.

Артемидор. Сонник

Старик сидит у святилища Венеры на углу улицы. Резкий запах из сукновальни по соседству, казалось, должен бы отпугивать людей, однако вокруг старика все равно собирается толпа. Предсказатели всегда пользуются популярностью во время Фортуналий, фестиваля в конце июня, когда чествуют богиню удачи.

Амара и Виктория присоединяются к зрителям. Они заслужили право побездельничать. Виктория только что убедила противного сутенера, Кастренсиса, заплатить им побольше, потому что он выдвинул особые требования к выступлению Виктории и флейтисток, которое должно было состояться сегодня вечером. Амара вытягивает шею, чтобы видеть, что происходит. Предсказатель в характерной для ворожеев манере речи предлагает бросить кости, чтобы узнать свою судьбу, или пересказать ему свой сон. Виктория толкает подругу локтем, когда какой-то мальчик-раб платит ему, а затем подробно описывает долгий скучный сон, явно надеясь, что он предвещает свободу.

— Ты грек? — хрипит старик. Мальчик качает головой. — Жаль.

Предсказатель шмыгает носом:

— Носить белое во сне сулит свободу рабу-греку, а всем остальным — смерть.

Лицо мальчика вытягивается.

— Вы уверены?

Предсказатель вскидывает руки к небу:

— Фортуна никогда не лжет!

Не успевает Амара остановить Викторию, как та хватает ее за руку и тащит ее за собой. Виктория бросает монету к ногам старика.

— Брось нам кости, отец, — говорит она.

Старик смотрит на Викторию, отмечает соскользнувшую с плеча тунику и то, в какой соблазнительной позе стоит эта женщина.

— Хорошо, дочь моя.

Он бросает кости и ухмыляется Виктории и Амаре:

— Ты встретишь на углу улицы человека, который будет лучшим из всех твоих любовников.

Толпа смеется. Даже Виктории весело, хотя для вида она и надувает губы.

— Идем, — говорит Амара, пытаясь утащить подругу прочь, — ей неприятно быть в центре внимания такой вульгарной толпы.

— А ты не хочешь услышать свою судьбу, дочка? — спрашивает старик, указывая пальцем на Амару и повышая голос, чтобы перекрыть гогот.

У Амары нет ни малейшего желания слушать сомнительные предсказания, но она знает, что отказываться — дурная примета.

— Хорошо.

Старик бросает кости вновь и выдерживает долгую театральную паузу, глядя на видавшие виды кубики в дорожной пыли.

— Боль принесет тебе прибыль, — говорит он.

— Что это значит?

Предсказатель поднимает на нее хитрый взгляд:

— Толкование за дополнительную плату.

— Нет, спасибо. — Амара пятится. Какой-то раб тут же проворно занимает ее место, несомненно также желая услышать предсказание о скорой свободе.

— Это стоило бы одну монетку! — говорит Виктория, в то время как Амара быстро идет прочь.

— После такого предсказания? С чего я буду еще платить?!

— Иногда ты совсем забываешь, как веселиться. А я зарабатываю тебе горы. Мы выступаем почти каждую неделю! Ты наверняка уже скоро рассчитаешься с Феликсом?

— Нет, — сквозь зубы отвечает Амара, которой сегодня днем предстоит заглянуть к прежнему хозяину. Филос несколько дней только об этом и говорил, так что они чуть снова не поссорились. — Мы еще не скоро уплатим этот долг.

Амара смотрит, как он внимательно изучает восковую табличку, лежащую на столе. Такое знакомое положение тела, напряжение, долго сдерживаемая энергия, готовая прорваться в любую секунду. В профиль его лицо напоминает ей бога-трикстера, Гермеса, статую которого она часто разглядывала на форуме в своем родном городе. Сейчас он особенно привлекателен, на данный момент его внимание направлено не на нее, и она может забыть, что он за человек. Феликс поднимает взгляд:

— Тебе не интересно?

Амара пожимает плечами. Чем он дружелюбнее, тем ей тревожнее.

— Я не собираюсь попирать твою добродетель, — ухмыляется он. — Не стоит беспокоиться.

У нее нет никакого желания подходить ближе, поэтому она забирается с ногами на стул и наклоняется над столом, чтобы лучше видеть.

— Ладно, — бросает он, встает, обходит стол и с размаху кладет табличку перед ней. — Это выручка таверны. Смотри. А это арендная плата за другое помещение. Что ты думаешь?

— Почему ты меня спрашиваешь?

— С числами у тебя все хорошо. Мне интересно, совпадут ли твои расчеты с моими.

Амара бросает на него хмурый взгляд, но берет в руки табличку, не в силах противиться искушению посмотреть поближе. Она изучает числа: расходы, выручка, возможные риски.

— Я бы сказала, что это того стоит, но есть риски. Наверное, лучше подождать еще один месяц и посмотреть, смогут ли Бероника и Галлий поддерживать доход на этом уровне.

Феликс ворчит и забирает у нее табличку:

— К тому времени другое место может уже уйти.

— Будет другое. — Амара пожимает плечами. — Не стоит идти на такой риск.

— Я не думал, что ты будешь таким осторожным советчиком.

— Это твои деньги. Я просто говорю тебе, что я бы сделала, будь они у меня.

Феликс по-прежнему стоит рядом с ней, и ей очень хочется, чтобы он отодвинулся, но, в конце концов, ее прежний хозяин никогда не делал того, что ей хотелось. Он делает шаг ближе.

— Нет. — Она не повышает голос. При мысли о том, что за стеной стоит Филос, готовый броситься на ее защиту, она только сильнее нервничает.

К ее удивлению, Феликс замирает на месте. Знай Амара его чуть хуже, она могла бы принять выражение его лица за смущение.

— Я не хотел угрожать тебе в прошлый раз.

Какое-то время Амара просто смотрит на него, разинув рот:

— Что?

— Да чтоб тебя, я не пытаюсь извиняться. Я не хотел угрожать тебе. — Феликс с размаху опускает ладонь на стол, так что Амара подскакивает на месте. — Не так уж трудно понять, что я говорю.

— Ты всегда только и делал, что угрожал мне, — произносит Амара, все еще в изумлении. — С самого первого дня, когда мы встретились.

— Что, если я скажу, что больше не буду?

— Ты солжешь.

Феликс проводит рукой по своим аккуратно зачесанным назад волосам, еще один совершенно не привычный жест. Он как будто боится:

— Ты считаешь, что я гребаное чудовище.

— Так и есть, — парирует она, чувствуя, что его раскаяние почему-то причиняет ей боль. — Тебе ничего не стоит обидеть меня или кого-либо еще. Иногда я думала, что ты можешь меня убить.

— Я бы никогда этого не сделал.

— Конечно, потому что это стоило бы тебе до хрена денег! — кричит Амара. К собственному смятению, она понимает, что готова расплакаться. Феликс тянет к ней руку, и она отшатывается. — Нет!

Феликс сжимает кулаки, и Амара видит, что он пытается сдерживать себя.

— Ты всегда знала, как меня спровоцировать.

— Тебя и дыхание провоцирует. Тебе никогда не требовался предлог, чтобы ударить кого-нибудь.

— Ты говоришь так, будто я только и делал, что бил тебя. А как насчет того, когда ты работала здесь с моими счетами, когда я помог тебе, начав ссужать деньги? Как насчет той ночи, когда ты осталась у меня? Для шлюхи ты всегда была кошмарна в постели, никогда не могла сделать вид, что тебе это нравится, и я поверить не могу, что ты вдруг научилась так улыбаться мужчине, которого ненавидишь.

Амара отлично знает, какую ночь он имеет в виду, и, что еще хуже, помнит сокрушительный стыд на следующее утро. Именно тогда она решила, что не будет испытывать к Феликсу ничего, кроме ненависти, потому что любовь к нему ее уничтожит.

— Уже слишком поздно для этого.

— Почему это? — спрашивает он, уцепившись за то, что она не стала ему возражать. — Ты не отрицаешь того, как все было. Что, если бы я не причинил тебе столько боли, что, если бы я был добрее к тебе? Ты могла бы по-другому относиться ко мне.

— Но ты не был добрее.

Феликс тяжело опускается на край стола.

— То, как ты на меня смотришь, — начинает он, — помню, я так смотрел на своего отца, желая, чтобы этот гад умер. И не говори мне, что я такой же, как он, потому что это я и так знаю.

— Ты сам решил быть таким, — отвечает Амара без тени сочувствия.

— Какая же ты бессердечная сука, — говорит он, и она вдруг видит, что его плечи трясутся от смеха. — Ни одна другая женщина не посмела бы мне такого сказать. И даже когда я владел тобой, когда ты помалкивала, я видел, что ты все равно так думаешь. Именно поэтому ты мне всегда и нравилась.

Не знай Амара Феликса так хорошо или не люби она другого человека, может, его лесть и подействовала бы на нее. Но она знала, как резко меняется у него настроение, и видела, как он обращался с Викторией, с его постоянными и жуткими метаниями между нежностью и жестокостью.

— Ты же не ждешь, что я вот так сразу начну тебе доверять. — Амара смягчает голос и пытается выдавить улыбку. — Если ты не будешь угрожать мне ближайшие несколько месяцев, может быть, я тебе и поверю.

— Звучит крайне удобно для тебя, — огрызается Феликс, недоверчиво прищурившись. — И почему я должен считать, что ты не морочишь мне голову?

На этот раз Амара улыбается искренне. Подозрительность Феликса ей милее всех его попыток очаровать ее. По крайней мере, она непритворная.

— Ни почему. — Она наклоняется к нему ближе, чувствуя знакомый жар ненависти в своем сердце. — Может быть, я морочу голову тебе, а ты — мне. Нам придется ждать и смотреть, чем закончится игра.

Неморалии

Глава 30

Ничто не длится вечно;

Солнце, что сияет ярко, стремится обратно за океан.

Тает луна, что некогда была полной.

И даже неистовство Венеры порой обращается лишь дуновением ветра.

Надпись на стене в Помпеях

Запах запоздало расцветшего в саду жасмина окутывает весь дом. Сладкий аромат переносит Амару обратно в те дни, когда Руфус только начинал за ней ухаживать, только сейчас ее руку держит не он, а Британника, которая пытается научить подругу наносить более сильные удары. Они стоят в атриуме, мозаичный пол приятно холодит босые ноги в это жаркое августовское утро.

— Тебе важно быть быстрой, — поясняет Британника. — Для долгой драки сил мало. Попробуй еще раз.

Амара нападает, используя один из многочисленных приемов, которым научила ее Британника. Та с легкостью блокирует удар, но одобрительно кивает.

— Лучше, — говорит она.

Из сада доносятся пение и смех. Амара знает, что это Виктория и флейтистки готовятся к ближайшему выступлению. За одну неделю им удалось договориться сразу на два ужина, во многом благодаря расторопности Виктории. Амара признательна ей за то, что Виктория взяла на себя эти заботы и часто одна ходит на встречи со знакомыми сутенерами, тем самым избавляя Амару от лишней неловкости. В те вечера, когда у Виктории нет работы, обычно в доме ее не застать: отношения с Крескентом как будто не думают идти на спад. Амара боялась, что влюбленной Виктории будет непросто обслуживать клиентов, но та только рассмеялась и сказала, что Крескент не ревнив.

— Сколько тебе было лет, когда ты начала учиться драться? — Амара смотрит, как Британника наносит удары деревянным ножом, при этом легко переступая с ноги на ногу, точно в танце.

— Мы учимся с детства, — отвечает Британника. — Весь мой народ. Так лучше.

— Я скорблю о твоей семье.

Британника не останавливается; Амара вспоминает, как в борделе британка дралась с воображаемым противником в своей клетушке, чтобы не потерять форму.

— В смерти нет бесчестия. Они умерли как жили, воинами, — отвечает она. — Бесчестье на мне.

— Больше нет, — говорит Амара, подумав, что Британника имеет в виду свою работу проституткой. — Те времена прошли.

Британника останавливается и медленно опускает руку:

— Навсегда бесчестье. Оно меня никогда не оставит.

— Из-за твоего брата?

— Филос сказал тебе. — Британника пристально смотрит на нее. Амара не в первый раз задается вопросом о том, сколько ей известно.

— Мой брат был не мужчиной, не мальчиком. — Британника мрачнеет. — Старшие сказали мне спрятать его, защищать его. Я недостаточно быстрая.

— Но ты была совсем одна, а солдат наверняка было очень много.

— Я недостаточно быстрая, — повторяет Британника. — И для Дидоны тоже.

— Ты не виновата! — восклицает Амара, в изумлении от того, что Британника, похоже, винит себя в смерти Дидоны. Сейчас, постоянно видя силу британки, при ее устрашающем росте и день ото дня крепнущих мускулах, Амара почти забыла, какой она была при их первой встрече. Злая, но в то же время разбитая, неспособная справиться с мужчинами из борделя, она чуть не умерла в драке с ними.

— Ты не виновата. — Взгляд Амары наливается яростью. — Это все Феликс.

Британника кивает.

— Когда-нибудь я убью его, — говорит она спокойным голосом. — Когда он первый раз меня коснулся, я пообещала это себе. Но сначала я верну себе честь.

Клятва мести не удивляет Амару, в отличие от намерения британки повременить с кровопролитием.

— Как?

— Когда буду гладиатором, — говорит Британника. — Победи или умри. Это честь.

— Гладиаторы — рабы. На арене, может, они и выглядят блестяще, но жизнь у них тяжелая и суровая. Я не хочу, чтобы ты умерла подобным образом.

Британника смеется:

— Я не собираюсь умирать.

Она резко разворачивается, и тупой кончик ножа оказывается у горла Амары.

— Видишь, — говорит она. — Им меня не достать.

Эту таверну Амара помнит хорошо. Она улыбается Руфусу, ей приятно, что он решил привести ее сюда, в заведение, куда они пришли перед тем, как впервые провели ночь вместе. Терраса на крыше такая же уютная, как в ее воспоминаниях, увитая ползучими лозами, которые отбрасывают приятную тень, и с видом на крыши и Везувий на горизонте, на фоне темно-синего сумеречного неба. Амара подозревает, что Руфус выбрал это место в том числе из-за чувства вины. Амара знает, что он спал с Викторией.

Амара тянется к кубку с вином, Руфус перехватывает ее руку и целует ее. Амара томно наклоняет голову, словно очарованная его жестом, а затем поднимает свой кубок.

— Ты так прекрасна, — шепчет Руфус.

Амара думает, говорил ли он то же самое Виктории. У них это было всего несколько раз, и, по словам Виктории, Руфус каждый раз в муках раскаяния просил ее хранить тайну, чтобы не разбить Амаре сердце. Бедный Руфус и не подозревает, что женщины сговорились.

— Ты так добр ко мне, — произносит Амара, глядя на него из-под опущенных ресниц.

Руфус принимает комплимент без тени неловкости. «Значит, не настолько ему стыдно», — думает Амара. Она первая заметила, как взгляд ее патрона скользит по соблазнительному телу Виктории, когда она выступает перед ними в саду. Туман в его глазах. После этого она рассказала Виктории о своем плане, и та, к удивлению Амары, была только рада помочь. При всяком удобном случае Амара оставляла их наедине, а потом мимоходом сообщила Руфусу, что собирается целый день провести с Друзиллой. Конечно же, Руфус наведался в дом в ее отсутствие.

— Я не знаю, почему он всегда ворчит, если ты отъедаешься, — впоследствии размышляла Виктория, когда они вместе с Амарой сплетничали в ее покоях. — Кажется, мои формы ему вполне по вкусу.

В тот момент Амара представила Викторию и своего патрона вместе — и ей стало неприятно, но тем не менее она рассмеялась. Пусть Виктория немного похорохорится. В конце концов, Амара сама предпочла бы не спать с Руфусом. Почему ее должно это волновать? Друзилла всегда удерживала интерес патрона тем, что подсовывала ему различных женщин. А для Амары это еще один способ не потерять Филоса.

— Птичка, тебе не кажется, что этого достаточно? — спрашивает Руфус, перебив тем самым ход ее мыслей. Он подчеркнуто смотрит на кусок морского ежа, который она как раз начала вытаскивать из стоящего между ними глубокого блюда.

— По-моему, я не потолстела, любовь моя, — отвечает Амара, продолжая накладывать морепродукты себе на тарелку.

— Конечно нет! — восклицает Руфус, округлив глаза, словно сама эта мысль привела его в ужас. — Я просто подумаю, что сейчас ты в идеальной форме.

— Для меня это почти праздник, — добавляет она. — Дома мы и впрямь проявляем сдержанность, когда дело доходит до еды. А об этом месте у меня такие счастливые воспоминания.

— Значит, ты помнишь?

Руфус устремляет на нее кристально-чистый взгляд. Амара вспоминает, как он произвел на нее впечатление, как ее трогала его невинность, как он казался ей не таким, как другие мужчины. Теперь ей известно, каков он на самом деле, и это скорее огорчает ее, чем вызывает гнев. В конце концов, она тоже не его птичка.

— Помню, — отвечает она, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь.

— Друзилла и Квинт сидели прямо вон там. — Он указывает на лучший столик в углу, где под фреской, изображающей Венеру, теперь сидит какой-то другой богатый молодой человек и его куртизанка. — Она довольно грубо рассталась с этим виноторговцем или кто он там. Ты знала, что он вольноотпущенный? Бывший хозяин усыновил его и сделал наследником, а он и рад разглагольствовать, будто это его отец.

— Я думаю, что он все-таки ее любит. — Амара знает, что это деликатная тема, тем более что Руфус дружит с Квинтом, а она — с Друзиллой.

— Сомневаюсь, — смеется Руфус. — Полагаю, она тебе все о нем рассказала. Какой он богатый. Как осыпает ее украшениями. Бедный Квинт.

Почему-то его насмешки оскорбляют Амару, хотя он смеется над Друзиллой, а не над ней.

— Я думаю, что она в самом деле его любит. Она говорит, что он очень добрый.

— Порой ты такая наивная. — Руфус снисходительно смотрит на нее. — Именно поэтому ты мне и понравилась. В тот первый вечер, когда ты пришла ко мне после театра, ты была так напугана.

— Я не была напугана, — уточняет Амара, которую раздражает его плохая память. — Я злилась.

— Знаю, я идиот, — отвечает Руфус с той покладистой самокритичностью, которая когда-то нравилась Амаре, а теперь она чувствует в ней фальшь. — Но даже я знаю, когда девочка напугана. Ты блефовала. И тот абсурдный ультиматум, который ты мне выдвинула! Насчет того, что сначала нужно покорить твое сердце. Ни одна женщина прежде не говорила мне ничего настолько возмутительного и в то же время настолько восхитительного.

Амара знает, что он не думает о требованиях, которые предъявляют женщины одного с ним социального статуса, не говоря уже о молодых девушках, на одной из которых он когда-нибудь женится. Ни одна шлюха прежде не говорила ему ничего настолько восхитительного. Руфус видит выражение ее лица и вздыхает:

— Не нужно дуться. Я сделал тебе комплимент! Можно подумать, что ты по-прежнему докторская дочка, когда ты напускаешь на себя такой капризный вид.

Амару поражает, что сейчас, когда у нее уже нет никаких чувств к Руфусу, он все равно может ее обидеть.

— Я всегда буду дочерью доктора, — тихо говорит она.

Руфус заливается краской; Амара знает, что он смущен.

— Извини, это было неуместно. Прости меня.

— Конечно, — отвечает она и, может быть, даже не кривит душой. Несмотря на все то, что Руфус причинил ей, несмотря на все ее подозрения насчет его планов, Амара все равно не может забыть, что, если бы не он, она бы по-прежнему работала в борделе. Подчиняясь внезапному порыву, она берет его за руку.

— Давай просто будем наслаждаться вечером. Может быть, я действительно немного нервничала в ту ночь.

— Я не хотел сказать, что это плохо, — произносит Руфус, в ответ пожимая ее руку. — Ты всегда была такой загадочной девочкой. Иногда мне кажется, будто я в самом деле встретил тебя в доме твоего отца. Я помню, как увидел тебя в первый раз…

Он не договаривает, явно представляя себе Амару, скромно сидящую в саду рядом с Плинием, который их познакомил.

— Клянусь тебе, между нами ничего не было, — произносит Амара, зная, о чем он думает.

— Даже если было, — говорит Руфус с натянутой улыбкой. — Раз он заплатил, кто я такой, чтобы жаловаться? Мой отец считает, что я до нелепости чувствителен в этом вопросе. Как будто я не знаю, откуда взял тебя.

От мысли о том, что Руфуса наставляет его отец Гортензий — с его грубыми цепкими руками и тяжелым взглядом, — Амаре вовсе не легче.

— Ничего не было, — повторяет она.

— Птичка, — говорит Руфус, напустив на себя понимающий вид, что выглядит совершенно неестественно, — я проходил мимо того дома однажды. Я знаю наверняка, где ты жила прежде.

— Ты проходил мимо него? Когда?

— Когда только начал встречаться с тобой. — Его пробирает дрожь. — Потом я пришел домой и твердо решил, что больше никогда не пошлю за тобой, но не мог выкинуть из головы твое забавное милое личико. Наверное, ты сейчас очень разочарована.

— Ты знал, что это за место, — тупо повторяет Амара, которая все еще не может понять, как Руфус, раз увидев бордель, столько месяцев тянул, пока она мучилась и страдала.

Руфус неверно понимает ее растерянность и суровеет.

— Я всегда знал, — говорит он. — Неужели ты думала, что мне не станет любопытно, когда ты всеми правдами и неправдами пыталась скрыть, где живешь? Но я сказал себе, что то место тебя не коснулось. Хоть теперь понимаю, что ожидал слишком многого.

Возможно, на его месте мужчина не мог более вежливым образом назвать женщину шлюхой. Официант подходит прежде, чем Амара успевает придумать, что ответить. Человек суетится, раскладывая еду, забирая тарелки, но Амара знает, что Руфус не сводит с нее взгляда, не обращая внимания на все эти мелочи. Он осуждает ее, и Амара злится. Она представляет, какое бы у него стало лицо, встань она сейчас и объяви о своей любви к Филосу, скажи она Руфусу, что его раб в сто раз лучший мужчина, чем он. Она никогда не сможет произнести этого вслух, но даже от мыслей об этих словах у нее поднимается настроение.

Официант уходит, и Амара улыбается Руфусу, который по-прежнему сверлит ее взглядом.

— Не думаю, что у тебя вызывает отвращение все, чему я там научилась, — тихо говорит она, затем под столом сбрасывает сандалии и поднимает босую ногу, чтобы погладить его по бедру.

Амара выдыхает, когда Руфус приоткрывает рот и суровость в его взгляде сменяется желанием. По крайней мере пока он хочет ее. Но Амара также понимает, что в случае Руфуса похоть значит очень мало по сравнению с любовью. Она не сомневается, что их связь затухает и что осень их отношений, стоит ей наступить, будет очень короткой.

Глава 31

Кто любит, пусть живет в радости.

Да сгинет тот, кто не знает любви.

Да сгинет дважды тот, кто запрещает любить.

Надпись на стене в Помпеях

Жар в бане смягчает каждую жилку, вытягивает напряжение из тела, и струйки пота стекают по коже, лаская ее, точно нежные пальчики. Когда Амара вытягивает перед собой руки, от них идет пар. Она переворачивает их ладонями вверх, сцепляет пальцы, затем расцепляет. Эти руки принадлежат ей; это тело принадлежит ей. После всех ужасов борделя, когда тобой владеет кто-то другой, это ощущение никогда не перестанет быть таким пронзительным. Амара закрывает глаза, откидывается на горячую стену и думает о Филосе, вспоминая последнюю ночь, которую они провели вместе. Сейчас кажется невозможным представить, что были времена, когда ее тело не дарило ей удовольствия, а только отдавало его тому, кто им пользовался.

Амара вдыхает пар, чувствуя, как горячий воздух доходит до самых легких. Мысленным взором она видит Филоса так ясно и точно: его движения, жесты, которыми он сопровождает свои слова, как он смеется, как смотрит на нее. Каким эмоциональным он может быть наедине, что так не похоже на покорную униженность, которую он, как раб, обычно вынужден демонстрировать. А сколько она теперь знает о его жизни, сколькими воспоминаниями они поделились друг с другом: сказки, которые мать рассказывала ему в детстве, его долгая дружба с Виталио, какое сострадание ее отец испытывал к больным, как пела Дидона. Он стал ей дороже любого другого живого существа. Амара чувствует, как напряжение возвращается, точно змея, сворачивается у нее в груди, обернувшись вокруг сердца. Как же это невыносимо: знать, что Филос — раб. Он не может распоряжаться своей жизнью.

В начале их связи ее порой раздражал фатализм Филоса, то, как он будто бы смирился с тем, что их любовь будет короткой. Теперь она по этому скучает: боль Филоса причиняет ей куда больше страданий. Амара чувствует ее в его взгляде, когда он смотрит на нее и запечатлевает в памяти каждую черточку ее лица на случай, если у него отнимут возлюбленную. Или когда он обнимает ее так крепко, что она чувствует лихорадочное биение его сердца. Хуже всего, когда они расстаются под покровом ночи, когда он возвращается в свою каморку, и Амара знает, что в эти моменты они оба думают о том, когда настанет последнее свидание и будет ли у них возможность хотя бы попрощаться.

Амара открывает глаза и садится прямо, ее охватывает страх. Чем ненадежнее становятся ее отношения с Руфусом, тем отчаяннее она хочет освободить Филоса. Оба столько раз продумывали этот план — спросить ли ей у Руфуса, можно ли ей выкупить Филоса, как лучше подгадать время, какую сумму предложить, — но ни одна стратегия не выглядела убедительной. Пока Руфус остается патроном, Амара не сможет предоставить ему разумного объяснения, почему ей хочется выкупить Филоса; с таким же успехом она могла бы предложить купить у него какой-нибудь стол. Это только вызовет подозрения. Остается только ждать, пока Руфус не отозвал Филоса обратно; возможно, к тому моменту его чувства к Амаре совсем остынут.

Амара прижимает руки к животу, словно загоняя тревогу обратно внутрь. Есть еще один путь, на котором она решила попытать счастья без ведома Филоса, зная, насколько он может быть опасен. Она поднимается на ноги, ее кожа влажная от пота, а голова кружится от жара и страха. Фортуна вращает свое колесо только ради тех, кто осмелится проехать в ее колеснице.

Виктория, запыхавшись, входит во двор, когда Амара уже покидает термы.

— Прости, что опоздала, — говорит она, лицо у нее красное, а волосы влажные от пота, выступившего на изнуряющем августовском зное. — Руфус позвал.

Амара берет Викторию за руку и тащит обратно по ступенькам на улицу: ей не хочется, чтобы кто-нибудь еще в заведении Юлии услышал громкий голос подруги.

— Ничего страшного, — говорит Амара. — Извини, что он так на тебя набросился.

— Ой, все в порядке, — великодушно отмахивается Виктория. — Он и не был особенно требователен. Хотя, кажется, сейчас ему уже не так стыдно. И я думаю, что тебе нужно стараться чуть лучше. Он говорит, что ты намного более зажатая, чем я.

— Вот козел, — произносит уязвленная Амара. — Когда я распаляюсь, он начинает рассуждать про бордель. Теперь он ноет, что я слишком сдержанная. Он невыносим!

Они направляются к рынку рядом с ареной; он ближе, чем форум, хотя лотков здесь меньше. Прохлада после купания уже выветривается, и Амаре неприятно находиться на солнце. Она показывает на переход, и обе осторожно идут на противоположную сторону дороги, чтобы продолжить путь в тени.

— Но ты и в самом деле как будто немного охладела к нему, — говорит Виктория, вновь взяв Амару за руку. — Тому есть причина?

— Ты видела, как он вел себя, когда я вернулась из Мизена.

— Он ревновал, — отвечает Виктория. — Но ничего ужасного, если только он не насиловал тебя потом. Я правда хотела узнать, но ты меня не впустила.

Амара знает, что Виктория намного более терпима к грубости, чем она. Руфус дважды прибегнул к физической силе, чтобы запугать и унизить ее, а этого более чем достаточно, чтобы лишиться преданности Амары. Но это невозможно объяснить женщине, которая когда-то любила такого буйного мужчину, как Феликс, и чей нынешний любовник убивает ради развлечения.

— Я не хочу вспоминать об этом, — произносит она.

Виктория закатывает глаза:

— Прекрасно. Главное нам между собой договориться, чтобы нашими стараниями он продолжал платить аренду.

На рынке оживленно, странствующие торговцы сидят или стоят у своих временных лотков: у некоторых это просто ковер, расстеленный на земле. У самой дороги мужчина со сковородками бьет в них и громко орет, Амара сразу вспоминает о Лемуриях. Женщины так старательно пытаются его обойти, что Виктория чуть не спотыкается о старуху, которая продает маленькие глиняные статуэтки Венеры и Купидона.

— Девочки, они принесут вам удачу в любви! — вопит она и пытается сунуть Амаре божественного младенца. Амара и Виктория извиняются и торопятся прочь.

Торговец цветами стабильно занимает место на краю площади, это словоохотливый мужчина, который всегда приветствует Викторию и Амару, точно внезапно обретенных дочерей, восторженными криками. Его театральные ужимки по меньшей мере запоминаются, а может, даже приносят прибыль, потому что теперь гирлянды для выступлений Виктории они покупают только у него.

— Девочки мои! — вопит он при их приближении. — Только посмотрите на моих прелестных девочек!

Он пытается ущипнуть Викторию за щеку, прекрасно зная, что Амару лучше не трогать.

— Хотите чего-нибудь к Неморалиям, да?

— Ты всегда знаешь, за чем мы приходим, Гермер, — говорит Виктория, хлопая ресницами и подыгрывая ему.

— Шесть гирлянд, — произносит Амара. — Может, скинешь немного?

— Шесть! О! У вас еще более прекрасные подруги! Когда вы собираетесь привести всех этих девушек ко мне?

— Может быть, в скором времени, если сделаешь хорошую скидку, — отвечает Амара.

— Я всегда делаю хорошую скидку своим любимым девочкам, — подмигнув, говорит торговец.

Они обмениваются шутками, уточняют детали заказа и оплачивают его. Гермер убеждает их расстаться с еще большей суммой денег, настояв, что им необходимо попробовать медовые пирожные, которые проходящий мимо торговец разносит на подносе: «Даже моя мама таких не готовила!». Амара подозревает, что торговцы договорились заранее направлять клиентов друг к другу. Согласовав заказ на гирлянды, они без долгих предисловий прощаются, Гермер уже приглядывается к следующим покупателям. Виктория и Амара вместе со своими пирожными семенят к краю площади и садятся на каменную скамейку в тени стены виноградника.

— Когда я познакомлюсь с Крескентом? — спрашивает Амара, стряхивая с пальцев оставшиеся крошки. Она голодна, как волчица, и ей горько и обидно от того, что Руфус восторгается грудью Виктории, а ей урезает еду.

— Ему не так-то просто вырваться из бараков! И мне кажется, тебе не понравится таверна, где мы встречаемся. У Руфуса бы припадок случился, начни ты туда ходить.

— Главное, чтобы ты была счастлива, — говорит Амара. — И не подвергала себя опасности.

Виктория отвлекается от разговора и приглядывается к кому-то:

— Это разве не тот слуга горшечника? Смотри! Вон там!

Амара переводит взгляд. Менандр стоит с краю толпы и смотрит на них. Встретившись взглядом с Амарой, он опускает глаза. Амара не раздумывая вскакивает, ей ужасно хочется поговорить с ним. Менандр разворачивается, Амара знает, что он заметил ее движение. На краткий миг она думает, что он попытается сбежать от нее, но Менандр, напротив, ждет.

Чем ближе она подходит, тем лучше понимает, как далеко в прошлом осталась их прежняя близость. А потом она оказывается перед ним и смотрит прямо в его темные глаза, но в них нет той теплоты, которая была когда-то. И в памяти всплывают все ужасы Сатурналий.

— Я не собиралась ронять лампу, — выпаливает Амара, не в силах даже просто поздороваться. — Клянусь тебе. Это была случайность.

— Я понял, — отвечает он, явно смущенный. — Не сразу же. Но потом понял.

— Это было прекрасно. И я очень сожалею. Обо всем.

— Никандр сказал мне, что он освободил тебя в ту ночь. Твой патрон. — Менандр боится взглянуть ей в глаза. Амара никогда не думала, что он может быть таким скованным. — И он сообщил мне… рассказал, что случилось с Дидоной. Мне правда очень жаль. Она была хорошим человеком.

— Спасибо. Я скучаю по ней.

Амара прижимает руку ко рту, она не хочет плакать. Делает глубокий вдох, чтобы успокоиться:

— Надеюсь, что у тебя все в порядке.

Она пытается сделать так, чтобы голос звучал веселее, и смотрит ему в лицо. Менандр кивает.

— Так и есть, спасибо. Но, Амара, мне уже пора идти. — Он называет ее именем рабыни, а не настоящим, Тимаретой, которым когда-то звал ее, и это ранит ее сильнее, чем любые другие слова. — Извини. Пусть у тебя все будет хорошо.

Он поворачивается к Амаре спиной и быстро уходит, даже не подождав, пока она с ним попрощается. Виктория, которая до этого момента тактично держалась в стороне, подбегает к Амаре и берет ее за руку.

— Не плачь, — тихо говорит она, уводя ее подальше от толчеи. — Не здесь.

Они возвращаются обратно к скамейке, и Виктория обнимает всхлипывающую Амару.

— Все хорошо, — утешает она подругу. — Все хорошо.

— Прости. — Амара вытирает лицо; когда горечь утихает, ей становится стыдно.

— Все хорошо, — повторяет Виктория. — Я знаю, что он был тебе небезразличен.

— Так было раньше, — говорит Амара. — Или, по крайней мере, сейчас мои чувства другие. Просто я никогда не хотела причинять ему боль.

— Я всегда считала, что он еще тот нахал, раз не взял лампу сразу, как только увидел Руфуса. — Виктория приглаживает Амаре волосы, чтобы она выглядела не такой растрепанной после того, как плакала. — Извини, конечно, может, он сделал тебе хорошую лампу и все такое, но это не стоило того, чтобы терять патрона.

Амара смеется, язвительный тон подруги утешает ее лучше, чем любые слова сочувствия.

— К тому же, — фыркает Виктория, — он раб. Теперь он тебе не чета.

— По-моему, положение раба не делает его менее привлекательным, — говорит Амара, невольно защищая Филоса, несмотря на то что выпад Виктории был адресован не ему. — А как же Крескент?

Виктория встает со скамейки и помогает подняться Амаре.

— Крескент — гладиатор, — надменно говорит она. — Это совсем другое. К тому же Крескент красивее.

Обе улыбаются и идут обратно к дому, Виктория крепко держит Амару под руку.

Глава 32

Страдай же, Феб!

Надпись на стене в Геркулануме

Только зайдя в его кабинет, Амара уже знает, что Феликс изменился. Холодный взгляд, которым он смотрит на нее, все равно что ушат ледяной воды. За последние два месяца, когда дни скользили друг за другом в летнем зное, Амара постепенно привыкла видеть его более любезным, даже начала задумываться, а не искренне ли Феликс раскаивается. Или по меньшей мере стала полагать, будто сможет каким-то образом управлять его настроением, контролировать его буйство. С другой стороны, наверное, подобные мысли в свое время и убаюкали Викторию.

Феликс не отвечает ни на приветствие Амары, ни на ее слабую попытку улыбнуться. Вместо этого он подходит к ней и протягивает руку за деньгами. Амара роняет ему на ладонь три кошелька, он отворачивается и высыпает монеты на стол. Тяжелый металлический стук бьет ей по нервам. Феликс пересчитывает деньги, передвигая их по деревянной столешнице, и никак не комментирует тот факт, что Амара снова принесла сумму больше назначенного платежа. Амара нервничает из-за этого безмолвия — так Феликс, очевидно, и задумывал.

— Если ты сегодня не намерен общаться, то я пошла.

Феликс отвечает, чтобы удержать ее, — Амара знала, что так и будет.

— Мне не нравятся твои правила игры.

— Какой игры?

— Сколько у тебя теперь клиентов? — Он тычет в нее пальцем, чтобы еще больше вывести ее из равновесия. — Сколько денег приносит тебе Виктория каждый месяц?

— Почему я должна посвящать тебя в свои дела?

— Раньше ты сама с охотой хвасталась. Очевидно, что Виктория стоит больше, чем оговоренная сумма. Я не уверен, что шесть тысяч сестерциев — справедливая цена за нее.

— Это уже даже для тебя чересчур, — отвечает Амара, закипая. — Потому что именно эта сумма прописана в договоре.

— Ты никуда не пойдешь — это приказ, а не вопрос.

— Ты мне уже не хозяин. В этом месяце я заплатила тебе больше положенного. У тебя нет повода держать меня здесь.

— Поводов у меня множество. — Он наклоняет голову набок и улыбается, так что на мгновение Амара даже надеется, что у него сменилось настроение, пока не замечает жестокость в его взгляде. — Пижон не знает, что ты здесь. Это первый повод. Ты не хочешь, чтобы он об этом узнал. Второй повод. Разве ты не согласна?

— По-моему, ты собирался перестать мне угрожать?

— Это было в прошлом месяце, — отвечает Феликс со своей самой очаровательной улыбкой.

— Я здесь не одна. Я могу позвать мужчин, которых привела с собой.

— Да, двое твоих суровых мужчин за дверью. — Он кивает, как будто всерьез расценивает ее угрозу. — Умный, который так же тощ, как ты сама, и сильный без капли мозга. Да я просто в ужасе от мысли, что кто-нибудь из них возьмется за меня.

— Чего ты хочешь?

Феликс кладет руки ей на талию, осторожно, как будто проверяет ее реакцию. Амара хватает его за запястья, давая понять, что будет сопротивляться.

— Мне все равно, что там написано в договоре. Я считаю, что ты должна заплатить мне больше, заплатить так, как платила всегда.

— Нет.

— Довольно я тебя ждал. Я хочу доказательств, что ты не пытаешься меня надуть.

— Как насчет того, чтобы завоевать мое доверие?

— Да пошла ты со своим доверием. Ты кем себя возомнила? — Он опускает ее талию и идет вокруг нее, так что Амаре тоже приходится поворачиваться, чтобы следить за ним. — Позволь-ка, я объясню тебе еще раз: я жду, что ты заплатишь. Либо ты соглашаешься — и я тебя не обижу. Либо ты не соглашаешься — и твой пижон удивляется, откуда взялись синяки. Полагаю, он будет не очень-то рад, если узнает, что тебя поимел кто-то другой. Что там между вами сейчас? Ты у него уже довольно давно. Интересно, он вообще поверит тебе, если ты заявишь, что тебя изнасиловали?

Феликс теперь стоит на месте. У Амары кружится голова после его хождений, но она прекрасно понимает, что происходит. С тех пор как она стала его должницей, каждая их беседа только немного отдаляла этот момент — цену, которую она должна заплатить за освобождение Виктории и Британники. Может быть, она всегда знала, что Феликс так поступит, однако продолжала приходить сюда в надежде, что все будет иначе. Больше всего ей хочется, чтобы Филос не стоял сейчас за дверью. Из-за этого все намного сложнее.

Амара пытается представить Феликса ребенком — запуганным мальчиком, который любил свою мать и который страдал так же, как страдает она, — и заставляет себя поверить, что может воззвать к его душе. Остается только разыграть оставшиеся карты. Феликс удивленно смотрит на нее, когда Амара берет его руку в свои.

— Я не верю, что ты этого хочешь. Ты же не твой отец, Феликс. Я не верю, что ты таков на самом деле.

Выражение его лица, когда он поднимает взгляд, напоминает ей тигров на арене: свирепость, которую обреченные видят перед смертью, лицо существа, неспособного на сострадание. Он сжимает ее пальцы с такой силой, что ей больно:

— Тогда скажи мне да.

Когда Феликс обнимает ее, Амара мысленно возвращается в те дни, когда он только купил ее, когда она только поняла, на какую жестокость он способен. Она думает о Филосе и старается не впадать в панику; пытается подавить слезы, зная, что будет дальше, когда Феликс прижимает ее к столу. И все-таки он может дать ей кое-что, ради чего она готова вытерпеть эту боль.

Амара берет лицо Феликса в свои руки, чтобы он посмотрел на нее:

— Сначала я хочу получить кое-что от тебя.

— Что? — Он настолько изумлен, что замирает. — Ты хочешь, чтобы я скостил тебе часть долга? Я угадал?

Амара смотрит ему прямо в глаза, чтобы ничего не упустить: она знает, что второго шанса у нее не будет.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, где ты похоронил ее.

Что-то едва заметное мелькает на его лице. Будь это другой человек, это было бы похоже на стыд. Феликс пытается убрать ее руки, чтобы она не смотрела ему в глаза, но Амара только вцепляется крепче.

— Нет, — говорит она, не отрывая взгляда, надеясь получить ответ. — Только не Дидону. Даже ты не смог бы этого сделать. Ты не мог так поступить. Не на свалке.

Амара хочет, чтобы Феликс стал отрицать обвинения, но он этого не делает.

— Ты должен был похоронить ее, — говорит она, ее голос уже звучит истерично. Она отпускает его лицо и толкает в грудь. — Скажи мне, что ты не оставил ее там!

— Значит, я должен был сделать тебе одолжение, так, что ли? Сразу после того, как ты на каждом углу орала, что хочешь моей смерти? — Феликс хватает ее за плечи. — Ты думала, что я стану платить за кремацию рабыни только потому, что это твоя подруга? Какого хрена я бы стал это делать?

Амара видит его мрачное лицо, на котором не отражается ни капли раскаяния, и весь гнев и вся печаль, которые она так долго держала в себе, прорываются наружу, и она уже не владеет собой. Амара кричит на Феликса, отталкивает его от себя, проклинает его, требует, чтобы боги уничтожили его раз и навсегда. Он ошеломленно смотрит на нее, и Амара понимает, что кричит на греческом, что в этот миг может думать только на родном языке. Она хватает стул — первое, что подвернулось под руку, — и, когда Феликс бросается в сторону, обрушивает его на полку на стене. Вазы разбиваются, деньги водопадом падают на пол. Ее ярость набирает обороты, подкрепленная болью в сердце. Снова вазы бьются вдребезги, на этот раз над головой Феликса. Амара снова замахивается стулом и обрушивает его на стену, так что ножки разбиваются в щепки.

Дверь распахивается, на пороге стоит Филос, на его лице написано выражение ужаса.

— Назад! — кричит Амара, обернувшись к нему. — Назад!

Филос не двигается с места, за его спиной маячит Ювентус. Филос поднимает руки.

— Амара, это я, — говорит он по-гречески. — Это я.

Амара замирает, пытаясь осознать, где она, она больше не кричит, только плачет, ее грудь тяжело вздымается, она все еще держит перед собой сломанный стул, точно оружие или щит. Феликс стоит рядом с ножом наготове.

— Положи этот гребаный стул, — говорит он. Амара не реагирует. Феликс подходит на шаг ближе и поднимает нож. — Если положишь его, я уберу эту штуку. Я знаю, что ты расстроена.

Он никогда не говорил с ней таким тоном, так успокаивающе. Можно подумать, что он ее боится. Амара не отпускает стул, Феликс делает к ней еще один шаг, смотрит ей прямо в глаза и тихо говорит:

— Амара, если ты положишь его сейчас, я прощу тебе то, что ты сейчас натворила, обещаю.

Это его обещание простить переполнило чашу. Она бросает стул в него — он пригибается. Когда Феликс выпрямляется, Амара плюет ему в лицо.

— Сначала я увижу тебя мертвым, — говорит она. — Ты, сын потаскухи.

Феликс вытирает щеку, его рука дрожит от злости.

— Если ты сейчас уйдешь, клянусь всеми богами, я тебя уничтожу.

Амара не отвечает. Она поворачивается к Феликсу спиной и идет к двери, где стоит потрясенный этой сценой Филос.

Глава 33

Есть ли нежность в насилии?

Надпись на стене в Геркулануме

В гневе Амара буквально летит по дороге прочь от борделя. Только завидев наполовину открытую дверь своего дома, она вдруг чувствует укол страха. Феликс, который не остановится ни перед вымогательством, ни перед убийством, сейчас поклялся разрушить ее жизнь. Дурные предчувствия Амары возрастают, когда она заходит в атриум и слышит пение Виктории под звонкие переливы флейт. Она не только свою жизнь поставила под угрозу.

— Запри дверь, — говорит Амара Ювентусу, который кивает и поспешно выполняет ее просьбу. Амара поднимает взгляд на Филоса. — Я должна сказать Виктории.

В саду лучи полуденного солнца падают на фреску Дидоны, и при виде ее прекрасного бессмертного изображения Амаре становится только горше от мыслей о том, что Феликс сделал с ее телом. В своем наряде Дианы-охотницы Дидона возвышается над женщинами, которые поют у ее ног, и впервые Амаре становится совестно из-за того, что о мертвой подруге она печется сильнее, чем о живой. Нужно было уделять Виктории больше внимания.

Виктория видит, что Амара смотрит на них, и улыбается, но не прекращает петь. Амара ждет, пока они закончат.

— Эгнаций будет в восторге, — говорит она. — У вас с каждым днем получается все лучше.

Виктории явно приятно услышать комплимент.

— Будем надеяться, что все гости расщедрятся на чаевые.

Амара садится вместе с тремя девушками на скамейку и берет Викторию за руку.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — говорит она. — Насчет Феликса.

От страха Виктория широко распахивает глаза:

— Что случилось? Что он сообщил тебе?

Флейтистки переглядываются. Они никогда не видели Феликса, но Амара успела предупредить их о возможных покушениях со стороны бывшего сутенера, описав его внешность на случай, если за ними будет слежка.

— Я узнала, что случилось с Дидоной, — медленно говорит Амара, чтобы подготовить Викторию к страшной правде. — Он бросил ее тело за городскими стенами. Ее не кремировали. Когда Феликс сказал мне…

— Ты не угрожала ему, — перебивает Виктория. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не угрожала ему.

Амара вспоминает, как разгромила кабинет Феликса. Разбитые вазы, сломанный стул. По углям, что остались от ее гнева, вновь пробегает искра.

— Я сказала ему, что он сын потаскухи, и пожелала смерти.

Лаиса прижимает руку ко рту, чтобы заглушить нервный смешок, но Виктория приходит в ярость:

— Ты что сделала?

— Он оставил тело Дидоны гнить, — отвечает Амара, злясь уже на Викторию. — Ты понимаешь? Ее тень никогда не узнает покоя. Она никогда не воссоединится со своими предками. Теперь она заперта между этим миром и тем. Он сделал это с Дидоной.

Виктория указывает на стену:

— Так, может быть, тебе стоило оставить месть ее тени? А не обрушивать гнев Феликса еще и на нас!

Амара знает, что Виктория права, но это только сильнее злит ее.

— Ты всегда выгораживаешь его, что бы он ни сделал!

— Свою злость он наверняка выместит на мне! — кричит Виктория. — Или на одной из флейтисток! Когда Симо его разозлил, он убил Драуку. Он не может напасть на тебя, не навлекая на себя гнев Руфуса, и что тогда ему остается? С сегодняшнего дня я хочу, чтобы Ювентус ходил с нами всюду, где бы мы ни выступали. Нам нужна вся возможная защита.

— Конечно, вы должны брать с собой Ювентуса, — говорит Амара, которой стало совестно. — И мне жаль, что теперь ты оказалась под угрозой, правда, очень жаль, но у меня не было выбора.

— Ты всегда делаешь то, что хочешь, Амара. И сегодня как всегда, — огрызается Виктория и стремительно уходит из сада, не подождав флейтисток.

— Твой бывший хозяин, — нервно спрашивает Феба на греческом, — он очень плохой человек?

Амара думает о всех преступлениях Феликса, о которых ей известно, о насилии, которое он совершал по отношению к ней и к другим, о его абсолютной неспособности сострадать и о том, с каким завидным постоянством он помнит все свои обиды.

— Хуже и представить нельзя, — отвечает она.

Остаток дня Виктория не разговаривает с Амарой, а Британника, узнав обо всем, тут же предлагает убить Феликса: ударить первыми. После такой бурной реакции от обеих подруг Амара только сильнее беспокоится. К тому времени, когда Филос наконец появляется у нее в спальне, ее гнев уже истощился, оставив за собой только темный осадок страха.

— Что я наделала? — шепчет она, когда он садится рядом. — Что я наделала?

Тревога, которую она в этот момент видит на его лице, только усиливает ее собственную.

— Все будет хорошо, — говорит Филос. — Мы что-нибудь придумаем.

— Он оставил тело Дидоны в мусорной куче. Он бросил ее там, словно никто не любил ее, словно полное ничтожество. Я не могла вынести это.

— Я знаю. — Филос обнимает ее, и Амара льнет к нему. — Я не осуждаю тебя. Это не твоя вина.

— Конечно, это моя вина!

— Нет, не твоя. Человека можно довести до состояния, когда любое терпение иссякнет.

— Ты бы никогда так не забылся, я знаю, никогда.

Филос аккуратно отстраняется, снимает ее руки со своей шеи и держит их в своих.

— Но я забывался, — говорит он. — Именно так я и забывался.

Амара забирает у него правую руку и касается его туники там, где, она знает, на коже выжжено клеймо. За все время, что они вместе, она ни разу не осмеливалась спросить, как так вышло.

— Из-за этого тебя заклеймили?

Филос отодвигает ее руку со своей груди, словно шрам до сих пор жжет.

— Помнишь в нашу первую ночь я сказал тебе, что однажды расплакался, когда остался наедине с девушкой?

Амара кивает.

— Мы виделись еще. Я очень любил ее.

Он замолкает, и Амара уже собирается сказать ему, что он не обязан делиться этим, что он не обязан рассказывать ей обо всем, но он продолжает:

— Мы были женаты.

— Женаты?

— Я знаю, браки рабов не признают, — отвечает Филос, как будто именно по этой причине она удивилась. — Но это не значит, что их нет совсем.

Какое-то время он молчит.

— Ее звали Реститута.

На мгновение образ жены Филоса повисает между ними, точно тень, скользнувшая в воздухе.

— После того как Теренций потерял ко мне интерес, стало чуть ли не хуже, чем когда приходилось терпеть его издевательства. Я совершенно не чувствовал собственное «я». Я ненавидел того, кем он меня сделал; он как будто уничтожил меня. А Реститута была так добра, я даже описать не могу, насколько она была добра.

— Как ты ко мне, — говорит Амара, которая в этот миг осознаёт, что, возможно, Филос не всегда был таким деликатным, а научился этому благодаря любви другой женщины.

— Женившись на рабыне своих хозяев, ты всегда знаешь, что вас могут разлучить, но надеешься, что этого не произойдет. Я даже не знаю, почему они решили ее продать. Когда я узнал об этом, мы оба были убиты горем; я пообещал, что пойду к Теренцию и смогу убедить его.

Филос замолкает, и Амара чувствует, что у нее перехватывает дыхание, она понимает, в каком отчаянии были Филос и Реститута.

— Я молил его. Я плакал. Я стоял на коленях. А когда он отказал мне… — Филос не заканчивает фразу. — Я даже не помню, что было потом. Я знаю, что ломал вещи, орал и бесновался. Что бы я ни сделал, порка была недостаточным наказанием. Но не клеймо было страшнее всего. Нам не позволили попрощаться. Я никогда ее больше не видел.

Амара хватает его за руку, не находя слов утешения. Она и представить не могла, что за этой меткой скрывается так много боли.

— Нам удалось обменяться несколькими записками после того, как ее продали. Через рабов-посредников, полагаясь на привратников и хорошую память, все это было очень медленно. А потом, два года назад, я узнал, что она умерла во время родов.

Он прерывается и отворачивается.

— Надеюсь, она понесла от человека, который ее любил.

— Филос, мне очень жаль, — говорит Амара и заключает его в объятия. Довольно долго они просто молча обнимают друг друга.

— Я не такой добрый человек, как ты думаешь, — произносит он наконец все еще ломким голосом. — Когда Руфус сказал мне, что я буду экономом в доме его конкубины, девочки, которую я провожал из борделя, я хотел соблазнить тебя, чтобы позлить его. Но потом, когда ты пришла сюда, я влюбился в тебя.

— Мне в вину можно поставить кое-что похуже, чем мысли о том, чтобы соблазнить кого-нибудь из мести, — говорит Амара, тронутая тем, что Филос испытывает чувство вины за поступок, которого не совершал. — Поверь мне.

Она откидывается на постель и увлекает его за собой, чтобы им было проще обнимать друг друга. Они соприкасаются лбами, и Амара чувствует его ладонь на своем затылке.

— Пожалуйста, прости, что я только сейчас рассказал тебе о Реституте. Но теперь, когда я это сделал, может быть, ты сможешь рассказать мне о Феликсе?

— Я уже все рассказала тебе.

— Я имею в виду не то, что было сегодня.

Думать о Феликсе тяжело, и Амара знает, что будет еще хуже, если Филос попытается докопаться до тех частей ее души, которых она так сильно стыдится.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Однажды ты сказала мне, что не любишь его, но я всегда чувствовал, что это неправда. — Филос не разжимает объятий, когда она пытается отстраниться. — Прошу тебя, любовь моя, я не ревную. Я просто хочу понять.

Мысленным взором Амара видит Феликса на невольничьем рынке в Путеолах. Как он стоит, слегка в стороне от толпы, в лучах полуденного солнца. Самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо видела. А когда он подошел ближе, когда улыбнулся ей и Дидоне, она обрадовалась. Потому что была так наивна, что думала, будто он будет добр к ним.

— Я не хочу думать о нем, — говорит Амара ломким голосом. — Не заставляй меня.

— Ничего страшного, если ты любишь его. Это не твоя вина. Ты это знаешь, правда?

— Разве ты был настолько глуп, чтобы любить Теренция? После всего, что он с тобой сделал?

— Нет, Теренция нет. Но я очень любил своего первого хозяина. Много лет я желал, чтобы он обратил на меня внимание, хотел произвести на него впечатление, значить для него столько же, сколько он значил для меня. Это обычное дело. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой из-за этого.

— Как я могу не чувствовать себя виноватой? Я ненавижу Феликса всей душой. Тысячу раз я желала ему смерти, и все-таки, когда я думала, что он действительно может умереть, когда Балбус пошел на него с ножом, я молилась, чтобы Феликс уклонился. — Амара какое-то время молчит, чтобы овладеть собой и не заплакать. — А потом нож вонзился в Дидону.

Она даже как будто ждет, что Филос отпустит ее, почувствует то отвращение, которое испытывает она сама, но он продолжает обнимать ее.

— Только то, что ты хотела, чтобы Феликс выжил, не значит, что ты желала Дидоне смерти. В том, что произошло, не было твоей вины.

— Может быть, — говорит Амара, и это слово, сказанное вслух, как будто снимает груз с ее плеч. — Может быть, не было. Но в том, что случилось сегодня, виновата я.

— Ты винишь меня в том, что случилось с Реститутой? — Амара качает головой. — Тогда почему я должен осуждать тебя за то, что ты сделала? Ты не каменная статуя. Я только жалею, что не спросил тебя о Феликсе раньше. Мне стоило понимать, что одному человеку тяжело нести такое бремя.

— Не уверена, что от этого был бы какой-то толк, — отвечает Амара, стараясь, чтобы голос звучал не совсем подавленно. — Я бы все равно тебя не послушала.

Филос улыбается:

— Это правда. Но я надеюсь, что сейчас ты меня слушаешь. Мы в самом деле должны выплатить ему всю сумму, до последнего сестерция. Ты не можешь занять у Друзиллы, теперь, когда у нее новый мужчина?

— Три тысячи сестерциев — это все равно слишком большая сумма, чтобы просить взаймы!

— И все-таки я думаю, что тебе придется это сделать. Лучше огорчить Друзиллу, чем постоянно ходить к Феликсу.

Амара вздыхает, зная, что он прав. Филос целует ее, и его губы замирают у самого ее рта.

— Но это оставим на завтра. Сейчас я оставлю тебя отдыхать.

— Я еще не устала, — говорит Амара, прижимаясь к нему, не желая, чтобы он уходил. — Если только ты устал…

В ответ Филос прижимается к ней еще сильнее, так что они оказываются вплотную друг к другу, и Амара больше не чувствует ничего, кроме тепла его тела.

Глава 34

Да здравствует прибыль!

Мозаика в доме в Помпеях

Это одна из самых роскошных вилл в Помпеях, в которых ей доводилось бывать. Амара проходит в гигантскую арку, Филос идет рядом, под их ногами раскинулся мозаичный осьминог. Между его щупалец вписан девиз: «Прибыль есть счастье». Амплий определенно не пытается скрыть, каким богам поклоняются в этом доме. Привратник, приветствующий их обоих, одет в алую тунику, а его сандалии так хорошо промаслены, что блестят.

— Мой господин ожидает вас? — По его лицу очевидно, что он в этом сомневается.

— Мы пришли к Друзилле, — отвечает Амара. — Иосиф, ее эконом, сказал мне, что она принимает посетителей здесь. Я Амара, конкубина Плацидуса Руфуса.

Имя патрона прибавляет ей веса, хоть привратнику и не удается сделать вид, будто он рад нежданным гостям. Он зовет девочку-рабыню, которая, как и он, одета в алую одежду.

— Ваш мальчик может подождать здесь, со мной. Девочка проводит вас к Друзилле.

Амара оставляет Филоса с неприветливым привратником — ей неприятно, что ее любовника оскорбительно назвали «мальчиком», когда он как минимум на десять лет ее старше, — и вслед за служанкой проходит в огромный атриум. Красные стены создают оптическую иллюзию: великолепный городской пейзаж, который, как подозревает Амара, списан с Рима. Крохотные капли воды попадают ей на кожу, когда она проходит мимо бьющего в центре помещения фонтана: мраморный дельфин выпускает струю воды высоко вверх, которая потом шумным водопадом обрушивается в бассейн.

Сад полон роз, они толстыми лентами привязаны к шпалерам и раскинулись у обширного пруда с рыбками, тяжелый запах бутонов смешивается с запахом моря. Друзилла расположилась в тенистом алькове и, к умилению Амары, занята шитьем. Еще одна служанка — Амара прежде ее не видела — сидит рядом с ней.

— Амара! — Друзилла в радостном удивлении поднимается с места. — Как это чудесно — видеть тебя здесь!

— Какой красивый сад, — говорит Амара, садясь рядом с подругой на широкую мраморную скамью. Друзилла осторожно откладывает в сторону тунику, с которой работала, и разглаживает, чтобы не осталось складок.

— Это для Амплия? — спрашивает Амара, которую забавляет такое семейное занятие.

— Ему нравится, когда вокруг него хлопочут. А мне приятно заботиться о нем.

Кажется, Друзилла восхищается им вполне искренне, хотя, с другой стороны, она всегда была замечательной актрисой, и Амара понимает, что служанка, которая явно принадлежит упомянутому мужчине, находится рядом и все слышит. Друзилла замечает, куда направлен взгляд Амары.

— Принеси нам чего-нибудь прохладительного, — говорит Друзилла служанке. — А когда вернешься, пожалуйста, подожди вон там, у фонтана, пока я не позову.

— Это чудное место! — восклицает Амара, как только девушка уходит.

— А я тебе говорила. — Друзилла явно довольна собой.

— А что это за туника? Я даже не знала, что ты умеешь шить!

— Разумеется, я умею шить, — резко отвечает Друзилла. — Ему нравится носить вещи, которые шью я; как он говорит, это символ того, что я всегда в его сердце.

— Он тебе нравится! — За все время их знакомства Амара ни разу не слышала, чтобы Друзилла с нежностью повторяла ласковые слова патрона.

Друзилла поджимает губы.

— А почему должно быть иначе? Кому не понравится, когда с него сдувают пылинки? — понизив голос, она продолжает: — Это лучше, чем быть с таким мужчиной, как Квинт, который только берет, берет и из-за которого чувствуешь себя шлюхой каждый раз, когда принимаешь подарок.

— Я рада слышать, что Амплий хорошо с тобой обращается.

— Более того, он добр к Примусу, — шепчет Друзилла. — Он провел его по всем складам в порту и играл с ним. Никто из прежних не интересовался моим мальчиком, он им только мешал. Амплий даже рассказывает ему сказки. Примус его обожает.

Амара так привыкла видеть лицо, которое Друзилла показывает обществу, — непроницаемый сияющий фасад, обращенный к миру, — что сейчас ей даже не верится, что Друзилла может быть такой хрупкой. С другой стороны, вполне логично, что путь к сердцу Друзиллы лежал не через любовные утехи, лесть или даже богатство, а через любовь к ее ребенку.

— Кажется, он хороший человек, — говорит Амара.

— Не более, чем любой другой. — Друзилла откидывает голову назад, явно не желая показаться чересчур сентиментальной. — Как Руфус? Надеюсь, он намерен провести с тобой часть Неморалий.

— Я проведу это время с Юлией, — отвечает Амара. — Руфус говорит, что во время фестиваля должен быть с родителями.

— Со своими родителями? — Друзилла вскидывает брови.

— Я так поняла, — говорит Амара.

Какое-то время Друзилла молчит. Служанка вернулась с нагруженным подносом и теперь стоит в противоположном конце сада, но Друзилла не зовет ее.

— Ты больше не думала о том, что мы обсуждали?

— Да, и перестала.

— Совсем перестала?

— Совсем. Уже много недель как.

Женщины смотрят друг на друга, обе понимают, что за этим может последовать. Это такой необычный момент близости между ними, что Амаре противна даже мысль портить его просьбой о деньгах, но ей необходимо получить эту ссуду.

— Друзилла. — Она берет подругу за руку. — Я должна кое-что попросить у тебя, и я надеюсь, что ты сможешь меня простить. Я не просто так пришла сюда.

Друзилла настораживается:

— В чем дело?

— Я все еще должна Феликсу за Викторию, и я не могу остаться беззащитной перед ним в случае, если Руфус меня бросит. Я прошу слишком много, и я это знаю, но, пожалуйста, как друг, я молю тебя одолжить мне денег. Я клянусь, что все верну, с какими угодно процентами, и откажусь от любых притязаний на Фебу и Лаису.

— Сколько?

— Три тысячи сестерциев.

Друзилла резко вдыхает через нос:

— Как ты предполагаешь выплатить подобную сумму, если Руфус тебя бросит?

Это грубый вопрос, но иного Амара и не ожидала.

— Я не совсем одинока, у меня есть друзья, — говорит она. — Адмирал все еще питает ко мне некоторую благосклонность, как к своей вольноотпущенной, а Юлия открыла мне кое-какие возможности.

Море так близко, что сейчас, в наступившей тишине, Амара слышит шум, который доносится из порта, скрежет груза, который снимают с корабля, и крики чаек. Друзилла заставляет ее ждать, и за это Амара чуть-чуть, но злится на подругу.

— Я одолжу тебе эти деньги, — говорит Друзилла, и Амара с облегчением разжимает руки. — Без процентов. Но пока ты их не выплатишь, больше не проси у меня никаких одолжений. И я должна предупредить тебя, что если Руфус тебя бросит, то я не смогу допустить, чтобы ты жила в моем доме.

Она видит, как осунулось лицо Амары, и смягчает голос:

— Прости, я не хотела говорить тебе, пока у тебя все неясно с твоим патроном, но Амплий попросил меня выйти за него замуж. Я собираюсь сдать дом в городе и жить здесь.

— Ты более чем великодушна. Правда, я не могу передать словами, как я тебе благодарна. — Амара кладет обе руки на сердце — общепринятый жест искренности. — И прими поздравления со свадьбой — это замечательная новость.

— Мы оба не хотим устраивать шумихи вокруг этого, — говорит Друзилла, заметно смутившись. — На юную девственницу я не похожа, а Амплию, как вольноотпущенному, нечего надеяться на брак с какой-нибудь знатной свободной женщиной. Его жена умерла два года назад, и ему одиноко. А что до меня, что ж, ты знаешь, какой непредсказуемой порой бывает жизнь. Нас обоих устраивает этот брак.

Друзилла жестом подзывает служанку, дав Амаре понять, что на этом аудиенция закончена.

— Сегодня же отправь Филоса с контрактом к Иосифу. Я проверю, чтобы он получил деньги.

* * *

К тому времени, когда Амара возвращается в атриум, привратник выглядит более довольным. Он стоит, выпятив грудь, и рассказывает какой-то анекдот Филосу, который вежливо слушает: очевидно, он усердно постарался, чтобы завоевать расположение собеседника. Гордость, которую у Амары всегда вызывало умение Филоса скрывать свои чувства, как будто сникла после того, как она узнала, что Друзилле удалось окрутить человека, которому принадлежит половина порта, в то время как ее мужчина не распоряжается даже надетой на нем туникой. Амара отметает эту мысль, устыдившись, когда Филос с улыбкой поворачивается к ней.

— Твоя госпожа здесь, — говорит привратник, видимо, оскорбленный тем, что его прервали.

— Ты прав, — с поклоном отвечает Филос. — Спасибо тебе за твое гостеприимство.

Привратник кивает, довольный, что Филос обращается к нему так, словно в этот дом могут прийти за аудиенцией к нему, а не к его хозяину или будущей хозяйке.

— Она сказала да, — шепчет Амара, как только они выходят на улицу.

— Ну и отлично, — облегченно выдыхает Филос.

Какое-то время оба просто стоят на месте, глядя на кипящую вокруг портовую жизнь.

— Я не хочу возвращаться прямо сейчас. Как думаешь, мы можем прогуляться вдоль берега? — спрашивает Амара. — Или это будет выглядеть подозрительно?

— Если нас кто-нибудь увидит, я скажу Руфусу, что тебе захотелось подышать свежим воздухом, — отвечает Филос. — Это не будет выглядеть так, словно я отпустил тебя бродить одну, саму по себе.

Они огибают огромную виллу Амплия и направляются к протянувшейся вдоль берега колоннаде. У стены гавани на волнах подпрыгивают небольшие рыбацкие лодки, рыбаки вытягивают сети на каменный берег. Амара отскакивает в сторону, чтобы ее не забрызгало, когда рыба выпрыгнула и стала извиваться у ее ног. Синий простор залива тянется вдаль, далеко за пределы гавани, где шумно толкутся лодки, и раскидывается вширь, насколько хватает глаз. Расстояние между ней и Филосом, пока они прогуливаются, ощущается примерно таким же. Амара мысленно спрашивает себя: думает ли он сейчас о Реституте? Стала ли потеря жены для него такой же непрекращающейся болью, как смерть Дидоны — для нее?

— Как долго ты хочешь гулять? — спрашивает он.

— Может, нам просто стоит идти вперед и никогда не останавливаться, — шутит она, но тут же понимает по его лицу, что огорчила его, а не развеселила. Они подходят к колоннаде, здесь менее людно. Амара вспоминает, как сидела здесь с Викторией и остальными, свесив ноги вниз. Им с Филосом даже и думать не стоит о чем-то настолько беспечном.

— Сегодня к полудню, когда ты закончишь с контрактом, у Иосифа уже будут для тебя деньги. Руфус не говорил тебе оставить меня на время Неморалий? Друзилла считает странным, что он собрался провести фестиваль с родителями.

— Это не так. Вернее, не только с родителями.

— Думаешь, у него есть еще одна любовница? — Амаре становится страшно при этих словах, и она готова посмеяться над собой из-за этого, теперь, когда ей так мало есть дела до Руфуса.

Филос останавливается, чтобы они могли постоять рядом, глядя на воду.

— Теперь я редко вижу его. В его доме я занимаюсь делами, а не его личной жизнью. Но я не думаю, что это любовница. Я думаю, что его родня хочет, чтобы он женился. Так слышал Виталио.

Амара кладет руку на колонну, ей необходимо опереться на что-то твердое. Пальцы скользят по теплому, нагретому солнцем мрамору.

— Прости. Не было подходящего времени, чтобы сказать тебе. Но это еще одна причина, по которой я просил тебя занять денег у Друзиллы.

— Он не захочет и дальше арендовать дом, где живет его конкубина, так?

— Не думаю.

— Я поговорю с Юлией, я знаю, что у нее есть свободное жилье. С Викторией и девушками там может быть тесновато, но мы справимся. Руфус должен мне кое-что; он выставит себя в дурном свете, если, будучи патроном, просто вышвырнет меня на улицу, а если я обращусь за помощью к Юлию, то ему будет еще труднее. Вот все, о чем я попрошу его: передать аренду Юлии и позволить мне оставить тебя. Он ведь не сможет мне в этом отказать?

Амара смотрит на Филоса, но он не отводит глаз от воды, рябь от волн отражается на его лице.

— Надеюсь, что нет, — отвечает он.

Глава 35

Видит она, как спешишь ты меж факелов благоговейно

В рощу, и Тривии ты светочи эти несешь[15].

Секст Проперций, Элегии

Сад полнится смехом. Все женщины дома собрались вместе, даже Марта, они моют друг другу волосы и плещутся. Виктория опрокидывает кружку над головой Амары, вода просто ледяная, так что пробирает дрожь, но полуденное солнце печет с такой силой, что вода высыхает почти сразу же, как только попадает на кожу.

Амара берет другую кружку и выливает ее на Британнику, которая трясет волосами, точно собака, разбрызгивая повсюду воду, так что Феба визжит. Марта вскрикивает и бросается в сторону, когда Виктория пытается облить и ее. Амара понимает, что это первый раз, когда она видит улыбку своей служанки.

— Осторожнее! — смеется Амара, когда Марта чуть не топчет бережно посаженные травы в безуспешной попытке уклониться от воды. Виктория выливает остатки на клумбу, а Марта плюхается на горячую каменную дорожку и вытягивает ноги. Неморалии — фестиваль богини Дианы для женщин и рабов, и сегодня им только и остается, что мыть волосы и украшать себя цветочными гирляндами, чтобы вечером с факелами направиться вместе с остальной процессией к реке Сарно. Филоса и Ювентуса выгнали в атриум, где оба прохлаждаются за игрой в нарды, причем иногда их смех слышен даже в саду. Амара разрешает и себе расслабиться в атмосфере праздника. Она говорит себе, что о Феликсе и Руфусе будет беспокоиться по окончании фестиваля.

Виктория сидит на краю фонтана и водит рукой в воде.

— Я знаю, чего попрошу у Дианы сегодня вечером, — говорит она.

— Чтобы Крескенту даровали бесконечные победы? — шутит Амара. Виктория поджимает губы, но не отвечает.

— У Артемиды нельзя просить даров в любви, — говорит Лаиса, взлохмачивая волосы, чтобы они быстрее сохли. — Пусть она многоликая, но это все равно богиня-девственница.

— Значит, ты не будешь просить помощи, чтобы завладеть сердцем Ювентуса? — спрашивает Виктория.

Лаиса закатывает глаза:

— Один раз я сказала, что он не урод, и ты больше никогда не позволишь мне об этом забыть.

— Не думаю, что Ювентус будет желанной добычей для охотницы, — говорит Амара, вспоминая, каким плотоядным взглядом он провожает их всех. — Он не слишком-то хорошо изображает недотрогу.

Все смеются, и Амаре становится немного неловко, она надеется, что привратник не услышит их насмешек.

— Но уж лучше он, чем Филос, — говорит Виктория, поежившись. — Ты можешь вообразить, как бы Филос дрался с кем-нибудь?

На этот раз смеха меньше. Амара наклоняет голову, чтобы волосы упали на лицо, и проводит пальцами по локонам. Тело Филоса для нее такое родное и знакомое, а за время их связи он стал намного увереннее и уже не стесняется своего шрама. Ей неприятно слышать, как его унижают.

— Зато у Филоса очень приятное лицо, — замечает Феба.

— Приятное лицо? — хихикнув, повторяет Виктория. — Не хочешь ли ты сказать, что он тебе нравится?

Смущенный румянец на щеках Фебы говорит сам за себя.

— Я не это имела в виду, — возражает она, оглядываясь на остальных за поддержкой. — Если ты видишь, что мужчина красивый, это вовсе не значит, что ты хочешь лечь с ним в постель.

— Красивое лицо, — соглашается Британника, ковыряя в дырке между зубами. Заявление прозвучало настолько неожиданно, что все снова смеются. Британника пожимает плечами — смех ее не задевает, — но ее взгляд на миг задерживается на Амаре, прежде чем она отводит его.

— Феба, кажется, у тебя есть соперница, — ехидно замечает Виктория.

Амара помнит, как в борделе Виктория постоянно подшучивала над Бероникой, и знает, что Виктория может так зубоскалить часами, если ее не остановить. Амара берет наполовину пустую кружку с водой и выплескивает ее на Викторию.

— А ты насмешница!

Виктория визжит и в отместку брызгает на Амару водой из фонтана, и в итоге все вновь кричат и пытаются спастись от воды. Когда все устают, Амара идет на кухню за обедом. Ей приходится несколько раз ходить туда-сюда: как хозяйка, она должна убедиться, что все получили свою порцию еды. Кухня в доме крошечная, чуть ли не нора с выступом, на котором можно пожарить мясо или нагреть сковородку. Из кухни можно пройти в кладовую, а оттуда — в уборную. От стойкого запаха древесного дыма, лежалой жареной рыбы и экскрементов Амару начинает мутить. Ее не удивляет, что ни Марта, ни Ювентус не горят желанием здесь готовить.

Обслужив женщин, Амара несет еду мужчинам в атриум, с ее волос стекает вода, оставляя дорожку из капель на полу. Ювентус пялится туда, где мокрая ткань прилипает к ее телу, но Амара едва обращает на это внимание: она любуется улыбкой Филоса.

— Ты выигрываешь! — говорит она, посмотрев на его сторону доски, садясь рядом с ним. Филос так близко, и, видя нежность в его глазах, Амаре непросто удержаться и не поцеловать его.

— Игра еще не окончена, — скалится Ювентус.

Филос отвечает на диалекте, от его слов Ювентус слегка воодушевляется. Когда Амара уходит, Ювентус отпускает зычный комментарий, за которым следует скабрезный смех. Амара достаточно проработала проституткой, чтобы узнать пошлые замечания, на каком бы языке их ни произносили. По тону ответа Филоса она не может угадать содержания, но ей не очень-то приятно, что после его слов привратник только сильнее смеется.

— Ювентуса ты можешь заполучить когда захочешь, — говорит Амара Лаисе на греческом, садясь рядом с ней. — Может, он перестанет быть таким несносным, если у него появится любовница.

Лаиса вскидывает бровь:

— Если ты мне заплатишь, я буду только рада.

Амара думает, что она шутит, но потом по серьезному выражению лица Лаисы понимает, что эта девушка хочет заработать денег. Амара вспоминает, какой сама была в «Волчьем логове».

— Если ты этого хочешь.

— Ты тоже можешь взять с него деньги, — предлагает Лаиса. — А потом мы можем поделить то, что он даст тебе.

— Нет, оставь все себе. Это ты их заработаешь. Правда, Ювентусу говорить об этом необязательно.

По ухмылке Лаисы Амара догадывается, что она предвидела ответ хозяйки. «Я не такая, как Феликс, — думает Амара, — иначе она бы не осмелилась просить об этом». Страх, который Амара пытается подавить, вновь поднимается у нее в душе. Она смотрит на Британнику, уверенную, высокую и мускулистую, которая теперь стоит у фонтана. Мужчинам запрещено сопровождать их на сегодняшнем ритуале, но на случай, если Феликс захочет нанести удар во время их возвращения домой, Британника будет вооружена.

Вместе с вечером наступает прохлада, и Виктория уходит в атриум, чтобы принести гирлянды. Женщины украшают друг другу волосы, две вольноотпущенные хлопочут над рабынями. Виктория помогает флейтисткам, Амара вплетает цветы в густые кудри Марты и пытается убедить Британнику взять гирлянду из красного амаранта.

— Богиня скорее прислушается к твоей просьбе, если ты оденешься так, чтобы порадовать ее, — говорит Амара, когда Британника уклоняется.

— Не слишком, — бурчит Британника, но все-таки позволяет Амаре закрепить цветы. На фоне ярко-рыжих волос британки гирлянда похожа на языки пламени. Британника вскидывает подбородок. — Думаешь, богиня-охотница меня услышит?

Амара кладет руку на сердце:

— Надеюсь.

Они смотрят на стену, где изображена Дидона: ипостась Дианы, священная для них обеих.

— Я прошу мести, — говорит Британника, как будто обращаясь к Дидоне.

— Ты хоть писать умеешь? — спрашивает Виктория. Она усердно водит углем по широкой ленте; они заранее заготовили пять штук, которые после ритуала оставят в святилище. Марта, иудейка, не будет молиться богине и отказалась от ленты. Амара удивлена, что ее служанка вообще согласилась присоединиться к процессии.

— Я могу записать молитву Британники, — говорит Амара. Она кладет две белые ленты на мраморную скамейку, пишет «месть» на первой, для Британники, и «освобождение» на второй, для себя. Британника недоуменно смотрит на греческие буквы.

С наступлением сумерек они готовят свет. Амара идет в кладовку, задерживает дыхание, чтобы не чувствовать вони, и берет маленькие терракотовые факелы, которые они с Викторией купили на форуме. Когда она возвращается, Филос уже ждет ее с масляной лампой в руке. Женщины по очереди зажигают от нее свои факелы. Наблюдая за ними, Амара думает, как долго им еще жить всем вместе под этой крышей, и грудь ей теснит не только от уже привычного страха разлуки с Филосом. Она успела привыкнуть к этому дому, к этой странной женской общине, почти семье, которую она собрала здесь.

Амара последней зажигает факел. Она не смеет взглянуть на Филоса, но намеренно касается его руки, когда поправляет лампу: так они общаются без слов. Амара окидывает взглядом остальных, чтобы убедиться, что все факелы горят, и ведет женщин через погрузившийся в темноту атриум. Ювентус выпускает их на улицу.

По улице уже идут другие женщины, держа в руках факелы или свечки. Вдалеке их огни мерцают, точно звезды в темном небе. Мужчины и дети наблюдают за ними из окон и дверей, соседи перекликаются друг с другом, воздух согрет добрыми пожеланиями и еще не рассеявшимся жаром последних солнечных лучей. Лаиса и Феба держатся за руки, и Амара вспоминает, как вот так же ходила по улицам с Дидоной. Она надеется, что флейтистки не разлучатся, когда она или Друзилла решат продать их.

К тому времени, когда они выходят из города через Театральные ворота и направляются к реке, становится темнее. На узкой тропе, ответвляющейся от главной дороги, расставлены лампы, чтобы осветить им путь. Они проходят мимо вилл и виноградников, свет от цепочки факелов освещает все вокруг. Некоторые женщины поют обрывки песен, и Виктория присоединяется к ним, ее нежный голос звучит далеко и звонко. Амара не знает слов.

Они подходят к маленькому святилищу Дианы, расположенному в излучине реки; вокруг него посажены кипарисы. Повсюду женщины и танцующие огни. Несмотря на толпу, здесь, вблизи быстрой черной воды, воздух намного прохладнее, и Амара рада, что надела плащ. Нет никаких строгих ритуалов, нет жрецов, поэтому Амара и остальные ждут своей очереди, чтобы завязать ленты с молитвами на кипарисе. Британника вешает свою повыше, и ее лента, одинокая, развевается над остальными.

— Кто-нибудь принес подношение? — спрашивает Амара. Остальные качают головой. Она оборачивается к Британнике. — Ты не сходишь со мной, чтобы я оставила свое?

Британка кивает, и по свирепому выражению ее лица, которое в свете факела кажется еще более зловещим, Амара понимает, что она надеется увидеть какие-нибудь символы насилия в святилище охотницы. Бок о бок они идут к груде подношений богине.

Небольшая статуэтка Дианы смотрит на своих почитательниц, и Амара тоже не сводит с нее глаз, пока они ждут очереди. При виде богини Луны она всегда вспоминает Феликса. Амара вспоминает, как он сравнивал ее с Дианой за ее дикость и гордость, и именно статуэтку Дианы-охотницы она однажды отправила ему в качестве символа своей бесконечной ненависти. Но сегодня Амара принесла не глиняного оленя или охотничью собаку. Подойдя наконец к святилищу, она отдает факел Британнике и опускается на колени, чтобы положить с краю общей кучи глиняную фигурку матери и ребенка. Затем она поднимается на ноги и забирает у Британники факел, не глядя ей в глаза.

Глава 36

Резитутус обманывал многих девушек.

Надпись на стене в Помпеях

Вода, бурлящая на каменных ступеньках, вторит смеху Юлии. Амара никогда прежде не была в столовой в саду: она только для приглашенных гостей и постояльцев. Амара и представить себе не может более уютного места, чтобы провести второй день Неморалий. Здесь все выкрашено в насыщенный синий цвет, на стенах изображены виды египетского Нила и на гостей взирает богиня Изида. Вино и инжир уже стоят на бронзовом столе с ножками в виде трех похотливых сатиров.

Во время Неморалий социальная иерархия переворачивается с ног на голову, а это значит, что Британнике также позволено присоединиться к ним в качестве гостьи. К удивлению Амары, и Юлия, и Ливия ведут себя очень радушно по отношению к молчаливой британке, восхищаются ее силой и предлагают продемонстрировать умение владеть ножом.

— Она как будто танцует, — произносит Ливия, глядя, как Британника по-кошачьи крадется по тенистой дорожке рядом с большим прудом. — Она и правда очень умная.

— Она верная, — говорит Амара, довольная, что наконец-то кто-то, кроме Филоса, может понять, почему она любит Британнику. — Я очень ее ценю.

— Поверить не могу, что ты завербовала ее, чтобы учить тебя обращаться с ножом, — удивляется Юлия. — Какая же ты загадочная девочка.

Она отпивает вина:

— Какая жалость, что Руфус не может побыть с тобой во время фестиваля.

Амара уже достаточно хорошо знает Юлию, чтобы понимать, что это не праздное замечание.

— Его родители настойчиво попросили, чтобы он провел время с ними, — произносит она. — Мне он ничего не рассказывал, но я полагаю, что он размышляет о женитьбе.

— Я как раз думала о том, доходили ли до тебя слухи или нет, — говорит Юлия. — Неудивительно, когда в следующем году ему предстоят выборы.

— Руфус мне никогда особенно не нравился, — замечает Ливия, по-прежнему следя глазами за каждым движением Британники. — Слишком избалованный, на мой взгляд.

— Все мужчины избалованы, — заявляет Юлия. — Хотя некоторые с возрастом становятся добрее. Как старый добрый Плиний. Или мой друг Деметрий.

— Руфус мне никогда ничего не сообщает об адмирале, — говорит Амара, пропустив мимо ушей замечание Юлии об императорском вольноотпущеннике. — Я очень надеюсь, что с ним все хорошо.

— У них обоих все хорошо. Я пыталась убедить Деметрия заглянуть ко мне, когда он в следующий раз приедет навестить свои владения. Я уверена, что, появись у меня новая прекрасная постоялица, его будет нетрудно убедить.

— Ты правда считаешь, что я могу остаться здесь, у тебя?

— Конечно, — отвечает Ливия за свою тетку. — Даже если бы ты ей не нравилась, она очень хочет сдать то жилье. Больше оно никому не нужно.

— Не будь такой несносной. — Юлия ласково шлепает Ливию, которая облокачивается на нее, и поворачивается к Амаре. — Но это правда, дорогая. Дом очень маленький по сравнению с тем, где ты живешь сейчас, и довольно темный, я буду только рада предоставить тебе в распоряжение сад.

В глазах Амары сверкают непролитые слезы признательности.

— Спасибо тебе от всего сердца, — говорит она голосом более твердым, чем можно было ожидать. — Я даже не могу выразить, как я тебе благодарна.

— Не бери в голову, — отмахивается Юлия. — А теперь, как думаешь, твоя девочка захочет что-нибудь съесть? Наверное, тебе стоит позвать ее. Я ужасно хочу расспросить ее о Британии: мой отец всегда интересовался этой страной.

Амара собиралась сидеть у Юлии допоздна, но понимает, что очень утомлена, и боится, что может уснуть под успокаивающий лепет воды. Еще до сумерек она уходит домой в компании Британники. Улицы в этот день не такие оживленные, как обычно, на праздниках многие лавки закрыты.

К своему удивлению, только переступив порог атриума, Амара слышит голоса, доносящиеся из обеденного зала. Она полагала, что в доме никого не будет: днем Руфус прислал за Филосом, флейтистки развлекают Друзиллу и Амплия в порту, а Виктория должна была встретиться с Крескентом. Но тем не менее в полуденном воздухе разносится смех Виктории. Амара думала, что она вернется домой только к ночи.

— Там хозяин? — шепотом спрашивает Амара у Ювентуса, придя в ужас от мысли, что она сейчас застанет Руфуса со своей подругой.

Ювентус смотрит себе под ноги.

— Крескент, — говорит он. — Гладиатор.

— Она привела сюда гладиатора?

— На нем был плащ, — оправдывается Ювентус. — Даже я не смог его нормально разглядеть, хотя стоял всего в нескольких шагах!

— Но это еще хуже! А если соседи скажут Руфусу, что мы сюда водим подозрительных мужчин?

Ювентус раздраженно дергает плечом.

— А если он увидит, как мы все пошли в бордель? — огрызается он. — Этот дом не похож на приют весталок.

Глядя на его недовольное лицо, Амара понимает, что больше у нее нет и толики прежней власти. Она подозревает, что Ювентус вел бы себя еще более бесцеремонно, не стой у нее за спиной Британника.

— Отлично, — бросает она. — Я разберусь с этим.

Она заходит в атриум, Британника держится рядом. На пороге столовой Амара останавливается. Голоса зловеще понизились. На миг Амара думает, что, может быть, лучше подождать, пока они закончат, но гнев и любопытство слишком сильны, и она распахивает дверь. Виктория и ее гладиатор распростерлись на диване. Амара видит его мускулистую обнаженную спину и напряженные плечи. Она ахает. Тут Виктория замечает ее и приподнимается, прикрывая платьем грудь:

— Амара!

Мужчина не торопится. Он поднимает свою тунику, надевает и только затем оборачивается.

— Феликс.

Амара так поражена тем, что он находится в ее доме, что может выговорить только его имя.

— Только прикажи мне, — говорит Британника, вытащив нож. — И я убью его.

Феликс кладет руку на рукоятку своего оружия:

— Чересчур смелое заявление, как по мне.

С насмешливым поклоном он поворачивается к Амаре:

— Угрожать гостям убийством вошло у тебя в привычку? Подозреваю, что мертвый сутенер будет не самым благоприятным скандалом для начала политической карьеры твоего пижона.

— Убирайся.

— И даже дом не покажешь? — Феликс развязно подходит к ней, но Амара видит, что он не сводит глаз с ножа Британники. — Твой любовник хорошо поступил, что украсил твои покои играющими нимфами. Приятное напоминание о тех временах, когда ты торговала собой для меня.

— Я сказала: убирайся!

— Тогда скажи этой сучке убрать нож, — отвечает он, больше не пытаясь изображать светскую беседу. — Если не хочешь, чтобы я перерезал ей глотку в столовой твоего ухажера.

Амара поворачивается к Британнике:

— Убедись, что он ушел, но не трогай его. Потом возвращайся сюда.

Британника неохотно опускает руку.

— Делай что хочешь, — шипит она на Феликса. — Ты покойник.

Амара не смотрит на Феликса, когда он проходит мимо, но он останавливается, заставляя обратить на себя внимание.

— Я всегда держу свои обещания, — говорит он.

Они сверлят взглядом друг друга, затем он отворачивается и вместе с Британникой идет к двери.

— Как ты могла так поступить? — Амара не в состоянии даже взглянуть на Викторию, которая, вся дрожа, стоит у дивана. — Как ты могла привести его в мой дом?

— Прости.

— Прости? И это все, что ты можешь сказать? У тебя вообще был роман с Крескентом или это всегда был Феликс?

Виктория молчит, и Амара угадывает ответ:

— Я поверить не могу. Ты подлая, лживая шлюха!

— Пожалуйста, — говорит Виктория, прижав руки к груди. — У меня в мыслях не было причинить тебе боль, я не хотела врать. Я думала, что смогу убедить его скостить долг, поэтому я согласилась увидеться с ним на играх. А когда мы встретились, он сказал, как по мне соскучился, как он мучается без меня, и он говорил правду, клянусь, Амара, он не лгал.

Виктория плачет:

— Я люблю его. Я всегда знала, что люблю его. Не видеться с ним — это было ужасно. Я не могла этого вынести.

Британника возвращается в комнату и тихо прикрывает за собой дверь. Амара едва обращает на нее внимание.

— Как ты можешь быть такой дурой? — орет она на Викторию. — Феликс тебя не любит! Он только использует тебя, чтобы добраться до меня, а ты настолько глупа, что попалась на его удочку. Я поверить не могу, что ты впустила его в мой дом! Сколько раз он был здесь? Или сегодня впервые?

Виктория качает головой, от плача она не может говорить.

— Какие комнаты он видел?

Виктория не отвечает, и Амара хватает ее за плечи:

— Отвечай мне!

Виктория вся сжимается:

— Он хотел посмотреть все комнаты. Сегодня он во второй раз пришел.

— Значит, ему известно расположение комнат во всем доме. — Амара отпускает Викторию и закрывает глаза руками, пытаясь осознать масштабы этого предательства. — Скажи мне, что ты не позволила ему рыться в моих счетах.

— Нет! Конечно нет!

— Почему же «конечно»? Ты впустила его в мою спальню. Ты трахалась с ним здесь, буквально минуту назад.

Картинка снова всплывает в голове Амары, и с ней поднимается такой гнев, что не оставляет места никаким прочим чувствам.

— Ты и вправду ни на что не годишься, Виктория, — произносит она голосом таким же холодным, каким говорил Феликс в самые жестокие минуты. — Не удивительно, что родители оставили тебя умирать в мусорной куче. Там тебе самое место.

Две женщины смотрят друг на друга, чудовищные слова Амары повисли между ними, точно темный дым от погасших ламп.

— Я столько раз защищала тебя перед Феликсом, — начинает Виктория. — Каждый раз, когда он говорил мне, что тебе на меня наплевать, что ты просто используешь меня, чтобы достать деньги. Я защищала тебя перед Феликсом даже после того, как ты попросила меня потрахаться с Руфусом, потому что я была так благодарна тебе, потому что я любила тебя. А ты все это время была просто избалованной докторской дочкой, такой, какой Феликс тебя всегда и описывал, и смотрела на меня как на какую-то тварь.

Гнев Виктории нарастает по мере того, как она говорит, и она слишком увлечена, чтобы заметить, как Британника кладет на стол позади нее какой-то предмет.

— Единственным человеком, которого ты когда-либо считала равным себе, была Дидона, да? Вы так и ходили парочкой в борделе, насмехались над всеми, полагая, что вы лучше нас всех. И я знаю, я всегда знала, что ты бы не задумываясь променяла меня на Дидону.

Кровь стучит у Амары в голове. Она больше не видит перед собой Викторию, она вновь на форуме в ночь Сатурналий. Дидона лежит раненая у ее ног, и Амара ничего не может сделать, ей остается только смотреть, как подруга умирает.

— В ту ночь это должна была быть ты! — вопит она. — Если ты так любишь Феликса, почему ты не встала под нож, который предназначался ему? Почему это была Дидона? Она стоила тысячи таких, как ты.

— Может, и стоила. — Виктория демонстративно взмахивает руками. — Только не забывай, кто закончил дни в мусорной куче. Это была не я, верно?

Эти слова, точно ножи, вонзаются в сердце Амары, уничтожив остатки самообладания. Она хватает со стола нож Британники и движением настолько быстрым, что Виктория не успевает уклониться, хватает ее за волосы и приставляет лезвие к горлу.

— Ты знала? Он сказал тебе, что сделал с телом Дидоны? — Виктория смотрит на нее широко распахнутыми глазами. — Он сказал тебе?

— Нет, — выдавливает Виктория.

— Амара. — Британника осторожно кладет руку ей на плечо, чтобы не спровоцировать на резкое движение. — Успокойся.

Виктория переводит взгляд на женщину, которую ненавидела так долго и которая вдруг почему-то пришла ей на помощь.

— Я спокойна, — говорит Амара, но дрожащая рука выдает ее.

— Ты должна убить ее сейчас, — говорит Британника.

— Нет! — кричит Виктория. — Пожалуйста!

Британника хватает Амару за плечо, чтобы она не дрожала.

— Подумай, что она может знать. Что может сказать Феликсу. О твоей жизни, твоих секретах. — Британника еще сильнее сжимает ее плечо. — Послушай меня. Я скажу Руфусу, что она пыталась убить тебя первой, что я тебя защищала. Мы обе скажем, что это я ее убила.

— Амара, ты не можешь ее послушать, — молит Виктория, затравленно глядя на нее. — Я бы никогда не сказала Феликсу ничего такого, что могло бы причинить тебе боль, клянусь тебе. Пожалуйста, молю тебя, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста.

Взгляд Амары скользит от лица Виктории к ее горлу, и она замирает при виде собственной руки с зажатым в ней ножом. Она отпускает его, и лезвие летит на пол. Виктория падает на диван, прижимает руки к шее и хватает ртом воздух, словно ее держали под водой.

Британника выдыхает сквозь зубы. Схватив с пола нож, она засовывает его за пояс.

— Это ошибка, — говорит она.

Амара не обращает внимания на Британнику, она не отрывает глаз от скукожившейся женщины на диване, от подруги, которую чуть не убила.

— Из-за тебя на мне висит долг в тысячи сестерциев, — говорит она Виктории. — Я рисковала своей жизнью, чтобы спасти тебя; я отдала тебе все, а ты отплатила мне тем, что привела Феликса в мой дом.

— А ты меня чуть не убила. — Виктория поднимает глаза, к ней возвращается прежний апломб. — Думаю, мы квиты.

— Я не хочу больше тебя видеть, никогда. Ты поняла меня? Ты сейчас же покинешь дом.

Виктория, шатаясь, поднимается на ноги.

— Я никогда не хотела выбирать между вами. — Она протягивает руки к Амаре. — Я не хотела выбирать Феликса вместо тебя.

— Но ты это сделала. — Амара отступает от нее. Женщины смотрят друг на друга, и в пепле их дружбы уже нет ни единой искорки доверия, только сожаление.

Виктория медленно пятится, ее взгляд мечется между Амарой и Британникой, как будто она даже сейчас боится, что ее попытаются убить. Затем она поворачивается к ним спиной, открывает дверь, пробегает через атриум, отталкивает с дороги Ювентуса и уносится на улицу, где, без сомнений, ее ждет Феликс. Амара тяжело опускается на диван.

— Это ошибка, — снова говорит Британника. — Она предаст тебя.

— Что еще она может сделать? — устало спрашивает Амара. — Она уже показала Феликсу дом. Все, что можно, он уже видел.

Британника наклоняется к ней так низко, что Амара чувствует на щеке ее дыхание.

— Филос.

Слово произнесено шепотом, но Амара моментально понимает, что за ним стоит. Она поднимает взгляд на Британнику и, видя выражение ее лица, не тратит время на притворство, будто она не понимает, о чем речь.

— Виктория не знает, — шепчет она. — Не может знать.

— Но я знаю.

— Как? Когда ты догадалась?

— Вы похожи, — просто говорит Британника. — Ты как он. Виктория тоже бы это заметила.

Амара смотрит на дверь, которую Виктория оставила приоткрытой, дверь, через которую она только что разрешила ей уйти.

— Даже если она знает, я не смогла бы ее убить, — говорит Амара, пряча лицо в ладонях. — Неужели ты меня считаешь таким чудовищем?

— Однажды ты об этом пожалеешь. Поверь мне.

Амара смотрит на Британнику, которая все еще не отрывает взгляд от двери, на ее лице застыло выражение убийственной свирепости.

— Ты всегда ее ненавидела, — шепчет Амара.

— Это ничего не значит. — Британника вскидывает бровь, какое-то неуловимое веселье отражается на ее лице. — Я почти всех людей ненавижу.

Глава 37

Сожительницу свою выкупил, чтобы никто у нее за пазухой рук не вытирал[16].

Петроний. Сатирикон

Проснувшись следующим утром, Амара почти сразу же с болью вспоминает о предательстве Виктории. Она неподвижно лежит в кровати, не испытывая желания пошевелиться. Лучи утреннего солнца проникают сквозь окно и падают на стену. Амара закрывает глаза, но стоит ей это сделать, как она видит дергающуюся спину Феликса и Викторию под ним. Как Феликс оборачивается к ней. И, что еще хуже, она вспоминает собственную гневную вспышку, как поднесла нож к горлу Виктории. Звук, с каким металл упал на мозаичные плиты.

Дурнота подкатывает к горлу; и Амара садится, чтобы ее не стошнило. Вся дрожа, она обнимает колени руками, пока тошнота не проходит; по ее лбу катится пот. Затем она заставляет себя встать. Амара открывает сундук, стоящий в ногах кровати, чтобы достать одежду. Плетеная корзина с прокипяченной шерстью, ее противозачаточное, стоит в углу, и Амара накрывает ее холстиной, лишь бы не видеть.

Крышка сундука кажется очень тяжелой, когда она опускает ее. Амара наклоняется вперед и облокачивается на деревянную поверхность, упираясь ладонями в резной рисунок виноградных лоз. Боль от предательства Виктории еще до конца не улеглась. Феликс был в ее покоях, рылся в ее вещах, смеялся над ней. Может, он даже лежал здесь, в этой кровати, с Викторией. Так же, как Амара лежала с Филосом.

Что касается Филоса, то он был на удивление спокоен этой ночью, когда она рассказала ему все. Сегодня именно он скажет Руфусу о Виктории и постарается как можно сильнее втоптать в грязь ее репутацию. Именно Филос предложил сказать, что Виктория не только рисковала честью этого дома, приглашая сюда сутенера, но и оклеветала Руфуса. Они надеются, что смогут сыграть на его чувстве вины и Руфус не станет вымещать свою злость на Амаре за то, что она вообще привела Викторию в дом.

Амара открывает дверь спальни. Марта уже ждет за туалетным столиком. Лицо служанки бело, точно воск, вчерашние события никак на нем не отражаются. Хотя она наверняка слышала крики, а теперь уж точно знает, что Виктория ушла.

Амара подходит и садится перед Мартой, та встречает ее тихим приветствием, как и в любое другое утро. По тому, как Марта ее причесывает, Амара не может угадать ее мысли. Марта всегда молчаливая, а ее руки — грубые. Слышится только поскрипывание гребня, которым она скребет кожу Амары. Сегодня о Марте ей известно ровно столько же, сколько в первый день, когда она пришла в этот дом. Амара думает о том, как странно Марта улыбалась во время Неморалий, о том, как, должно быть, одинока ее жизнь, о том, чего она некогда лишилась, и понимает, что ей следовало прилагать больше усилий, чтобы заручиться доверием служанки. Может быть, тогда Марта бы поделилась с ней своими подозрениями насчет Виктории или рассказала бы, каких мужчин та водит в дом.

Амара заговаривает только после того, как Марта заканчивает все процедуры с ее волосами и лицом.

— Пришли, пожалуйста, ко мне Британнику.

Марта наклоняет голову и выходит из комнаты. Когда через несколько минут британка появляется на пороге, для Амары впервые за все утро брезжит луч надежды. Британника не любит объятия, так что садится рядом с Амарой на диване и хлопает ее по плечу:

— Фабия тоже предала тебя.

— Что?

— Все это время я ходила в таверну, она не предупреждала про Викторию.

— Может, она не знала.

Британника с жалостью смотрит на нее:

— Она должна знать.

Злость немного приводит Амару в чувство.

— Если она хочет и дальше есть за мой счет, то лучше бы ей заговорить.

— Идем. — Британника встает и протягивает руку. — Идем в таверну.

Она помогает Амаре подняться, а затем опускает взгляд, на ее лице отражается любопытная смесь свирепости и нежности.

Обе женщины делают вид, что им необходимо спросить у Филоса разрешение посетить храм в честь Неморалий, как если бы он до сих пор отчитывался перед Руфусом, а не все трое были связаны общей тайной. Трудно сказать, поверил ли Ювентус разыгранной перед ним комедии, но он молча выпускает их из дома.

На улицах тише, чем обычно: наиболее великодушные господа Помпеев разрешают своим женщинам и рабам отдохнуть от работы в последний день фестиваля. Магазин Виргулы закрыт, как и продуктовая лавка на углу улицы. Мимо пробегает собака, на ее шее повязана поникшая гирлянда цветов Дианы. Британника провожает ее взглядом и бурчит что-то на своем родном языке. Женщины смотрят, как собака запрыгивает на брусчатку, подволакивая задние ноги.

— Виктория идет к Феликсу, — говорит Британника.

— Ты, наверное, считаешь меня дурой за то, что вообще верила ей.

— Нет.

Британника идет дальше:

— Этого даже я не видела. Но я знаю, что она плохая.

Нет такой дорожки, которая бы пролегала через языковой барьер между Амарой и Британникой. Все оттенки значений, которые могут скрываться за словом «плохая», смазались, как и всегда, когда она говорит грубыми, неказистыми фразами, хоть Амара давно подозревает, что ее подруга сама по себе совсем не такая.

— Почему ты всегда плохо думала о Виктории? Потому что она называла тебя дикаркой?

— Я смотрела за ее глазами. Даже когда я не понимала всех слов, она говорила не то, что думала. Когда ты, Амара, уходила в бордель, она была другой, когда ты возвращалась, снова другой.

— Когда я уходила, она была другой? — переспрашивает Амара, силясь уловить мысль.

— Ты самая сильная. Она знает это; она не такая. — Британника смотрит на Амару, отвращение к Виктории ясно написано на ее лице. — Я пыталась предупредить тебя. Я всегда пытаюсь.

— Я думала, что ты просто ее не любишь.

Британника качает головой:

— Ты хочешь спросить меня про Филоса? Что я вижу?

— Ты наблюдала за ним?

— Всегда наблюдаю, после того как поняла, кто он для тебя.

— И что ты узнала? — вопреки себе, Амара боится услышать ответ.

— Он никогда не защитит тебя. Феликс убьет его быстро, очень быстро. Но я смотрела за его глазами. Он хороший. — Она кладет руку на сердце. — Я доверяю ему. Этот мужчина для тебя лучше остальных.

Слова Британники действуют на Амару совершенно неожиданным образом. Она так долго не могла спросить чужого мнения и при этом жила в постоянном страхе наказания и бесчестья, что сейчас чуть не плачет.

— Нет, — говорит Британника, прочитав ее эмоции. — Нет.

Они подходят к таверне Аселлины. По улице разносится тяжелый запах супа, алкоголя и табака, а с ним и гул голосов. Кажется, сварливая хозяйка решила не давать своим рабам выходной. Амара прикладывает руку ко рту, чтобы сдержать рвотный позыв. Британника с сомнением смотрит на нее.

— Я схожу вместо тебя?

— Нет. — Амара качает головой. — Я должна сама поговорить с Никандром.

Они заходят со стороны лавки, а не со стороны таверны. Никандр прислуживает посетителям. С тех пор как Амара видела его в последний раз, он стал только более тощим и грязным. В таверне не продохнуть. Над огнем у расчетной стойки кипит чан с водой, от него валит пар, а Никандр ходит весь в поту, с прилипшими ко лбу волосами. Амара и Британника встают в очередь. Никандр замечает Амару задолго до того, как пора будет ее обслужить, и она благодарна ему за то, что он зовет к себе помощника.

Хоть к Никандру присоединяется еще один раб, у них почти нет времени на разговор.

— Когда приходит Фабия? — спрашивает Амара. — Она регулярно здесь ест?

— Каждую пятницу, — отвечает Никандр. — Обычно рано утром.

Амара кивает:

— Не говори ей о нас.

На мгновение она думает сказать ему то, что ей теперь известно о Дидоне, но все-таки решает этого не делать. Пусть лучше Никандр верит, что его возлюбленная обрела покой.

— Спасибо, — благодарит она. — Держись.

Никандр рассеянно кивает, его уже требуют к себе другие посетители, недовольные тем, что он смеет урвать несколько секунд разговора, в то время как должен их обслуживать. Кажется, некоторые из них уверены, что смерть — это единственный отдых, положенный рабу. Амара и Британника оставляют его и выходят обратно на улицу. После таверны особенно приятно вдохнуть свежий воздух.

— Никандр бы не торчал здесь, если бы не Феликс, — говорит Амара. — Поверить не могу, что Зоскалес продал его этой сучке.

— Хороших хозяев не бывает, — замечает Британника. Женщины переглядываются, вспомнив, какие отношения их связывают. — Однажды ты меня отпустишь. Это другое.

Они идут дальше по главной дороге в сторону форума. В этой части города Амара каждую улочку обошла вместе с Дидоной, но сегодня, помимо ощущения потери, она чувствует непривычно сильное единение с Британникой. Когда они подходят к повороту, за которым расположен бордель, обе молча ускоряют шаг, чтобы как можно быстрее миновать это место.

На форуме тепло, отраженное белым мрамором, концентрируется в каменной клетке зданий. Голоса поднимаются вверх, точно дым от воскурений в храме Юпитера, и их хор звучит почти мелодично. Нет хрипло орущих уличных торговцев, только несколько лавочников еще пытаются продать поникшие цветы для подношений Диане. Амара выбирает себе два гладиолуса, которые выглядят чуть получше остальных.

— Мы не можем зайти внутрь храма, — говорит она Британнике. — Придется оставить их у двери.

Они присоединяются к небольшой группе женщин и рабов, которые ждут у входа в храм Аполлона, где также почитают и его сестру Диану. Женщина, стоящая перед Амарой, уже на последних месяцах беременности, она ласково поглаживает живот стеблями цветов, которые принесла богине.

— Охотница помогает роженицам? — спрашивает Британника.

— Да, — отвечает Амара. На миг ей кажется, что британка скажет что-то еще, но та молчит.

У входа в храм мрачного вида служитель держит корзину, куда все молча кладут свои подношения. Кажется, ему не по нутру Британника, которая поверх его головы заглядывает на территорию храма. Он отгоняет ее. Британника не спешит повиноваться, и Амаре приходится тащить ее за руку.

— Охотница всегда была твоей любимой богиней? — спрашивает Британника, когда они идут обратно на форум.

— Нет. Мои родители поклонялись Афине Палладе.

— Но ты уже дважды поднесла охотнице. — Амара не отвечает, и Британника кивает, словно ей и такого ответа достаточно. — Филос знает?

Британника широкими шагами идет сквозь толпу, уверенная, что Амара не отстанет. По ней никак нельзя сказать, что она задает вопрос, который может быть слишком личным. «Знает что?» — чуть не спрашивает Амара. Так она бы ответила Виктории. Но с Британникой хитрить невозможно. Она только будет повторять вопрос более подробно и безо всякого стыда, пока не получит ответ.

— Нет, — говорит Амара. — Пока нет.

В доме они застают вернувшихся из порта Фебу и Лаису, обе сидят в атриуме вместе с Ювентусом и Филосом, все четверо о чем-то шепчутся. После ухода Виктории в доме не осталось свободных людей, кроме Амары.

— Мы ничего не знали, госпожа, — по-гречески говорит Феба, едва завидев Амару. — Клянусь вам.

— Я знаю, где она прятала все свои чаевые, — добавляет Лаиса. — Могу показать вам, когда вы будете убирать ее комнату.

Комната Виктории. Амара даже не подумала о том, чтобы прошерстить имущество подруги.

— Покажи сейчас, — говорит она Лаисе, которая резво взбегает наверх по лестнице, готовая в пух и прах разнести как репутацию Виктории, так и ее комнату.

Как только Амара заходит внутрь, она мысленно возвращается в тот день, когда Виктория впервые пришла в этот дом, вспоминает радость и волнение, которые тогда испытала. Печаль теснит ей грудь. Лаиса роется в одежде Виктории, которая была аккуратно сложена на стуле в углу.

— Вот! — вскрикивает она, поднимая вверх кошелек.

Амара берет его у нее.

— Я думала, она дарит подарки Крескенту, — говорит Лаиса, кивая. — Вернее, человеку, которого мы считали Крескентом.

Амара высыпает монеты на ладонь. Жалкие гроши. Она представляет, как Феликс забирает краденые чаевые Виктории, хвалит ее, награждает показной нежностью. Может, он и сейчас так с ней обращается. А может, он злится, что она не принесла ему больше, — гнев, который Виктория будет пытаться умилостивить, рассказывая ему еще больше об Амаре.

— Можете поделить все между собой, — говорит Амара Лаисе и Фебе, которые сейчас стоят в дверях. — Все ее вещи и деньги. Они ваши.

Амара выходит на балкон. Внизу Филос и Ювентус все еще о чем-то шушукаются у двери.

— Филос, — зовет она, наклонившись через перила. — Я хочу знать, что сказал хозяин.

Он оборачивается и смотрит вверх, но она уже отвернулась и идет в свой кабинет, не желая смотреть, как он поднимается.

Как только Филос закрывает дверь, она сбрасывает маску суровости и обнимает его.

— В доме слишком много людей, — шепчет он, разнимая ее руки и отстраняясь. — Я поговорил с Руфусом. Он разозлился, но не сильнее, чем я ожидал.

— Что он сказал?

— Его больше беспокоило, какой вред Виктория может нанести его репутации, а не сам факт, что она привела в дом любовника.

— Ему все еще важно, что я думаю? — удивленно спрашивает Амара. — Может, он все-таки не планирует избавляться от меня?

Филос облокачивается на дверь, упершись ногой в косяк, и не смотрит на нее.

— Я не думаю, что дело в этом. Хотя он и спросил меня, поверила ли ты Виктории, подозреваю, что больше он беспокоится о том, как бы слухи не дошли до семьи невесты.

— А, — говорит Амара, — конечно.

— Но я упирал на то, что тебя винить не в чем, и он мне поверил. А это самое главное. — Филос смотрит на нее с тревожным выражением, которое Амаре уже хорошо знакомо. Он всегда так смотрит, когда речь заходит об ее отношениях с Руфусом. — И возможно, он станет добрее относиться к тебе из-за чувства вины, которое испытывает. По крайней мере, я на это надеюсь.

Амара берет его за руку, и он быстро обнимает ее и целует в макушку.

— Нужно подождать до вечера, любовь моя, — шепчет он, сжимает ее плечо и отстраняется. Амара смотрит ему в спину, слышит щелчок задвижки, упирается лбом в стену и закрывает глаза.

В полусне Амаре кажется, что она погребена под толстым слоем грязи. Она чувствует вес чьей-то руки, которая лежит у нее на плече, и страх поражает ее разрядом молнии при смутной мысли о борделе. Она подскакивает, но вокруг только воздух.

— Это я. Я не хотел тебя напугать.

Филос смотрит на нее, его лицо освещено огнем масляной лампы, а она сама лежит в своей теплой кровати, в темной комнате. Но страх не отпускает ее так быстро.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Филос ласково отводит волосы с ее лица. — Я хотел, чтобы ты отдохнула, но ты проспала весь день.

Амара пытается сесть, и он помогает ей.

— Ты такая бледная. Ты не заболела?

«Меня тошнит, и мне страшно», — думает Амара.

— Нет, — она придвигается ближе к нему, и они сидят совсем рядом, соприкасаясь коленями. — Но я должна тебе кое-что сказать.

Она не может заставить себя произнести нужные слова, поэтому берет его руку, кладет себе на живот и смотрит на него. Он смотрит в ответ, явно не понимая, что происходит. Но потом недоумение на его лице сменяется пониманием, и Амара слышит, как он резко втягивает воздух.

— Ты уверена? — спрашивает он, раскрыв глаза так широко, что в свете лампы они кажутся белыми. Амара кивает.

— Ты думаешь… — Он сбивается. — Думаешь, он мой?

— Я знаю, что твой.

— Как ты можешь знать наверняка?

— Во-первых, с тобой я сплю регулярно, а с Руфусом только иногда. Но главное… — Ей трудно говорить об этом, она боится его реакции. — Помнишь в кабинете, два месяца назад, я испугалась, потому что не воспользовалась противозачаточным.

— Да, конечно. Я тогда даже не знал, что ты им пользуешься.

— Но потом я стала размышлять: а такая уж ли это ошибка? Что, может быть, мне стоит перестать пользоваться им с тобой, оставить его только для тех случаев, когда я сплю с Руфусом. Потому что если я забеременею, то Руфус скорее позволит тебе остаться, потому что мне понадобится помощь надежного слуги, чтобы заботиться о ребенке. И еще…

Она сглатывает, совсем смутившись:

— Еще нам выбирать особенно не приходится. Я не знаю, останемся ли мы вместе или нас разлучат. А так я не потеряю тебя окончательно.

— Ты хотела, чтобы это произошло?

— Ты можешь простить меня?

— Почему я должен прощать тебя за то, что ты захотела от меня ребенка?

В его глазах сверкают слезы. Он моргает, вытирает их, но слезы всё текут, и Амара боится, что он начнет всхлипывать. Амара обвивает руками Филоса и прижимает к себе, одной рукой она гладит его по голове, другой — по плечам, как когда-то он утешал ее.

— Мне запрещено иметь семью, — говорит он. — Я никогда не смогу назвать себя отцом. Я даже не мужчина. А ты хочешь от меня ребенка.

Эти слова больно ранят Амару еще и потому, что она знает: это правда.

— И как я только смогла от тебя забеременеть, если ты не мужчина, — говорит она бодрым голосом, надеясь его развеселить, что ей удается.

Филос отстраняется, чтобы посмотреть на нее, и она видит тревогу в его глазах.

— Но это так опасно для тебя.

— Сотни женщин рожают каждый день. Со мной все будет хорошо. — Амара улыбается, но на самом деле ей тоже страшно. Оба знают, что сотни женщин и умирают при родах. В конце концов, так погибла его жена, Реститута.

— Со мной все будет хорошо, — повторяет она, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать его. — Обещаю. И еще прошло мало времени, живота даже не видно. Когда придет время, я попрошу Друзиллу привести повитуху, которая принимала Примуса.

— Но ты идешь на такой риск ради меня…

— Нет, — перебивает она. — Не только ради тебя. Для себя тоже. Я хочу, чтобы у меня был ребенок от мужчины, которого я люблю. И может, это мой единственный шанс.

— Что, по-твоему, скажет Руфус? Конечно, он будет уверен, что ребенок от него. — Филос замолкает, и по его лицу Амара понимает, что он думает о том же, что и она. — Ребенок будет думать, что я просто раб. Он никогда не узнает, что я его отец. Мы никогда не сможем ему сказать.

— Но мы будем знать. — Амара снова пытается улыбнуться, сделать вид, что она не расстроена, но понимает, что не может, и вдруг, совершенно неожиданно для себя, разражается слезами и плачет так сильно, что едва успевает дышать. Филос обнимает ее, старается успокоить, но она не может остановиться.

— Все хорошо, — говорит он по-гречески, гладя Амару по волосам. — Все хорошо, любовь моя. Все хорошо.

Слова на родном языке, пусть и произнесенные с сильным римским акцентом, трогают сердце Амары так, как никогда не смогла бы латынь.

— Я люблю тебя, — отвечает она на греческом, все еще плача. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Пожалуйста, постарайся не грустить. Все будет хорошо, обещаю.

— Руфус. — Амара наконец приходит в себя настолько, чтобы выговорить его имя. — Что, если он не захочет, чтобы ты помогал мне с ребенком? Что, если он оставит тебя при себе?

— Не оставит. И что бы ни случилось, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы остаться с тобой. — Он переплетает свои пальцы с ее. — С тобой и с ним.

Амара кивает, позволяя себя успокоить и уложить обратно в постель. Она закрывает глаза и пытается поверить, что она в безопасности, несмотря на то что их жизни зависят от прихоти человека, который с каждым днем испытывает к ней все меньше теплых чувств.

Глава 38

Как? Позабыла, что ли, эта уличная арфистка, кем она была? Да я ее взял с рабьего рынка и в люди вывел![17]

Петроний. Сатирикон

Ранним утром желудку Амары запах таверны нравится ничуть не больше. Британника заставляет ее поесть хлеба, следит, как она жует, и кивает ей со свирепым видом, который, возможно, ею самой воспринимается как ободряющий.

— Не смотри на меня так, — говорит Амара. — Ты меня нервируешь.

— Это лучше, чем тошнота.

— Лучше смотри, чтобы Фабию не пропустить.

Они сидят за неприметным столиком, в тени лестницы, в почти пустой таверне. Но когда Никандр громким голосом подзывает Фабию, обе женщины понимают, что та, кого они ждут, уже пришла. Когда он заводит Фабию за угол и она видит их, старухе уже не сбежать: за ее спиной стоит Никандр с большой миской горячей похлебки. Он жестом показывает ей на стул, и плечи Фабии обреченно поникают.

— Хорошо выглядишь, — говорит Амара, когда старуха опускается на стул напротив. Британника в знак согласия улыбается, обнажив дырку между зубами.

— Какая ты добрая, что пришла повидать меня, дочка.

— Тебе нравится новая хозяйка? И как ты только могла не поделиться счастливой новостью о помолвке Феликса.

— Пожалуйста, — Фабия облизывает губы, в кои-то веки не набрасываясь на еду. — Он бы меня убил.

— Из-за Виктории я могу лишиться всего. Ты могла бы найти способ предупредить меня.

— Это Феликс. Прошу тебя. Моя жизнь для него ничего не значит. А Парис… — Фабия умолкает.

— Что Парис?

— Феликс поручил ему за мной шпионить. Моему собственному сыну. Молюсь, чтобы ты никогда не узнала, каково это.

Амара не обращает внимания на эти взывания к жалости.

— Расскажи мне, что случилось с тех пор, как Виктория вернулась.

Фабия начинает хлебать похлебку, но без обычного энтузиазма.

— Он взял ее в свою новую таверну, чтобы отпраздновать. Он везде ей хвастается, называет ее своей вольноотпущенной и женой.

Фабия кривит рот, как будто ей попалось что-то горькое.

— Ты обвиняешь меня. Но, думаешь, Бероника не знала? Она тоже тебя не предупредила.

Боль тяжелым грузом оседает у Амары в груди, как сухой хлеб, который в нее впихнула Британника. Было время, когда она доверяла Виктории и Беронике, как родным сестрам.

— Долго это не продлится, — бурчит Фабия, вытирая похлебку с подбородка. — Рано или поздно он всегда на нее срывается. Уверена, все это время он сдерживал себя только потому, что ты бы увидела синяки.

Амара вспоминает, как кожа Феликса пахла помадой, его зачесанные назад волосы, и — самое худшее — жадность в его глазах, когда он хватал ее.

— Ему нужна не Виктория, — произносит она. — Хотя я бы хотела, чтобы это было так. — Он говорит, что уничтожит тебя. — Фабия наклоняет голову, чтобы не смотреть Амаре в глаза. — И это не пустые слова.

— Я знаю.

— Сначала я увижу его мертвым. — Британника впервые открывает рот с тех пор, как Фабия присоединилась к ним.

— Ты знаешь, сколько мужчин пытались его убить? — шипит старуха. — Почему ты думаешь, что тебе это удастся?

— Фабия, пожалуйста, — говорит Амара, взяв ее за руку. — Я не виню тебя за то, что ты мне ничего не сказала раньше. Но молю тебя сейчас сообщить мне все, что знаешь.

— Его люди смотрят за твоим домом. — Фабия говорит так тихо, что Амара едва разбирает слова.

— Он хочет напасть на меня? Или на дом?

— Виктория знает все твои планы, так? Она месяцами хвасталась ему.

— Он хочет напасть на флейтисток?

— Я не знаю точно. — Фабия отнимает у нее руку и поджимает губы. — Не похоже, чтобы он делился со мной своими планами. Но обычно он действует именно так. Сначала нападает на заработок соперника.

— Спасибо.

Фабия пожимает плечами.

— Если за мной следили сегодня, то я все равно что мертва. Так что и сказать можно. — Она вытирает миску куском хлеба и встает из-за стола. Она смотрит на Амару, и взгляд ее выражает одну только суровость. — Тебе стоило ответить ему да.

Домой Амара возвращается в напряжении. Она не ждет, что увидит в своем районе кого-то знакомого. Феликс не так действует. У него довольно большая шпионская сеть: Амара догадывается, что, кто бы за ней ни следил, она точно этого человека не знает. Или наоборот, он может быть известен ей слишком хорошо: может, это кто-нибудь из лавочников, с которыми она здоровается каждый день, которым заплатили или угрожали, чтобы получить сведения.

Если бы не Британника, Амара бы боялась еще сильнее. Они идут рядом, Британника не снимает руки с рукоятки ножа и внимательно смотрит по сторонам. Конечно, британка отлично дерется, но она одна, и с бандой головорезов ей не справиться. Дом, к которому они подходят, больше не кажется неприступной роскошной крепостью, как когда-то, когда Амара думала только о том, как бы сбежать из борделя. Сейчас она смотрит на деревянные ставни в лавке Виргулы и думает о том, как легко под покровом ночи устроить пожар, чтобы все сгорели в своих постелях.

— Думаю, нам стоит все время держать дверь запертой, — говорит Амара Ювентусу, когда они оказываются внутри.

— Не сейчас. Скоро придет хозяин. — Ювентус втягивает воздух сквозь зубы, меряя Амару взглядом с ног до головы. Амара знает, что живот ее еще плоский, но Ювентус, кажется, заворожен ее грудью, которая от беременности не только болит, но еще и увеличилась в размере. Привратник открывает рот, похотливо глядя на Амару, но тут его взгляд падает на Британнику, и он сжимает губы, оставив все комментарии при себе.

Амара берет свою арфу и садится в саду, усталость подтачивает ее силы не меньше, чем страх. Ей интересно, не устал ли Руфус от всего этого тоже, не тяжело ли ему находиться рядом с ней, теперь, когда всякая искренность между ними умерла. Что ж, по крайней мере она все-таки научилась играть на инструменте, который он подарил ей. Мелодия, которую она наигрывает, порой сливается с журчанием фонтана, сильные ноты арфы льются так же мягко, как струи воды. Даже Амара успокаивается от этих звуков.

Тень Руфуса выдает его присутствие прежде, чем он предстает перед ней. Они обмениваются взглядом, но он не подходит ближе, а какое-то время просто наблюдает за ней. По его лицу Амара понимает, что ему нравится ее игра, и она играет эту мелодию как можно дольше, повторяя последний пассаж вновь и вновь, пока ноты не умирают в тишине, нарушаемой лишь журчанием воды.

Руфус садится рядом с ней:

— Это было прекрасно.

Амара наклоняет голову, ожидая, что он поцелует ее, но он этого не делает.

— Филос сказал мне, что Виктория привела сюда сутенера.

— Мне очень жаль, — тихо говорит Амара. — У меня и в мыслях не было очернить тебя. Она больше никогда не переступит порог этого дома, обещаю тебе.

— Я предупреждал тебя насчет нее. Тебе не следовало ее покупать.

— Ты был прав. Прости меня.

— Такая лживая шлюха, как она, наплетет что угодно. — Руфус искоса смотрит на Амару, пытаясь вычислить, что она знает или думает.

Амара закрывает лицо руками.

— Виктория говорила просто ужасную ложь. Я не могла слышать, как она тебя оскорбляет. Пожалуйста, прости, что я вообще доверилась ей, мне так стыдно.

Сквозь неплотно сомкнутые пальцы Амара видит, как он расслабляется. Руфус обнимает ее одной рукой, и Амара льнет к нему. Он целует ее, обнимая уже не так нежно, и Амара понимает, что он ищет иного способа расслабиться.

Потом Руфус на удивление нежен. Они раскинулись на диване в ее гостиной, и он крепко обнимает ее, совсем как раньше. Амара знает, что удовлетворила его желания. Она прибегла ко всем возможным приемам, чтобы доставить ему удовольствие, хотя теперь, когда ее тело стало таким чувствительным, иногда даже прикосновения Руфуса ей неприятны.

— Я помню, как мы впервые занимались любовью в этом доме, — говорит Руфус, лениво поглаживая ее по боку.

Амара тоже это помнит. Ее восторг от всего, что он делал, благодарность, настолько всепоглощающая, что казалась любовью. И Филос, стоявший в тени, когда Руфус поднимал ее на руки. Она так ясно помнит, что он был там в тот миг. Неужели она уже тогда что-то испытывала к нему? Она поворачивается, чтобы поцеловать Руфуса, чтобы сказать ему, как она его любит, и тут видит вину в его глазах. Ностальгию по отношениям, которые уже закончены, и он это знает. Страх охватывает ее, и слова невольно слетают с ее губ.

— Я беременна.

— Что? — от удивления Руфус чуть не скидывает ее с дивана. С другой стороны, она и сама не совсем так планировала сообщить ему об этом.

— Я ношу твоего ребенка.

— Как? Когда? — Он в ужасе смотрит на нее расширенными глазами, точно на маске актера.

Амара смотрит в пол, теребя в руках свою тунику:

— У меня два месяца не шла кровь. Я не хотела тревожить тебя, пока не убедилась наверняка.

— Тревожить меня? — орет Руфус. — Ты даже не представляешь, насколько это не вовремя. Ты не могла выбрать наиболее подходящий момент!

— Прости меня. — Амара надевает тунику и прикрывает руками живот. — Я не хотела тебя огорчать.

Руфус глубоко дышит, пытаясь успокоиться:

— Мне не стоило срываться. Но это не… идеально.

— Я не жду, что ты признаешь ребенка. Формально. Но я надеялась, что тебя это не расстроит так уж сильно.

— Разумеется, я не могу его признать! Мой отец будет в ярости, если я стану расхаживать по дому с ребенком от какой-то гречанки.

Он перегибается через спинку дивана, как будто ему плохо.

— Два дня назад я обручился. А теперь вот это.

— Ты помолвлен?

— У невесты очень добропорядочная семья. — Руфус не пытается щадить ее чувства. — Я уверен, они будут без ума от радости, что их любимая доченька выходит замуж за человека, который только что обрюхатил конкубину.

— Но они наверняка знают, что у тебя есть любовница.

— Никто не обращает внимания, если мужчина немного погуляет до свадьбы. Они даже стерпели, когда я обхаживал тебя на Флоралиях. Но подобная опрометчивость — это уже чересчур.

Руфус прячет лицо в ладонях, он по-прежнему опирается о диван. Амара осторожно поглаживает его по спине, а когда он не стряхивает ее руку, начинает ласково массировать плечи.

— Обещаю, что не буду ничего усложнять, — тихо говорит она. — Я не хочу, чтобы ты опозорился. Я могу тихо переехать к Юлии. Тебе не придется платить много, ровно столько, чтобы мне хватило на жизнь и пропитание. А Филос сможет помочь мне заботиться о ребенке и обучать его. Помимо этого я тебя нисколечко не побеспокою.

Он вздыхает, ссутулив плечи.

— Ты хорошая девочка. Прости, если сказал что-то недоброе. — Он молчит, пока она массирует его. — Думаю, при таком раскладе вред будет минимальным.

Амаре очень хочется дожать его, заставить пообещать, что он отдаст ей Филоса, но она не должна так сильно акцентировать на этом внимание, пока не должна.

— Я перееду, когда ты скажешь.

— Я не собираюсь вышвыривать тебя на улицу, — голос Руфуса наконец-то звучит смущенно. Он садится и дергает плечами, чтобы она убрала руки. — Не нужно никакой спешки.

Когда он поднимает на нее глаза, Амара видит в них толику прежней доброты.

— Думаю, так по крайней мере я могу доказать отцу, что в состоянии подарить ему наследника. Так что не все так плохо. — Он снова вздыхает, на этот раз тяжелее. — Я просто думал, что ты знаешь, как соблюдать осторожность в таких делах.

— Нет идеального способа, — говорит Амара вполне искренне.

Руфус смотрит на ее живот. Амара гадает, протянет ли он к ней руку, положит ли ладонь ей на живот, как это делает Филос. Прошлой ночью она уснула в его объятиях, убаюканная его теплотой и нежностью. Сейчас она напряженно ждет, что сделает Руфус. Она облегченно выдыхает, когда он поворачивается к ней спиной и поднимает с пола тунику.

Амара тоже одевается, прикрывая тело, которым Руфус еще совсем недавно наслаждался, она не может отделаться от нарастающего чувства стыда.

— Не вставай. — Руфус поднимает руки, чтобы она не могла обнять его. — И не торопись никуда. Но, возможно, тебе стоит поговорить с Юлией. Просто чтобы узнать, когда у нее освободится жилье.

Руфус уходит, а Амара с ногами ложится на диван и сворачивается калачиком, стараясь стать как можно меньше. Вопреки ожиданиям, она не чувствует радости от того, что Руфус не стал противиться ее желанию забрать себе Филоса. Сейчас Амаре скорее печально: она знает, что они всегда будут жить в страхе и никогда не смогут открыто заявить о своих чувствах; их жизни скрепляет лишь хрупкая паутинка лжи.

Глава 39

Прав в своем стихе Каллимах:

«Даруют боги малым малое всегда»[18].

Артемидор. Сонник, книга IV

Амара никогда не сидела вместе с Фебой и Лаисой в таблиниуме. Никогда не возникало нужды в подобной формальности, и к тому же ей не хотелось ворошить воспоминания о Феликсе, чувствовать отголоски того времени, когда он был ее сутенером. Флейтистки стоят рядышком, Амара сидит напротив них за столом. У Лаисы настороженный вид, а у Фебы — испуганный.

— Я отменила все забронированные мероприятия, сегодняшнее в том числе, — говорит Амара. — Это было бы слишком опасно для вас обеих.

Феба облегченно выдыхает, но Лаиса напрягается, думая о последствиях этого решения.

— Ты собираешься нас продать?

Амара видит, как Лаиса крепко сжимает руку Фебы.

— Нет. Но вам придется оставить этот дом. Друзилла возьмет вас в свой новый особняк в порту. Ее патрон любит музыку, и она полагает, что они достаточно богаты, чтобы содержать вас обеих.

Амара не упоминает, что после этой фразы Друзилла добавила: «Если же нет, то я их продам».

— Мне очень жаль. Я надеялась, что вы дольше поработаете на меня, что вы, может быть, даже найдете патронов.

— Как ты. — Лаиса улыбается, но Амара видит неприязнь в ее глазах.

Ненависть Лаисы не вызывает у Амары злости, она только переносит ее еще дальше в прошлое. Она смотрит на стоящих перед ней женщин — женщин, которых она продала стольким мужчинам, — и видит себя и Дидону, стоящих перед Феликсом.

— Я молюсь Афине Палладе, покровительнице Аттики, чтобы вас никогда не разлучали.

Амара отворачивается, чтобы скрыть эмоции, и жестом дает понять, что девушки могут идти.

— Иосиф заберет вас сегодня днем.

Когда они уходят, Амара не двигается с места. Она смотрит прямо перед собой; нарисованные на перегородке голуби трепещут, когда она смаргивает слезы. Сундук под окном в ее спальне кажется темным силуэтом, словно это какой-то человек, скорчившийся на полу.

— Виктория, — говорит Амара вслух пустой комнате.

Слезы текут по щекам Амары, она вытирает их. Было бы намного проще, если бы она могла возненавидеть свою подругу, а не чувствовать эту бесконечную, бездонную печаль.

Филос по-прежнему тайно приходит к Амаре по ночам, теперь скорее страх, а не страсть влечет их друг к другу. Они сидят в обнимку на кровати, прислонившись спинами к стене, и ведут все ту же беседу, которая повторялась между ними много раз.

— Я много не стою вот с этим, — шепчет Филос, показывая на то место на тунике, за которым скрывается клеймо. — Он никогда не сможет продать меня на публичном аукционе. Такая метка в разы снижает стоимость раба. Думаю, тебе просто стоит попросить меня в подарок.

— Но тогда не будет никаких доказательств, что ты больше не принадлежишь ему, так? Разве в таком случае мне не будет труднее освободить тебя?

— Ты в любом случае не сможешь этого сделать еще много лет. Это будет выглядеть слишком подозрительно.

— Но если я не освобожу тебя, какой вообще в этом смысл?

— Смысл в том, что я буду с тобой; я буду отцом. Для меня это важнее свободы. Ребенок все меняет, Амара.

— Руфус не может мне отказать, да? — Амара уже сотни раз задавала Филосу этот вопрос. — Он как будто не возражал, когда я предложила, чтобы ты приходил ухаживать за ребенком; в тот раз он не сказал мне нет. Конечно, он должен согласиться. Он обязан сказать мне да. Обязан.

— Не накручивай себя, — говорит Филос, обнимая ее и притягивая к себе. — Как бы он ни поступил, твоей вины в этом не будет.

Слова Филоса ее не успокаивают. Она чувствует, как страх охватывает все ее тело, и цепляется за возлюбленного, вглядываясь в темноту за его спиной. Только они двое в состоянии по достоинству оценить друг друга, однако это никак не поможет им избежать сурового приговора или наказания. С тех пор как ее обратили в рабство, Амара никогда еще не испытывала такого сокрушительного ощущения беспомощности, и хоть ей и стыдно, но порой она жалеет, что полюбила Филоса, потому что в противном случае ей бы не пришлось нести тяжелое бремя женщины, которая выбрала несвободного мужчину.

Утром она поворачивается туда, где он лежал, хоть и прекрасно знает, что кровать с той стороны будет пустой. Амара протягивает руку и кладет ее на холодное покрывало. Должно быть, скоро рассвет. В комнате все еще темно, только пение птиц подсказывает, что ночь уже подходит к концу. Амара слышит скрип входной двери, когда Ювентус открывает ее, знакомый успокаивающий звук. Амара закрывает глаза, надеясь вновь погрузиться в сон, но вдруг резко их распахивает. Ювентус орет.

Амара быстро спускает ноги на холодный пол. Через голову натягивает тунику и выбегает из спальни. Марта уже ждет ее, тоже широко распахнув глаза от страха. Обе пробегают через атриум к входной двери. Ювентус больше не кричит. Он стоит рядом с Филосом, оба что-то обсуждают приглушенным, взволнованным голосом.

— В чем дело? — Амара переводит взгляд с одного мужчины на другого.

— На пороге, — отвечает Филос. — Не смотри…

Но Амара уже бросается к двери. Она видит спину Британники, склонившейся над чем-то на дороге. Амара подходит ближе.

Фабия. Старуху бросили на улице, положив на пороге Амары, в чудовищной насмешке придав ее телу позу, сходную со сторожевой собакой. Фабия не двигается. Рядом с ней кто-то написал мелом послание: Infelix. Несчастливая.

Амара быстро оглядывается — магазин Виргулы закрыт, улица пустынна — и стирает надпись ногой.

— Она?..

— Внутрь, — шипит Британника. — Мы отнесем ее в дом. Помоги мне.

Ювентус, Британника и Филос вносят Фабию внутрь, никто не произносит ни слова. На дороге, на том месте, где лежала старуха, остается темно-красное пятно. Они кладут Фабию в атриуме. Амара опускается рядом с ней на колени и щупает запястье.

— Жива, — выдыхает она.

— Нужно остановить кровь. — Это Марта, она стоит совсем близко. — Разденьте ее. Дайте мне обработать рану.

Амара глядит на Марту, пораженная спокойствием и хладнокровием служанки.

— Я ее раздену, — говорит Амара. — Принеси немного вина. И любую ткань, которую, на твой взгляд, можно использовать для перевязки.

Марта быстро выходит из атриума, а Амара наклоняется ближе к лицу старухи:

— Фабия, ты меня слышишь?

Нет никаких признаков, что она в сознании, но Амара продолжает говорить с ней, как если бы Фабия могла услышать:

— Мы снимем с тебя одежду. Я дам тебе новую, если эта порвется.

Британника дает ей нож. Хоть отец Амары и был доктором, она слабо представляет себе, как оказывать помощь при сильных повреждениях. Ее руки дрожат, когда она режет тонкую, пропитанную кровью тунику.

Тело Фабии тоже в крови, и Амаре требуется некоторое время, чтобы отыскать рану. Это глубокий порез на плече, все еще кровоточащий. Марта вернулась и отдает Амаре флягу с вином. Амара льет его на рану и сжимает края. Кровь течет сильнее и смешивается с вином. Фабия стонет от боли:

— Парис.

Амару пробирает холодный пот. Она не знает, зовет ли Фабия сына или называет имя человека, который напал на нее.

— Ты в безопасности, — шепчет она, а Фабия вновь впадает в забытье.

Марта стоит на коленях и изучает рану, тихо шепча себе под нос что-то на иврите и хмуря лоб, словно стараясь что-то припомнить.

— Думаю, она потеряла слишком много крови, — говорит она Амаре. — Но я попытаюсь.

Теми же грубыми руками, которыми она причесывает волосы Амаре, Марта рвет ткань, оборачивает ее вокруг раны, а затем берет деревянную ложку, которую, видимо, принесла с кухни. Она перекручивает ткань ложкой, чтобы повязка легла плотнее и врезалась в кожу Фабии. Та вновь стонет.

— Так тебе будет лучше, — ободряет Марта. — Потом я ее ослаблю.

Наложив таким образом жгут, она рвет остатки ткани и бинтует рану, слой за слоем, пока кровь не прекращает просачиваться сквозь нее.

— Сколько раз ты уже это делала? — Амара во все глаза смотрит на Марту, на ее быстрые, четкие движения.

— Столько раз, что я и не сосчитаю, до того, как мы сбежали в Масаду. А после этого, думаешь, мой народ просто сидел и ждал, пока римляне придут и убьют их, как насекомых в банке? Они предпочли умереть, но не сдаваться. Да простит Господь мне мою трусость.

Марта поднимает взгляд — и впервые Амара видит ее по-настоящему. Не забитой, молчаливой девушкой, которую насильно привезли из дальней страны, чтобы она служила господам в Помпеях, а женщиной, какой она некогда была и чьего имени Амара даже не знает.

— Спроси у адмирала флота о грубости римских солдат, если не веришь мне. Спроси у него, почему от Иерусалима остался лишь пепел.

На лице Марты написано отвращение. Амара помнит, как она прислуживала Плинию в этом доме, как стояла с ним, когда он пробовал еду, и ни единым жестом не выдала своих чувств. Может, ему повезло, что Марта его не отравила.

— Я тебе верю, — говорит Британника, присаживаясь на корточки рядом с Мартой. Две рабыни смотрят друг на друга.

— Фабия будет жить?

Марта гладит Фабию по волосам нежнее, чем она когда-либо касалась волос Амары.

— Если выживет, то только по воле всемогущего Господа.

— Нужно перенести ее на постель. — Амара поворачивается к Филосу и Ювентусу. — Вы сможете отнести ее в комнату Виктории?

Мужчины осторожно поднимают Фабию и медленно несут вверх по лестнице, Ювентус тихо ругается, чуть не споткнувшись.

— Туда было бы ближе. — Марта указывает на покои Амары, где, как всем известно, есть свободный диван.

— Руфус, — говорит Амара. — Я не хочу, чтобы он узнал о ней.

Служанка кивает:

— Я не скажу.

Ее голос звучит тихо. Марта переводит взгляд с Амары на Британнику и обратно.

— Не ради тебя. И не ради старой женщины. А потому что я им ничего не должна.

Когда ночью Фабия умирает, Амара сидит рядом с ней, а подле нее — Филос. Фабия так и не пришла в сознание. Имя ее сына, вырвавшееся у нее в атриуме, остается единственным словом, которое она произнесла, прежде чем отойти в подземный мир.

— Феликс, должно быть, узнал, что она мне рассказала, — шепчет Амара, по-прежнему держа руку Фабии, даже когда она холодеет, — понял, когда Феба и Лаиса не пришли в дом Корнелия.

— Ты не можешь винить себя. Феликс давно собирался нанести удар.

Амара молчит. Она чувствует вину перед Фабией за то, что вынудила ее сказать, однако она знает, что, лежи здесь Феба и Лаиса, ей было бы не легче. Скорбь жжет ей глаза.

— Виктория.

— Виктория не могла знать, что Феликс сделает.

— Возможно.

Амара складывает руки Фабии на впалой груди и наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб. Она не любила Фабию так, как любила других женщин в «Волчьем логове», однако ей была не безразлична ее судьба. Амаре больно знать, что тяжелая, мрачная жизнь Фабии окончилась вот так, еще в более сильных страданиях. Амара молится всем богам, чтобы это не собственный сын Фабии убил ее, а она просто звала его в последние свои часы. Она сдавленно всхлипывает, и Филос кладет руку ей на плечо.

— Я распоряжусь, чтобы утром ее тело отнесли за городские стены, — говорит он. — Мы можем договориться, чтобы ее кремировали. Ее дух будет покоиться в мире, которого она никогда не знала при жизни.

— Спасибо. — Амара прижимается к нему, и он обнимает ее одной рукой. — Нам нужно оставить этот дом. В особняке Юлии будет безопаснее. Там охрана. Защиты намного больше, чем здесь.

— Я знаю.

Они молча сидят рядом, глядя на тело почившей старой женщины. Трепещущий свет от масляной лампы на ночном столике падает на неподвижное тело, теперь это всего лишь бесчувственная груда ткани и теней. Смерть не похожа на благое предзнаменование. Но именно по этой причине Амаре будет необходимо позвать Руфуса и наконец-то задать ему вопрос, который они с Филосом так долго обсуждали. Через несколько дней Филоса могут отпустить. Или их разлучат.

Глава 40

Реки подобны господам над рабами и судьям, потому что они делают то, что хотят, по своему усмотрению и ни перед кем не держат ответ.

Артемидор. Сонник, книга IV

Дом с золотой дверью окутан чудесным теплым сиянием в лучах раннего сентябрьского солнца, но теперь, когда Амара знает, что покидает его, это место кажется менее настоящим, словно это здание реально не более чем фрески на стене.

Послание к Руфусу отправлено. Амара бродит по дому, пытаясь решить, как лучше его принять. В каждой комнате свои воспоминания. В итоге она решает встретить Руфуса в саду. От волнения ее руки так сильно дрожат, что играть на арфе невозможно, поэтому она просто сидит и ждет, слыша, как колотится собственное сердце.

— Ты звала меня.

Амара встает, когда Руфус подходит к ней. В его взгляде мало доброты, но он пристально осматривает ее тело. Возможно, он надеется услышать, что у нее был выкидыш.

— Я поговорила с Юлией, — говорит Амара, когда Руфус садится на скамью рядом с ней. — Я подумала, что лучше переехать как можно скорее. Без суматохи.

Руфус кивает:

— Может, так лучше всего. Я не думаю, что смогу и дальше приходить сюда. Особенно когда твое положение станет очевидно.

Он берет ее за руку и поглаживает ее пальцы:

— Мне жаль, что все должно закончиться, птичка. Клянусь тебе, что ни одну женщину я не любил так, как тебя.

Голос Амары дрожит от волнения, но им она обязана не тому мужчине, который держит ее руку:

— Я всегда буду любить тебя. Именно поэтому я знаю, что должна тебя отпустить.

Тут она всхлипывает, поддавшись страху, чувству вины и боли, которые накопились у нее внутри.

— Ну-ну, моя дорогая, — утешает ее Руфус, возможно, довольный тем, что причиняет ей столько сердечных мук. — Ты знаешь, что я все равно буду заботиться о тебе. Не так, как сейчас. Но я не допущу, чтобы ты или ребенок страдали.

Амара хватает его за руку:

— Я тебя недостойна.

— Я заплачу Юлии за год вперед. И назначу тебе небольшое содержание.

Амара надеется услышать сумму, но Руфус не пускается в подробности, и она не может давить на него сейчас, когда все поставлено на ее следующий вопрос.

— Я тут подумала, — говорит она, ее сердце бьется так сильно, что ей кажется, будто в ее груди стучит барабан, — может быть, мне стоит взять Филоса, чтобы он помогал мне ухаживать за ребенком? Он образованный, и я знаю, что он надежный, а когда я останусь совсем одна, это будет иметь значение.

— Думаю, это не плохая идея. Ты знаешь, что он заботился обо мне, когда я был мальчиком?

Амара качает головой, как будто впервые об этом слышит.

— Я с радостью одолжу тебе его на какое-то время, но он будет мне нужен на несколько часов в неделю, как и прежде.

Надежда, которая уже теплилась в сердце Амары, вновь сменяется леденящим страхом.

— Одолжить? — Ее голос едва слышен. — А ты не мог бы… ты не мог бы подарить его мне?

— Ты заберешь все подарки, которые я тебе дарил, все драгоценности. И еще будет содержание. Или ты мне не доверяешь?

— Конечно, я тебе доверяю! Я просто подумала, что он понадобится мне на несколько лет: ребенка ведь не выучишь быстро. И один раб — это не такая уж большая просьба.

— Это не просто один раб, — раздраженно отвечает Руфус. — Он знает все дела моей семьи, вел их годами. Филос за час делает больше работы, чем трое других слуг за день.

Амара достаточно знает Руфуса, чтобы понимать, когда он определился с решением, когда его терпение на исходе, но она в таком отчаянии, что не может отступить.

— Пожалуйста, любовь моя. — Она пытается улыбнуться. — Для меня это будет значить так много. Последний подарок, больше я у тебя ничего не попрошу.

Она целует его пальцы.

— Было время, когда ты вообще никаких подарков не просила. — Руфус отнимает руку и смотрит на нее с отвращением. — Когда мы только встретились, ты никогда ничего не просила, ты была благодарна за то, что можешь любить меня. Или так мне казалось.

— Пожалуйста, — нотки истерики невольно просачиваются в ее голос. — Пожалуйста, сделай это для меня.

— У тебя все на лбу написано. Думаешь, я не понимаю, зачем тебе это? — Он встает, и Амара смотрит на него, трепеща от ужаса. — Думаешь, подержишь у себя Филоса несколько лет, а потом продашь его, да? Ведь если он так ценен для меня, значит, за него много можно выручить. Что ж, прости, что разрушу твой маленький план, но он заклеймен. Вряд ты вообще смогла бы хоть что-то за него получить.

Паника захлестывает Амару. Она хватает Руфуса за руку и цепляется за него.

— Я не хочу его продавать! Пожалуйста, если это у тебя на уме, то я куплю его у тебя или подпишу договор. Я просто хочу, чтобы он присматривал за ребенком. Пожалуйста, молю тебя. Пожалуйста.

— Я сказал, что одолжу его тебе! — орет Руфус. — И на этом мы закончим, не испытывай мое терпение.

Ноги Амары подкашиваются, и она опускается обратно на скамью. Сад мутнеет перед глазами, гул в голове заглушает стук сердца. Она хватается за скамейку и ложится на нее, чтобы не потерять сознание.

— Я понимаю, у тебя сейчас такое состояние, из-за него бывают всякие странные причуды и перепады настроения. — Голос Руфуса звучит мягче. — Птичка, я не хочу спорить.

Она чувствует, что он сел рядом с ней. Он начинает гладить ее по спине, отчего Амара буквально деревенеет.

— Давай не будем портить последние дни, которые мы можем провести вместе.

Амара знает, что должна овладеть собой, заставить себя сесть прямо и улыбнуться, поблагодарить его за великодушие. Но она не может ни пошевелиться, ни заговорить.

— Ну как хочешь.

Она слышит, как Руфус встает со скамейки и медлит, она знает, что он стоит рядом, но по-прежнему закрывает руками лицо и не открывает глаз. Его тяжелые, быстрые шаги резко разносятся по саду, когда он уходит.

Фонтан продолжает нежно журчать и много спустя после того, как Руфус удаляется из дома. Амара остается там, где он ее оставил. Она слышит, как к ней подходит кто-то еще, чувствует теплую руку на своем плече и знает, что сейчас рядом с ней Филос. Она ощущает, как он садится на корточки. Если она поднимет голову, их лица будут на одном уровне.

— Амара.

Она не отвечает.

— Я слышал, как ты пыталась.

Филос поднимает ее за подбородок. Покорность, написанная на его лице, холодит ей сердце, точно лезвие ножа.

— Не все потеряно, у нас впереди еще могут быть годы. У многих и этого нет.

Ей с трудом дается отыскать собственный голос:

— Этого недостаточно.

— Это то, что у нас есть.

Филос гладит ее по лицу, но Амара не отвечает на ласку. Она может думать только о том, как подвела его. Она решилась рискнуть своим телом, своей жизнью и все равно смогла только выгадать ему несколько лет. Он целует ее в лоб, обоим все равно, даже если их кто-нибудь увидит.

— Каждый миг, который я провожу с тобой, приносит мне такое счастье, которого я и представить не мог.

Где-то под удушающим покрывалом вины Амара чувствует острие гнева.

— Этого недостаточно, — повторяет она. — Как ты можешь называть это счастьем? Полужизнь, постоянные прятки в тени, когда все зависит от доброй воли человека, который может уничтожить нас в любой момент, как только захочет.

— У меня никогда не было иной жизни.

Амара знает, что это правда. Ее убежденность, что ей удастся освободить Филоса и во второй раз обмануть Фатум, повисает между ними, бесплотная, точно дым. Филос берет ее руки в свои:

— Прости. Я пытался предупредить тебя.

Филос так и сидит на корточках рядом с ней, и чувство вины, написанное на его лице, ранит ее сильнее, чем что-либо еще.

— Тебе не за что извиняться. Не за что. — Она крепче сжимает его пальцы. — Мы можем попробовать снова. Может, это займет несколько лет, но я не сдамся. Я не успокоюсь, пока ты не будешь свободен, даже если для этого потребуется отдать все, что у меня есть.

* * *

Амара стоит в атриуме, на том самом месте, где когда-то они стояли с Дидоной и смотрели, как дом наполняется. Теперь он пустеет. Мебели внутри почти не осталось, в комнатах наверху шаром покати, в столовой уже не стоят диваны. Руфус предложил одолжить ей часть мебели, чтобы она перевезла ее к Юлии, но новое жилье настолько меньше, что там почти ничего не поместится.

Марта уже ушла, она вернулась в дом Руфуса вместе с медным столом, подсвечниками и серебряным зеркалом. Амара смотрит, как Британника и Филос выносят последние ее сумки в атриум и аккуратно ставят у входа. Когда они втроем уйдут, в доме останется один Ювентус, будет охранять его от воров, пока не въедет новый жилец, а потом и он вернется к Руфусу.

Амара поднимает взгляд наверх. В квадратное окно в потолке льются свет и тепло сентябрьского солнца. Отсюда небеса кажутся бесконечно далекими. По небу пролетает стайка воробьев, маленькие черные стрелы на ярко-синем фоне, и Амара вспоминает Плиния, как он говорил, что она похожа на птицу, которая не может петь в неволе. По сравнению с борделем этот дом был ее тихой гаванью, но Амара начинает думать, что никогда не будет свободной.

— Готова? — это Британника, не Филос, обращается к ней.

— Думаю, я еще взгляну последний раз на сад, — отвечает Амара, удивившись тому, как спокойно звучит ее голос. Она идет на свет, мысленно поблагодарив Британнику и Филоса за то, что не предложили пойти с ней.

Жар обрушивается на нее еще до того, как она выходит на солнце. Амара идет по раскаленной каменной дорожке. Белые, желтые и лиловые цветы покачиваются среди трав, которые она высаживала вместе с Филосом, воздух наполняется их сладким запахом, и Амара вспоминает отцовский дом. Ей грустно оставлять здесь растения, за которыми она так бережно ухаживала, но пришла она сюда не из-за них. Амара смотрит на Дидону. Художник, Приск, выполнил свою работу безупречно, однако Амара впервые сожалеет, что увековечила подругу в таком суровом образе. В ее голове раздается голос Виктории; она помнит, как та в ужасе отвернулась. «Что ты наделала?»

Солнце палит и жжет ей макушку, но Амара не двигается с места. Она смотрит на Дидону, пытаясь запечатлеть в памяти сцену смерти, изображенную вокруг нее. Теперь Амаре почти нет дела до мести Феликсу. Как будто это когда-то имело значение. Как будто так можно вернуть Дидону обратно. Амара кладет руку на живот, который потихоньку начинает расти. Она молится богине Диане в облике подруги, прося о защите для ребенка, для Британники и для Филоса. Для людей, которые ей дороже свободы, дороже жизни.

Амара в последний раз поворачивается спиной к Дидоне, только нежное журчание фонтана и звук собственных шагов сопровождают ее, когда она ступает под тень атриума. Она подходит к Филосу и Британнике, которые стоят у двери. Оба проводят ее до дома Юлии, а затем вернутся обратно за ее вещами. Британника не хочет рисковать и позволить Феликсу напасть на Амару, когда у них будут заняты руки.

Амара дает Ювентусу монетку, вжав ее прямо в ладонь:

— Спасибо за твою службу.

Ювентус проверяет достоинство монеты, кладет ее в сумку на поясе и кивает Амаре в знак благодарности. Они никогда особенно не жаловали друг друга, но, с другой стороны, и врагами не были. Привратник проходит мимо Амары, чтобы услужить ей в последний раз. Он снимает засов — металл шумно царапает дерево — и распахивает двери внутрь, впуская в атриум свет и шум с улицы. Амара, Британника и Филос выходят на дорогу. На мгновение уличная суматоха как будто завораживает Амару, она внимательно вглядывается в прохожих, отыскивая Феликса или Париса. Их нигде не видно, но это не значит, что она в безопасности. Амара вспоминает Фабию, которая истекала кровью на тех самых камнях, на которых она стоит сейчас, и ее пробирает дрожь.

Амара оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на свой дом, но видит только закрывающиеся двери. Она слышит, как изнутри их запирают на засов. Деревянные створки вздымаются, такие высокие, резные, непроницаемые, как и любая другая стена. Ее время в доме с золотой дверью подошло к концу.

76 год нашей эры. Номиналии

Глава 41

Грех сладок,

Прятать его из страха позора — горько.

Я горжусь тем, что мы вместе,

Один достоин другого.

Сульпиция, древнеримская поэтесса

Эта комната маленькая и темная. Холодный свет сочится сквозь ставни, снаружи доносится привычный уличный шум. Амара чувствует знакомое шевеление в животе. Ребенок толкается. Амара кладет руку на туго натянутую кожу, гадая, чувствует ли создание внутри давление ее ладони. Слабость, наступившая вследствие беременности, стала для нее неприятным сюрпризом; энергия, которая всегда была для Амары чем-то самим собой разумеющимся, стала поглощаться новой жизнью, растущей у нее внутри.

До Амары доносится шум из комнаты снизу. Должно быть, Британника вернулась домой с утренним хлебом. Амара опирается на локоть и с усилием поднимается с кровати. Живот уже огромный, особенно на фоне ее узкой грудной клетки, и постоянно тянет вниз. Стоит ей открыть ставни, как в спальню врывается шум и леденящий февральский воздух. Амара смотрит вниз, на улицу, где головы людей проплывают мимо, точно рыбы в ручье. У входа в Венерины термы горланит уличный торговец и тычет своим товаром в лицо всем, кто проходит мимо. Амара ныряет обратно в полутемную спальню, проходит по шершавому деревянному полу к двери и осторожно спускается по лестнице. Британника хлопочет у маленькой печурки в углу, чтобы вскипятить воду: каждый день они пьют горячий чай с мятой и медом. Британника поднимает взгляд на Амару:

— Как твой Боец?

Амару забавляет то, какое активное участие принимает Британника в еще не родившемся ребенке, а также ее непоколебимая уверенность, что у подруги в животе подрастает воин.

— Пинается, — отвечает она, усаживаясь на табуретку.

— Хорошо.

Британника ставит на маленький деревянный столик две дымящиеся чашки и садится рядом:

— Я слышала, Филос ушел рано. До рассвета.

— Сегодня утром он работает у Юлии. Он хочет закончить с ее счетами до того, как ему нужно будет идти к Руфусу.

— Хорошо, что она ему платит.

Амара сдержанно улыбается, берет чашку и дует на горячий напиток. Содержание Руфуса оказалось не таким щедрым, как они надеялись. Юлия это знает и слегка обходит правила, когда платит за труд Филоса Амаре, а не его непосредственному хозяину. Согласно указаниям Амары, все деньги отдают напрямую Филосу, не ей; она помнит, каково ей самой приходилось в рабстве, когда ей не полагалось ничего из того, что она получала. Филос поддерживает свою семью деньгами, которые сам зарабатывает, и он должен это чувствовать. Ей вспоминаются слова Руфуса, от которых сладкий чай становится горьким: «Филос за час делает больше работы, чем трое других слуг за день».

— Я могу приносить тебе деньги, — говорит Британника, отпив из чашки.

— Мы уже обсуждали это: я не продам тебя в гладиаторы. Когда я освобожу тебя, только тогда ты сможешь драться.

Британника тянется за хлебом, дает кусок Амаре и потом берет еще один себе.

— Тебе нужно выйти на улицу сегодня. Ходить, чтобы ребенок рос.

— Я побуду в саду какое-то время.

Амара смотрит на крошащийся ломоть в своей руке. Эта тема постоянно нагнетает напряжение между ними: то, как ненадолго она отваживается выходить из этого темного дома. Даже во время простой прогулки по улице ее пробирает холодный пот, она постоянно высматривает в толпе знакомые лица, на случай если Феликс или кто-нибудь из его подельников следит за ними. Это продолжается с самого убийства Фабии, после которого уже минуло шесть месяцев, но страх за ребенка в своем чреве ложится на Амару куда более тяжелым бременем, чем потребность защищать собственную жизнь.

— В саду ты только сидишь. Нужно двигаться, — бурчит Британника и, словно чтобы подтвердить слова действием, встает с места, берет метлу и начинает мести пол. Она агрессивно тычет помелом Амаре под ноги, так что ей приходится убрать их. — Думаешь, когда Боец будет здесь, тебе будет легче снаружи? Что будешь делать? Навсегда дома закроешься?

— Хватит. Оставим этот разговор, пожалуйста.

Амара откидывается на стену и отворачивается. Британнику игнорировать трудно. Эта комната еще меньше той, что они с Филосом делят на втором этаже. Стены выкрашены в блеклые цвета, и только кое-где крошечная птичка оживляет унылое однообразие декора. Здесь нет атриума, обеденного зала и кабинета, а окна пропускают очень мало света. Однако Амаре все равно приятнее находиться здесь, чем гулять по городу. И дело не только в ощущении безопасности. В этом доме ее отношения с Филосом стали настоящими. Снаружи она не может заявить о своей любви к нему, и ей только и остается, что вживаться в роль покинутой конкубины.

— Тогда иди в сад. — Британника тычет метлой ей под ноги. — Сейчас.

Амара поднимается с табуретки, крепко держа в руке чашку, но вместо того, чтобы яростно выбежать из дома, у нее получается только вразвалочку выйти из него.

Дойдя до сада, Амара видит Ливию, которая о чем-то болтает с другой постоялицей. Небо над головой тускло-серое и тяжелое, а каменная дорожка ярко блестит, еще мокрая после недавнего дождя. Амара идет по ней осторожно, чтобы не поскользнуться.

— Дорогая! — кричит Ливия и машет ей. — Флавия рассказывала мне о невероятнейшей краже в мастерской художников. Ее бедный муж лишился половины красок. Только представь себе.

— Какой ужас, — бурчит Амара. Ей все еще не удалось запомнить имена всех постоялиц Юлии, которых, как она подозревает, вовсе не радует жить бок о бок с незамужней беременной вольноотпущенной.

— А он как раз должен быть приступить к новой работе, — говорит Флавия, расстроенно всплеснув руками. — Теперь придется все откладывать.

Прохладный ветер приносит с собой влажный туман. Амара смотрит на канал, как поверхность воды подергивается рябью. Ливия тоже обращает внимание на погоду.

— Тебе нужно под крышу, — произносит она, взяв Амару под руку. — Ты же не хочешь простудиться, будучи в положении.

Формально она не гонит Флавию, но и не предлагает ей остаться.

— Я лучше пойду, — говорит Флавия, кивнув им обеим. — Прости, что задержала тебя.

Крепко взяв Амару под руку, Ливия ведет ее под сень колоннады:

— Тебе нужно поберечься, а не выходить, когда воздух такой влажный. Вот увидишь, как Юлия будет возмущаться, когда вернется из бани. Может, тебе тоже стоит заглянуть туда, чтобы согреться?

— Я почти не промокла, — возражает Амара. — И Британника только что напоила меня горячим чаем.

Она машет чашкой перед Ливией.

— Хорошо. Я рада, что хоть кто-то о тебе заботится.

Ливия тащит Амару в одну из комнат с видом на сад, усаживает на табуретку у печки и подтаскивает вторую для себя.

— Знаешь, что касается его невесты, то там и смотреть не на что, — произносит она, понизив голос, и Амара сразу же понимает, кого Ливия имеет в виду. Девушка из почтенного семейства, на которой женился Руфус, еще почти ребенок — так ей сообщила Юлия.

— Надеюсь, они будут счастливы, — говорит Амара.

— А я нет. По крайней мере, ему счастья точно не желаю, — фыркает Ливия. — Я всегда считала, что этот мальчик — воплощенное лицемерие. Тебе бы подошел кто-то постарше, дорогая, кто-нибудь, кто умеет ценить женщину.

— Может, я вообще не хочу быть с мужчиной, — отвечает Амара. — Вы с Юлией отлично без них обходитесь.

— Осторожнее, — говорит Ливия, но в ее голосе слышатся веселые нотки. — Не всем так везет. Но всем приходится идти на компромисс. Всем, кроме Юлии, так-то.

— А тебе?

— Без Юлии у меня бы вообще никакой свободы не было. Она для меня все, — отвечает Ливия с не свойственным ей серьезным видом. — Женщинам редко выпадает такое благо, как возможность выбирать, Амара, и я знаю, насколько мне повезло. Ты поступишь мудро, если позволишь Юлии направлять тебя и доверишься ей.

— Разумеется, — говорит Амара, почтительно склонив голову. Она не допустит, чтобы Ливия заметила, как тень тревоги омрачает ее лицо.

Наступают сумерки, и к тому времени, когда Филос приходит домой, Амара уже лежит в постели. Снизу до нее доносится его тихий голос, царапанье и звяканье миски, когда Британника накладывает ему остатки супа, который принесла на всех. Скорее всего, для Филоса это единственная еда за весь день. Амара подумывает о том, чтобы встать и присоединиться к ним, но у нее раскалывается голова, а тело кажется невыносимо тяжелым и неповоротливым. Вместо этого она лежит в темноте и ждет, когда на лестнице послышатся шаги Филоса и скрипнет тихо дверь, которую он аккуратно приоткроет, стараясь не разбудить ее. Свет лампы падает в комнату, прежде чем он входит.

— Это был долгий день.

Он подходит к кровати, ставит лампу на столик и наклоняется к ней, чтобы поцеловать.

— Надеюсь, я тебя не разбудил.

— Нет, я просто лежала.

Амара смотрит, как Филос снимает тунику, вешает на стул поверх ее одежды, гасит лампу и тоже забирается под одеяло. Тепло его кожи успокаивает. Он обнимает ее и кладет руку ей на живот.

— Думаю, ребенок в кои-то веки заснул, — говорит Амара, зная, что он хочет почувствовать, как ему толкнутся навстречу. — Жаль, что тебя так долго держали на работе.

— Сейчас выборы, а это значит, что Руфус нагружает меня еще сильнее, чем обычно. Так будет не вечно.

Филос работает сутки напролет, а платят ему несчастные гроши. Часы складываются в годы, которые у него просто отнимают.

— Он когда-нибудь спрашивал…

— Нет. Он слишком занят молодой женой. И это хорошо. Чем меньше внимания он уделяет тебе, тем вероятнее, что он оставит нас в покое. — Филос крепче прижимается к ней. — У тебя не было никаких болей, да? Наверное, это произойдет уже очень скоро. Ты огромная. Ты как мышь, отъевшаяся после Сатурналий.

Амара смеется, зная, что этого он и добивается.

— Очень лестно, спасибо. — Она кладет руку поверх его, их пальцы переплетаются. — Повитуха говорит, что уже скоро.

Филос сжимает ее руку, и Амара чувствует его страх, ужас, который, как ей известно, охватывает его при мысли о скорых родах. Ужас, который хорошо знаком и ей.

— Я тут подумала, — говорит она, — может быть, в этом доме, когда мы одни, мы можем называть друг друга настоящими именами.

— Нет. — Он отвечает так резко, что Амара теряется. — Это слишком опасно. А что, если кто-нибудь из нас случайно назовет другого не тем именем? Это будет слишком подозрительно.

— Наверное. — Она ждет в надежде, что он хотя бы спросит ее имя или откроет свое. Но он молчит.

— Ты не хочешь узнать, как отец назвал меня?

— Только если ты хочешь поделиться.

Не самый воодушевляющий ответ. Амара медлит, затем говорит на греческом:

— Меня зовут Тимарета.

При звуках собственного имени, своего настоящего имени, у нее ком встает в горле.

— Тимарета, — тихо повторяет Филос, и ее трогает то, как он старательно пытается правильно выговорить каждый слог. — Честь и добродетель. Это его значение на греческом, да?

— Да. Надежды отца, что имя как-то повлияет на меня, пошли прахом.

— Это неправда. Тимарета звучит прекрасно. Оно лучше тебе подходит, чем Амара.

Он наклоняется и целует ее в щеку.

Амара ждет в надежде, что он скажет ей свое имя. Но он молчит и гладит ее волосы, возможно, надеясь лаской возместить те сведения, которыми не хочет делиться.

— Ты не скажешь мне, как родители назвали тебя? Я бы хотела знать.

— Мне дал имя мой хозяин. Это не одно и то же.

— Но все равно это то имя, которое было у тебя в детстве. Наверное, оно тебе по-своему нравилось. Больше, чем то, которое ты носишь сейчас.

То, которое дал ему Теренций.

Филос перестает гладить ее по волосам.

— Давай оставим эту тему, пожалуйста. Или я должен все тебе рассказывать?

— Действительно, как неразумно с моей стороны — спрашивать имя человека, чьего ребенка я ношу, — огрызается Амара, обиженная его отказом. — В этом вопросе ничего ужасного нет.

Она откатывается от него и сворачивается калачиком, обняв живот. Наступает долгая пауза.

— Руфус.

— Ты не можешь всю вину свалить на него.

— Нет. Это мое имя. Думаю, вполне очевидно, почему я не мог носить его дальше.

Амара поворачивается к нему, хоть под весом живота ей это дается не так просто:

— Прости.

— Не извиняйся. Ты права: в этом вопросе нет ничего ужасного. Просто на него у меня нет ответа, который бы мог тебя порадовать.

— Я спросила только потому, что знаю, что Филос…

Она не договаривает, не желая еще больше огорчать его и вспоминать человека, который издевался над ним на протяжении стольких лет.

— Теренций давал греческие имена всем своим любимчикам. Думаю, мне стоит радоваться, что именем Эрос нарекли другого мальчика, хотя я и «Филоса» всегда ненавидел, по крайней мере до тех пор, пока не встретил тебя. Теперь мне даже нравится, когда ты называешь меня «возлюбленным» на своем родном языке.

Амара целует его, и он проводит большим пальцем по ее щеке:

— Иногда я думаю о том времени, когда наш ребенок подрастет, когда мы больше не сможем быть вместе, как сейчас, потому что даже в этом доме придется притворяться, будто я для тебя никто. И когда это случится, ты все равно сможешь признаваться мне в любви каждый раз, когда будешь произносить мое имя.

Амара обнимает его и благодарит темноту, которая скрывает ее слезы.

Глава 42

Видеть свое отражение в блюде означает прижить от служанки детей.

Если такой сон приснится тому, кто сам раб и не имеет прислуги, то следует считать, что блюдо ему указывает на рабское состояние[19].

Артемидор. Сонник, книга III

Боли приходят к Амаре в самое глухое время ночи. Они вырывают ее из сна: когти, которые вцепляются в нее, а затем отпускают. Амара вглядывается во тьму. Ничего. Затем боль набрасывается снова — и Амара широко распахивает глаза. Не агония, но предупреждение, отдаленное ворчание грома, предшествующее буре.

Филос спит. Его медленное, размеренное дыхание подобно ласке. Амара пока не будит его, только прижимается к нему чуть плотнее, чтобы ощутить его тепло, черпая в нем успокоение. Она солгала Филосу в тот раз, когда сказала ему, будто этот ребенок был нужен ей самой тоже. У Амары не было ни малейшего желания становиться матерью, когда она забеременела, ни малейшего желания чувствовать все эти изменения своего тела, рисковать жизнью, терпеть трудности, которые неизбежны с беспомощным ребенком на руках. Однако за последние месяцы что-то поменялось. Любовь, которую она испытывает к Филосу, — неизменная ноющая боль в сердце — перенеслась на зародившуюся в ней жизнь.

Боль накатывает снова — и Амара охает. Филос дергается. Он бормочет ее имя, еще не очнувшись ото сна.

— Думаю, начинается, — шепчет она.

В одно мгновение Филос стряхивает с себя сон и садится на кровати.

— Ты в порядке? Послать за повитухой?

— Нет. — Она берет его за руку, чтобы успокоить. — Можно подождать до утра. Это продлится еще долго, а схватки не скоро наступят.

Филос больше не дышит ровно, и даже в темноте Амара видит страх в его глазах.

— Я не боюсь, — говорит она. Это почти правда. Она с таким ужасом ждала этого момента, а теперь, когда он наступил, ей вдруг стало легче.

Ночь проходит, и лишь они вдвоем стоят на этом призрачном пороге между ее новой жизнью и старой. В перерывах между схватками Амара может говорить и двигаться так, словно ничего не происходит, но боль внутри постепенно нарастает, а интервалы становятся меньше. Она начинает волноваться и ходит по комнате, чтобы немного успокоиться, или сидит на кровати и тяжело дышит. Ребенок внутри нее шевелится, и, когда Амара сидит, Филос кладет руку ей на живот, словно это поможет обоим.

Приближается рассвет; они оба молчат, зная, что, после того как Филос уйдет за повитухой, они не увидятся до тех пор, пока все не кончится. В серых сумерках он одевается, снаружи доносится птичий гомон и дребезжание повозок. Филос больше не выглядит напуганным: его лицо неестественно спокойно, когда он наклоняется, чтобы поцеловать Амару на прощание.

— Все будет хорошо, — говорит он. — Сейчас я пошлю к тебе Британнику, а сам пойду за повитухой. А потом я все время буду внизу. Так наказал Руфус.

Амара кивает, она также не позволяет никаким эмоциям прорываться наружу. Ничто не должно напоминать о том, что они могут больше не увидеться.

Боль накатывает на нее одновременно с тихим щелчком задвижки, когда он уходит, и Амара подавляет стон. Ее кожа влажная от пота. Она загоняет страх поглубже внутрь, закрывает глаза и глубоко дышит по мере того, как приступ снова отступает. В перерыве между схватками она слышит, как Британника и Филос о чем-то переговариваются внизу, а потом на лестнице раздаются тяжелые шаги британки.

— Что нужно? — выдыхает Британника, она вся сияет от предвкушения. Так она могла бы выглядеть накануне битвы. Амаре это мгновенно придает сил.

— Немного хлеба, горячий чай с мятой и медом. Мне нужно поесть, пока я еще могу, чтобы выдержать это.

Британника кивает и удаляется. Амара подходит к окну, раскрывает створки и выдыхает сквозь зубы от нового приступа боли. Она вцепляется в подоконник и ждет, когда схватка пройдет. Утреннее солнце заливает все нежно-розовым светом, отчего крыши кажутся насыщенно-оранжевыми, а гора вдалеке — светло-синей.

Амара вновь принимается ходить по крошечной комнате, пока не возвращается Британника. Та пристально смотрит за Амарой, пока она ест и пьет.

— Хочешь, я буду с тобой? Во время родов?

— Да, пожалуйста, останься.

Амара верит, что повитуха Валентина знает свое дело — Друзилла крайне хорошо отзывалась о ней, — но ей все равно не хочется оставаться одной с незнакомыми людьми. Услышав стук снизу, она вздрагивает.

— Это она, — шепчет Амара Британнике. — Она здесь.

* * *

Гром, разбудивший ее среди ночи, ничто по сравнению с бурей, которая обрушивается на Амару, когда она неумолимо погружается в родильную агонию. Иногда ей хочется выцарапаться из собственного тела, и она впивается ногтями себе в бедра, скорчившись на огромном деревянном родильном кресле Валентины. Две безымянных помощницы повитухи стараются успокоить ее, гладят по спине и шепчут банальности про то, как она родит своему патрону здорового сына. Амаре противны их прикосновения, ощущение ткани на своей коже, и она все время отталкивает одеяло, которым Валентина покрыла ей колени, чтобы уважить ее стыдливость.

— Я шлюха! — рычит Амара, когда Валентина опять пытается прикрыть ее. — Плевала я на это!

Повитуха, без сомнения, привычная к любому поведению в стенах родильной комнаты, не настаивает и кивает помощнице, чтобы та подняла одеяло с пола.

— Уже скоро, — говорит она низким и спокойным голосом. — Ты сама себе сопротивляешься, перестань, доверься себе.

Амара пронзительно кричит, когда новая волна боли пронизывает ее насквозь. Не только тело ее раскрывается, ум раскалывается на части, и она остается наедине с этим беспощадными, беспрестанными толчками. Валентина приседает между ее коленей:

— Я хочу, чтобы в следующий раз ты тужилась, когда почувствуешь приближение схватки, тужилась изо всех сил.

Едва повитуха успевает договорить, как Амара снова кричит. Сама смерть не может быть хуже, чем это.

— Ты все равно сопротивляешься. Лови волну, когда почувствуешь ее приближение, выталкивай боль из тела.

— Я не могу, — стонет Амара. — Не могу.

Она чувствует, что кто-то схватил ее за руку и сжимает пальцы так сильно, что Амара даже лучше начинает воспринимать происходящее.

— Ты сильная, — говорит Британника.

Амара смотрит ей прямо в глаза и не отрывает взгляда, когда приближается новая волна, стараясь сосредоточиться на боли. Она кричит, но не от страха, а от ярости и тужится со всем неистовством, благодаря которому ей до сих пор удавалось выживать в этом мире.

— Продолжай, — говорит повитуха. — У тебя получается: ребенок почти вылез.

На этот раз, почувствовав приближение волны, Амара начинает тужиться изо всех сил еще до того, как она накрывает ее с головой, не обращая внимания на боль.

— Почти все. Ты хорошо справляешься.

Амара не позволяет себе раствориться в изнеможении, которое липнет к ней, точно пот. Боль снова нарастает, и Амара собирается с последними силами, чтобы тужиться дальше, и так сжимает руку Британники, что слышит, как та вскрикивает. Ребенок отчаянно копошится внутри нее, а затем выскальзывает на руки Валентине.

Миг полнейшей тишины, а затем раздается громкий вопль. Валентина смеется:

— Злющая, как ее мать.

Амара так измотана, что у нее нет сил даже наклониться вперед, чтобы увидеть своего ребенка. Свою дочь. Она пытается посмотреть туда, где сидит повитуха, но между ее ногами все горит огнем, который только сильнее вспыхивает при каждом движении.

— Она здорова?

Валентина положила девочку на расстеленное на полу одеяло и осматривает ее, массирует ей конечности и прощупывает. Ребенок яростно верещит от каждого тычка. Амара морщится от этих звуков.

— Она здорова, — наконец заключает Валентина. — Не вижу никаких дефектов. Нет нужды избавляться от нее.

Амара протягивает руки, чтобы подержать своего ребенка, но Валентина передает его помощнице, которая также сидит у ног Амары.

— Откинься назад и медленно выдохни, так надо.

Валентина с силой нажимает на живот Амары, в руке она держит тугую веревку.

— И еще раз.

Телу Амары становится легче, по мере того как тяжкий груз, который она несла столько месяцев, спадает с нее. Повитуха облегченно улыбается. Самая опасная часть родов позади.

— Пожалуйста, я хочу подержать ее.

— Я принесу ее к тебе в кровать после того, как ее вымоют.

Отчаянно желая увидеть ребенка, Амара пытается встать, но, к своему удивлению, не может. Силы покинули ее тело вместе с ребенком. Помощница Валентины гладит ее по плечу и тихо просит подождать. Амара чувствует воду на своей коже: женщина ее моет. А потом она видит кровь. Ее так много: потеки на полу, брызги на ногах, одеяла, пропитанные ей. Последствия насилия. Амара думает о Феликсе, о всей той крови, которую он пролил, однако вся его сила и власть лишь тень по сравнению с этим. Покончить с жизнью ничего не стоит, а чтобы подарить ее, необходимо отдать все. Помощница видит выражение лица Амары, но неверно его истолковывает.

— Это все после родов, — успокаивает она. — Сейчас ты уже не сильно кровоточишь. Самое худшее позади.

С помощью Британники Амаре удается дотащиться до постели, и ее снова обматывают тканью, чтобы остановить кровотечение. Амара смотрит, как Валентина втирает масло и пажитник в нежную кожу ее дочери, а затем аккуратно смывает их водой. Ребенок протестующе кричит — и сердце Амары сжимается от тоски.

К тому времени, когда ей подносят тесно спеленутого ребенка, Амара готова расплакаться.

У ребенка красное и морщинистое личико, губы недовольно надуты, синие глаза широко раскрыты и моргают. Девочка кажется одновременно странной и родной. Амара гладит дочь по голове, покрытой мягким пушком, и слезы струятся по ее щекам.

Британника наклоняется к ней, чтобы взглянуть поближе.

— Как лягушка, — с ухмылкой изрекает она. Амара фыркает, и обе женщины от радости заливаются чуть ли не истерическим смехом. Валентина переглядывается со своими помощницами.

— Твоему патрону угодно, чтобы я лично сообщила ему? — Валентина тщательно подбирает слова.

Официально у ребенка никогда не будет отца, но неформальная поддержка и признание со стороны Руфуса означают, что за Амарой сохранится хотя бы толика ее прежнего статуса конкубины.

— Нет, не думаю. Он попросил сообщить обо всем его эконому. — Амара думает о Филосе, который ждет внизу, и боится захлебнуться в слезах.

— Что именно мне передать от тебя эконому?

— Что девочка здорова и что, если он не против, я предлагаю назвать ее Руфиной. В честь ее отца.

Через несколько часов после рождения Руфины Амара не может спать, несмотря на чрезвычайное утомление. Кормилицы нет — Амара не может ее себе позволить, — поэтому она кладет ребенка себе на грудь и пытается уговорить его поесть. Валентина сыплет советами и всякими средствами на случай, если у Амары поздно появится молоко или начнет болеть грудь, а помощницы жгут благовония, чтобы в спальне приятно пахло. Британника приносит Амаре похлебку и сама берет на руки ребенка, шепча что-то ободряющее маленькому существу, которого по-прежнему называет Бойцом.

Ждать Филоса долго и мучительно. Как только Валентина уходит, Амара сразу же отправляет за ним Британнику, и с колотящимся сердцем слышит, как он поспешно взбегает по лестнице. И вот он стоит в дверях, и, несмотря на всю неопределенность их будущего, в тот миг Амара ощущает лишь радость.

Филос садится рядом с ней, ласково обнимает за плечи и целует в лоб. Она чувствует, как трепетно он рад, что все прошло благополучно.

— Хочешь подержать ее?

Он кивает и абсолютно неподвижно ждет, пока Амара положит Руфину ему на руки.

— Она такая крошечная.

Филос смотрит на ребенка так, словно не может поверить своим глазам. Он держит дочку с такой нежностью, что сердце Амары, уже обескровленное многочисленными потрясениями, снова начинает ныть.

— Ты не просила ничего передать Руфусу насчет того, в каком состоянии ты сама. Мне пришлось спрашивать у Валентины, в порядке ли ты, и она пообещала мне, что с тобой все будет хорошо. Она поклялась мне в этом. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, только очень устала.

— Теперь ты можешь поспать. Я присмотрю за ней, а ты отдыхай.

Филос наклоняется, чтобы поцеловать Руфину, и восторженно смотрит на нее:

— Она само совершенство.

— Британника считает, что она похожа на лягушку.

Филос смеется:

— Может быть, немного. На лягушку-совершенство.

— Лягалась она уж точно как лягушка, когда вылезала из меня.

Амара опускается пониже, теперь она лежит, а не сидит в кровати. Филос что-то тихо напевает дочке, и она смотрит на них обоих; теперь, когда он здесь, ее разбитое тело наконец расслабляется. Амара закрывает глаза, сказав себе, что всего на минуту, и проваливается в глубокий сон.

Глава 43

Покажи мне, кто не раб. Один в рабстве у похоти, другой — у скупости, третий — у честолюбия и все — у страха[20].

Сенека. Нравственные письма к Луцилию, письмо XLVII

Первая ночь после родов становится последней, когда Амаре удается проспать напролет до утра. Чудовищный ритм ночей с ребенком доводит ее до такого изнеможения, которого она и вообразить себе не могла. Крики Руфины будят их каждый час, и на третью ночь, когда Филос в очередной раз передает ей ребенка, чтобы покормить, Амара всхлипывает и пытается с головой спрятаться под одеялом.

Филос тоже измотан донельзя, он уже не легко спрыгивает с кровати, а с трудом, пошатываясь, одевается на рассвете, чтобы кое-как выйти из дому и усердно работать до самой ночи, когда пытка возобновится.

Дни после рождения ребенка, которые, будь Амара замужем или богата, были бы посвящены празднованиям и семейным визитам, на деле проходят в странном состоянии уединения. Британника помогает ей, даже учится мыть и пеленать Руфину, так что Амаре остается только кормить ребенка и спать. Юлия также немного скрашивает одиночество Амары. Ее арендодательница приходит каждое утро и приносит Амаре в подарок игрушки или что-нибудь вкусное, а спустя некоторое время настаивает, чтобы Амара присоединилась к ней во время прогулок в саду.

Они сидят рядом, укутавшись в одеяла, Руфина мирно спит на руках у матери; глядя на нее, и не скажешь, что этот ребенок нещадно свирепствует ночами.

— Ты должна решить, кого пригласишь на церемонию наречения, — говорит Юлия, потянувшись к кубку со сладким вином на столе перед ней.

— Я не уверена, что с моей стороны будет правильно эту церемонию проводить.

— Глупости! — Для пущей выразительности Юлия взмахивает рукой с кубком, и темная жидкость выплескивается через край. — Если ты беспокоишься из-за того, что твои комнаты слишком маленькие, я буду счастлива провести ее у себя.

Юлия слишком деликатна, чтобы упомянуть, что Амару может смущать также цена.

— Ты очень добра, но ты уже столько для меня сделала.

— Амара, тебе придется научиться быть более похожей на мою мать. Никогда не отказывайся от подарка. Привести внебрачного ребенка в этот мир и так непросто, не хватало еще думать о гордости.

Руфина громко и довольно посапывает на руках у Амары. Юлия смотрит на нее с необычной для нее нежностью во взгляде, пока Амара качает ребенка.

— Твоя мать, какой она была?

— Ах. — Юлия окидывает взглядом сад так, словно видит там нечто, скрытое от чужих глаз, и, хоть она по-прежнему улыбается, теперь на ее лицо ложится тень мечтательной грусти. — Человека лучше нее ты себе и не представишь — как и человека хуже. Но справедливости ради надо сказать, что она научила меня всему, что я знаю, и не проходит ни дня, чтобы я не благодарила ее.

— Твой отец всегда поддерживал ее?

— Да. Хоть она так никогда и не смогла оправиться от боли, когда он отказался от ее услуг конкубины и отпустил. Мне тогда было лет десять. До этого она была его любимицей, а вся ее жизнь крутилась вокруг его счастья. Он подарил ей этот дом. Я помню, как он был здесь, в саду. Когда он приходил, то раскрывал объятия и ждал, что мы прибежим к нему и будем благоговейно ловить каждое слово.

Юлия смеется, увидев выражение лица Амары:

— Не то чтобы мы уж сильно притворялись. Я правда любила своего отца. А как единственный выживший ребенок я могла насладиться привилегиями, о которых большинство внебрачных детей и мечтать не могут.

— А твоя мама любила его?

— Да, к несчастью. Он купил ее, когда она была еще очень молода, а затем освободил и сделал конкубиной. Он всегда был очень щедр, но при этом в самом деле не заслуживал того раболепного поклонения, которое расточала ему моя мать. Ни один мужчина его не заслуживает. Ошибка, которая впоследствии ей вышла боком и которую ее дочь никогда не повторит.

Юлия снова отпивает из кубка:

— Ошибка, которую, возможно, ты не совершила, пока была с Руфусом.

— Когда-то я думала, что люблю его.

— До тех пор, пока не узнала о контракте?

Амара кивает, не желая распространяться о том, как в самом деле умерли ее чувства.

— Должна признать, это удивило даже такого прожженного циника, как я. Но теперь, когда он женат, тебе ничего не угрожает. Он не может забрать у тебя свободу. А ты в конце концов найдешь нового патрона, может быть, даже очень скоро.

От многозначительного взгляда Юлии Амаре становится не по себе. Она не намерена бросать Филоса, но не может сказать об этом вслух, тем более что Юлии ничего не известно об их отношениях.

— Ну конечно, мужчины просто валом повалят к дверям покинутой конкубины с маленькой дочкой на руках.

Юлия смеется:

— Иногда ты такая наивная. Ты не думала, что доказательство твоей плодовитости только поднимает твою ценность? И вряд ли тебя можно назвать покинутой, дорогая. При всех его недостатках, Руфус все-таки не отказывался от тебя. У тебя есть поддержка адмирала. И мне приятно думать, что моя дружба тоже чего-нибудь да стоит.

— Она стоит очень многого. По правде говоря, я не знаю, что бы я делала без твоей поддержки.

— Надеюсь, она не заставляет тебя изливать ей душу? — раздается за спиной Амары резкий голос Ливии; Амара оборачивается, в то время как Ливия лениво подходит к ней и наклоняется, чтобы посмотреть на Руфину.

— Здравствуй, лягушечка, — говорит Ливия, ласково улыбаясь, отчего у нее на щеках появляются ямочки.

Она садится рядом с Юлией и облокачивается на нее, а та кладет руку ей на колено.

— Надеюсь, ты не против, что я попросила твоего эконома разобраться с одним моим контрактом сегодня утром. Такой расторопный мальчик, право. И глаза такие милые.

— Если только ты ему заплатила, — отвечает Юлия вместо Амары.

— Разумеется, я заплатила!

Ливия принимает оскорбленный вид и угощается вином из кубка Юлии.

— Он сказал мне, что, когда выборы закончатся, он будет ухаживать за ребенком.

По этим словам Амара понимает, что Ливия наверняка устроила Филосу допрос с пристрастием, потому что сам он никогда не распространяется о таких подробностях их жизни.

— Да, это так. Когда-то он помогал обучать Руфуса.

— Правда? Никогда бы не подумала, что ему уже столько лет. Он ужасно хорошенький.

— Надеюсь, ты не флиртовала с бедным мальчиком.

Юлия смотрит на Ливию, вскинув брови. Они обмениваются пристальным взглядом, в котором угадывается мрачное веселье. Ливия улыбается:

— Ты знаешь, что я никогда этого не делаю.

Ливия кладет свою руку поверх руки Юлии. Этот жест кажется настолько интимным, что Амара опускает взгляд на Руфину и поправляет ей пеленку, делая вид, что ничего не видела.

В тот вечер, когда Амара рассказывает Филосу о предложении Юлии провести церемонию наречения у себя, он на удивление легко соглашается. Они сидят рядом на кровати, Филос одной рукой обнимает Амару за плечи; длинные, трепещущие тени пляшут по стенам комнаты в свете масляной лампы. Фрески в этой комнате самые дешевые: черно-белые геометрические узоры, так что сразу и не поймешь, где тень, а где краска. Руфина прижимается к груди Амары и жадно сосет молоко, отчего Амаре и легче, и в то же время неприятно.

— Любое подтверждение того, что она рождена свободной, будет только во благо.

Филос ласково поглаживает ножки дочери, поджатые под пеленку.

— Никогда не думал, что мой ребенок будет носить лунулу. — Это слово он произносит с почтением. Оно означает ожерелье, которое подтверждает свободный статус Руфины, что радикально отличает ее от отца и даже матери, которая несет на себе след былого рабства.

— Но мне неловко, что Юлия будет все оплачивать.

— Она бы не стала предлагать, если бы сама не хотела провести церемонию, — говорит Филос. — И я, судя по всему, сэкономил им немалую сумму денег. Их последний контракт с поставщиком вина для купален был заключен просто отвратительно.

— Ливия упомянула, что ты помог ей сегодня.

— Там речь шла о личной покупке. Ей определенно нравятся роскошные вещи. — Филоса это скорее забавляет, чем вызывает осуждение.

— Кажется, ты ей очень понравился.

Филос смеется:

— Не думаю, что я в ее вкусе. И не только потому, что я раб.

Амара улыбается, но, когда Филос так дежурно говорит о собственном рабстве, ей кажется, что он ковыряет рану, которой не суждено зажить.

— Я тут подумала, — говорит она, перекладывая ребенка к другой груди, — что, когда Руфина немного подрастет, нам стоит еще раз попытаться освободить тебя. Я могу попросить у Руфуса, чтобы он оказал тебе эту услугу в знак благодарности за уход за ребенком. Или снова предложу купить тебя. Может быть, Юлия одолжит мне денег?

— Можно будет попробовать. Но еще я думаю, что нам стоит наслаждаться тем, что мы имеем прямо сейчас, а не тревожиться поминутно насчет будущего.

Филос гладит ее по плечу.

— Ты так много работаешь и так мало за это получаешь.

— Но этого нам хватает на жизнь вместе с теми деньгами, что дает тебе Руфус. И мы вместе, в относительной безопасности. У многих женатых пар и этого нет.

— Я спрашивала Валентину насчет обучения повитух. Не то чтобы она воодушевилась.

— Может, ей неприятна мысль, что придется соревноваться с дочерью доктора. — Филос целует ее в висок. — Любовь моя, ты всего неделю назад родила. Думаю, тебе положено некоторое время, чтобы прийти в себя, прежде чем ты начнешь хлопотать над чужими новорожденными.

Амара закусывает губу, тревога грызет ее.

— Но как же ее приданое?..

— Ей всего пять дней от роду! — смеется Филос. Он садится так, чтобы видеть ее лицо, и гладит ладонью ее щеку. — Я знаю, почему ты волнуешься, я в самом деле тебя понимаю. Но ей не придется жить той жизнью, которой жила ты или я. Я обещаю тебе.

Амара рассказала Филосу о том, как сама попала в рабство, о том, как ее родители так и не скопили ей приданого, из-за чего мать решила продать Амару после смерти отца, лишь бы ее дочь не голодала. Так начался ее долгий и тяжкий путь в Помпеи, к Феликсу.

— То, что ты несвободен, для меня невыносимо, — говорит она, слова сами срываются с ее губ, хоть она и знает, какую боль они причинят ему. — Иногда мне даже трудно дышать.

— Я знаю, — отвечает он. Одну руку он кладет на голову Руфины, вторая по-прежнему касается щеки Амары. — Именно поэтому покровительство Юлии для тебя так важно.

Филос не заканчивает свою мысль, но Амара тем не менее понимает ее. «На случай, если нас разлучат».

Глава 44

А те, что походят, как видно, И на отца и на мать и черты проявляют обоих, Эти от плоти отца и от матери крови родятся. …одним обоюдным гонимые пылом, И ни одно победить не сможет, ни быть побежденным[21].

Лукреций. О природе вещей, книга IV

Руфус не посещает церемонию наречения Руфины, как и ее настоящий отец. Амара не знает, к лучшему ли это, не знает, что причинило бы ей больше боли: отсутствие Филоса на Номиналиях собственной дочери или его присутствие на них в качестве безвестного раба. Она все-таки ждала, что именно Руфус подарит ее дочери лунулу, но вместо этого ее бывший патрон прислал роскошный поднос с фруктами и игрушечную лошадку на колесах. Драгоценное ожерелье, означающее свободу ребенка, преподносит Юлия; это маленький серебряный полумесяц на тонкой цепочке. Увидев украшение на шейке дочери, Амара чувствует, как тяжесть, давящая ей на сердце, становится чуть легче. Она начинает верить, что Филос прав: ребенок не пойдет по стопам родителей, у него будет своя жизнь.

Жрец читает молитвы, чтобы очистить ребенка, и сжигает подношения на алтаре Юлии. Глядя на завитки дыма, он предсказывает будущее Руфины: счастливый брак, несколько детей. Амара подозревает, что он повторяет это на всех подобных церемониях; наверняка жрец пообещал то же самое ее собственным родителям, много лет назад, в Афидне.

Гостей совсем не много: Юлия, Ливия, Британника, Друзилла и Примус. Амара невольно думает о тех, кого здесь нет. Она представляет, как показывает ребенка своим родителям, как бы ее мать восхищалась внучкой, как бы улыбался отец. Она представляет, каким счастьем было бы для нее видеть Дидону с Руфиной на руках. Она пытается не думать о Беронике и Виктории.

В прошлый раз Амара виделась с Друзиллой несколько месяцев назад, но благодаря присутствию еще одного ребенка церемония проходит в менее напряженной обстановке. Примус с большим удовольствием возится с подарками Руфины, особенно с лошадкой на колесах, которую катает туда-сюда по плитам. Амара опасалась, что Друзилла не придет, и подозревает, что пригласи ее не Юлия, а кто-нибудь другой, — она бы осталась в стороне. Знакомство с Амарой больше никому выгоды не приносит, не говоря уже о том, что она должна Друзилле денег. При всем при этом Друзилла не показывает виду, что их дружба охладела, она с материнской нежностью держит на руках Руфину, качает ее и улыбается.

— У кого-нибудь из твоих родителей были такие глаза? Такие красивые?

— У отца, — лжет Амара. — Но, думаю, такими голубыми они будут, только пока она младенец. Уверена, со временем они потемнеют.

— У нее твой ротик, — говорит Друзилла, а сама хитро усмехается: — Надеюсь, отцовский нос ей не достанется.

Юлия смеется:

— Милый Руфус. До Адониса ему далеко. Нам всем определенно следует молиться, чтобы девочка пошла в мать.

Амара улыбается, принимая комплимент. Пока еще нельзя понять, как будет выглядеть Руфина — ее личико все еще напоминает лягушачью мордочку, — но Амара тем не менее уже подмечает в ней сходство с Филосом. Нежные черты, большие серо-голубые глаза, отчего в ней есть что-то почти кошачье. «Ее глаза станут карими», — твердит себе Амара.

— Как тебе семейная жизнь? — спрашивает она Друзиллу.

— Амплий совсем недавно купил мне ткацкий станок, — с ухмылкой отвечает Друзилла. — Чтобы гости восхищались моими женскими умениями. Однако он еще ни разу не надевал ничего из того, что я выткала. Даже его нежность не простирается так далеко.

— Ты говоришь о папе? — Примус, как и все маленькие дети, прекрасно умеет подслушивать. — Он обещал скоро поиграть со мной в бабки.

— И он усыновил Примуса.

Юлия хлопает в ладоши, и все женщины рассыпаются в поздравлениях. Друзилла в знак благодарности склоняет голову, она явно наслаждается моментом. Амара рада за нее, но невольно испытывает муки зависти. Весь облик Друзиллы буквально кричит об ее богатстве. Дорогая ткань туники, нежные розовые духи и — возможно, сильнее всего — окутывающее ее состояние довольства. Она выглядит именно так, как и должна выглядеть женщина, которая обеспечила будущее своему ребенку и себе.

Первые недели жизни Руфины проходят одновременно быстро и медленно. Дни текут и мешаются друг с другом. Филос постепенно начинает больше времени проводить дома, и в некоторые моменты, когда они втроем с Британникой сидят все вместе, Амаре удается вообразить, будто они семья. По настоянию Британники Амара также старается выходить за пределы территории Юлии. Она совершает небольшие утренние прогулки по рынку, который примыкает к арене и расположен сразу за садом; поначалу с Британникой, а затем, все чаще, в одиночку.

С каждым днем становится немного легче. К тому времени, когда Руфине исполняется два месяца, Амара чувствует себя намного увереннее. Она бродит по рынку, прохаживается между прилавками с едой, и ее сердце трепещет при виде бурления жизни вокруг. Она разговаривает с дочкой на греческом, поднимает ее повыше к лотку с изделиями из кожи и показывает на развешенные на стойках амулеты, продавец благосклонно улыбается им. Гермер по-прежнему торгует цветами на краю площади, но к нему Амара не подходит: слишком свежи еще воспоминания о том, как они бывали здесь с Викторией.

Когда она приближается к стадиону, то останавливается, чтобы посмотреть на огромное здание, из-за которого выглядывает солнце. Чья-то рука в мгновение ока обхватывает ее талию, и Амара чувствует, как что-то острое касается ее бока. Она так теряется, что даже не сразу пугается.

— Не вздумай кричать.

Амара резко поворачивает голову. Феликс стоит с совершенно спокойным видом, на его губах играет очаровательная улыбка, словно он встретил дорогого сердцу друга.

— Я не причиню тебе вреда. Если будешь вести себя тихо.

— Отпусти меня.

Амаре хочется сказать это жестким голосом, но с ее губ срывается только шепот.

— Мы сядем на скамейке вон там. — Феликс кивает на скамью, где они когда-то сидели с Викторией, рядом со стеной, огибающей виноградник.

— Нет. — Амара крепче прижимает к себе Руфину, ее грудь тяжело вздымается, страх захватывает ее.

— Не надо истерик. — Его голос звучит рассудительно, даже успокаивающе. — Обещаю, я не причиню тебе вреда.

Он сильнее прижимает нож к ее ребрам:

— Если только не вздумаешь сопротивляться.

Амара идет вместе с ним через площадь, прерывисто и сдавленно дыша, словно она тонет. Феликс направляет ее, всю дорогу весело и непринужденно комментируя товар в лотках, мимо которых они проходят: ни дать ни взять, заботливый муж ведет утомленную жену посидеть, чтобы она отдохнула.

— Это же было совсем не трудно, верно? — ласково говорит он, садясь рядом с ней. Он по-прежнему держит ее одной рукой, нож скрыт под плащом.

— Чего ты хочешь?

— Не очень-то по-дружески так здороваться. Разве ты не спросишь меня о Виктории, о том, как мои дела?

— Пошел ты.

Феликс смеется:

— Я скучал по тебе, Амара.

— Если ты будешь держать меня здесь, Британника пойдет меня искать.

— Я не собираюсь держать тебя. Теперь у меня есть своя хорошенькая жена. Кстати, она попросила меня передать тебе кое-что, когда я сказал ей, что собираюсь повидаться с тобой. Хочешь это услышать?

— Мне неинтересно, что там Виктория хочет сказать мне.

— Она молит о прощении.

Амара молчит, и лицо Феликса становится жестче.

— Неужели ты думала, что я оставлю тебя в покое, что позволю смеяться мне в лицо? Тем более что ты смеешься не только надо мной.

Феликс откидывает голову назад, как будто разглядывая длинные побеги, вьющиеся по стене.

— Представляешь, что когда-то я считал тебя соперницей? Ну и дураком же я был. А ты в это время расставляла ноги перед рабом. Рабом.

Он смеется так сильно, что его руки трясутся, и Амара боится, что он случайно порежет ее.

— Ты еще глупее, чем моя жена. Что он наговорил тебе, что ты решила так испортить себе жизнь?

Усилием воли Амара заставляет себя сохранять бесстрастный вид:

— Я не понимаю, о чем ты.

— Это его отродье? — кивает Феликс на Руфину.

Амара крепче обнимает дочку, стараясь заслонить ее от его взгляда.

— Должен признать, что, когда Виктория рассказала мне об этом, я подумал, что эта дура лжет. Тот мальчик без гроша за душой, который забирал тебя из борделя? Этого ты выбрала?

— Что бы Виктория тебе ни наговорила, это неправда.

— Значит, поиграть хочешь?

Феликс нежно проводит плоской стороной лезвия по ее коже; теперь она сидит очень прямо и не сводит с него взгляда.

— Сейчас я полностью завладел твоим вниманием? — Он говорит очень тихо.

Когда Амара не отвечает, он прижимает нож чуть сильнее.

— Да, — выдыхает она.

— Хорошая девочка.

Феликс улыбается, и ненависть застревает у Амары в горле, точно оливковая косточка, слишком горькая, чтобы ее глотать.

— Когда Виктория в первый раз повела меня по твоему чудному домику, я заприметил в таблинуме сундук, он стоял прямо под окном твоей спальни. Уверен, ты понимаешь, о чем я говорю. Как раз на такой сундук девочка вроде Виктории могла встать, если бы ей захотелось заглянуть в твою комнату и посмотреть, чем ты занята по ночам. Особенно когда выяснилось, что ты настолько предусмотрительна, что оставляешь там зажженную лампу, которая освещает всю кровать.

Феликс по-прежнему смотрит ей прямо в глаза, и Амара понимает, что не может скрыть свой страх.

— Виктория сначала противилась, но в конце концов она всегда делает то, чего я хочу. — Феликс пожимает плечами. — Знаешь, тебе не стоит ненавидеть мою жену слишком сильно. В течение более чем полугода она скрывала от меня твой секрет. Она решила предать тебя только после того, как я сказал ей, что мы трахались каждый раз, когда ты приходила уплатить часть долга, что, по моему мнению, ты бы стала мне лучшей женой, чем она. Так что можешь себе представить: когда она выдала эту невероятную историю, мне сначала показалось, что она все выдумала из злости.

Феликс наклоняется ближе к Амаре, и она закрывает руками Руфину, не желая, чтобы он даже случайно коснулся ее дочери.

— Но знаешь, что меня убедило? Я заставил ее повторить в точности, что она видела той ночью. Не один, а целую сотню. Она в таких животрепещущих подробностях описала, как он брал тебя, как будто видела картинку у себя в голове. И каждый раз ее описания совпадали. Потому что это была правда. — Он вздыхает, протяжно и довольно. — Мы оба знаем, что у Виктории не хватит ума запомнить такую сложную ложь. Рассказать мне в точности, как он трогал тебя и когда.

Феликс содрогается от отвращения:

— Хотя, думаю, плач она выдумала. Ты правда так делала? Плакала над ним после того, как он заканчивал?

Амара заставляет себя смотреть прямо в глаза Феликсу, не дергаясь, не подавая виду, что к ее горлу подступает волна тошноты:

— Это все ложь.

— Я понимаю, почему ты так упорствуешь. Зная, что за этим последует, ты вряд ли захочешь, чтобы правда вообще когда-либо выплыла наружу.

Феликс снова улыбается, на его лице появляются веселые морщинки; любой сторонний наблюдатель в тот момент ни за что бы не поверил, что он угрожает ей.

— Сколько Руфус дает на содержании ребенка, которого его раб прижил от шлюхи?

Амара отворачивается и не отвечает.

— Сколько бы ты заплатила мне, чтобы я держал рот на замке?

— Ты и вправду дурак, если думаешь, что Руфус станет тебя слушать.

— Согласен, поначалу он вряд ли меня послушает. Но после того, как он несколько раз перечитает письмо… интересно, не начнет ли картинка складываться у него в голове. Интересно, как Филос получил свой нынешний пост, не просила ли ты оставить его при тебе. Не говорила ли ты или не делала когда-нибудь что-нибудь, что выглядело бы подозрительно. Думаю, как минимум мы сойдемся на том, что пижон станет допрашивать Филоса. А рабов всегда допрашивают под пыткой. Твой гребаный любовник уже не будет выглядеть таким хорошеньким после этого, даже если сможет держать рот на замке.

Амара чувствует, как ей жжет глаза. Руфина спит, свернувшись комочком у ее груди, словно для нее не было места безопаснее, чем проклятые объятия матери.

— Сколько ты хочешь?

— Думаю, ежемесячной выплаты в размере двадцати денариев будет достаточно.

— Нам не на что будет жить!

— Боюсь, так бывает, когда губишь свою жизнь ради раба. Может, с твоей стороны было бы разумнее принять предложение другого человека, а не трахаться с ничтожеством.

Феликс лишь косвенно упоминает ее отказ, однако Амара видит, как все его тело напрягается от сдерживаемого гнева. Гнева из-за того, что она предпочла ему раба.

— К тому же тебе следует подумать о твоей прелестной дочурке. — Он говорит тихо, словно воркует над ребенком.

— Не прикасайся к ней.

— Какая прелестная лунула у нее на шее. И какая жалость будет, если она ее лишится.

— Ни у кого нет права сделать ее рабыней. Я вольноотпущенная.

— Вряд ли это будет иметь значение, когда откроется, кто ее настоящий отец.

— Ребенок всегда свободен, если мать была свободна в момент рождения, — огрызается Амара. — Не пытайся играть со мной в эти игры.

Феликс ухмыляется, наслаждаясь ее смятением:

— Ты правда не понимаешь, да? Мы не в Греции, Амара.

Он еле сдерживает смех, и от его неприкрытого злорадства у Амары мурашки бегут по коже.

— Я предоставлю ее отцу объяснять тебе положение дел.

Феликс наклоняется ниже, вновь прижав нож к ее коже.

— А когда он тебе все расскажет, думаю, назначенная мной цена покажется тебе низкой. Настолько низкой, что, может, когда-нибудь в будущем я ее и подниму.

Феликс тянется к Руфине, и хоть Амара и пытается увернуться, но нож мешает ей, и она только смотрит, как он касается кончиками пальцев головы ее дочки. Страх и ненависть так тесно переплетаются в ее сердце, что Амара не может сдержать слез, которые жгут ей глаза.

— Каждый день твоей жизни, Амара, ты будешь помнить, что в моей власти уничтожить все, что ты любишь. — Феликс убирает руку. — На следующей неделе в это же время приходи сюда, чтобы рассчитаться со мной. То же место, тот же день. И не приводи с собой британскую сучку.

Он убирает руку, резко встает и скрывается в толпе, ни разу не оглянувшись.

Амара не знает, как ноги несут ее обратно через рыночную площадь. Опустив голову, она проходит по саду Юлии, надеясь, что подруга не заметит ее, понимая, что не сможет скрыть своего состояния. Ей плохо не только от угроз, но и от внезапного ощущения беззащитности. Все те мгновения, когда они были близки с Филосом, вытащены на поверхность, под уничижительный взгляд Феликса. Она долго возится с щеколдой в своей комнате, а затем падает на табуретку у стола. От ее резких движений Руфина просыпается и начинает ныть. Амара пытается раскрыть тунику, чтобы покормить ребенка, но ее так трясет, что к тому времени, когда ей это удается, личико ребенка наливается кровью от злости. Как только Руфина прижимается к ее груди, Амара начинает всхлипывать, и все еще плачет, когда Британника возвращается с едой:

— Что случилось? Боец болен?

— Феликс, — выдыхает Амара. — Он знает. Знает про Филоса. Виктория ему сказала.

— Виктория. — Британника скалит зубы, лютая свирепость написана на ее лице. — Я говорила тебе, что ей лучше умереть!

Амара прячет лицо в ладони, все еще плача; она не в состоянии возражать Британнике.

— Феликс сказал, что она молила меня о прощении.

— Я прощу ее, — рычит Британника. — Когда вороны выклюют ей глаза.

Она опускается на пол рядом с Амарой:

— Позволь мне убить его.

Они смотрят друг на друга. Обе прекрасно знают, как заманчиво это предложение.

— Это слишком опасно. Виктория поймет, кто это сделал. Она захочет отомстить.

— Я убью обоих.

Амара качает головой:

— Придется заплатить ему.

Британника в ярости бранится.

— Я не могу рисковать твоей жизнью, не могу допустить, чтобы это убийство связали со мной. Я не сомневаюсь в тебе, но это слишком опасно.

— Я сделаю это, когда ты переменишь свое мнение. — Британника поднимается и нависает над Амарой, пристально глядя на нее и Руфину. — А пока как мы ему заплатим?

— Я продам арфу, которую подарил мне Руфус. Это купит нам несколько недель.

— Она была для приданого Бойца.

— Этот платеж важнее, — говорит Амара, отворачиваясь, потому что ей стыдно смотреть в лицо Британнике. — Если я не заплачу Феликсу, у нее не будет шанса выйти замуж, получить приданое, вообще ничего не будет!

Британника бьет ладонью в стену. Ее тело сводит судорогой от злости, от мести, которую она не может вершить.

— Как будто снова там, — говорит она. И Амара знает наверняка, какое место имеет в виду Британника.

Остаток дня Амара и Британника почти не разговаривают. Обе ощущают свою беспомощность, но в остальном их чувства сильно разнятся. Амара упала духом не только из-за денег, но и потому, что безопасность Руфины теперь под угрозой. Она вновь и вновь прокручивает в голове слова Феликса и то и дело поглаживает лунулу дочери, словно ожерелье само способно призвать какую-то защитную магию.

Ей не легче от того, что Филос в тот день работает допоздна. Амара слышит, как он входит, как жизнерадостно здоровается с Британникой, которая в ответ что-то низко рычит, слышит, как он вскрикивает от ужаса. Когда он вбегает в спальню наверху, Руфина спит в кроватке, а Амара сидит на кровати, обхватив себя руками.

— Британника сказала, что Феликс угрожал тебе. — Филос тяжело опускается рядом с ней на кровать. — Пожалуйста, скажи мне, что он не причинил вреда ни одной из вас.

— Не причинил. Но он знает про нас. Виктория рассказала ему все. — Амара хватает его за руку. — Он хочет, чтобы мы платили ему двадцать денариев каждый месяц, иначе расскажет Руфусу.

— Но это почти все, что у нас есть!

— Я знаю. — Если Амара и надеялась, что при виде Филоса ей станет лучше, то напрасно: обреченность в его глазах только усиливает ее ощущение беспомощности. — Феликс сказал кое-что еще. Про Руфину. Что если станет известно, что ты ее отец, то ее могут сделать рабыней. Но это ложь, да? Он просто издевался надо мной. Ребенок всегда наследует статус матери в момент рождения, все это знают.

Сначала она принимает ошеломленное выражение лица Филоса за доказательство своей правоты, но когда Филос продолжает смотреть перед собой, приоткрыв рот, не пытаясь ее подбодрить, ей становится совсем страшно.

— Это ложь, да? Скажи мне, что это ложь. Ребенок всегда наследует общественное положение матери.

— Как правило.

— Что значит «как правило»?

— Иногда его можно оспорить, — говорит Филос, Амара никогда прежде не видела его таким серьезным. — Если вольноотпущенная или свободная женщина состояла в неофициальных отношениях с чьим-либо рабом, их союз можно объявить нелегальным. А это значит, что дети перейдут во владение хозяина отца.

Он сжимает руку в кулак и подносит костяшки к губам.

— Я думал, что ты это знаешь.

Амара смотрит на него разинув рот:

— Руфина будет рабыней? Она перейдет к Руфусу?

— К Гортензию.

Амара в ужасе вскрикивает.

— Но этого не будет.

Филос берет ее за плечи и крепко сжимает:

— Мы заплатим Феликсу. Никто никогда не узнает.

Амара только смотрит на него, широко раскрыв глаза от страха.

— А даже если узнают — такие процессы ведутся открыто. Не могу представить, чтобы Руфусу понадобился подобный скандал, тем более сейчас, когда его избрали. Будет намного проще убить меня и оставить ребенка в покое. Именно поэтому любое покровительство Юлии, любое публичное признание свободного статуса Руфины — все это поможет ее защитить.

— Но ее нельзя сделать рабыней. Нельзя! Я никогда не позволю Гортензию забрать ее.

Амара вспоминает, как отец Руфуса водил руками по ее телу и хватал, словно дело было на невольничьем рынке. Представляет, как он завладеет ее дочерью.

— Я скорее умру, чем позволю ему коснуться ее.

— Гортензий не получит ее, — говорит Филос, стараясь успокоить ее. — Здесь она в безопасности. Никто не коснется ее. Она свободна.

— Когда ты уходишь работать на Руфуса, мне противно, мне мерзко, что он твой хозяин. Но если Руфина станет рабыней, я умру.

— Этого не будет. — Филос целует ее. — Обещаю.

— Мне стоило убить Викторию. Британника была права.

— Конечно, тебе не стоило убивать ее. Не говори глупостей. Если кого и винить, то только меня.

Амара знает, что он собирается сказать, и хочет перебить, но он продолжает.

— Я и подумать не мог, что тебе не известны все риски нашего положения. Я жалею, что принес столько боли в твою жизнь.

— Это не твоя вина. — Амара обвивает руками его шею и прижимается к нему. — Я ни в чем не виню тебя.

Ей хочется еще ободрить его, сказать, что не жалеет о том, что полюбила его, что никогда не пожалеет о том, что родила от него ребенка, но в тот миг, видя мысленным взором Гортензия, она не может заставить себя произнести эти слова.

Глава 45

Госпожа, прошу вас любить меня.

Надпись на стене в Помпеях

Благодаря арфе у них есть месяц. За это время они радикально урезают расходы и откладывают как можно больше, чтобы боль от каждой будущей выплаты ощущалась не так сильно. Филос теряет в весе, и несмотря на его заверения в обратном, Амара подозревает, что иногда он целыми днями обходится без еды, чтобы сократить траты. Не только деньги их угнетают. Угрозы Феликса как будто проникают во все сферы их жизни. Из-за них стала более натянутой дружба Амары с Британникой, она постоянно боится за дочь, и они же разъедают то ощущение безопасности, которое она всегда испытывала в объятиях Филоса. Когда ее тело достаточно восстанавливается для того, чтобы можно было постепенно возвращаться к интимной жизни, Амара не может избавиться от ощущения, будто Феликс наблюдает за ними. Ее словно затягивает в прошлое, в те дни, когда их отношения только начинались, и Амара подозревает, что, не будь Филос таким терпеливым и любящим, она бы вообще потеряла способность испытывать какое бы то ни было удовольствие.

Те редкие моменты, когда Амара чувствует, что окружающий их мрак слегка рассеивается, наступают, когда Филос купает или пеленает ребенка, совершенно растворяясь в любви к дочке. Его спокойствие передается Амаре, хоть она и ненавидит то, благодаря чему Филос способен сохранять подобное спокойствие. Она знает, что его стоицизм подкреплен прожитой жизнью, над которой у него практически никогда не было никакой власти: с детских лет он усвоил, что эмоции — это единственное, что ему дозволено контролировать.

По настоянию Филоса Амара все больше времени проводит с Юлией, чтобы их отношения отбрасывали на Руфину защитную тень. Проходят недели, и Амара бывает по вечерам у Юлии и Ливии чаще, чем у себя дома. Юлия всегда представляет ее гостям как вольноотпущенную адмирала и озвучивает полное имя: Гайя Плиния Амара. Ей неприятно это признавать, но Амаре начинают нравиться эти вечера, которые она проводит вне собственных мрачных комнат, вдалеке от бесконечных и утомительных криков дочери. Она возлежит в столовой Юлии в саду вместе с другими гостями, где ей не надо беспокоиться ни о расходах на еду, ни о стоимости вина. Здесь ее единственная обязанность — быть очаровательной, а с подачи Ливии она снова начинает играть на лире, радуясь, что не продала этот свой инструмент.

Когда ночью Амара приходит домой и аккуратно ложится в кровать рядом с Филосом, он расспрашивает ее о гостях, которых пригласила Юлия. В темноте трудно что-либо понять по его лицу, но она чувствует, как напрягается его тело, и слышит, как натянуто звучит голос. Они никогда не говорят об очевидном, но Амара знает, что Филос не настолько наивен, чтобы не понимать, каким был бы самый простой способ выйти из финансовых тисков и отвести угрозу, нависшую над их ребенком. Им не нужно обсуждать ее прежнюю жизнь, жизнь конкубины богатого человека. Но прошлое остается между ними в постели, точно чье-то осязаемое, молчаливое присутствие.

Амара не оставляет Валентину в покое, и ее поиски работы приносят свои плоды. Обращение с ней Валентины становится чуть мягче после того, как Амара приходит к ней с ценным свитком Плиния о растениях, а также несколькими травяными лекарствами от плохого самочувствия, рецепты которых передал ей отец. Но, несмотря на все свои заискивания, Амара понимает, что обучение новому ремеслу будет отнимать много времени и вряд ли ей удастся в краткие сроки заработать такую сумму, которая бы удовлетворила аппетиты Феликса.

Уже в мае, вскоре после Лемурий, Амара видит знакомое лицо среди гостей ее арендодательницы. Страх, который она испытывает в тот момент, связан не столько с появлением Деметрия, которого Амара давно боялась, сколько с тем, что Юлия и не подумала предупредить ее. Амара понимает, что ее загнали в угол. Юлия делает жест Деметрию, несомненно, сообщая таким образом о приближении жертвы, и он оборачивается. Вольноотпущенный императора выглядит старше, чем в ее воспоминаниях, однако его темные глаза смотрят всё так же пристально.

— Поздравляю с рождением дочери, — говорит он, поднимаясь с места, чтобы поприветствовать Амару. Его взгляд скользит по ее теперь уже соблазнительной фигуре, но он слишком вежлив, чтобы задерживать его на ее груди. — Материнство вам к лицу.

— Руфина просто прелесть, — замечает Ливия. — Мы все ужасно ее любим.

Амара кладет руку на сердце в знак признательности за комплименты, но испытывает облегчение, когда Деметрий не выказывает желания увидеть ее дочь. Она не уверена, что выдержит все это, если Филос принесет ее.

— Вы приехали, чтобы посетить свои поместья?

Они все садятся, Юлия отходит к дивану на противоположной стороне, где уже лежит Ливия.

— Помимо других обязанностей. — Деметрий смотрит на Ливию. — Всегда приятно повидаться со старыми друзьями.

— Вы долго пробудете в Помпеях?

— Зависит от того, насколько радушно меня здесь примут.

Слова обращены к хозяйке дома, однако сам ответ предназначается Амаре. Она чувствует, как кровь приливает к лицу, и знает, что со стороны кажется, будто она краснеет от удовольствия, а не от страха.

— Как будто нужно об этом спрашивать, смешной вы человек. — Юлия игриво взмахивает рукой в сторону Амары. — Дорогая, ты не сыграешь нам что-нибудь? Извини, что прошу без обиняков, особенно когда ты только что пришла, но у меня был такой тяжелый день, а твой голос так расслабляет.

Юлия даже не пытается проявлять деликатность, и не будь она в таком напряжении, Амара бы даже посмеялась над ее бесстыдством.

— Конечно, — тихо говорит она, и не успевает Амара подняться, чтобы принести свою лиру, как одна из служанок Юлии уже подает ей инструмент. В этот момент Деметрий смотрит на Амару и вскидывает бровь. Он забавляется, но по-доброму, без насмешки, и Амара невольно улыбается в ответ.

— Надеюсь, вы не ко всем гостям настолько требовательны, — говорит он Юлии. — Заливаться соловьем для вас я уж точно не стану, хоть убейте. Слишком много лет утекло с тех пор, как мне нужно было петь, чтобы поужинать.

Амара бросает на него удивленный взгляд. Не станет же Деметрий вот так запросто говорить о своем рабском прошлом? Вольготно развалившись на диване, он улыбается Юлии и Ливии, которые прильнули друг к другу, точно пара довольных кошек. Ничто в поведении Деметрия не свидетельствует о том, что этот человек только что сделал постыдное признание. Может, это просто фигура речи и в его словах не было подтекста, что когда-то он обязан был развлекать других.

Амара касается пальцами струн и чувствует, как туго они натянуты: инструмент хорошо настроен. Она начинает играть гимн Сапфо к Афродите, песню, которую она всегда исполняла перед Дидоной и Друзиллой и которую она знает так хорошо, что у нее почти нет шансов ошибиться. К облегчению Амары, Деметрий продолжает болтать с Юлией, а не удостаивает ее своим безраздельным вниманием.

Амара слушает, как он рассказывает о своих поместьях, и подозревает, что Юлия задавала эти вопросы, чтобы он похвастался своим богатством, как перед этим просила Амару поиграть, чтобы она продемонстрировала свое мастерство. Из беседы становится ясно, что Деметрий владеет не только виноградниками и оливковыми рощами, но и большим рыбным промыслом на побережье. Амара пытается сосредоточиться на выступлении, прилагая все усилия, чтобы не слушать эти бесконечные дифирамбы богатствам.

Юлия и Ливия заставляют Деметрия рассказать и о его жизни в Риме, но о подробностях своей службы императору Веспасиану он ни словом не упоминает, ограничившись пространной похвалой своему господину. Своей скрытностью он напоминает Амаре Филоса, чем-то даже Секунда. Служба всегда оставляет свой след. Вопреки себе, Амара задается вопросами о том, как Деметрий попал к императорской семье, как он получил свободу, оказался ли он в рабстве в Греции и был ли он, как и она, рожден свободным.

Тема, которая, судя по всему, не может ему наскучить, — это преображение его второй родины, Рима. Деметрий во всех красках описывает новый храм Мира и текущее строительство амфитеатра Флавия.

— Внутри можно уместить, наверное, десять помпейских стадионов, — поясняет он Юлии. — Все богатства из Великого храма в Иерусалиме пошли на это строительство.

При этих словах Амара сразу же вспоминает свою бывшую служанку, Марту. «Спроси у адмирала, почему от Иерусалима остался лишь пепел». Амара перебирает струны лиры и больше не поет, чтобы следить за ходом беседы.

— Вы, может, и не узнаете этот город, где когда-то бывали, — продолжает Деметрий, кивая Юлии и Ливии. — Я и вообразить себе не мог, что стану свидетелем такого величия. И я это говорю как человек, который вырос в тени храма Зевса.

— Вы из Олимпии? — вопрос сам собой срывается с губ Амары. — Вы выросли в священном городе?

Деметрий кивает; по нему нельзя сказать, что интерес Амары ему неприятен, но мысль он не продолжает.

— Мой отец всегда хотел совершить туда паломничество, — продолжает Амара. — Чтобы увидеть статую Зевса до того, как умрет.

— Ты из Аттики, — говорит Деметрий по-гречески. Это утверждение, не вопрос, и Амара не знает, догадался ли он по ее акценту или узнал об этом от Плиния. — Говорят, Афина Паллада всегда оставляет свою метку на тех, кто родился в ее землях. Мне любопытно, так ли это в твоем случае.

Мысленным взором Амара видит стеклянную статуэтку покровительницы Аттики, которая стояла в доме ее родителей. Афину Палладу, богиню мудрости и военного дела, в городе, где Амара родилась, любили больше всех иных богинь и богов. Богиня, которую Амара оставила ради Венеры, покровительницы Помпеев. Может быть, Деметрий тоже когда-то оставил богов, которых почитали его предки.

— Я слышала, — отвечает Амара на латыни, — что храм Минервы в Риме превосходит все святилища Аттики.

В этот момент они понимают друг друга.

— Так же, как Рим во всех аспектах превосходит Афины, — отвечает Деметрий.

В тот миг Амаре кажется, что она будто бы смотрит на своего отца. Знакомая, ехидная улыбка, которой он улыбался всегда, когда говорил о мощи Рима. «Все, что у них есть, они заимствовали у нас, Тимарета. Никогда не забывай об этом».

— Греки, — говорит Ливия, закатив глаза. — Все вы просто невыносимы со своими насмешками. Как будто мы не понимаем, что вы имеете в виду.

— Раз уж превосходство Рима над Афинами не подлежит сомнению, — отвечает Деметрий, в его голосе звучат веселые нотки, — думаю, вы можете простить нам наши безобидные шуточки.

Он улыбается Амаре:

— И ты права насчет храма на Капитолии. Хоть это лишь одно из многочисленных чудес этого города.

Амара склоняет голову, ей вдруг становится тревожно, и она не хочет, чтобы он и далее продолжал звать ее с собой в Рим.

— Тебе стоит посмотреть, какие работы проделали в нашем храме Венеры, — говорит Юлия. — Может, мы здесь, в Помпеях, и не располагаем величием Рима, но тем не менее у нас есть на что посмотреть.

Она поднимается с места.

— Амара, может быть, ты к нам присоединишься?

Амара смотрит на сад, по которому скользят удлинившиеся тени.

— Мне нужно будет покормить Руфину, — говорит она с грустью, словно ей не хочется отклонять приглашение.

— Твой бывший патрон не обеспечил ей кормилицу? — У Деметрия осуждающий вид, но по нему трудно сказать, упрекает он таким образом Амару или же Руфуса.

— Ничего страшного. Ты можешь присоединиться к нам позже, дорогая, — говорит Юлия, чтобы Амаре не пришлось смущаться и отвечать на неудобный вопрос.

Амара низко кланяется всем и, уходя, слышит, как Юлия тихо ободряет Деметрия.

— Это легко исправить.

Когда Амара приходит домой, Филос уже там, а Руфина спит наверху. При виде его, склонившегося над какими-то восковыми табличками в маленькой темной комнате, у Амары сжимается сердце. Она наклоняется, чтобы поцеловать его, и Филос с улыбкой поднимает на нее взгляд. Подобные знаки внимания от любимых другими людьми воспринимаются как должное, но для них это — редкая драгоценность.

— Ты поел?

Амара идет к печурке, ей очень хочется что-нибудь для него сделать.

— Я не очень голоден. Почему бы тебе не поесть?

— Я поужинаю позже, с Юлией.

— Тогда я поем, спасибо. Только оставь что-нибудь для Британники.

— Это работа от Руфуса?

— Нет, лучше. Юлия дала мне посмотреть счета кое-кого из ее друзей. Так что эта работа оплачивается.

— О, замечательно! — восклицает Амара, но ее сердце ноет при мысли, скольким они теперь обязаны хозяйке этих комнат и в какую ярость Юлия придет, когда Амара отвергнет Деметрия. Она помешивает еду: суп с мясом кролика, который Британника купила вчера и который они постарались растянуть на два дня. Застывший жир начинает таять по мере того, как жидкость нагревается. Настал момент, когда она обязана рассказать Филосу о Деметрии, чтобы они вдвоем смогли придумать, как лучше поступить. Амара оглядывается на стол. Филос снова уткнулся в таблички и морщит лоб. Темные мешки у него под глазами бросаются в глаза, изнеможение окутывает его, точно плащ. Суп бурлит в горшке, и брызги попадают ей на руку. Амара резко втягивает носом воздух и убирает горшок с огня. Филос не поднимает глаз, пока она накладывает суп в миску. Запах от кушанья идет уже не самый приятный.

Амара садится напротив Филоса и ставит миску на стол.

— Огромное тебе спасибо.

Он складывает таблички и снова улыбается ей:

— Я помню, как однажды ты сказала мне, что тебе становится неловко, когда я тебе прислуживаю. А теперь мне неловко есть одному.

— Я сегодня и так хорошо поела, честное слово.

Только после заверения Амары Филос берется за ложку.

— Я помню тот день. Тогда я решила купить Викторию, после того как ко мне приходила Фабия.

Амара думает обо всем, что случилось потом, и вздыхает:

— Я жалею, что не послушала тебя.

— Ты любила ее. Мне легко было сказать тебе оставить Викторию там. Я сомневаюсь, что в подобной ситуации сам бы внял такому совету.

Амара думает о другом совете, который дал ей Филос и который она также отвергла. В тот раз он просил ее бросить его. Не последуй она тогда зову любви, какой была бы ее жизнь теперь?

— У тебя очень грустный вид, — говорит Филос. — Надеюсь, ты не винишь себя. Ты знаешь, что я не считаю тебя виноватой.

Филос смотрит на нее, в его добрых серых глазах читается одна лишь забота. Амаре становится страшно. Она боится не Юлии, не Деметрия, даже не Феликса, — она боится себя и той боли, которую — она знает — она может причинить. Мысленным взором она сейчас видит не Филоса, а Менандра в тот миг, когда она разбила лампу у его ног. Она отодвигает табуретку.

— Я только проверю, как там Руфина, — говорит она сдавленным голосом. Оставив на кухне ничего не понимающего Филоса, она взбегает вверх по лестнице.

Руфина спит, но как будто чувствует присутствие матери, когда Амара склоняется над кроваткой: начинает громче сопеть и ворочается в пеленках. Амара опускается на пол, обхватывает колени руками, задыхаясь от своей невыносимой любви. Ей больно от любви к этому ребенку, этому крошечному существу, которое должно было освободить своего отца, а вместо этого ввергло в кабалу свою мать.

— Все в порядке, — раздается рядом тихий голос Филоса, когда она опускается на корточки рядом с ней. Он обнимает Амару за плечи, и она, всхлипывая, прячет лицо у него на груди. Он успокаивающе гладит ее по волосам. — Что случилось, любовь моя?

— Я боюсь потерять тебя.

Это лишь половина правды, но только ее она в состоянии произнести.

Филос продолжает гладить ее по волосам, положив подбородок ей на макушку.

— Что тебя так встревожило?

Амара не отвечает, только плачет еще сильнее.

— Что бы это ни было, ты знаешь: ты всегда можешь рассказать мне.

Амара хочет рассказать ему о Деметрии, поведать о том ужасе, который испытывает. Какое бы решение ей ни пришлось принять, ей необходимо спросить совета у Филоса или хотя бы предупредить его о другом мужчине, о нависшей угрозе и тех возможностях, которые предоставит новый патрон. Однако не будет ли Филосу горько и стыдно, если он будет участвовать в ее продаже? Конечно, ни один мужчина не признается, что хотел бы, чтобы мать его ребенка продавала себя, пусть даже ради выживания семьи. Может быть, будет милосерднее, если она примет решение одна. Амара прижимается к Филосу, по-прежнему пряча лицо у него на груди.

— Прости меня, — говорит она, его туника скрадывает ее голос, и ей не приходится смотреть ему в глаза. — Ничего особенного. Я не знаю, что на меня нашло. Просто я стала такой чувствительной после рождения Руфины.

Она садится прямо, вытирает слезы и заставляет себя улыбнуться. Их дочка, потревоженная шумом, начинает плакать, и Амара поднимается на ноги:

— Я лучше покормлю ее. А ты иди и доешь ужин.

Она поворачивается к нему спиной и наклоняется над кроваткой. Филос кладет руку ей на плечо:

— Только если ты полностью уверена, что все в порядке. Я всегда могу побыть с вами обеими.

— Все хорошо, честное слово. Пожалуйста, иди поешь.

Амара не оборачивается, когда он уходит. Она садится на кровать и кормит свою дочь. Черно-белые линии на стенах сливаются перед ее взором, смазанные потоком слез, и мир становится серым.

Глава 46

Но слезы не могут потушить пламя;

Они горячат лицо и размягчают дух.

Надпись на стене в Помпеях

Деметрий сидит в одиночестве в столовой и смотрит на сад. Амара успевает чуть-чуть его поразглядывать, прежде чем он видит ее: она отмечает, как расслабленно его тело и как ему комфортно наедине с самим собой. Богатство и власть окутывают его точно так же, как легкие складки его роскошной туники. Амара касается рукой щеки. Глаза ее еще горят от недавно пролитых слез, но сумерки должны скрыть все пятна на коже. Амара за свою жизнь уже сыграла множество ролей, она твердит себе, что это всего лишь еще одна маска и, может быть, носить ее будет не труднее, чем все прочие.

Деметрий поднимает взгляд, когда она садится рядом с ним, его лицо принимает насмешливое выражение.

— Юлия заявила, что слишком устала, чтобы есть. Жест еще более деликатный, чем ее прошлое поведение. — Он произносит это на греческом, и Амара замечает, что его голос звучит ниже, когда он говорит на родном языке. И так еще труднее читать его интонации.

— Я могу уйти, если хотите.

— Ты же не думаешь в самом деле, что у меня могут быть подобные желания.

Он смотрит ей прямо в глаза, но это оценивающий взгляд, а не похотливый. Амара не отводит глаз.

— Со слов адмирала я понял, что когда-то ты работала в борделе. Ты не похожа на шлюху подобного сорта.

— У вас такой обширный опыт с бордельными шлюхами?

— Я не хотел тебя оскорбить. — Он ухмыляется, видя ее раздражение. — Но твоя история несколько необычна. В устах любого другого мужчины слова о том, что он нанял тебя для помощи в исследовании, звучали бы смехотворно, но я достаточно давно знаю Плиния и то, как ненасытно его любопытство.

Услышав это описание своего благодетеля, Амара едва сдерживает улыбку. Деметрий пристально наблюдает за ней:

— Ты восторгаешься им, верно?

— Этих слов недостаточно, чтобы описать благодарность, которую я испытываю к нему.

— А что насчет твоего молодого патрона? Отца твоего ребенка?

— Перед ним я тоже в долгу.

— Но им ты не восхищаешься так, как адмиралом. — Деметрий еле заметно улыбается краем рта: — Плиний рассказал мне, что ты молила его взять тебя секретарем, причем в самых страстных, отчаянных выражениях.

Амара не отводит взгляд, хоть ее щеки горят от унижения.

— Если бы я не видел вас вместе в Мизене, я бы никогда не поверил этой истории, даже из уст Плиния. Бордельная шлюха пытается подкупить адмирала римского флота, предлагая ему не тело, а свой ум.

Амара напрягает всю свою силу воли, чтобы ни единым жестом не выдать того смущения, которое испытывает:

— Я рада, что эта история вас забавляет.

— Я всю свою жизнь провел в услужении. Поверь мне, я не смеюсь над тобой.

Он наливает вина сначала ей, потом себе.

— Почему закончился твой последний союз? И не бойся, я не стану осуждать тебя за оскорбление бывшего патрона, — я предпочитаю честность.

— Этот союз основывался исключительно на его страсти ко мне. Когда она иссякла, вместе с ней пришел конец и покровительству. Разве есть иные причины, по которым такие союзы распадаются?

Амара отпивает вина. Что-то в холодности Деметрия успокаивает ее.

— Свою роль сыграло и то, что его родители хотели видеть его женатым.

— Ты любила его?

— Вы любите женщину, которая служит вам конкубиной в Риме?

Амара смотрит Деметрию прямо в глаза, чтобы у него не оставалось сомнений, что она изучает его точно так же, как он ее.

— Я благодарен ей. И сейчас моя благодарность принимает форму пенсии, за все те годы, что она служила мне. — Он крутит в руке бокал с вином. — Но ты не ответила на мой вопрос.

— Потому что я считаю, что вы достаточно умны, чтобы сами на него ответить.

Деметрий хмыкает:

— Ответ политика.

Жестом он показывает ей сесть рядом с ним:

— Иди сюда.

Всего несколько шагов отделяют один диван от другого, но Амара прекрасно осознаёт, какую черту пересекает. Ее движения быстры, она ничем не выдает своих сомнений. Она отгородилась от горечи и чувства вины, затолкала их подальше и выстроила стену изо льда. Все это она испытает позже. Деметрий кладет ей на бедро свою руку, тяжелую и теплую.

— Я не предлагаю союза, подобного тому, что был у тебя прежде, основанного на нелепых романтических ожиданиях. Но ты меня заинтриговала, Плиния Амара. Было бы интересно посмотреть, подойдем ли мы друг другу. Я предлагаю тебе поехать со мной в Стабии на несколько недель, и, если мы понравимся друг другу, я заберу тебя в Рим. Если же нет, то ты сможешь вернуться к своей теперешней жизни в Помпеях.

— А что насчет моей дочери? — Амара задает вопрос спокойно, потому что мысль о том, чтобы оставить Руфину, о том, что в действительности означает это предложение, причиняет ей такую боль, что она даже не в состоянии ее осознать.

— Я с радостью готов оплатить аренду, кормилицу, все необходимое для того, чтобы о ней хорошо заботились в твое отсутствие. Юлия говорила мне, что на твоего эконома можно положиться. Мы можем заплатить ему любую сумму, которую ты сочтешь необходимой.

Деметрий заправляет прядь волос ей за ухо, чтобы лучше ее видеть.

— Поверь мне, любая сумма, которую ты назовешь, для меня пустяки.

Амара знает, что таким образом он не делает ей комплимент, а лишний раз заявляет о своем богатстве.

— И мне будет позволено видеться с ней?

— Если мы договоримся, то я уверен, что смогу выделять тебе месяц или около того каждый год, чтобы ты могла повидаться с ней и привести в порядок свои дела здесь.

Амара смотрит себе под ноги, зная, что Деметрий смотрит на нее и подмечает любое выражение лица.

— Если нужно, я могу предоставить тебе до завтра время подумать над моим предложением.

— Нет!

Деметрий удивленно вскидывает брови. Амара сжимает руку в кулак, ногти вонзаются ей в ладонь. Она думает о том, как Филос работает дома, как спит Руфина, и сама мысль о том, чтобы оставить их, причиняет ей невыносимые муки. Если сейчас она даст слабину, то уже никогда не сможет дать Деметрию ответ, которого требует благополучие ее дочери.

— Я хотела сказать… нет, этого не потребуется. — Она склоняет голову. — Конечно, для меня большая честь принять ваше предложение.

Ее смятение не укрылось от его взгляда.

— По тебе не скажешь, что ты этому рада. — Его голос звучит резко.

Амара заставляет себя посмотреть на Деметрия, взглянуть ему прямо в глаза.

— Просто такие перемены… немного сбивают с толку.

Что бы он ни прочел в ее лице, его это убеждает.

— Если ты уверена, — шепчет он, уже не скрывая своего желания. У нее есть всего одно мгновение, чтобы подготовиться, прежде чем он обнимет ее, мгновение, чтобы удержать себя не оттолкнуть его инстинктивно. Возможно, Деметрий чувствует ее сдержанность; во всяком случае, он не пытается хватать ее. Он наклоняется ниже и нежно целует в губы, проводя пальцем по шее. Он кладет свою теплую руку ей на грудь, и Амара знает, что он почувствует биение сердца под кожей. Она целует его, мысленно топча свою вину, отгораживаясь от воспоминаний о Филосе, стараясь не думать о том, что она чувствует, когда обнимает мужчину, которого любит. Деметрий действует более напористо, притягивая ее ближе к себе, и весь ее опыт, полученный у Феликса, оживает вновь. Она дарила наслаждение стольким мужчинам, движения, прикосновения… все это отпечатано у нее в мозгу. Но когда он начинает стягивать тунику с ее плеча, Амара удерживает его.

— Я больше не бордельная шлюха. — Она с силой прижимает палец к его губам, словно запечатывая их. — Ты можешь подождать, когда мы будем в Стабиях, чтобы насладиться мной.

В ее голосе слышатся командные нотки, та холодность, которую она уже демонстрировала ранее. Когда в ответ Деметрий улыбается, Амара понимает, что рассчитала все верно. Деметрий отстраняется и берет кубок с вином.

— Хорошо, моя дорогая, — отвечает он нежно, но с ноткой иронии. — Как пожелаешь.

* * *

Амара просыпается задолго до того, как свет начинает сочиться сквозь ставни. Прошлой ночью она так и не смогла сообщить Филосу. Он хотел заняться с ней любовью, а она слишком эгоистична, чтобы отказать, зная, что, быть может, это последний раз, когда он прикасается к ней с такой нежностью, последний раз, когда они будут так близки. Когда она, плача, сказала, что боится потерять его, она не лгала, пусть даже она не заслужила его утешений.

Теперь она смотрит на своего возлюбленного, как мерно поднимается и опадает его грудь. Чуть подальше, за перекладинами кроватки лежит Руфина, крошечные губки надуты, длинные ресницы касаются щеки. Амара никогда не думала, что будет испытывать любовь, подобную той, которую чувствует сейчас. И не подозревала, что после смерти родителей снова обретет семью. Желание прикоснуться к Филосу так сильно, что она ласково кладет руку ему на плечо. Должно быть, он уже некрепко спал, потому что пошевелился даже от такого слабого прикосновения. Он открывает глаза, смотрит прямо на Амару и улыбается.

Слова, которые она собиралась сказать, признание, которое она обязана сделать, — все исчезает при виде его счастья. Амара не в состоянии разорвать на куски свою семью, по крайней мере сейчас. Вместо этого она наклоняется, чтобы поцеловать его, и обещает себе, что скажет ему позже. Они встают тихо, чтобы не тревожить Руфину, которая смилостивилась и начала спать часы напролет. Филос передает Амаре ее тунику, поднимает волосы со спины, когда она ее надевает, и ласкает ее плечо, поправляя пряди. Когда оба одеваются, Амара будит дочь, чтобы покормить ее, стараясь не думать о том, как скоро ей придется покинуть своего ребенка.

— Сегодня я работаю на Ливию, — говорит Филос. — А Британника хочет весь день провести со своим Бойцом. Ты, как обычно, будешь с Юлией?

— Да. К ней приехал гость.

Амара делает паузу, стараясь подобрать нужные слова, чтобы подготовить Филоса к откровению, которое разлучит их, но он наклоняется к ней и ласково целует в губы прежде, чем она успевает сказать что-либо еще. Глядя, как он уходит, она задается вопросом, не подозревает ли он что-нибудь; может, он просто не хочет ничего знать.

Это утро Амаре удается провести вместе с Юлией, Ливией и Деметрием, ничем не выдав той муки, которая терзает ее сердце. Она с достоинством принимает поздравления друзей — и шуточки Ливии, — благо у нее за плечами большой опыт по части того, чтобы скрывать свои чувства. Восторги Юлии компенсируют ее собственную молчаливость, и Амара заставляет себя улыбаться так, что болят щеки, в то время как остальные будничным тоном разносят в пух и прах ее семейную жизнь в Помпеях. Юлия советует Амаре поехать в Стабии сразу же, как только будет найдена подходящая кормилица для Руфины, Ливия при этом заявляет, что на это уйдет не больше двух недель. Амара согласно кивает, а мысль, что придется оставить дочку, тяжелым камнем лежит у нее на сердце.

Проливной дождь выгоняет их из сада, и, к своему ужасу, Амара понимает, что осталась с Деметрием наедине в библиотеке, после того как Ливия предположила, что, может быть, он захочет послушать ее чтение.

— В конце концов, — тягуче произносит она, метнув на них озорной взгляд, — адмирал находил твое чтение чудесным.

Дробный стук дождевых капель по крыше заглушает биение сердца Амары, когда они с Деметрием смотрят друг на друга. Почтенный муж стоит спиной к окну, и в слабом свете он кажется похожим на статую с форума. Амара вновь напускает на себя властный вид в надежде, что сдержанность поможет ей манипулировать им.

— Что мне вам почитать? — спрашивает она на латыни, повернувшись к полкам с разложенными на них свитками.

— Ничего.

При звуке греческого слова она замирает, в то время как он идет к ней. Он стоит так близко, резкий запах лавандовой помады перекрывает слабый запах дождя. Она смотрит на его лицо, на морщины, въевшиеся глубоко в кожу, и на впалые глаза. Он замечает ее взгляд и вскидывает бровь.

— Да, я стар, — холодно подтверждает он. И ласково проводит пальцем по ее щеке. — Мы с тобой как Гадес и Персефона.

В его голосе слышится самоирония, но с ней же и властность, и Амара понимает, что не знает, как просчитывать действия этого человека или что отвечать ему. Она хочет пойти по очевидному пути, которому научилась у Феликса, но он ловит ее запястье прежде, чем она успевает дотронуться до него.

— Нет. Я хочу прикоснуться к тебе.

Амара старается ни о чем не думать, когда Деметрий аккуратно прижимает ее к стене, а его рука скользит между ее ног. Почему-то ей еще хуже оттого, что он касается ее как любовник, а не как похотливые и жадные клиенты в борделе. Она дрожит на холодном воздухе, когда Деметрий стягивает тунику с ее плеча, оголяя ее грудь, не собираясь отступать от своего рокового желания доставить ей удовольствие. Амара опускает веки, вспоминая весь репертуар стонов, которому научилась у Виктории, и желая, чтобы все поскорее закончилось. Дыхание Деметрия становится прерывистым, она открывает глаза, чтобы понять, близок ли он к завершению, и вдруг в ужасе ахает.

Филос как вкопанный застыл в дверях, сжимая в руке кипу восковых табличек, с лицом, перекошенным от ужаса. Их взгляды встречаются, душевная боль читается в глазах обоих, а затем он разворачивается и уходит.

Глава 47

Не всегда притворною дышит любовью

Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины[22].

Лукреций. О природе вещей, книга IV

Амара открывает в себе такие глубины притворства, о каких и не подозревала прежде, чтобы благополучно отделаться от Деметрия. Свой вскрик она маскирует под экстатический стон, а дрожит она как будто вследствие наслаждения. Она играет настолько убедительно, что ей достаточно едва коснуться своего нового патрона, чтобы довести его до пика. Но вместо того, чтобы лениво насладиться последствиями своей победы, Деметрию приходится держать Амару, чтобы ее перестало трясти. Ее неистовая реакция приятно удивляет его.

— Думаю, нам не требуется испытание Стабиями, — шепчет он, притянув ее ближе. — Я хочу, чтобы ты была со мной, в Риме.

Амаре кажется, что ей приходится вынести несколько веков фальшивых улыбок и смеха, прежде чем она наконец может вернуться к себе. Едва войдя на кухню и увидев мрачное лицо Британники, она понимает, что Филос рассказал ей.

— Он с Бойцом, — говорит Британника, указав на потолок. — Я никогда его таким не видела.

Амара, сама не своя от страха, взбегает вверх по лестнице и распахивает дверь спальни. Руфина спит в кроватке, и Амара лихорадочно оглядывается, ища взглядом Филоса. Он стоит к ней спиной, опершись на подоконник, и смотрит на улицу, словно желая сбежать от этой жизни.

— И как давно ты развлекаешь гостей Юлии? — спрашивает он, не оборачиваясь. — И когда ты собиралась сказать мне?

— Это было впервые. Честное слово. Клянусь тебе.

Он поворачивается к ней:

— Не знаю, могу ли я верить тебе.

По его голосу она понимает, что это не обвинение, а констатация факта.

— Клянусь тебе, что это правда, Филос. И я не могла отказать ему сегодня, не оскорбив при этом Юлию. Ты знаешь, как наши жизни зависят от нее, как жизнь Руфины зависит от нее. Мне только жаль, что ты видел… — Амара не в силах закончить предложение. Вместо этого она прокручивает в голове всю сцену, то, как должен был видеть ее Филос: любимая женщина, полуобнаженная, извивается под ласками другого мужчины. Она прижимает ладонь ко рту. — Мне просто очень жаль.

— Когда-то я забирал тебя из борделя, — тихо говорит Филос. — Не то чтобы я не знал, к чему тебя там принуждали. И я никогда, ни разу не чувствовал ничего, кроме величайшей жалости. Но сегодня… — Он сглатывает, как будто не может выговорить слова. — Я не могу выбросить эту картину из головы. Ты стонала, как будто тебе это нравилось.

Кровь приливает к щекам Амары, и она сжимает кулаки.

— Мне это не нравилось. Я проститутка. Как, по-твоему, женщины вроде меня заставляют клиентов раскошеливаться? Плача и умоляя прекратить? Или дерясь, как Британника, пока им не выбьют зубы?

— Извини. — Филос совсем сникает при виде ее перекошенного лица. — Мне не следовало этого говорить.

Он пересекает комнату и робко протягивает к ней руки. Амара бросается в его объятия и прижимается к нему, но все же замечает, что он не обнимает ее так крепко, как обычно. Она вдруг понимает, что пахнет лавандой, что Деметрий оставил этот запах на ее коже.

— Как долго он будет гостить здесь? — шепотом спрашивает Филос. — Тебе нужно будет еще… видеться с ним?

За этим вопросом следует долгое молчание, Амара смотрит в стену, пока ей не начинает казаться, что геометрические черно-белые узоры сейчас обожгут ей глаза.

— Как долго он будет здесь? — повторяет Филос, на этот раз не так спокойно.

Амара отпускает его, разрушив защитный круг объятий:

— Он будет моим патроном.

— Но вы только что познакомились. — Филос изумленно смотрит на нее, но постепенно удивление сменяется мучительным пониманием. — Как давно ты его знаешь?

— Мы познакомились в Мизене.

— В Мизене? Когда ты ездила к Плинию? Но это было много месяцев назад!

— Тогда ничего не было, клянусь тебе! А вчера я впервые увидела его с тех пор, как..

— Вчера. Когда ты плакала и говорила, что боишься потерять меня. Тогда ты согласилась стать его конкубиной, верно? — Теперь лицо Филоса выражает лишь суровость. — Что еще ты забыла рассказать мне?

Амара никак не может смягчить ни слова, ни их значение.

— Он забирает меня в Рим.

Филос медленно садится на кровать.

— Рим, — тупо повторяет он. — Ты бросаешь меня и уезжаешь в Рим. С ним.

При виде выражения отвращения на его лице Амара прекрасно понимает, о чем он сейчас думает.

— Я даже не знаю, как зовут этого человека. Кто он?

— Его зовут Деметрий. — Слезы начинают капать из глаз Амары, и каждое слово причиняет ей боль; она понимает, что сейчас рушит свою семью, но все равно продолжает. — Он вольноотпущенный императора. И один из самых богатых людей в Кампании. Он будет платить тебе за уход за Руфиной. Он оплатит приданое нашей дочери. И если Руфус когда-нибудь согласится тебя продать, он даст мне денег, чтобы выкупить тебя и освободить.

Филос смотрит на нее, и Амара видит, как на его лице отражается горечь, которая терзает и ее. Он закрывает глаза, словно это поможет уменьшить боль.

— Не то чтобы я не понимаю, почему ты так поступаешь, Амара. Поверь, я понимаю. Но то, как именно ты это сделала, — это очень трудно простить.

— Филос, пожалуйста…

— Всю свою жизнь я не мог ничем распоряжаться. Всю свою проклятую жизнь. Ни собой, ни тем, что происходило с теми, кого я любил. И я знаю: ты понимаешь, каково это. Именно поэтому я не могу понять, как ты могла так поступить. Лгать мне, скрывать все это от меня, не оставить мне выбора. Словно мое слово ничего не значит. Словно ты владеешь мной. Неужели именно так ты и думаешь? Ты думаешь, что если я раб, а ты свободная женщина, то у тебя есть право распоряжаться нашими жизнями? Диктовать, как жить мне?

— Нет! Я так не думаю, не думаю, что…

— Тогда почему ты так поступила? — Он смотрит на нее так, будто видит впервые в жизни.

— Я не хотела, чтобы тебе было стыдно, — выпаливает Амара. — Я думала, ты будешь благодарен мне за то, что я приняла это решение сама. Что избавила тебя от унижения, которое тебе пришлось бы испытать, если бы ты согласился уступить меня другому мужчине.

— Думаешь, ты избавила меня от унижения, когда сегодня я увидел тебя с ним? Что я должен быть благодарен тебе за это?

Его презрительные слова причиняют Амаре почти физическую боль, и в ней поднимается злость.

— Я делаю это только потому, что больше в этой семье нет никого, кто мог бы заработать хоть какие-то деньги! Как, по-твоему, нам защитить нашего ребенка? Думаешь, любви моих родителей было достаточно, чтобы спасти меня от рабства? Я бы отдала их любовь в обмен на приданое, тысячу раз бы отдала. Без денег ничто ничего не значит. Ничто.

Они смотрят друг на друга, и Амаре становится тошно; она не может забрать назад свои слова и то, каким ничтожным сейчас выставила Филоса.

— Ты говоришь как Феликс, — произносит он.

Филос встает с кровати, подходит к стулу, на котором лежит его плащ, и одевается, его руки дрожат от злости и отчаяния.

— Филос, пожалуйста, не уходи от меня. Пожалуйста, поговори со мной…

Филоса прорывает.

— Так ты теперь хочешь поговорить? — орет он. — Когда ты уже все решила? Ну и о чем ты хочешь поговорить? Или ты просто сядешь и расскажешь мне, как я должен жить своей никчемной жизнью, пока тебя не будет?

Он быстро идет к двери. Амара бросается вслед за ним:

— Ты не можешь просто так уйти! Куда ты пойдешь?

Он резко оборачивается:

— Я пойду прогуляться. Дозволено мне это? Или отправишь меня обратно к хозяину за неповиновение?

Руфина начинает плакать, и Амара видит, что Филос колеблется, беспокоясь за дочку. Она тянется к нему, но вместо того, чтобы успокоить, этот жест только распаляет его гнев. Филос вскидывает руки, чтобы она не прикасалась к нему, и выходит из комнаты.

Амара слышит на лестнице его тяжелые шаги и наклоняется, чтобы взять на руки их воющего ребенка. Она снимает с плеча тунику и подносит Руфину к груди, чувствуя, как она жадно присасывается к ней. Амара поглаживает дочь по голове, по мягким темным волосам, и чувствует, как сердце ее раскалывается на части. Мысль о том, что чужой человек будет кормить и качать ее ребенка, что ей самой некого будет взять на руки, причиняет ей такую муку, какой Амара и вообразить не могла. Молоко успокаивает ребенка, и, насытившись, Руфина довольно раскидывается у матери на груди. Не желая тревожить ее, Амара кладет дочку на кровать и обнимает ее маленькое тельце, закусив кулак, чтобы не плакать и не издавать никаких звуков. Руфина гукает, машет крошечными кулачками и пинается, не понимая, как плохо сейчас ее маме. Амара смотрит на нее, стараясь не размышлять о тьме, заполнившей ее собственное сердце, стараясь забыться и не думать ни о чем, по горькому опыту зная, что выжить можно, только если похоронить боль глубоко в душе и идти дальше туда, куда поведет Фортуна. Она придвигается еще ближе, чтобы прелестное личико ее дочки было совсем рядом.

— Ты никогда не будешь жить такой жизнью, которой жила твоя мать, — шепчет она, положив палец ей на ладошку, чтобы крохотные пальчики схватились за него.

— Ты никогда не будешь жить той жизнью, которой жил твой отец. — Амара целует Руфину в лоб. — Ты будешь свободна.

Глава 48

Женщины, которые отомстили.

Надпись на стене в Геркулануме

Предсказание Ливии насчет того, что хорошую кормилицу можно найти в течение двух недель, оказывается преувеличенным, но всего на неделю. Амаре остается провести в Помпеях двадцать один день, пять из которых ей приходится коротать в обществе Деметрия, что только усугубляет разрыв между ней и Филосом. Запах лаванды ощущается в их доме, и когда их взгляды встречаются, оба думают о том, что она делает каждый день, и Амара больше не может отпираться. Филос теперь спит в маленькой кладовке за кухней, на полу, рядом с Британникой.

Его вежливое обращение с Амарой, дотошные обсуждения того, как, по ее мнению, ему воспитывать Руфину, ранят еще сильнее, чем гнев. Только один раз его самоконтроль дает слабину, когда он пытается поблагодарить Амару за жертву, которую она приносит ради их ребенка, но когда в ответ она разражается слезами и клянется, что всегда будет любить только его, и молит его поверить ей, Филос встает и выходит из комнаты.

Последние несколько дней хуже всего, часы утекают у Амары сквозь пальцы, точно песок. Она думала, что захочет каждый последний миг провести с Руфиной, но вдруг понимает, что ей невыносимо больно смотреть на своего ребенка, зная, что вскоре им придется разлучиться, а после появления кормилицы Амара уже не в состоянии жить в этом доме.

Дружба Британники, ее по большей части молчаливое присутствие поддерживает Амару сильнее всего. И именно Британника помогает Амаре завершить самое опасное дело из всех, что у нее остались в Помпеях: вернуться в «Волчье логово».

Они приходят в таверну, не в бордель, и это место напоминает Амаре заведение, куда Феликс однажды водил ее: крошечная грязная дыра, где темно даже в солнечный день. Какая-то женщина склонилась над стойкой и протирает ее. Подняв взгляд, она видит стоящих в дверях Амару и Британнику, из-за которых в помещение теперь попадает еще меньше света, и кричит. Это Бероника.

— Галлий!

На крик Бероники по лестнице откуда-то сверху спускается знакомая фигура. При виде двух бывших волчиц Галлий мрачнеет и дергает головой в сторону Амары.

— А тебе чего надо?

— Не очень-то вежливо ты здороваешься со старыми друзьями, — отвечает Амара, подходя к стойке. — Чего мне еще может быть надо, кроме как повидать нашу дорогую Беронику? И, конечно же, Викторию. Может, ты пошлешь за ней?

Галлий выходит вперед и заслоняет собой Беронику:

— Моя жена не твоя рабыня.

— Нет, — соглашается Амара. — Твоя.

— А может, ты сам приведешь Викторию? — на этот раз к Галлию обращается Британника. Положив руку на рукоять ножа, британка без тени страха смотрит своему прежнему мучителю прямо в глаза. — Мы не любим ждать.

Амара наблюдает за выстроившимися за ними посетителями, пока Британника наседает на Галлия. Двое выпивох пялятся на них из угла, но не похоже, чтобы кто-то из них горел желанием вступить в драку. Они с Британникой специально спланировали визит в тихие утренние часы. Муж и жена по-прежнему неподвижно стоят у стойки. Британника обхватывает рукоять ножа, как будто собирается вынуть его из ножен. Она выше Галлия и в куда лучшей форме. Амара не сомневается, за кем в случае драки будет победа, и, видимо, Галлий мыслит так же.

— Иди приведи ее, — рявкает на свою жену вольноотпущенный Феликса. Бероника проносится мимо бывших подруг и выбегает на улицу.

— Ты об этом пожалеешь, — щерится Галлий, глядя на Амару.

— Сомневаюсь, — отвечает та, намеренно имитируя интонацию Феликса, так же чеканя слова. Она улыбается, когда Галлий заметно теряется от ее слов.

Отсюда до борделя рукой подать, но Бероника все равно отсутствует слишком долго. Амара и Британника предпочитают ждать на улице, а не в тесной таверне. Они не сомневаются, что их бывший хозяин заявится вместе с женой, куда больше они опасаются, как бы он не расставил им ловушку. В итоге Феликс приходит вместе с двумя женщинами, и Амара чувствует, как у нее перехватывает дыхание при виде Виктории, чья голова теперь покрыта вуалью почтенной замужней женщины, хоть и смотрится она на ней довольно нелепо. Но не потому Амара вздрагивает. Виктория подчеркнуто держит обе руки на животе. Она в положении. Феликс видит реакцию Амары и улыбается.

— Пришли нас поздравить? — спрашивает он, кланяясь своим бывшим шлюхам.

Британника скалится и шипит.

— А манеры всё так же прекрасны, как я посмотрю.

Бероника обнимает Викторию за плечи, словно для того, чтобы защитить ее.

— Она рассказала мне, что вы двое сделали. — Она обвинительно смотрит поочередно на Британнику и Амару. — Угрожали зарезать ее, точно пара головорезов.

— Однако вот она здесь, — говорит Амара. — Жива и здорова.

— К сожалению, — вставляет Британника.

— Не думаю, что с вашей стороны очень умно стоять здесь, посреди улицы, и оскорблять мою жену, — говорит Феликс и целует Викторию в макушку, — если, конечно, хотите вернуться домой живыми и здоровыми.

Виктория молчит и смотрит себе под ноги.

— Тогда мы зайдем в твою гребаную таверну и будем оскорблять ее там, — бросает Амара. — Нам нужно кое-что обсудить.

Амара видит, как гнев мелькает в глазах Феликса, хоть он по-прежнему продолжает улыбаться. В преувеличенном гостеприимном жесте он указывает им на вход. Возникает небольшая заминка, когда он и Британника встают у двери и ни один не желает подставлять незащищенную спину другому, но потом Феликс демонстративно поворачивается и переступает порог, словно дразня таким образом британку. При виде скандально известного местного сутенера и ростовщика оба посетителя, которые еще толкутся у стойки, быстро встают и уходят. Феликс кивает Галлию:

— Подожди снаружи у входа. Мы не хотим, чтобы нас прерывали.

Виктория и Бероника мнутся у стойки, в то время как Амара и Британника встают у противоположной стены, их прежняя дружба безнадежно разбита. Феликс встает между ними и занимает центр комнаты.

— Тогда давай, выкладывай, — говорит он Амаре. — И тебе же лучше, чтобы это стоило моего времени.

— Я больше не буду тебе ничего платить, — отвечает она. — Ты примешь это и поклянешься никогда не вредить моей семье.

Феликс смеется:

— И как ты собираешься убедить меня?

Британника обнажает свое оружие — длинный, свирепого вида кинжал:

— Только пальцем коснись Руфины — и я тебя убью.

— Я помню, что случилось в тот день, когда я впервые пригрозил тебе ножом, сучка, — отвечает Феликс, даже не пытаясь тянуться за своим ножом. — А ты не забыла?

Мысленно Амара снова видит Британнику в борделе, Феликс держит нож у ее лица, а другой рукой сжимает бедро, недвусмысленно угрожая изнасиловать ее. Это единственный раз, когда Амара видела Британнику напуганной.

— Я Сеновара из племени Исени, — говорит Британника, выходя вперед, подняв оружие и ясно давая понять, что намерена драться. Она смотрит на Феликса, точно ястреб, наметивший жертву. — Ты подчинишься ей или умрешь.

Феликс вытаскивает свое оружие. Они идут по кругу молча, каждый пристально следит за другим, оба сейчас не скрывают своей истинной сущности: два безжалостных убийцы. Краем глаза Амара видит, как Виктория плачет в объятиях Бероники, но не смотрит туда. Она не может оторвать взгляда от лица Британники, желая подруге победы и не смея думать об ее поражении.

Феликс первым наносит удар: обманный, чтобы проверить соперника. Британника легко уклоняется и атакует так яростно и четко, что чуть не попадает ему по руке. А затем Амаре кажется, что оба не останавливаются ни на секунду, нанося удары так быстро, что она даже не успевает понять, ранен ли кто-нибудь. Их танец одновременно уродлив и грациозен, оба движутся с такой дикостью и скоростью, что на них страшно смотреть.

Амара вскрикивает, когда Феликс наносит удар, на ее взгляд, роковой, однако Британника избегает его, ускользнув, точно дым. Феликс бросается на нее прежде, чем Британника успевает восстановить равновесие, и теснит ее к столам. Он снова наносит удар, и Амара боится, что на этот раз он точно попадает в цель, и все-таки Британника отскакивает назад и вспрыгивает на стол позади нее. За ту долю секунду, пока противник не оправился от удивления, Британника со всей силы пинает его в лицо ногой. Феликс падает навзничь, и Британника бросается на него, выбивает оружие из руки, прижимает коленом к полу и приставляет нож к горлу:

— Сдавайся.

Повисает полнейшая тишина. Даже Виктория поражена настолько, что не может плакать. Амара медленно подходит к распростертому на полу Феликсу, по лицу которого струится кровь. Он смотрит на нее, и его слова обращены к Амаре, не к Британнике:

— Я никогда тебе не сдамся.

От удивления она раскрывает рот, и он улыбается:

— Ты не этого ожидала? Я клянусь всеми богами, что уничтожу тебя. Ты будешь продолжать платить мне, Амара, потому что каждый грош, который ты мне платишь, напоминает тебе о том, что тобой владею я. Я всегда буду тобой владеть. Тебе это не по нутру? — Он кивает на Британнику. — Ну так прикажи ей убить меня. И представь себе, что тогда будет. Ты не думала, что твой секрет записан у меня в завещании? Что если ты убьешь меня, то испортишь жизнь своему ребенку?

— Он лжет, — рычит Британника.

Феликс по-прежнему смотрит Амаре прямо в глаза.

— Она знает, что я не лгу, — отвечает он.

— Отпусти его. — От злости голос Амары звучит сдавленно. — Я не могу так рисковать.

Поначалу кажется, что Британника не послушается. Злость от того, что у нее отняли возможность убить, написана у нее на лице, которое принимает поистине ужасное выражение. Однако она отходит, выполняя приказ Амары. Виктория бросается к Феликсу сразу же, как только он поднимается на ноги, но он отталкивает ее.

— Не смей меня трогать, — шипит он, и по тому, как Виктория сжимается, Амара понимает, что ей еще придется поплатиться за поражение мужа.

— Я буду платить тебе, — говорит Амара. — Но если ты причинишь вред Филосу или Руфине, если ты не будешь держать язык за зубами, я убью не только тебя, но и всю твою семью.

Она смотрит туда, где стоит Виктория, в страхе прикрывая руками живот.

— Твой ребенок за моего, — говорит ей Амара. — Плата за твое предательство.

— Ты, конечно, высоко ценишь мастерство британской сучки, — произносит Феликс, стирая с лица кровь и глядя на красные разводы на ладони. — Но крайне маловероятно, что одна женщина сможет учинить подобную резню. Сегодня ей повезло, но если бы она встретилась не только со мной, но и со всеми моими подручными? Ты правда думаешь, что ей под силу в одиночку убить Париса, Галлия и Трасо? К тому же всегда есть печальная вероятность, что она может забрести в темный переулок. И мне интересно: кто тогда тебя защитит?

— Мои братья отомстят за меня, если только ты меня тронешь, — говорит Британника Феликсу. — Мы поклялись друг другу. Они уже о тебе знают.

— У тебя нет никаких братьев, тварь, — произносит Виктория, выпучив глаза от страха, — если только ты не собираешься воскрешать мертвых.

Британника улыбается своей неровной улыбкой и поднимает тунику повыше, чтобы на руке открылась свежая татуировка, черный цвет ярко виден на бледной коже. Знак гладиатора.

— Теперь у меня много братьев. Умереть во имя мести — это честь для меня.

— Ты продала ее как гладиатора? — Феликс не в состоянии скрыть изумления.

— Она сама предложила себя, — отвечает Амара и направляется к двери. Британника следует за ней, по-прежнему держа кинжал в руке, скоро они будут на улице, там безопасно. — Возможно, тебе не стоило так легко отказываться от нее. Если недооцениваешь женщину, рано или поздно за это придется заплатить.

Эпилог

Прочие примеры изменчивого счастья бесчисленны.

Ибо что делает радость еще больше, если не предшествовавшее несчастье, или какие беды являются большими, как не возникшие из большой радости?[23]

Плиний Старший. Естественная история, книга VII

Судно движется не столь проворно, как квадрирема Плиния по пути в Мизен. На маленьком купеческом корабле им предстоит преодолеть не все расстояние, а только до Путеол. Остальную часть пути они проделают по суше. Ветер играет волосами Амары. Она смотрит на проплывающий мимо берег, на громадный Везувий, нависающий над заливом, чья вершина пронзает облака. Они приближаются к гавани Помпеев, но корабль не снижает скорости.

Венера возвышается на огромной колонне на страже своего города. Амара вспоминает молитву, которую однажды вознесла богине во время Виналий — это было так давно, они были вместе с Дидоной. «Пусть мужчины падают к моим ногам, как подношения сыплются к твоим, о Величайшая Афродита. Пусть я познаю силу любви, если мне не дано познать ее сладость».

Отсюда, с палубы, ей видны городские стены и храм Венеры, а за ними скрываются все те улицы, по которым она бродила, форум, «Волчье логово», дом Руфуса с золотой дверью, сад Юлии. Прямо сейчас в Помпеях Филос сидит с Руфиной. Люди, которых она любит больше всего на свете, остаются в этом городе, как и те, кого она ненавидит сильнее смерти. Амара мысленно возносит молитву, на этот раз не Венере, но богине, которую знала с самого детства, Афине Палладе: «Подари Филосу мудрости, подари Британнике победу, защити Руфину, молю тебя, богиня моих отцов, богиня моего сердца».

Амара кладет руку на грудь. Она не боится, что кто-нибудь украдет ее сердце. Красть больше нечего. Она вновь и вновь вспоминает последние слова Филоса, которые он сказал ей перед отъездом в Стабии. У них было совсем мало времени наедине, и он взял руку Амары, как когда-то на прогулке, прижав свой большой палец к ее: «Без меня тебе будет лучше». В тот миг она поняла, что он по-прежнему любит ее. Однако эта мысль — слабое утешение сейчас, когда она оставляет его позади. Корабль ныряет — и Амару окатывает брызгами, вода холодит кожу. Амара даже не вздрагивает.

— Вся в своих мыслях, моя дорогая.

Деметрий подходит и встает рядом с ней, глядя на залив. Затем поворачивается, смотрит на нее безо всякой нежности. Во взгляде обоих сквозит холод. Даже здесь, среди стихий, меж обширной синевы океана и неба, с пиком Везувия на горизонте, Амара чувствует тягу Помпеев. Она вспоминает слова, которые сказала Филосу: «Без денег ничто ничего не значит». Ненависть обвивает осколки ее сердца — ненависть не к Деметрию, а к самой себе. Она улыбается:

— Я думаю о будущем.

Деметрий указывает на корму:

— Тогда тебе стоит смотреть туда.

Амара подчиняется и поворачивается к Помпеям спиной. Несколько рабов стоят плотной группой перед ней на палубе и охраняют их багаж. Амара поднимает глаза к небу и наблюдает, как чайки кружат высоко над ними. Несмотря на мрачные мысли, где-то глубоко внутри нее тлеет искорка радости. Она оставила позади свою дочь, своего возлюбленного, свое сердце. Но она жива, ей не страшно. И она едет в Рим, самый могущественный город на свете.

Благодарности

Я искренне благодарна всей команде издательства Head of Zeus не только за поддержку этой книги, но и за публикацию «Дома волчиц». А самое большое спасибо моему замечательному редактору Шарлотте Грейг, которая неустанно меня ободряла и давала советы, работать вместе было одно удовольствие. Также благодарю Кейт Апплтон за твою неустанную работу над изданием, а также Джейд Гвиллиам, Джесси Салливан, Лотти Чейз и Дэну Грюнвальду — за ваш неоценимый вклад в продажи и маркетинг истории Амары. Спасибо и тебе, Мэдлин О’Шей, благодаря которой Филос стал одним из главных героев: я надеюсь, что на следующем этапе путешествия снова буду работать с тобой. И огромное спасибо Катрине Харвери, Анне Найтингейл, Клэр Гордон, Клеманс Жакинет и Мэтту Брэй.

Обложка трилогии изумительна: спасибо Холли Овенден за то, что читатели увидели мои образы в твоих восхитительных эскизах.

Поддержка от торговой отрасли привела меня в восторг. Я более чем благодарна всем в Waterstones, кто отметил «Дом волчиц» как лучшую книгу месяца, и всем независимым книжным магазинам, которые распространили роман. Особая благодарность Дэну Бассетту из Cribbs Causeway за твою дружбу и Ревекке Марии из Piccadilly за твою доброту и за все твои многочисленные идеи о греческом прошлом Амары.

Я в долгу перед соавторами, которые поддерживали меня на моем пути, в том числе благодарю Буки Папийона, Лауру Пурселл, Никиту Джилл, Кэролин Ли и Дженнифер Сэйнт. Я благодарю Дженни Сэйнт за работу над сюжетными линиями и те многочисленные идеи, мысли и надежды, которые мы обсуждали друг с другом, все это добавило прошедшему году ярких красок. Также спасибо археологу доктору Софи Хэй за твою поддержку, дружбу и советы, особенно по поводу Юлии Феликс — реальной женщины, которая стоит за героиней моей книги. И доктору Джейн Дрейкотт — за то, что поделилась своей чудесной работой о практиках первой помощи в Римской империи. Также я безмерно благодарна всем, кто написал отзывы на мою книгу на bookstagram, в печатных изданиях и не только. Также большое спасибо Лив Альберт, Джен МакМенеми, Дженни Уильямсон и Кейт Армстронг за то, что я была участницей ваших великолепных подкастов.

За последние два года домашнее обучение для меня, как и для многих родителей, стало существенной частью жизни. Я благодарна своему замечательному сыну Джонатану за недюжинное терпение, а также за его жизнерадостный характер и живейшее воображение. Теперь ты получишь книгу с твоим именем на ней, да еще и синего цвета! Спасибо моей маме Сьюзи Кендалл за то, что подарила мне возможность писать вместе с драгоценным временем, и за то, что ты самая лучшая в мире бабушка.

Мне повезло, что у меня чуткие и поддерживающие друзья и семья, чья любовь значит для меня так много, даже в те времена, когда мы не всегда сходились во мнениях. Спасибо Андреи Бинфор, Линглинг Ху, Дэну Джонсу, Самире Ахмед, Кристине Хольт, Трилби Фокс-Рамли, Бетан Франсис, Анне Сахалаевой, Эжени Харпер, Тому Харперу, Фурь Грей Харпер и Александру Харперу. И спасибо моей рабочей семье из ITV News Anglia, особенно Крису Уорнеру, Гэри Маби и Нейлу Барбуру, которые помогли мне не сойти с ума во время пандемии.

Спасибо Лизе ДеБлок, Кийе Эванс, Шабному Кханому и всей команде Mushens Entertainment. Поверить не могу, что «Дом волчиц» уже увидел столько стран благодаря вашему неустанному труду и преданности делу.

И огромнейшее спасибо Джулиет Машенс, которая (как и всегда) проявила себя не только как исключительный агент, но и как замечательный друг. Я не знаю, как выразить признательность тебе, Джулиет, за все то, что ты для меня делаешь. Эта книга появилась на свет в том числе благодаря твоей мудрости и советам, а также твоей щедрости, с которой ты уделяла мне время, доброте и чувству юмора, — не знаю, что бы я без тебя делала. Все твои письма, сообщения, звонки и мемы — я ценю их все.

Об авторе

Элоди Харпер — журналистка и писательница. В 2016 году ее рассказ Wild Swimming стал лучшим на конкурсе «Ярмарка кошмаров», в котором победителя определял Стивен Кинг. В настоящее время Элоди Харпер — репортер и ведущая новостной передачи ITV News Anglia, а ранее работала продюсером программы Channel 4 News.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Анастасия Иванова

Корректоры Лилия Семухина, Евлалия Мазаник

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Первоначально центральная часть древнеримского жилища, представлявшая собой внутренний световой двор, откуда имелись выходы во все остальные помещения. Здесь и далее примечания редактора.

2

Слово lupanar (лупанарий) для римлян имело два значения: публичный дом и волчье логово.

3

Помещение в древнеримском жилище, примыкающее непосредственно к атриуму, от которого его отделяла ширма или деревянная перегородка. Обычно служило кабинетом хозяина дома.

4

Игры в честь подземных богов, учрежденные в Риме Тарквинием Гордым по поводу эпидемии и после того несколько раз повторенные.

5

Первоначально рыночная площадь в городах Древнего Рима, ставшая со временем центром общественной и политической жизни. В императорскую эпоху это парадный архитектурный ансамбль, окаймленный портиками и украшенный скульптурами, включавший храмы богов — покровителей города, базилики для заседаний суда и городского управления, триумфальные арки.

6

Горизонтальный декоративный пояс стены.

7

Палестра — большой двор с колоннадой для занятий спортом, тренировок и состязаний. В центре часто имелся бассейн для плавания и омовений.

8

Лары — согласно верованиям древних римлян, божества, покровительствующие дому, семье и общине в целом.

9

Преторианец — личный телохранитель императора Римской империи.

10

В пер. с лат. Ф. А. Петровского.

11

В Древнем Риме дуумвиратом называлась должность, занимаемая двумя людьми одновременно. Каждый участник дуумвирата именовался дуумвиром.

12

Цит. в пер. Б. А. Старостина.

13

Квадрирема — античный гребной военный корабль. Прим. ред.

14

Пер. Ф. А. Петровского.

15

Пер. Л. Остроумова.

16

Пер. Б. Ярхо.

17

Пер. Б. Ярхо.

18

Пер. И. Левинской.

19

Пер. Э. Г. Юнца.

20

Пер. С. А. Ошерова.

21

Пер. Ф. Петровского.

22

Пер. Ф. Петровского.

23

Пер. А. Н. Маркина.

Content

Элоди Харпер
Дом с золотой дверью

Информация от издательства

75 год нашей эры. Перенталии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Флоралии

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Лемурии

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Неморалии

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

76 год нашей эры. Номиналии

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Эпилог

Благодарности

Об авторе

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания