Α. Μ. Олликайнен

Контейнер

© Aki Ollikainen, Milla Ollikainen and Otava Publishers, 2021

Original edition published by Otava Publishers, 2021

© А. Михайлов, перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2023

Художественное оформление серии Ильи Викторова

* * *

Январь

Утреннее солнце подрагивает в облаке выхлопных газов, окрашивая дома в мутно-жёлтый цвет. Из-за торгового центра появляется неопрятного вида мужчина.

Для столь морозной погоды он одет на удивление легко. На мятом пепельно-сером пиджаке и брюках без стрелок видны большие и маленькие пятна, о происхождении которых лучше не думать. Даже внимательному прохожему не придёт в голову, что этот костюм, который и на переработку-то не отправить, когда-то обошёлся владельцу в четырёхзначную сумму.

Мужчина, пошатываясь, бредёт в рассеивающемся тумане. Он осознаёт, что улица ему незнакома, и больше пока не понимает ничего. Он делает глубокий вдох, вбирая в себя туман, и пространство для мыслей в его голове появляется лишь тогда, когда пар изо рта растворяется в морозном воздухе.

Сперва приходят мысли о том, что неизвестно: где он находится, как сюда попал, долго ли шёл, и вообще – кто он такой. Всё вокруг имеет нечёткие очертания, колышется и плывёт, как если бы фотоаппарат с автоматической настройкой резкости не мог поймать фокус.

Мужчина прислоняется к заиндевевшему окну супермаркета. В нос тут же бьёт тошнотворная смесь запахов – мочи и перегара. Человек по ту сторону стекла прижимает ладонь к его ладони, но он не узнаёт в этом человеке себя.

У отражения его черты лица, но белки под нависшими веками покраснели, словно кто-то втёр ему в глаза толчёное стекло. На голове – шапка с логотипом банка, разорившегося много лет назад.

Он проснулся на диване в захудалой двухкомнатной квартирке. Из приоткрытой двери доносились звуки – по телевизору говорили что-то о физиологических процессах. На большой кровати спали двое незнакомцев. Это были люди явно не его круга. На кухонном столе среди пустой тары он обнаружил полупустую бутылку водки «Суоми» и, хорошенько приложившись, убрал её в карман пальто.

Из выпивки сначала был кальвадос, потом коньяк ХО и виски «Савой». Впрочем, это было давно – несколько дней или даже недель назад. Протрезвев, он понял, что утратил чувство времени. Судя по щетине, запой длился дней девять.

Рука, которую он прижимает к стеклу, покраснела от холода. Суставы опухли, пальцы не слушаются, несмотря на все усилия. Он вдруг осознал, как сильно замёрз. И это неудивительно: после неудачной попытки помочиться его забрызганное пальто отправилось в мусорный бак.

Мужчина пытается заговорить с прохожими, попросить их о помощи, но вскоре понимает, что речь бессвязна.

Он видит людей на остановке и направляется к ним, но ноги не слушаются, уводят его в сторону, а затем начинают разъезжаться. В итоге, почти добравшись до навеса, он падает на колени.

Ему протягивают цветы. Их много, они пёстрые, и букет выглядит вульгарным. Мужчину это немного коробит – как-никак вкус у него имеется. И всё же он с улыбкой бормочет слова благодарности девушке в деловом костюме. Кладёт цветы на кафедру, склоняется к микрофону и, глядя на публику, произносит волшебное слово: сострадание.

Люди на остановке расступаются и отводят взгляд. Когда автобус наконец увозит их, в воздухе повисает неслышный вздох облегчения.

«Меня зовут Ханнес Лехмусоя, – вдруг вспоминает мужчина. – Я успешный бизнесмен, известный меценат. Покровитель современного искусства». В этот момент его сфинктер расслабляется и тёплая жижа течёт между ягодиц. Благодаря этому удаётся произнести сквозь зубы первое членораздельное слово: «Чёрт!»

На другой стороне улицы Ханнес видит сквер. Собравшись с силами, он поднимается на ноги, сжимает бедра руками и в таком положении начинает переходить дорогу.

Посреди проезжей части Ханнес останавливается. Мысли немного проясняются. Слышен визг тормозов, и в паре метров останавливается грузовик. Ханнес рассматривает шильдик «Вольво» на кабине. «У меня тоже "Вольво"», – думает он, отпуская собственные бёдра, затем выпрямляется и нетвёрдым шагом двигается дальше. За разделительной полосой что-то проносится перед ним – машина, разумеется, это машина, которая чуть не задевает его. Сквозь тонкую рубашку Ханнес чувствует воздушную волну. Водитель грузовика сигналит. Не удовлетворившись этим, он опускает стекло, высовывается из кабины и орёт. Слов не разобрать. Ханнес плетётся дальше, спотыкается о бордюр, чудом удерживается на ногах, добирается до скамейки и валится на неё.

Сострадание. И ещё одно волшебное слово, по значению родственное состраданию: солидарность.

Когда выступаешь, важно сохранять зрительный контакт с аудиторией, адресовать свои слова каждому из слушателей. Это придаёт речи некую интимность. Возникает впечатление, что общаешься не со всеми людьми сразу, а с каждым в отдельности. Объект обращения можно менять, но лучше не делать это слишком часто.

Я часто слышу, что истинная солидарность ощущается только по отношению к определённой группе людей.

Ханнес не любит использовать возвратные глаголы, это проскользнуло случайно. Стилистическая неточность. Он делает паузу и заглядывает слушателю в лицо. Глаза из-под меховой шапки смотрят испуганно. Детские черты. Ребёнок отступает на шаг. Кто-то осторожно трогает Ханнеса за плечо.

– Вы в порядке? Может, вызвать скорую?

Ханнес поднимает руку. Этим жестом он хочет показать публике, что пауза была намеренной, что он не утерял нить повествования.

– Меня… заберут.

– Вы уверены?

– Надо передохнуть.

Мать с ребёнком уходят своей дорогой. Удаляясь, они оглядываются. Женщина достаёт из сумочки телефон, но тут же убирает обратно.

Ханнес смотрит им вслед. Пауза затягивается, пора продолжить выступление. Кажется, только что было холодно? Теперь нет. Ему хочется остаться здесь. Он должен говорить дальше, презентовать проект «Сострадание», финансируемый фондом, который носит его имя. И ловит новый взгляд из аудитории.

– Чем ограничена солидарность? – спрашивает Ханнес белку в зимней шубке. – Семьёй? Ближним кругом? Заканчивается ли она там, где проходит государственная граница? Касается ли истинная солидарность только тех, кто похож на нас, тех, с кем мы себя отождествляем? Заканчивается ли она там, где начинается море? Нам ли, финнам, не знать из истории, что водоёмы не разделяют, а, напротив, связывают тех, кто живёт вдали друг от друга?

Белка склоняет голову, и Ханнес непроизвольно копирует это движение.

– Не достаточно ли для зарождения сострадания малейшего объединяющего фактора? Все мы – люди, несмотря на национальность, цвет кожи, возраст и пол. Ты и я, мы ведь с тобой похожи, – говорит он и заглядывает в беличьи тёмные глаза.

Белка вздрагивает, спрыгивает на снег и скачет к покрытой инеем берёзе.

Провожая её взглядом, Ханнес видит узкую тропку, которая проходит мимо дерева. Он поднимается и идёт вслед за белкой. Минует розовый куст, который под слоем снега напоминает кочан цветной капусты.

Ханнесу больше не холодно – напротив, тепло, приятно. Он обожает субэкваториальный климат. Влюбился в него с тех самых пор, как побывал здесь впервые. И, уезжая, всякий раз мечтает вернуться обратно.

Маленькая обезьянка, за которой он устремился, сидит на ветке акации и с любопытством смотрит на него. Ханнес усаживается под кустарником.

Это его дом, здесь душа отдыхает. Синее небо, кучевые облака, родившиеся над южной Атлантикой и теперь медленно плывущие над саванной. Бескрайняя равнина, акации там и сям. Вот было бы здорово увидеть антилопу, которая прогуливается в их тени!

Ханнес глядит на небо. Солнце, которое ещё минуту назад подрагивало в холодной дымке, теперь обрело ясные очертания и стало жёлто-оранжевым. Его свет ослепляет.

Он чувствует: антилопа где-то рядом.

Она приближается.

Он не видит животного, но явственно ощущает его присутствие. Наконец появляется морда антилопы. Она чёрно-белая, и Ханнес обнаруживает, что на ней нет шерсти.

Белое – это кость, и из антилопьего черепа прямо на него смотрят большие чёрные беличьи глаза.

Май

Суд начался наутро после первомая, в девять. Но никто в зале не выглядел похмельным.

Весна запаздывала, заставляла себя ждать, и истосковавшийся по ней город становился всё более грустным, даже как будто отчаявшимся. В пасмурные дни стены панельных домов казались хмурыми, словно лицо работяги после разговора с начальством.

Накануне праздника обманчиво светило солнце, а затем пошёл дождь со снегом, отчего дополнительный выходной перестал выглядеть так уж привлекательно. Подобные праздники нравятся чиновникам – по крайней мере тем из них, кто в такие дни вынужден работать.

Молодой констебль у входа в здание суда грел руки в карманах. Дверь была заперта, а единственного фоторепортёра, оказавшегося в зале, попросили выйти. Подсудимый сидел за столом напротив судьи, чьё место располагалось на полуметровом возвышении. Молодой человек склонил голову и натянул на лицо капюшон.

Судьёй была женщина среднего возраста, с лицом таким же строгим, как пучок на её затылке. Человеку в её положении непозволительно демонстрировать сострадание.

Капюшон закрывал лицо подсудимого почти целиком, но по гладкому розовому подбородку можно было догадаться, что тот весьма юн.

Сюрпризов от процесса никто не ждал. Речь шла о рядовом преступлении, которое вряд ли всколыхнёт общественность. В нём не было ничего шокирующего или исключительного – банальное убийство. Таким обычно не посвящают целый разворот в жёлтой прессе и о них не ведут трансляции в твиттере.

В дальнем углу сидели криминальный корреспондент муниципальной газеты и внештатник вечернего издания. Их лица выражали интерес – но лишь по долгу службы. Приговор будет удостоен максимум двух газетных колонок, а сам процесс затянется не более чем на пару дней.

Подсудимый вины не признавал, но при этом совершенно не помнил событий того дня и никак не мог подтвердить своё алиби. Жертвой оказался мелкий дилер, неоднократно судимый по делам о наркотиках. По словам прокурора, двадцатиоднолетний молодой человек, скрывающий лицо под капюшоном, ударил жертву ножом, чтобы завладеть амфетамином, который позже обнаружили в кармане обвиняемого. Орудие убийства нашли на месте преступления, в квартире жертвы, на нём были отпечатки пальцев обвиняемого. Кроме того, обнаружилась его одежда со следами крови убитого.

Задержание не потребовало спецоперации – убийца лежал без сознания в спальне всё той же квартиры. Истекая кровью в гостиной, дилер успел позвонить в скорую, но скончался до прибытия помощи.

Вдруг подсудимый откинул капюшон – словно что-то заставило его открыть лицо и смириться с решением суда.

У него были глаза ребёнка, который набедокурил и попался, но от стыда не может сознаться, хоть и знает, что взрослым всё известно.

Среди немногочисленной публики никто не был похож на отца, мать или девушку убийцы. А вот бывшая жена убитого в этом зале бывала и раньше – когда тот сидел на месте обвиняемого. Она была девчонкой, которая увлеклась плохим парнем и изо всех сил старалась сберечь подростковую любовь – чтобы дети не оставались без отца. Теперь они уже ходили в школу. Когда перед лицом невозможного её силы иссякли, она пошла более простым путём – стала матерью-одиночкой, однако продолжала общаться с бывшим мужем ради детей.

Теперь отца у них не было. Две недели назад от него осталась лишь могильная плита на краю кладбища.

Рядом с бывшей женой убитого сидела его сестра, женщины держали друг друга за руки. Глаза у обеих были заплаканные. Детей в суд приводить не стали, не было здесь и матери погибшего.

Мать, чей ребёнок убит, всегда легко узнать: скорбь буквально въедается в её плоть, оставляя под глазами тёмные круги, которые не исчезнут уже никогда. У наркоманов тоже бывают близкие, которые остаются скорбеть.

В высокие окна заглянуло солнце, и люстры отбросили тени, похожие на космические корабли. Всё вдруг преобразилось, и люди тоже, словно только и ждали этого света.

В дальнем левом углу зала сидела женщина в больших и, по всей видимости, дешёвых тёмных очках. Она сутулилась, словно стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Волосы её тёмного каре выглядели слишком густыми и гладкими, чтобы быть настоящими. Парик тоже казался дешёвым – такие продаются в магазинах для взрослых. Женщина сидела неподвижно и держала голову так, что нельзя было понять, куда она смотрит.

Судья проглядел бумаги и ударил молотком по столу. Молодой прокурор сделал лицо посерьёзнее – скоро ему предстояло выступать.

От резкого звука женщина в парике вздрогнула. Пока пожилой судебный фотограф выполнял свою работу, она сидела, закрыв глаза и слушая негромкие щелчки. В зале суда эти щелчки всегда звучат одинаково и похожи на удары, перед которыми подсудимые беззащитны.

Она смотрела сзади на тёмно-серый балахон и склонённую голову, на волосы цвета мокрого песка. Молодой человек держал руки на столе, затем поднял правую и снова натянул капюшон. На мгновение женщина увидела под задравшимся рукавом синеватую татуировку. Но запястье было чистым и гладким.

Заговорил прокурор, и женщина слушала его так, как слушают пастора на похоронах, – не пытаясь ничего запомнить. Не считая её и человека в капюшоне, в зале находились чужие люди, могильщики, которые делали свою работу, – либо плакальщики, чья доля тоже была по-своему тяжкой. Зал суда выглядел по-фински скромно, но тишина придавала ему некоторую торжественность, и он смахивал на церковный зал. Здесь все говорили степенно, даже если преступление было жестоким, абсурдным или омерзительным. Благодаря этому всё шло своим чередом, зло ненадолго выставлялось на всеобщее обозрение, а затем отправлялось в архив. Человеческие трагедии были здесь лишь бесконечной чередой дел, работой, которую нужно выполнить в срок.

У женщины зудела кожа головы, но почесаться она не решалась. Её собственные волосы, густые и длинные, едва умещались под чёрным париком. Она понимала, что выглядит нелепо, но стремилась исключить малейший риск того, что её узнают. А может, просто хотела превратиться в другого человека, которого все эти невыносимые вещи не касаются.

Как бы то ни было, не прийти сюда она не могла.

Она снова всматривалась в это гладкое запястье, представляла его маленьким и пухлым, думала о том, как прикасалась к нему, тёплому и нежному – именно таким она его запомнила.

С тех пор минул двадцать один год.

Уходя из зала, женщина ощутила, что что-то в ней изменилось.

Часть 1

1

Где я?

Вопрос настиг её на грани сна и яви, до того, как она открыла глаза.

Даже не вопрос, а ощущение – словно ей почти удалось выбросить из головы что-то страшное, но осадок остался.

Стараясь стряхнуть остатки сна, она сделала медленный вдох. Поначалу было абсолютно тихо, но вскоре раздались голоса чаек, одновременно близкие и далёкие, словно доносящиеся из другой реальности. Птиц было едва слышно, и она засомневалась, не галлюцинация ли это.

Она открыла глаза. Внутри шевельнулся страх.

Кругом царила непроницаемая тьма.

Женщина поднесла руку к глазам, пошевелила пальцами и сжала их в надежде увидеть движение и очертания кисти. Подняла голову. Она лежала на каком-то матрасе, подушки не было.

Ей всегда казалось, что в этой стране неестественно светло, но теперь всё было наоборот. Сейчас ночь или день? На какое-то мгновение она испугалась, что ослепла, но вскоре поняла, что видит темноту. Волны тьмы качались перед ней, словно бездонное море.

А что, если она ещё спит и видит сон о том, что проснулась? Иногда такое случалось: сперва снилось нечто плохое, настолько страшное, что, проснувшись, она думала, что это было на самом деле, – а потом оказывалось, что из одного кошмара она попадала в другой. Всякий раз ужас сменялся окончательным пробуждением, и только тогда она с облегчением понимала, что это был всего лишь сон.

Женщина положила голову на матрас и попыталась подумать о чём-то хорошем, чтобы отвлечься от этой ситуации, снова провалиться в сон и проснуться в своей постели от солнечных лучей, коснувшихся лица. Но спасительного возвращения не произошло – более того, сосредоточиться на своих мыслях ей тоже не удалось.

Это был не сон, она бодрствовала.

Она тщетно пыталась сфокусировать взгляд хоть на чём-то. Но ни узенькой полоски света под дверью, ни светящихся стрелок будильника, ни индикатора на мобильнике видно не было.

Где телефон?

Женщина осторожно ощупала себя. Она лежала на спине, полностью одетая – блузка, топ, джинсы и тряпочные туфли на босу ногу.

Телефон должен был находиться в сумке, в кожаном мешочке, куда помимо него еле вмещались маленький кошелёк и сигареты. Женщина пошарила по матрасу. Он был узкий, односпальный, и довольно быстро рука соскользнула на пол.

Пол оказался странным, необычно холодным. В сочетании со спёртым воздухом этот холод действовал угнетающе. Она протянула руку и достала до пола с другой стороны матраса. Это был не бетон, как она успела подумать, а скорее металл. Покрытие было неровным.

Сумки не нашлось ни с одной из сторон матраса. Кругом был лишь этот пугающий пол, влажный и скользкий.

Женщина проснулась окончательно. Она ощущала покалывание в груди и ком в горле, глаза никак не могли привыкнуть к темноте, никакие очертания вокруг не проступали. В комнату попросту не проникал свет. Не подвал ли это?

Она попыталась выровнять дыхание и сосредоточиться на воспоминании о последнем событии до пробуждения.

Это была встреча в тенистом уголке парка.

Женщина мысленно перебрала произнесённые слова и показанные фотографии. Она хорошо запомнила их все.

Она вспомнила облегчение и затем – чудовищную усталость.

Благодарность, с которой приняла бутылку воды.

Та оказалсь полной, но была ли она запечатана?

Нужно было слушаться мать. Когда заходишь слишком далеко, перестаёшь понимать, кто ты есть.

Чувствуешь себя, как астронавт, который в открытом космосе отлетел слишком далеко от корабля.

Can you hear me, major Тот?[1]

Женщина не понимала, почему ей вспомнились именно эти слова, но песня придала ей сил.

А что, если она зря так перепугалась, лежа в этой темноте? Что, если она упала в обморок и её просто перенесли в спокойное место?

Она попыталась сесть и чуть не потеряла сознание. Из глаз посыпались искры, а в голове затрещало так, словно кто-то затеял там состязание по фехтованию. Дыхание перехватило.

То, что это не обычная головная боль, женщина осознала мгновенно.

Её охватила паника, она, пошатываясь, поднялась, стала размахивать в темноте руками, чтобы удержать равновесие, с трудом сделала пару шагов, и её нога соскользнула с матраса на пол.

Тум.

Она замерла, пытаясь понять, что означает этот гулкий звук.

Топнула по полу сильнее.

Тум.

Тум тум тум.

2

Тум тум тум.

Тум тум тум тум.

В спортзале утихли отзвуки последнего удара, и мяч замер в правой руке Паулы, сложившей пальцы наподобие чаши.

Придерживая мяч левой рукой, она присела, напрягла мускулы, подняла руки, замахнулась и сделала кручёный бросок. Все элементы она выполняла не задумываясь – мышцы давно помнили их наизусть.

Бросок был сделан из-за трёхочковой линии. Мяч прошёл в кольцо, даже не задев его.

– Чисто! – восхищённо воскликнул Медведь, который завязывал шнурки у края площадки.

Остальные опаздывали. Точнее, они считали, что приходят вовремя, если успевают дойти до раздевалки.

– Тренировка начинается не в раздевалке, а на площадке, – сказала как-то Паула Хартикайнену.

Он пропустил это мимо ушей, словно несмешную шутку. Было непросто поверить, что этот человек раньше расследовал запутанные экономические преступления.

Впрочем, играл Хартикайнен неплохо, чего нельзя было сказать о других. Паула ещё несколько лет назад отказалась от попыток поставить им технику, да и вообще от того, чтобы их тренировать. Большинство были мужчинами, и указания бесили их даже больше, чем тот факт, что женщина уделывала их на площадке.

Паула пошла медленным, нарочито тяжёлым баскетбольным шагом и, чередуя руки, повела мяч вокруг себя у штрафной линии. Стук эхом отдавался в пустом зале без окон, освещённом люминесцентными лампами, в свете которых цвета тускнели, а люди становились серыми.

В похожих местах, под разным светом, Паула провела чуть ли не всю юность. Это были тесные спортзалы обшарпанных провинциальных школ. Во время матчей они сменялись большими школьными залами, где поначалу было трудно привыкнуть к площадкам, не ограниченным стенами со всех сторон.

Солнце сюда не проникало, но уличная жара ощущалась, даже несмотря на вентиляцию. Такая погода стояла уже который день и по прогнозам должна была продлиться все выходные.

«Жаркий Юханнус[2] – будет много утопленников», – подумала Паула и приготовилась к новому броску.

Тум тум тум.

Тум тум тум тум.

Семь ударов перед штрафным. Всегда семь. Паула уже не могла нарушить этот ритуал – так глубоко он вошёл в её плоть и кровь.

Она присела, сосредоточилась и бросила мяч.

– Гвендолин!

Это был Хартикайнен.

Его возглас раздался прямо в момент броска. Паула чуть дрогнула, и этого оказалось достаточно, чтобы мяч ударился о кольцо и отскочил в сторону.

– Winter is coming[3], – произнесла Паула, скрывая раздражение, и обернулась.

Хартикайнен рассмеялся неожиданной реплике.

– Хотелось бы! Сколько можно терпеть жару. Хотя бы здесь получается на минутку укрыться от неё… Уж лучше бы дождь лил до самого отпуска, – сказал он и сделал вид, что стирает пот со лба.

Он давно стал называть Паулу именем актрисы из своего любимого сериала[4]. Паула пыталась смотреть «Игру престолов», но фэнтези ей не нравилось. Она не понимала, как вымышленные миры могут оказаться интереснее реальности. Никакая выдуманная жестокость не могла сравниться с настоящими страданиями.

Вслед за Хартикайненом в зал зашли остальные – сотрудники разных отделов хельсинкской полиции. В этот раз одни мужчины, хотя в группе были женщины помимо Паулы.

Каждого из них Паула знала по имени. Помнила она и об их уязвимых местах на площадке – кто-то был проворным, но не умел обращаться с мячом, кто-то всегда лез к корзине, но не мог толком забросить, а у кого-то мяч можно было отобрать, как конфетку у ребёнка.

Последним из раздевалки появился Аки Ренко, и Паула чуть не взвыла.

Мало того что Ренко был никчёмным игроком, так он ещё и болтал не закрывая рта. Особенно раздражало то, что не умолкал он и на площадке. И вот теперь он направился прямиком к ней.

Паула повернулась за мячом, но её опередили. Мяч пролетел у неё над головой и оказался в другом конце зала, у Хартикайнена, который тут же забросил трёхочковый.

– Молодец, Хартсу! – крикнула Паула.

– Отличный бросок! – похвалил Хартикайнена и Ренко. – А вот у меня трёхочковый не выходит.

– Всё ещё впереди.

– Может, подучишь меня?

– Может.

– Мы ведь теперь напарники.

– Ага, – рассеянно ответила Паула. – В смысле?

– Мы дежурим на Юханнус.

– Мы с тобой?

– Именно.

Паула охотно согласилась выйти на работу в праздник – только что она вернулась из двухмесячного отпуска. Но шеф, прося её об этом, ни словом не обмолвился о Ренко.

Ренко понял, что для Паулы эта новость не из приятных. Но его это совершенно не смутило, да и Паула сделала максимально добродушное лицо.

– Прекрасно, увидимся на работе, – сказала она и пошла за мячом.

– Это временно, – крикнул ей вдогонку Ренко. – Просто людей не хватает.

Это Паула поняла и так – они с Ренко работали в разных отделах и ранее в расследованиях не пересекались.

– Да и вряд ли на Юханнус что-нибудь случится, – добавил Ренко. – Погода, правда, ожидается хорошая, у патрульных будет работёнка, но кто будет затевать убийство по такой жаре…

«Уж не воображает ли Ренко, что я отвечу ему затылком?» – подумала Паула.

Она вспотела – в зале было жарко и, похоже, кондиционер всё-таки не работал. Паула взяла мяч и развернулась. Ренко стоял перед ней и широко улыбался.

– Чёрные против остальных! – крикнула Паула через голову Ренко.

Пятеро были в чёрных футболках и ещё пятеро – в разноцветных, так что такое решение напрашивалось само собой. Более того, на Пауле была чёрная футболка, а на Ренко – голубая.

– Четыре на четыре, по одному в запасе, – объявила Паула, и Ренко не спеша направился к скамейке.

– Отлично, – непроизвольно произнесла Паула. – Отлично, погнали! Чёрные на той половине. Определитесь, кто кого опекает. Медведя беру на себя.

Полицейский с этим прозвищем входил в одноимённую группу быстрого реагирования, когда начал заниматься баскетболом с Паулой. Потом он перешёл в убойный отдел, и Хартикайнен тут же окрестил его Медведем.

Пауле он нравился, и в его переводе частично была её заслуга.

Почти двухметровый Медведь был сантиметров на десять выше Паулы и умудрялся выглядеть ещё более рослым. Движения этого большого человека всегда были плавными. На подборах он запаздывал, но в решающие моменты мяч всегда оказывался у него в руках.

Паула была довольна, что Медведь в другой команде. Это вносило в игру некоторую интригу и позволяло искренне радоваться успехам.

Хартикайнен бросил мяч Пауле. Та шагнула к лицевой линии, вернула пас, и Хартикайнен поднял мяч над головой. Паула бросилась бежать, миновала его и оказалась под щитом. Пас Хартикайнена оказался точным, оставалось лишь положить мяч в корзину.

– Спасибо! – крикнула она и вернулась в оборону.

Медведь быстро перекинул мяч через центральную линию, Паула побежала навстречу. Медведь отдал пас на фланг, а сам рванул в другую сторону. Паула бросилась вдогонку, не сводя взгляда с мяча и пытаясь предугадать движения Медведя.

Она знала, как работает её тело. Прекрасная мышечная память развилась у неё ещё с тех времён, как она вдруг резко вытянулась, а потом привыкла к своей фигуре, распрямилась, расправила руки-ноги, перестала в компании девчонок стесняться непомерного роста и стала воспринимать тело сильным и действительно принадлежащим ей. Она больше не испытывала неловкости во время игры, не задумывалась о том, как выглядит, и вообще забывала обо всём на свете. У Паулы до сих пор оставалась острая потребность в занятиях баскетболом, хоть в юности она и оставила спортивную карьеру.

Медведь попытался обойти её и сделал обманное движение, но споткнулся, пошатнулся и едва не упал, скорчив гримасу. Мяч отскочил от стены.

– Замена! – крикнул он и, прихрамывая, пошёл к скамейке.

Его место занял Ренко – и теперь им с Паулой, очевидно, предстояло опекать друг друга. По крайней мере Ренко встал напротив неё именно с таким видом. Однако он даже не пошевелился, чтобы перехватить передачу от Хартикайнена, и без борьбы отступил за центральную линию. Ренко полагал, что игра начинается в зоне защиты и считал невежливыми попытки помешать сопернику добраться до неё.

Паула стучала мячом об пол, а Ренко стоял в полутора метрах и размахивал руками, словно изображая дерево на ветру.

Паула была прирождённым лидером. Ей не требовалось кричать на игроков – они повиновались малейшим её жестам. Она шла к этому ещё со времён юношеских игр и к своему удивлению и радости впоследствии обнаружила, что её метод работает и среди копов – любителей баскетбола.

Хартикайнен перестал опекать защитника и поставил заслон на пути Ренко. Паула прорвалась и сделала передачу под кольцо младшему констеблю, но его бросок оказался неудачным. Впрочем, констебль оказался первым на подборе и вернул мяч Пауле.

Перед ней вновь возник Ренко, чья фигура теперь напоминала дрожащий куст. Паула стала приближаться к кольцу сделала ложный рывок вправо и попыталась обойти Ренко слева. Но тот не среагировал на уловку и двинулся в правильном направлении, выбив мяч из рук Паулы. Удар, как и следовало ожидать, пришёлся по пальцам. Хартикайнен завопил, сигнализируя о фоле, и Ренко покорно поднял руку.

Паулу это раздосадовало – она хотела продолжить игру. Травма была пустячная, да и жёсткая игра на грани фола была ей по нраву. Даже хотелось признаться Ренко, что тот её удивил.

Когда Ренко подхватил мяч, Паула умышленно предоставила пространство для манёвра. Ренко тут же отдал пас, словно стремясь избежать ситуации, в которой придётся быстро принимать решение и действовать самому. Но буквально через секунду мяч снова оказался у него в руках, и Ренко застыл в районе линии штрафных, не находя возможности для передачи.

Когда он сделал бросок, на его лице Паула увидела растерянность: мяч попал в щит и отскочил прямо в кольцо. Ренко вскрикнул.

Паула улыбнулась. Она вспомнила, каково это – когда эндорфины превращают душу и тело в единое целое.

Когда физическое напряжение становится удовольствием. Но больше всего она любила момент, когда в важном матче можно наблюдать результат своего удачного броска. Он всегда сопровождался покалыванием внизу живота.

Правда, с возрастом это ощущение приходило к ней всё реже и становилось похожим на призрачное эхо былых эмоций.

3

Женщина закричала. Её крик отозвался эхом в темноте и затих, многократно отразившись от невидимых стен.

Она сделала пару шагов, осторожно, не желая снова услышать гулкий звук. Протянула руку и коснулась стены.

Сперва женщина почувствовала облегчение: комната обрела размер, тьма вокруг имела предел. Однако, ощупывая стену, она снова ощутила прилив страха.

Стена оказалась такой же, как пол, – металлической.

Она пошла, держась за стену, и вскоре достигла угла. Повернула, двинулась дальше и упёрлась в следующий угол через каких-то пять шагов. Ещё один поворот. Теперь она двигалась быстрее – где-то должна быть дверь, сейчас она выберется из этого странного места, и всё прояснится.

Угол, поворот направо, после чего почти сразу же под пальцами оказалась щель в стене.

Она провела рукой по этой щели вверх и вниз, затем стала шарить по стене. Ни дверной ручки, ничего. Двинулась дальше – может, дверь всё же окажется с противоположной стороны. Она вдумчиво исследовала поверхность обеими руками, стараясь охватить как можно большую площадь. Металл был гофрированным.

Рука снова коснулась щели. Женщина поводила рукой вокруг неё и убедилась, что обошла комнату целиком, и это была та же самая щель, что и раньше. Никакой возможности открыть дверь по-прежнему не обнаруживалось. Она попыталась найти всему этому хоть какое-то разумное объяснение.

Гулкий пол.

Гофрированные стены.

Дверь, которая не открывается изнутри.

Дверь, которая не открывается вовсе.

Разве это не опасно – запирать человека в помещении, которое нельзя открыть изнутри? Кто мог это сделать?

Если станет жарко, она умрёт от жажды. Как оставленный в машине ребёнок, собака или…

Или как запертые в грузовом контейнере беженцы.

Эта мысль казалась настолько невероятной, что на её осознание потребовалось время.

Я в контейнере.

Её заперли в металлическом ящике.

Женщина осторожно отступила от стены. Нащупала матрас и опустилась на него, чтобы унять панику и собраться с мыслями.

Here am I sitting in a tin can[5].

He похищение ли это? Что, если кто-то привёз её в другую страну и продал в сексуальное рабство? Что, если её будут держать взаперти, а потом убьют?

Кровь застучала в голове, к горлу подступила тошнота. Мозг тщетно пытался придумать какое-то более оптимистичное объяснение происходящего.

Вдруг что-то ударило в стену снаружи.

Женщина вскочила и прислушалась. Ещё удар – на этот раз ближе к двери.

Если это похититель, нужно вести себя как можно тише, встать в углу у двери и дождаться, когда она откроется. Но вдруг это кто-то ещё? Вдруг она находится в порту в окружении сотен контейнеров и это единственный шанс выйти на свободу?

Желание выбраться становилось невыносимым, оно уже победило здравый смысл. Она стала колотить в стену и кричать, это был вопль без слов, ей просто хотелось наружу, на свет.

Увидеть солнце – то самое, которое в её родной стране светило иначе, чем здесь.

На фоне собственного крика она расслышала скрежет, раздавшийся откуда-то снизу. Затем внутрь контейнера проник свет. Женщина двинулась к нему на ощупь. В нижнем углу появилось отверстие. Она опустилась на колени и заглянула в него. Отверстие было маленьким и круглым, она приблизила к нему лицо – свет хоть и слепил глаза, но он же сулил и безумную надежду. Она закричала снова, на этот раз членораздельно: «Здесь человек! Human[6]! Откройте! Я хочу наружу! Здесь человек!»

Вдруг свет снова пропал, отверстие закрыли с той стороны. Женщина снова не могла ничего разглядеть и пыталась отыскать его на ощупь. Пальцы наткнулись на металлическое кольцо, которое просунули внутрь.

Это был конец шланга, и в тот момент, когда она осознала это, из него хлынула вода.

Она вскрикнула, отпрянула и присела от страха. Вода тут же залила весь пол, обувь, и брюки женщины промокли насквозь.

Вода была холодной. И она всё прибывала. Женщина чувствовала, как потоки охватили её бёдра.

Было ясно лишь одно: очень скоро ей предстоит умереть.

Контейнер наполнится водой, и она погибнет.

Её мёртвое тело будет плавать в контейнере, словно угодившая в садок крыса.

Она больше никогда не увидит солнца.

И маму.

And I'm floating in a most peculiar way. And the stars look very different today[7].

4

Солнце давило на город. Люди двигались медленно, жара словно пригибала их к земле.

Аки Ренко стоял на автобусной остановке, одетый в джинсовые шорты, кроссовки и чёрную футболку с надписью System Of A Down.

Взъерошенные волосы и тёмные очки делали его похожим скорее на простого парня, нежели на полицейского.

– Ездил на концерт? – поинтересовалась Паула, когда Ренко запрыгнул в машину, едва она остановилась.

– В Париккала вчера был побит температурный рекорд, – ответил Ренко.

Разгоняясь, Паула растянула рот в улыбке, хотя на самом деле неформальный вид напарника был ей не так уж интересен. Она заметила, что Ренко оценивающе разглядывает её – вероятно, размышляя, как следует отнестись к её реплике. Паула решила не подавать виду, что уловила взгляд, и невозмутимо сосредоточилась на дороге. С такими, как Ренко, нужно всегда быть начеку, иначе они начинают допускать вольности и переходить в рабочих отношениях границы дозволенного.

– Когда ты позвонила, я был с супругой в магазине. Тебе пришлось бы ждать, если бы я пошёл переодеваться. Что лучше: не тот внешний вид – или если бы я опоздал?

Вопрос прозвучал столь бесхитростно, что Паула решила быть снисходительной.

– Лучше быть вовремя, – ответила она.

Ренко расслабился, поднял очки на лоб и вытянул ноги.

– Отличный у тебя «Сааб», таких больше не делают. Жаль, шведы продали компанию в Китай. Впрочем, ничего не имею против китайцев. Скорее, против шведов. Это ведь модель 9–5 второго поколения?

– Ему больше десяти лет, – сказала Паула, не зная ответа на этот вопрос.

Машины никогда её не интересовали – настолько, что она и не думала купить более новую. Отец отдал ей свой «Сааб» за какие-то смешные деньги, когда в очередной раз развёлся и стал жить один.

– Чем тебе шведы не угодили? – спросила Паула.

– Матс Сундин забил нашим на последней минуте[8]. Первая хоккейная трансляция, которую я помню. Отец рыдал так, что я не на шутку испугался.

Паула усмехнулась. Они с отцом тоже смотрели ту игру – правда, он до самого конца сомневался в победе. «Я же говорил!» А плакал он годы спустя, когда финны всё-таки выиграли.

Праздничные пробки уже рассосались. Паула резко перестроилась через две полосы и повернула на кольцевую дорогу в западном направлении.

– Тело обнаружено по адресу фонда «Лехмус»[9]. Знаешь такой? – спросила Паула.

– Впервые слышу.

– Погугли.

Ренко достал телефон и открыл браузер.

– «Лехмус» – некоммерческая организация бла-бла-бла, – стал читать он. – Выдаёт гранты деятелям искусства, а также финансирует исследования в развивающихся странах и международные программы сотрудничества. Воплощает собственные художественные и общественно значимые проекты. Мы хотим сделать мир лучше бла-бла-бла…

– А можешь читать вместе со всеми бла-бла-бла? – перебила Паула.

– Окей, сорри. Мы хотим сделать мир лучше, привлекая внимание к проблемам развивающихся стран и причинам этих проблем, а также участвуя в их решении. Развивающихся стран, – медленно повторил Ренко. – Никогда не понимал этого выражения. Ведь это не просто означает, что они отсталые, но ещё и предписывает…

– Кто учредители? – нетерпеливо спросила Паула.

– Один момент, смотрю… Председатель правления Май Ринне, заместитель Элина Лехмусоя…

– Лехмусоя? Эту фамилию я где-то слышала, – припомнила Паула.

– Фонд «Лехмус» учредил в 2000 году Ханнес Лехмусоя, чтобы направить часть прибыли концерна «Лехмус» на общественно полезные начинания, – прочитал Ренко.

– Лехмусоя, концерн «Лехмус», фонд «Лехмус», – перечислила Паула. – Похоже на семейное предприятие.

– Так и есть, исполнительный директор у них сейчас Юхана Лехмусоя. Похоже, сын Ханнеса.

– Чем занимается концерн?

– Тут есть ссылка… Пишут, строительством и инфраструктурой.

– Инфраструктурой…

– Да. И почему у этого слова нет финского синонима? Финну не так-то просто произнести «инфраструктура». Хотя как вообще подобрать слово для обозначения всего, по чему и с помощью чего всё на свете перемещается куда угодно: машины, люди, сточные воды, информация, энергия, поезда, корабли, трейлеры, продовольствие, товары… и ещё социальная инфраструктура…

– Короче, инфраструктура. Пора поворачивать налево? – прервала Паула монолог Ренко.

Свернув с кольца, они оказалась на ухоженной, но очень узкой дороге, петлявшей в полях под солнцем. Резкий поворот – и машина нырнула в тень лиственного леса. Они чуть не проскочили перекрёсток, где пора было сворачивать к резиденции фонда «Лехмус».

Неподалёку от перекрёстка стоял грузовик с пустой платформой. Он занимал почти всю полосу, и чтобы обогнуть его, нужно было выехать на встречную полосу без возможности увидеть, не едет ли кто в противоположную сторону.

– Запиши номер, – сказала Паула уткнувшемуся в смартфон Ренко.

Тот встрепенулся, подался вперёд, рассматривая номер, и затем повторял его вслух, пока не вбил в телефон.

– Липы! – рассмеялся Ренко, когда они свернули на грунтовку.

Дорогу окаймляли старые деревья с бугристыми стволами.

– Ты уверен?

– В чём?

– Что это липы.

– Более чем, – ответил Ренко и прильнул к лобовому стеклу. – Их лучше обходить стороной, с них тля гадит.

– Ужас какой, – усмехнулась Паула.

– Эти такие старые, что вряд ли их посадил патрон. Думаю, липы появились здесь до семейства Лехмусоя.

За очередным поворотом открылась короткая прямая дорога к резиденции. В конце виднелся огромный деревянный белый дом, справа от которого блестело море. Липы заканчивались у металлических ворот, и дальше дорога шла через ухоженный сад к главному входу, огибая клумбу.

Перед закрытыми воротами возвышался синий сверкающий на солнце контейнер для морских перевозок. Возле него стоял полицейский фургон, а на площадке рядом – красный двухместный кабриолет и внушительный чёрный внедорожник.

Паула остановилась у фургона.

– Говорить буду я, – предупредила она Ренко, прежде чем открыть дверь.

Под крайней липой стояли двое полицейских в форменных рубашках и мужчина лет шестидесяти, одетый в синий комбинезон.

– Клуб любителей тлиных какашек, – пробормотал Ренко у Паулы за спиной.

Из-за этого Паула не смогла сдержать улыбку, здороваясь с молодыми полицейскими и человеком в комбинезоне, назвавшимся управляющим недвижимостью фонда «Лехмус». Его вызвали по телефону в десять утра – когда семейство Лехмусоя приехало, чтобы отметить Юханнус.

Юхана Лехмусоя увидел принадлежащий фонду контейнер и попросил управляющего убрать его как можно скорее.

– Так вот, в контейнере труп, – пояснил один из полицейских и заверил, что они ничего не трогали.

Внутри контейнера помимо управляющего побывали только медики, которые констатировали, что реанимация уже не поможет.

– Я увидел, что оттуда капает, и открыл дверь. Не думал, что он полон воды, – поспешно произнёс управляющий.

– Полон воды, – медленно повторил Ренко. – С чего бы?

Комбинезон управляющего был мокрым по пояс. Паула подняла руку, призывая всех умолкнуть и дать ей сосредоточиться.

– Это ваша машина там, у перекрёстка? – спросила она управляющего.

– Моя. Точнее, лехмусовская.

– Ясно. Отдайте ему ключи, – Паула кивнула на одного из полицейских. – А вы уберите грузовик с дороги и возвращайтесь. Вы, – обратилась она ко второму, – огородите пятиметровый радиус вокруг контейнера. Лехмусоя здесь? – на этот вопрос управляющий утвердительно склонил голову.

– Думаю, они на берегу. И вряд ли знают о трупе.

– Тем лучше. Скоро вам придётся рассказать всю эту историю с самого начала. Ренко, – она жестом попросила напарника отвести управляющего подальше, после чего достала из машины фонарик и осторожно приблизилась к дверям контейнера.

Дорога перед ним была мокрой до самых ворот, а за ними, у лужайки, образовалась лужа размером с небольшой бассейн.

Одна из створок оказалась заперта на задвижку. Паула заглянула в открытую, стараясь ни к чему не притрагиваться.

В глубине контейнера лежало тело. Очевидно, медики перевернули его на спину. Паула включила фонарик и направила на труп.

Женщина была одета по-летнему легко. Никаких вещей при ней не оказалось – посреди контейнера лежал лишь промокший матрас.

Отступив от двери, Паула окинула взглядом резиденцию, купавшуюся в лучах полуденного солнца. Вкупе с садовыми дорожками и круглой клумбой она напоминала старинное поместье: воображение дорисовывало выстроившуюся у входа прислугу в ожидании господской кареты.

А вот сверкающий контейнер у ворот можно было принять за космический корабль, на котором прибыл инопланетный гость.

5

Управляющий сидел на пассажирском сиденье «Сааба», а Ренко стоял, опершись на открытую дверь.

– Значит, Лехмусоя купили усадьбу в 2000 году, когда основали фонд, – произнёс он и выпрямился, заметив, что Паула смотрит на него.

– Я присматриваю за этим местом с самого начала, – ответил управляющий и вылез из машины.

– Стало быть, вам позвонили сегодня утром, – сказала Паула и жестом показала Ренко, чтобы делал заметки в телефоне.

– Да, около десяти. Точнее не припомню, но сюда я приехал без четверти одиннадцать. Потребовалось некоторое время, чтобы взять в конторе грузовик.

– А позвонил вам Юхана Лехмусоя?

– Разумеется. Он был… скажем так, расстроен.

– Из-за контейнера?

– Да. Ясное дело, контейнеру здесь не место. Однако он всё-таки наш. Изначально «Лехмус» сдавал контейнеры в аренду, а сейчас это лишь один из бизнесов. Контейнеры пронумерованы, так что…

– Я в курсе, – перебила его Паула. – Что сказал Лехмусоя?

– Просто сообщил, что здесь какой-то… грёбаный контейнер. Так он выразился – грёбаный контейнер, который нужно срочно убрать. И ещё спросил, не знаю ли я, как он тут очутился.

– Он заглядывал внутрь?

– Он не смог открыть дверь и подумал, что она заперта. На самом деле просто заклинило задвижку. Я тоже сначала подумал, что не справлюсь с ней.

– А зачем вы стали открывать дверь?

Управляющий не на шутку удивился, и Паула смягчила вопрос улыбкой.

– Должен же я знать, пустой он или нет, прежде чем грузить. К тому же это наш контейнер.

– Был ли здесь ещё кто-то в тот момент?

– К счастью, нет. Больше никто не промок, – сказал управляющий с виноватой улыбкой и перевёл взгляд со своих штанин на сиденье «Сааба», по которому расползалось тёмное пятно.

На это Паула лишь махнула рукой. Мокрое кресло было проблемой пассажира – в данном случае Ренко.

– Вы открыли дверь, и из контейнера хлынула вода. А что потом?

– Я сразу попытался закрыть створку, но ничего не вышло. А потом внутри загромыхало. Думаю, это был труп, который, по всей видимости, стал ударяться о стены.

Управляющий умолк. Палец Ренко, постукивавший по экрану смартфона, остановился. Какое-то время все молчали, как будто сговорились.

Получается, каким-то образом женщина оказалась в принадлежащем «Лехмусу» контейнере, и тот был доставлен к воротам. Матрас наталкивал на мысль, что она уже какое-то время находилась внутри – до того, как контейнер наполнился водой. Возможно, её даже чем-то накачали, прежде чем запереть.

– Кстати, вода была морская – я успел изрядно наглотаться, – добавил управляющий.

– Когда вы были здесь в последний раз? – спросила Паула.

– Вчера утром приезжал подстричь лужайку – узнав, что сюда собираются Лехмусоя. Заодно проверил все помещения. Тут никого не было, и ничего необычного я не заметил.

– Вы прикасались к телу?

– Нет, но подходил. Разумеется, сразу было понятно, что она мертва, – управляющий словно оправдывался, хотя необходимости в этом не было.

Он позвонил в службу спасения. Полиция и скорая были на месте уже через десять минут.

– И вы ничего не сказали хозяевам? – удивился Ренко, показав на резиденцию.

Паула, в свою очередь, удивилась, как это он так долго держал рот закрытым.

Управляющий сконфуженно признался, что не хотел омрачать для Лехмусоя празднование Юханнуса.

– К тому же я решил, что сперва надо взять насос и откачать воду, пока она не растеклась дальше по лужайке.

Паула не сдержала усмешки, хотя управляющий всего лишь думал о своих обязанностях – как и она о своих.

– Кроме полиции здесь никто ничего не должен делать. Мы осмотрим территорию, – сказала Паула, и эти слова явно ужаснули управляющего.

Вернулся констебль, которого послали переставить грузовик. Паула попросила Ренко сопроводить управляющего к полицейскому, чтобы тот вернул ключи и рассказал, где машина.

– Так я свободен?

– Да. Но оставайтесь в пределах доступности – у вас возьмут образец ДНК и отпечатки пальцев. Прошу вас никому не рассказывать о случившемся – ни журналистам, ни даже Лехмусоя. Это сделаем мы.

Управляющий печально кивнул и поплёлся за Ренко.

Второй констебль натянул вокруг контейнера сигнальную ленту, привязав её к липам. Паула попросила его переставить фургон на обочину главной дороги.

– Компанию на берегу надо выставить отсюда как можно быстрее. Вы с напарником проследите, чтобы сюда пропустили только судмедэксперта и следственную группу.

– А вот и медик, – ответил констебль.

Ренко с управляющим посторонились, укрывшись под деревьями: по дороге медленно, словно катафалк, ехал чёрный «Мерседес». Паула показала водителю на парковку рядом с машинами Лехмусоя.

– Точно надо надевать комбинезон? – спросил Ренко, который бегом вернулся от перекрёстка и запыхался.

Паула кивнула и открыла багажник машины. Она и сама с радостью работала бы в шортах или даже бикини. Именно сейчас, в самую жару, оставаться в защите будет особенно тяжело.

До них возле контейнера уже успели побывать как минимум управляющий, двое полицейских, врачи скорой, а ещё раньше – гости в неизвестном количестве, приехавшие отмечать Юханнус. Более того – управляющий и врачи заходили внутрь. Грязные следы могли остаться на полу контейнера только после того, как из него вылилась вода, – и следы эти, по всей видимости, принадлежали медикам. Как бы то ни было, отпечатки уже были частично затоптаны.

Облачившись в спецодежду, Паула и Ренко обошли контейнер снаружи. Он был совершенно чистым и выглядел так, как будто его только что покрасили. Ничего интересного не обнаружилось, если не считать того, что в самом низу закрытой створки оказалось нечто вроде клапана, через который, очевидно, внутрь контейнера закачали воду. Рядом на земле виднелись следы – словно здесь что-то волокли.

– Совершенно нелогично, – сказал Ренко. – Невероятно сложный способ лишить человека жизни. Зачем кто-то так заморочился?

Паула бросила взгляд на сверкающую морскую гладь между резиденцией и лесом. До берега было метров сто или, может, чуть больше. Воду в контейнер, по всей видимости, взяли из моря – иначе никак. Но и в этом случае требовался очень длинный шланг – даже если преступник или преступники протянули его прямиком от берега, через сад и лужайку.

В это время из-за дома появились двое мужчин – высокий и пониже. Белые футболки и шорты делали их похожими на теннисистов. Оба резко остановились, затем тот, что пониже, вскрикнул и бросился к контейнеру.

Паула шагнула навстречу. Несмотря на решимость мужчины, она почувствовала, что он тут не главный.

Сначала в пекло принято бросать тех, кто младше по званию.

Человека звали Лаури Аро – он протянул руку ещё на бегу, но отдёрнул её, поняв, что Паула в перчатках и не собирается с ним ручкаться. Он поспешил представиться, а затем путано заговорил о затопленной лужайке и о том, чем это чревато.

В числе прочего он очень хотел знать, что произошло, кто такая Паула, кто за всё это ответит, зачем приехали полицейские, где управляющий и почему контейнер, несмотря на распоряжения, всё ещё здесь.

Паула выслушала его, не сводя глаз с высокого мужчины, который спокойно стоял в отдалении, даже не пытаясь подойти и представиться. На нём были непроницаемо чёрные солнечные очки, и казалось, что он разглядывает лужу, но Паула не сомневалась, что мужчина смотрит прямо на неё.

– Я детектив Паула Пихлая, – сказала она, когда Аро наконец предоставил ей такую возможность. – Это место преступления, так что прошу вас отойти.

Лаури Аро открыл было рот, но тут же закрыл, рассмотрев внимательнее сначала Паулу, а затем и Ренко. Только сейчас он стал догадываться, что означали их белые комбинезоны.

Высокий тоже перестал делать вид, что разглядывает лужайку, снял очки и прицепил их к воротнику футболки. Аро подошёл к нему и стал о чём-то говорить, после чего обернулся и напустил на себя важность в ожидании, что детектив подойдёт к ним сама.

У Паулы появилось ощущение, будто бы только что её возвели в министры из дворников.

– Это управляющий директор концерна «Лехмус» Юхана Лехмусоя, – сказал Аро, когда она приблизилась. – А я, как уже говорил, Лаури Аро, юрист «Лехмуса» и советник фонда.

Юхана Лехмусоя оценивающе разглядывал Паулу.

Высоким мужчинам встреча с Паулой давалась труднее, чем тем, кто пониже. Последние просто сторонились её в виду роста. А вот высокие привыкли смотреть на женщин сверху вниз, и даже сторонники равноправия полов терялись, когда женщина оказывалась одного роста с ними.

Не стал исключением и Юхана. На долю секунды на его лице появилась растерянная улыбка, но затем он тут же посерьёзнел.

Как подобает современному боссу, он производил впечатление человека, тщательно следящего за внешностью: подтянутый живот, свежая стрижка.

В хорошей форме, но не выносливый, – решила Паула. Явно играет в теннис, а раньше мог увлекаться единоборствами.

– Что здесь, собственно, происходит? – голос у него был приятный, бархатный.

– К сожалению, этого мы пока сказать не можем. Кто находится в резиденции помимо вас?

– Моя жена Элина, дочь Элла, а также председатель фонда «Лехмус» Май Ринне. Вечером должны приехать мои мать и сын.

– Скажите, чтобы не приезжали, да и вам тоже вскоре придётся удалиться. Попрошу немного подождать – вас позовут. Будьте любезны, обойдите здание с другой стороны. Старший констебль Аки Ренко проводит вас, – сказала Паула.

Ренко сухо поздоровался с мужчинами. Очевидно, изучение контейнера импонировало ему больше, чем роль пастуха.

– Поговори с каждым с глазу на глаз: где они находились начиная со вчерашнего утра, когда контейнера здесь ещё не было. Начни с женщин, – тихо велела Паула, когда Лехмусоя и Аро отвернулись. – Не хочу, чтобы они что-то обсуждали без присмотра, когда узнают о трупе.

– А из этих фараонов никто не может сходить? – поморщился Ренко. – Я уже в комбезе…

– Фараонов? Ты перечитал комиксов. Я хочу, чтобы все лишние убрались отсюда как можно быстрее, это ускорит дело. Если позволят, сними разговор на видео.

И скажи, чтобы держались подальше от берега, его тоже надо осмотреть.

Ренко молча проследовал за Лехмусоя и Аро. Пауле было тревожно отправлять его одного, но, с другой стороны, вряд ли кто-то из руководства фонда или концерна стал бы загромождать дорогу к собственной резиденции контейнером с трупом. Вряд ли кто-то из них прольёт свет на произошедшее.

При этом следовало помнить, что контейнер принадлежал компании. Хотя это могло быть и совпадение, раз фирма сдавала их в аренду. Случайно он оказался здесь или преднамеренно – в любом случае Юхана Лехмусоя мог поведать, как это можно было осуществить.

Привезли женщину уже в контейнере – или доставили отдельно и заперли позже?

Со стороны перекрёстка появились две полицейские машины без опознавательных знаков: значит, несмотря на канун праздника техническая экспертиза начнётся без проволочек.

Паула надела респиратор, зажгла фонарик и шагнула в контейнер.

6

На вид темнокожей длинноволосой женщине было лет тридцать. Волосы собраны в пучок на затылке. Если она и была накрашена, то потом макияж смыло.

Мокрая одежда выглядела простой, но опрятной, белые текстильные туфли казались новыми. Ни украшений, ни обручального кольца не было.

Судмедэксперт закончил быстро. Он даже не стал переворачивать тело – более детальный осмотр предстоял уже в морге. На данный момент было ясно, что признаки насильственной смерти отсутствуют. Женщина скончалась не менее шести часов назад, и причина этого – утопление.

Похоже, либо её поместили в контейнер в одурманенном состоянии, либо угрожали оружием – следов физического принуждения или борьбы на теле не наблюдалось.

– Однако взгляни на ногти, – сказал медик.

Паула присела на корточки и осторожно взяла женщину за руку. Ногти были длинные, покрытые бирюзовым лаком. Но то было раньше: теперь на всех пальцах, кроме большого, они оказались сломаны.

А на одном указательном пальце ногтя не было вовсе.

Паулу передёрнуло. Она, конечно, привыкла к трупам, но мысль о вырванном ногте ужаснула даже её.

Сломанные ногти, в свою очередь, означали кое-что более ужасное.

– Когда закачивали воду, она была в сознании – или, по крайне мере, очнулась в тот момент, – тихо произнесла Паула.

Судмедэксперт усмехнулся и собрался уходить. Это был пожилой человек, дотошный в работе, но живущий как будто в пузыре. Возможно, так он дистанцировался от мертвецов, но в то же время отдалялся и от живых.

– Её нужно опознать как можно скорее, – сказала Паула, и медик кивнул в знак понимания.

– Завтра проведу вскрытие.

Паула проводила его до двери, за которой уже ждали двое технических экспертов – мужчина и женщина – в полном снаряжении. Она попросила запереть створку и открыть лишь тогда, когда она постучит. Не задавая лишних вопросов, мужчина закрыл дверь. Он понимал, что Паула хотела осмотреть место преступления первой и в одиночестве, чтобы затем сосредоточиться на этих наблюдениях.

Паула включила фонарик и дождалась, пока лязгнет задвижка.

Она начала осмотр с отверстия в нижнем углу, через которое внутрь контейнера закачали воду. В диаметре оно было сантиметров пятнадцать. Металлическое кольцо с внутренней стороны блеснуло в свете фонарика – оно выглядело новее, чем всё остальное. Подобных конструкций в обычных контейнерах Паула раньше не встречала.

Свет скользил по стене и полу вокруг отверстия. Если женщина и пыталась в панике закупорить его чем-то, то никаких следов этого не осталось. По всей видимости, вода поступала под таким напором, что её было просто не остановить.

Паула перевела луч фонаря на стены, но в передней части контейнера больше ничего необычного не обнаружилось. Обойдя матрас, она посветила на пол рядом с телом, на стены вокруг и на крышу – но все поверхности были чистыми.

Матрас, оказавшийся после слива воды посреди контейнера, выглядел неказистым. Полосатое покрывало было аккуратным, но коротким: матрас торчал из-под него с обеих сторон. Такие импровизированные постели обычно можно найти на заброшенных складах и чердаках многоэтажек. Пол вокруг по-прежнему был сырым, сам матрас явно оставался на плаву, но впитал воду.

Паула подтолкнула матрас ногой к стене и осветила оставшуюся после него лужу. На дне обнаружился бирюзовый ноготь.

У неё внутри снова всё сжалось. Ноготь был вырван целиком и напоминал накладной, однако судя по остальным пальцам, ногти у жертвы были настоящими.

Паула погасила фонарик, и наступила жутковатая тьма. Световое пятно продолжало плясать перед глазами – с таким же успехом она могла зажмуриться. Было неясно: то ли растворяется призрачное пятно, то ли это сама тьма скручивается и превращается в тоннель, в конце которого нет никакого света.

Вдруг ей стало не по себе оттого, что в темноте и тишине совсем рядом с ней лежит тело.

Мёртвая молодая женщина.

Паула сжала уши руками и услышала, как тихий шум её собственной крови превращается в бурление потока воды. Она была не одна, совсем недавно обезумевшая женщина в этом потоке пыталась оттолкнуть от себя тьму, которая сдавливала её со всех сторон. В панике тело превратилось в сгусток страха, который слился с Паулой, поселился в ней, искал спасения в её лёгких и в то же время не давал им дышать. Она не могла сделать ни вдоха. Глаза Паулы были открыты – теперь уже точно, – и она вглядывалась в темноту. Она видела эту тьму. Абсолютно бескрайнюю. Из неё было не выбраться, она поглотила женщину.

Паула вдохнула полной грудью – так шумно, что звук эхом отразился от стен контейнера.

Она стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, как успокаивается дыхание. Вокруг царила тишина, и снаружи тоже было не различить ни звука.

Личность женщины нужно установить незамедлительно. Это должно стать первым шагом к истине, а Паула привыкла идти последовательно, избегая пустых и, главное, преждевременных предположений. Обычно детали складывались в почти безупречную картину. Убийства редко отличались разнообразием, и, как правило, вывод о мотиве можно было сделать ещё на месте преступления.

Но это убийство выглядело совершенно иначе.

Паула снова закрыла глаза, мысленно собрала имеющуюся информацию и попыталась представить её в виде голых фактов.

Жертва: молодая темнокожая женщина.

Причина смерти: утопление.

Орудие убийства: контейнер.

Место преступления: резиденция фонда «Лехмус».

Если взять лишь один из этих фактов – тот, что тело обнаружено в контейнере, – то определённая картина всё-таки вырисовывалась. Уже не первый год подобное показывали в новостях, хоть и не про Финляндию: запертые в железных ящиках нелегальные мигранты. В самых страшных случаях в одном контейнере находили десятки погибших.

Но обычно люди умирали от удушья, когда в переполненном контейнере заканчивался воздух.

Если же принять во внимание утопление, контейнер и этническую принадлежность жертвы, то в первую очередь Пауле в голову приходило Средиземное море – могила для тысяч беженцев, стремившихся в Европу через Африку. Но здесь море было не Средиземное, да и по цвету кожи делать выводы было нельзя: женщина вполне могла родиться в Финляндии.

Если взять отдельно женщину и контейнер, то картина снова менялась. Изнасиловали ли жертву? Внешних признаков насилия не наблюдалось, да и одежда порвана не была.

Оставался фонд «Лехмус» и его резиденция. Да ещё Юхана Лехмусоя – директор компании, владевшей контейнером. Из-за этих двух кусочков пазл никак не складывался.

Но это ли было важнее всего?

Паула поняла, что просчиталась: не стоило отправлять Ренко разговаривать с семейством Лехмусоя в одиночку.

Она открыла глаза и вновь содрогнулась: её по-прежнему окружала непроглядная тьма. Но это была лишь тень той паники, которая овладела женщиной, когда вода хлынула в запертый контейнер.

Вообще ставить себя на место жертвы среди полицейских считается бессмысленной затеей, даже нежелательной – это мешает сосредоточиться. Но Паула не могла не думать о последних мгновениях жизни этой женщины. Способ убийства был не просто немыслимым, а немыслимо жестоким. Жертва обломала все ногти, из последних сил пытаясь открыть дверь и выбраться наружу. Но и без ногтей она продолжала до последнего цепляться за жизнь.

Сколько это могло продлиться? Долго ли контейнер наполнялся водой?

Напоследок Паула сделала ещё один глубокий вдох и решительно постучала в дверь. Она испытала облегчение оттого, что реакция на стук оказалась мгновенной и тьму тут же прорезал яркий солнечный свет.

Открывший дверь сотрудник удивился, увидев выражение её лица, но промолчал.

Паула поймала себя на том, что улыбается – ведь напряжение спало, сделала лицо посерьёзнее и принялась раздавать указания. Она всегда делала это скрупулёзно и ожидала, что её внимательно выслушают, прежде чем приступить к делу, хотя многие инструкции были очевидны и сотни раз озвучены прежде. В начале карьеры это помогало ей почувствовать себя лидером, но и позднее привычка никуда не делась.

Видавшие виды сослуживцы знали, как работает Паула, и уважали её. Раздача указаний не говорила о недоверии – скорее была своего рода ритуалом.

На этот раз люди молча стояли вокруг Паулы, а ей как раз хотелось бы послушать, что они думают. Правда, только рутинной работы им уже хватит до позднего вечера.

Одного из криминалистов Паула позвала с собой к берегу, но прежде сходила в машину переодеться и вытереться влажными салфетками, которые нашлись под задним стеклом. Взглянула на себя в зеркало заднего вида и поняла, что тушью пользоваться не стоило.

Лехмусоя и компания топтались на лужайке у дома, но Паула показала сотруднику, что идти лучше по самому краю. Не успели они отойти, как Паулу окликнули.

У дверей контейнера стояла женщина-эксперт, которая держала что-то в руке.

– Нашлось под телом, – сказала она, когда Паула вернулась.

Это был кулон, в котором Паула тут же признала изделие от «Калевалы»[10]. На цепочке висело бронзовое украшение с гравировкой, которая уже начала зеленеть от солёной воды. Цепочка порвана, замочек закрыт.

Узор оказался тоже знакомым: лента образовывала квадрат с небольшими петлями по углам.

– У меня такой же, – добавила женщина. – Это крест Святого Ханнеса.

– Он что-нибудь означает? – спросила Паула.

– Это древний символ. Если не ошибаюсь, должен оберегать от зла.

Паула взглянула на открытую дверь контейнера.

Если кулон принадлежал покойной, то она столкнулась с таким злом, от которого ничто не могло уберечь.

7

Закатав штанины и рукава комбинезона, Ренко стоял с Юханой Лехмусоя на конце длинного пирса спиной к берегу. Лехмусоя показывал направо, на море – туда, где горизонт растворялся в солнечном свете.

Набережная была забетонирована, между ней и лужайкой лежала полоса природных камней.

Лаури Аро в компании трёх женщин сидел в беседке. Вход в неё обвивал хмель, к Юханнусу он успел дотянуться до самой крыши. Дверь была открыта, и в тот момент, когда Паула спускалась к берегу, она услышала, как все четверо сидевших в беседке рассмеялись.

Марево стояло даже над берегом, но гладь моря источала прохладу раннего лета. Криминалист, которого Паула позвала с собой, направился к точке на берегу, откуда было ближе всего до ворот, – в поисках следов того, как и откуда воду закачали в контейнер.

Паула осматривала спускающуюся к морю лужайку, которая, как и сказал управляющий, была только что подстрижена. Если здесь и тянули шланг, то никаких следов уже не осталось.

– Детектив!

Это был Лаури Аро. Он стоял у входа в беседку сунув руки в карманы шорт. Аро производил впечатление типичного финна, ничего примечательного, разве что был несколько пижонски одет и где-то успел загореть.

– Прошу вас, – сказал он, жестом приглашая Паулу в беседку.

Паула бросила взгляд на Ренко, который, казалось, продолжал любоваться видами вместе с Юханой Лехмусоя. Ренко что-то говорил – его голос доносился с берега, но слов было не разобрать.

– Благодарю, – ответила Паула и вошла.

Беседка оказалась летней кухней с панорамными окнами, выходящими на воду.

За большим круглым столом сидели три женщины: две выглядели ровесницами Паулы, третья – сильно моложе. Они крутили в руках высокие бокалы с остатками вина.

Паулу несколько раздражал тот факт, что женщины продолжили пить вино, узнав о преступлении.

– Добрый день. Я – детектив Пихлая, – сухо произнесла она и кивнула каждой.

Женщины переглянулись, затем посмотрели на бокалы и поставили их на стол.

Та, которая сидела посередине, смущённо улыбнулась. Это была женщина лет сорока, миниатюрная, с небольшой грудью. Она запросто влезла бы в мальчишеские джинсы.

Паула помнила времена, когда она была бы не прочь поменяться с кем-нибудь телами и заиметь такую фигуру, чтобы одежду можно было покупать в любом магазине, а не искать бесконечно, практически не имея возможности выбора.

Женщина была одета в короткое чёрное платье без рукавов, ногти покрыты красным лаком, тёмные волосы острижены ёжиком.

У второй дамы волосы были длинные и светлые – светлее, чем у Паулы. Судя по всему, за ними хорошо ухаживали и окрашивали в дорогом салоне. Женщина была одета элегантно, но невыразительно – словно по долгу службы, которая её совершенно не интересовала.

– Меня зовут Элина Лехмусоя, – приветливо представилась блондинка, – а это моя дочь Элла и Май Ринне.

Элла Лехмусоя мило улыбнулась Пауле. Высокая и худая, она казалась ещё подростком, хотя, судя по бокалу, была совершеннолетней. На ней были топ и короткая джинсовая юбка.

– Будьте любезны, расскажите, что случилось. Мы никак не добьёмся ответа от мужчин, – сказала Элина Лехмусоя.

Её вежливость выглядела вполне искренне. Казалось, она так же спокойно могла произнести это в любой другой ситуации: «Будьте любезны, расскажите…», после чего приступила бы к решению проблемы – вытерла бы рот младенцу, успокоила разъярённую свекровь или дала любовнице мужа денег на такси.

У этой женщины всё в жизни было под контролем.

Май Ринне казалась гораздо более живой. Не скрывая любопытства, она смотрела не на Паулу, а в окно, на криминалиста у берега. Паула разглядывала её ярко-красные губы. Она никогда не понимала, зачем вообще нужна помада, но Май Ринне яркий макияж был к лицу. В отличие от самоуверенной, но несколько блёклой Элины она, несомненно, выглядела прекрасно.

Паула попросила женщин и Аро подождать, пока она сходит за напарником и Юханой Лехмусоя, и, выйдя из беседки, спустилась к пирсу – такому длинному, что к нему можно было пришвартовать океанский лайнер.

– Позапрошлым летом я поймал здесь морскую форель, – подойдя ближе, услышала Паула голос Юханы.

– Ого! – восхитился Ренко. – На какую приманку?

– На обыкновенную блесну.

Паула кашлянула, мужчины обернулись. На вспотевшей физиономии Ренко красовалась широкая улыбка.

– Пойдёмте к остальным, я обрисую ситуацию, – предложила Паула.

Пропустив Юхану Лехмусоя вперёд, она спросила у Ренко, удалось ли ему пообщаться со всеми пятерыми наедине.

– Всё здесь, – ответил Ренко и похлопал по карману комбинезона, откуда выглядывал смартфон.

– Не знала, что ты рыбак.

– Вовсе нет. Но, общаясь с тестем, чего только не наслушаешься.

Паула взглянула на Ренко с некоторым изумлением. Впервые она задумалась о том, что недооценивала временного напарника.

– Какое они произвели на тебя впечатление? – спросила Паула, кивнув на беседку куда только что зашёл Лехмусоя.

– Какое впечатление обычно производят богачи… Вежливые, но осторожные.

По большому счёту все они рассказали об утренних событиях в одном ключе. Юхана и Элина Лехмусоя провели весь прошлый день у себя в Эспоо с сыном Джерри. Элла днём была в городе, ночевала в своей квартире в центре. Утром на велосипеде поехала к родителям – хотела отправиться в резиденцию вместе с ними. Джерри же предпочёл дождаться бабушку.

Как и было условлено, Юхана, Элина и Элла приехали к десяти. Лаури Аро и Май Ринне опередили их буквально на пять минут.

– Они встречаются? – удивилась Паула.

Ей показалось, что для Май Лаури выглядит чересчур заурядным.

– Этого я не знаю. Каждый сказал, что накануне был на работе, а ночевал дома в одиночестве. Но сюда они приехали вместе на красном двухместном кабриолете. Кстати, отличная машина, «Альфа Ромео Спайдер» семидесятого года.

– Какая ценная информация.

– Они сами рассказали, – смутился Ренко. – В любом случае они позвонили Юхане и стали ждать его у ворот, поскольку на территорию заехать не могли.

Юхана Лехмусоя тщетно пытался открыть контейнер, затем его сменил Лаури Аро, также безрезультатно. Тогда Юхана позвонил управляющему – уже «в истерике», как выразилась Май Ринне. После чего все пятеро занесли вещи в дом и отправились в беседку завтракать.

Паула попыталась представить, как Юхана Лехмусоя впадает в истерику. Видимо, Май всё же преувеличила.

– Что они говорили о контейнере, когда общались друг с другом?

– Насколько мне удалось услышать, ничего. Когда мы с Аро отошли и он спросил о происходящем в лоб, я ответил, что в контейнере труп. А женщины, должно быть, думают, что мы расследуем кражу со взломом, – конечно, если Аро им ничего не рассказал, – сказал Ренко.

– Похоже, рассказал, – заметила Паула: из беседки донёсся звон разбитого бокала.

Обстановка на летней кухне подтвердила это предположение. Элина Лехмусоя собирала с пола осколки, а Юхана наполнял новый бокал для Май Ринне, которая сидела у стола, приложив ладонь к губам. За вторую руку её держал Лаури Аро.

Паула дождалась, пока Элина и Юхана сядут, а Май опустошит бокал, после чего официальным тоном объявила, что у ворот резиденции произошло убийство и вся территория будет немедленно оцеплена.

– Какой ужас… – прошептала Элла и прильнула к матери, которая обняла её за плечи.

– Скоро вы сможете уехать домой. Но у меня есть ещё пара вопросов. Управляющий утверждает, что контейнер принадлежит «Лехмусу». Кто-нибудь представляет, зачем он здесь?

– Я сразу понял, что он наш, – ответил Юхана. – Но доставить его к воротам мог кто угодно.

– Нам нужно знать, каким образом можно заполучить контейнер. Только будучи сотрудником фирмы или это необязательно? А ещё хотелось бы понять, у кого есть доступ к подобной информации. Кроме того, нам нужны данные о том, где контейнер должен находиться на самом деле.

– Завтра же Юханнус! – воскликнул Аро.

– Информация нужна срочно, – сказала Паула, не сводя взгляда с Юханы.

– Я всё устрою, – ответил тот.

– Сегодня, – добавила Паула таким тоном, что Юхана понял: это не просто пожелание.

– Далее, нам надо как можно скорее опознать труп. Сейчас мы дадим СМИ краткий релиз, но в медиа совершенно точно может просочиться информация о месте преступления. Поэтому прошу вас не давать комментариев журналистам.

– И в мыслях не было! – сказал Лаури. – Лучше вообще не отвечать на звонки с незнакомых номеров, – эти слова он адресовал Элле.

Та из девушки снова превратилась в девочку, которой вдруг открылось всё зло этого мира.

– Но на мои звонки всё же лучше отвечать, – заметила Паула и, протянув Юхане визитку, дополнила: – К сожалению, это последняя. Я руковожу расследованием и прошу: если вы вспомните о чём-то, что может иметь отношение к делу, – тут же сообщите мне.

Юхана Лехмусоя вбил номер Паулы в телефон и передал карточку дальше. Последней была Май – она осталась сидеть неподвижно с визиткой в руках.

– Будьте на связи – очень скоро нам снова придётся вас побеспокоить. Прежде чем вы уйдёте, попрошу взглянуть на снимок. Предупреждаю: это лицо погибшей, фото я сделала только что.

Май Ринне поднесла к губам бокал, но он уже успел опустеть. Остальным тоже явно хотелось выпить.

Паула нашла фотографию в телефоне и сперва взглянула на неё сама. Снимок не выглядел страшным, глаза женщины были закрыты и по лицу было невозможно определить, что она утонула.

Лишь теперь Паула внимательнее всмотрелась в черты лица и гладкую смуглую кожу. Оценить возраст женщины было непросто. В контейнере ей показалось, что жертве не больше тридцати, но, похоже, она была сильно старше.

– Посмотрите по очереди, не торопясь, и скажите, не встречали ли вы этого человека раньше или не кажется ли вам знакомым лицо жертвы, – сказала Паула и протянула телефон Юхане.

Тот осторожно взял аппарат за края, словно боялся прикоснуться к мертвецу. Пока он подносил экран ближе к глазам, Паула внимательно следила за его губами.

По опыту она знала, что хуже всего человек контролирует рот. Если есть что скрывать, можно сохранять невозмутимое выражение лица, но, увы, не в области вокруг губ, где часто заметны признаки напряжения.

Юхана долго всматривался в изображение – так долго и сосредоточенно, будто хотел в чём-то удостовериться.

– Кажется, впервые вижу, – наконец сказал он, по-прежнему глядя на фото.

Лаури Аро в нетерпении выхватил телефон из рук Юханы. Лицо его выражало не просто любопытство, а даже некоторое возбуждение. Паула думала, что, будучи корпоративным юристом, он, как и все обычные люди, видел убийства в основном в телесериалах.

– Нет, это лицо мне ни о чём не говорит, – произнёс он, повернул аппарат и, вытянув руку, отдалил его от лица.

«Пресбиопия», – подумала Паула. Она взяла телефон у Лаури и повернула экран к Элине, которая даже не пошевелилась, чтобы взять аппарат в руки.

Не успела Паула поднести смартфон достаточно близко, чтобы можно было разглядеть лицо, как Элина не выдержала:

– Но это же…

Не договорив, она так и осталась сидеть с открытым ртом. Элла придвинулась, чтобы взглянуть на фото вместе с матерью. Паула молча держала телефон, не поднося его ближе и дожидаясь окончания фразы.

– …Женщина, – закончила за неё Элла.

– Знаешь её?

Элла рассмотрела фото поближе и покачала головой.

– Я не видела её раньше, – наконец произнесла Элина.

Паула была уверена, что Элина Лехмусоя не лжёт. Но что-то на фотографии поразило её. Что же?

Элина уже взяла себя в руки и больше не казалась ошарашенной.

Оставалась Май Ринне – когда Паула поднесла телефон, она плотно сжала свои ярко-красные губы.

– Я её не знаю, – сказала Май. – Вы ведь не воображаете, что кто-то из нас или из фонда замешан в этом? – добавила она.

– Мы ничего не воображаем, – нарочито холодно ответила Паула.

– Название «Лехмус» в сообщениях полиции упоминаться не должно. Это навредит работе фонда, – решительно продолжила Май.

– Май права, – поспешил вставить Лаури Аро. – Тем более, если на то пошло, контейнер стоит не на территории резиденции, а за воротами.

– Если на то пошло, полиция сообщает то, что считает нужным. Или то, что считаю нужным я, – тон Паулы оставался ледяным, несмотря на её вспотевший лоб.

Лаури кашлянул и скрестил руки на груди, Май приподняла тщательно выщипанные брови.

– Мне жаль, если вас это расстраивает, но нам важно установить личность жертвы, – примирительно сказал Ренко.

Это выглядело нелепо: и Лехмусоя, и Аро, и Ринне словно забыли об убитой и думали совсем о другом – о проблемах и репутационном ущербе из-за контейнера с трупом.

– Прошу подождать здесь, скоро я пришлю того, кто проводит вас к машинам. Нужно ли вам забрать что-то из дома? – спросила Паула максимально нейтральным тоном.

Юхана взглянул на Элину, та покачала головой.

– Если забыли что-то важное, можете позвонить мне позже.

– Позже? – удивилась Элина. – Когда мы сможем сюда вернуться?

– Пока трудно сказать. Думаю, не раньше, чем через неделю. Всё-таки речь об убийстве, нам предстоит обследовать большую территорию.

Если это и возмутило кого-то из Лехмусоя, то им удалось скрыть эмоции. Но за столом повисла тишина, которая никак не сочеталась с солнечным предпраздничным вечером. На прощание Паулы никто не отреагировал.

– Всем хорошего дня, – сказал Ренко, выходя вслед за Паулой.

– Всем хорошего дня, – негромко повторила Паула, когда они уже поднялись по склону к зданию.

– Что?

Паула усмехнулась про себя, вспомнив, что Ренко молчал, пока она общалась с людьми. Стало быть, при желании он всё-таки умеет держать рот на замке.

– Думаешь, кто-то узнал её? – спросила Паула.

– На первый взгляд нет. Но я собираюсь посмотреть на их реакцию ещё раз.

– В смысле?

– Я снял на видео, как ты показывала им фотографию. Да, без разрешения, но это ведь особый случай. Как-то во время обучения нам сказали, что снимать видео – всё равно что вести записи. Правда, здесь не общественное место, но… я стоял довольно далеко и вообще не уверен, удастся ли рассмотреть лица.

– Ренко! – Паула остановилась.

Ренко повернулся и с опаской глянул на напарницу поверх очков, словно нашкодивший школьник на директора.

– Это чертовски здорово, – сказала она. – Кстати, ты обратил внимание на серёжки Элины?

– Хмм… Такие гвоздики? Помню, они были маленькие. А что?

– На них крест Святого Ханнеса.

– И что?

– Пока не знаю. Может, и ничего.

8

Фото и отпечатки пальцев женщины из контейнера были тут же разосланы в разные ведомства, но Паула особо не надеялась, что личность удастся установить до конца праздников. И это её удручало.

Хартикайнен и Медведь подключатся к расследованию только завтра. Паула смотрела на Ренко. Сидя в углу кабинета, он просматривал на быстрой перемотке запись с уличной камеры в резиденции – задом наперёд начиная с десяти часов утра.

Камер на территории было две: одна направлена на главный подъезд, другая – на чёрный ход. Вряд ли преступник попал в их поле зрения, разве что ему пришло в голову вломиться в дом прямо через дверь. Запись с главного входа Ренко уже просмотрел – и безрезультатно. На воротах же камеры не было вовсе.

Просматривая видео, Ренко успел ответить на два звонка, содержание которых сводилось к вопросу: когда ждать домой? Паула вспомнила о временах, когда ей самой приходилось отвечать на такие вопросы. Это было много лет назад.

Тосковала ли она? Сложно сказать. Но собиралась отпустить Ренко домой, лишь когда тот досмотрит запись.

Сама Паула изучала видео, снятое Ренко: Лехмусоя, Аро и Ринне по очереди рассказывали о том, чем занимались в течение прошлых суток.

Ренко начал с Эллы Лехмусоя, и её жизнерадостность совершенно не вязалась с общей картиной произошедшего: в тот момент девушка ещё не знала, почему ей задают вопросы. Элла отвечала, периодически посмеиваясь и поглядывая в сторону – очевидно, на мать, которой Ренко позволил остаться, несмотря на то, что дочь была совершеннолетней.

С раннего утра четверга и до двух они с Май Ринне работали в арендованной фондом галерее. После Элла встречалась в городе с подругами (хотите, дам номерок, хи-хи-хи), потом зашла в продуктовый и часам к шести вернулась домой. Вечером, когда жара спала, вышла прогуляться, а утром около восьми поехала на велосипеде к родителям.

Май Ринне задержалась в галерее до пяти. После ухода Эллы туда пришёл Паавали Кассинен – художник, которого фонд привлёк к одному из проектов. Из галереи Май и Кассинен ушли одновременно. Май сразу отправилась домой в Пунавуори, а наутро за ней заехал Лаури Аро. «У меня нет машины», – пояснила Май, допила вино, протянула пустой бокал за кадр и тут же получила полный. Судя по всему, Ренко не удалось выдворить остальных из беседки на время допроса.

Ответы Элины Лехмусоя были краткими и точными. Казалось, она тщательно подбирала слова, хоть и не знала, что случилось. О событиях четверга и пятницы они с Юханой рассказали практически одно и то же – и это неудивительно, если учесть, что они слышали ответы друг друга. «Как и сказала Элина, весь четверг мы провели дома», – говорил на следующей записи Юхана, причём несколько раздражённо, словно обращался к непонятливому ребёнку.

Лаури Аро на видео выглядел самым встревоженным. Видимо, в голове юриста тут же начали крутиться мысли о том, чем происходящее грозит фонду «Лехмус». Он отвечал односложно: был на работе, поехал домой, смотрел телевизор.

Паула остановила видео и помассировала веки. Пока жертва не опознана, всё это было по большому счёту бесполезно.

Вскоре после возвращения домой Юхана Лехмусоя позвонил ей и назвал имя водителя, который привёз контейнер к воротам. Другие данные он в тот же день добыть не смог. Паула это предвидела, но чем меньше людям даёшь времени, тем быстрее они действуют.

Водитель по телефону тоже рассказал не так много – для него это был самый обычный рейс. Водители «Лехмуса» узнавали номер контейнера и адрес доставки из компьютерной системы. Обычно там отображались имя и телефон заказчика, но на сей раз данные отсутствовали. Водителя это не удивило, поскольку контейнер нужно было привезти к воротам «Лехмуса» – получается, для нужд фонда. Он предположил, что в резиденции происходит какая-то уборка.

Пока личность женщины оставалась неизвестной, сузить круг расследования было сложно.

Паула просмотрела на компьютере фото с места преступления. Криминалисты поработали основательно, можно будет обобщить их данные на утреннем совещании в девять, перед вскрытием. Изначально Паула хотела устроить совещание в восемь, но криминалисты сделали такие лица, что она тут же перенесла его.

Как-никак Юханнус.

Паула сочла, что праздничным утром в отделе будет нечего делать. Данные по вскрытию едва ли поступят раньше второй половины дня. К тому же ей не хотелось видеть похмельные физиономии, и она рассчитывала, что к девяти все успеют привести себя в благопристойный вид.

Сама Паула пила редко, но особенно тщательно избегала алкоголя в последние месяцы. Она опасалась, что может перестать контролировать себя в стрессовой ситуации, как это случилось с отцом. Впрочем, отец вовсе не считал это проблемой.

В новогоднюю ночь, когда все устремлялись в центр смотреть салют и открывать шампанское, Паула всегда предпочитала совершить пробежку. Обычно ей хотелось это сделать именно тогда, когда другие что-то праздновали. Однажды под Новый год она даже повстречала знакомого, который был прямо-таки уязвлён тем, что кто-то занимается спортом в такой день, нарушая праздничный настрой.

Но это был способ наказать не других, а себя.

– Ничего. Nada[11], – сказал Ренко.

Он закончил своё занятие. Паула взглянула на часы: половина пятого.

– Уходишь?

– Похоже на вопрос с подвохом, – усмехнулся Ренко. – Что-то ещё нужно сделать?

– Нет, иди.

– Ты тоже.

– Я скоро.

– Напишу жене, чтобы подвезла со станции. Чем займёшься вечером? – спросил Ренко, набирая сообщение.

Паула промолчала, и Ренко засмущался. А смутившись, заговорил сам.

– Да уж, теперь толком не попразднуешь. Можно взять пива в сауну или выпить пару бокалов вина. То есть маленьких бокальчиков, а не таких, какие обычно фотографируют для глянцевых журналов. Вообще бокалы – тонкий момент, запросто можно дать маху. В пару бокалов вполне может быть разлита целая бутылка. Ну, если брать такие, размером с вазу.

Паула раздражённо уставилась в экран компьютера.

Наверное, было бы лучше, если бы она как-нибудь уклончиво ответила на вопрос. Но это шло вразрез с её принципами: о личном не спрашивают, а если сам хочешь поделиться чем-то без спроса, стоит дважды подумать.

Молчание вконец обеспокоило Ренко.

– Мы с супругой тоже будем дома. Особых планов нет, гостей не ждём. Может, сходим в сауну, потом пожарим сосисок. Или наоборот, сначала гриль. Надо бы по дороге заскочить за цукини, утром забыл.

– Исследования развивающихся стран, – вдруг произнесла Паула.

Болтовня Ренко не давала ей сосредоточиться, но вдруг, словно вытащив случайную карту из колоды, она ухватила один момент.

– Фонд «Лехмус» поддерживает исследования развивающихся стран, так ведь? – спросила она Ренко, который, похоже, всё ещё думал о цукини и теперь не мог сообразить, как развивающиеся страны связаны с этим овощем.

– Да. Это написано у них на сайте, – медленно проговорил он. – Что ты хочешь сказать?

Паула не ответила: ответ прозвучал бы глупо. Поскольку жертва темнокожая, она вполне могла быть родом из развивающейся страны.

В любой другой ситуации подобная мысль выглядела бы не только глупой, но и расистской. Но сейчас речь шла об убийстве, и пока это была единственная ниточка между темнокожей женщиной и фондом «Лехмус», которую Пауле удалось нащупать.

Тонкая ниточка, но единственная.

Кроме того, Финляндию всё ещё можно назвать «белой». Лишь недавно финны начали осознавать, что невежливо спрашивать темнокожих людей о месте рождения – те вполне могли родиться в Финляндии. И финские полицейские пока только привыкают к тому, что цвет кожи – не повод для проверки документов.

– Да ничего, просто вспомнила, – сказала Паула. – Хорошего Юханнуса, не забудь про цукини. Супруге привет.

Ренко обещал передать. Насмешку, проскользнувшую в слове «супруга», он не заметил.

С уходом Ренко Паула взяла в автомате холодную минералку и вновь села изучать фотографии.

Контейнер был запечатлён со всех сторон. На одном снимке на заднем плане белым расплывчатым пятном виднелась резиденция. Сам контейнер стоял в тени лип, словно безмолвная зловещая громада у врат рая. Эта фотография вполне могла бы стать настоящим произведением искусства.

Тело тоже выглядело весьма необычно. По крупным планам нельзя было определить, что женщина страдала, – напротив, на снимках она была необычайно красива. Но самыми удивительными были кадры, сделанные издалека, от двери контейнера.

На них женщина казалась забытой, беззащитной, брошенной в одиночестве. Некоторые фото были сделаны без вспышки, и тело выглядело просто силуэтом у стены.

Зная личность жертвы, можно будет строить предположения о мотивах преступления. Но был ещё один не менее важный вопрос, который выделял это убийство среди всех, которые Пауле доводилось расследовать.

Зачем её убили именно так?

Почему выбрали столь странный способ?

Дело здесь не только в том, что она должна была умереть.

Паула двумя долгими глотками выпила минералку и пузырьки ударили ей в нос. Затем она вбила в поиск имя Юханы Лехмусоя. Помимо сайтов фирмы оно упоминалось лишь в новостях и в результатах соревнований по триатлону. Паула разочарованно вздохнула – естественно, Юхана увлекался спортом, популярным среди больших боссов.

В последней новости говорилось о том, что Юхана Лехмусоя вошёл в состав руководства «Лехмуса». Материал был ещё февральский, в конце статьи приводилась ссылка на некролог Ханнеса Лехмусоя.

Учредитель корпорации «Лехмус», «основатель целой империи» и «великодушный благотворитель» скоропостижно скончался в январе в возрасте 67 лет. Автором некролога значился Лаури Аро, и в тексте сквозило низкопоклонство. Поскольку сам Ханнес умер, эта лесть, очевидно, была адресована Юхане.

Автор писал весьма высокопарно, но тем не менее в деловых заслугах Ханнеса Лехмусоя сомневаться не приходилось. История многопрофильного концерна началась с маленькой портовой фирмы, которая сдавала контейнеры в аренду – и со временем превратилась в успешную компанию. Со своим бизнесом Лехмусоя «подчас смело до безрассудства» врывался в новые сферы – и новые страны. Уже в восьмидесятые «Лехмус» работал в Африке.

В новом тысячелетии при поддержке фонда «Лехмус» в контейнерах поставляется помощь странам третьего мира – и не только африканским.

Фонд «Лехмус», контейнер, Африка.

Паула снова взглянула на часы. Интересно, Хартикайнен уже успел сходить в сауну?

9

Пляж был усеян нетрезвой молодёжью, причём многие выглядели так, как будто по возрасту выпивать им было ещё рано.

У самой воды расположилась компания, вокруг которой валялись вещи: обувь, полотенца, пустые банки из-под пива и коктейлей, пакеты, сумка-холодильник и разнообразный мусор.

Рядом с сумкой, по всей видимости, в бесчувственном состоянии, лежала девочка лет тринадцати, которую и подростком нельзя было назвать. Её платье задралось чуть ли не до пояса, и из-под него виднелись трусики с детским узором.

В сущности, она и была ребёнком.

Джерри бросил окурок и присыпал его. Солнце только начало клониться к горизонту, и набившийся в сандалии песок по-прежнему обжигал пятки.

Он отправился в город, потому что вечерние планы домашних изменились. На самом деле его это не расстроило – было бы куда лучше встретить Юханнус с друзьями, нежели с семьёй. Хотя все друзья куда-то подевались: он писал им, но никто не отвечал. Джерри заподозрил, что это случилось неспроста. Не исключено, что остальные празднуют на другом пляже и хихикают над тем, как он надоедает им своими сообщениями.

Джерри сомневался, приняли ли его вообще одноклассники. В прошлом году он перешёл в другую школу, и новый класс вообще-то ему нравился. Здесь к нему относились нормально и даже, казалось, были не прочь подружиться. Хотя, быть может, он придавал дружбе слишком большое значение.

В прежней школе его считали «каким-то не таким», а для новой он был просто слишком богатенький. Джерри довольно быстро осознал это и начал говорить о родителях пренебрежительно. Даже рисовал в воздухе кавычки, произнося «мама» и «папа», что веселило главную заводилу класса – девочку, которая слушала блэк-метал. Она никогда не тянула руку на уроках, но училась отлично. Джерри был готов чуть ли не есть с её руки с выкрашенными в чёрный ногтями.

Сегодня девчонки не было в компании одноклассников, и это было для него единственным утешением.

Девочка-подросток лежала и не шевелилась. Приятели – если это вообще были её приятели – сгрудились вокруг длинноволосого гитариста. Он весьма экспрессивно что-то исполнял, но эта экспрессия вряд ли могла скрыть плохую игру.

Джерри присел и взял девочку за запястье. Рука была тёплой, и он явственно ощутил пульс. Он одёрнул ей платье, чтобы скрыть трусики.

– Какого хрена?

Джерри вскочил. На него грозно смотрел гитарист.

– Какого хрена ты её лапаешь?

– Я не… – произнс Джерри. – Я просто…

– «Я просто», «я просто», – передразнил гитарист, отдал гитару товарищу и поднялся.

Инстинкт подсказывал Джерри, что надо уносить ноги. Но тем не менее ему хотелось объясниться.

– Я просто проверил, всё ли с ней хорошо.

– Задницу её ты проверил, – ответил гитарист, подходя ближе.

Он шёл медленно, как в кино. Остальные переволновались не на шутку – в отличие от Джерри они знали, что оправдываться бесполезно.

– Я поправил ей платье, – упорствовал Джерри. – Её надо отвести домой.

– А, так ты ещё и проводить её хочешь? Ну конечно. Проводишь и ещё что-нибудь проверишь – снова поправишь платье, например!

– Я вовсе не это… – начал Джерри, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

Гитарист стоял так близко, что Джерри мог разглядеть тёмные крапинки в его голубых глазах – красивых, но холодных. Джерри затаил дыхание. Пару секунд они неподвижно смотрели друг на друга, но затем Джерри не выдержал и повернулся, чтобы уйти.

Удар пришёлся в ухо. Джерри повалился на живот рядом с девочкой. В голове гудело, он попытался встать, но получил сильный толчок в спину и снова оказался на песке.

Пошевелиться он больше не решался. Песок обжигал нос и левую щёку. Уха он не чувствовал и словно издалека слышал, как кто-то пытается утихомирить гитариста, умоляя его прекратить драку.

Джерри всё ещё лежал, когда гитара зазвучала снова. Это была песня Эда Ширана, которая ранее прервалась. Ребята начали подпевать. В рот Джерри набился песок. Не обращая на это внимания, он осторожно поднялся на четвереньки и на словах I'm in love with your body[12] начал медленно отползать.

Every day discovering something brand new[13].

Он сплюнул песок вперемешку с кровью, поднялся на ноги и пошёл, не оборачиваясь и не обращая внимания на чужие взгляды. Притронуться к лицу он не решался.

Лишь дойдя до деревьев, Джерри оглянулся на компанию у берега. Некоторые девочки танцевали. Музыки издалека было не слышно, но, судя по танцу, теперь исполнялось нечто быстрое. Гитарист играл сидя, покачиваясь в такт песне.

Девочка так и лежала возле сумки.

10

На звонок в дверь никто не ответил, и Паула обошла здание.

После развода Хартикайнен оставил дом жене, где она продолжила жить с детьми, а сам переехал в съёмную трёшку в обычном таунхаусе. На работе над ним подшучивали: мол, раньше расследовал финансовые махинации, а теперь сам оказался их жертвой. Но он относился к этому спокойно. «Селяви», – отвечал он на все насмешки.

Как и ожидала Паула, Хартикайнен сидел во дворе с пивом. Его лицо скрывала тень от маркизы, служившей продолжением крыши, в то время как оголённый торс купался в солнечных лучаах.

– О, Гвендолин! – радостно воскликнул Хартикайнен, когда Паула, с трудом пробравшись через щель в живой изгороди, наконец очутилась во дворе.

– Можно побеспокоить? – для приличия спросила она.

– Ради бога. Гвендолин всегда приносит дуновение зимы, а жара стоит невыносимая. По прогнозам эти тропические ночи и не думают заканчиваться, так что скоро спать будет невозможно. А дожди, ясное дело, начнутся вместе с моим отпуском. Пиво будешь?

Хартикайнен показал банку – пиво было безалкогольное, той же марки, что частенько пила и Паула. Похоже, несмотря на свою внешнюю беспечность, Хартикайнен завязал, пока ещё не поздно.

– Давай, спасибо.

Хартикайнен проворно удалился за дверь, а вернувшись, оказался в белой видавшей виды футболке. Ледяная банка открылась с шипением, и Паула присела за белый пластиковый стол.

– Твоё здоровье! – сказал Хартикайнен, открыв ещё одну банку пива. – Как отец?

Паула не сразу вспомнила, что брала отгул, чтобы позаботиться об отце, который якобы перенёс операцию на сердце.

– Спасибо, поправляется.

– Отлично, – он едва выдержал паузу, прежде чем перейти к делу, которое его интересовало по-настоящему.

– А теперь расскажи про труп в контейнере. Жаль, сегодня была не моя смена, да и из шефа подробностей по телефону вытянуть не получилось.

Паула улыбнулась и сделала долгий глоток. Хартикайнена попросили выйти на работу в выходные, и вот ему уже не терпится – ведёт себя как четырёхлетка.

– Завтра всё узнаешь. Сейчас я собираю информацию, которая может помочь опознать жертву.

– Чёрная женщина в контейнере у ворот фонда «Лехмус», – сказал Хартикайнен. – Вот и всё, чего мне удалось добиться от босса. С этим фондом я раньше не сталкивался, разве что слышал о нём мельком. А сама контора, конечно, на слуху, особенно Лехмусоя-старший.

– Ханне с Лехмусоя?

– Ага. Я видел его лишь однажды, но этого было вполне достаточно. Лет десять назад, на каком-то благотворительном вечере. У Арьи оказалось приглашение на двоих, и я составил ей компанию, – Хартикайнен умолк – видимо, задумался о бывшей жене, вспомнив что-то хорошее, а может, и плохое.

Паула допила пиво и любовалась через изгородь на лужайку в лучах заходящего солнца. Свет струился с неба, а луговые цветы и насекомые будто плавали в нём.

– Мы с Ханнесом сидели за одним столом, – наконец продолжил Хартикайнен. – На мероприятие он пришёл один и ещё шутил, что жена не смогла подобрать подходящий наряд. Но я бы на её месте и сам остался дома. Он явно был навеселе, приехал уже поддатый. Когда народ начал ходить туда-сюда, мы пересели. Меня это не то чтобы напрягало, я повидал всякое, а вот Арья захотела при первой возможности отсесть от Ханнеса.

– Почему? Приставал?

– Нет, да ему это и не требовалось: Арья сказала, что он к ней даже не прикоснулся, а она уже почувствовала себя облапанной.

– Как это?

– Она не смогла толком объяснить. Ханнес был дружелюбным и приятным собеседником, но и я как будто заметил в нём что-то не то. В общем, меня нисколько не удивило, как он потом умер.

– В некрологе сказано – скоропостижно. Сердце подвело?

– Технически да. Но на самом деле он пьяный замёрз в сугробе.

– Откуда ты знаешь?

– Приятель рассказал, – ответил Хартикайнен.

Паула усмехнулась. Хартикайнен был знаком с половиной полицейских в столице, а остальных как минимум знал в лицо. И точно был в курсе слухов, которые среди них циркулировали.

– Никакого криминала?

– Нет. Его смерть попала на камеру наблюдения, и картина совершенно ясна. Более трёх промилле в крови и замёрзшая моча в штанах.

Паула вспомнила спортивную фигуру Юханы Лехмусоя. Вряд ли сына постигнет судьба отца. Но должно же у них быть что-то общее?

– А что насчёт бизнеса, там всё прозрачно? – спросила она.

– Сейчас да. Концерн давно процветает, но была у Ханнеса и пара судимостей.

– За что его судили? – удивилась Паула.

– Насколько я помню, за растрату и налоговые махинации, но это было не один десяток лет назад. В молодости Ханнес был далёк от образа добропорядочного старомодного патрона, эту роль он полюбил с возрастом. Не то чтобы он так сильно мошенничал – скорее был мелким усатым засранцем.

– Усы вряд ли имеют отношение к делу, – сухо заметила Паула.

– Ещё как имеют. Усы мало кого украшают, – ответил Хартикайнен и непроизвольно почесал под носом. – А крупный авантюрист должен выглядеть стильно. Делишки Ханнеса были не особо серьёзными. По крайней мере, так мне говорили – сам я тогда ещё учился в высшей школе полиции.

– Но других дел, кроме этих двух, не было?

– Не было, потому что Ханнес попался лишь дважды, – заметил Хартикайнен. – Мы не знаем, что он вытворял за границей. Если не ошибаюсь, в девяностые был как минимум один иск к «Лехмусу», что-то по поводу нецелевого использования средств на сотрудничество в области развития. Но, кажется, дело быстро заглохло.

За изгородью появилась голова – сосед был ровесником Хартикайнена и примерно так же лысел. Он пожелал хорошего Юханнуса.

– Надо же, а раньше даже не здоровался, – буркнул Хартикайнен, когда голова скрылась из виду.

– В каких африканских странах работали компании Лехмусоя? – спросила Паула.

– Так сразу и не припомнить. Финны вкладывались в развитие в основном на юге Африки – в Замбии, Кении и Танзании. Большинству стран перестали помогать ещё много лет назад, и акцент сместился на бизнес.

– И дела там стали вести фирмы типа «Лехмуса»?

– Да, но, насколько я знаю, Ханнес вертелся в Африке ещё с восьмидесятых. Не удивлюсь, если там можно было доверху набить карманы.

– Ты имеешь в виду Ханнеса или финнов вообще?

– Ханнеса или кого-нибудь типа него.

Хартикайнен улыбнулся и прислонился затылком к окну.

– Финну не так-то просто поверить, когда его земляка обвиняют в непорядочности. И действительно, финны в основном честны. Это у нас ценится и укрепляет взаимное доверие в обществе.

– Или видимость доверия, – добавила Паула.

– Согласен. Но избыток доверия тоже может стать проблемой. Я всегда говорил, что финн вряд ли в состоянии заметить подвох со стороны соотечественника. Чтобы обмануть финна, большого ума не надо.

Паула вспомнила официальную историю успеха «Лехмуса»: от маленькой фирмы до концерна и благотворительного фонда. Судя по тому, что говорит Хартикайнен, вся эта история слишком хороша, чтобы быть правдой. За успехом вряд ли стоят только тяжкий труд и исключительное бизнес-чутьё, на которое намекал в некрологе Лаури Аро.

Прежде чем стать почитаемым меценатом, Ханнес Лехмусоя наверняка многим разрушил жизнь. Не была ли утонувшая в контейнере женщина одной из таких людей, и не появилась ли она, чтобы потребовать справедливости?

Паула поблагодарила за пиво и ушла тем же путём, что и появилась, – через живую изгородь. Уходя, она оглянулась: Хартикайнен сидел у входа на террасу. Издалека он вовсе не был похож на одного из самых надёжных её коллег.

Сейчас он выглядел просто обывателем, который расслабился в праздничный вечер.

11

Дом Юханы и Элины Лехмусоя – белокаменный, двухэтажный – располагался в районе, где дороги были узкие, а машины по ним ездили большие. Паула припарковала свой старенький «Сааб» рядом с внедорожником, который уже видела ранее у резиденции «Лехмуса».

Сообщение от Юханы пришло в семь утра – у него появились новые данные о контейнере. Поскольку остальные должны были прийти на работу к девяти, Паула решила успеть нанести визит Лехмусоя до совещания.

Элина открыла дверь сразу после того, как Паула позвонила. Она была без макияжа, в сером спортивном костюме – но даже в таком виде выглядела элегантно. Сухо поздоровавшись, она попросила Паулу не разуваться.

Паула взглянула на свои белые кроссовки, которые не мешало бы почистить, и прошла из холла в гостиную вслед за Элиной.

Юхана сидел на диване в том же теннисном наряде, что и вчера. Очень может быть, что, будучи внешне хладнокровным, внутри он был потрясён настолько, что даже забыл переодеться. Не вставая, он рассеянно пожелал Пауле доброго утра.

Этот человек явно долго не спал – и не исключено, что этой ночью не ложился вовсе. На стеклянном столике перед ним стоял включённый ноутбук, рядом лежал смартфон.

Паула присела на софу напротив и отказалась от предложения Элины сварить кофе. Она ждала, пока Лехмусоя заговорит, но тот лишь мрачно глядел в монитор. И всё же Паула решила подождать – ей хотелось услышать, что он скажет первым делом.

– Полиция уже выступила с заявлением? – наконец спросил Юхана, подняв взгляд.

– Нет. Первый пресс-релиз выйдет в полдень, и там будет сказано лишь о том, что полиция расследует предположительно насильственную смерть в Эспоо. Больше ничего.

Получается, больше всего Юхану Лехмусоя беспокоил тот факт, что информация о теле, найденном рядом с резиденцией, будет предана огласке. Не исключено, что и не выспался он из-за этого.

– Вы выяснили, чей это труп… то есть, кто жертва?

– Увы, нет. Нужно установить личность, и в этом деле нам пригодится любая помощь.

Элина принесла воду со льдом и два стакана. Юхана налил себе воды и жадно выпил залпом. Это его заметно оживило, и он принялся рассказывать, как весь вечер накануне пытался войти в контейнерную систему «Лехмуса», но не смог сделать этого без пароля. Директор же по логистике на его сообщения не отвечала.

На самом деле Юхана засыпал её сообщениями, и когда директор наконец их заметила, то в панике перезвонила прямо посреди ночи.

– На яхте каталась, – пояснил Юхана.

– Так вам удалось войти в систему?

– Удалось. Вчера перед отъездом я записал идентификационный номер контейнера. Так вот, судя по базе, этот контейнер выведен из эксплуатации и должен находиться на складе.

– Почему выведен?

– Фонд зарезервировал его для художественного проекта. Май должна знать об этом больше, но я ей пока не звонил – знаю, она любит поспать.

– Спасибо за информацию, я лучше сама встречусь с ней вечером. А не мог ли кто-то взять контейнер по ошибке?

– Что вы имеете в виду?

– Могли ли его в обход системы случайно забрать со склада по какому-то внешнему заказу?

Юхана Лехмусоя призадумался и помрачнел.

– Этого я не знаю.

– Мне нужны контакты вашего директора по логистике.

– Конечно. Это Ритва Каакко, она сегодня собиралась работать, так что вы можете найти её в офисе контейнерной компании. Это в порту, рядом с нашей новой штаб-квартирой, которая пока строится. Ритва захотела сама разобраться, как контейнер оказался в резиденции.

– Получается, до сих пор у вас не было пароля от системы?

Юхана помотал головой. Паула налила воды, чтобы успокоиться и подумать.

Выходит, преступнику нужно было как-то войти в систему заказов. Кроме того, он почему-то заказал именно выведенный из эксплуатации контейнер.

– Вы говорите, контейнер собирались использовать в художественном проекте. Какого рода этот проект?

– Да, – ответил Юхана несколько раздражённо. – Поймите, я этими делами не занимаюсь, я руковожу концерном. Проекты фонда курирует Май.

В этот момент из холла раздался тревожный возглас. Хлопнула входная дверь, и Юхана выбежал из комнаты.

Паула вышла следом. В холле стояла Элина и взволнованно разговаривала с каким-то подростком.

Лицо его было в ссадинах, и похоже, что он, как и Юхана, всю ночь не спал.

– Это что за хрень? – зарычал Юхана.

Парень и Элина вздрогнули и обернулись на крик. Паула тоже была удивлена: эти слова никак не вязались с образом управляющего директора Лехмусоя.

Какое слово употребила Май Ринне накануне, рассказывая о звонке Юханы по поводу контейнера?

Истерика.

– Где ты был ночью? – орал Юхана. – Что произошло?

– Я упал, – совершенно по-детски пробормотал мальчик.

Элина укоризненно взглянула на Юхану и улыбнулась Пауле:

– Это наш сын Джерри.

Паула протянула руку и внимательно всмотрелась в лицо подростка. Такие ссадины действительно могли быть следствием падения. Возможно, мальчик говорил правду.

Но не ссадины привлекли внимание Паулы.

Джерри Лехмусоя был темнокожим.

12

Совещание продлилось полчаса, и за это время Ренко не проронил ни слова. Паула была готова поспорить, что накануне он опрокинул куда больше, чем пару бокалов.

Члены следственной группы, за исключением Паулы, Ренко, Медведя и Хартикайнена, вышли из комнаты, дышать в которой стало практически невозможно. Ренко сосредоточенно подрисовывал усы какой-то знаменитости на обложке несвежего журнала. Хартикайнен открыл жалюзи.

– Ни облачка. Да ещё и кондиционер не работает, – вздохнул он.

– Хорошо тем, кто в отпуске, – сказал Медведь.

– На самом деле нет. Финну такая жара надоест за пару дней, где бы он ни отдыхал, – возразил Хартикайнен и закрыл жалюзи.

– Пробежимся по вопросам, – Паула открыла свои записи. – Первое: это какой-то особенный насос?

Она показала фото насоса и шланга, которые, очевидно, использовались для наполнения контейнера, – их криминалисты нашли в воде у берега. Девяностометровый шланг состоял из трёх одинаковых секций, скреплённых соединительными головками.

Исходя из мощности насоса специалисты предположили, что контейнер заполнялся в течение часа или чуть меньше.

– Насос как насос, шланги как шланги, – заявил Хартикайнен. – По-моему, куда интереснее место, где их нашли.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивая, Паула смотрела на Ренко, который открыл журнал и рисовал чёрный глаз следующей звезде – на этот раз телеведущему.

– Зачем было уносить шланг после того, как дело было сделано? Такой шланг легко размотать и гораздо сложнее смотать обратно. Насос и шланг найдены там, где их нельзя не обнаружить, и преступник это знал. То есть он не пытался их спрятать.

– А если он бросил их в воду, чтобы не осталось отпечатков? – предположила Паула.

– Это был сюрприз, – произнёс Ренко, прекратив рисовать.

– Какой сюрприз?

Ренко наконец поднял усталый взгляд на Паулу.

– Если бы шланг остался на месте, то первый же человек, подошедший к контейнеру, понял, что внутри вода. А так это стало сюрпризом.

– Хмм, логично, – Хартикайнен бросил на Ренко несколько удивлённый взгляд. – Но кого преступник хотел удивить?

– Вероятно, он знал, кто должен подъехать к резиденции утром. Юхана Лехмусоя первым попытался открыть контейнер, – сказала Паула. – Но это означает, что преступление было задумано против Лехмусоя, а из этого можно сделать слишком далеко идущие выводы.

– Давайте пока оставим это, – начальственным тоном произнёс Хартикайнен.

Снаружи контейнера не нашлось никаких следов, кроме отпечатков пальцев Юханы Лехмусоя, Лаури Аро и управляющего. Рассчитывать на следы шин или обуви по большому счёту было бессмысленно, а изнутри все отпечатки смыла вода. Контейнер с матрасом увезли на экспертизу.

– Мне не даёт покоя этот матрас, – сказала Паула. В четверг вечером контейнер, появившийся у ворот, был пуст – по крайней мере, следствие на данный момент пришло именно к такому выводу. Женщину поместили внутрь либо поздним вечером, либо уже ночью. Таким образом, до момента смерти она пробыла там максимум полсуток, а скорее всего даже меньше – быть может, всего пару часов.

– Если её заперли только для того, чтобы утопить, то зачем озаботились матрасом?

– Возможно, это какой-то намёк на человечность, – предположил Хартикайнен. – Или бесчеловечность. Это как выбрать для висельника верёвку помягче.

Медведь мрачно ухмыльнулся.

Паула знала, что ему не по душе остроты Хартикайнена, – по крайней мере когда речь об убийствах.

– И ещё вот что, – Паула поспешила спроецировать на стену фото кулона «Калевала» с разорванной цепочкой.

Женщина могла сорвать украшение с шеи убийцы, но более вероятным Пауле казался тот вариант, что цепочка порвалась, когда жертва боролась со смертью уже в воде.

Так что у погибшей было финское украшение – ещё один аргумент в пользу того, что и сама жертва могла быть финкой. Вот только пока что её никто не хватился.

Кулон явно был не новым: он провёл несколько часов в солёной воде, но внутри гравировки сохранилась застарелая грязь.

– Это одно из самых популярных украшений «Калевалы», – заявил Хартикайнен с видом специалиста по ювелирным изделиям. – В расследовании от него толку мало.

Такой же бесполезной с точки зрения опознания виделась и одежда погибшей. Это были вещи из масс-маркета, купить их можно где угодно.

– У кого какие мысли по поводу опознания? – поинтересовалась Паула.

– А что слышно из центров для беженцев? – в свою очередь спросил Хартикайнен.

– Фото и отпечатки пальцев отосланы в миграционную службу. Надеюсь, вскрытие хотя бы даст нам дополнительную информацию, если не прольёт свет на личность жертвы.

– Разве не надо показать её фото в близлежащих миграционных центрах? – настаивал Хартикайнен.

– Мартышкин труд, да и ресурсов на это пока нет, – ответила Паула, хоть и не исключала, что Хартикайнен прав.

Она не сомневалась, что жертва каким-то образом связана с Лехмусоя.

– Кстати, есть ещё один нюанс, – добавила она.

Паула так долго держала этот факт при себе, что чуть о нём не забыла:

– У Лехмусоя есть темнокожий пасынок.

– Да ладно! – встрепенулся Хартикайнен. – Почему ты раньше молчала?

– Потому что это вовсе не обязательно что-то значит и вообще может завести следствие не туда. На данном этапе давайте просто примем этот факт к сведению.

Представив Джерри, Элина тут же увела его обрабатывать ссадины. Юхана еле сдерживался в присутствии полиции, но по просьбе Паулы всё же рассказал о происхождении мальчика. Его усыновили младенцем в Намибии пятнадцать лет назад – после того как Лехмусоя годами безуспешно пытались завести второго ребёнка. Их дочери Элле тогда было семь.

– Родители Джерри умерли: мать во время родов, а отец ещё раньше, – пояснила Паула.

– Ого! – воскликнул Хартикайнен. – А может, и не ого…

– Не будем забегать вперёд, но примем это во внимание.

– Раз жертва и приёмный ребёнок Лехмусоя оба темнокожие, это действительно стоит принять во внимание, – сказал Хартикайнен. – Мальчика усыновляют, мать приезжает повидаться с ним, и её убивают. Вполне вероятный сценарий.

– Приёмные родители топят биологическую мать ребёнка в контейнере у собственных ворот? Не очень-то похоже на правду, – возразила Паула.

– А если контейнер случайно оказался рядом, пока они замышляли убийство? – не сдавался Хартикайнен.

– Ну да, и насос с девяностометровым шлангом – тоже случайно, – хмыкнул Ренко.

– Убийца должен был знать, что именно этот контейнер можно наполнить водой. Как мы знаем, он был забронирован для художественного проекта. Может статься, что для воды контейнер и был предназначен, – предположила Паула.

– Зачем было его модернизировать? Вообще-то жидкости обычно перевозят в цистернах, – размышлял Хартикайнен.

– А вот об этом мы с Ренко спросим самого художника, – сказала Паула. – Но сперва пообщаемся с Май Ринне. Хартикайнен, отправляйся на вскрытие, а затем займись концерном и фондом «Лехмус». Жертва вполне может оказаться сотрудником. Медведь, выясни, есть ли видеонаблюдение на участке между кольцевой дорогой и резиденцией. Также на чьих-нибудь воротах могут оказаться частные камеры. Если найдёшь, проверь записи за период с пяти вечера четверга до десяти утра пятницы. Далее нужно проверить местонахождение в четверг и в ночь на пятницу всех, кто был в резиденции, – в первую очередь Юханы, Элины и Эллы, а также Май Ринне и Лаури Аро.

Хартикайнен что-то недовольно проворчал, но встал и вышел за Медведем.

Паула безуспешно попыталась сдуть прилипшие ко лбу волосы и зашла в интернет с телефона. Убийство фигурировало в первых заголовках вечерних газет, но статьи оказались короткими и почти идентичными. В них не было ничего такого, о чём не упоминалось бы в полицейском релизе: полиция расследует вероятное убийство и более детально о ходе следствия проинформирует в понедельник. Ни слова о жертве или точном месте преступления.

Этими новостями Паула осталась довольна. Хоть какая-то польза от Юханнуса: редакции пустовали. Ни один журналист даже не пытался до неё дозвониться.

Впрочем, нехватка людей касалась и расследования. Не появилось никаких наводок, которые помогли бы опознать жертву, никто не заявил и об исчезновении женщины.

Ренко перестал разрисовывать журнал и уставился перед собой – казалось, он пытается не заснуть.

– Как цукини? – невинно спросила Паула.

– Что?

– Не забыл купить?

– Как? А, не забыл.

– Хорошо поужинал?

– Отлично, спасибо.

– И немного вина?

– Ммм.

– А потом ещё немного?

– Что?

Ренко посмотрел на Паулу с таким видом, будто только что проснулся, после чего зевнул.

– А, нет, никакого вина не было. Прости, сегодня была моя очередь дежурить. У него режутся зубы.

– У кого?

– У малыша.

– У тебя ребёнок?

– Я думал, ты знаешь, – разочарованно протянул Ренко.

Он жил в той реальности, где коллеги интересуются жизнью друг друга, причём иногда ещё до знакомства.

Впрочем, Ренко обижаться не стал, а воодушевился и достал смартфон.

– Смотри, это наш Хейкки. На той неделе ему исполнится девять месяцев.

С фото глядел круглощёкий карапуз с волнистыми светлыми волосиками. Вокруг смеющегося рта у него были черничные пятна.

Паула ощутила боль – свою старую знакомую.

– Чудесный малыш, – искренне сказала она.

– Чудесный-то чудесный, но спать мог бы и покрепче. Разбудил в час, только я заснул. Я дал ему сцеженного молока, но не прошло и пары часов, как Хейкки проснулся снова. Тут уже молоко не помогло, пришлось укачивать, а здоровяк этот весит немало. Я наконец положил его в кроватку только часа через полтора. Уж не знаю, кто на этот раз заснул первым. Ну хоть супруга смогла выспаться, а то она иногда так устаёт, что…

Паула представила, как Ренко среди ночи сидит полусонный на кровати и убаюкивает малыша, – и вспомнила единственную ночь, когда сама держала на руках младенца, такого маленького, что боялась пошевелиться и пугалась каждого его движения.

И отмахнулась от этого воспоминания.

В то время как Ренко продолжал рассказывать о недосыпе жены, Паула задумалась о словах Юханы, которые тот сказал перед её уходом.

Джерри нам как родной.

Это ей особенно запомнилось. Не странно ли прозвучали его слова?

Как родной – но всё-таки не родной.

Видимо, Юхана Лехмусоя хотел подчеркнуть родительскую любовь, но истолковать это можно было и противоположным образом.

13

Элина осторожно встала с кровати, думая, что мальчик уснул.

Как только дверь закрылась, Джерри открыл глаза.

Он рассказал матери о происшествии на пляже – но только после того, как та заверила, что не скажет отцу и тем более полиции. Джерри не хотел никаких судов и встреч с обидчиком.

Не рассказал он и о том, что это был уже не первый случай. Просто на этот раз ссадины оказались заметнее, чем когда весной его повалили на школьном дворе. Тогда мать поверила, что он поскользнулся. Второй раз такое оправдание уже не сработало.

Правда, отец после первой бурной реакции вдруг охладел к этой истории. Казалось, теперь он думал лишь о происшествии в резиденции. Джерри попытался было его расспросить, но отец оборвал его, а мать посоветовала обо всём забыть – случившееся их семьи не касалось.

Джерри не был в этом уверен – тем более после того, как женщина из полиции с раннего утра приходила что-то «вынюхивать» – он услышал, как отец сказал это матери на кухне.

Раздались грохот и негромкое ругательство. Кто-то осторожно поднялся по лестнице и прошёл мимо комнаты Джерри.

Мальчик встал и на цыпочках подошёл к двери. Снаружи было тихо, и он с опаской выглянул в коридор. Дверь в родительскую спальню была распахнута. Оттуда доносились голоса – одновременно взволнованные и приглушённые.

Он подкрался поближе, к самой двери. Ссадины на лице болели, дышал мальчик тяжело.

– Ты бы сказал, что ищешь, – предложила мать. – Иначе как я тебе помогу?

– Разве я просил помощи? – огрызнулся отец.

– В этой коробке только памятные вещи, они для Джерри – он может взять что-то с собой, когда покинет дом. Больше там ничего нет.

Услышав своё имя, Джерри вздрогнул. К тому же он понял, о какой коробке идёт речь, – иногда он заходил в спальню, когда дома никого не было.

Он придвигал стул от туалетного столика к гардеробу и изучал содержимое коробок на верхних полках. Секс-игрушки порождали у него смесь отвращения и любопытства, но куда дольше Джерри копался в продолговатой картонной коробке с крышкой, на которой красивым материнским почерком было выведено его имя.

– Помолчи, – сказал отец.

– Просто скажи это вслух.

Отец не ответил, а мать не пояснила, что имеет в виду. Настаивала ли она, чтобы отец сказал, что ищет, или подразумевала что-то другое?

– Шла бы ты отсюда, – голос отца прозвучал устало.

– Я заметила взгляд этой женщины. Она наверняка решила, что…

– Да заткнись же ради бога!

Джерри отпрянул, словно от удара. Он чуть не плакал, ссадины на лице пылали огнём. Он прокрался обратно в свою комнату, пытаясь оттуда расслышать, что происходит в спальне. Но до него больше не донеслось ни звука.

Лишь закрыв дверь, Джерри осмелился вдохнуть полной грудью. В коридоре снова раздались шаги, и он скользнул под одеяло, но в комнату никто не зашёл.

На полу зажужжал телефон. Джерри глянул на экран и с облегчением увидел имя Эллы: хотя бы сестра наверняка расскажет, что произошло в канун Юханнуса.

14

Май Ринне в шёлковом халате кремового цвета открыла дверь.

– Я думала, вы приедете позже – и сразу в галерею, – повторила она то же самое, что сказала Пауле в домофон минуту назад.

– Мы можем побеседовать сейчас? – спросила Паула и, не дожидаясь приглашения, вошла.

– Доброе утро, – улыбнулся Ренко. – Действительно доброе, тёплое. Уж простите, что мы вот так…

Паула оставила Ренко любезничать с Май в прихожей, а сама прошла в большую светлую гостиную. Это была квартира в историческом здании, расположенном в престижном районе.

– Кофе будете? – предложила Май.

– А что, можно…

– Спасибо, у нас мало времени, – перебила Паула Ренко. – Нам нужна информация о контейнере, привезённом в четверг вечером к воротам резиденции.

– Конечно, – Май выглядела растерянно.

Она была в халате, но явно проснулась давно – губы женщины были тщательно накрашены. Из-под халата выглядывали бретельки красного кружевного бюстгальтера.

– По моим данным, контейнер был частью художественного проекта, подробности о котором хотелось бы услышать от вас.

– Боже… – прошептала Май. – Это тот самый контейнер?

Она опустилась на стул у журнального столика и жестом предложила Пауле и Ренко расположиться на диване.

– Значит, вы знали об отверстии, через которое контейнер можно наполнить водой? – спросила Паула.

– Разумеется, знала. Я сама объясняла рабочим, как всё это должно выглядеть.

Откуда-то издалека раздался телефонный звонок, и Май встрепенулась.

– Простите, оставила телефон в спальне. Посмотрю, кто это.

Она вышла, а Ренко стал насвистывать мелодию вызова, которая вскоре прервалась. Паула поднялась с дивана и рассматривала картину, занимавшую почти всю стену над ним. Это был абстракционизм – жанр, в котором Паула совершенно ничего не понимала.

– Прекрасная палитра, – сказал Ренко, тоже взглянув на картину.

На холсте преобладали оттенки розового и коричневого. В правом нижнем углу стояла подпись: Μ. Ρ. По всей видимости, это было творение Май Ринне.

– Ничего срочного, – Май вернулась в гостиную.

Она успела переодеться в платье, которое было на ней накануне.

– Замечательное полотно! – заметил Ренко.

– Спасибо, – улыбнулась Май.

– Вы с Лаури Аро подъехали к резиденции чуть раньше, чем Лехмусоя, – напомнила Паула. – В тот момент вы не увидели отверстия?

– Нет. Мы вообще не подходили – остались ждать Юхану в машине, когда поняли, что внутрь не заехать.

– В такую погоду? Не жарко было в салоне?

– Ну в какой-то момент мы вышли и стали ждать снаружи. Но к контейнеру не приближались. Сразу подумали, что это какая-то ошибка.

– А почему вы не стали ждать в резиденции? Полагаю, ключи у вас есть.

– Конечно. Но остальные вот-вот должны были подъехать, и нам нужно было кое-что обсудить.

Паула продолжала рассматривать розово-коричневую картину. Она была написана в соответствии с правилом золотого сечения, в определённых областях слой краски был толще, и казалось, мазки там были нанесены с особым нажимом. Ренко восхитился цветами, но на Паулу их сочетание произвело мрачное, почти депрессивное впечатление.

– С Лаури Аро? О чём был разговор?

– Ничего особенного, о делах фонда.

– Получается, вы ждали Лехмусоя позади контейнера и не обходили его спереди?

– Именно так.

– Что было дальше, когда подъехали Лехмусоя?

– Юхана уже был на взводе – Лаури позвонил и рассказал ему о контейнере. Мужчины подошли к его дверям, а мы доставали из машин вещи, которые пришлось тащить к берегу на себе.

– И вы не рассмотрели контейнер, проходя мимо?

– Нет. Я правда его не разглядывала. Погодите, это отверстие… Вы хотите сказать, что жертва…

– Именно, женщину утопили.

– Боже! – снова вырвалось у Май.

– И эту деталь мы пока не хотели бы предавать огласке.

– Разумеется, ни в коем случае!

Май словно встряхнулась и вспомнила о своей должности.

– Для нас это тоже чудовищно. В смысле для фонда и для меня лично. В этом есть и моя вина.

– Наполнить контейнер водой – ваша идея?

– Нет, это задумка Кассинена, художника. Но ведь это я давала указания…

– Кто знал о существовании этого контейнера?

– Куча народу.

– Как минимум все, кто был вчера в резиденции?

– Да, и ещё многие в фонде и концерне. Проект анонсировали ещё весной, и я не знаю, какие подробности художник раскрывал по своим каналам.

– А вот это? – Паула протянула Май телефон с фото насоса и шланга. – Знакомо?

Май отстранилась и покачала головой.

– Этого я раньше не видела. Но знала, что Паавали просил подготовить насос и шланг.

– Кто был в курсе идеи с водой?

– Помимо меня – Кассинен, Ритва Каакко и кто-то из рабочих. И, разумеется, Элла, которая этим летом работает с нами. Видимо, я упоминала об идее и в разговорах с Лаури. Насчёт других ничего не знаю.

В прихожей зазвонил домофон. Май поспешила ответить, голос её звучал приглушённо, но Пауле удалось разобрать два слова: «Не сейчас». В ожидании Май она подошла к окну.

Оттуда она наблюдала, как Лаури Аро перешёл дорогу и направился к перекрёстку, где на парковке стоял его спорткар. Обернувшись, Паула увидела в дверях Май Ринне со смущённой улыбкой на лице. Очевидно, женщина не хотела, чтобы о её отношениях с Аро стало известно полиции, хотя ещё накануне они выглядели парой. Паулу это удивило: вроде взрослые свободные люди.

– Кофе? – снова предложила Май, не зная, что сказать, но тут же спохватилась. – Надо организовать для Кассинена новый контейнер.

15

Хартикайнен чувствовал себя как дома много где, но только не в морге. Даже сейчас, когда здесь хоть ненадолго можно было укрыться от жары.

Пожилой судмедэксперт бормотал что-то себе под нос, склонившись над покойной. Он поприветствовал Хартикайнена по форме, хотя они были знакомы как минимум лет двадцать. Хартикайнен знал, что спрашивать о каких-либо предположениях бесполезно.

Врач уже подтвердил предположение об утоплении. Лёгкие жертвы были полны солёной воды, признаки насильственной смерти отсутствовали. Сломанные ногти и другие травмы рук явно были связаны с попытками открыть дверь.

От образца ДНК и слепка зубов толку мало до тех пор, пока их не с чем сравнивать. Конечно, ДНК и отпечатки пальцев нужно будет проверить по всем возможным базам, но вряд ли женщина попадала в них ранее. Этого Хартикайнен эксперту не сказал – тот ответил бы, что догадка требует подтверждений, а их как раз не было.

Он стоял и смотрел, как врач накрывает обнажённое тело простынёй.

– Постой!

Судмедэксперт выпустил простыню из рук и неодобрительно глянул на Хартикайнена – он всегда считал, что при покойниках следует вести себя подобающе.

– Прости, – сказал Хартикайнен. – Приспусти, пожалуйста, простыню.

– Насколько?

– До бёдер.

Врач посмотрел на него ещё раз – с таким видом, будто Хартикайнен попросил его обнажить женщину ради любопытства.

– Внизу живота была какая-то отметина, – пояснил тот.

Врач отодвинул простыню, и Хартикайнен вместе с ним склонился над телом.

– Ты про хирургический шрам? Это след от кесарева сечения – я бы сказал, как минимум десятилетней давности. Я упомянул это в отчёте. К её смерти шрам отношения не имеет.

– Возможно, – Хартикайнен не мог скрыть, что придерживается иного мнения.

Врач отступил от тела на шаг и наморщил лоб.

– Хотя, пожалуй, он может кое-что сказать о её происхождении. Это всё, конечно, весьма голословно, однако…

– Говори же!

Эксперт полностью укрыл тело и на некоторое время почтительно замер.

– Скажу сразу: это лишь частное предположение. Но принимая во внимание цвет кожи и хирургический шрам, можно сделать один вполне вероятный вывод.

– Так… – Хартикайнен был нетерпелив.

– Жертва может быть родом из ЮАР. Там частенько делают кесарево сечение.

Хартикайнен взглянул на укрытую покойницу с широкой улыбкой, но вновь заметил неприязненный взгляд доктора. Поблагодарив и напустив на себя серьёзный вид, полицейский вышел из секционной.

Следовало раздобыть как можно больше данных о работе Лехмусоя в Африке. Хартикайнен не сомневался в том, кому теперь стоит позвонить.

16

Похоже, для вдохновения архитектору выдали пригоршню лего. Офисные здания здесь было не отличить от заводских цехов. Стены не то чтобы сверкали на солнце, но выглядели абсолютно гладкими. Между гигантскими деталями блестело море, ветер поднимал волны с барашками.

Ренко прильнул к лобовому стеклу, пытаясь разобрать номера строений. Увидев нужное здание, он показал на него пальцем, и Паула остановила машину у огромной серой лего-детали.

В больших воротах была дверь. Даже не пытаясь постучать, Ренко потянул за ручку – не заперто.

Помещение оказалось прямо-таки полигоном для сенсорного восприятия: зрительные и слуховые впечатления обрушивались со всех сторон. Звуки чётким эхом отражались в просторном зале. Лучше всего было слышно прерывистое гудение люминесцентных ламп, некоторые из них гасли и зажигались с голубоватой вспышкой. Возникало ощущение, что здесь проходит вечеринка каких-то гигантских жужжащих насекомых.

Посреди зала молча стоял художник Паавали Кассинен – казалось, он ждал полицейских.

Выглядел Кассинен впечатляюще: грушевидное тело – широкий таз и узкие плечи, пухлые руки, ладони с ракетку для пинг-понга.

У дальней стены на прицепе стояла большая ржавая лодка. «Что это: произведение искусства или просто символ вечности?» – подумала Паула. Кассинен поглядывал на них, но не подходил и не спрашивал, зачем пожаловали. Затем он повернулся к платформе погрузчика, на которой была установлена конструкция, напоминавшая гигантское сверло.

Будучи человеком крупным, Кассинен всё-таки умудрился отыскать рубашку, которая была ему велика.

– Выключатель у двери! – наконец прокричал он сквозь жужжание ламп.

Ренко выключил свет, и помещение погрузилось в тишину. Темноту прорезал лишь направленный на платформу свет от спота.

Здание принадлежало «Лехмусу». Конкретно этим помещением распоряжался фонд, и сейчас оно служило студией Паавали Кассинену.

Когда Ренко, обутый в сандалии, направился к Кассинену вслед за Паулой, в зале раздалось эхо его шагов.

– Копы, – произнёс Кассинен, не отрывая взгляда от сверла, которое при ближайшем рассмотрении оказалось пластиковым.

Паулу позабавило, что после долгих раздумий художник избрал именно такое приветствие.

– Детектив Пихлая, – представилась она.

– Ренко.

– A y вас что, нет звания?

– Старший констебль Аки Ренко, – официальным тоном добавил напарник Паулы.

Кассинен пожал им руки своей ракеткой и вздохнул, словно давая понять, как грустно ему возвращаться к окружающей действительности.

– Пройдёмте в кабинет, там удобнее разговаривать, – сказал Кассинен и кивнул на стеклянный бокс, еле различимый в сумраке. – Я всё прошу поменять лампы. Но Аро не спешит с этим делом, а без его указаний персонал не пошевелится, – добавил он, включив свет: в кабинете с потолка свисала лишь голая лампочка.

– Лаури Аро? – уточнил Ренко.

– Ага, юрист. За эти помещения почему-то отвечает он.

Кассинен предложил полицейским кофе, который приготовил, как только ему позвонила Май Ринне. Взглянув на замызганный стеклянный кофейник, Паула вежливо отказалась. Художник налил напиток себе и Ренко в бумажные стаканчики.

– Молока, увы, нет, – сказал он, выкладывая на стол сахар в пакетиках, явно прихваченный с автозаправки. – Вас интересует тот самый контейнер?

– Его зарезервировали для вас, верно? – спросила Паула.

– Да. А что, действительно в моём контейнере был труп? Тот самый, про который писали в газетах? Вы расследуете это убийство, – заключил Кассинен и шумно отхлебнул кофе.

Паула вздохнула – Май Ринне всё-таки успела разболтать Кассинену кое-какие детали. Оставалось надеяться, что не все.

– Для чего предназначался контейнер? – Паула проигнорировала вопросы художника.

Кассинен поставил стакан и опёрся локтями на стол, поставив ладони домиком.

– Для заполнения морской водой.

– Именно морской? – спросил Ренко.

– Да. И ещё мне пообещали мощный насос для быстрой закачки. В контейнере сделали специальный клапан и всё загерметизировали, чтобы ни капли не вылилось.

– А зачем вам понадобилось наполнять контейнер морской водой? – поинтересовалась Паула.

– Это инсталляция, – со значением произнёс Кассинен. – Часть проекта «Сострадание», который я делаю при поддержке «Лехмуса». Наполненный морской водой контейнер в галерее на пристани.

– Это типа критика глобализации? – предположил Ренко.

Кассинен посмотрел на него, не скрывая усмешки.

– В том числе, но это всё-таки больше, чем метафора глобализации. Собственно, контейнер и сделал это явление возможным. Именно он стал изобретением, которое дало толчок всей этой истории.

– Какой истории? – спросил Ренко.

– Какой? – повторил Кассинен. – Всей. Вот почему вы заказываете по интернету дешёвое дерьмо из Китая вместо того, чтобы пройти километр до магазина. Вот почему мир сегодня такой, какой есть, – глобальный. Всё дело в логистике. Товары оптовыми партиями преодолевают огромные расстояния, – объяснял Кассинен, помогая себе огромными руками.

Он встал, налил себе ещё кофе, но не притронулся к стаканчику и продолжил говорить так, как будто читал лекцию.

– Глобализация в современном понимании зародилась ещё в пятидесятые. Думаете, она началась с интернета? – вопрошал Кассинен, ожидая ответа от аудитории. – Вовсе нет. Глобализация началась с одного дальнобойщика, – Кассинен взглянул на полицейских, чтобы увидеть, какое впечатление произвели его слова. – Его звали Малком Маклин, и он первым купил корабль вместо грузовика. Маклин понял, что можно не стоять в очереди в порту, ожидая, пока грузовики разгрузят вручную.

– Интересно, – искренне сказал Ренко и сделал заметку в телефоне.

– Так всё и началось. Многие думают про интернет, но на самом деле это контейнер превратил мир в одну большую деревню – и пока не ясно, к лучшему это или к худшему. По морю в контейнерах перевозят всё, что только можно вообразить. Абсолютно всё, – после пафосной тирады Кассинен выдержал театральную паузу. – Кроме морской воды.

– Кто знает об этом проекте? – спросила Паула.

– Да половина Финляндии. С нового года все только об этом и говорят.

Паула засомневалась, что творчество Кассинена так хорошо известно, но оставила это при себе.

– Я имею в виду инсталляцию с контейнером, – уточнила она.

– Я понял. Но мы ещё не раскрыли всех подробностей выставки.

– В таком случае кто мог знать, что контейнер герметичен и его можно относительно быстро заполнить водой? Или хотя бы что он вообще существует?

– Май – куратор, так что она в курсе. Ещё Элла Лехмусоя, мой ассистент. И этот юрист Аро. Потом Ритва – кажется, она директор по логистике, главная по контейнерам. Именно ей я объяснял, какой именно мне нужен. А Май подробно проинструктировала рабочих.

– Директор по логистике Каакко? – уточнила Паула.

– Да, Ритва Каакко. Ещё Юхана Лехмусоя. Вот эти как минимум знали. И, конечно, покойный Ханнес Лехмусоя – он был первым, кому я изложил идею. Именно Ханнес дал добро. И название «Сострадание» тоже предложил он. Я поначалу думал о чём-то более броском, но Ханнес хотел, чтобы оно было простым и говорящим. Я ещё думал снять документальное видео об этом контейнере – после выставки он с водой отправится в Уолфиш-Бей.

– Город в Намибии, – заметил Ренко. – Я знаю это из настольной игры «Звезда Африки».

Кассинен взглянул на Паулу и закатил глаза. Паула улыбнулась – в том числе и потому, что за сегодняшний день Намибия всплывала уже дважды.

Это могло быть совпадением, но с другой стороны выглядело зацепкой.

– Именно там Лехмусоя начали свой бизнес в области развития, – отметил Кассинен. – Они до сих пор владеют участком в Уолфиш-Бей – в своё время там было представительство фирмы. Я бывал там пару раз. Волшебное место, прямо на краю пустыни.

– Так документалка будет? – спросил Ренко.

– Ханнес заинтересовался этим, но, как вы наверняка знаете, в прошлом январе он скончался. Теперь все зависит от Юханы. И я бы не сказал, что сын пошёл в отца.

– Насколько хорошо вы знаете семейство Лехмусоя?

– Не сказал бы, что хорошо. Ханнес Лехмусоя был прекрасным человеком. Был в нём дух старого доброго покровителя. Меценат и настоящий филантроп. Зарабатывал деньги не для себя, а для других, – звучит почти невероятно, правда? Ханнес коллекционировал мои работы. Вон та спираль – модель его надгробия, – сказал Кассинен.

Он вернулся в зал и пригласил Паулу с Ренко следовать за собой.

– Оно, конечно, не будет таким огромным, на кладбище установят версию поменьше, а большая станет частью проекта «Сострадание». Надеюсь, потом концерн её выкупит и установит в холле новой штаб-квартиры, как мне обещали. Правда, не уверен, что они сдержат слово, если вмешается Юхана. Но хотелось бы думать, что он почтит дело жизни отца хотя бы так.

– Вы считаете, Юхане Лехмусоя нельзя доверять? – спросила Паула.

Кассинен фыркнул.

– Типичный либертарианец, – заметил Ренко.

Паула с удивлением взглянула на него, но тут же вспомнила, что он учился не только в высшей школе полиции, но и в университете. Возможно, изучал философию.

– Скорее типичный инженер, – возразил Кассинен. – По образованию экономист, но мышление у него всё-таки инженерное.

– Вы знали, где хранится контейнер? Вы могли им распоряжаться – в смысле попросить привезти его сюда или в другое место? – спросила Паула.

Кассинен обиженно посмотрел на Паулу. Он выглядел так, как выглядят все, кто считает, что его в чём-то подозревают, но потом всё же осознал, что вопрос вполне уместен.

– Он хранился на каком-то складе. Не знаю где. Если бы я захотел его куда-то перевезти, то пришлось бы звонить Ринне. Та позвонила бы ещё кому-то и так далее.

– Значит, вы не видели контейнер?

– Видел. Я выбрал его из многих других. На вид они все одинаковые, и я хотел проверить, исходит ли от какого-нибудь особая энергия.

– И как, исходит? – поинтересовался Ренко и снова сделал заметку в телефоне.

Кассинена передёрнуло.

– Мне ведь вернут контейнер? А то придётся искать новый. Это главный элемент выставки.

Телефон Паулы звякнул – пришло сообщение от Ренко. Он спрашивал, не стоит ли показать фото жертвы и Кассинену. Паула поймала его взгляд и едва заметно кивнула, после чего открыла фотографию на смартфоне. Тем временем Ренко начал снимать видео.

– Не припомните, встречались ли вы когда-либо с этим человеком? – Паула протянула телефон Кассинену и тот достал из кармана просторной рубашки простенькие очки.

Он едва взглянул на изображение и тут же дёрнулся.

– Узнаёте?

– Нет. Но это же африканка.

– И что с того? Почему она не может быть финкой? От потрясения, которое произвело фото, Кассинен, похоже, оправился очень быстро. Он всё ещё выглядел обескураженным – но теперь скорее потому, что с трудом сдерживал эмоции.

– Да, конечно, я ничего такого не имел в виду. Но она темнокожая… тело темнокожей женщины в контейнере. Первое, что приходит на ум: она из Африки, – оправдывался он.

Кассинен взволнованно посмотрел сперва на Паулу, затем на Ренко, убрал очки и потёр пальцами виски.

– Если на секунду представить себе, что это не убийство, а инсталляция… произведение искусства… В таком случае личность жертвы не имеет большого значения.

Гораздо важнее символический посыл, который до нас хотели донести, и тем более важно то, как мы его интерпретировали. Чёрная женщина в грузовом контейнере… Какое недвусмысленное высказывание, на грани банальности… если бы только речь не шла о покойнике.

Некоторое время Кассинен молчал, опустив голову и задумчиво почёсывая затылок. Затем поднял указательный палец в направлении Паулы.

– У неё мокрые волосы! – вскричал он. – Она утонула?

Паула чуть ли не с восхищением наблюдала за Кассиненом, который стоял у надгробия. Плавно, словно в замедленной съёмке, с видом артиста перформанса он повернулся к споту и посмотрел на него так, будто тот зажёгся только что.

– Её утопили в контейнере!

Кассинен перевёл взгляд на Паулу, ища подтверждения своей догадке. В его глазах загорелась зависть.

– Это так?

Паула развела руками, давая понять, что не в праве больше ничего рассказывать.

– Мне нужен этот контейнер. Именно этот, – взволнованно произнёс Кассинен.

– Это место преступления, – возразила Паула.

– Но ведь когда следствие закончится, он вам больше не понадобится.

– Зачем он вам? Фонд наверняка подыщет другой – в котором никто не умер.

– Мне нужен именно этот. И именно поэтому. Контейнер, в котором погибла африканская женщина.

– Как я уже сказала, у вас нет причин полагать, что она из Африки. Она вполне могла родиться в Финляндии.

Кассинен снова взглянул на неё. Он выглядел уязвлённым. В ответ Паула посмотрела так, что никому и в голову бы не пришло спорить с ней дальше.

На улице Паула протянула Ренко визитку Кассинена. Она не пошла сразу к машине, а вышла из тени здания, как будто после этой встречи ей нужен был свет. Между лего-зданий дул тёплый морской ветер.

– Грёбаный расхититель гробниц, – вырвалось у неё. Некоторое время Паула стояла, глядя на залив.

– Как ни странно, в его словах есть логика, – заметил Ренко. – И её больше, чем было до сих пор в этом деле.

17

Бывший мидовский чиновник Пертти Карвонен сидел на палубе десятиметровой яхты у причала Мустиккамаа. Завидев Хартикайнена, он поднялся и радостно помахал рукой.

– Ворота открыты!

Хартикайнен вошёл через сетчатые ворота на пирс, и его тут же кольнула зависть. Арья не хотела лодку, а после развода у Хартикайнена уже не хватало на неё денег.

Карвонен был пенсионером, старше него лет на десять. Они дружили семьями уже пятнадцать лет, с тех времён, когда дети были поменьше, а жёны – поласковее.

Потом Арья охладела к Хартикайнену, а как протекала семейная жизнь у Карвоненов, он не интересовался. По мере взросления детей они общались всё меньше, а с тех пор, как Арья ушла с госслужбы в бизнес, перестали видеться вовсе.

– Погодка хороша! – заметил Карвонен, в то время как Хартикайнен со знанием дела рассматривал яхту.

– Для морской прогулки в самый раз. Когда приобрёл?

– Прошлым летом. Мужику на пенсии тоже нужны игрушки.

– Жена довольна?

– У жены сад, у меня лодка. Так и живём. Виски?

– Нет, спасибо, – ответил Хартикайнен и поднялся по трапу на палубу.

Карвонен спустился в каюту и вернулся с банкой колы, в то время как Хартикайнен осторожно пробирался на корму.

– Здорово, что позвонил, пусть и по рабочему вопросу, – сказал Карвонен. – Как поживает Арья?

– Мы развелись. Не знал?

– Нет. Сочувствую.

– Да не переживай.

Карвонен смущённо отпил из своего стакана. Солнце обжигало Хартикайнену лысеющую макушку. На палубе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, но упоминание о разводе, казалось, несколько охладило атмосферу.

– Ну так вот, я по поводу Лехмусоя, – перешёл к делу Хартикайнен.

– Так, – по лицу Карвонена стало ясно: он рад, что Хартикайнен не стал вдаваться в подробности об Арье. – В 1998-м на «Лехмус» подали заявление в связи с нецелевым расходованием средств. Я сейчас проверил – расследование даже толком не началось. Заявление подал я, собственной персоной, – не без гордости добавил Карвонен. – Но Лехмусоя выкрутился.

– Выкрутился?

– Настоял на том, что это была ошибка в бухгалтерии, и такое объяснение устроило всех наверху. Но если бы спросили меня, то я бы ответил: ферма куплена на деньги финского государства. И наверняка не только она.

– Что за ферма?

– Точно, ты же не знаешь предысторию. Стоит начать издалека. Разумеется, тебе известно, что Ханнес Лехмусоя занимался бизнесом ещё в восьмидесятые. Земляные работы, аренда контейнеров, строительство…

– И пара сомнительных делишек…

– Совершенно верно, пара сомнительных делишек. Но не прошло и десяти лет, как мелкий предприниматель возглавил большой концерн. Возникает вопрос: что произошло?

– И что же?

– Война.

– Какая война? Восьмидесятые… Афганистан?

Карвонен загадочно улыбнулся и снова принял самодовольный вид – предположение Хартикайнена показалось ему наивным.

– Нет, Намибия. Затяжная гражданская война, которая завершилась лишь в 1988-м, с выводом южноафриканских войск. А что происходит всякий раз, когда войны заканчиваются? – вопрос явно был риторическим, так что Хартикайнен даже не пытался ответить.

– Начинается восстановление. К тому же Намибия ещё пару лет после этого шла к независимости. А такая обстановка открывает простор для всяческих балаболов.

– Таких, как Ханнес Лехмусоя?

– Бинго! – воскликнул Карвонен.

Сначала «Лехмус» включился в портовое строительство в Уолфиш-Бей, потом в проекты по развитию. Один коллега Карвонена как-то летал в Намибию, чтобы ознакомиться с деятельностью финских компаний, и Лехмусоя принял его на своей ферме. Вернувшись в Финляндию, коллега навёл справки и выяснил, что участок имеет отношение к какому-то проекту с государственным финансированием.

– И проект этот совершенно не подразумевал, что новоявленный патрон будет использовать участок как собственные угодья, – сказал Карвонен.

– И при этом Ханнесу удалось отвертеться?

– Да. У него был отличный юрист.

– Это совершенно не вяжется с образом Ханнеса Лехмусоя из некролога, – заметил Хартикайнен.

– Просто он увёз свою жадность в другую страну. А что – весьма ходовой экспортный продукт!

– Неплохо подсуетился, – заметил Хартикайнен и зажмурился – солнце било в глаза, отражаясь от иллюминатора соседней яхты.

Он полез за тёмными очками, но карман оказался пуст – очки Ray-Ban в чехле лежали на столе.

– Финн никогда не заметит подвоха от соотечественника, – произнёс Карвонен. – Я не устану это повторять.

18

Паула заглушила машину и теперь тишину нарушал лишь нескончаемый монолог Ренко – на сей раз посвященный концептуальному искусству. За короткую поездку он успел провести параллель между контейнером Паавали Кассинена и писсуаром Марселя Дюшана[14].

– А ты какое искусство предпочитаешь? У тебя есть любимое произведение? – полюбопытствовал Ренко, выходя из машины.

Паула вспомнила «Звёздную ночь» Ван Гога, которую видела в Музее современного искусства в Нью-Йорке. На тот момент она не знала о художнике ничего, кроме имени, но, увидев знакомую картину, чуть не расплакалась, сама не понимая отчего. Полотно словно вышло из рамы или, точнее, на какой-то момент проникло в её естество.

Сейчас репродукция «Звёздной ночи» висела у неё на стене, но уже так не будоражила. Максимум – вызывала грустное воспоминание о переживании, которое больше не повторилось.

Паула попыталась взглянуть на окружающий пейзаж глазами Ван Гога. Увидела следы кисти в высокой траве, иссохшей и пожелтевшей уже в разгар лета. Вверху полотна широкими мазками – палящее солнце. Здесь к жёлтому примешивались тонкие оранжевые линии. За сетчатым забором синели штабеля контейнеров, придавая пейзажу оттенок нереальности.

– Ну, не каждый обязан быть ценителем искусства, – голос Ренко, как показалось Пауле, прозвучал снисходительно.

Ивовые ветви прорастали через рабицу. К забору был прикреплён синий баннер, который наверняка надувался на сильном ветру. На баннере большими белыми буквами было написано: Basswood[15]. To же слово красовалось и на многих контейнерах.

Вдали за складской территорией виднелась стройплощадка с подъёмным краном, похожим на аиста, который несёт младенца в бетонной люльке в светлое будущее.

– Смотри-ка, и здесь люди работают, – пробормотал Ренко, тоже заметивший стройку.

Ворота были открыты. Возле будки охранника курил Лаури Аро. Рядом стояла миниатюрная женщина – они о чём-то беседовали в облаке табачного дыма. Потом женщина кивнула в направлении полицейских, и Аро бросил недокуренную сигарету в траву. Шагнув было в направлении Паулы и Ренко, он вернулся и затушил окурок ботинком. Паула с напарником стояли, одинаково прикрыв глаза от солнца.

– Что здесь делает Аро? – удивился Ренко.

– Хочет услышать наши вопросы. И особенно – ответы на них.

– Зачем?

– Он же юрист.

Аро подошёл и протянул руку, но вспомнил, что знакомство состоялось ещё вчера. Теперь он смотрел на свою ладонь так, словно она повинна в неуместном жесте.

– Надеюсь, моё присутствие никому не помешает. Я обязан быть в курсе всего, что имеет отношение к концерну, – пояснил Аро. – Скажите сразу, если хотите переговорить с госпожой Каакко наедине.

– Вряд ли это необходимо, – ответила Паула.

Женщина протянула Пауле руку и представилась.

Голос у Ритвы Каакко оказался низкий и хриплый, а маленькая ладошка – грубоватой. Женщина походила одновременно на дальнобойщика и на леди. Духи у неё были первоклассные, но надушилась она слишком сильно. Бежевый костюм с шортами выглядел дорого, однако ноги, обутые в модные туфли, были небритые.

– Госпожа Каакко – директор по логистике, – пояснил Аро.

– Это официальное название должности. Хански называл меня королевой контейнеров, – с гордостью сказала Каакко.

– Хански? – удивился Ренко.

– То есть Ханне с.

– Ханнес Лехмусоя, – строго добавил Аро.

Ему явно не понравилась такая фамильярность в отношении покойного главы концерна.

– Значит, его называли Хански? – спросил Ренко.

Паула не могла понять, Ренко намеренно заострил на этом внимание или просто не заметил реакции Аро.

– Нет, Ханнесу такое было не по нраву, – сказал тот.

– Для меня он всегда был Хански. Ему нравилось это имя, хотя, возможно, считалось, что это не так. У него было чувство юмора, – настаивала Каакко.

Она повернулась к контейнерам и жестом пригласила остальных следовать за собой.

Лёгкий бриз доносил с моря запах подгнившего камыша. По пути ветерок становился совершенно сухим, а в лабиринте контейнеров к нему примешивался запах ржавчины и высохшей травы. Дышать этим было тяжеловато.

На пустыре между контейнерами и стройплощадкой вовсю рос настырный подорожник.

– В каком-то смысле это святая земля – именно здесь всё и начиналось, – произнесла Каакко.

– Всё? – переспросила Паула.

– Карьера Хански… дело его жизни. Разумеется, это началось не прямо отсюда, но тем не менее с контейнеров, – пояснила Каакко свою мысль.

Лаури Аро хотел было что-то возразить, но передумал и просто предложил зайти в офис, прочь с жары. Капли пота выступили у него на висках.

– Я думала сперва провести небольшую экскурсию, раз уж у вас есть вопросы. Так вы лучше узнаете мир контейнеров.

– Отлично, очень интересно, – согласился Ренко.

Каакко с довольным видом повела их внутрь лабиринта, но почти тут же остановилась.

– Чуть не забыла… обратите внимание: контейнеры с раздвижными окнами!

Паула, Ренко и Аро обернулись и увидели контейнеры, в которых и правда были раздвижные окна.

– Они ведь не для грузоперевозок, – с вежливым любопытством заметил Ренко.

– Разумеется. Их арендуют для мероприятий – фестивалей и всего такого прочего. Вот рядом несколько контейнеров-туалетов. А там – офисные блок-контейнеры, – живо рассказывала Каакко, обращаясь в основном к Ренко.

Паула поглядывала на Аро, пытаясь понять, не жалеет ли он, что навязался составить им компанию. Экскурсия казалась бесполезной тратой времени, её можно было прервать и сразу перейти к делу. Но всё же Паула позволила Каакко продолжить – чтобы составить о ней разностороннее впечатление.

Ренко остановился и застучал пальцем по экрану телефона. Поймав удивлённый взгляд Каакко, он пояснил, что делает записи. Та с нетерпением ждала возможности продолжить.

Пройдя ряд специальных контейнеров, они очутились в узком проходе, по обе стороны которого стояли в два этажа контейнеры для морских перевозок. В конце прохода нещадно светило солнце, и Паула попыталась нащупать на лбу очки – но те остались в машине.

Каакко объясняла значение букв и цифр на стенках контейнеров – по её словам, в этих обозначениях скрывалась история путешествий по всему миру.

Ренко вбивал в телефон ряды цифр и аббревиатур, смысл которых он едва ли сможет вспомнить уже через час. Паула поняла, что Каакко не просто разбирается в маркировке. Она действительно знала об этих контейнерах всё – вплоть до того, что, куда и когда в них перевозили.

Аро промокнул платком вспотевший лоб, к которому прилипли волосы. Он снова предложил переместиться в офис, но эту инициативу заглушили вопросы Ренко.

– Стало быть, НС – это High Cube?

– Да, то есть высокая модель, a PW – Pallet Wide, что означает широкая модель, – ответила Каакко и прикоснулась к металлической стенке с таким видом, словно это был священный камень, излучающий мудрость.

– А что такое IU? – поинтересовался Ренко.

– Insulated Unit. Изотермический контейнер. В таких сохраняется определённая температура, но они не имеют своего источника тепла. Это контейнеры-термосы. Применяются для морских перевозок. Но если использовать их для хранения, то можно установить внутри небольшой масляный радиатор.

Наконец Ренко задал первый по-настоящему толковый вопрос: как контейнеры покидают склад и кто знает, куда они направляются? Каакко объяснила, что все данные хранятся в системе, которую контролирует она сама. Тот, кто принимает заказ, вносит данные, а водители, увозя и привозя контейнеры, всякий раз ставят свою подпись.

– Я в курсе всего. Можете называть это микроменеджментом, если угодно. Но я стремлюсь знать обо всём, что происходит в моём королевстве.

Аро развёл руками за спиной Каакко. Паула улыбнулась: пусть он считает её своей союзницей.

– То есть вы знаете, кто и когда создал заказ? – продолжал расспросы Ренко.

– Теоретически да – у каждого сотрудника есть собственный код.

– Это касается и контейнера Кассинена?

– Заказ на него создан под кодом стажёра – такие используют, к примеру, сезонные работники. Но дело в том, что сейчас у нас нет ни стажёров, ни сезонников.

– Значит, код продолжал действовать с тех пор, как они работали, – заметила Паула. – Все ли сезонные рабочие обычно его знают?

– В принципе да.

В конце прохода перед ними предстал большой ангар из гофрированного железа. Каакко рассказала, что там обслуживают контейнеры.

– Контейнер для Кассинена тоже тюнинговали здесь. Я сперва предложила цистерну, но он хотел именно морской контейнер с богатой историей, – сказала Каакко и добавила, что они с Кассиненом долго ходили по складу в поисках подходящего.

Аро заявил, что, если они наконец не пойдут в офис, его хватит тепловой удар – солнце продолжало светить так, что контейнеры не отбрасывали тени.

– Значит, контейнер Кассинена находился в этом ангаре? – спросил Ренко, не обращая внимания на Аро.

– Он уже ждал в зоне погрузки. По моим данным, доставка предполагалась только на следующей неделе.

– То есть вы не знаете, кто мог изменить данные о дате и адресе доставки, – подытожила Паула.

– Нет.

Паула вынула фотографию жертвы и протянула Каакко. Та, едва взглянув на фото, помотала головой и сказала, что не знает, кто это. По просьбе Паулы она посмотрела ещё раз, повнимательнее, но повторила, что женщина ей незнакома.

– Не помню, чтобы здесь бывал кто-то похожий, и не думаю, что могла видеть её где-либо ещё. Я бы вспомнила. По крайней мере, если бы встретила её в Финляндии.

– Как это понимать?

– Я работала с Хански в Намибии – правда, дело было пятнадцать лет назад.

Укрывшийся в узкой полоске тени между контейнерами Аро спросил, есть ли какие-то указания на личность жертвы. Паула покачала головой и добавила:

– Если мы не сможем идентифицировать её своими силами, придётся опубликовать фото.

Она умышленно акцентировала на этом внимание – и с удовлетворением отметила, что Аро помрачнел, услышав её слова. Паула не сомневалась: кто-то уже узнал женщину, но не признаётся. Это можно было объяснить довольно просто – вряд ли кто-то из концерна хотел огласки.

Со стороны ворот раздался шорох шин, водитель посигналил, после чего зелёный «Фольксваген-жук» медленно подполз к офисным дверям. Со стороны пассажира вышла Май Ринне, а из водительской двери плавно, словно Барбапапа[16], выплыла массивная фигура Паавали Кас-синена. Странно, как он вообще поместился в такую крошечную машину.

Паула с удивлением наблюдала за тем, как грациозно движется Кассинен, несмотря на свои габариты. Ринне обошла машину и засеменила за ним – вдвоём они были похожи на карикатурных персонажей.

Каакко помахала им рукой, покачав головой в такт этому движению.

В своей белой шляпе Кассинен напоминал шерифа из вестерна, неторопливо шагающего по улице бутафорского города.

Приветливо поздоровавшись с Май, Аро даже не взглянул на Кассинена. От появления художника он явно был не в восторге. Кассинен же заметно радовался такому обществу: копы, юрист – и он, апостол Павел, на голову выше остальных не только физически, но и духовно.

Каакко, похоже, позабыла об остальных и полностью сосредоточилась на Кассинене. Дело здесь было не только в харизме художника.

Кассинен искренне интересовался контейнерами, и Каакко могла общаться с ним совершенно на равных. Только ему она рассказывала о контейнерах по-настоящему – не о том, в чём состоят особенности этой тары для перевозок, а словно о живых существах с душой и биографией. Для других все контейнеры были одинаковы, Кассинену же был нужен такой, от которого исходят нужные ему вибрации.

– Мы не помешали? – не забыла поинтересоваться Май Ринне.

Паула заверила, что они вполне могут сделать перерыв, пока Кассинен выбирает контейнер. Это был прекрасный шанс понаблюдать не только за Аро и Каакко, но и за Кассиненом и Ринне. Все четверо знали, где хранился контейнер и в чём была его особенность.

Каакко демонстрировала очередной контейнер, как владелица борделя демонстрирует подопечную, а Кассинен слушал, наморщив лоб, после чего отрицательно мотал головой.

– А этот однажды смыло штормом в Бискайском заливе, – с улыбкой сказала Каакко и добавила: – Прочитала в отчёте о повреждениях.

Кассинен положил ладонь на синий металл, подошёл вплотную и прислонился к стенке лбом. Все непроизвольно затаили дыхание. Даже Аро, хотя через некоторое время он всё же громко выдохнул, за что Май Ринне наградила его сердитым взглядом.

– Этот. И подготовьте так же, как предыдущий, – велел Кассинен.

После чего он повернулся и пошёл и лишь на некотором отдалении соизволил обернуться и помахать на прощание рукой.

– И снова спасибо, Ритва, – сказала Май, затем кивнула Пауле, проигнорировав Аро.

– Мда… – пробормотал Лаури Аро, глядя Май вслед. Но потом лицо его просветлело, словно он вспомнил о чём-то приятном.

– Вы заметили стройку? – спросил он Паулу. – Там будет наша новая штаб-квартира.

– Замечательно, – ответила Паула, не глядя, куда показывал Аро. – Нам нужны имена рабочих, которые производили тюнинг, и всех стажёров за последние пять лет. Сейчас же.

Лаури Аро проворчал что-то нечленораздельное и опёрся рукой о контейнер, который Кассинен выбрал для своего проекта. На несколько мгновений на металле появился отпечаток вспотевшей ладони.

19

Двустворчатые стеклянные двери между гостиной и террасой были открыты, но со двора в комнату не доносилось ни малейшего ветерка. Более того: в помещении было прохладнее, чем на улице. Войдя в прихожую, Паула блаженно вздохнула.

Кондиционер в доме Юханы и Элины Лехмусоя явно был классом повыше, чем в отделении полиции.

Джерри сидел между родителями на белом диване. Одетый по-домашнему, он выглядел куда лучше, чем утром. Паула представила, как Элина отмывала сына и нежно обрабатывала его ссадины.

Ей показалось, что следы травм попытались скрыть ещё и тональным кремом.

– Вы уже заявили об избиении? – спросила Паула.

– Но ведь Джерри просто упал, – Элина улыбнулась чересчур лучезарно для такой ситуации.

Паула взглянула на Юхану, который не мог скрыть волнения. По сравнению с женой ложь явно давалась ему труднее. Точнее, дело было не во лжи, а в том, что на ней настаивают при всей её очевидности.

Оставалось восхищаться самообладанием Элины. Паула решила пока оставить этот вопрос, хоть и не понимала, почему заботливая мать не хочет привлечь к ответственности обидчиков сына.

Как бы то ни было, утром ссадины выглядели совсем свежими, и их вряд ли можно было связать с женщиной в контейнере – по крайней мере напрямую.

К тому же Паула пришла совсем по другому вопросу – собрать информацию о перемещениях членов семьи начиная с утра четверга. Точнее, так она сказала чете Лехмусоя – на самом же деле её больше интересовала личность убитой, установить которую так и не удалось.

Ренко остался в отделе изучать новые появившиеся в деле персоналии. В контейнерном подразделении «Лехмуса» в последние годы работало не так много стажёров, и их хотелось исключить из расследования как можно скорее.

Паула же намеревалась наконец разговорить Юхану Лехмусоя – он точно что-то знал, и сомневаться в этом не приходилось.

Однако сначала она дала Элине спокойно и подробно описать, как семейство провело канун Юханнуса. Женщина рассказывала обстоятельно, то и дело возвращаясь, если вдруг вспоминала какой-то факт, – как будто кто-то сказал ей, что малейшая подробность может иметь значение. Так обычно говорят в кино, и теперь Паула выслушивала отчёт о том, что Элина купила в супермаркете и как занималась готовкой. Она молча пропускала мимо ушей многочисленные детали, и, чем дольше продолжалось это молчание, тем с большим нетерпением смотрел на неё Юхана.

А вот Джерри, едва поздоровавшись, ушёл в себя, как поступает любой подросток, который против воли вынужден выслушивать бесконечные и неинтересные взрослые разговоры.

Наконец Элина добралась до утра пятницы, когда вместе с Юханой и Эллой поехала в резиденцию, в то время как Джерри остался досыпать.

– Я договорилась с Риитой, свекровью, что она заберёт Джерри попозже, чтобы мальчик выспался. Так ведь, Юхана?

– Да, – ответил Юхана, неотрывно глядя на Паулу. – Подростки часто спят допоздна.

Паула помолчала ещё немного – не потому, что ожидала продолжения рассказа, а из-за того, что атмосфера была несколько странной. Однако супруги стойко выдержали молчание, так и не раскрыв рта. После этого Паула взяла телефон.

– Прошу вас ещё раз взглянуть на фото жертвы – опознать её пока не удалось.

– Конечно, – сказала Элина. – Джерри, иди в свою комнату.

Мальчик тут же поднялся – словно уже был на низком старте.

– Подожди, – остановила его Паула.

Джерри встревоженно посмотрел на Паулу, затем на мать.

– Я бы хотела, чтобы и Джерри увидел фотографию.

– Так не пойдёт, – торопливо возразил Юхана. – Вы не можете этого требовать – он несовершеннолетний.

– Зачем? – вызывающе вторила ему Элина. – Зачем Джерри смотреть на труп? Он не имеет к этому никакого отношения!

– Ваш сын мог видеть жертву раньше, – сказала Паула подчёркнуто спокойно.

– Каким образом? Где Джерри мог её видеть? – тон Элины становился всё резче.

– Опознать её не удаётся, поэтому нам нужна любая помощь.

Джерри в растерянности стоял перед Паулой, утопив голые пальцы ног в ворсе ковра. Вдруг она ощутила прилив симпатии к мальчику. Пожалуй, она уже достаточно надавила на родителей в его присутствии. Разумеется, Паула понимала, что родители не пожелают, чтобы Джерри показывали фото, да и сама не хотела этого делать.

Хотела она лишь одного – чтобы Юхана Лехмусоя выложил всё, что знает о погибшей.

– Я уведу Джерри в его комнату, – решительно заявила Элина и встала.

Джерри робко смотрел на Паулу и не двигался с места, хотя мать тянула его за локоть.

– Она ведь чёрная? – вдруг спросил он тем же детским голосом, который Паула уже слышала с утра. – Эта женщина…

– Да, жертва преступления – темнокожая.

Элина застыла, по-прежнему держа Джерри за руку.

– Элла рассказала, – пояснил он.

– Джерри уходит, – зарычал Юхана. – Вы не имеете права!

Паула позволила Элине вывести мальчика из гостиной и не произнесла ни слова, даже когда шаги на лестнице стихли. Юхана откинулся на спинку дивана, а затем, словно стремясь сохранить симметрию, передвинулся в середину, где только что сидел Джерри.

Паула молча положила телефон на стеклянный столик перед Юханой. На экране было увеличенное фото – закрытые глаза, нос и рот.

Юхана не притронулся к телефону и даже не взглянул на изображение.

– Я уже ответил, что не могу сказать, видел ли её раньше.

– Вчера вы сказали, что не видели.

– По-моему, я такого не говорил.

– Значит, не исключено, что всё-таки видели?

– Не исключено.

– Где же вы могли её видеть?

Юхана наигранно призадумался. Паула почувствовала холодок, пробежавший по затылку. Настало время сменить тактику. Она забрала телефон со стола, поднялась и направилась к двери.

– Завтра утром фотография жертвы будет отправлена в СМИ и, несомненно, наделает много шума. Но иного выхода у нас нет. Мы должны выяснить, кто она, пока не потеряли слишком много времени.

Юхана Лехмусоя кивнул и тоже встал. Даже спиной Паула ощутила из прихожей его смятение.

– Погодите.

Паула остановилась в дверях. Кондиционер над ней приятно холодил вспотевшую шею и грудь.

– Я не сказал этого раньше, потому что сомневался, – начал Юхана извиняющимся тоном. – Не хотел никого вводить в заблуждение.

– Понимаю.

– Есть вероятность, что много лет назад я видел её в Намибии. Когда Элла была маленькая, я проводил там, наверное, половину своего времени. Возможно, жертва работала на «Лехмус».

– Возможно?

– Да. Возможно.

– То есть вы думаете, нам стоит двигаться в этом направлении? – Паула доверительно понизила голос.

– Вероятно, да, – шёпотом ответил Юхана.

Паула пожала ему руку и сосредоточенно заглянула в глаза.

– Спасибо, вы нам очень помогли.

Сев в машину, она скривилась и фыркнула, как будто только что попробовала нечто гадкое.

До сих пор Паула могла лишь предполагать, что Юхана сразу узнал погибшую, – теперь же она знала это наверняка.

Не сомневалась она и в том, что Юхана с таким же успехом мог бы назвать имя и, быть может, рассказать что-то ещё. Но прямо сейчас вряд ли можно было добиться от него большего.

Юхана был готов помочь настолько, насколько это было в его интересах. Опознание волновало его только потому, что он не хотел публикации фотографии. Но он не желал признаваться в том, что знал жертву.

Паула позвонила Медведю, который, к счастью, ещё не успел уйти с работы. Теперь было достаточно оснований полагать, что жертва прибыла в Финляндию из Намибии. Медведь должен был проверить рейсы, которыми женщина могла прилететь в четверг или ранее, и просмотреть записи с камер в зале прилёта.

– Начни с последнего рейса в четверг вечером и двигайся назад. Я бы присоединилась, но мне нужно к отцу. Он упал, – сказав это, Паула снова скривилась – на этот раз увидев своё отражение в зеркале. – Проверю, как он.

Медведь посочувствовал ей, и Пауле стало стыдно. Не стоило использовать отцовское здоровье как предлог для отлучки – тем более что сейчас он был здоров как никогда.

Но всё же у Паулы были планы на вечер, и отменять их она не хотела.

20

Место для «Сааба» нашлось на самом краю парковки. Выходя, Паула заметила, что все машины в последнем ряду заехали сюда задом, и лишь её передний бампер смотрел на поросший тимофеевкой луг, за которым начинался редкий лесок.

Паула поправила платье. Оно сидело хорошо, но она чувствовала себя немного неловко. В подобных нарядах ей всегда становилось неуютно, но приехать сюда в джинсах, не говоря уже о спортивном костюме, она не могла.

Багажник одной машины был открыт, рядом стояли двое мужчин. Один усатый, в жёлтой толстовке и светлых брюках, другой – лысеющий блондин в костюме, какие были в моде ещё до депрессивных девяностых. Мужчины сделали по глотку из бутылки. Они идеально гармонировали с пейзажем.

Ещё свернув с асфальта на гравийную дорогу, Паула ощутила себя в прошлом. А точнее – там, где время не движется вовсе. Пусть машины были новые, но сама танцплощадка казалась островком безвременья.

Здесь она с лёгкостью забыла на время об утонувшей женщине – та осталась в другой реальности.

Мужчины громко пожелали Пауле хорошего Юханнуса и, как подростки, стали перешёптываться, поглядывая ей вслед.

Оркестр исполнял хумппу[17]. До того как на сцену взойдёт главная звезда вечера, принцесса танго былых времён, оставалась ещё пара часов.

Паула направилась к кассе, стоящей среди молодых берёз. По дороге она заприметила машину четы, ради которой приехала. За водительским сиденьем на вешалке висела рубашка в цветочек с коротким рукавом.

Стало быть, муж прихватил запасную одежду. Когда под конец вечера он вспотеет и под мышками появятся тёмные пятна, будет во что переодеться.

Выясняя личности этой пары, Паула тщательно следила за тем, чтобы не нарушить профессиональную этику. Всю информацию она почерпнула либо из интернета, либо из собственных наблюдений, как и подобает рядовому гражданину. Никаких запросов, доступных лишь полиции, она не делала. О том, что муж и жена увлекаются танцами, она узнала из соцсетей.

В разговор с ними Паула ещё не вступала, но сегодня готовилась именно к этому. Обменяться парой слов, не больше – таков был её план. На первый раз не стоит проявлять излишнюю заинтересованность, чтобы не вызвать подозрений.

Площадку перед сценой окаймлял высокий дощатый забор, выкрашенный в красный. Сама сцена походила на гигантскую гайку. Склон позади неё спускался к небольшому озеру. В десятке метров от берега покачивался плот, на котором был сложен праздничный костёр.

Паула отыскала место за высоким столиком у площадки и встала, опершись на него локтями. Рассматривая танцующих, она условно разделила их на две группы. Посреди площадки кучковались случайные танцоры, зашедшие сюда отметить Юханнус, повидаться со знакомыми или найти компанию. Они танцевали парами на маленьком пятачке и, казалось, были озабочены в основном тем, чтобы не отдавить друг другу ноги. По краю площадки собрались настоящие любители танцев, которым требовался простор, чтобы кружиться и изгибаться. Никто из них не был одет в джинсы. Некоторые мужчины в своих чёрных брюках и сатиновых рубашках смахивали на карикатурных латиноамериканцев.

Чета относилась ко второй группе, однако муж своим более скромным нарядом выгодно отличался от самых разодетых франтов.

Паула знала, что эта пара заметно старше неё. Жене было за пятьдесят, мужу – почти шестьдесят, но оба выглядели моложе своих лет.

Кто из них был виноват в том, что женщина так и не забеременела?

Они танцевали танго и в какой-то момент проскользнули в паре метров от Паулы, затем музыка смолкла. Под мышками у мужа расползались мокрые пятна – скоро настанет пора переодеться.

Погода стояла тёплая и безветренная. Солнце повисло над горизонтом и было похоже на яичный желток на сковородке. Время близилось к девяти, и народ с площадки начал постепенно подтягиваться к берегу и костру.

Жена в одиночестве стояла в сторонке, прикуривая, мужа видно не было. Паула подошла к ней и попросила угостить сигаретой, хотя никогда не курила. Женщина охотно протянула и сигарету, и зажигалку.

– Вы здесь одна? – спросила Паула.

– Нет, с мужем, он пошёл сменить рубашку.

– Какой жаркий вечер! И не танцуя потеешь…

– Ну а вы? Сами по себе или с компанией?

– Сама по себе. Не хотелось сидеть дома в праздник.

– Я Майя, – женщина протянула руку.

Паула пожала её ладонь и подумала было представиться чужим именем, но в итоге назвала своё. Не стоило завираться сверх необходимости.

На допросах умного профи легко отличить от простака по тому, как они лгут. Дилетанты любят врать и делают это до тех пор, пока не запутаются настолько, что остаётся лишь признаться. Те же, кто поумнее, стараются избежать возможных противоречий.

Площадка уже почти опустела, когда вернулся муж. На нём была свежая рубашка – чёрная с крупными оранжевыми цветами. Он поздоровался, кивнув Пауле. Майя представила его: Кари.

– Кто вы по профессии? – спросила Майя, пока они спускались к воде.

Паулу слегка передёрнуло от столь прямолинейного вопроса, хотя для женщины это явно была привычная манера проявлять вежливую заинтересованность. Паула на секунду задумалась над ответом – и вновь решила говорить правду.

– Я из полиции.

– Вы, наверное, много чего повидали. Знаете тёмную сторону человеческой природы… – тихо произнесла Майя.

– Да, но в свободное время я об этом совсем не думаю, – Паула надеялась, что на этом вопрос окажется исчерпан.

В небе появилось несколько запоздалых облачков, которые осветило заходящее солнце.

«Такой же цвет, как и тогда», – подумала Паула.

Она вспомнила давнее лето в спортивном лагере. И шведского мальчика, с которым сбегала на улицу в последние вечера смены.

Два глупых, беззаботных, влюблённых подростка. Социальных сетей тогда ещё не было. Прощаясь, они обменялись адресами на клочках тетрадного листа – и потеряли их ещё до того, как вернулись по домам.

Вспыхнул костёр. Кари взял Майю под руку. Паула смотрела на них.

Майя и Кари Ватанен оказались именно такими, какими их представляла Паула – самыми обычными добропорядочными людьми.

У них был белый кирпичный дом в тихом районе. Паула даже как-то проходила мимо – он выглядел ухоженным, равно как и садик с живой изгородью. Красный почтовый ящик на декоративном деревянном столбике, который, как представлялось Пауле, Кари смастерил сам. Тут же висел и купленный Майей горшочек с фиалками.

Работа у Ватаненов была самая обычная, но высокооплачиваемая и требующая хорошего образования: Майя была воспитательницей в детском саду, а Кари, по профессии инженер, руководил продажами металлоконструкций.

Особенно Паулу впечатляла работа Майи.

Воспитатель знает, как растить детей, тем более когда рядом надёжный, работящий муж. У них всё должно было получиться.

Что же пошло не так?

В сумочке зазвонил телефон – это был Медведь.

– Звонят по работе, я должна идти. Спасибо за компанию! – попрощалась Паула с Ватаненами, а те, в свою очередь, пожелали ей счастливого Юханнуса.

Отойдя на достаточное расстояние, она ответила на звонок.

– Ты была права, – сказал Медведь. – Жертва прилетела из Намибии в четверг после полудня.

Паула взглянула на своё платье – и решила не переодеваться.

Часть 2

1

Ферма раскинулась на краю пустыни.

За домом – большой, сверкающий бирюзовым кафелем бассейн. Его окаймляет рыжеватый внутренний дворик, по краям которого – рукотворный, неестественно зелёный газон, который поливают трижды в день.

Дом построил глава компании Ханнес Лехмусоя – я подозреваю, что он в самом деле хотел смотреть из окна на пустыню. И лишь потом решил скрасить вид бассейном.

Ни вкуса, ни ума за деньги не купишь, но, когда ты богат, этого и не требуется. Я почти уверена, что Лехмусоя говорил именно так – или по меньшей мере думал.

Не считая дворика с бассейном и газоном, на участке нет ничего, кроме песка и немногочисленных кочек с пожухлой травой, да и те заканчиваются, стоит отойти от дома подальше. Дальше – только песок, насколько хватает глаз.

Нигде больше граница пустыни не видна так отчётливо. Раньше, бывало, я оказывалась в пустыне незаметно для себя. Зелёное постепенно переходит в серое, растения шаг за шагом становятся ниже и реже, и вот их уже так мало – лишь редкие колючки, – что я начинаю сомневаться: это уже пустыня или всё ещё переходная зона? А здесь я могу выйти из тени последнего тамариска – и понимаю, что пересекла границу.

Тамариск – священное дерево, в его тени Авраам молился господу своему Элохиму. А израильтяне похоронили под тамариском своего первого царя и его сыновей. Так говорит старый Самуэль, здешний садовник. Наверное, поэтому он, сгорбившись, частенько бредёт сюда, к краю пустыни.

Но в пустыне ли я, если в любой момент могу оглянуться и увидеть, как Юхана ныряет в бассейн и проплывает под водой от бортика до бортика?

Не там ли простирается настоящая пустыня, где можно заблудиться, где никого не видно и ничего не слышно? Она там, откуда нельзя вернуться под сень деревьев. Далеко за дюнами, где нет ничего живого, где лишь солнце палит нещадно. Там, где не существует направлений и царит лишь бесконечная пустота.

Босая, я ухожу от дома, бассейна и Юханы как можно дальше. В песке живут скорпионы, и каждый шаг пугает меня.

Издалека кажется, что ферма наползает на пустыню, как бы вторгается в неё. Перед домом виднеются деревья и ряд построек. Почва там красноватая, выжженная, а трава – блеклая, почти бесцветная.

Когда я въехала на машине в ворота – просто декоративные ворота без забора, – то ощутила себя дома. Раньше я не чувствовала ничего подобного.

У меня никогда не было ничего своего. Я понимаю, что всего лишь работаю здесь, но действительно хочу принести как можно больше пользы.

Солнце такое яркое – и такое высокое. Я приподнимаю край шляпы лишь настолько, чтобы увидеть, как Юхана вылезает из бассейна. Он поднимает руку и машет мне.

Я думаю о том, что засуха скоро закончится.

2

Рауха Калондо.

Паула не могла оторваться от фото из паспорта, которое поздно вечером появилось на стене комнаты для совещаний. Фотография свежая – паспорт был выдан всего год назад. Женщина слегка улыбалась, как обычно улыбаются в церкви или когда снимаются на документы.

Паула непроизвольно улыбнулась в ответ. Затем зевнула и посмотрела на часы – те показывали восемь.

Шесть часов она проспала на диване в комнате отдыха – прямо в платье. Ренко она отправила домой, как только добралась до отделения.

– Ребёнок, – этим словом Паула отметала все аргументы Ренко в пользу того, чтобы остаться ночевать на работе.

Пусть хоть кто-то не повторяет чужих ошибок.

Медведь, бормоча что-то себе под нос, появился в переговорной в семь, разогрел в микроволновке вчерашний кофе и продолжил начатый накануне обзвон столичных гостиниц. Пока не было ясно, куда Рауха Калондо направилась из аэропорта, так что стоило попытаться разузнать что-то в отелях.

Официально личность жертвы пока не подтвердилась. Но сомнений уже не оставалось. Фото из паспорта имело полное сходство со снимками жертвы, и, кроме того, на записях с камер аэропорта Рауха Калондо была одета точно так же, как женщина в контейнере.

Родственники погибшей тоже нашлись – точнее, родственница. Женщина из полиции Намибии перезвонила Пауле в полночь, после того как встретилась с матерью Калондо. Та не знала, что дочь улетела в Финляндию, где прежде никогда не бывала.

Дочь с финским именем.

Женщина-полицейский тоже назвалась по телефону по-фински – Мартта.

После этого разговора Паула закрыла пробел в знаниях, выяснив, что финские имена в Намибии – обычное дело. В начале XIX века, когда эта территория называлась Германской Юго-Западной Африкой, первые финские миссионеры приехали на север страны, в Овамболенд. Амбо, или овамбо, были самой многочисленной народностью Намибии и составляли половину от почти двух миллионов живущих здесь человек.

Когда финны начали крестить местное население, многие овамбо стали отказываться от своих имён и называть себя в честь миссионеров. Так, благодаря одной финской медсестре имя Сельма стало в XX веке самым популярным в Намибии.

Имена переходили по наследству, начинали жить своей жизнью без связи с финнами, и сегодня далеко не все знают, почему их зовут именно так. Финское имя носит почти каждый десятый житель Намибии.

Так что само по себе имя Рауха ещё ничего не означало.

Паула закрыла глаза и представила мать Раухи Калондо, неизвестную женщину чья дочь вернётся домой в гробу. В Намибии сейчас тоже утро. Сидит ли она за кухонным столом и смотрит в пустоту думая о дочери? Или наконец уснула, исстрадавшись за ночь?

Рауха была на три года моложе Паулы. Судя по данным из интернета, преподавала психологию в Намибийском университете. На единственном фото в сети женщина широко улыбалась в компании студентов, и было трудно поверить, что она намного старше них.

Паула встала и подошла к фотографии Раухи. Их лица оказались на одном уровне, Паула смотрела женщине прямо в глаза.

Каким образом преподавательница психологии из Намибии оказалась в контейнере у ворот финской компании?

Зачем Калондо прилетела в Финляндию?

Собиралась ли с кем-то встретиться?

Ни у кого в отделе не было опыта взаимодействия с намибийской полицией, и работа в рамках официального запроса непозволительно затянулась. Но тем не менее Паула скоро собиралась перезвонить в Виндхук – Мартта может встретиться с матерью Раухи и показать ей пару фотографий.

Как минимум фото Юханы Лехмусоя.

Калондо прилетела в Финляндию в четверг после полудня. Она не успела провести и суток в стране, подарившей ей имя.

Кто бы ни расправился с ней, он тщательно спланировал всё заранее и действовал хладнокровно.

У Паулы заболели глаза, и она отвела взгляд от Раухи, чьи глаза уже закрылись навечно.

В дверях появился Медведь.

– Курки, – объявил он.

– Что?

– Это «Клаус Курки».

Паула не сразу осознала, что Медведь говорит о гостинице.

Таким образом, преподавательница Намибийского университета сняла номер в отеле в центре Хельсинки. Значит, недостатка в деньгах она не испытывала.

– Недешёвый выбор, – заметил Медведь, словно прочитав её мысли.

– Поедешь со мной, – сказала Паула.

– Я? – удивился Медведь.

– Ты видишь здесь кого-то ещё?

Медведь что-то пробормотал – но на этот раз с довольным видом: он рад был хоть разок вырваться из отдела.

3

Паула посадила Медведя за руль. Он знал, что это исключительный случай, и выглядел весьма торжественно, пока вёл машину.

За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова.

Обычно молчание Паулу вполне устраивало, но теперь ей недоставало отвлечённой болтовни Ренко. На её фоне было легче сосредоточиться на собственных размышлениях. Теперь же мысли путались из-за вчерашней встречи на танцплощадке.

Медведь ювелирно поставил машину на микроскопическом парковочном месте в квартале от гостиницы и взглянул на Паулу так, словно та была инструктором по вождению.

– Молодец, – сказала Паула, – …что нашёл местечко поближе.

Медведь отстегнул ремень безопасности. Паула дождалась, пока он выйдет, прежде чем поставить машину на ручник, – ей не хотелось смущать коллегу.

На Булеварди было чисто и немноголюдно. С поперечной улицы задувал южный ветерок, мягкий и тёплый. Паула с радостью вспомнила о том, что по прогнозу циклон уже на подходе и вечером ожидается дождь.

Прохладный и изящный гостиничный холл натолкнул Паулу на мысль о её внешнем виде: помятое после комнаты отдыха платье и волосы, торопливо собранные в хвост. Медведь же, напротив, выглядел безупречно и, по всей видимости, даже побрился с утра. Девушка по ту сторону стойки ресепшена тоже оказалась опрятной.

Паула дала знак, чтобы Медведь начинал без неё.

Сотрудница оказалась та, которой дозвонился Медведь. Она рассказала, что в четверг, в её смену, женщина из Намибии сняла номер в отеле на пять дней.

Запомнилась гостья в основном национальностью, больше ничего необычного девушка не припомнила.

– Уставшая с дороги, но милая, – сказала она и протянула Медведю электронный ключ от номера Раухи. – К сожалению, не могу пойти с вами и всё показать – я здесь одна.

«Тем лучше», – подумала Паула и поблагодарила за помощь.

Номер располагался на четвёртом этаже. В коридоре Паула достала из сумочки перчатки и бахилы для обоих. Попросив Медведя подождать снаружи, она открыла дверь и вставила карточку-ключ в кармашек на стене. В номере зажёгся свет.

У двери стояли новенькие красно-белые кроссовки. Возможно, женщина любила пробежки и намеревалась побегать в Юханнус по притихшему городу.

Вообще Юханнус был необычной датой для визита в Хельсинки. Очевидно, Рауха приехала не по работе.

Ясно было и то, что её никто не пригласил отпраздновать вместе, – по крайней мере, с ночёвкой: номер был забронирован до конца выходных. Однако вскоре после регистрации женщина ушла из отеля и больше не вернулась.

После долгого стыкового перелёта она должна была как минимум проголодаться. Пересадка в Лондоне, интервал между рейсами – всего два часа.

Паула зашла в комнату. Безупречно застеленная кровать осталась нетронутой. Вернувшись к двери, Паула попросила Медведя осмотреть ванную. Судя по всему, в номере побывали лишь Рауха Калондо и уборщица, которая наверняка порадовалась тому, что убирать нечего.

Открытый чёрный чемодан на колесиках лежал на полу. Из него Калондо достала кроссовки и бежевый спортивный костюм, который повесила расправляться на спинку стула. Паула заглянула в чемодан: там лежала лишь одежда и англоязычная книжка в мягкой обложке.

Если это были все пожитки Калондо, то она, похоже, привыкла путешествовать. Либо была столь же непритязательна в плане одежды, как и Паула, которая не стремилась постоянно менять вещи, тем более в поездках, и не возила с собой полгардероба.

Книгу Рауха явно не открывала. По всей видимости, купила перед вылетом и думала почитать в самолёте. Honeymoon Hotel[18] – любовный роман, судя по названию.

Рауха Калондо купила книгу и не успела её открыть – эта деталь впечатлила Паулу.

На столе лежали паспорт и другие документы. Паула открыла паспорт с уже знакомой фотографией – такая же висела в отделе, в комнате для совещаний.

– Паула, – негромко позвал Медведь из ванной, – подойди.

Волнение в его голосе тут же передалось Пауле, хоть она пока и не знала, в чём дело. Медведь посторонился, пропуская её. Паула с порога окинула взглядом ярко освещённое помещение. Душем не пользовались – везде, в том числе и на полу, было абсолютно сухо. У раковины лежало полотенце. Рядом – большая кожаная косметичка и стакан с зубной щёткой и пастой. На дне стакана – капля воды.

Рауха Калондо зашла сюда только для того, чтобы разобрать косметичку, почистить зубы и накраситься – хотя, по словам сотрудницы отеля, выглядела уставшей.

– Загляни в боковое отделение, – сказал Медведь. – Оно было открыто.

Кармашек косметички действительно оказался расстёгнут, и в нём лежал лишь один предмет – маленькая фотография в рамке.

Фото было чёрно-белое и совсем крошечное – возможно, сделанное в фотокабине. На нём была молодая женщина с младенцем: они прижимались друг к другу щеками.

Паула снова открыла паспорт и сравнила фото Раухи с изображением в рамке. Это явно была Калондо – если только у неё нет сестры-двойняшки. И вряд ли здесь запечатлена маленькая Рауха с матерью – фотография была не настолько старой.

Паула протянула находку Медведю, и тот засунул её в полиэтиленовый пакетик. Погасив свет в ванной, она вернулась в комнату и положила паспорт на стол – вот-вот должны были подъехать криминалисты.

Затем она взглянула на бумаги на столе. Сверху лежали распечатанные билеты, и на одном из них была надпись шариковой ручкой. Адрес резиденции «Лехмуса». Рауха Калондо записала адрес того места, где её жизнь оборвалась.

Снизу оказался файл с документом, который выглядел куда более старым.

Краткий документ на английском языке, набранный на печатной машинке, – всего десяток строк. Паула быстро пробежалась по тексту. Понять получилось далеко не всё, но суть оказалась ясна уже с первых строк.

Однако самое интересное обнаружилось в конце – подпись, размашистый росчерк, говоривший о том, что человек привык подписывать документы. Если бы не расшифровка, его имя можно было бы только угадать.

Но делать это не пришлось – под росчерком было напечатано: Ханнес Лехмусоя.

4

С севера приближается циклон. Грозовой фронт прошёл над Анголой и теперь движется к тропику Козерога.

За солончаком виднеется озеро с розовыми фламинго – Юхана привёз меня сюда, чтобы показать их.

На обратном пути мы останавливаемся у реки. Ещё недавно это было сухое русло с потрескавшейся глиной, а теперь тут день-два будет бурлить вода – пока снова не начнётся засуха.

Дожди здесь никогда не моросят – они ударяют свирепым, разрушительным потоком. Но за разрушением всегда следует возрождение. Ливни увлажняют почву, и после них пурпурные цветы саванны купаются в лучах солнца. Они прорастают из земли, которая всего мгновение назад казалась мёртвой.

После дождя воздух насыщен кислородом, дышать становится легко. Я стою на террасе и слушаю щебет: птицы свили гнездо на кирпичном выступе под крышей, в тени. Птенцы уже выглядывают из своего жилища, а совсем скоро сделают и первые робкие взмахи крыльями.

Один птенчик выпадает из гнезда.

Не умея летать, он беспомощно трепыхается на кафельном полу. Я собираюсь поднять его и положить туда, где жалобно попискивают его братишки и сестрёнки. Вдруг кто-то крепко сжимает моё плечо.

Это Ханнес.

У него на руках лысая кошка, которая мне никогда не нравилась. Она хочет вырваться, он прижимает её к груди, держит чуть ли не под мышкой. Его согнутая рука напряжена. Я замираю.

Ханнес присаживается на корточки и отпускает кошку. Та подкрадывается к птенцу. Птица-мать тщетно пытается налететь сверху, но затем вспархивает на ветку. Кошка застывает, готовясь к прыжку. Она похожа на леопарда в саванне. Животное ничего не может поделать со своей природой.

Она бросается – и вот птенец уже мёртв. Быть может, он умер за мгновение до броска, быть может, его сердце не выдержало страха. Я хочу надеяться, что так и было. Что он не страдал.

Кошка играется с трупиком птенца. Ханнес с увлечением, почти возбуждённо смотрит на это. Дыхание его учащается. Наконец он делает шаг, чтобы прекратить игру, и легонько пинает животное в бок. И ещё – пока кошка не оставит добычу в покое.

Ханнес поднимает с пола безжизненное тельце и, держа за лапки, протягивает мне.

– Иди закопай его, – говорит он.

И это не просьба.

Это приказ.

Я беру птенца. Смотрю на Ханнеса. У него усталый, меланхоличный вид. Я узнаю это выражение лица, и мне становится не по себе. Так он делается похож на Юхану.

Post coitum omne animal triste est. Всякое животное печально после соития. Кроме петуха.

Такой же печальный, пустой взгляд былу Юханы, когда он, тяжело дыша, слезал с меня и валился рядом. А раньше мне казалось, что Юхана – самый что ни на есть петух.

Я иду к сараю, прижимая к себе птенчика так же, как Ханнес кошку. У двери стоит старый садовник. Он горбится, хоть и воображает, что держится прямо. Протягивает худую руку, хочет принять у меня птенца, но я качаю головой и прошу дать лопату.

Я несу мёртвого птенчика к краю пустыни. С камня за мной почтительно наблюдает огромная ящерица. У последнего тамариска я выкапываю ямку, опускаю в неё птенца и, засыпая его песком, молюсь про себя. Могила останется без креста, но я запомню это место, запомню дерево. Я смотрю на пустыню и вижу мираж – пурпурное море цветов.

5

Найденный в номере Раухи документ прикрепили к стене рядом с фотографией. Хартикайнен изучал его, склонив голову.

– Later referred to as Ms. Kalondo… I hereby pass Tamarix, – читал он вслух. – And all mov… чёрт, moveable property in the farm[19].

– Тебе это о чём-нибудь говорит? – спросила Паула. Она вчитывалась в текст, стоя рядом, хотя по дороге сюда успела перечитать его раз пятнадцать.

– In the farm[20], – повторил Хартикайнен и сел за стол. – Говорит, и о многом. Если я правильно понимаю, этим документом Ханнес Лехмусоя передаёт Раухе Калондо свою ферму в Намибии. А это означает, что у Юханы и Элины был двойной мотив, – если Джерри сын Раухи, что, я уверен, скоро подтвердится. Впрочем, завещание выглядит так, что суд его не примет. И потом, пока неясно, кто владеет фермой на самом деле.

– Не сомневаюсь, что скоро ты это выяснишь.

– С удовольствием, – ответил Хартикайнен.

Всё это время Ренко, сидя с другого края стола, завистливо косился на Медведя: ведь тот успел побывать с Паулой в номере Калондо ещё до того, как сам Ренко проснулся.

Подобрав платье, Паула села и открыла банку колы.

Рейс Раухи приземлился в Хельсинки в четверг без пятнадцати два. Скорее всего, в «Клаус Курки» Калондо приехала на такси прямо из аэропорта – в гостинице она зарегистрировалась уже через час после прилёта. Девушке на ресепшене показалось, что она видела Рауху выходящей из отеля где-то полчаса спустя, и это подтвердила камера наблюдения. Больше жертву нигде не видели.

По крайней мере, теперь появился приемлемый для следствия двенадцатичасовой промежуток между уходом Калондо из отеля и её гибелью в контейнере у ворот «Лехмуса».

Завещание не оставляло сомнений в том, что жертва прилетела, чтобы встретиться с Лехмусоя или ещё кем-то, кто связан с компанией или фондом.

– О прилёте Калондо убийца знал заранее, – сказала Паула. – Когда контейнер доставили к воротам, самолёт был ещё в воздухе. Получается, она связалась с кем-то ещё до поездки. Возможно, даже с убийцей. Данные мобильного оператора, скорее всего, придут из Намибии не сразу. Но пока мы можем выяснить, контактировала ли Калондо с Лехмусоя или с кем-то ещё, кто знал о контейнере Кассинена и мог заказать его доставку к резиденции. И не будем забывать, что туда нужно было как-то привезти и жертву.

– Адрес, – напомнил Медведь.

– Точно. Жертва записала адрес резиденции на билете. Значит, не исключено, что она добралась туда своим ходом.

– А не мог кто-то пригласить её и дать адрес? – наконец подал голос Ренко. – Ведь в пятницу туда собирался весь клан.

– Ну кто-то и правда дал ей адрес, – рассудил Хартикайнен. – Резиденция в интернете не упоминается. У меня такое впечатление, что она оформлена на фонд лишь для виду, а фактически ей распоряжаются Лехмусоя. Похоже, это в их духе.

– Хорошо, – сказала Паула. – Предположим, до прибытия в Финляндию жертва общалась с убийцей, который пригласил её в резиденцию отметить Юханнус. Тогда понятно, почему она прилетела накануне днём. Если бы её пригласили в четверг, она выбрала бы рейс пораньше. Однако по какой-то причине она оказалась у резиденции в тот же вечер.

– Адрес она могла узнать по телефону из гостиницы, – заметил Ренко.

– Непохоже. Документы на столе лежали стопкой, и адрес был не сверху. Возможно также, что на праздник её пригласил не убийца, а кто-то другой, кто теперь скрывает это по неким причинам.

– Вот как минимум одна причина, – сказал Хартикайнен. – Покажи-ка фото ещё разок.

Паула протянула пакет для улик, где лежало фото молодой Калондо с младенцем.

– Если это не Джерри Лехмусоя, я съем веганское мороженое, – пообещал Хартикайнен. – У парня надо взять образец ДНК.

– Обязательно возьмём. Но сперва я послушаю, что скажут Лехмусоя, – ответила Паула.

Ей хотелось узнать, как далеко готов зайти Юхана и долго ли он сможет сохранять невозмутимость.

– С помощью этого документа Ханнес Лехмусоя купил у Раухи ребёнка, – Хартикайнен показал на стену. – А после смерти Ханнеса она явилась потребовать у Юханы и ферму, и сына. Ни того, ни другого Лехмусоя отдавать не захотел. Остаётся понять, совершил ли он преступление в одиночку или жена тоже замешана. Попомните мои слова!

– Попомним, не сомневайся – когда окажешься неправ, – сказала Паула. – Смерть Калондо никто не связал бы с Лехмусоя, если бы её убили где-то ещё. Зачем Юхане планировать всё так, чтобы труп остался у его собственных ворот?

– У Лехмусоя был мотив. Это главное, – настаивал Хартикайнен.

– Веганское мороженое, кстати, вкусное, – вставил Ренко. – Иногда покупаю его, хоть я и не…

Хартикайнен принялся спорить, а Паула продолжила размышлять о мотивах преступления.

Хартикайнен был прав в том, что Юхана имел очевидный повод для убийства Раухи. Происхождение Джерри пока не было доказано, а вот о передаче фермы Калондо написано чёрным по белому.

Но Юхана Лехмусоя был богат – зачем идти на убийство из-за какой-то фермы, какой бы роскошной и дорогостоящей она ни была? Хотя, разумеется, существуют места, которые так ценны для человека, что деньгами этого не измерить и разумом не постичь…

Вполне вероятно, Джерри вообще никак не связан с убийством. Паулу несколько смущало, что она, как и Хартикайнен, первым делом связала Рауху с Джерри из-за цвета кожи. Причём это была даже не мысль, а подсознательная, автоматическая реакция.

– Как по мне, это убийство – какой-то перформанс, – слова Ренко вывели Паулу из задумчивости.

Хартикайнен язвительно усмехнулся – должно быть, всё ещё вспоминал про мороженое.

– Помните, насос со шлангом зачем-то припрятали? – продолжил Ренко. – Быть может, убийца хотел, чтобы именно Юхана Лехмусоя открыл контейнер и на него вывалился труп. Так бы и случилось, если бы задвижку не заклинило.

– Действительно, – согласилась Паула. – И не будем забывать о Кассинене. Это была его идея – сделать контейнер пригодным для утопления. И пусть Кассинен, скорее всего, невиновен, но именно он подсказал преступнику способ убийства. Другое дело, что о контейнере наверняка знали все, кто имел дело с Кассиненом.

– Он и в соцсетях засветился, – сказал Медведь и показал свой телефон.

Паула взяла аппарат и увеличила изображение. На странице проекта «Сострадание» в середине июня было опубликовано фото Кассинена на фоне контейнера. В подписи говорилось, что контейнер можно будет увидеть на выставке, которая откроется в июле.

– Здесь виден номер, по которому можно было заказать доставку именно этого контейнера, – заметила Паула. – И если Ритва Каакко права и информационная защита в компании оставляет желать лучшего, заказ мог оформить по большому счёту кто угодно. Айтишники подключатся к расследованию завтра.

– А что насчёт машин? – поинтересовался Хартикайнен. – Я имею в виду Лехмусоя и прочих. Убийца мог привезти жертву на своей машине, пусть криминалисты поищут следы.

– Сначала посмотрим записи с камер. Может, она взяла такси, – рассудила Паула. – Сосредоточимся на двух вопросах: куда Рауха отправилась из отеля и с кем она связывалась до поездки в Финляндию.

Медведь и Ренко должны были проверить камеры из центра – начиная с тех, что поближе к отелю «Клаус Курки». Их записи требовалось просмотреть в первую очередь. Из-за праздника было сложно добраться до владельцев частных камер, но наличие или отсутствие видеонаблюдения это установить не мешало.

– Дело срочное, так что займитесь этим оба, – Паула обращалась скорее к Ренко, в то время как Медведь вообще ничего не сказал по поводу неожиданного сотрудничества.

– Судя по данным сотовых операторов, в четверг вечером и в ночь на пятницу все были плюс-минус там, где и утверждали, хотя это, конечно, ещё ничего не значит. Нужно проверить также историю звонков за более длительный период. По-хорошему – с момента смерти Ханнеса Лехмусоя.

– Начну с Юханы, – ответил Хартикайнен.

Мужчины вышли, а Паула включила компьютер. Видеозвонок должен был состояться через десять минут. Она достала из сумочки расчёску и пудреницу, которые захватила вчера на танцы. Пудру на мокрое лицо она наносить не рискнула, но, посмотревшись в зеркальце, поняла, что с внешним видом всё же нужно что-то сделать: негоже в таком весёленьком платье разговаривать с матерью, потерявшей дочь.

6

Мартта Амандила сняла тёмно-синюю полицейскую фуражку и положила её на стол, покрытый белой кружевной скатертью. Рядом с фуражкой в кадре находились сцепленные руки Хильмы Калондо.

Мать Раухи была изящной пожилой дамой. Лишь в её глазах, которые она периодически закрывала на одно мгновение, можно было заметить скорбь.

Пиджак Медведя был великоват Пауле, но на мониторе можно было увидеть лишь широкие плечи и ворот. Паула кивнула и ободряюще улыбнулась Мартте.

– Can you express my deep condolences to Ms. Kalondo?[21] – попросила она первым делом.

Она хотела взглянуть Хильме Калондо в глаза, но видеосвязь не позволяла этого сделать.

Мартта что-то негромко говорила Хильме своим приятным голосом. Из её слов Паула разобрала только своё имя. Хильма, кивая, отвечала – и теперь уже сама искала зрительного контакта. Стараясь выглядеть максимально участливо, Паула через Мартту попросила, чтобы Хильма рассказала о дочери начиная с самого рождения.

Казалось, Хильму обрадовала эта просьба – она словно ждала возможности поговорить о Раухе, которую ей больше никогда не увидеть живой.

Она стала рассказывать – сперва медленно, потом речь стала быстрее, и Мартте то и дело приходилось прерывать её, чтобы успеть перевести сказанное.

Хильма Калондо родилась на севере Намибии, неподалёку от Ониипы. Переводя, Мартта добавила, что там располагалась последняя финская миссия, где она сама работала в молодости. И Хильма, и Мартта принадлежали к овамбо.

Хильма ходила в финскую школу, после чего стала работать с переселенцами на ферме в южной Намибии. Там она повстречала отца Раухи, который был партизаном СВАПО[22].

Ещё до того, как Мартта стала переводить дальше, Паула поняла, что Хильма говорит о большой любви: её строгое лицо смягчилось, а скорби в глазах поубавилось.

Любовь явно не угасла – несмотря на то, что муж погиб в бою вскоре после появления Раухи на свет. Он так и не увидел дочь, но успел узнать о её рождении.

На этом Хильма сделала паузу, а Мартта принесла ей воды. Хильма медленно опорожнила стакан. Тем временем Мартта рассказала, что Хильма, вернувшись в родные места, солгала, что была замужем за отцом Раухи. Поскольку у овамбо фамилия ребёнку достаётся от матери, никто ничего не заподозрил.

Хильма с тревогой взглянула на Мартту, но промолчала.

На севере мать, официально солдатская вдова, и её оставшаяся без отца дочь поселились в родной деревне Хильмы. Женщина так больше и не вышла замуж. Рауха ходила в школу, и прямо оттуда её приняли на работу в миссию, а затем наняли в финскую компанию.

– Which company?[23] – насторожилась Паула.

Названия Хильма не помнила, но время, когда это случилось, назвала уверенно: весной, когда Раухе исполнилось девятнадцать.

«За год до рождения Джерри Лехмусоя. Всё сходится», – подумала Паула.

Дочь на три года переехала куда-то на юг и за всё это время лишь однажды приезжала повидаться с матерью. Потом она поступила в университет.

Во взгляде Хильмы промелькнула гордость. В итоге Рауха защитила докторскую и перевезла мать в Виндхук, а ещё через год накопила столько, что смогла купить ей квартиру.

Хильма горестно вздохнула – рассказ подходил к концу, возвращая к реальности, в которой она проживёт остаток жизни. Дочь уже не позаботится о ней.

Было видно, что, несмотря на светлые воспоминания, Хильма Калондо безутешна.

Мартта протянула бумажный платок, и Хильма промокнула глаза. В молчаливом ожидании Паула откинулась на спинку стула. То, что ей сейчас предстоит рассказать, никак не облегчит старушке её бремя, и эта мысль угнетала Паулу.

Когда Хильма скомкала платок своими морщинистыми пальцами, Паула попросила Мартту перевести: готова ли Хильма взглянуть на пару фотографий? Хильма протянула руку куда-то за кадр – и на носу у неё появились очки в стальной оправе. Она с готовностью кивнула Пауле.

Паула поднесла к камере фото Юханы Лехмусоя и спросила, видела ли Хильма когда-либо этого человека. Хильма придвинулась к монитору, прищурилась и покачала головой. Тогда Паула взяла другую распечатку – найденную в интернете фотографию Ханнеса Лехмусоя десятилетней давности. В неё Хильма всматривалась дольше, словно не хотела разочаровывать Паулу дважды, но опять лишь покачала головой. Паула ободряюще улыбнулась и поблагодарила. Потом взглянула на лежавшее у компьютера фото женщины и ребёнка.

– Did Rauha have any children?[24] – спросила она у Мартты.

Мартта ответила отрицательно, а затем что-то сказала Хильме, и та горестно опустила взгляд. Паула поняла, что сделала Хильме ещё больнее, – а худшее, возможно, только впереди.

– Мы нашли это в вещах вашей дочери, – сказала Паула, поднося карточку к камере.

Хильма подняла голову, и Паула увидела, как рот пожилой женщины вдруг приоткрылся, а глаза расширились от изумления. Она стала что-то громко говорить Пауле, словно та поймёт её язык, если повысить голос.

– Is it Rauha?[25] – спросила Паула.

Мартта положила ладонь Хильме на запястье. Та закрыла глаза и тихо повторила то, что перед этим чуть ли не кричала. Мартта перевела – так же негромко.

Да, на фото Рауха. И ребёнок, уверена Хильма, может быть только её – он как две капли воды похож на Рауху в младенчестве.

Хильма открыла глаза – в её взгляде зародилась надежда. Она хотела знать, где ребёнок находится сейчас.

Ребёнок Раухи, её дочери.

Паула ответила, что не знает, и подумала о Джерри в белом каменном доме и о ссадинах мальчика. Она кивнула обеим женщинам и уже собралась отключаться, как вдруг её посетила одна идея.

Был ещё один человек, фото которого стоило показать Хильме Калондо.

7

Цивилизованный север встречается с диким югом где-то возле сарая. Кажется, бремя белого человека совершенно не тяготит Ханнеса. Всем своим весом оно лежит на плечах чёрного садовника.

Самуэлъ на полголовы выше Ханнеса, но, поскольку он горбится, то выглядит ниже. Быть может, он моложе Ханнеса, но состарился раньше времени. Он смотрит на мыски своих сношенных ботинок – и ни в коем случае не в глаза Ханнесу.

Они обходят сад. Я не слышу, о чём они беседуют, да и вряд ли это можно назвать беседой. Ханнес показывает на растения и порой делает рукой широкие жесты, словно показывает гостю свои владения.

Садовник согласно кивает. Он похож на чёртика из табакерки, чья пружина совсем ослабла.

Когда-то я наивно воображала, что цивилизованность – это умение правильно подбирать слова. Чтобы то, что первым пришло в голову, не звучало как истина в последней инстанции, а в диалоге оставалось пространство для собеседника. Но Ханнес говорит прямо всё, что думает. Чужое мнение его не интересует. Он, конечно, умеет слушать и соглашаться – но только когда ему выгодно. Здесь же он считает чуть ли не своей обязанностью говорить без обиняков.

Прямолинейность – финская добродетель. И Ханнес притворяется прямолинейным. Где-нибудь в других местах это сочли бы неотёсанностью.

Поэтому он здесь. Говорит, что нужно делать. Смотрит на всех свысока. Если он, финский инженер, не будет настороже, тупые аборигены всё напутают и распихают деньги по карманам. Так он мне однажды сказал открыто. И его не заботило, что я об этом думаю.

Подчас я размышляю о том, какую дорогу местные жители проложили бы по саванне. Возможно, она вилась бы среди баобабов, если бы Ханнес твёрдой рукой не указал прямой путь к горизонту.

Он разглагольствует о солидарности и сострадании, историческом долге, который необходимо вернуть. Наверняка думает об этом и сейчас, потягивая джин-тоник.

А садовник тем временем подстригает лужайку. Верхом на райдере он похож: на большого ребёнка.

8

На тротуаре перед галереей стоял полицейский фургон. На другой стороне улицы у дерева остановилась женщина с ребёнком. Показывая на машину мальчик пил сок через трубочку.

Дверь в галерею была открыта, а окно рядом с ней – разбито. Лаури Аро, присев на корточки, фотографировал окно на телефон.

Паула припарковала «Сааб» вплотную к задним дверям фургона так, что их стало невозможно открыть. Ренко обратил на это внимание, но Паула лишь молча заглушила мотор.

– Так-так, малолетки балуются, – словно сельский полицейский сказал Ренко, выходя из машины.

Аро в ответ заявил, что это уже пятая попытка сорвать проект. Началось всё с того, что, как только он был запущен зимой, кто-то увёл твиттер-аккаунт «Сострадания».

– Это травля, а не невинные шутки.

– Это делают одни и те же люди? – спросил Ренко.

– Неизвестно – их не могут поймать. Точнее, полиция не может, – ответил Аро с сарказмом, адресованным Пауле.

– Когда это случилось? – спросила она.

– Не знаю. Где-то час назад сюда приехала Май – готовиться к открытию – и сразу позвонила мне. Я вызвал полицию, – Аро сказал это тоном первоклассника, который только что выучил номер экстренной службы.

Когда Паула позвонила Аро и попросила о встрече, чтобы кое-что уточнить, он не сказал ей о произошедшем – лишь предложил увидеться в галерее и дал адрес. То, что он скрыл эту информацию, Пауле не понравилось. Нельзя было исключать, что акт вандализма каким-то образом связан с убийством Раухи Калондо.

В конце концов, контейнер, в котором её утопили, сейчас должен был находиться именно здесь.

На окне была нарисована свастика, что наталкивало на мысль о каких-нибудь правых радикалах. Было время, когда Паула не воспринимала всерьёз рисователей свастик, но в последние годы стало ясно, что недооценивать их опасно.

Раньше ей не приходило в голову, что у убийства мог быть расистский мотив. От этой мысли она ощутила мороз по коже.

Прикреплённый к стеклу плакат был забрызган красной краской из баллончика, но Паула смогла разобрать надпись о том, что выставка открывается послезавтра, во вторник.

«Организаторам придётся поспешить с ремонтом», – думала Паула, осматривая повреждения. Через окно она увидела обеспокоенную Май Ринне в обществе двух полицейских. Её появление было очень кстати.

– Здесь есть видеонаблюдение, но, боюсь, запись вряд ли поможет опознать преступников: камера висит далеко от входа, – сказал Аро. – После прошлого случая я просил Май её перевесить, но она, похоже, забыла.

– А что случилось в прошлый раз? – поинтересовался Ренко.

– Дверную ручку измазали фекалиями, – серьёзно ответил Аро, но затем натянуто улыбнулся: – Кассинен вляпался.

Ренко тоже хихикнул, но тут же посерьёзнел, увидев, как Паула приподняла бровь.

Этот акт вандализма нужно было расследовать в рамках дела об убийстве. Паула выпроводила полицейских, сообщив, что следствием займётся сама. Они слегка оторопели, но тем не менее послушно сели в машину.

– Скоро приедут криминалисты, больше ни к чему не прикасайтесь, – попросила Паула Аро, который снова фотографировал, поднося телефон почти вплотную к стеклу.

На спине его голубой рубашки красовалось большое тёмное пятно. Паула тоже ощущала, что вспотела, хоть ей и удалось принять душ и переодеться. Погода располагала к пляжному наряду, но заниматься расследованием в таком виде было бы затруднительно. Особенно таким серьёзным. Особенно женщине.

Ренко явно избавился от некоторой неловкости, которую испытывал поначалу, и прекрасно сработался с Медведем. По дороге к галерее он рассказывал Пауле об их совместной работе, как ребёнок, который только что обзавёлся новым другом.

Им удалось выяснить, что, выйдя из отеля, Рауха Калондо пошла по Булеварди в сторону Хиеталахти, но вскоре развернулась и не торопясь прогулялась по проспекту Маннергейма, зашла перекусить в бургерную, а затем через сквер Эспланады двинулась к Рыночной площади. В последний раз она попала на камеры именно там, и на этой записи Калондо выглядела самой обыкновенной туристкой. Она была одна, по её виду нельзя было сказать, что она что-то ищет или чем-то встревожена.

Медведь остался искать другие видеозаписи. Вскоре ему предстояло просмотреть и запись с камеры галереи.

Паула попросила Ренко и Аро ждать снаружи и отгонять зевак. В галерее было прохладно и сумрачно. В первом зале на стене висели большие фотографии, по две друг над другом, одного размера. Паула остановилась перед первой парой. На верхнем изображении она узнала здание на заднем плане – снимок был сделан в Каллио. Снимали против света, и люди, стоявшие в очереди, на фото выглядели силуэтами. На нижнем фото играли в футбол двое детей, мальчик и девочка, судя по виду – с Ближнего Востока. Их сняли на слякотной площадке через сетчатый забор на фоне какого-то барака. Вероятно, в миграционном центре где-то на просторах Финляндии. Фокус был сделан на сетке-рабице, и фигуры детей на снимке расплывались.

– Не правда ли, прекрасные?

Май Ринне появилась откуда-то из недр галереи. На ней был тёмно-синий комбинезон с коротким рукавом, который смотрелся одновременно удобным, модным и нежарким. Паула ощутила себя потным неуклюжим великаном.

– Кассинен снимал? – спросила она, показывая на фото с очередью за хлебом.

– Это фотографии от обычных людей. Мы отобрали их из нескольких тысяч присланных работ.

– Тысяч? – удивилась Паула.

– Проект действительно успешный, – сказала Ринне голосом человека, которому к успехам не привыкать. – Люди хотят продемонстрировать сострадание, именно это сейчас нужно обществу. Сострадание сильнее ненависти.

– Неужели? – Паула кивнула в сторону разбитого окна.

– Просто ненависть обычно заметнее. Собственно, в этом и состоит наша задача – сделать заметным сострадание. Пойдёмте, – Ринне повернулась, не дожидаясь ответа.

Паула прошла за ней в помещение, в котором не оказалось ничего, кроме проектора на потолке. Он крутил видео, на котором седеющая женщина что-то говорила на камеру. Но голоса слышно не было.

– Это она сняла очередь. Паавали отобрал фотографии и ролики, на которых авторы фото рассказывают о своей жизни и о том, к кому и почему испытывают сострадание. Звуковую дорожку пока не подключили, – виновато добавила Ринне.

Паула смотрела на беззвучно открывавшую рот женщину и с трудом представляла, что за камерой стоит Кассинен.

– Май!

Со стороны входа раздался голос Кассинена, который словно материализовался из мыслей Паулы. Он торопливо вошёл в комнату и опёрся на стену, переводя дыхание.

– Не волнуйся, Паавали, – мягко сказала Ринне. – Всё починят вовремя. Я уже заказала новое стекло…

– Нет! – перебил её Кассинен. – Отмени заказ!

– В смысле?

– Оставим так. Это крик о помощи. Мы должны отнестись к нему с состраданием.

– С состраданием к свастике? Это вообще законно? – второй вопрос был адресован Пауле.

– Вообще законно.

– В любом случае оставлять это нельзя, – настаивала Ринне.

– Я не боюсь никаких свастик, – заявил Кассинен, и его дыхание снова участилось – на сей раз от душевного, а не физического напряжения. – Свастика остаётся. Это произведение искусства.

В ответ на растерянный взгляд Ринне Паула пожала плечами. Оставив парочку препираться, она перешла в следующий зал. Здесь подготовка тоже пока не завершилась. В углу громоздились стулья и стояла стремянка, на полу валялись инструменты, а к стене были прислонены ещё не развешанные фотографии. Но на дальней стене уже висело полотно, изображение на котором походило на мозаику. Подойдя ближе, Паула увидела, что на самом деле это множество маленьких фотографий. Некоторые повторялись – если подойти ближе, глаз начинал подмечать одни и те же цветовые пятна.

Взгляд Паулы блуждал по полотну останавливаясь на лицах, снятых с близкого расстояния. Фото вблизи было излюбленным приёмом большинства авторов.

Это полотно впечатлило Паулу больше, чем всё остальное, что она успела увидеть в галерее. Стена словно говорила: человек достоин сострадания сам по себе – кто угодно, каждый из людей, лица которых никто обычно даже не различает в толпе.

Вдруг взгляд Паулы остановился, вернулся назад. Не обозналась ли она?

– Как вам выставка? – раздался у неё за спиной женский голос.

Обернувшись, Паула увидела в дверях Эллу Лехмусоя в футболке и джинсовых шортах.

– Простите, не хотела напугать, – сказала она с улыбкой.

Казалось, она полностью оправилась от шока, который испытала из-за смерти Раухи Калондо. От него не осталось и следа – хотя тогда, в беседке, Элла еле сдерживала слёзы, прижимаясь к матери, как маленький ребёнок.

Теперь же, несмотря на подростковый стиль одежды, она выглядела взрослой женщиной, как будто отретушированной, яркой копией собственной матери. Интересно, одевалась ли Элина подобным образом в молодости – ещё до того, как оказалась в добровольном заточении в фешенебельном каменном доме?

– Вы здесь из-за разбитого окна? – спросила Элла и показала в сторону входа. – Наконец-то полиция отнеслась к этому всерьёз.

– А ты что здесь делаешь? – удивилась Паула.

– Утром позвонила Май, попросила помочь в подготовке к открытию – ведь ещё и окно придётся менять в последний момент. А вообще я в этом проекте работаю ассистентом Паавали Кассинена. Будет отличная строчка в резюме – правда, иногда приходится отрываться от учёбы.

Паула подумала, что женщине, которая унаследует концерн «Лехмус», вряд ли вообще когда-то понадобится резюме. И даже хотела сказать это в лицо самоуверенной улыбающейся Элле.

– Что изучаешь? – вместо этого спросила она, заранее зная ответ.

– Юриспруденцию. Но юристом становиться не хочу. По крайней мере, корпоративным.

– Почему? – Паула вспомнила о Лаури Аро.

– Хочу делать что-то полезное. Помогать людям, – простодушно сказала Элла.

– А разве вот это всё не помогает людям?

– Вы о выставке? Ну, она по крайней мере никому не вредит. Это затея не фирмы, а фонда, и если кому и помогает, то в основном Кассинену, – Элла понизила голос и взглянула на дверной проём, из-за которого доносились голоса Май и Паавали.

Паула снова повернулась к гигантскому коллажу.

– Откуда все эти фотографии?

– Отовсюду, – усмехнулась Элла. – И каждую из них мне пришлось обработать по заданию Кассинена. Здесь чуть ли не половина всех присланных в наш проект фото. Больше тысячи.

– Как их присылали?

– По электронной почте, для этого завели специальный адрес. Когда Паавали увидел, что многие присылают фотопортреты, то решил сделать коллаж.

– Эти письма получаешь ты?

– Да, у меня тоже есть доступ.

– Отлично. У меня к тебе поручение. Можешь найти письмо вот с этой фотографией и переслать мне? – Паула показала на изображение, которое её заинтересовало.

– Конечно, – Элла немного встревожилась. – И никому об этом не говорить?

Паула сдержалась, чтобы не рассмеяться: Элла Лехмусоя была не из тех, кому она рискнула бы доверить даже самый маленький секрет.

– Да, это очень важно.

Элла сфотографировала нужный фрагмент коллажа и стала рассматривать фотографию – сначала на стене, а потом в телефоне – как будто видела её впервые.

– Зачем ты сказала Джерри, что убитая женщина была темнокожей?

Казалось, этот вопрос Эллу нисколько не удивил. Лицо её не дрогнуло, она продолжала рассматривать фото. Но когда она подняла глаза, взгляд у неё был по-детски испуганный.

– Извините, я не думала, что нельзя рассказывать.

Паула поняла, что этот вопрос как раз и застал Эллу врасплох – девушке явно пришлось срочно соображать, как на него реагировать.

– Тебе не пришло в голову, что брата, усыновлённого в Африке, могут шокировать твои слова?

– Цвет кожи значения не имеет, – сказала Элла с улыбкой, которая должна была выглядеть по-девичьи невинной, но получилась недоброй.

– Что ты подумала, когда в вашей семье появился Джерри?

– Ничего. Просто обрадовалась, что у меня теперь есть братик.

– Но тебе ведь было всего семь. Ты не ревновала?

– Ни капельки, – заверила Элла с интонацией семилетнего ребёнка.

– Джерри, наверное, всегда тебя любил.

Паула подумала о брате, который везде ходил за ней по пятам, пока не пошёл в школу.

– Думаю, да, – тихо ответила Элла.

Паула поблагодарила её и попросила позвонить, когда найдётся письмо с фотографией. Затем вернулась в холл, посреди которого с сердитым видом стояла Май.

Кассинен сидел на полу у разбитого окна в позе лотоса. Паула в который раз подивилась, как этот человек, несмотря на свои габариты и, судя по одышке, неважную физическую форму, мог быть таким гибким и грациозным.

– Спасибо за экскурсию, – поблагодарила Паула Май. – Скоро прибудут криминалисты, так что не прикасайтесь ни к чему снаружи. Затем приедет ещё один человек – чтобы посмотреть записи с камеры, если это нельзя сделать удалённо.

Май пообещала дежурить в галерее столько, сколько потребуется. Кассинен не шевельнулся и не открыл глаз.

Аро и Ренко перешли в тень на другую сторону улицы, оставив окно без присмотра, – не считая пары пешеходов в отдалении, вокруг никого не было. Где-то звякнул трамвай. Паула взглянула на чистое небо. Утренний свежий ветерок больше не ощущался. Воздух застыл, словно наконец дозрел до чего-то. Оставалось надеяться, что облака уже на подходе.

– Впрочем, лошадям такая жара не страшна, – донёсся до Паулы голос Аро, когда она переходила проезжую часть.

– Я теперь на скачках бываю нечасто – в семье пополнение, – ответил Ренко.

– Неужели? Поздравляю. Жеребец или кобыла? – сказал Аро со смешком.

– Мальчик, – Паула опередила Ренко с ответом. – У меня к вам дело – по которому я, собственно, и позвонила.

Аро явно насторожился, но принял важный вид, подобающий юристу.

– Вы бывали в Ониипе, когда ездили в Намибию?

Аро снова растерялся и даже щёлкнул зубами. Такая реакция выглядела вполне естественно.

– Я много раз бывал в Намибии. Но такого места припомнить не могу – как, вы сказали, оно называется?

– Ониипа.

Аро помотал головой и повторил, что такого места не припомнит. На лице его появилась тревога.

– Почему вы спрашиваете?

– К сожалению, пока не могу раскрыть подробностей. Но мы ищем человека, который в начале нулевых набирал в Ониипе местный персонал для финской компании.

– Почему вы думаете, что это был я?

– Кое-кто узнал вас на фото.

Аро недоверчиво хмыкнул и сказал, что вряд ли бывал в Ониипе и уж точно никогда не занимался наймом для «Лехмуса».

– Даже в Финляндии, – веско добавил он. – На фото? Что за фото?

– С сайта «Лехмуса».

– Вот как, – Аро ещё более растерялся, но вдруг его лицо просветлело. – Вы говорите, это было начало нулевых?

Паула кивнула, и Аро, по всей видимости, испытал облегчение.

– В таком случае не мог ли это оказаться мой отец Вейкко? В те времена он ещё работал на Ханнеса.

Выражение «работал на Ханнеса» прозвучало странно – словно речь шла не о международном концерне, а о какой-то мелкой конторе.

– Вы похожи?

– Говорят, что в свои сорок я – вылитый тридцатилетний отец, – ответил Аро, к которому вернулась самоуверенность.

– Значит, Вейкко Аро. Его легко найти?

– Не знаю. Мы почти не общаемся.

– Почему? – спросила Паула с нажимом, которого на самом деле хотела избежать.

Аро бросил на неё тяжёлый взгляд и пожал плечами. Паула знаком показала Ренко – пора идти.

– Вы опознали тело? – Аро постарался, чтобы его тон звучал примирительно.

– Да. И скоро об этом объявим.

Казалось, Аро такой ответ не устроил, и он еле сдерживается, чтобы не начать дальнейшие расспросы.

Паула села в машину и торопливо завела её, чтобы скорее включился кондиционер.

– Я не знала, что ты ходишь на скачки, – сказала она, разворачивая «Сааб» на узкой дороге.

– Не был на ипподроме никогда в жизни, – ответил Ренко. – Почему ты не спросила Аро о завещании и ферме? Уж наверняка корпоративный юрист должен знать, на кого она записана.

– Всему своё время. Пока не хотелось бы раскрывать всё, что нам известно.

– Что там в галерее?

– Прекрасные фотографии. И кое-что очень интересное в самой дальней комнате.

– Что же?

– Фото Раухи Калондо с неизвестным младенцем.

9

Сами достал из кухонного холодильника свой обед. Открыв лоток, он улыбнулся: Йоонас украсил макароны сердечком из кетчупа. Это выглядело по-детски трогательно.

Он поставил контейнер в микроволновку на полторы минуты и открыл минералку.

В первый же день работы в убойном отделе Хартикайнен прозвал его Медведем. Прозвище тут же стало общеупотребительным – и казалось естественным, ведь раньше он служил в одноимённом подразделении.

Сами никак не мог объяснить новым коллегам, что не желает носить прозвище, которым обычно называют больших волосатых геев.

Но именно таковым он и был.

Прозвище осталось, и вскоре Сами к нему привык. Йоонаса это лишь смешило – впрочем, его смешило всё на свете. Не полюбить его было невозможно.

Прозвенела микроволновка. Медведь осторожно вынул горячий контейнер и поставил его на стол, затем достал из сушилки вилку. Горячий кетчуп растёкся. Разумеется, не надо было класть его в блюдо, которое предстояло разогревать, но говорить об этом Йоонасу Медведь не собирался.

Сердечко согревало его сильнее, чем расстраивал кетчуп, совсем потерявший вкус.

Порция оказалась маленькой – не прошло и часа, как Медведь снова проголодался. К счастью, в ящике стола завалялась шоколадка.

И – опять же, к счастью – в отделе отсутствовал Ренко. Медведя в прямом смысле слова утомляла его болтовня. Ренко не замечал, что, как правило, говорит один и по большей части сам с собой. С другой стороны, это было не так уж и плохо – когда другие рассказывали о семейных делах, Медведь обычно помалкивал.

Он не сомневался, что никто из ближайших коллег не станет предвзято относиться к нему из-за сексуальной ориентации, но не хотел рисковать, чтобы всю карьеру не проходить с отметиной. Ему повезло, что Паула также не любила распространяться о своей жизни и, по всей видимости, понимала молчание Медведя – хоть и не могла знать причины.

Медведь отпил полбутылки минералки и убрал её в холодильник. Затем вымыл контейнер, крышку и вилку, а заодно и стоявшую на столе кружку из-под кофе. Это была старая кружка Хартикайнена с шутливой надписью «Когда Бог сотворил человека…». Окончание фразы отсутствовало.

– Не стоило, – сказал Хартикайнен, неслышно вошедший на кухню.

Медведь хмыкнул и закрыл кран. Хартикайнен взял только что вымытую кружку.

– Погоди, – остановил он Медведя, собравшегося уходить. – Не удалось ли выяснить, куда жертва пошла с Рыночной площади?

Медведь покачал головой. На площади Рауха Калондо смешалась с толпой, и на записях её было больше не различить.

– Ферма, подаренная Калондо, принадлежит фонду «Лехмус», – сказал Хартикайнен, положив себе ложку кофе. – Будешь?

– Нет, спасибо, – Медведь со вздохом вернулся за стол – Хартикайнен явно хотел поразмышлять вслух.

– Я не нашёл подтверждения тому, что ферма принадлежала фонду пятнадцать лет назад. Но бьюсь об заклад, она-таки принадлежала, и Ханнес заведомо ввёл Калондо в заблуждение. Он не мог никому передать то, чем не владеет, – сказал Хартикайнен. – И свидетелей того, что он договаривался с Раухой, нет. А это значит, что Лехмусоя написал завещание, только чтобы отделаться от неё.

– А не обнаружилась ли Калондо в списке звонков Юханы?

– Пока нет. Тут много возни, и пока я успел дойти только до начала июня. Господин директор постоянно висит на телефоне, к тому же у него целых два номера.

Чайник закипел. Хартикайнен плеснул себе столько кипятка, что места для молока уже не осталось. Заметив это, он чертыхнулся и отлил немного кофе в раковину.

– Молока нет, – заметил Медведь, когда Хартикайнен полез в холодильник. – Утром закончилось.

Хартикайнен долил в кружку холодной воды и сел за стол. Попробовав кофе, он поморщился, как избалованный ребёнок.

– Я тут подумал: раз у тебя появилось время, давай поделим телефонные задачи. Ведь история с камерами, по всей видимости, пока буксует. Завтра, когда начнётся рабочая неделя, записей наверняка будет больше.

Медведю не понравилось то, как Хартикайнен обрисовал проблему. Он знал, что коллега ненавидит рутину и терпеть не может сидеть за компьютером. Не исключено, что едва он успел начать работать с телефонами, как ему тут же надоело.

С другой стороны, Хартикайнен был прав насчёт камер, а Паула говорила, что Медведь может помочь просмотреть данные мобильной связи.

– Понятно. Возьму на себя юриста.

– Лаури Аро? Я только сейчас сообразил, что именно с него стоило начать. Ясное дело – всё, что касается договоров, проходит через него.

– Вот поэтому-то я его и возьму. Хартикайнен вылил кофе в раковину. Он явно был чем-то недоволен, хотя сам попросил Медведя о помощи.

– Код Намибии +264! – крикнул Хартикайнен вдогонку уходящему Медведю.

– Знаю, – ответил Медведь.

Это была неправда, и он сам не понял, зачем соврал. Просто так действовал на него Хартикайнен.

Едва Медведь открыл файл со звонками Лаури Аро, как Хартикайнен снова подсел к нему.

– Ты начал с утра пятницы, отлично. Похоже, в полдевятого он звонил Ринне. Потом, почти в десять, Юхане – как и говорил, – Хартикайнен заглядывал в монитор через плечо Медведя.

Медведь недоумевал: как две пары глаз, изучающие один и тот же список, могут ускорить расследование? Но промолчал – и лишь отодвинулся от Хартикайнена.

В рабочее время Аро много звонил не только по Финляндии, но и за рубеж, но по вечерам и в выходные набирал в основном два номера: Май Ринне и Юханы Лехмусоя. Ринне он иногда звонил и по ночам.

– А эта Ринне – прямо огонь! – сказал Хартикайнен. – По крайней мере на фото.

– Вот, – Медведь ткнул пальцем в монитор.

В начале июня Лаури Аро получил сообщение из Намибии.

Хартикайнен издал возглас ликования и ринулся к своему столу, но не успел добраться до телефона – Медведь уже звонил.

– Абонент недоступен.

– Я разберусь, – сказал Хартикайнен.

Медведь спокойно выслушал, как Хартикайнен хвастается находкой перед Паулой, после чего проверил, с кем Лаури общался дальше.

Через пять минут после получения намибийского сообщения Аро сам отправил ещё одно. Медведь отыскал номер получателя в базе.

Его звали Вейкко Аро.

10

Лаури Аро не нужно было гримировать, чтобы понять, как он будет выглядеть на пенсии: Вейкко оказался постаревшей копией сына.

– Не разувайтесь, – сказал он гостеприимно, открыв дверь.

Аро-старший сразу догадался, кем были его гости. Возможно, сын всё-таки позвонил отцу в виде исключения, пока полиция разыскивала нужный адрес. Аро пригласил Паулу и Ренко следовать за собой и провёл их через холл в гостиную.

В отличие от Ханнеса Лехмусоя, бывший юрист «Лехмуса» не дружил с современным искусством. На стенах висели исключительно пейзажи эпохи национального романтизма. Об африканском периоде напоминали шкура крупной зебры да головы орикса и трёх импал, которые висели между полотнами и, казалось, занимали слишком много места.

Склонив голову набок, Ренко любовался охотничьими трофеями. Особое впечатление на него произвёл орикс.

– Какие прекрасные рога!

Вейкко Аро явно был польщён.

– Сам застрелил. В каминной комнате есть ещё, – похвастался он и поинтересовался, не увлекается ли Ренко охотой.

– Было бы время… – уклончиво ответил Ренко.

Вейкко Аро повернулся к Пауле.

– Охота ради трофеев – не такое уж и большое зло, как можно предположить. Человек несведующий думает, что привилегированные европейцы ради забавы отстреливают в Африке редких животных. Но на самом деле есть в этом и положительные стороны, – принялся объяснять он.

– Неужели? – бесстрастно отреагировала Паула.

Этот человек явно гордился своим бессмысленным хобби, но куда больше Паулу раздражало его снисходительное пояснение, причиной которому, несомненно, служило то, что она – женщина.

– Легальная охота побуждает аборигенов защищать животных от браконьерства, а землевладельцев – беречь их ареал обитания. Хотим мы или нет, в конечном счёте это лишь вопрос денег.

– Говорят, если бы не охотники, в Африке уже не было бы львов, – вставил Ренко.

– Очень может быть! – воодушевлённо согласился Аро.

Паула посмотрела на Ренко пренебрежительно, как на школьного зубрилу, но тут заметила у него в руке телефон. Неужели успел нагуглить?

– Предложить вам кофе? – в дверях появилась невысокая женщина.

– Спасибо, и принеси, пожалуйста, воды, – попросил Аро.

Паула, которая секундой ранее рассматривала голову импалы, взглянула на женщину и увидела в ней те же грациозные черты, что были у антилопы. Потом она подумала, что Вейкко Аро должен быть вдовцом. Хотя, конечно, у него могла появиться и новая женщина. Аро поспешил представить её.

Это оказалась Риитта Лехмусоя, вдова покойного Ханне са.

– Мы, два одиночества, в последнее время стараемся держаться поближе друг к другу, – сказал Аро. – То есть не в романтическом смысле – просто у нас общая история, и нам проще переживать тяжёлые времена вместе.

Прежде чем подойти поздороваться, Риитта вытерла руки о передник.

– Какое кошмарное убийство. Правда, Юхана ничего не рассказывает, кроме того, что женщину никто не знал, – сказала Риитта, пожимая руку Пауле.

Паула с интересом разглядывала её. Эта с виду обычная женщина несколько десятков лет была замужем за человеком, которого все почитали как великого бизнесмена и мецената.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Вы ведь пришли не об охоте поговорить, – сказал Вейкко.

Риитта удалилась, а Паула и Ренко расположились бок о бок на кожаном диване.

– Я в общих чертах рассказал Риитте о случившемся – только то, что знаю сам. О контейнере умолчал, но сообщил, что у вас есть веские причины думать о том, что это убийство.

Значит, сам он о контейнере от кого-то слышал. Паула всё больше склонялась к тому, что Аро-младший действительно звонил отцу. Она положила распечатанную фотографию Раухи Калондо на стол перед Вейкко. Он с интересом посмотрел на снимок, но ничего не сказал.

– Вы по-прежнему охотитесь в Африке? – спросил Ренко, словно не заметив, что тема разговора уже сменилась.

– С последнего раза прошло лет десять. Не то чтобы это была моя страсть. Мне больше по душе местные лоси.

– Какое самое крупное животное вы застрелили?

– Гну, – ответил Аро без прежнего воодушевления и взял в руки фотографию.

– Гну, – повторил Ренко и снова взялся за телефон.

Паула собралась толкнуть коллегу локтем, но заметила, что он не гуглит, а снимает Вейкко, в то время как тот, прищурившись, всматривается в фото. Затем Аро достал из кармана рубашки очки, надел их и поднёс распечатку к самому носу.

– Не возражаете, если я включу диктофон? – спросил Ренко, кладя мобильник на стол.

Аро махнул рукой в знак согласия.

– Вы узнаёте её? – спросила Паула.

– А должен?

– У нас есть основания думать, что примерно пятнадцать лет назад эта женщина работала в концерне «Лехмус».

Её зовут Рауха Калондо, она родилась неподалёку от Ониипы. Нам сказали, что в то время вы были в Намибии.

– То есть Лаури сказал, – многозначительно уточнил Аро. – Да, очевидно, я нанимал её. А значит мы, скорее всего, и правда виделись. Ни её лица, ни имени я не запомнил, но это в самом деле я занимался рекрутингом местных в Ониипе.

– Почему именно там? – спросил Ренко.

– В Ониипе располагалась финская миссия. Но мы нанимали персонал не только там, но и по всей стране. Ониипа – лишь одно место из множества.

Аро положил фотографию на стол – как раз в тот момент, когда Риитта ставила кофе и кувшин с водой. Ренко взял стакан и стал наливать в него воду. Получилось слишком поспешно, и вода пролилась на белую скатерть. Вейкко охнул.

– Дождик вымочит, а красно солнышко высушит, – нараспев сказала Риитта.

– Много ли финнов работало на «Лехмус» в Намибии? – спросила Паула, пока Ренко промокал дно стакана салфеткой, которая совершенно не впитывала воду.

– Ну, долгое время там работали только мы с Ханнесом. Потом в конце девяностых приехали Лаури и Юхана. Иногда присоединялась и Элина, но потом у неё родился ребёнок. Остальной персонал был из местных. У субподрядчиков, разумеется, тоже были европейские сотрудники, в том числе и из Финляндии. В основном на руководящих должностях.

– Были ещё девушки – Риту и Май. Работали крановщицами, – добавила Риитта, подавая чашки.

Аро усмехнулся.

– Точно. Ритва Каакко и Май Ринне до сих пор работают в концерне, но теперь в руководстве. Точнее, Май занимается фондом. Были у нас и другие стажёры, студенты. Некоторые справлялись лучше, некоторые хуже. Ритва и Май выделялись среди прочих. Ханнес определил их крановщицами – видимо, это был своего рода экзамен.

– А каково было ваше положение в концерне? – спросила Паула.

– Работу в области развития мы с Ханнесом начинали равноправными партнёрами. Поначалу масштабы были небольшими – так, пытались потихоньку сделать мир лучше. Хотели восстановить страну, разрушенную войной. Потом Ханнес выкупил мою долю, а я остался работать на него. Развивали инфраструктуру, логистику… Занимались дорогами и прочим. Ханнес не особо доверял местным и стремился всё контролировать. Он постоянно жил там, а я мотался между Финляндией и Намибией. Было довольно тяжело, и, когда Ханнес передал больше полномочий Юхане, я, как в наследство, оставил свою должность Лаури.

– А вы, Риитта, часто бывали в Намибии?

– О нет, мне там делать было особо нечего. Иногда ездила на несколько дней, как бы в отпуск. Максимум раз в год, – ответила Риитта, рассматривая лежавшую на столе фотографию. – Так это она… умерла? Вот почему вы подозреваете, что это может быть связано с концерном?

– Что значит «вот почему»?

– Судя по цвету кожи, она может быть из Намибии. Иначе вы бы не стали расспрашивать нас о тех временах.

Паула не ответила, и Риитта отошла в сторону маленькой импалы.

– Вы сказали, что Ханнес не доверял местным. Была ли на то причина? – спросила Паула.

– Там, где крутятся деньги, всегда найдутся желающие их попилить, – поспешно ответил Аро. – Мы были совсем небольшой компанией, можно сказать, только вставали на ноги. Нам приходилось вникать во всё. И я не утверждаю, что мошенничать могли лишь местные.

– А кто же?

Вейкко показал на телефон на столе и знаком дал понять, чтобы запись ненадолго прервали. Ренко так и поступил.

– Это я скажу исключительно неофициально, – Аро подчеркнул каждое слово. – Ханнес мог извлечь свою выгоду. Если в рамках проектов случалась недостача, эти деньги могли не покидать пределов его дома.

– Ну, его уже к ответственности не привлечь, – заметила Паула и потянулась за мобильником Ренко, чтобы вновь включить диктофон.

Впервые за весь разговор Вейкко Аро выглядел сконфуженным. Возможно, из-за решительного жеста Паулы – он вряд ли привык к подобному. Была ли его напыщенная просьба отключить диктофон уловкой – или он действительно боялся говорить под запись нелицеприятное о бывшем боссе, пусть и покойном?

Вейкко поднялся, подошёл к барному шкафу в виде письменного стола и налил себе коньяка. Риитта переминалась на месте, словно газель, отбившаяся от стада.

– Думаю, у Юханы и Ханнеса были разногласия на этот счёт, – сказала она и взглянула на Аро, будто ища поддержки.

– Да, – неохотно признал Вейкко. – Я полагаю, что Юхана стремился к большей прозрачности в работе. Но Ханнес умел заметать следы, если таковые вообще оставались.

– А сам Юхана? Вы можете сказать, как он относился к местным жителям?

– Юхана много с ними общался. Он ведь настоящий гражданин мира, – ответил Вейкко.

Риитта никак не отреагировала на лестные слова в адрес сына, лишь плотнее сжала губы.

– Больше ничего сказать не могу, лучше спросить его самого, – добавил Вейкко. – Я в дела молодёжи не лезу, будь то Лаури или, тем более, Юхана. В отличие от Ханнеса, который вечно встревал во всё. Даже в то, что его не касалось.

– Значит, по вашему мнению, вы в тёмных делишках не участвовали? – вопрос Ренко прозвучал на удивление естественно.

– По моему мнению, я и не упоминал ни о каких тёмных делишках, – усмехнулся Аро. – Я лишь сказал, что Ханне с знал, как лить воду на свою мельницу.

– И кого нанять мельником, – добавил Ренко.

– Да. И я знал Ханнеса достаточно хорошо, чтобы понимать, когда не надо задавать лишних вопросов.

– Разве вам как корпоративному юристу, напротив, не надлежало обо всём знать? – спросил Ренко, на этот раз несколько наивно и непринуждённо, чтобы Аро не заподозрил в вопросе подвоха.

– Вы насмотрелись американских сериалов, – улыбнулся он. – Мы не устанавливаем правил игры, а лишь лавируем среди того, что уже есть.

Аро продолжал стоять с рюмкой, тем самым давая полицейским понять, что пора закругляться. Но Паула не шелохнулась.

– Одиннадцатого июня вы получили сообщение от Лаури. Могу я на него взглянуть?

Она говорила всё тем же дружелюбным тоном, но Вейкко тут же смекнул, что завершена лишь церемониальная часть визита. Взглянув на недопитый бокал, он одним глотком опорожнил его.

– Что ж, – произнёс он и со стуком поставил бокал на шкаф. – Очень может быть: я частенько получаю сообщения от сына.

– Правда? Я думала, наоборот.

– Я не храню сообщения, довольно быстро их удаляю, – добавил Аро, даже не пытаясь достать телефон.

– Вы имеете в виду от Лаури или вообще?

Аро продолжал смотреть на неё спокойно, но приоткрыл рот, словно решил продемонстрировать зубы.

– Как бы то ни было, проверьте, сохранилось ли то сообщение, – попросила Паула.

Аро задумался, после чего вздохнул, вынул телефон из кармана и снова надел очки.

– Говорите, одиннадцатого числа?

– Да. Могу попросить нашего специалиста назвать точное время, если сообщений много.

– Не стоит. Кажется, я понял, что вас интересует. Теперь я вижу, что речь о женщине с фотографии. Я просто не вспомнил её имя, – с этими словами Аро протянул телефон Пауле.

Если Аро и переписывался с сыном, он удалил всё – кроме этого. Вся их переписка состояла из двух сообщений.

11 июня Лаури Аро прислал отцу фото Раухи Калондо и скан завещания. И написал: «Узнаёшь?»

Вейкко ответил лишь на следующий день. Пока Паула читала ответ, он отвернулся.

– Получается, раньше вы этого документа не видели?

– Никогда, – ответил Аро, стараясь не смотреть на Паулу.

– Что думаете?

– Ничего. Едва ли эта бумага имеет юридическую силу, да и подпись Ханне са может оказаться фальшивой.

– Дайте взглянуть, – сказала Риитта, и, прежде чем Аро успел помешать, Паула протянула ей телефон.

Но увеличила картинку так, чтобы Риитта не смогла прочитать сами сообщения.

– Это действительно подпись Ханнеса, – сказала она с улыбкой.

Очевидно, на содержание документа она внимания не обратила. Вейкко забрал телефон и злобно посмотрел на Паулу. Та спокойно выдержала взгляд, после чего кивнула Ренко. Пора было оповестить Хартикайнена, как и условились: первым делом следовало задержать Лаури Аро.

В этот момент в комнату вбежали две борзые, а за ними – немецкий дог размером с исландскую лошадь. Борзые, виляя хвостами, обогнули гостей и встали рядом с Вейкко.

– Время гулять, – натянуто улыбнулся он. Паула убрала фото Раухи Калондо в сумку.

– Итак, в своё время вы, скорее всего, наняли эту женщину в Намибии.

– Получается так, если она числилась в штате концерна.

Вейкко Аро с трудом выдавливал слова, словно воспринимал разговор с Паулой как одолжение после того, что она сделала.

– И вы ничего о ней не знаете?

– Нет.

– А не припоминаете чего-нибудь ещё? Могла ли она быть в курсе… так скажем, мельничных дел Ханнеса?

– Вряд ли она могла что-то в них понять.

– С чего вы так решили, раз совсем её не знаете?

– Но ведь она же…

Вейкко Аро вовремя сдержался и перевёл дыхание, прежде чем равнодушно продолжить:

– Разумеется, я не могу знать наверняка.

Собаки потрусили за Аро к задней двери, он их выпустил, и они бросились по ступенькам во двор. Ренко, стоя на террасе, явно в угоду хозяину восхищался деревьями, подстриженными в форме шара. На большой лужайке щёлкал садовый ороситель. Аро хмыкнул и достал платок, чтобы стереть со лба пот.

– Скорей бы пошёл дождь, – сказал он.

– Обещали, что будет, но надо немного подождать, – добродушно заметил Ренко.

Риитта Лехмусоя вышла не террасу вместе с ними. Паула поймала взгляд Ренко и незаметно кивнула ему на Вейкко.

– А эта гну! – воскликнул Ренко, и Паула поняла, что он произнёс первое, что пришло в голову. – Её головы я у вас не видел.

– Она висит на стене в каминной комнате. Хотите взглянуть?

– Несомненно. Мы ведь не торопимся? – эти слова были обращены к Пауле.

– Нет, конечно, сходи, – ответила она, словно Ренко был ребёнком.

У неё разболелась голова, в глазах заплясали звёзды. Она с некоторой завистью смотрела на дога, который улёгся в тени дерева.

Риитта уселась на краю террасы и болтала ногами, как маленькая девочка. Пальцами ног она едва доставала до травы. Ногти её были покрыты персиковым лаком.

– Вы ведь тоже должны были приехать в резиденцию накануне Юханнуса, – сказала Паула.

– Да. Я как раз успела усадить Джерри завтракать, когда позвонил Юхана и попросил не приезжать. Мы не особо расстроились – поболтали, посмотрели телевизор, – сказала Риитта и улыбнулась, но потом вспомнила, почему праздник отменился. – Ох, я вовсе не…

– Всё нормально, – успокоила её Паула. – А вы с Джерри ладите?

– Ну конечно, Джерри – мой малыш. Мы много времени проводим вместе – с тех пор, как… Я всегда говорила, что Джерри – лучшее, что Ханнес привёз из Африки.

– Ханнес?

– Да, Ханнес участвовал в усыновлении, а точнее – организовал его. Он очень переживал, что Элина никак не может снова забеременеть…

Паула сдержалась и не стала спрашивать, почему это считалось исключительно проблемой Элины. Вместо этого она поинтересовалась, что Риитте известно об усыновлении Джерри.

– Подробностей я уже не помню. Но Ханнес устроил всё сам, ещё будучи в Намибии, Юхане и Элине нужно было только получить разрешение на усыновление.

– Насколько мне известно, это непросто.

– Да, наверное. Я действительно больше ничего об этом не знаю. Но Джерри – чудесный мальчик, и это главное, – в голосе Риитты прозвучало столько любви, что Пауле стало больно.

Она сглотнула и стала прислушиваться, не возвращаются ли Ренко и Аро. Но из дома не доносилось ни звука, мужчины растворились где-то в его глубинах.

– Зимой вы овдовели, соболезную, – сказала Паула. Риитта не ответила – лишь закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

– Насколько мне известно, незадолго до смерти Ханне с пропал. Где вы видели его в последний раз?

Риитта ещё немного постояла в том же положении, будто свет придавал ей сил, затем вернулась в тень и открыла глаза.

– На презентации художественного проекта.

– «Сострадание»?

– Да. Ханнес тогда произнёс хорошую речь, казалось, она идёт от самого сердца. По крайней мере, отчасти.

– Почему бы ей целиком не идти от самого сердца? Риитта некоторое время молчала, разглаживая передник, который забыла снять.

– Знаете старый сюжет про доктора Джекила и мистера Хайда? – спросила она и с сомнением взглянула на Паулу.

Паула сдержала улыбку – Риитта, очевидно, сочла её слишком молодой и не знакомой с классикой – и серьёзно кивнула.

– Тот Ханнес, который выступал с речью, был Джекилом. Но после этого над ним, увы, вновь возобладал Хайд, – сказала Риитта с неподдельной грустью.

– Его смерть вас не шокировала?

– Конечно, шокировала. Но тяжёлые периоды бывали и раньше, причём со временем они становились всё длиннее. Они случались ещё в студенческие времена, когда мы познакомились. Но Африка… Она каким-то образом изменила Ханне са. И дело не только в затяжных запоях.

– Так, значит, это Африка сделала его мрачным? – вопрос прозвучал несколько саркастичнее, чем хотелось бы Пауле.

– Вы не так поняли. Я хотела сказать, что Ханнесу не пошла на пользу роль всесильного белого господина.

Набегавшись по двору, борзые вернулись на террасу. Одна из них принялась обнюхивать ноги Паулы.

– Глупая девочка, ну-ка гуляй! – Риитта взяла красный мячик, бросила его через лужайку, и молодые собаки во весь дух устремились за ним.

– Хороший бросок, – оценила Паула.

– Играла в бейсбол в молодости.

Самая проворная из собак принесла мячик назад. Риитта снова бросила его, на этот раз поближе, и животные накинулись на него, пытаясь отобрать друг у друга.

Паула подумала о Вейкко Аро, который, по всей видимости, всё ещё предавался охотничьим воспоминаниям в каминной комнате. Она не сомневалась, что Вейкко и раньше видел завещание, скан которого Лаури ему отправил.

Не сомневалась она и в том, что старый юрист действительно не помнил Калондо. Такие, как Аро, всегда предельно быстро делят людей на классы. Те, кто оказывался внизу иерархии, превращались в безликую массу, и встречи с ними в памяти не задерживались.

В ответном сообщении Вейкко Аро был почти так же краток, как и сын. При этом ему удалось уместить в одну фразу самые жуткие выражения по отношению и к женщинам, и к темнокожим.

Паула смотрела на дога, застывшего в древесной тени. В этот момент гигантское животное даже не было похоже на собаку.

11

Юрист «Лехмуса» Лаури Аро покорно проследовал с Хартикайненом и Медведем из галереи, где оставался, чтобы наблюдать за следственными действиями.

И всё же теперь, на допросе в комнате без окон, сидя перед Хартикайненом, он явно нервничал. Вероятно, до сих пор он лишь имитировал спокойствие, чтобы Май Ринне и Элла Лехмусоя не переживали.

Аро давал однотипные ответы на все вопросы Хартикайнена вне зависимости от их содержания.

Он никогда не встречался с Раухой Калондо. Её лицо он впервые увидел в пятницу, когда детектив Паула Пихлая показала ему фото на телефоне.

Он не может связать лицо жертвы с именем Раухи Калондо, которое (он это не отрицает) видел в полученном документе.

Он не видел этого документа до одиннадцатого июня. Он не предпринимал никаких действий с ним, поскольку посчитал (и по-прежнему считает) его поддельным или как минимум не имеющим юридической силы. Он послал скан документа отцу, поскольку бумага относится к тому периоду, когда тот ещё работал в «Лехмусе».

Он не выяснял, кому принадлежит номер, с которого пришло сообщение с документом, и не получал других сообщений об этом ни до, ни после. Изначальное он удалил.

В подтверждение последнего ответа он буквально швырнул свой телефон на стол перед Хартикайненом.

– То есть вы хотите, чтобы мы поверили, что кто-то неизвестный непонятно зачем прислал скан, а вы не стали ничего выяснять, – подытожил Хартикайнен.

– Именно так.

– Но вы всё же переслали его отцу.

– Именно.

– И отец ответил так, что, если произнести это вслух, налицо будут признаки разжигания межнациональной розни.

– Отец – человек старой закалки, – вступился Лаури за Вейкко, но было видно, что он стыдится.

– Ну не такой уж и старой, я моложе всего на десять лет. Вы как юрист знаете, что мы при необходимости можем отслеживать обмен сообщениями и обязательно вычислим отправителя. Спрошу ещё раз: сообщение от одиннадцатого июня – ваш единственный контакт с Раухой Калондо?

– Да.

Хартикайнен вздохнул. По-видимому, Лаури Аро тянул время, прикрывая компанию и семью Лехмусоя – или по меньшей мере одного из её членов.

– Вы рассказали о нём Юхане Лехмусоя?

– Как я уже говорил – нет.

– Почему? Это странно. Разве главе концерна и тем более сыну Ханнеса не следует знать о подобном?

– Мне показалось, в этом не было необходимости. Я уже неоднократно повторял, что не придал значения документу.

– Следовательно, Юхана Лехмусоя не знает о существовании документа и о том, что Рауха Калондо связывалась с вами за десять дней до своей смерти?

– Не знает.

На стол села большая муха, её спинка переливалась зелёным.

– Что было в сообщении от Калондо помимо скана?

– Ничего.

– Ничего? Никакого текста?

– Нет.

Хартикайнен резким движением накрыл муху перевёрнутым стаканом. Аро проследил за этим с некоторой завистью.

– Зачем это могло кому-то понадобиться? – спросил Хартикайнен.

– Что именно?

– Просто посылать скан, не излагая сути. Бессмыслица какая-то.

Лаури не ответил. Он выглядел измученным, его явно одолевала жажда. Хартикайнен осознал, что и сам хочет пить.

– Кто ещё кроме вас и вашего отца мог видеть этот скан?

Аро по-прежнему наблюдал за мухой, которая нарезала круги внутри стакана.

– Никто. Во-первых, я не оставляю телефон где попало, а во-вторых, экран у него блокируется. – Аро перевёл взгляд с мухи на свой мобильник, лежавший перед Хартикайненом.

– Что ж, нам придётся задержать вас на некоторое время, – сказал Хартикайнен. – Не хотите кому-нибудь позвонить?

Лаури помотал головой.

– Уверены?

Аро не шелохнулся, и Хартикайнен положил смартфон к себе в карман.

– Придётся подождать. Хотите кофе или воды?

Лаури снова помотал головой, но Хартикайнен всё же решил принести графин с водой. Подсунув лист бумаги под перевёрнутый стакан, он отнёс его к двери и выпустил муху на свободу.

12

Юхана и Элина Лехмусоя ждали Паулу уже с полчаса – правда, в отдел они приехали сильно заранее. Паула пригласила их к шести, а часы показывали лишь без пятнадцати. Медведь предложил им кофе.

– Отказываются, – проворчал он с видом обиженной бабушки, вернувшись на кухню.

Паула налила себе большую кружку и тут же отпила.

– Какой замечательный кофе.

– Давай без подколов.

Медведь был расстроен не только тем, что его радушием пренебрегли. Они с Хартикайненом задерживали Лаури Аро вместе, но на допрос коллега его не пустил.

– Запись с камеры из галереи я ещё не посмотрел, – сказал Медведь виновато.

– Ренко может посмотреть, а потом пойдёт домой.

Эти слова прозвучали как приказ. Ренко сделал недовольное лицо, но потом взглянул на свой телефон и улыбнулся. Дома папочку явно заждались.

Выходя с кухни, Ренко чуть не врезался в Хартикайнена.

– Ой, прости. Я оставил этого оруженосца поразмышлять. Кофе есть?

– Есть, причём отменный, рекомендую, – ответила Паула. – Аро что-нибудь рассказал?

– Твердит одно и то же, как попугай.

– То есть по-прежнему говорит, что получил от Калондо всего одно сообщение?

– Да. И что Юхана якобы ни о чём не знает. Я пока не нашёл свидетельств, что Калондо связывалась с Юханой напрямую.

– Продолжай искать и ещё потормоши Аро. Медведь – со мной.

Дверь в комнату в конце коридора была открыта: Медведь оставил чету Лехмусоя ожидать подальше от кухни.

– Они знают что-то о личности жертвы или о завещании? – вполголоса спросил Медведь, пока они шли по коридору и Паула перебирала содержимое своей папки.

– Нет, если только им не звонили Вейкко или Риитта. Но о чём они точно не знают, так это о найденной у Калондо фотографии. Этим мы и воспользуемся.

Кроме Юханы Паула пригласила ещё и Элину, потому что хотела оценить одновременно реакцию обоих. Если кому-то из них, скорее всего Юхане, есть что скрывать, это будет лучше заметно в присутствии супруга. Впрочем, Элину Паула отнесла к категории тех, кто умеет держать себя в руках, а вот в Юхане бушевали совсем другие силы. В этом Паула убедилась ещё накануне вечером.

Впечатление лишь подкрепилось, когда Паула зашла в комнату, где Юхана и Элина, сидя за узким столом, ждали её с таким видом, как будто пришли кого-то собеседовать.

Да и выглядели они так, словно Паула была соискателем, на которого смотрят вроде спокойно, но и внимательно, чтобы не упустить ничего, что могло бы раскрыть его слабые стороны. Однако если Элина была похожа просто на успешного босса, то Юхана производил впечатление беспокойного коммерческого директора, который знает о делах фирмы куда больше, чем рискнул бы рассказать соискателю.

По всей видимости, именно так распределялись роли и в их браке.

Паула села напротив Элины и Юханы. Медведь закрыл дверь и отодвинул свой стул подальше от стола, словно подчёркивая тем самым, что он здесь – наблюдатель. Паула была рада, что поменяла Ренко на Медведя: молчание воздействовало на чету Лехмусоя лучше, чем досужая болтовня.

Супруги сдержанно поздоровались и смотрели на Паулу ожидая, что она скажет.

– Я пригласила вас в первую очередь потому, что жертву уже удалось опознать, – с этими словами Паула положила на стол закрытую папку, а рядом – фото из паспорта Раухи, на которое пара даже не взглянула.

– Её звали Рауха Калондо. Вам о чём-нибудь говорит это имя?

Оба, не глядя друг на друга, покачали головами.

– Она преподавала в Намибийском университете. Упоминание страны не вызывало никакой реакции – если только не назвать реакцией её полное отсутствие.

– Какой предмет? – явно для приличия поинтересовалась Элина.

– Психологию.

– Вот как.

Паула ждала дальнейших вопросов, но их не последовало. Юхана, сидевший как изваяние, пожирал взглядом синюю папку – будто предчувствуя, что оттуда извлекут что-то, что может его скомпрометировать.

– По нашим данным, Рауха Калондо работала на «Лехмус» в Намибии примерно пятнадцать лет назад, – сказала Паула. – Вы были тогда в этой стране?

– Я – нет, – быстро ответила Элина. – Элле тогда было шесть, я уволилась, когда забеременела, и больше не вернулась ни на работу, ни в Намибию. Мне никогда там не нравилось.

– А вам, Юхана, нравилось?

– Моего мнения никто не спрашивал, – с напряжением в голосе сказал Юхана.

– Что вы имеете в виду?

– Ханне с… Я был нужен отцу.

– Получается, пятнадцать лет назад вы были в Намибии?

– Вероятно.

– Вы не помните точно?

– Это наверняка можно проверить по нашим архивам, я в те годы где только не побывал, – ответил Юхана, а Элина тяжко вздохнула.

Видимо, ей приходилось надолго оставаться одной с маленьким ребёнком.

– В прошлый раз вы говорили, что могли видеть убитую ранее, – Паула сказала это Юхане, но тут же взглянула на Элину, для которой информация явно была в новинку, хоть ей и удалось не выдать это мимикой.

– Да, но я лишь имел в виду, что это не исключено, поскольку она…

– Что? Темнокожая?

– Да. То есть… с другого континента. Так что не исключено.

– Как и Джерри, – добавила Паула с вызовом.

Элина втянула воздух так, словно до этого целую минуту не дышала. Паула предполагала, что она будет негодовать из-за бестактного намёка, но вместо этого Элина с неожиданным волнением в голосе начала рассказывать о том, как тяжело приходится Джерри последние два года.

Издевательства начались в седьмом классе, и дошло до того, что родители решили перевести мальчика в другую школу. Сначала стало получше, но вскоре они заметили, что сын начал меняться, становясь всё более скрытным и озлобленным.

Паула не перебивала Элину. Атмосфера в комнате изменилась моментально. Даже Медведь застыл, хотя ещё минуту назад постукивал ногой по полу.

– Мне очень жаль, – искренне сказала Паула, когда Элина замолчала и прикрыла глаза.

Паула слушала тишину которая повисла в комнате. Элина продолжала сидеть с закрытыми глазами. «Она чего-то ждёт, – поняла Паула. – Она тоже хочет, чтобы Юхана заговорил».

Подняв наконец голову, Юхана умоляюще взглянул на Паулу.

– Я попрошу вас посмотреть ещё на одно фото, – медленно сказала Паула, стараясь не замечать отчаяние на лице Юханы. – Мы нашли его среди вещей Раухи Калондо.

Элина глубоко вздохнула и открыла глаза. А Паула открыла лежавшую на столе папку.

Сильно увеличенная фотография матери с ребёнком поразила обоих, Юхана явно испытал неподдельный шок. Но Паула не успела отреагировать – Элина вскочила так резко, что уронила стул. Она бросилась к двери, и Паула кивком показала Медведю, чтобы тот отправился за ней.

Оставалось надеяться, что, когда Элина придёт в себя, спокойный и уравновешенный Медведь сможет выяснить, что именно ей известно.

Казалось, Юхана не хотел смотреть на фотографию Раухи с ребёнком и в то же время не мог оторвать от неё взгляда.

– Это Джерри, – произнёс он тихо и закрыл лицо руками.

– Вы уверены?

– Уверен.

По большому счёту Пауле не было его жаль, но на какую-то долю секунды дрожь тонких пальцев тронула её. Она с интересом рассматривала его руки.

Были ли это руки убийцы? Или человека, который скрывал истинную личность усыновлённого ребёнка? Как сын Раухи Калондо очутился в его семье?

Ранее супруги в один голос утверждали, что настоящие родители Джерри умерли. Они хотели дать дом сироте из страны, бизнес в которой их обогатил.

Но Джерри оказался не сиротой – или, точнее, осиротел лишь пару дней назад. Как минимум наполовину.

Если Юхана знал о происхождении Джерри или недавно узнал об этом от Раухи, мотив у него был серьёзный: скрыть информацию от жены и самого Джерри. Калондо могла требовать что-то, связанное с ребёнком, – усыновление было незаконным. А если Джерри забрали силой?

Впрочем, мотив был и у Элины, – напомнила себе Паула. Причём, возможно, более серьёзный, чем у Юханы. Она сама видела, как Элина оберегает мальчика. Если что-то в этой жизни и могло сломить женщину, так это расставание с Джерри.

Теперь уже Юхана Лехмусоя не мог не заговорить – казалось, он и сам наконец понял, что пора. Он кашлянул и выпрямил спину.

– Я клянусь, – начал Юхана, но тут же горько усмехнулся тому, как глупо это прозвучало. – Уверяю вас, я не знал.

– Не знали чего?

– Того, что мать Джерри жива.

– У нас нет подтверждений того, что Рауха Калондо – его мать.

– Но вы ведь думаете, что это так!

Паула промолчала, ожидая, что Юхана скажет дальше.

– Я узнал Рауху ещё в пятницу, когда вы показали фото, – признался он.

– Получается, тогда вы солгали?

– Да. Мне жаль. Но я не понимал, в чём дело. С того самого момента я пытался в этом разобраться.

Юхана откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

– Тогда давайте начнём с начала. Где и когда вы увиделись с Раухой Калондо впервые?

– В Намибии, на ферме «Лехмуса». Год точно не назову, где-то в начале нулевых. Рауха там работала.

– Кем?

– Она училась на медсестру.

– Зачем на ферме понадобилась медсестра?

– Особой потребности не было, она в основном выполняла роль домработницы.

– Неужели нельзя было найти домработницу поближе? По моим данным, Рауху наняли в Ониипе, откуда до фермы более пятисот километров.

– Не знаю. Её нанимал не я.

– А Вейкко Аро, верно?

– Да, наверное. Вейкко нравились красивые женщины.

– А Рауха и сейчас оставалась красивой. И наверняка была ещё красивее в молодости.

– Я не помню, – вымученно произнёс Юхана.

– И вы запомнили её лучше всех, с кем общались в Намибии. Настолько хорошо, что узнали мёртвой спустя почти двадцать лет.

Юхана раздражённо пожал плечами.

– Ваша жена была в таком шоке, что выбежала из комнаты. Как думаете, с чем это связано?

– Она увидела своего ребёнка на одном фото с убитой женщиной. Вас бы такое не шокировало?

– Когда вы в последний раз видели Рауху Калондо живой? – Паула проигнорировала замечание Юханы.

На этот вопрос он ответил быстро – у него уже было время подумать.

– Мы с Раухой были на ферме где-то несколько месяцев. Потом я уехал в Финляндию и в следующий раз приезжал, чтобы забрать Джерри. Отец всё подготовил.

– Стало быть, усыновлением занимался ваш отец Ханне с Лехмусоя?

– Да, вплоть до документов.

– Как такое возможно? Разве усыновление из-за рубежа – не долгий процесс?

– Не знаю. Мы получили разрешение здесь. Я предполагал, что отец решил все вопросы посредством денег.

– И вас это не покоробило?

– Нет.

– По-моему, всё выглядит как незаконное усыновление.

– Бумаги в порядке.

– В этом я не сомневаюсь.

– Могу показать их в любой момент.

– Этот момент может настать очень скоро.

– Я и говорю – в любой.

Паула и Юхана посмотрели друг на друга так, будто только что условились о дуэли на рассвете. После чего Паула нарочито спокойно откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. Этим она хотела показать, что разговор может продлиться до позднего вечера – если это потребуется.

– Значит, около двадцати лет назад вы несколько месяцев находились на ферме с Калондо, после чего ни разу с ней не встречались. Даже когда приезжали в Намибию за Джерри. Её уже не было на ферме?

– Наверное, нет. Я не помню.

– Сколько времени прошло между вашим с Калондо пребыванием на ферме и вашей поездкой за Джерри?

– Я не помню, – повторил Юхана.

– Ну хоть что-то вы должны помнить. Речь о нескольких неделях, месяцах или годах?

– Не помню.

– Хорошо, давайте упростим вопрос, раз уж он такой сложный. Речь скорее о нескольких неделях, чем о нескольких годах?

– Я не помню. Это было очень давно.

– У вас определённо плохи дела со счётом времени, раз вы не помните интервалы между африканскими поездками даже в таком масштабе.

– В то время я бывал там часто.

– Вот оно что. Нам понадобится образец ДНК Джерри, – сказала Паула.

Юхана ничего не ответил, глядя на Паулу так же безучастно, как смотрел на фото Калондо тремя днями ранее.

– Теперь такой вопрос. Вы видели это раньше? – Паула отложила фотографию в сторону.

Под ней в файле лежал документ, по которому Ханнес оставлял намибийскую ферму Раухе Калондо. Паула пододвинула файл ближе к Юхане.

Если фотография Юхану шокировала, то на этот раз он всего лишь удивился.

– Нет. Правда, не видел. Откуда это у вас?

– Вы понимаете, о чём здесь говорится?

– Да. «Тамариск» – название нашей фермы в Намибии. Точнее, не совсем нашей – она принадлежит фонду.

– Ваш отец оформил ферму на фонд много лет назад. В сущности, он не мог единолично распоряжаться ей и тогда, когда появился этот документ.

– Да, вряд ли эта бумага действительна.

– Это я слышала и раньше. Причём неоднократно.

– Но ведь это может означать, что…

Юхана не договорил. Казалось, он испытал большое облегчение.

– Что означать?

– Что Рауха прилетела в Финляндию только из-за этого документа.

– То есть не из-за Джерри?

Юхана бросил взгляд на чёрно-белую фотографию и встревожился вновь.

– Ваш юрист Лаури Аро сейчас сидит в соседней комнате – по той причине, что Рауха Калондо за десять дней до смерти отправила ему сообщение.

– Как так? Он арестован?

– Пока нет.

– Но Джерри… Ведь он никак не может быть связан с этим.

«Вероятно, не может», – подумала Паула. А Юхане сказала, что на данный момент Аро – единственный человек, с которым совершенно точно связывалась Калондо.

– Почему он мне не сказал? Я могу с ним поговорить?

– Нет. Поступим вот как, – сказала Паула. – Медведь поедет с вами и Элиной и возьмёт у Джерри образец ДНК. Утром перед пресс-конференцией я к вам заеду, и мы ещё раз пройдёмся по всем вопросам. Завтра мы должны предоставить СМИ больше информации об убийстве Раухи.

– Меня подозревают в убийстве?

– Нет. У меня последний вопрос: это вы купили жене серьги, которые она надела сегодня?

– Я дарил ей много украшений.

– Не сомневаюсь. Но меня интересуют именно эти серьги.

– Я не придаю значения женским побрякушкам, – в голосе Юханы промелькнуло пренебрежение.

Паула не могла понять: это пренебрежение к побрякушкам, к ней самой или к женщинам вообще.

– На серёжках вашей жены тот же узор, что и на кулоне, который мы нашли в контейнере. Это вы купили серьги?

– Не могу сказать. Повторю – я дарил Элине много украшений, мог купить и эти. Я не веду им счёта.

– Не ведёте им счёта – вы об украшениях? – ехидно спросила Паула, но Юхана даже не изменился в лице.

Если он подарил Элине и Раухе украшения с крестом Святого Ханнеса – это случайность или нет?

И если крест вроде как защищает от зла, то грозила ли женщинам какая-то опасность, от которой Юхана хотел их защитить?

Что им угрожало? Или кто? Было ли что-то такое, чего боялся сам Юхана?

Или же Паула прямо сейчас смотрит в глаза этому злу?

13

Ориксы отрываются от еды и поворачивают головы в сторону мужчины, присевшего на корточки на высоком холме. Одно крупное животное отделяется от прочих и делает несколько шагов в его сторону.

Юхана стреляет с колена. От грохота выстрела, кажется, сотрясается вся саванна. Стадо устремляется прочь. Лишь отделившийся от него орикс остаётся на месте. Передние ноги животного подгибаются, и оно словно становится в молитвенную позу, после чего опрокидывается на бок.

Юхана встаёт и втягивает голову в плечи. Он похож на маленького мальчика, который втайне от взрослых взял ружьё, увидел на ветке птицу и решил проверить, попадёт ли. И лишь когда птица падает на землю, понимает, что натворил. Слишком поздно.

Мы стоим поодаль в тени кустарника, наблюдая за этим зрелищем. Вейкко легонько хлопает Ханнеса по плечу. Министр смеётся, мотая головой, хвалит выстрел. Проводник стоит, скрестив руки на груди и одобрительно кивая. Я смотрю на Лаури – тот закрыл глаза и, словно этого недостаточно, отвернулся. Иногда я тоже задумываюсь о том, что вообще может причинить этим парням дискомфорт.

Я знаю, что стрелять Юхана не хотел. Это стало ясно ещё накануне вечером, но Вейкко сказал, что выстрелить необходимо. Что будет некрасиво, если Юхана проявит слабость. Министр – важный гость. Лаури спорил с отцом, отстаивал право Юханы решать самому. Вейкко рассердился и заявил, что у Лаури нет яиц и что его мнение никого не интересует. Но Юхана в глазах гостя должен выглядеть боссом.

Ханнес молча, с улыбкой наблюдал за этой стычкой. Когда Юхана повернулся к отцу в поисках поддержки, тот пожал плечами и произнёс:

– A man's gotta do what a man's gotta do[26].

Юхана понял, что предстоит совершить убийство.

Мы стоим возле орикса, и Юхана подавленно смотрит на мёртвое животное. Лаури не подходит ближе, он стоит к нам спиной.

Вейкко говорит, что это прекрасная добыча и было бы неплохо, чтобы за ней последовали другие.

Юхана клянётся, что голова этого орикса никогда не окажется на его стене. Впервые за день его голос звучит решительно.

Проводник присаживается на корточки рядом с ориксом. Приподнимает голову животного и подзывает Юхану. Тот послушно подходит. Я достаю фотоаппарат. Улыбка у Юханы выходит блеклой. Ханнес предлагает министру тоже встать в кадр. Положив руку Юхане на плечо, тот широко улыбается в объектив. В центре кадра – чёрно-белая морда мёртвого орикса.

Ханнес жестом отзывает меня в сторону. Просит проследить, чтобы проводник сделал из головы животного трофей. Его отошлют в Финляндию жене Юханы. Самому Юхане об этом знать необязательно.

Всё это он шепчет мне на ухо, но я понимаю, что это приказ. Киваю.

В небе парит большой гриф. Его тень скользит по лицу Юханы.

14

Паула осталась у входа в отдел, а Медведь пошёл за машиной, которую оставил в паре кварталов. Элина заявила, что ей хотелось бы вернуться домой именно с ним. Она даже отказывалась выходить из комнаты, в которую её отвёл Медведь, пока Юхана не уедет.

Элина использовала Медведя как жилетку – причём в прямом смысле. На его рубашке виднелось пятно от туши. В перерывах между рыданиями женщина твердила, что совершенно ничего не понимает и что Джерри – её сын и ничей больше.

Паула не ощущала усталости – хотя поспать удалось совсем немного, а день был долгим. Хартикайнен не на шутку увлёкся расследованием, и пришлось взять слово, что после просмотра данных о передвижениях Лаури Аро он отправится домой. Юрист всячески демонстрировал желание сотрудничать и даже предложил послать за его ноутбуком, чтобы доказать, что не связывался с Раухой Калондо кроме как по телефону. Как бы то ни было, его оставили под стражей до утра.

У Аро по-прежнему не было убедительного алиби на ночь убийства – лишь его собственные слова о том, что он был дома, подтверждённые только местоположением телефона.

– Он не похож на злодея, – Пауле показалось, что Хартикайнен сказал это несколько расстроенно, словно злодейство было чем-то хорошим.

Вечер выдался тихим, улица пустовала. Раздался звук мотора, но это оказался не Медведь: из-за угла вырулил красный спорткар с открытым верхом.

«Альфа Ромео Спайдер» 1970 года, – вспомнила Паула. За рулём сидела Май Ринне, на голове у неё был платок, который придавал ей сходство с кинодивой былых времён.

Ринне заехала прямо на тротуар, остановила авто в шаге от входа и заглушила мотор. Неправильная парковка перед отделением полиции её совершенно не смущала.

– Вы что, арестовали Лаури? – спросила Май, оставаясь за рулём.

– Нет.

– Я пригнала его машину. Можно его увидеть?

– Нет. И парковаться здесь тоже нельзя.

– Он в порядке?

– Можете не беспокоиться. Уберите, пожалуйста, автомобиль, здесь неподалёку наверняка найдётся место для парковки. Мы можем передать Аро ключи, – сказала Паула.

Не успела Ринне завести двигатель, как дверь за спиной Паулы открылась, и Май замерла в ужасе.

– Господи, Элина! – воскликнула она и выскочила из машины.

Когда Май взбежала по ступенькам, Элина всхлипнула. Обернувшись, Паула поняла, чему ужаснулась Май: глаза женщины покраснели, а веки опухли.

– Ах, милая… – Май обняла Элину. – Где Юхана?

– Юхана… он… – пробормотала Элина.

– Вы ведь и его не арестовали? – рассерженно бросила Май Пауле.

– Никто не арестован.

– Я отвезу тебя домой.

– Не нужно. Элину отвезём мы, – возразила Паула.

– Почему? Я вполне могу сама.

Паула не ответила. Май вовсе необязательно было знать о необходимости взять у Джерри образец ДНК. Хотелось надеяться, что Элина не горит желанием рассказать ей об этом.

– Хочешь, отправлю Эллу домой? Они с Паавали ещё работают, – спросила Май у Элины.

– Нет-нет, ничего ей не говори, – ответила Элина, высвободилась из объятий и поднесла к носу платок, который до этого комкала в кулаке.

Пока она сморкалась, Май сверлила Паулу горящими глазами.

– Что вы ей сказали?

– Вы не могли бы убрать машину от входа? – спросила Паула в ответ.

В этот момент наконец появился Медведь.

– Карета подана, – Элина попыталась улыбнуться Май, но вышло жалко.

– Погоди, – Май забрала сумочку, лежавшую на заднем сиденье, а затем снова поднялась по лестнице и протянула Пауле ключи.

– Будьте любезны, – жёстко сказала она.

Паула спокойно взяла ключи и с интересом взглянула на Май. С кануна Юханнуса женщины будто поменялись ролями: теперь Ринне опекала Элину.

Приобняв Элину, Май проводила её до машины Медведя.

– Ты уверена, что мне не нужно поехать с вами?

– Правда, не стоит. Спасибо, – ответила Элина и села позади Медведя.

Май проводила машину взглядом. Затем вызывающе глянула на Паулу, отвернулась и направилась на поиски автобусной остановки. Или стоянки такси.

«Наверняка такси», – подумала Паула, разглядывая ключи от спорткара.

15

Циклон задерживался где-то на юго-востоке Финляндии. Собирался с силами, превращаясь в грозовой фронт. Синоптик по радио снова прогнозировал тропические ночи. Затем в передаче о природе рассуждали о том, как жара скажется на осеннем урожае ягод.

Паула достала из холодильника банку безалкогольного пива, приложила её к вспотевшему лбу и несколько мгновений наслаждалась прохладой из открытой морозилки. Затем открыла банку и одним глотком опорожнила её на треть.

В ожидании гостя в тёплой комнате оттаивал замороженный чизкейк. Сидя перед ним, Паула крутила ручку радио – старый транзисторный приёмник достался ей в наследство от бабушки. Поймала волну. The Doors.

Паула вспомнила своего бывшего молодого человека – Киммо, в квартире которого гостей встречал большой плакат с Джимом Моррисоном. Холостяцкая берлога сорокалетнего коммерсанта походила на жилище двадцатилетнего студента-гуманитария.

The cars hiss by my window, like the waves down on the beach[27], – пел Моррисон. Паула дослушала песню и сделала радио потише, чтобы понять, отражает ли поэтический образ её собственную реальность. Однако шум машин за окном нисколько не напоминал ей шелест прибоя.

Достав чизкейк из коробки, Паула легонько тронула глазурь указательным пальцем. Похоже, оттаял. Она посмеялась про себя, поняв, что напоминает собственную бабушку. Наверняка она точно так же проверяла пирожные перед приходом внуков.

Правда, бабушка всегда была чрезвычайно аккуратной. В квартире Паулы в целом было прибрано, но, оглядевшись, она заметила, что некоторые вещи лежат не на своих местах. С другой стороны, лёгкий беспорядок ей как раз нравился. Равно как и то, что диван и столик перед ним совершенно не сочетались друг с другом. Она не хотела, чтобы её дом можно было назвать «скандинавским» или «аскетичным». А больше всего страшилась мысли, что какой-нибудь случайный гость начнёт по интерьеру квартиры судить о её внутреннем мире.

Опасения были напрасными, если учесть, что случайные гости к ней не захаживали.

Несмотря на то, что в жизни Паулы было много рутины, генеральная уборка ей претила. Если в чём-то наблюдался беспорядок, она его ликвидировала. Когда под диваном собиралась пыль, она брала пылесос и загоняла её в мешок. Но она почти никогда не принималась за генеральную уборку – начиная с дальнего угла гостиной и далее систематически до входной двери.

В её подходе было что-то общее с работой полиции: при возникновении проблемы обычно вызывается патруль, и проблема ликвидируется. Но при этом нет необходимости шерстить всё общество для поиска и ликвидации причины, которая эту проблему породила.

В новостях заговорили об утонувших в минувший Юханнус, и Паула сделала радио погромче. Их явно было больше, чем пальцев на двух руках.

Отец с братом на даче любили заключать пари о том, сколько человек утонет на праздник. Паула воспринимала это как здоровый чёрный юмор – но лишь до тех пор, пока, ещё будучи стажёром, впервые не оказалась в Юханнус на дежурстве.

Вечером накануне праздника она припарковала фургон у ворот одного дома и в тени вяза ожидала прибытия психологов. Предстояло рассказать родителям, что их сын, лишь весной поступивший в университет, изрядно набравшись пива, решил вплавь добраться до острова, но не доплыл.

Паула выключила радио и принялась поправлять фотографии на бабушкином комоде. Их было пять, и всякий раз они оказывались расположены не в том порядке, какой казался ей правильным.

На двух карточках были изображены по три человека. На первой – Паула, отец и мать в парке Коли над озером Пиелисьярви. На второй на месте матери был младший брат. Здесь же стояло фото матери с крошечным братишкой на руках, снятое в день его крещения.

А вот снимка, на котором была бы в сборе вся семья, так никто и не сделал. На оставшихся двух фото – конфирмационном и студенческом – был запечатлён брат.

Бедный братишка. За три недели до его первого дня рождения мать попала в аварию. До сих пор не удалось выяснить, был ли это несчастный случай и мать просто заснула за рулём – или она осознанно выехала на встречку не заметив вовремя грузовик. Она везла брата к бабушке, на следующий день Паула с родителями втроём собирались в Линнанмяки[28].

Но вместо аттракционов пришлось оказаться в больничном подвале.

Взглянуть на мать Паулу не пустили. Пришлось сидеть на деревянном стульчике в приёмном покое и рассматривать кирпичную стену.

Тогда она впервые представила себе, как всё произошло. Это было похоже на немое кино.

Вот она сидит на месте пассажира и смотрит на обрамлённую редким березняком дорогу. Мимо проносится старый сельский магазин, затем взгляду открываются поля. А вот она стоит у магазина и видит, как проезжает машина с матерью за рулём. Оказавшись среди полей, дорога идёт под уклон и поворачивает. А вот Паула уже из другой машины с ужасом замечает, что глаза матери закрыты, – и вспоминает, как отец повторял по телефону: дорога идёт под уклон. Крик застревает в горле, да мать и не услышала бы предостережения – теперь Паула стоит в поле среди подсолнечников и видит, как по дороге едет навстречу молочный фургон.

На этом плёнка обрывалась, Паула снова видела перед собой кирпичную стену и непроизвольно продолжала напевать детскую песенку, которую выучила на уроке религиоведения.

Сейчас ей тоже вспомнились слова той песенки, хотя казалось, она давно их забыла. Зазвонил домофон.

Это был младший брат. Войдя, он разулся и босиком прошёл на кухню. Глядя на его обувь, Паула задавалась вопросом, сколько стоят эти простые с виду шлёпанцы. Брат всегда одевался нарочито небрежно, но любой заметил бы, что при этом он не скупился.

Брат встал посреди квартиры, на той невидимой черте, которая отделяла гостиную от кухни.

– У тебя как всегда уютно, – сказал он вежливо. – Впрочем, зря открываешь окно – при такой погоде прохлады не жди. Только пыль налетит.

– Хочу слышать звуки города, – ответила Паула, но окно прикрыла.

Усадив брата за стол, она включила простенькую кофеварку. Отмеряя нужное количество кофе, вспомнила, что в ящике стола лежит кофемашина, которую брат подарил на Рождество, и устыдилась, что ни разу не достала её. За полгода Паула так и не рискнула познакомиться с новой техникой и продолжала готовить кофе по старинке.

– Ты будешь чизкейк? – спросила Паула и вновь вспомнила бабушку.

Станет ли она такой же в старости? Мысль эта была совсем невесёлой, да и брат явно собрался отказаться от десерта. К счастью, он вовремя понял, что Паула купила чизкейк специально для него, и передумал.

– С удовольствием, – сказал он таким тоном, каким обычно говорят вежливые дети в гостях у старших родственников.

Брат тихонько встал из-за стола и, засунув руку в карман, рассматривал фотографии на комоде. Паула зажмурилась. Ей захотелось удариться лбом о дверцу шкафа.

– Это ведь ты расследуешь то убийство?

– Да, – коротко ответила Паула, давая понять, что разговор на эту тему лучше закончить, едва начав.

Она не любила говорить о незавершённых делах вне работы, даже с родным братом. Тот всё понял и в дальнейшие расспросы не вдавался.

За кофе они беседовали о делах брата и об отце. Паула боялась показаться неискренней, хоть и проявляла неподдельный интерес к жизни брата. Просто их встречи всякий раз протекали как-то натянуто, и Паула корила за это себя.

Отец с Паулой всегда любили брата, видя в нём последнее воспоминание о матери.

И при этом втайне ненавидели, виня в её смерти.

Любовь и ненависть по какой-то непостижимой причине достигли гармонии, брат вырос нормальным человеком и стал преуспевающим юристом.

– Хороший кофе, – заметил он.

– Ты должен научить меня обращаться с кофемашиной. Я сама не справлюсь, – сконфуженно сказала Паула.

Брат усмехнулся и махнул рукой. Он уже успел забыть о своём подарке.

– У меня есть один случай – можешь взглянуть, если интересно. Чисто для разминки, чтобы не было скучно в отпуске, – сменила тему Паула.

Они поступали так и раньше – обменивались документами и говорили о завершённых делах, когда вся информация уже оказывалась в открытом доступе. Работа стала для них удобной нейтральной темой. Она шла в ход, когда было больше не о чем говорить или когда общие воспоминания становились слишком болезненными.

Паула взяла с комода и протянула брату заранее подготовленный конверт с протоколом допроса Паули и другими судебными документами.

Брат вынул бумаги и пробежался по текстам. Паула старалась понять, где он замедлялся и вчитывался внимательнее.

– Типичная пьяная поножовщина, – заключил он. – Намешали всякой дряни, орудие убийства – нож Mora. Это ж классика. Увы, классика частенько бывает скучной, взять хотя бы кино.

Тут он наморщил лоб и оторвал взгляд от документов.

– Но это ведь случилось в Турку. И имя твоё здесь не фигурирует. Так дело не твоё?

– Нет, одного знакомого.

– Разве оно не слишком очевидное? Да и приговор уже вынесен.

– Это так. Но я всё же хочу, чтобы ты прочитал всё внимательно, когда будет время.

– Получается, здесь что-то не так? – брат явно был сбит с толку, и это нисколько не удивило Паулу.

Дело в том, что в документах действительно не было ничего необычного, но она надеялась, что дотошный брат что-нибудь да отыщет.

Объяснение, почему это случилось.

Отчего всё пошло не так.

Что угодно.

– Не думай об этом, – поспешно сказала Паула. – Просто интересно, найдёшь ли ты что-нибудь необычное. Что-то, что не укладывается в общую картину.

Брат кивнул, сложил бумаги обратно в конверт и положил его в портфель.

В прихожей они обменялись смущёнными обещаниями скоро увидеться снова. Они всегда так делали – но после этого могли не встречаться целый год.

Вернувшись на кухню, Паула обнаружила, что брат так и не притронулся к чизкейку. Выбросив кусок в контейнер для органического мусора, она некоторое время смотрела из окна на притихшую улицу. После этого достала из шкафа полосатую картонную коробку, открыла крышку и вынула блокнот и карандаш.

Помимо этого в коробке лежали конверты и маленький пластиковый ремешок. Паула погладила ремешок большим и указательным пальцами, убрала обратно и поставила коробку на пол. Налила кофе, села за стол и принялась за черновик письма. Позже она ручкой перепишет его начисто.

В коробке скопилось уже шестьдесят два неотправленных письма. Они были настолько личными, что Паула не могла набирать их на компьютере.

Такое можно было писать только от руки.

16

Во время ссор мать обычно проявляла пассивную агрессию: говорила негромко, но при этом отрывисто.

Так было и на этот раз. Отец поначалу попытался как всегда замкнуться в себе, но это оказалось непросто.

Джерри ковырял вилкой в тарелке и думал: лучше будет уйти или попытаться разрядить обстановку. Ему не хватало Эллы, которая в таких случаях всегда приходила на помощь. Особенно её недоставало сейчас, когда он ощущал, что напряжённость между родителями как-то связана с ним самим.

А точнее, с образцом ДНК, который у него взяли. Зачем?

Мать объяснила, что образцы берут у всех в связи с тем трупом у резиденции. Но Джерри ведь не было там в тот день! Он пытался объяснить это матери, а затем и полицейскому, но его никто не слушал.

Джерри исподлобья поглядывал на родителей. Мать уставилась на отца. Её злоба была словно умирающая звезда, поглощающая любой свет, плотная и тяжёлая.

Он поблагодарил за ужин и сказал, что пойдёт к себе. Мать вздрогнула, как будто вдруг вспомнила, что сын ещё за столом.

– Конечно, иди, – она попыталась произнести это обычным голосом.

Но тут самообладание покинуло её, и она разрыдалась. Вставая из-за стола, Джерри на секунду задумался, не стоит ли попытаться утешить мать, но счёл, что лучше будет уйти.

Отец бросил столовые приборы, и его нож звякнул о край тарелки.

– Вот только не надо… – начал он и осёкся, не зная, что сказать дальше.

– Объясни – или хотя бы попытайся! – выдавила мать сквозь слёзы.

– Могу я доесть спокойно? – услышал Джерри, закрывая дверь своей комнаты.

Отец сказал это таким тоном, чтобы стало ясно: именно он сейчас страдает больше других.

Джерри долго лежал на кровати, а затем надел наушники. После струнного вступления зазвучал голос Тилля Линдеманна[29]. Джерри выкрутил громкость на максимум, и музыка заполнила его целиком.

Он лежал с закрытыми глазами. Открыв их через некоторое время, он боковым зрением заметил, что дверь приоткрыта. В комнату заглянула мать и, когда их взгляды встретились, вымученно улыбнулась, после чего закрыла дверь.

Песня закончилась, и Джерри снял наушники. Он услышал голос матери, та почти кричала. По всей видимости, родители ушли в спальню, но и оттуда Джерри различил, что они упоминают его имя.

– …могла бы потише, мальчик услышит! – рявкал отец.

– …ничего, у него затычки в ушах.

Джерри взглянул на телефон и увидел входящее сообщение.

Он перечитывал это CMC снова и снова.

Угрожающая тишина нависла в коридоре, пока Джерри крадучись спускался по лестнице. В прихожей он потянулся было к джинсовой куртке, но замер, вспомнив, что на улице по-прежнему жарко, хоть уже и вечер. Поразмыслив пару секунд, куртку он всё же взял. Тем временем после недолгой тишины разговор на втором этаже возобновился на ещё более повышенных тонах. Оттуда стали долетать ругательства.

Джерри выскользнул на улицу. За оградой он на секунду остановился и посмотрел на своё окно. Увидел, как в комнату заходит мать, затем отец, как мать разводит руками и говорит что-то отцу. Отец стал звать его по имени, мать тоже. Джерри отвернулся и направился к скверу.

Он надел наушники, и снова раздался голос Тилля Линдеманна. На этот раз он не пел – декламировал:

Ein kleiner Mensch stirbt nur zum Schein. Wollte ganz alleine sein[30].

Через сквер он вышел на соседнюю улицу, к ближайшей остановке. Взглянув на расписание автобусов, сел на скамейку ждать. Взял в руку телефон и вновь перечитал сообщение.

«Здравствуй, Джерри. Тебе врали. Хочешь узнать, кто твоя мать?»

17

Утро началось как нельзя более скверно.

Пресс-конференция на тему убийства Раухи Калондо была запланирована на вторую половину дня, но телефонный звонок разбудил Паулу уже в семь. Репортёр одного таблоида хотел подтверждения информации, обнародовать которую пока было нельзя. Причём он действительно располагал фактами, а не домыслами.

Паула тут же предупредила об этом Юхану Уже через час после звонка в сети появились фото резиденции и дома Лехмусоя. Оба снимка были свежими, на воротах резиденции виднелась оградительная лента. Контейнер успели увезти, но и о нём репортёру уже было известно. Заголовок гласил: «Убийство в контейнере», а в самой статье говорилось и о деятельности «Лехмуса» в Намибии, и о недавней смерти Ханнеса.

Зимой о последнем писали мало, зато теперь таблоид отмечал, что председатель правления концерна скончался «внезапно и при невыясненных обстоятельствах». Формально так оно и было – Хартикайнен упоминал, что некоторые вопросы так и остались без ответа. Но касались они в основном того, где именно Ханне с выпивал перед смертью и почему оказался на морозе настолько легко одетым.

В том, что Лехмусоя скончался от гипотермии с более чем тремя промилле в крови, сомнений не было. Камеры и очевидцы подтвердили, что он был один, следов насилия на теле не обнаружилось.

В комнату совещаний Хартикайнен приплёлся последним. Накануне вечером он допоздна сидел за компьютером, но так и не обнаружил доказательств того, что Рауха Калондо дополнительно контактировала с Лаури или Юханой.

А вот Ренко выглядел отлично выспавшимся. Паула собрала группу к девяти, чтобы пробежаться по всем вопросам до пресс-конференции.

Лаури отпустили, но его перемещения вечером в четверг по-прежнему нуждались в проверке. Первым делом стоило расспросить соседей. Местом, где Рауха была замечена последний раз, по-прежнему оставалась Рыночная площадь.

Чтобы не терять времени, Паула попросила Юхану с Элиной подъехать в отдел. Она взглянула на часы – до назначенного времени оставалось полчаса. Пока можно было изучить скудные результаты экспертизы гостиничного номера и вещей Раухи, а также уточнённые данные по вскрытию.

Но едва Паула приступила к этому, как зазвонил телефон. Взяв трубку, она даже не успела назвать своего имени.

Элина Лехмусоя буквально билась в истерике. Все присутствующие услышали это и тут же напряглись.

Некоторое время Паула держала телефон подальше от уха, затем открыла дверь. Теперь крик слышался в стереоформате: громко в трубке и приглушённо откуда-то из коридора. Вскоре из-за угла показалась голова дежурного. Паула махнула рукой, чтобы он пропустил женщину. Увидев Паулу, Элина опустила телефон и замерла. Изменение в ней было разительным: всё по отдельности в её облике оставалось безупречно, но в целом выглядело весьма сумбурно. Она двинулась по коридору, шатаясь от стены к стене, – высокие каблуки плохо сочетались с паникой.

– Он забрал Джерри, – прошептала Элина, как будто для того, чтобы никто посторонний не смог услышать это и использовать в своих целях.

– Кто?

– Я не знаю… – в отчаянии произнесла она.

Паула взяла её за руку и отвела на кухню. Ренко пошёл следом, но Паула закрыла дверь у него перед носом.

Элина высморкалась в салфетку, оставшуюся, судя по красному узору, ещё с рождественской вечеринки в отделе.

– Что-то случилось с Джерри? – спросила Паула, когда женщина чуть успокоилась.

– Я нигде не могу его найти, он не берёт трубку, – пролепетала Элина. – Я видела, как вечером он куда-то ушёл, но не переживала – он и раньше уходил без спроса и возвращался ночью. Я заснула на диване, пока ждала его, и проснулась от сообщения.

Паула заметила, что женщина говорит лишь о себе, не упоминая Юхану. Неужели она приехала сюда одна в таком состоянии?

Элина положила телефон на стол и открыла последнее полученное сообщение. Оно оказалось голосовым.

– Послушайте, – прошептала Элина.

Поначалу слышался просто шорох – очевидно, из-за плохого качества записи. Затем что-то звякнуло, после чего раздался металлический лязг.

Паула узнала эти звуки мгновенно. Она слышала их трое суток назад, когда попросила закрыть дверь контейнера, чтобы остаться внутри с телом Раухи.

Но вот другие звуки, последовавшие за этими, заставили её похолодеть. А Элина, услышав их, вскрикнула и зажала уши руками.

Гулкие удары – сначала они были редкими, затем стали намного чаще. Их смысл был ужасающе ясен.

Кто-то в панике стучал в стену.

В металлическую стену.

Тум тум тум.

Тум тум тум тум тум тум тум тум.

18

Огни грузового судна исчезают за горизонтом. Волны настойчиво накатывают на берег – будто хотят поведать какую-то историю. Я вожу пальцем по звёздному небу, как при игре в точки.

Рядом с Южным Крестом вырисовывается галочка. Я словно помечаю это место на карте сокровищ. Луны на небе не видно, лишь звёзды. Тьма обнимает меня. Я поглаживаю живот – как новорождённый серп луны, которого ещё не видно. Живот будет расти с каждым месяцем и в следующее полнолуние уже немного округлится.

Мой звёздный ребёночек. Лунный малыш.

Если будет девочка, назову её Луной. Эта мысль не покидает мою голову сейчас, когда я смотрю на небо. Хочется спросить Юхану, нравится ли ему это имя. Но Юхана пока ничего не знает. Я не осмелилась сказать.

Расскажу лишь тогда, когда буду уверена, что не потеряю ребёнка. В следующее полнолуние.

Он наливает мне вина. Я не отказываюсь, могу выпить пару бокалов. Едва ли это навредит малышу. Я пью медленно, с этого момента уже есть риск разомлеть. Мне спокойно. Тьма не пугает меня, а укрывает, словно тёплое одеяло.

Волны грохоча накатывают на берег и с шелестом отступают обратно. О чём они хотят рассказать? Наверняка о чём-то древнем, что поймёт только сидящая на камне ящерка, но не я. Вместе с волнами приходит солёный запах моря, он кажется тяжёлым, но когда я вдыхаю атлантический ветер полной грудью, то чувствую лёгкость.

Огни кораблей на горизонте мешаются с низкими звёздами. Я пытаюсь представить, с чем, откуда и куда плывут эти контейнеровозы. Мир – гигантский муравейник, но этот берег – пляж необитаемого острова для двоих, пусть за ним и начинается целый континент.

Ночь куполом опускается на нас. Есть лишь море и пляж:, мы двое и звёзды, просвечивающие сквозь бокал.

Юхана прерывает мои размышления – он с беспокойством говорит, что нам пора. Почему? Он вглядывается в темноту и повторяет: надо идти. Поднимаясь, я понимаю, чем встревожен Юхана, – во тьме ощущается движение.

Между дюн я различаю силуэты гиен. Их глаза зловеще сверкают в темноте. Я вцепляюсь в руку Юханы. Он с улыбкой говорит, что бояться не нужно. И всё же я содрогаюсь от их пронзительного, высокого смеха. Так смеются молодые гиены.

Райского острова, который я нарисовала в воображении, на самом деле не существует. В отличие от гиен. Из-за них приходится постоянно быть настороже.

Я поглаживаю живот. Обещаю себе никогда не забывать эти светящиеся глаза и не поддаваться ложному чувству безопасности. Они всегда рыщут поблизости и подкрадываются совсем близко, если хоть на мгновение о них забыть. Думая о гиенах, я не могу не думать о Ханнесе.

Именно Ханнес – та самая гиена, с которой всё время нужно быть начеку. Глупо было бы представлять его львом – старым самцом, защищающим прайд.

У Ханнеса душа гиены.

Я уже предвижу, что эти звери очень скоро вторгнутся в мои сны.

И пусть в моём сердце Юхана, в голове всегда звучит требовательный голос Ханнеса. Я держусь за подаренный Юханой кулон как за амулет, приносящий счастье.

«Он защитит от любого зла», – сказал Юхана, вручая его мне.

Когда машина отъезжает от пляжа, я слышу позади низкий смех старой гиены.

Часть 3

1

Горячее марево висело над полем где-то в юго-западной Финляндии.

Через поле проходило шоссе, сверкающий в лучах солнца синий трактор приближался к месту, откуда в обе стороны можно было свернуть на траву.

Аккурат перед поворотом трактор остановился. Водитель посмотрел в боковое зеркало, удостоверился, что никто не несётся позади, ослеплённый солнцем, и только после этого свернул. Трава с этой стороны дороги уже была наполовину скошена. Трактор вырулил на середину поля, развернулся и подъехал задом к косилке.

Из кабины вышел водитель – он выглядел молодо, но его движения были по-хозяйски уверенными. На нём были шорты, бейсболка и шумоподавляющие наушники.

Мужчина окинул взглядом поле с той стороны дороги, где ещё только предстояло косить. Затем перевёл взгляд на безоблачное небо и улыбнулся. Спешки не было. Жара фермеру как раз на руку.

Он закрепил косилку позади трактора и залез в кабину. Трактор тронулся с места.

Сенокос – занятие медитативное. Так он говорил своей бывшей девушке, которая, несмотря на все его старания, собрала вещи всего через полгода жизни на ферме.

Добравшись до дальнего угла поля, водитель краем глаза заметил, что на шоссе стоит гигантский грузовик. Присмотревшись, мужчина издал возглас удивления.

У съезда с другой стороны дороги находился автокран. Под его стрелой покачивался синий контейнер, который явно собирались опустить прямо в траву.

– Какого хрена! – закричал тракторист.

И вдобавок понял, что край косилки угодил в канаву. Резко затормозив, он выругался так громко, что услышал свой голос через наушники. Затем заглушил мотор, поспешно выскочил из кабины, споткнулся и упал в свежескошеное сено. Соломинки налипли на вспотевшее лицо, мужчина сорвал бейсболку, и наушники оказались на земле. Хорошее настроение улетучилось.

Поднявшись на ноги, он увидел, что контейнер уже стоит на краю поля. Тросы, которые только что удерживали его в воздухе, теперь провисали и позвякивали, ударяясь о металл.

Крановщик вышел из кабины и уверенными движениями отцепил тросы. Тракторист издалека разглядел загорелую мускулистую фигуру и даже почувствовал лёгкий укол зависти.

Неужели фермер зачем-то заказал контейнер и просто забыл об этом? Или это сделал кто-то другой?

Нет. Придумать разумное объяснение внезапному появлению контейнера в чистом поле так и не получилось.

Хотя, возможно, его собирались забрать отсюда куда-либо ещё.

Солнце обжигало лоб. Это заставило мужчину прервать раздумья, он подобрал бейсболку, нацепил наушники на шею и пошёл через поле, ускоряя шаг: крановщик уже закончил и собирался залезть в кабину.

– Эй! – закричал тракторист, размахивая руками. Руки у него были совсем бледные. На бегу он успел подумать о том, что негоже всё время торчать в коровнике, нужно больше бывать на свежем воздухе. Работа крановщиком, например, точно способствует загару.

– Эй, это моё поле! – кричал он.

Крановщик заметил его и поднёс ладонь к глазам. На его предплечье красовалась большая синяя татуировка, но трактористу уже было не до сопоставлений.

Как-никак он владел этой землёй, а тут кто-то вдруг привёз на его поле нечто, чего здесь быть никак не должно.

2

Элина Лехмусоя лежала плашмя на краю большой двуспальной кровати, словно коряга, вынесенная на берег прибоем. Одна рука свисала с кровати, пальцы почти касались пола.

Стоя на пороге, Паула намеревалась сказать банальность. «Я понимаю, что вам сейчас тяжело, но нам нужна любая помощь» – или что-нибудь подобное, что говорят, когда хотят добиться хоть крупицы информации от безутешного человека.

Но она передумала и прикрыла дверь. От Элины явно будет больше толку, если та хоть немного отдохнёт.

Телефон Джерри был выключен. В последний раз его засекли неподалёку от центра Хельсинки примерно в одиннадцать вечера.

Элина не могла простить себя за то, что уснула на диване и уход Джерри её не насторожил. Приехавший следом Юхана попытался успокоить жену, но она его к себе не подпустила. И всё же они вместе составили список тех, к кому Джерри мог пойти. С большинством уже удалось связаться.

Никто не видел Джерри и не общался с ним по телефону уже больше двенадцати часов. Его поиск стал основной задачей полиции.

Пресс-конференцию отменили, выпустив краткий релиз, в котором подтверждались данные об убийстве Раухи Калондо, уже опубликованные в газетах утром. Тихая улица, на которой жили Лехмусоя, мгновенно оживилась – по ней то и дело медленно проезжали машины. Периодически одна из них останавливалась, стекло опускалось и наружу высовывался объектив фотокамеры.

Полученное Элиной голосовое сообщение изучила полиция, но пока не было ясно, кто его отправил.

Некоторые сомневались в том, что сообщение свидетельствует о похищении Джерри. Прежде чем отправиться домой досыпать, Хартикайнен назвал это детским розыгрышем, но Паула предпочла исходить из наихудшего возможного сценария.

А он был таков, что убийца Раухи Калондо запер в контейнер и мальчика. В этом случае Джерри либо оказался в смертельной опасности, либо уже был мёртв.

Все полицейские патрули столичного региона получили приказ досматривать каждый подозрительный или находящийся в странном месте грузовой контейнер.

Ренко с Медведем производили осмотр комнаты Джерри. Проходя мимо двери, Паула услышала бесконечный монолог Ренко.

Юхана с посеревшим лицом сидел за столом на кухне. Увидев Паулу, он вскочил и предложил кофе, после чего принялся его варить – несмотря на то, что Паула отказалась. Кофемашина на вид была точно такой, как та, что лежала без дела у неё в шкафу. Машина работала так громко, что Паула подумала: кому вообще придёт в голову завести себе такую. Она взяла протянутую кружку – для успокоения Юхане явно нужно было чем-то себя занять.

– Итак, – Паула отхлебнула кофе, который оказался слишком крепким. – Вы можете вспомнить что-то ещё, что могло бы помочь в поисках Джерри?

– Я лишь об этом и думаю. Но, честно говоря, больше ничего в голову не приходит… Быть может, я знаю не всех, с кем общается Джерри.

Паула тоже исходила из того, что Элина может знать об этом больше, но женщину уже изрядно утомили вопросы, на которые ей пришлось отвечать в шоковом состоянии.

– Вы сказали, Джерри для вас как родной.

– Да. И что?

– По-вашему, усыновлённого ребёнка нельзя считать родным?

– Но ведь он неродной, – в голосе Юханы ощущалось напряжение. – Чужого ребёнка усыновляют, когда от него отказались родители.

– Необязательно отказались, – с нажимом заметила Паула. – Причин может быть много. Как вы думаете, что стало причиной для Раухи Калондо?

– Откуда мне знать?

Паула была уверена: уж Юхана-то знает точно. Но не успела она возразить, как где-то зазвонил телефон. Юхана снова вскочил.

– Это ваш? – спросила Паула.

– Мой. Видимо, оставил в прихожей.

Пока он ходил за телефоном, Паула попыталась ухватить внезапно промелькнувшую мысль. Но та всё-таки ускользнула.

– На контейнерном складе случился какой-то сбой. По всей видимости, программный, – запыхавшийся Юхана вернулся на кухню. – Я толком ничего не понял, но Каакко просит срочно приехать.

– А полиции там нет? – спросила Паула.

Юхана покачал головой. Пауле захотелось стукнуть себя по лбу: почему она сразу не послала людей туда, где контейнеров больше всего?

– Поедем на моей машине, – решила Паула и позвала Ренко.

Медведь остался с Элиной.

«Сааб» стоял перед домом. Они быстро прошли в машину, не обращая внимания на фотографа со штативом на другой стороне улицы. Пока Паула выруливала с парковки, сидевший на переднем сиденье Юхана выругался и попытался опустить стекло.

– Не стоит, – остановила его Паула.

Юхана раздражённо хмыкнул, поднял стекло и отвернулся от репортёра.

Когда они свернули на береговую дорогу и уже приближались к порту, Паула выжала из «Сааба» всё, что только было возможно.

– Гляньте-ка, ещё один! – воскликнул на заднем сиденье Ренко.

У обочины стоял одинокий контейнер. Ещё отъезжая от здания полиции к Лехмусоя, они обратили внимание, что контейнеров кругом будто бы стало больше. Теперь они, казалось, были вообще везде, куда ни посмотри.

Множество автокранов и грузовиков с контейнерами двигалось им навстречу.

Чем ближе они подъезжали к складу «Лехмуса», тем контейнеров становилось больше. В нескольких кварталах от места назначения Паулу охватило нехорошее предчувствие. Она непроизвольно снизила скорость, хоть и было ясно, что лучше поспешить.

Юхана застыл, вцепившись в ручку двери. Ренко умолк.

Из-за угла вырулил очередной грузовик с синим контейнером. Паула притормозила, чтобы увидеть логотип.

– Наш, – прошептал Юхана.

Глаза его расширились от ужаса.

Ещё один такой же грузовик поворачивал следом.

3

Директор по логистике Ритва Каакко стояла рядом с автокраном, который остановился у выезда, и, широко жестикулируя, что-то говорила водителю. Заметив Юхану она отступила и несколько театрально пожала плечами. Автокран тронулся с места. На его платформе стоял синий контейнер.

Паула выскочила из машины и бросилась наперерез автокрану. В это же время позади «Сааба» посигналили – это был очередной грузовик. Паула махнула рукой Ренко, показывая, что нужно разобраться.

Было видно, что водитель автокрана, крупный мужик в бейсболке, кричит. Чтобы разобрать слова, умение читать по губам не требовалось. Стекло он опустил, лишь когда Паула поднесла вплотную к стеклу полицейский жетон.

– Вынуждена попросить вас вернуть контейнер на территорию.

– Что за хрень! – орал водитель. – Контейнер нужно срочняком доставить к конторе!

– Сегодня больше ни один контейнер не покинет склад.

– Где же мне при таком аврале найти ему замену?

– Быстро назад! – скомандовала Паула.

Водитель подчинился, увидев, что грузовик, который пытался заехать на территорию, тоже сдаёт назад. Он поднял стекло и, судя по губам, продолжил комментировать ситуацию, но тем не менее сделал всё так, как было велено.

– Дождись, пока этот недоумок уедет, и закрывай ворота. И поставь мою машину перед ними. Чтоб никто не въезжал и не выезжал! – приказала Паула Ренко – пожалуй, даже чересчур жёстко.

Она всё сильнее злилась на себя за то, что не догадалась послать патрульных на склад сразу же, как прослушала сообщение на телефоне Элины.

Ритва была в ужасе – очевидно, потому, что Паула помешала её любимым контейнерам выполнять свою важнейшую, если не единственную, функцию: перемещаться из точки А в точку Б. Ведь об исчезновении Джерри директор по логистике ещё не знала.

Эта женщина снова выглядела так, будто так и не решила, отправиться ей на вечеринку или в автосервис. На ней была шёлковая юбка, корпоративная футболка и тяжёлое жемчужное ожерелье. Запах духов чувствовался за несколько метров.

Паула дождалась, пока Юхана вкратце обрисует Ритве ситуацию. Он старался говорить спокойно, но это лишь яснее давало понять, как сильно он напуган. Ошарашенная Каакко некоторое время стояла с закрытыми глазами. Затем взяла Юхану за плечо.

– Он обязательно найдётся, – сказала Ритва. – Но здесь-то он вряд ли мог очутиться, – добавила она, глядя на Паулу.

– У нас есть основания думать, что Джерри заперли в контейнере.

Паула не хотела распространяться, но Каакко было необходимо об этом рассказать: кто, если не она, знает о контейнерах всё?

– Господи, помилуй! – она заломила руки, словно героиня старого фильма.

Паула заметила, что к аромату духов примешивается едва уловимый перегар.

«Точно не пиво, – предположила она, – что-то покрепче».

– В обычные дни отсюда увозят столько же контейнеров?

– Нет, потому-то я и позвонила Юхане, – ответила Каакко. – Джерри в опасности? Почему вы думаете, что его…

– Когда вы заметили, что их слишком много? – перебила Паула.

– Утром, вскоре после того, как приехала.

– Утром? А почему позвонили только сейчас?

– Ну на самом деле я появилась на работе ближе к полудню. Вчерашний вечер несколько затянулся.

– Не поняла.

– Мы посидели с другом.

– Как зовут друга?

– Э-э, ну не такой уж это и друг, художник Паавали Кассинен. Он пригласил меня в студию показать скульптуру для надгробия Хански… то есть Ханнеса Лехмусоя. Вы её видели? Она великолепна.

– Как вы поняли, что творится что-то неладное?

– Сотрудник у входа рассказал. Я не сразу восприняла его слова всерьёз, но когда добралась до компьютера и выпила пару кружек кофе… Признаться, я не сразу начала всё проверять. И, в общем, потом увидела, что за ночь в системе появились десятки новых заказов.

Каакко предположила, что в сеть проник вирус, и позвонила Юхане. Не зная о пропаже Джерри, она не увидела в этих заказах ничего злонамеренного.

– Я подумала, что из-за вируса могли активизироваться старые заказы. Но потом один наш водитель позвонил из Сало. Он доставил контейнер прямо в какое-то поле. Хозяин случайно оказался рядом и сказал, что не заказывал доставку, хотя его имя значилось в документах.

Потом последовал гневный звонок из Пунавуори – там контейнер сгрузили прямо у дверей ресторана.

Каакко говорила, и на лице Юханы всё больше проступала безысходность. Он явно осознал то, что уже поняла Паула: похитителю Джерри удалось отправить контейнеры «Лехмуса» по всему городу – и даже дальше, судя по сообщению из Сало. Теперь их все предстояло проверить, хотя уже было ясно: заказы – уловка с целью запутать следствие.

Появился охранник и сообщил, что мобильный и городской телефоны трезвонят одновременно. Паула попросила Каакко помочь ему и тщательно зафиксировать все звонки. Требовался список адресов, куда были доставлены контейнеры начиная с восьми утра – то есть с момента открытия ворот. Патрулям предстояло проверить все. Кроме того, следовало проверить контейнеры на складе. Паула окинула взглядом гигантскую территорию, за которой виднелось строящееся здание головной конторы «Лехмуса», – на стройке тоже было полно контейнеров. От всего этого голова шла кругом. Начать следовало немедленно, не дожидаясь подкрепления. Стройку придётся остановить, а также…

– Паула, – позвал Юхана.

Он назвал её по имени, и голос его звучал так, что она тут же очнулась от своих мыслей. Мужчина был белым как мел, на лице не оставалось и следа былой солидности.

– Погодите минуту, поговорим в офисе, – Паула показала на дверь.

Ренко уже держал наготове телефон, и ему не пришлось что-то дополнительно объяснять. Они быстро договорились, кого вызвать на место и откуда начать обследование контейнеров при помощи Каакко.

– Ещё позвони Лаури Аро – пусть очистит стройплощадку.

– Рассказать о Джерри? – поинтересовался Ренко.

– Будет сопротивляться – расскажи.

Она понимала, что Лаури вряд ли закроет стройку без веских оснований, даже по настоянию полиции – особенно после вчерашнего.

Юхана стоял у стеклянной двери и держался за ручку с таким видом, будто его бы нисколько не удивило, если бы дверь не открылась. Паула первой вошла в сумрачный прохладный холл и тут же направилась к гостевым диванам.

– Времени у нас немного, – сухо сказала она.

Юхана сел в тесное кресло, обеими руками вцепившись в бутылку минералки, которую привёз из дома.

– Прошу прощения, это непросто, – через силу произнёс он.

– Вам помочь? – спросила Паула.

Юхана ёрзал в кресле – казалось, ему неудобно говорить, какое бы положение он ни принял.

– Вы должны найти Джерри.

– Мы делаем всё возможное, – ответила Паула. – А вот как насчёт вас?

От этого вопроса Юхана вздрогнул, как от удара. Он дышал тяжело, словно ему не хватало воздуха.

– Давайте помогу, – Паула произнесла это без сочувствия. – Пятнадцать лет назад у вас были отношения с Раухой Калондо, и Джерри – ваш общий ребёнок.

Юхана закрыл лицо руками и глубоко вздохнул.

– Наша связь была недолгой, – его оправдание прозвучало комично.

– Насколько недолгой?

– Пара месяцев. Это было во время той моей поездки в Намибию. Я вернулся домой и больше ничего о ней не слышал. В следующий раз я увидел Рауху мёртвой на фото. Клянусь!

– Но ведь вы усыновили Джерри. Это было возможно либо с согласия Раухи, либо если на неё надавили.

– Нет, – упрямо произнёс Юхана. – Вы не понимаете.

– Как вышло, что вы не видели Калондо, даже когда увозили Джерри из Намибии?

– Не видел – и всё. Вы не знаете одной детали, которую даже я сам не в силах осознать. Я пытался понять это с тех пор, как вы показали мне фотографию Раухи.

– Расскажите же.

– Так, – начал Юхана и заглянул Пауле в глаза, пытаясь удостовериться, что та внимательно слушает.

– Это странное ощущение появилось у меня ещё в пятницу. Я растил Джерри все эти годы, не зная, что он – сын Раухи.

– Что вы имеете в виду?

– Я действительно был уверен, что родители Джерри умерли, – так утверждал отец. Ему нравилась Элина, и он знал, как она хотела второго ребёнка. Просто у нас не получалось.

Глядя на Юхану, Паула сомневалась, можно ли ему верить.

– Я понимаю, это прозвучит… Даже не знаю как. Ханне с в то время жил в Намибии, и Рауха оставалась на ферме, когда я уезжал. В следующий раз я прилетел уже за ребёнком – Ханнес позаботился об усыновлении. Все документы были в порядке. Раухи там не было, и, честно говоря, я уже не думал о ней. Ведь это была такая история…

– Какая?

– Такая, какие обычно случаются. Мимолётная связь, которую потом не вспоминаешь.

– Вот как, – сказала Паула, думая, что Рауха вовсе необязательно воспринимала эти отношения так же. – И всё же вы подарили ей кулон с таким же узором, как на серьгах вашей жены.

– Возможно. Я не помню.

– Для вас это настолько обыденно?

– Не более, чем для других. Послушайте, я признаю, что в молодости не был примерным мужем. Но клянусь: я не лгу. Я и понятия не имел, что Джерри мог… что он может быть моим сыном.

Два последних слова Юхана произнёс с трепетом, будто только сейчас осознал их значение. В его глазах появился блеск, и он отвёл взгляд от Паулы.

Паула обдумывала услышанное. Казалось, Юхана говорил искренне – несмотря на неприятное впечатление, которое производил. Но одно узкое место в его истории всё-таки оставалось.

– Если Ханне с знал, кем Джерри был на самом деле, то почему утаил это от вас с Элиной? – спросила она. – Ну хорошо, от вас лично. И как на такое согласилась Рауха Калондо?

– Вот я и пытаюсь объяснить, что не понимаю этого. Хотя, с другой стороны, понять всё же можно.

– Как же?

– Вы не знали моего отца, – тихо и бесстрастно произнёс Юхана. – Это был самый страшный человек из всех, кого я встречал. Он вынуждал людей подчиняться, но не угрожая и не запугивая, – и как раз это было ужаснее всего. Он был негодяем, который в глазах других хотел оставаться порядочным. Конечно, я всё знал, но не думал, что это коснётся и меня. Этот мрак.

– До недавних пор?

– Да.

Юхана сложил руки и повторил:

– Я растил Джерри, не зная, что он может оказаться моим сыном. Вы вообще когда-нибудь сталкивались с подобным безумием?

Паула покачала головой. Юхана не знал, что может быть биологическим отцом Джерри, но, возможно, это было известно кому-то ещё помимо Ханнеса.

Кому-то, кто пятнадцать лет назад тоже оказался в Намибии.

– Вы должны его найти, – сказал Юхана, и его начали душить слёзы, искавшие выход уже не первый день.

Ренко постучался в дверь и знаком попросил Паулу выйти. Та легонько похлопала Юхану по плечу и поспешила наружу.

К воротам подъехали две патрульные машины. Ренко выглядел запыхавшимся.

– Контейнер Кассинена пропал, – сообщил он. – Каакко говорит, что он должен был оставаться здесь до завтрашнего дня.

– Он фигурирует в заказах?

– Да, его увезли утром. Изначально доставка была назначена на завтра, но кто-то изменил дату.

– Патрульные отвезут тебя к Лехмусоя, там возьмёшь в напарники Медведя, он на машине. Я остаюсь руководить здесь. Отвезите Юхану домой, патруль пусть побудет там. По дороге набери Ринне и Кассинену этот контейнер нужно срочно найти. Я позвоню Хартикайнену, чтоб тащил свою задницу обратно в отдел.

Паула тоже почувствовала, что запыхалась, хотя никуда и не бегала. Надо не забывать пить. Вернувшись в офис, она велела Юхане идти с Ренко, а сама стала искать воду. Напившись в итоге из-под крана, она засунула голову под струю и, приподняв волосы, дала холодной воде стечь за шиворот.

Выйдя на улицу и направившись к патрульным, Паула стала искать глазами Каакко. Одна из машин – с Юханой и Ренко – уже успела уехать.

Паула попросила полицейских подождать: ещё как минимум два патруля были на подходе, и проще было проинструктировать всех разом.

– Где Ритва Каакко? – крикнула она в открытую дверь будки охраннику, который набирал что-то на компьютере, с трудом удерживая телефон плечом.

– Разве не в офисе? – ответил тот, прикрыв трубку ладонью. – Она только что пошла туда с другим полицейским.

Паула взглянула на офисное здание. Внутри по-прежнему было темно. Она должна была столкнуться с Каакко или хотя бы услышать её шаги, пока была в уборной.

Она вышла к контейнерам, которые громоздились в два или даже три этажа, образуя нечто вроде гигантского лабиринта, разделённого надвое проходом.

Здесь было легко спрятаться.

Паулу снова посетило нехорошее предчувствие. Она бегом направилась в другой конец прохода, замедляясь и осматриваясь на каждом перекрёстке. Оставалась надежда, что Каакко осенила какая-то догадка по поводу контейнеров, и директор по логистике решила её проверить.

Проход упирался в проволочный забор, за которым пролегала пустынная портовая дорога. Паула остановилась и огляделась. Никого не было видно, но вдруг откуда-то раздался звук автомобильного двигателя.

За складской территорией показалась красная легковушка. Паула непроизвольно отступила, укрывшись за контейнером, в ожидании, когда она проедет.

Машина неслась на полной скорости, не слишком мощный мотор явно работал на пределе. Мимо Паулы она промчалась так стремительно, что та видела водителя лишь мгновение.

Но этого оказалось достаточно: за рулём сидела Ритва Каакко.

4

Элина Лехмусоя открыла дверь и, увидев Юхану, буквально упала ему на руки. Юхана приобнял её и аккуратно отвёл в сторонку, чтобы Ренко смог зайти следом.

– Есть… хоть что-то? – всхлипывая и не поднимая головы, спросила Элина.

– Нет, дорогая, – мягко ответил Юхана. – Но полиция старается изо всех сил.

Элина издала стон, и чета, обнявшись, застыла в сумраке прихожей.

Ренко услышал позвякивание и на звук пошёл к кухне, где застал Медведя, который мыл кофейные чашки.

– Уважаю, – отметил он. – Но у нас ещё есть дела.

Медведь спокойно вытер руки и молча вышел за Ренко в прихожую. Положив руку на плечо Элине, пробормотал что-то успокоительное.

– Патруль на некоторое время останется дежурить у дома, – сказал Ренко.

– В этом нет необходимости, – возразил Юхана. – Мы справимся, а люди наверняка требуются в другом месте.

– Хорошо. Будут новости – тут же сообщим.

Выйдя на улицу, Ренко удостоверился, что дверь захлопнулась, – любопытным гостям здесь будут не рады. Пока он обменивался парой слов с патрульными, Медведь на синем спорткаре вырулил со двора на улицу.

– Bay! – восхитился Ренко, усаживаясь на пассажирское кресло. – Уберёшь крышу?

Медведь нажал кнопку на панели, и крыша отъехала назад. Ренко надел тёмные очки и опустил боковое стекло. И лишь после этого вспомнил, что он на работе.

– Сначала в галерею. Адрес знаешь?

Медведь молча показал на навигатор – конечная точка уже была указана. Ренко принялся рассказывать последние новости, начав с того, что десятки контейнеров «Лехмуса» с самого утра разъезжаются по адресам, по которым их никто не ждёт.

Паавали Кассинен на звонки Ренко не отвечал. Май, по её собственным словам, не знала, что контейнер для выставки был отправлен в галерею уже этим утром. Она заверила, что поедет туда как можно скорее.

– Надеюсь, он действительно на месте, – сказал Ренко Медведю. – В смысле, в галерее. Если потеряется именно этот контейнер, мы будем иметь дело с трупом. Не считая художественного контекста, я вижу ему лишь одно применение, и мы уже знаем какое. Гляди-ка, досматривают.

Перед подъездом многоэтажки на тротуаре стоял синий контейнер. Издали было видно, что он без крыши и доверху набит каким-то хламом. Несмотря на это, двое полицейских пытались открыть дверцы.

– Мусорный, – хмыкнул Ренко. – В инструкциях надо прописать, что мозги тоже использовать не возбраняется.

Медведь ничего не ответил, лишь с мрачным видом надавил на газ.

– Да я ничего такого, ребята просто делают, что приказано, – добавил Ренко. – Ты пообщался с госпожой Лехмусоя?

– Угу.

– Что говорит?

– Что всё это время подозревала какой-то подвох.

– В чём?

– В усыновлении. Но старалась не думать об этом.

– Потому что хотела ребёнка?

– Да.

– Женщины – они такие, – сказал Ренко.

Медведь неодобрительно фыркнул.

Немного подумав, Ренко тоже счёл свой комментарий неудачным и не стал продолжать.

Свернув к галерее, они тут же увидели, что контейнер доставлен по адресу. Сразу стало ясно, что внутри никто не заперт, и Ренко облегчённо выдохнул. Двери контейнера были распахнуты, перед ними в позе лотоса с закрытыми глазами сидел Паавали Кассинен. Художник не взглянул на них, но явно слышал и затормозившую машину, и приближающиеся шаги. Медведь хмыкнул, и Ренко истолковал это как еле сдерживаемое осуждение.

– Здравствуйте, Кассинен, – приветливо сказал Ренко.

Кассинен не ответил и даже не открыл глаз. Медведь, казалось, был готов дать ему пинка.

– Проверь, есть ли кто в здании, – Ренко показал на вход в галерею, и Медведь шагнул к нему, довольный, что больше не придётся созерцать медитирующего художника.

Контейнер Кассинена выглядел так же, как и тот, в котором утопили Рауху Калондо. Клапан был в том же месте – в нижнем углу левой двери. Оставив Кассинена разыгрывать своё представление дальше, Ренко заглянул в контейнер. Он был пуст, не считая насоса и аккуратно смотанного шланга, которые тоже не отличались от найденных у резиденции.

Зайдя в контейнер, Ренко сделал несколько шагов и обо что-то споткнулся.

Это был матрас – точно такой же, как на месте убийства. Ренко смог разглядеть его, лишь когда глаза привыкли к темноте.

– Зачем здесь матрас? – на этот раз голос Ренко заставил Кассинена пошевелиться.

Впрочем, художник не торопился – он медленно вытянул руки, опустился на четвереньки и только после этого встал во весь рост.

– Добрый день, старший констебль Ренко, – сказал Кассинен и сделал ладонь козырьком, вглядываясь в сумрак внутри контейнера. – Это я попросил принести. Хочу переночевать в контейнере.

– Зачем?

– Зачем… – с презрением передразнил его Кассинен. – Так надо.

– Понятно. Но вы хотя бы знаете, откуда этот матрас?

– Не знаю. Наверное, с какого-нибудь лехмусовского склада. Что вам до какого-то матраса, когда потерялся чёрный барашек из клана Лехмусоя?

– Значит, вы знаете, что Джерри пропал?

– Разумеется. Прошлой ночью мне был сон.

– Серьёзно? – Ренко выглядел заинтригованным.

– Нет, разумеется. Май позвонила.

Паавали Кассинен явно был доволен своей шуткой. Упёршись ладонями в стену контейнера, он потянулся.

– Значит, иногда вы трубку всё-таки берёте. Я только что пытался до вас дозвониться.

– А, так это были вы, – Кассинен заложил руки за голову. – Я обычно не отвечаю на звонки с незнакомых номеров. Прошу прощения, занесу вас в контакты.

– Почему вы назвали Джерри чёрным барашком? Кассинен снова потянулся и сделал глубокий вдох, после чего по-женски всплеснул руками и подбоченился.

– Это была самоирония представителя доминирующей белой культуры. Знаю, лучше не иронизировать – люди этого не понимают. Как минимум полицейские, – сказал Кассинен ехидно. – Разумеется, вас я в виду не имею.

– Когда вы в последний раз видели Джерри Лехмусоя?

– Даже не припомню. Собственно, я и видел-то его всего пару раз. Быть может, последний – на презентации «Сострадания». Тогда, зимой, перед смертью Хански. С семьёй нового директора я не общаюсь. Но мне, конечно, очень жаль. Надеюсь, мальчик найдётся, – Кассинен вложил в эти слова максимум эмпатии.

Ренко ещё раз взглянул на матрас и сфотографировал его на телефон. От вспышки у него в глазах заплясало пятно, которое исчезло лишь когда он вышел на свет вслед за Кассиненом.

– Погодите, – остановил он художника, который направился к галерее. – А почему контейнер вообще здесь? Разве его не завтра должны были привезти?

– Да, – Кассинен, зевая, обернулся. – Но вчера вечером я понял, что хочу заночевать в нём перед открытием выставки. Точнее, это Риту придумала.

– Риту?

– Ну да, королева контейнеров. Ритва Каакко.

5

Ритва Каакко жила на востоке Хельсинки. Патрульные заметили её машину на Восточном шоссе вскоре после того, как Паула объявила женщину в розыск.

Молодой констебль вёл машину как герой американского боевика. Паула было пожалела, что не присоединилась ко второму патрулю – те ребята явно были опытнее. С другой стороны, их опыт сейчас пригодится на складе.

Да и оснований гнать на полной скорости было более чем достаточно, так что такой стиль вождения, пожалуй, был уместен.

Трубку Каакко не брала. Её внезапный отъезд стал для Паулы полной неожиданностью. Если она виновна или каким-то образом замешана в деле, то зачем она тогда сама сообщила, что в системе заказов случился сбой?

Впрочем, преступник явно рассчитывал на то, что полиция задействует максимум ресурсов для поиска и досмотра всех увезённых контейнеров. В этом случае известие о сбое ему было только на руку. Но что, если Каакко осознала, что её могут арестовать, и просто запаниковала?

Для Джерри такой поворот событий был смертельно опасен.

За городскими многоэтажками начинался частный сектор. Собственников жилья от арендаторов отделял узкий сквер. Когда машина свернула на боковую улицу, Паула велела констеблю снизить скорость и выключить мигалку. У очередного перекрёстка пожилой мужчина в одних плавках стриг газон. Увидев полицейскую машину он оставил своё занятие и долго смотрел ей вслед.

– Дальше направо. Не поворачивай, останови здесь.

Паула на минуту задумалась и вышла из машины.

– Схожу разведаю обстановку, – сказала она полицейским, которых несколько удивило, что она не стала дожидаться вызванного подкрепления. – Просто посмотрю, – добавила она и как можно тише прикрыла дверцу.

Если что-то угрожало жизни Джерри прямо сейчас, то дожидаться помощи времени не было. И если с ним что-нибудь случится, виновата в этом будет Паула, ведь именно она не уделила Каакко должного внимания после того, как Ренко сообщил о пропаже контейнера Кассинена.

Правда, при этом Паула сомневалась, стоит ли за одну ошибку расплачиваться другой. Осторожно двигаясь к перекрёстку вдоль живой изгороди, она постаралась выбросить эти мысли из головы.

На поперечной улице была припаркована маленькая красная машина, а за ней стоял синий морской контейнер. Каакко видно не было.

Паула отступила под прикрытие изгороди и беззвучно, но выразительно выругалась, после чего вспомнила, что за ней наблюдают полицейские. Молодой констебль смотрел на неё через лобовое стекло, держа руки на руле. Паула знаком показала, чтобы все оставались в машине, затем быстро миновала перекрёсток, дошла до следующего, повернула направо и перешла на бег.

В кармане завибрировал телефон. Не обращая на это внимания, Паула добежала до последнего дома и повернула, двигаясь вдоль лесной опушки. Вскоре показался небольшой дом Ритвы из красного кирпича. Остановившись, Паула увидела через редкую живую изгородь, что дверь приоткрыта. Контейнер перегораживал въезд во двор, машина стояла к нему почти вплотную.

Паула подбежала к контейнеру и укрылась за ним со стороны улицы. В машине никого не оказалось, двигатель был заглушен. Осторожно постучав в стенку кулаком, она приложила ухо к металлу. Внутри было тихо. Тогда она постучала решительнее.

Тум тум тум.

Паула не рассчитывала на ответ. Услышав его, она от неожиданности отскочила на середину проезжей части.

ТУМ.

ТУМ.

ТУМ.

6

– Шеф говорит, спецназ уже выехал, – сказал Медведь, закончив говорить по телефону. – До Паулы я не дозвонился.

«Неужто "медведи"?» – недоверчиво прошептал Ренко и покосился на Кассинена: не услышал ли. Но художник снова витал где-то в облаках – или по крайней мере притворялся, что витает.

Медведь вернулся в галерею. Ренко взглянул на Будду-Кассинена, который еле сдерживал улыбку, и тоже зашёл внутрь.

Там он помимо Медведя застал лишь Эллу, которая устанавливала освещение вокруг какого-то цилиндрического творения художника.

– Май Ринне здесь? – спросил Медведь.

– Кажется, во дворе, – ответила Элла.

Медведь жестом показал Ренко, что пойдёт искать Ринне. Элла, присев на корточки, переставляла светильники на полу. Что-то в её облике и движениях привлекло внимание Ренко: они показались ему знакомыми.

Он тут же сообразил, в чём дело.

Элла жизнерадостно поздоровалась, но затем, как по волшебству, посерьёзнела, и стало казаться, что она вот-вот расплачется.

– Не могу ни на чём сосредоточиться. Всё время думаю о Джерри, – сказала она плаксиво и оперлась на пол.

– Всё образуется, Джерри наверняка найдётся, – попытался успокоить её Ренко.

– Да, – вздохнула Элла, повернулась к конструкции и подвинула светильник сантиметров на десять вправо.

– Это ты была на записи с камеры, – произнёс Ренко как можно дружелюбнее.

Элла замерла.

– Я тебя узнал, – добавил Ренко и умолк, ожидая реакции.

Элла медленно поднялась с пола. Плечи её затряслись, но это выглядело притворством.

– Зачем ты это сделала?

Элла обернулась и скрестила руки на груди. Глаза её были сухими. Она явно понимала, что не вызывает никакого сочувствия, несмотря на дружелюбный тон полицейского.

– Как-то само собой получилось, – сказала Элла. – Я подумала, что так мы прославимся, ведь теперь полиция торчит здесь безвылазно.

Элла произнесла это совершенно буднично, как будто разбитое окно и краска из баллончика – часть обычной маркетинговой стратегии.

– А остальные случаи – твоих рук дело?

– Нет. Нас нещадно терроризировали с самого начала. И я решила: почему бы не извлечь из этого выгоду?

Воспользоваться бесплатным пиаром, который нам устраивают эти придурки, – вспыхнула Элла, но тут же испуганно добавила: – Мне что-то за это будет?

– Зависит от твоего отца. Или от Кассинена – уж он-то наверняка представит это как перформанс, который сам же и срежиссировал, – ухмыльнулся Ренко.

Элла слабо улыбнулась, и Ренко увидел, что на глазах у неё выступили настоящие слёзы – признак невольного облегчения.

В комнате появилась Май Ринне и, увидев плачущую Эллу, обняла её – подумала, что это слёзы из-за Джерри. Элла умоляюще посмотрела на Ренко, и тот жестом закрыл рот на воображаемую молнию. Необходимость разбираться с её выходкой отпала.

– Это ужасно, – Май отстранилась от Эллы, однако продолжала держать её за плечо. – Но мы пытаемся работать, что ещё остаётся…

– Конечно, – сказал Ренко. – Поисками Джерри сейчас занимается вся полиция города.

Элла вновь склонилась над светильниками. Май жестом попросила Ренко выйти вслед за ней.

– Я не хотела спрашивать при Элле, но как дела обстоят на самом деле? – спросила она уже на улице.

– В общем-то, как я и сказал – вся полиция ищет Джерри.

– Кроме вас, – с укором заметила Май.

– Я тоже ищу. Когда вы видели Джерри в последний раз?

– Я? Могу ошибаться, но, кажется, несколько недель назад, когда была в гостях у Элины.

– Вы хорошо знаете Ритву Каакко?

– Риту? Мы давние подружки. А что?

– Она совершенно повёрнута на этих контейнерах.

Май с усмешкой взглянула на Кассинена: тот разлёгся на асфальте так, что голова его оказалась в контейнере.

– Вот вам ещё один повёрнутый. Давай, Паавали, поднимайся.

К удивлению Ренко, Кассинен послушно вскочил на ноги.

– Он само совершенство, – сказал Кассинен. – Лучше, чем предыдущий. Хотя я бы, конечно, предпочёл тот: ведь он участвовал в таких событиях…

– Вы хотели сказать – в убийстве, – заметил Ренко.

Кассинен недовольно угукнул – с таким видом, будто Ренко в силу своей недалёкости обращает внимание на второстепенные факты и не замечает главного. Затем отступил от контейнера и стал рассматривать его, склонив голову набок.

– Я всё время думаю о том, какая это всё-таки инсталляция… Ну, как бы инсталляция, – произнёс Кассинен. – Понимаю, для вас это звучит ужасно, но мысль о том, что человек, этот хрупкий живой организм, колышется в водах внутри контейнера, как какой-нибудь… как…

– Эмбрион, – подсказал Ренко.

– Господи! – возбуждённо воскликнул Кассинен. – Именно!

– Угомонись, – сказала Май.

– Как эмбрион, – медленно повторил Кассинен. – А это, – он шагнул внутрь контейнера и затем вернулся, держа в руках шланг, – это же пуповина!

– Хорошо, что вы не журналист, – пробормотала Май.

– Длинноватая пуповина, под сотню метров, – заметил Ренко.

– Да нет, вроде покороче будет, – Кассинен измерил шланг взглядом.

– Там, у резиденции, была девяностометровая.

– Какая длинная! – изумился Кассинен.

– Ренко!

Голос Медведя раздался откуда-то из глубины галереи. На зов устремились и Ренко, и Май. Элла тоже прошла за ними в дальний зал.

Стоя перед коллажем, Медведь, словно экскурсовод, показывал на него пальцем.

А точнее – на фото молодой Раухи Калондо с ребёнком на руках. Над изображением чёрной тушью были выведены два слова: GO HOME[31].

Ренко вопросительно взглянул на Эллу. Та замотала головой. Она была совершенно потрясена.

– Это не я. Правда, не я.

7

Паула осторожно обошла контейнер спереди. Двери были приоткрыты. Стук прекратился, и теперь изнутри приглушённо доносились ругательства.

Голос принадлежал Ритве Каакко.

– Полиция! – крикнула Паула. – Выходите!

Она отступила за угол контейнера и слушала, как спотыкающиеся шаги приближаются к выходу. Из проёма высунулась взъерошенная голова Ритвы.

– Сдаюсь, – жалобно пролепетала Каакко.

– Вы одна? Джерри здесь?

– Если бы… – пробормотав это, Ритва снова исчезла за дверью.

Паула рванула на себя створку. Каакко сидела на полу. Её пышная причёска, покрытая слоем лака, стала совсем бесформенной. На лбу кровоточил свежий порез.

Паула выругалась и вышла наружу. Отменив вызов спецназа, перезвонила Медведю.

– Какая ещё надпись? – нахмурилась она. – Скоро буду. Здесь отбой.

Закончив разговор, она велела Ритве выйти из контейнера и отвела её в дом. Подозрения Паулы подтвердились ещё в прихожей: Ритва Каакко оказалась алкоголичкой.

В больших синих пакетах из «Икеи» лежали многочисленные пустые бутылки.

– Теперь меня уволят… – ныла Каакко, которую Паула усадила на диван в гостиной. – Юхана никогда меня не любил, не то что Хански…

– В доме есть аптечка?

Каакко посоветовала поискать в ванной. Паула быстро нашла то, что требовалось, но задержалась, изучая лекарства Ритвы: успокоительное, снотворное, антидепрессанты…

Несмотря ни на что, в доме было чисто. Каакко была из тех, кто умеет скрывать свою зависимость.

Паула обработала лоб Ритвы перекисью водорода. Порез был небольшой, хватило бы и пластыря, но Паула предпочла наложить повязку. Каакко сбивчиво поблагодарила.

– Так, а теперь расскажите, почему вы вдруг сорвались домой, – сказала Паула и вытащила из-под стеклянного столика табуретку.

Каакко выдохнула, обдав Паулу облаком перегара, и начала свой рассказ с событий вчерашнего вечера – с того момента, как Паавали Кассинен позвал её в студию.

– У Паавали был виски, а мне его категорически нельзя. Но раз художник угощает… В общем, я так набралась, что утром не помнила, как оказалась дома. Потому и опоздала на работу.

Каакко не сразу поняла, почему охранник удивляется количеству контейнеров. Но потом память понемногу начала возвращаться. Когда Ренко поинтересовался, где контейнер Кассинена, Ритва в ужасе вспомнила, что сама поменяла дату доставки, будучи пьяной.

– Потом я увидела, что один контейнер заказан на мой адрес. Я испугалась, что Джерри здесь, у моего дома, причём по моей собственной вине. Вот и поспешила сюда.

Приехав к дому, Каакко зашла в контейнер, где в ярости ударилась головой о стену. «В ярости по отношению к себе», – уточнила она.

– Значит, это вы изменили дату доставки контейнера Кассинена. Вы уверены?

– Абсолютно.

– Но другие заказы – не ваших рук дело?

– Нет, зачем мне это… – прохныкала Каакко.

Паула ничего не ответила – лишь подумала, что если Каакко в беспамятстве зашла в систему, то зайти туда мог любой другой человек, оказавшийся рядом.

– Вечером вас было только двое?

– Насколько я помню, да.

– Мы это проверим.

Зазвонил телефон. Это был Хартикайнен. Паула извинилась и вышла, чтобы ответить.

– Он воскрес! – услышала Паула, едва поднеся трубку к уху.

– Кто?

– Телефон Джерри. Он в Вуосаари.

– В Вуосаари? Минутку, – Паула вернулась в гостиную. – У вас есть доступ в систему из дома? – спросила она Ритву.

– Разумеется.

– Можете проверить, отправлялись ли контейнеры в Вуосаари?

– В порт?

– Да, или куда-то неподалёку.

Паула прошла за Каакко в кабинет. Компьютер загружался мучительно долго.

– Наши контейнеры частенько оказываются в порту, ведь они путешествуют по всему миру – сказала Каакко, входя в систему.

Она несколько оживилась, ощутив, что может принести пользу.

– Меня интересуют последние сутки, и особенно – утренние заказы.

Каакко пролистала записи и покачала головой.

– Со склада туда ничего не отвозили. Зато сегодня из порта отплывают два наших контейнера. В Травемюнде их должны доставить на одном грузовике. Затем один отправится во Францию, а другой через Гамбург… секунду… в Намибию.

Паула склонилась над плечом Каакко и заглянула в монитор.

Что, по словам Медведя, было написано на фото Раухи и Джерри?

Go home.

– Ты слышал? – сказала она в трубку, поставив вызов на громкую связь.

– Когда отплытие? – спросил Хартикайнен.

Каакко вбила запрос, поправила съехавшие на нос очки и внимательно всмотрелась в экран.

– Если всё по графику, то судно вышло из порта пятнадцать минут назад.

8

Во сне Джерри видел кромешную тьму, и она никуда не делась, когда мальчик открыл глаза.

Он скатился с матраса, но падать было некуда. Тонкое одеяло было незнакомым – он почувствовал это, хоть ничего и не видел.

Он поморгал, но темнота не отступала. Поначалу, на границе между сном и явью, она казалась даже приятной. Но постепенно он осознал, насколько это странно – летом даже среди ночи, даже за плотными шторами не скрыться от света.

Тьма казалась бесконечной, словно он парил в беззвёздном космосе. Его мутило.

– Эй! – крикнул Джерри, и ему тут же ответило эхо, которое вскоре затихло.

Он снова закричал, и отзвуки голоса помогли представить размеры помещения. По ощущениям, он находился как будто внутри куба.

Джерри вспомнил, как сидел на кожаном диване, а кто-то протягивал ему бокал, наполненный виски со льдом: три кубика в золотисто-бурой жидкости.

– Это бурбон, он успокаивает. Маме с папой не говори, – прозвучал мягкий голос.

Он осторожно пригубил. Вопреки ожиданиям напиток не был обжигающим, скорее, просто согревал. Джерри старался выглядеть так, как, по его мнению, должен выглядеть потягивающий виски мужчина. Положил ногу на ногу, развалился на диване и закинул левую руку на спинку. Виски расслабил его.

Ему предложили ещё – бурбон плеснули на те же кубики льда, уже слегка подтаявшие.

Мягкий голос рассказывал о том, во что Джерри не решался поверить.

О вещах, потрясение от которых не мог унять даже виски.

Картинка в памяти начала искажаться, потом закрутилась спиралью и растворилась в тумане.

Джерри встал на ноги и закачался. Он подумал, что это из-за тяжести и тумана в голове. Но вот туман рассеялся, а его качнуло снова.

И тогда он понял: раскачивается само помещение.

9

Возвращавшаяся со свалки в Эммэссуо одинокая чайка парила, подхваченная встречным ветром. Её широкие крылья трепетали. Птица чувствовала приближение шторма. Со стороны юго-востока над горизонтом уже сгущались тучи.

С высоты птичьего полёта открывался вид на ярко-зелёный полуостров Порккала в лучах заходящего солнца. За ним синело море, которое у берегов пока оставалось спокойным, в то время как на востоке в тени надвигавшихся плотных облаков уже пенились волны.

Спускаясь всё ниже, чайка заметила летевший вдоль берега вертолёт, и изменила направление, чтобы не попасть в завихрения воздушных потоков.

Людей на борту вертолёта было четверо. Трое в тёмных очках, а глаза четвёртого – медика – защищала от солнца белая бейсболка.

Паула всматривалась в береговые скалы и низкие густые сосны. Когда она гуляла под этими соснами последний раз, небо было серым, а дождь из-за морского ветра моросил чуть ли не горизонтально.

Увидев чайку, она приспустила очки и, прищурившись, стала восхищённо наблюдать за птицей, которая парила в голубом небе над оконечностью полуострова.

Вертолёт устремился дальше от берега. Паула всё ещё видела чайку – та кружила у маяка Рённскар, ослепительно белого в солнечном свете. Затем птица спикировала к самой воде и скрылась за скалами.

Хартикайнен тронул Паулу за плечо и показал на море к западу от полуострова. Посмотрев в том направлении, она увидела яхту, скользившую по волнам в сторону порта. Сдвинув правый наушник, сквозь шум винта Паула пыталась разобрать, что кричит Хартикайнен.

– У тестя… кая же… лод…

Она кивнула Хартикайнену и подумала, скучает ли тот по тестю и его лодке или совместные морские прогулки были тяжкой повинностью.

Слева на горизонте в дымке виднелся эстонский берег. Пилот сообщил, что ему удалось связаться с судном. Паула уже знала, что обстановка штатная: после сообщения от полиции корабль осмотрели, но ничего подозрительного не обнаружили, равно как и посторонних.

Лететь оставалось минут десять, судно уже показалось вдалеке.

Паула отпила из бутылки. Она попыталась представить, как долго тянутся эти минуты для Джерри, запертого и страдающего от жажды. Сколько худенький подросток протянет на такой жаре без возможности выпить воды?

Телефон Джерри был по-прежнему включён, и его местоположение точно соответствовало движению корабля. Мальчику пытались дозвониться, писали в WhatsApp. Но сообщения оставались непрочитанными, и это тревожило Паулу. Раз у Джерри при себе заряженный телефон, почему он им не воспользуется?

Паула прикидывала, сколько часов мальчик уже провёл в контейнере. Если он не спал и был в сознании, его наверняка одолевала паника. Ведь он знал, что случилось с Раухой Калондо.

Хартикайнен нервничал – он постукивал себя пальцами по бёдрам. Судно практически остановилось. Вертолёт тоже снизил скорость и затем завис над палубой. На корме собрались люди, с любопытством наблюдавшие за посадкой. На верхней палубе был очерчен круг с большой буквой Η посередине, и вертолёт плавно опустился на него.

10

Тёмная туча медленно, но неуклонно надвигалась на Хельсинки, и город, лишь недавно купавшийся в лучах солнца, помрачнел. Казалось, кто-то разворачивает над ним свёрнутое в рулон покрывало.

В лобовое стекло влепилась жирная муха, оставив жёлтое пятно. Ренко заметил это, сидя в машине в ожидании Паавали Кассинена. Он включил дворники, и те с жутким скрипом размазали останки мухи по сухому стеклу. После этого на машину упали первые крупные капли дождя.

На звонки Кассинен не отвечал. Перед этим художник прислал сообщение, попросив Ренко приехать в галерею, где шла подготовка к выставке.

Кассинен утверждал, что его осенила идея, но о подробностях умолчал – что было для него весьма характерно.

Однако галерея выглядела так, как будто внутри никого не было. Перед входом высился контейнер.

Ренко проклинал себя за то, что не посмотрел прогноз погоды. Выйдя из машины, он добежал до входа в галерею. Дверь была заперта. Он ещё раз попытался набрать Кассинена, но на этот раз телефон оказался выключен. Художник мог сидеть в контейнере.

Ренко достал из бардачка фонарь и успел к контейнеру как раз в тот момент, когда редкие капли превратились в ливень. Тучи словно прорвало, и Ренко моментально промок до нитки. Он схватился за рычаг запора, а затем поднял и повернул его. Сквозь шум непогоды послышался скрежет петель. Дверь открылась. Контейнер превратился в гигантский барабан, по которому, как тысячи пальцев, стучали капли дождя.

Чтобы укрыться от непогоды, Ренко зашёл внутрь и включил фонарь. На краях створок были заметны резиновые уплотнители. На полу лежал матрас.

Луч света скользил по стенкам контейнера, наполненного лишь гулким, равномерным шумом дождя.

Направив фонарь на заднюю стенку, Ренко внимательнее присмотрелся к её нижней части. Что-то изменилось с тех пор, как он заходил сюда днём. Поводив лучом в разные стороны, он понял, что именно.

В углу появились рисунки и какая-то надпись.

Ренко приблизился и присел на корточки. Три маленькие обезьяньи головы, нарисованные чёрной тушью, походили на детское творчество. Ренко вспомнил старинный символ – одна обезьяна закрывает лапами глаза, другая – уши, а третья – рот.

Здесь же все обезьяны прикрывали глаза, а под головами животных было выведено единственное слово: ПОПАЛСЯ.

Медленно, стараясь не дышать, Ренко поднялся и прислушался. Но ничего, кроме бьющих в крышу капель дождя, слышно не было.

Это было похоже на укол булавкой. Или на прививку в детстве. Он уронил фонарь. Отказавшись повиноваться, тело онемело и обмякло. Ренко повалился на пол. Чья-то рука подобрала и погасила фонарь.

Его безвольное тело окутала темнота. Он почувствовал, как сперва правую, а затем и левую руку заводят за спину. Кто-то вытер выступившую у него на губах слюну, а затем затолкал в рот кусок материи и заклеил скотчем глаза.

Ренко стал четвёртой обезьяной – теперь он тоже ничего не видел.

Но неужели он был слеп и до этого?

На какое-то мгновение Ренко испугался, что задохнётся, но нос по-прежнему дышал свободно. В глазах зарябило, и он начал терять сознание.

Последнее, что он услышал сквозь шум дождя, – скрежет закрывающейся двери контейнера.

11

Капитан Хейнкель снова надел фуражку, которую до этого держал в руках, чтобы ветром от винта её не сдуло в море. Теперь он придерживал её левой рукой, протягивая правую Пауле.

Матрос открыл дверь. Хартикайнен чуть не скатился кубарем по крутой металлической лестнице, которая начиналась сразу за порогом, и громко выругался.

Спустившись, они дошли до лифта по узкому коридору. Перед лифтом стояли двое матросов и высокий гражданский в белой футболке. Не требовалось большой проницательности, чтобы понять, что он – водитель-дальнобойщик.

Паула показала жетон. Водитель даже не взглянул и что-то сказал по-польски. И без переводчика было ясно, что он ничего не знает. Матросов капитан отослал, остальные зашли в лифт, который, грохоча, поехал вниз.

На автомобильной палубе они тут же увидели грузовик с синими контейнерами. Хартикайнен достал копию накладной.

– Намибия, – громко сказал он водителю.

Тот помотал головой и пожал плечами.

– Hamburg. Hamburg harbour[32], – сказал он и махнул рукой в знак того, что не знает, куда контейнер отправится дальше.

– Этот, – Хартикайнен показал Пауле на один из контейнеров. – Второй плывёт во Францию. – И на всякий случай уточнил у водителя: – France?

Мужчина кивнул и добавил:

– Lyon.

Хартикайнен жестами попросил открыть контейнер. Чуть помедлив, дальнобойщик взялся за створки.

– Вот чёрт! – вырвалось у Хартикайнена, когда двери открылись.

Внутри оказались ящики с электроникой – мобильники, ноутбуки, мониторы и плоские телевизоры. Хартикайнен протиснулся вглубь.

– Здесь больше ничего нет.

– Хлам на переработку, – констатировала Паула.

– Именно. Плывёт на африканскую свалку. А ведь многое ещё в рабочем состоянии, – вздохнул Хартикайнен. – Особенно телевизоры. Их выбрасывают исправными и покупают с диагональю побольше.

– А в этих трубках разве нет редких металлов? Почему их не выковыривают? – удивилась Паула.

– Слишком дорого. Дешевле всё сбагрить куда-нибудь в район Гвинейского залива, а там этот токсичный мусор растащат детишки.

– Давайте проверим второй, – сказала Паула по-фински и повторила ту же фразу по-английски.

Хартикайнен потянул водителя за рукав футболки к другому контейнеру. Пока тот открывал одну створку, полицейский, встав на сцепку между платформами, постучал кулаком в другую – в надежде, что Джерри услышит и поймёт, что помощь уже рядом. Звук Пауле не понравился: он не отозвался эхом, как в том голосовом сообщении Элине Лехмусоя. Контейнер не был пуст.

Наконец дверь открылась, и взгляду Паулы предстали ряды картонных коробок. Стоя на сцепке, Хартикайнен попытался опереться на одну из них, чтобы забраться в контейнер, но она оказалась слишком лёгкой. Потеряв равновесие, полицейский свалился. За ним последовала и коробка.

Упав на бок рядом с Хартикайненом, коробка раскрылась от удара и из неё вывалилась человеческая рука.

– Твою мать! – заорал Хартикайнен.

Он рванул картон, и на палубу со стуком посыпались другие руки.

– Манекены, – сказала Паула и проворно запрыгнула в контейнер.

Стало ясно, что подобным содержимым набиты все коробки.

– Но должен же он быть на борту! Видимо, мы ошиблись грузовиком, – разозлённо произнёс Хартикайнен.

Паула достала телефон и нашла в списке вызовов нужный номер. Трубка Джерри по-прежнему была включена.

Наклонившись вперёд, Паула прислушалась. Хартикайнен вернулся к дверям контейнера с электроникой, и вскоре оттуда раздался возглас, говоривший сам за себя.

Джерри Лехмусоя на корабле не было – только его телефон.

Их обвели вокруг пальца.

Пока они возвращались на верхнюю палубу, Хартикайнен вполголоса перебрал весь словарь финских ругательств.

Наверху Паула набрала Медведя – пилот сообщил, что вернуться в Хельсинки не получится из-за грозового фронта, но можно успеть долететь до Расеборга и пересесть на машину.

Медведь ответил после второго гудка. Паула посмотрела на горизонт, где солнце погружалось в морские волны, затем обернулась в другую сторону – там клубились тучи, зловеще подсвеченные закатными лучами.

Обрисовав Медведю ситуацию, она попыталась дозвониться до Ренко, но тот не брал трубку.

«Ребёнок», – решила Паула. Она представила, как Ренко успокаивает плачущего пухленького малыша. Хоть кто-то сейчас занят чем-то полезным.

Ей непреодолимо захотелось расплакаться. Она не плакала уже много лет, слёзы просто не шли из глаз, как бы она этого ни желала.

Тому, кто виноват, не позволено плакать, он не имеет права на слёзы облегчения.

Сегодня уже вряд ли удастся найти Джерри, а это может означать, что его не успеют спасти. Паула почувствовала себя неудачницей. Она подумала об Элине, которая, по словам Медведя, весь день не вставала с постели, и о Юхане, который, наверное, и сейчас пытается понять, приходится ли ему Джерри родным сыном.

Но сдаваться было нельзя. Она взглянула на часы – полночь. Сейчас она отправится домой, но лишь для того, чтобы немного вздремнуть.

Хартикайнен забрался в вертолёт. Его лицо выглядело таким же мрачным, как горизонт на востоке. После взлёта они с Паулой старались не смотреть друг другу в глаза.

Паула попыталась собраться с мыслями. Очевидно, она что-то упустила.

Рауха Калондо, которую с Юханой Лехмусоя когда-то связывали отношения.

Джерри Лехмусоя и сомнения по поводу того, кто его отец.

Ханнес Лехмусоя, который незаконно завещал Раухе ферму.

Лаури Аро, который получил сообщение от Калондо.

Контейнер, который должен был стать произведением искусства, а оказался смертельной ловушкой.

Шум лопастей начал действовать на Паулу усыпляюще. Она позволила мыслям течь своим чередом, исчезать и причудливым образом появляться снова.

Затем где-то на грани сознательного и бессознательного вдруг вспыхнула мысль, которую она тщетно пыталась ухватить утром.

В свете этого озарения другие мысли начали выстраиваться в стройную цепочку.

Паула открыла глаза. Она больше не чувствовала усталости.

Она достала телефон и написала Лаури Аро: юрист должен рассказать, каким текстом Рауха сопроводила сообщение со сканом.

12

Западный ветер едва не срывает белую шляпу с головы Ханнеса. В последний момент он хватается за голову, оставляя на головном уборе большую вмятину. Я не говорю ему об этом.

Небо затянуто облаками, но, когда я смотрю на море, открывающееся за портом Уолфиш-Бей, приходится прикрывать глаза рукой – хоть на мне и тёмные очки. Солнце здесь слепит всегда, даже когда его не видно.

Высоко над водой на фоне облачной пелены кругами летает большая птица. Не альбатрос ли? Видимо, нет. Но впоследствии, когда я буду вспоминать этот момент, эта птица будет для меня альбатросом. Нужно уметь додумывать детали – с их помощью воспоминания оживают. В последнее время я додумываю многое.

Вот и теперь я воображаю, что очень скоро Юхана нежно положит руки мне на плечи. Думаю о моменте, который предшествует прикосновению. Но Юхана стоит, подбоченясь, и рассматривает огромные сине-жёлтые подъёмные краны, которые выгружают с корабля на берег контейнеры, синие и красные.

«Это наш», – говорит он, когда после трёх красных на причал опускается синий контейнер с белой надписью, которую я не могу разобрать.

Ханнес велит Юхане идти в портовую контору. Я порываюсь пойти с ним, но Ханнес удерживает меня за плечо. Приказывает остаться. Я смотрю, как удаляется Юхана, и по телу бегут мурашки.

Я затылком ощущаю взгляд гиены, чувствую отдающее падалью дыхание. Я осталась один на один со зверем, без защиты.

Я не могу ослушаться. Мне хочется бежать вслед за Юханой, но мы с Ханнесом идём в другую сторону. Я не смотрю в лицо Ханнесу, когда он говорит со мной. Он шепчет – или, скорее, шипит.

Я должна избавиться от ребёнка.

Такова цена, которую требует эта огромная гиена в обмен на то, к чему я стремлюсь.

Счастье, любовь.

Каждый член стаи должен знать своё место в иерархии. Вожак первым выбирает мертвечину, которой хочет полакомиться.

13

Паула припарковалась у студии Паавали Кассинена и вышла из машины. Утро после ночного дождя было свежим и ясным. Снова светило солнце, но теперь уже куда милосерднее.

Перед этим она проезжала мимо галереи, но та пустовала. Кассинена она не увидела ни возле контейнера, ни внутри. Впрочем, не было ещё и восьми.

В больших подъёмных воротах была дверь поменьше, с окошками, которые изнутри были закрашены чёрной краской, отчего казалось, что в помещении темно. Паула повернула ручку, дверь открылась.

Когда морские разбойники спускались с палубы захваченного корабля в трюм, они снимали с глаза повязку, и тот быстро привыкал к темноте. Паула вспомнила об этом, входя в студию.

Дверь за ней захлопнулась. В зале царила кромешная тьма. Зрачки Паулы расширились, пытаясь уловить хотя бы малейший свет и с его помощью выстроить контуры предметов. Заходя, она успела заметить лишь макет надгробия для Ханнеса Лехмусоя.

Паула позвала Кассинена, а затем окликнула Ренко, чей телефон по-прежнему был выключен.

Она на ощупь стала продвигаться вдоль стены, добралась до выключателей и нажала их поочерёдно. Это словно запустило в пустой зал тучу цикад. Старые люминесцентные лампы в безуспешной попытке светить ровно затрещали, замигали, и помещение стало напоминать танцпол. Спиралевидный памятник отбрасывал гигантскую тень, которая как будто вырастала ещё больше с каждой новой вспышкой.

Зажужжал какой-то механизм, звук раздавался из дальнего угла помещения, который оказался вне поля зрения Паулы. Потом этот звук заглушили скрежет и свист.

– Полиция! – крикнула Паула и мысленно отругала себя за то, что не прихватила из машины фонарик.

Свет замигал интенсивнее. В дальнем углу под потолком пришла в движение какая-то конструкция. Перемещаясь, она с пронзительным лязгом сменила направление и остановилась неподалёку от Паулы.

Паула щурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то в голубоватом мигающем свете. На потолке были рельсы, и под ними висело нечто. Раздалось позвякивание цепей, и предмет начал опускаться. Или кто-то стал его опускать, поняла Паула. Где-то определённо находился человек, который управлял механизмом. Вдруг под потолком включился спот, свет которого был направлен прямо на груз.

Это было голое тело Паавали Кассинена.

Голова художника свесилась на грудь. Он был похож скорее на изваяние, чем на человека. Под мышками у него была пропущена верёвка, зацепленная за крюк.

Паула непроизвольно сделала несколько шагов в направлении тела, как будто Кассинена ещё можно было аккуратно опустить на пол и вернуть к жизни. Одновременно она достала телефон, чтобы вызвать скорую. Но тут снова наступила непроглядная темнота.

Цикады умолкли. Правая рука Паулы безвольно повисла, телефон упал на бетонный пол.

Она хотела вынуть пистолет из кобуры, однако рука не слушалась.

Паула тщетно пыталась хотя бы пошевелить ею.

Не в состоянии двинуться с места, Паула на мгновение представила себя с высоты птичьего полёта, стоящей в тёмном кубическом помещении посреди города.

Она снова безуспешно попробовала пошевелить рукой. Темноту озарила вспышка, на этот раз уже не голубая.

Эта вспышка сверкнула в голове Паулы.

14

Медведь остановил машину напротив галереи, на другой стороне улицы. Перед входом, вымытый ночным дождём, сиял на солнце синий контейнер.

Что-то пошло не так, либо Медведь зря надеялся на то, что его держат в курсе всех деталей расследования.

Второй вариант казался вероятнее. Но всё равно было весьма странно, что Паула не выходит на связь, хотя уже больше девяти. Хартикайнен от его звонка проснулся, а мобильник Ренко и вовсе был отключён.

Май Ринне и Элла Лехмусоя разглядывали гигантскую фоторепродукцию, лежавшую на полу в холле. Медведь осторожно заглянул в другие помещения, но больше никого не увидел. Рассказывать о том, что потерял начальницу, он не хотел.

– Вы нашли Джерри? – взволнованно спросила Элла, как только увидела Медведя, и чуть не наступила на фотографию – Май вовремя остановила её.

– Увы, новостей пока нет, – мягко ответил Медведь и понял, что не может придумать разумное объяснение своему появлению в галерее.

– Собираетесь открываться сегодня? – спросил он первое, что пришло в голову.

Элла изменилась в лице, и Медведь осознал, что вопрос прозвучал глупо.

– Нет конечно, – в голосе Май сквозило возмущение. – Какие могут быть торжества, пока Джерри не нашёлся!

– Разумеется, вы правы.

– Но Паавали, то есть художник Кассинен, хочет, чтобы всё уже было готово, – добавила Май.

– Лучше быть здесь, чем дома, – тихо произнесла Элла.

Медведь посмотрел через окно на контейнер. Рядом с клапаном на асфальте лежал свёрнутый шланг.

– Паавали попросил, чтобы мы наполнили его уже сегодня, – сказала Май. – Протянем шланг через галерею к задней двери, а оттуда к воде.

– Да, море совсем рядом, – заметил Медведь.

Накануне он уже заглядывал в контейнер и знал, что Джерри внутри не было. И всё же от мысли о том, что он будет наполнен водой, Медведю становилось не по себе. Вспоминалось мёртвое лицо Раухи Калондо.

– Я сообщу, как только мы что-то выясним, – пообещал Медведь Элле и затем кивнул на прощание Май.

На улице он ещё раз набрал номер Паулы, но та не отвечала. Сев в машину, он взглянул на припаркованный рядом универсал. Тот занимал соседнее парковочное место, машины стояли передом друг к другу.

На зеркале заднего вида висели тёмные очки, которые показались Медведю знакомыми.

Он приподнялся, чтобы разглядеть номер машины, после чего вбил его в поиск на телефоне.

Владелец транспортного средства: Аки Ренко.

Что здесь делает машина Ренко?

Очередная попытка дозвониться до него успехом не увенчалась: телефон был по-прежнему выключен. Медведь завёл машину и медленно тронулся с места. На другой стороне дороги Элла прикрепляла к клапану короткий шланг от насоса.

Медведь помахал девушке и доехал до конца улицы, откуда можно было повернуть только направо. Завернув за угол, он подъехал к тротуару и остановился.

Что-то тут явно было не так.

15

Паула приоткрыла глаза. Голова её безвольно свисала, в затылке пульсировало.

Она шевельнула ногами – под ними оказалась пустота. Подняв голову, она осознала, что под мышками проходит верёвка, удерживающая её на весу. Кобуры не было. Руки за спиной – по всей видимости, стянуты хомутом: в кожу врезался пластик.

Глаза открывались с трудом. На веках ощущалось что-то липкое – похоже, кровь. Паула часто заморгала, в глазах защипало и выступили слёзы.

В паре метров над собой, чуть левее, она смутно различала очертания тела Паавали Кассинена. Чуть подальше синел какой-то прямоугольник – это было изображение на стене, но Паула различила лишь неясные очертания.

Сделав глубокий вдох, она постаралась успокоиться. Под ней, на полу, светился маленький квадратик – это был экран её телефона. Паула расслышала вибрацию – кто-то звонил.

Она вспомнила, как выронила телефон – рука онемела, и трубка выскользнула из ослабевших пальцев. Паула пошевелила ими – несмотря на хомут, пальцы двигались.

Она ухватилась за мысль о том, что кто-то пытается до неё дозвониться. Значит, скоро её найдут.

Паула старалась дышать спокойно, но каждый вздох отдавался болью в рёбрах.

Когда дыхание наконец выровнялось, она попыталась повнимательнее осмотреться. Скользнув взглядом по телу Кассинена, с трудом повернула голову к двери. Однако свет не достигал входа. Экран телефона погас. Помимо спота источниками света в зале были лишь закреплённый под потолком проектор и картинка от него на стене.

Паула несколько раз сильно зажмурилась, чтобы слёзы промыли глаза, после чего попыталась сфокусироваться на изображении.

В самом центре ей удалось разглядеть тускло освещённый силуэт: человек лежал на полу, головой в сторону камеры. По всей видимости, его руки были связаны за спиной.

Был ли это Джерри Лехмусоя?

Картинка расплывалась, так что уверенности не было. Паула продолжала всматриваться, но единственное, что она сумела различить, – изображение на одежде этого человека. А точнее, текст.

Где-то она уже такое видела, причём совсем недавно. Буквы было не разобрать, однако верхняя часть текста была заключена в круг.

Паула изо всех сил напрягла память. Какие ассоциации вызывало у неё это изображение?

Она уже почти отчаялась вспомнить, как вдруг ответ всплыл в голове.

System of a Down, футболка с символикой тура 2017 года. Дело было не в Финляндии – в Швеции.

Ездил на тот концерт и Аки Ренко.

Удивительно, что из всей бесконечной болтовни напарника за последние дни Паула запомнила именно это.

Накануне вечером Ренко не брал трубку, а наутро его мобильник оказался выключен. Теперь Пауле было страшно подумать, что это означало. Однако она почувствовала некоторое облегчение, когда поняла, что изображение на стене – прямая трансляция. Сигнал поступал в студию Кассинена откуда-то, где лежал Ренко – очевидно, без сознания. Паула не отводила глаз от силуэта, словно одним взглядом могла заставить напарника прийти в себя.

Чем дольше Паула всматривалась в видео, тем очевиднее ей становилось, что Ренко лежит на полу контейнера. И она не сомневалась, что сейчас он в большей опасности, чем Джерри, – если, конечно, мальчик ещё жив.

Кассинен, который уже никогда ничего не увидит, парил над надгробием Ханнеса Лехмусоя, словно сбросивший одеяние ангел-хранитель.

И эта инсталляция явно была создана специально для Паулы. Внутри у неё всё сжалось. Она должна каким-то образом спуститься.

Но прежде нужно придумать по-настоящему действенный способ сделать это: нельзя просто так дёргаться, тратя последние силы.

Кассинен был подвешен при помощи такой же верёвки, какой была опутана она сама. Причём верёвка была скручена петлей и, казалось, просто наброшена на крюк. Будь у Паулы свободны руки, добраться до крюка было бы нетрудно.

Но ей быстро стало понятно, что связанными руками не получится двигать настолько активно, чтобы хотя бы в теории можно было избавиться от хомута.

Единственный выход – найти опору для ног, но ничего подходящего поблизости не наблюдалось. Паула стала раскачиваться как можно сильнее в надежде дотянуться ногами до чего-нибудь позади, но безрезультатно.

Снова загорелся экран мобильника. Кто-то звонил. Долго ли она здесь провисела?

Откуда-то сбоку раздался скрип, на мгновение в зале стало светлее, а затем снова наступил полумрак. Со стороны двери послышались медленные, осторожные шаги.

Паула зажмурилась: будет лучше сделать вид, что она ещё не пришла в себя. Шаги стихли. Затем что-то легонько ударилось о её живот и со стуком упало на пол.

Она поняла: в неё что-то бросили.

И открыла глаза.

16

Герр доктор – эффектный мужчина с седеющими висками. Как его зовут, я толком не запомнила – в голове туман, который словно поднимается над тёмным и глубоким морем. Фриц – то ли имя, то ли начало фамилии. Переспрашивать я не стала. В сущности, мне всё равно, зовут его доктор Майер или доктор Фрицмайер. Он – актёр массовки.

Они с Ханнесом о чём-то беседуют на террасе. От предложенного виски доктор отказался.

Специально для меня оборудована комната. Я заглядываю в дверной проём, и мне становится страшно от того, что произойдёт дальше. Комната залита светом, проникающим сквозь открытые белые жалюзи.

Я слышу звук подъезжающей машины и бросаюсь к двери. Из джипа выходит Юхана, с ним молодая женщина. Они весело болтают, будто моя ситуация Юхану совершенно не касается.

Он не спешит ко мне, и от этого больно. Он закуривает.

Женщина прикасается пальцами к его груди, легонько отталкивает и смеётся в ответ на какую-то реплику. Ведёт себя так, будто она – его девушка.

Но эта женщина и понятия не имеет, каких жертв требует любовь. Я готова принести самую большую жертву, которую кто-либо когда-то требовал. Я поглаживаю живот.

Я готова отказаться от тебя ради Юханы.

Они замечают меня – я непроизвольно выбежала на крыльцо. Юхана машет рукой. Они направляются ко мне. Я стою на месте.

Значит, вот та женщина, которая тебя отнимет.

Юхана представляет меня. Лицо женщины, как и подобает ситуации, делается серьёзным, сочувствующим. Она протягивает руку.

Я пожимаю её, и женщина называет своё имя.

Её зовут Рауха Калондо.

17

Посреди студии, скрестив руки на груди, стояла Май Ринне.

Она снова была одета в тот же простенький, но элегантный комбинезон, на который Паула обратила внимание ещё в галерее. Свет от спота падал сверху на её густо накрашенное лицо. Главной деталью макияжа оказалась ярко-красная помада.

Её губы растянулись в улыбке, но глаза не смеялись.

– Мне жаль, что тебе приходится смотреть трансляцию в таком неудобном положении, – сказала Май.

– Сомневаюсь.

– В чём?

– Что тебе жаль, – спокойно, насколько позволяла поза, произнесла Паула.

Май усмехнулась. Она обошла Паулу, исчезла из поля зрения и затем появилась в круге света, направленного на тело Кассинена. Остановилась. Паула на неё не смотрела – её взгляд был прикован к изображению на стене, к неподвижно лежащему Аки Ренко.

– Я всегда думала, каково это: быть рослой и сильной, – сказала Май. – Такой женщиной, которая в состоянии справиться с мужчиной.

Паула с лёгким удивлением взглянула на Май. Изящная фигурка этой женщины восхищала её, в молодости она и сама мечтала о такой же. Спот высвечивал засученные рукава и обнажённые руки Май. Только сейчас Паула обратила внимание на то, насколько эти руки мускулистые. Май была настолько миниатюрной и тоненькой, что её мышцы просто не бросались в глаза – они тоже были крошечными.

– А я всегда думала, каково это – быть маленькой, – Паула решила поучаствовать в этой игре. – Кто ещё с тобой?

– О чём ты?

– У тебя бы не получилось в одиночку поднять Кассинена.

– А мне это и не требовалось.

Май снова исчезла из виду – теперь её шаги зазвучали из соседнего помещения. Вернувшись с пультом, она посмотрела на Паулу и, переведя взгляд на Кассинена, нажала на кнопку.

Тело Кассинена сместилось вниз. Май опустила его настолько, что голый художник коснулся ногами пола и теперь словно стоял перед ней.

– Я просто дождалась, пока Паавали окажется в нужной точке. Собственно, как и в твоём случае. Мне доводилось поднимать куда более тяжёлые экспонаты, – сказала она.

– Почему он раздет? – спросила Паула, которую передёрнуло оттого, что Май назвала её экспонатом.

– Почему бы и нет? – ответила Май и окинула взглядом труп Кассинена. – Тело мужчины в расцвете лет – это красиво. Впрочем, уверяю: я им не воспользовалась.

Май фальшиво рассмеялась своей глупой шутке. Затем приблизилась к Кассинену вплотную и приобняла тело, в два раза превосходившее её по габаритам.

– Надо было заниматься творчеством, а не разглядывать шланги. Видишь, что из этого вышло? Ты мёртв, искусство твоё как было дерьмовым, так и осталось, а мне придётся убить ещё и этого молодого полицейского.

– В этом нет необходимости, – возразила Паула. – Заканчивай, давай проясним всё спокойно.

– Мне уже нечего прояснять. Ты опоздала на пятнадцать лет, – Май нажала на другую кнопку, и тело Кассинена стало подниматься.

– Вовсе не опоздала.

Возражать было бессмысленно, но Паула не могла не попытаться.

– Убийство полицейского – тяжкая статья. Заканчивай, и…

– Говоришь наобум, – Май бросила на неё презрительный взгляд. – Тебе не понять: это – самая важная выставка из всех, что я курировала. И она моя.

Май швырнула пульт в дальний угол, и он с треском разбился в темноте. Паула окинула взглядом труп Кассинена, который теперь висел намного ниже, чем раньше.

– И давно у тебя отношения с Юханой Лехмусоя? – поинтересовалась она таким тоном, будто не висела под потолком, а проводила самый обычный допрос.

Май оглядела свой маникюр и улыбнулась.

– Надо было попросить Юхану сменить мелодию вызова.

– Это Юхана был в спальне, когда мы с Ренко приходили в субботу?

– Да, и тогда тоже.

– Я думала, ты встречаешься с Лаури Аро.

– Разумеется, потому что я хотела, чтобы ты так думала.

– А Элина? Вы разве не подруги?

Май уничижительно посмотрела на Паулу.

– По-твоему, мы настолько похожи?

– Я не это имела в виду.

– Элине я очень сострадаю.

– Потому что Юхана изменяет ей?

– Ну и дура же ты! – воскликнула Май. – Будто ты не видела Элину… Думаешь, она – разносторонняя и свободная личность?

– Не знаю. Возможно, я всё-таки не охарактеризовала бы её так.

– Элина – женщина определённого уровня.

– Ага, – сказала Паула, – а ты, значит, уровнем повыше?

Май подняла голову и снова улыбнулась.

Паула уже видела такую улыбку прежде. Так улыбаются альфа-самки – женщины, которые знают, что могут добиться любого мужчины, и добиваются – даже если это муж подруги.

– А к какому уровню принадлежала Рауха Калондо? – спросила Паула.

Май продолжала улыбаться, но взгляд её погас.

– Где Джерри? Что ты собираешься с ним сделать?

Не ответив, Май подошла к изображению с проектора, достала из кармана телефон и, глядя на Ренко, что-то сказала в трубку.

– Насколько мне известно, у тебя нет детей! – неожиданно резко прокричала она из темноты. – Почему?

Паула не знала, что на это ответить, и снова посмотрела на висевшего на крюке Кассинена. Она понимала, что разговорами ситуацию не разрешить. Но по какой-то причине теперь Май захотела поговорить о детях.

– Не знаю, – сказала Паула. – Видимо, не случилось подходящего момента. Да и подходящего мужчины тоже не нашлось.

Это было неправдой. А правда заключалась в том, что детей она больше не хотела – с тех пор как с одним малышом уже была вынуждена расстаться.

Её заставили, на неё надавили.

Лишь много позже Паула осознала, как именно отец это сделал: он поселил в её голове мысль о том, что она слишком молода, чтобы быть матерью, что она не справится.

Ответ Паулы явно не удовлетворил Май. Она снова повернулась к проекции. Ренко по-прежнему не шевелился.

– Думаю, правильнее будет подождать, пока он очнётся, – решила Май. – Иначе он не поучаствует в действе.

Паула поняла, что Май собирается утопить Ренко – так же, как Рауху Калондо. Значит, у неё всё-таки был сообщник.

Лишь теперь слёзы подступили к глазам Паулы.

Как только фигура на проекции поднимет голову, в контейнер хлынет вода, и старший констебль Аки Ренко утонет у неё на глазах.

Папа маленького Хейкки будет плавать мёртвый. Один во тьме, во чреве контейнера, наполненного водой.

– Это утроба, – произнесла Паула.

Май обернулась, и глаза её оживились.

– Так и Ренко сказал. Отлично придумано, не правда ли? Я уже начала бояться, что над разгадкой будут биться потомки.

– Так вот что с тобой случилось, – Паула говорила медленно, осознавая только что открывшуюся истину. – Тебе сделали аборт.

Паула посмотрела на проекцию – Ренко пошевелил головой. Она не хотела, чтобы Май это заметила.

– Это произошло против твоей воли? – спросила она, глядя Май в глаза.

Та язвительно усмехнулась.

– Когда ты молод, разве тебя нужно к чему-то принуждать? Сомневаюсь. Ты ведь делаешь то, чего от тебя ожидают. То, на что намекают мужчины.

Май повернулась к стене. Ренко вновь поднял голову.

– Ну наконец-то, – обрадовалась Май и поднесла телефон к уху. – Алло, это я. Начинай.

Ренко встал на колени. Казалось, он едва сохраняет равновесие. Его руки оставались за спиной – очевидно, они были стянуты хомутами точно так же, как и руки Паулы. Он тщетно пытался что-то выплюнуть.

В контейнер хлынула вода.

18

Конец шланга через заднюю дверь галереи был протянут к берегу и опущен в воду. Медведь подошёл ближе. Шланг явно был под давлением, насос уже работал.

Жена Ренко ответила на звонок Медведя со второго раза. Поначалу она стала извиняться, что не брала трубку, потому что кормила ребёнка и не сразу осознала всю странность звонка от коллеги мужа. Она тут же запаниковала и успокоилась, лишь когда Медведь убедил её, что просто перепутал номер и ничего не случилось.

Хотя именно в этот момент он понял, что как раз случилось.

Дело в том, что дома Ренко не ночевал. Жена решила, что он остался на работе.

Поскольку Ренко пропал, а Паула не брала трубку, Медведь позвонил Хартикайнену и попросил приехать в галерею.

– Что-то происходит, – добавил он и завершил вызов, не дожидаясь вопросов.

Зная Хартикайнена, он не сомневался, что тот примчится мгновенно и злой, как измученная жарой пчела.

Медведь проследовал вдоль шланга к двери, на мгновение прислушался и вошёл в небольшое, похожее на коридор помещение. Шланг лежал на полу, расправившийся и твёрдый от напора воды. Стараясь не наступить на него, Медведь подошёл к двери в зал.

Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в проём можно было протащить шланг. Медведь осторожно потянул её на себя. В дальнем зале галереи никого не было, но откуда-то доносились голоса. Медведь быстро прошёл через следующий зал в залитый солнцем холл. Фоторепродукция была отодвинута, шланг тянулся к входной двери, а оттуда – к насосу, рядом с которым, скрестив руки на груди, стояла Элла.

Увидев Медведя, выходящего из галереи, она вздрогнула. Затем в глазах девушки вспыхнула надежда.

– Вы нашли Джерри? – снова спросила она.

Медведь не ответил. Из-за угла появилась машина, за рулём которой сидел Хартикайнен. Он повернул туда, где Медведь оставил свой автомобиль. Соседнее парковочное место пустовало – машина Аки Ренко исчезла.

Медведь взглянул на Эллу, которая ждала новостей о брате, затем перевёл взгляд на тихо гудящий насос. Шланг подтекал, и вода постепенно образовывала на асфальте тёмное пятно.

Полицейский положил руку Элле на плечо и спросил спокойно, но в то же время настойчиво:

– Где Май Ринне?

19

Паула зажмурилась, но тут же заставила себя снова открыть глаза.

Струя закручивалась в контейнере водоворотом. Вода поблескивала на свету источник которого был установлен рядом с камерой. Уровень медленно, но неуклонно поднимался. Голени Ренко уже оказались под водой, которая вскоре должна была дойти до пояса – если он не сможет выпрямиться на коленях или встать на ноги.

Казалось, Ренко оцепенел. Пауле страшно было даже представить, что он сейчас чувствует.

Май подошла к проекции настолько близко, что чёткие очертания её тени легли на изображение. Она стала играть с тенями, как бы поглаживая Ренко по голове. Паула судорожно сглотнула и заставила себя отвести глаза от беспомощного коллеги, которого она не спасёт, если не сумеет освободиться прямо сейчас.

Она ещё раз оценила расстояние до Кассинена, висевшего как минимум на метр ниже, чем раньше. Быть может, она дотянется до него, если хорошенько раскачается. Но сколько на это уйдёт времени? Тросы заскрипят от малейшего движения, и Май тут же заметит её попытку освободиться. И всё-таки нужно было что-то предпринять.

Сжав ноги, Паула начала потихоньку раскачиваться – вперёд, назад, как в детстве на качелях, и тросы скрипнули лишь самую малость. Май медленно отступила от видеопроекции – как в музее, когда хочется насладиться произведением искусства целиком, глядя на него с расстояния.

Паула вытянула ноги, поняв, что ей удастся обхватить ими Кассинена в районе подмышек, словно ножницами. Но этого было недостаточно – требовалось встать ему на плечи.

Она отвела ноги как можно дальше назад и изо всех сил выбросила вперёд, в результате чего вся конструкция сдвинулась по рельсам в потолке. Пронзительный скрежет эхом разлетелся по пустому залу, и Май обернулась. Паула с выражением полной беспомощности на лице стала дёргаться, делая вид, что изо всех сил пытается освободиться. При этом она продолжала поглядывать на проекцию. Так и не поднявшись, Ренко, невзирая на льющуюся воду с трудом стал перемещаться к стенке контейнера. У Паулы вырвался возглас отчаяния, который явно доставил Май удовольствие.

– Победа духа над плотью, – Май перевела взгляд с Паулы на Кассинена.

Паула продолжала наигранно стонать, в то время как Ренко добрался до стены и, оперевшись спиной, смог подняться на ноги, после чего развернулся и прислонился к стенке контейнера лбом. Вода доходила ему уже почти до бёдер. Было ясно, что под водой он яростно колотит в стену коленом.

Паула сомневалась, стоит ли приковывать к себе внимание Май, отвлекая её от действий Ренко. Не исключено, что сообщник не позволит прийти на помощь, даже если кто-то услышит удары. С другой стороны, теперь Паула уже не могла вырваться незаметно для Май.

Но ей не пришлось принимать решение – Май подошла к ней и жестом велела прекратить стоны.

– Мы больше не увидимся, – сказала она. – Приятного просмотра.

После этого Май обернулась к проекции. Как раз в этот момент Ренко поскользнулся и скрылся под водой. Затем женщина направилась к выходу.

Как только дверь захлопнулась, Паула продолжила отчаянно раскачиваться. Тележка под потолком снова с лязгом сдвинулась с места. Паула продолжала смотреть на тёмный силуэт Ренко – тому удалось поднять голову над водой. Паула качнулась в одну сторону, затем в другую, и ещё раз – пока ей наконец не удалось выбросить прямые ноги максимально далеко вперёд. Дотянувшись до Кассинена, она обвила ногами его шею.

Подтягивая себя ближе к Кассинену, она ощущала, как напрягаются мышцы живота и в то же время слабнет верёвка под мышками. Теперь было достаточно малейшего движения, чтобы петля соскользнула с крюка. Уперевшись пятками в спину Кассинена, Паула подтянула туловище вплотную к его груди, после чего изо всех сил рванулась вверх.

Верёвка соскочила, а вместе с тем расцепились и ноги – мышцы не выдержали напряжения.

Падая, Паула ударилась правым плечом и вскрикнула от боли. В этот момент на полу снова засветился экран мобильного. Паула встала на колени и поползла в его сторону. Кажется, плечо было вывихнуто. Сев спиной к трубке, Паула изогнулась, чтобы нажать на зелёный значок на экране.

– Ренко в контейнере с водой! – прокричала она.

– Что? – раздалось из трубки.

Паула развернулась, нагнулась к аппарату и, стараясь успокоиться, повторила:

– Ренко в каком-то контейнере, в который прямо сейчас льётся вода.

Медведь больше ни о чём не спрашивал – лишь прорычал что-то, и буквально через несколько мгновений видеопроекция на стене побелела. Когда пересвеченная картинка пришла в норму, Паула увидела, как уровень воды понижается. В кадре мелькнул затылок, который она узнала бы из тысячи: это была лысина Хартикайнена.

Паула выдохнула. Резко поднимаясь на ноги, она чуть не упала, но сохранила равновесие и, спотыкаясь, поспешила в кабинет, где Кассинен угощал её и Ренко дрянным кофе в бумажных стаканчиках. Локтем нажав на выключатель, она поняла, что память не подводит: на полу лежал ящик с инструментами.

Паула перевернула его ногой, и содержимое рассыпалось. Присев, она с трудом ухватила кусачки и после нескольких неудачных попыток просунула их между запястьями. Раздался щелчок, пластиковый хомут упал на пол.

Превозмогая боль, она вернулась в зал и отыскала телефон – Медведь всё ещё был на связи.

– Алло, алло, – повторяла Паула, выходя на улицу.

Её машина оказалась на месте, Май Ринне видно не было.

– Ренко жив, – услышала она голос Медведя. – Сильно ударился головой, но…

– Слушай! – перебила его Паула, садясь в машину. – Подозреваемая – Май Ринне. Повторяю: мы ищем Май Ринне. Срочно объяви её в розыск! У неё должен быть сообщник, который включил насос.

– Это Элла, но вряд ли они заодно. Она сейчас тут ревёт – говорит, не знала, что Ренко в контейнере. Май, скорее всего, на его машине. Ты сама-то где?

– Я у студии Кассинена, он мёртв. Еду за Май, – ответила Паула, выруливая на дорогу.

– Куда она поехала?

Паула не ответила. Выехав к Т-образному перекрёстку в конце тихой портовой улицы, она остановилась. Телефон лежал на пассажирском сиденье, из него доносился приглушённый голос Медведя. Нужно было ответить – признаться, что она понятия не имеет, куда направляется Май Ринне.

Что именно говорила Май?

Я уже начала бояться, что над разгадкой будут биться потомки.

Мы больше не увидимся.

Май Ринне не намеревалась оставаться в живых.

С собой она собиралась забрать Джерри – или как минимум информацию о его местонахождении.

Паула перевела дыхание и огляделась по сторонам. Дорога направо вела к контейнерному складу «Лехмуса». На склад Май поехала вряд ли: территория была закрыта и там наверняка ещё дежурили патрули.

Между зданиями виднелся подъёмный кран – за складом начиналась стройплощадка, где возводили новую штаб-квартиру концерна.

Стройка была по-прежнему приостановлена, полиция продолжала досматривать контейнеры. Но ещё два дня назад Паула наблюдала, как кран переносит в своём клюве балки, словно аист младенцев в бетонных люльках.

Что-то сверкнуло в воздухе в том направлении, и Паула прищурилась.

Кран и сейчас держал что-то в клюве, и его небесно-синяя ноша блестела на солнце.

20

Я несу малыша к краю пустыни.

Под сень последнего тамариска.

Там я опускаюсь на колени. Пурпурные цветы саванны увяли, но устилают ковром пустыню – это мираж.

У тебя нет имени, и я даже не пытаюсь придумать, как тебя назвать. Ты останешься безымянным. Ты был просто живым комочком, который мог стать кем угодно.

Прелестным человеческим детёнышем – или гиеной.

Теперь ты станешь хозяином этого места.

Я кладу с тобой амулет, который защитит тебя, когда эта земля станет твоей. Этот кулон – подарок твоего отца. Меня он не защитил.

Я заглядываю в могилу, словно в тёмную бездну. Горбатый садовник вырыл её под тем самым деревом, где после сезона дождей я похоронила птенца. Оно стоит у последней черты – там, где начинается пустыня.

Яма получилась глубокой, я бы не смогла выкопать такую. Когда я пошла к садовнику за лопатой, тот достал её из сарая, но не отдал, а крепко сжал в руке и, не глядя на меня, пошёл к краю пустыни. Потом обернулся и взглядом попросил указать место, где я хочу тебя похоронить. А копать он будет сам.

Следуя друг за другом, мы подошли к подножию тамариска: я – с обувной коробкой-гробиком, старый садовник – с лопатой наперевес, торжественно, будто в руках у него знамя.

Я жертвую тобой ради чего-то большего. Но не хороню ли вместе с тобой свои напрасные мечты?

Принесённый ветром песок попадает мне в глаза, они начинают слезиться. Я чувствую себя опустошённой, но в то же время наполненной воздухом пустыни.

Могила останется без креста – я запомню это место, запомню дерево, запомню ветер и песок.

21

Преодолев по лестнице десяток метров, Паула остановилась на площадке и посмотрела вниз. Кто-то говорил ей, что с возрастом голова на высоте начинает кружиться сильнее. Этот кто-то был прав.

Она закусила губы и перевела взгляд наверх. Ничего другого не остаётся, нужно карабкаться дальше.

Машина Аки Ренко стояла у въезда на стройку. Пауле, у которой не было пропуска, пришлось лезть через ворота.

Уже раздавались звуки сирен, и если Медведь с Хартикайненом правильно восприняли её спешные инструкции, то далёкое стрекотание означало приближение полицейского вертолёта.

Было ясно, что Май Ринне не отступится и не колеблясь выполнит задуманное. Её нужно остановить. Даже голыми руками, если придётся.

Продолжая взбираться наверх, Паула снова взглянула на землю. Она проделала уже полпути. Подняв голову, она заметила движение. Маленькая тёмная фигура продвигалась по стреле к висевшему на тросах контейнеру.

Это была Май Ринне. Паула не могла знать, действительно ли Джерри внутри контейнера, который покачивался на высоте метров пятидесяти. Она постаралась ускориться, не сводя взгляда с происходящего наверху.

Снизу послышалась сирена первой прибывшей машины. Так или иначе скоро всё закончится, однако помочь Джерри, стоя на земле, увы, невозможно.

Паула поднималась быстро, не чувствуя боли и не обращая внимания на сбившееся дыхание. Она почти достигла кабины – с последней площадки уже будет видна крыша контейнера.

Голова Май Ринне на секунду появилась у края крыши и тут же исчезла.

– Май! – крикнула Паула и устремилась вверх ещё быстрее. – Май!

На высоте ветер дул гораздо резче, он высушивал пот, но в то же время сильнее кружил голову. Паула остановилась на площадке, стараясь не смотреть вниз, и, прежде чем повернуться к контейнеру, крепче ухватилась за поручень.

Май Ринне стояла на крыше контейнера спиной к Пауле. Она раскинула руки, будто радуясь тому же ветру, который вынуждал Паулу содрогаться.

У ног женщины стояла красная канистра. Паула почувствовала, как всё внутри неё переворачивается.

Май собиралась что-то поджечь. Возможно, себя. Но нет ли в контейнере Джерри?

Пауза, которую устроила Май, завершилась. Вертолёт летал кругами, оставаясь на расстоянии. Май не обращала на него внимания и выглядела абсолютно спокойной. Она опустилась на колени, и Паула заметила в крыше контейнера небольшой люк. Май открыла его, отвинтила крышку канистры и стала выливать содержимое внутрь контейнера.

– Май, послушай! – крикнула Паула. – У меня тоже был ребёнок!

Май замерла, и Паула добавила:

– Я не вру. Мне пришлось с ним расстаться, так велел отец!

Впервые в жизни она произнесла это вслух. Слова прозвучали чудовищно, как она и боялась, но, по крайней мере, пробудили интерес Май.

– Ты не могла это выдумать! – воскликнула Ринне.

– Если бы… – произнесла Паула негромко, стараясь при этом поймать её взгляд.

– Но он хотя бы остался жив.

– Джерри внутри?

Май молча улыбнулась в ответ.

– Не убивай его, он невинный ребёнок!

– Все мы невинны, – ответила Май, – до тех пор, пока нашу невинность кто-то не забирает.

Снизу Паула услышала шаги по лестнице. «Только бы это был Хартикайнен!» – мысленно взмолилась она. Если кто и справился бы с краном, то только Хартсу «Ради бога, потише!» Она не решалась взглянуть вниз, а Май пока ничего не замечала.

– Кто забрал твою? – спросила Паула.

Вопрос прозвучал глупо, но Май он всё-таки зацепил. Она поднялась, зажав канистру между ног. Паула прикинула, сможет ли достаточно быстро оказаться на крыше, и поняла, что не успеет.

– Главным образом любовь, – равнодушно произнесла Ринне.

– Ты любила Юхану – Паула старалась заглушить голосом шум шагов.

– Мне пришлось пойти на это, иначе я не смогла бы остаться с ним. Ребёнок разрушил бы всё. Я должна была сделать это ради любви.

– Понимаю, – сказала Паула, хоть это и не было правдой.

Послышались крики и грохот. Паула посмотрела вниз и поняла, что поднимается действительно Хартикайнен, но шумит не он.

Звуки доносились из контейнера, и они привели Май в бешенство.

– Заткнись! – заорала она. – Твоя мать забрала моего ребёнка, а ты остался жить!

– Май, послушай! – прокричала Паула.

Но та уже не слушала – она подняла канистру над головой. Паула достигла последней ступеньки и, запрыгивая в кабину крана, увидела, как Май перевернула канистру, облив себя бензином, а остатки разлила по крыше контейнера.

– Говори, что делать! – крикнула Паула Хартикайнену, но тот был ещё слишком далеко.

Пока она судорожно искала кнопку включения, запах бензина успел достигнуть кабины. Хартикайнен что-то орал снизу. Перед Паулой были два рычага, она дёрнула их поочерёдно, но ничего не произошло.

Сквозь стекло кабины она видела, как горячий воздух дрожит над Май, которая тянет руку к карману комбинезона. Хартикайнен приближался, Паула уже слышала его тяжёлое дыхание. В руке у Май возникла зажигалка, Паула закричала, Хартикайнен тоже закричал, и вот он уже в кабине – нащупывает кнопку включения под сиденьем. Паула схватилась за рычаг, и стрела дёрнулась. Май пошатнулась, но устояла. Паула двинула рычаг вперёд, затем тут же назад. Контейнер закачался, Май попыталась ухватиться за цепь, но рука соскользнула, и женщина упала на колени у края крыши.

– Май, послушай! – снова крикнула Паула. – Юхана – не отец Джерри!

Май подняла глаза. Взгляд её загорелся.

– Результаты ДНК-теста пришли час назад. Юхана не отец ему, а брат! – прокричала Паула.

Это было лишь предположение, которое, однако, подействовало на Май. Она медленно встала на ноги. Хартикайнен попытался ухватиться за рычаг, чтобы сбросить женщину с крыши, но Паула не позволила ему это сделать.

Май посмотрела на Паулу с торжествующей улыбкой.

Она по-прежнему оставалась альфа-самкой.

А затем сделала шаг, оказавшийся последним в её жизни.

22

Джерри Лехмусоя, уткнувшись в телефон, сидел в беседке с матерью и сестрой. В ушах у парня были наушники.

– Джерри! – громко позвала Элина.

– Оставьте, – остановила её Паула. – С ним всё хорошо?

Элина с улыбкой кивнула.

– Спасибо за цветы, но не стоило, – сказала Паула.

Женщина прислала в отдел букет подсолнухов. Паула передарила их Ренко, который приходил в себя дома. «Могла бы хоть карточку сменить», – со смехом заметил он.

Элина не могла знать, что подсолнухи были цветами из кошмаров Паулы: именно они росли в поле, мимо которого неслась машина матери.

Паула обменялась парой слов с Эллой. Девушка изменилась, на её лице не осталось ни следа тревоги. На прощание она улыбнулась так робко, будто это была первая улыбка в её жизни.

Юхана стоял на пристани, как и две недели назад, когда Паула впервые оказалась в резиденции.

– Пожалуй, я выкуплю это место у фонда, – сказал он, поздоровавшись.

– Другой наверняка захотел бы избавиться от него, – заметила Паула.

– С фондом я в любом случае намереваюсь постепенно покончить. Закачивать в него деньги я больше не собираюсь.

– Не слишком ли поспешное решение?

– Я никогда не занимался им вплотную.

– Что вы им рассказали? – спросила Паула.

Юхана обернулся к беседке. Стоявшая у входа Элина помахала им рукой и вернулась внутрь.

– Правду. Сказал, что Май сошла с ума.

Пожалуй, для Элины такого объяснения было вполне достаточно. С тех пор, как Джерри вернулся домой, она больше ничего не требовала от полиции. Да и букет, как решила Паула, кроме благодарности означал: давайте на этом остановимся.

Паула тоже считала, что Элине необязательно знать о романе Юханы и Май, продолжавшемся все эти годы: для Джерри, и так пережившего такой ужас, будет лучше, если у него останется семья.

– Я не понимаю, с чего Май решила, что Джерри – мой сын, – сказал Юхана.

– Очевидно, прочитала сообщение Раухи в телефоне Лаури Аро. Тот вспомнил, что как-то раз видел свой мобильник у неё в руках.

– Что было в сообщении?

– Mr. Lehmusoja is the father of my son[33].

– И речь шла о Ханнесе, а не обо мне, – понял Юхана.

Результаты ДНК-теста подтвердили, что отцом Джерри был Ханнес Лехмусоя. Но Май, увидев сообщение, тут же предположила, что имеется в виду Юхана.

Этот факт кое-что говорил не только о Май, но и о Юхане.

Паула вспомнила Май, которая умерла с улыбкой, думая, что так и осталась для Юханы единственной настоящей любовью.

– Ханнес наверняка изнасиловал Рауху, – сказал Юхана.

Паула промолчала. Вряд ли теперь удастся это выяснить наверняка, но подписанное Ханнесом завещание Рауха Калондо могла получить именно поэтому. И как минимум Ханнес оплатил роды в какой-то частной клинике, где Раухе сделали кесарево сечение.

– Я попросил Лаури позаботиться о том, чтобы эта чёртова ферма перешла к родственникам Раухи.

– Насколько мне известно, у неё не осталось никого, кроме матери, – сказала Паула и вспомнила вспыхнувшую в глазах Хильмы Калондо надежду при виде фото Раухи с ребёнком. – Она – бабушка Джерри.

Юхана что-то пробормотал и уставился в пронизанную солнечными лучами воду, где сновали маленькие рыбки.

– Почему Май согласилась на аборт?

– Она и об этом рассказала? – опешил Юхана. – Разумеется, это было её решение.

– У меня сложилось другое впечатление.

– Какое же?

– Что вы ей пообещали?

– Абсолютно ничего, – отрезал Юхана.

– Мне показалось, Май таким образом надеялась спасти ваши отношения. Думала, что иначе им конец.

– Им действительно настал бы конец.

– Значит, вы сказали, что, если она делает аборт, вы продолжите встречаться?

– Ну, может, и сказал что-то в таком духе. Боже, я и предположить не мог, что это такая большая проблема!

Паула всматривалась в освещённое солнцем лицо Юханы. Она не спешила, стараясь получше запомнить это выражение.

Это было оно – зло, от которого никак нельзя защититься.

Затем, не говоря ни слова, Паула ушла.

Август

Пропустив трамвай, брат Паулы свернул на парковку у Южного порта. Мотор он глушить не стал.

Брат обещал отогнать «Сааб» отцу на техобслуживание, пока Паула будет в отъезде.

– Отец расстроится, что за рулём будешь не ты.

– Ему главное увидеть «Сааб», а не меня, – усмехнулась Паула.

Она бы предпочла обслуживать машину в автосервисе, но отец с самого начала выдвинул условие, что регулярными работами и заменой жидкостей займётся сам.

– Он так проявляет заботу, иначе не умеет, – сказал брат.

– Действительно. Даже когда звонит, то первым делом интересуется, как там «Сааб».

– На языке отца это означает: «Как поживаешь, Паула, всё хорошо?»

Паула улыбнулась, но про себя отметила, что и брат тоже обычно не спрашивает, всё ли у неё хорошо. Впрочем, сейчас она всё равно не знала, что ответить.

Отвернувшись, она рассматривала трубы таллинского парома и круживших над ними чаек. Дважды сжала правую руку в кулак, словно проверяя, слушаются ли пальцы.

– В плане умения общаться вы с отцом стоите друг друга, – мягко заметил брат.

– Да, наверное, – согласилась Паула.

– Кстати, а зачем тебе в Таллин?

– У меня отпуск, – поспешно ответила Паула. – Выгодно сняла жильё в старом городе. В «Фотографиске»[34] проходит интересная выставка.

К счастью, брат не стал вдаваться в расспросы – Паула даже не помнила, что именно там выставляется. Зато отлично помнила адрес и телефон одной частной таллинской клиники.

Уже попрощавшись и выйдя из машины, она обернулась.

– Кстати, как там поножовщина? – спросила она с таким видом, будто только сейчас вспомнила об этом.

– А, те протоколы… Банальщина! Типичнейшее убийство на почве наркотиков.

– Значит, ничего странного не было, – негромко заключила Паула.

– По-настоящему странного, пожалуй, ничего. Но мне бросилась в глаза одна маленькая деталь. Место преступления, а точнее – его адрес. Это благополучный район, там нет дешёвого муниципального жилья. А убитый оказался там зарегистрирован.

– Владельцем не мог быть какой-нибудь его родственник?

– Я проверил, – не без самодовольства ответил брат. – Хозяин квартиры – мой коллега, юрист. Лично мы незнакомы, но его имя и репутация мне известны. Человек его круга никогда не сдаст жильё какому-то нарколыге. Если и пытаться раскапывать это дело, то начинать стоит с него.

Паула поблагодарила, захлопнула дверь и махала рукой, пока брат выезжал с парковки.

Не исключено, что этому факту найдётся простое объяснение. Но сейчас это стало для Паулы соломинкой, за которую необходимо было ухватиться. Она снова сжала правую руку в кулак.

В вестибюле терминала у Паулы звякнул телефон. Ренко прислал свою фотографию с Хейкки на руках. На обоих были солнцезащитные очки с зелёными стёклами, в которых отражалась супруга Ренко.

На этой семейной фотографии все оказались в сборе.

Январь

После долгих сумрачных дней на небосклон наконец снова вернулось солнце. Теперь оно было похоже на безжалостное всевидящее око.

Молодой человек прислонился головой к бетонной стене и пускал колечки дыма в туманный морозный воздух. Его серые глаза искали, за что зацепиться, – и увидели дрозда, усевшегося на стену.

Дрозды ему нравились. Они бывают перелётными и оседлыми – некоторые улетают на зиму на юг, а некоторые остаются в Финляндии.

В этом виделась настоящая свобода.

Летом он много времени провёл в библиотеке. Поначалу учился различать птиц и насекомых, которые встречаются во дворе. Разобравшись, какие жесткокрылые в какой почве обитают, он переключился на атмосферу и научился предсказывать погоду по облакам.

Временами он скучал по людям – но лишь телом, душа к ним больше не стремилась. Здесь он уже общества не искал.

Он разглядывал прозрачную, янтарного цвета жидкость в эмалированной кружке, на которой от постоянного мытья почти стёрлась эмблема IFK[35]. Пока в голове бродили мысли, чай остыл, но это нисколько его не смущало – он сделал большой глоток.

Чувство вины то накатывало на него, то отпускало. Он как будто заключил перемирие со своими призраками, но пока не знал, работает ли это с живыми людьми. Однажды ему предстоит встретиться с ними.

Видимо, призраки не умеют таить злобу – для них смысл игры очевиден. А вот живым правила не были знакомы, и он не мог их объяснить, потому что сам толком не понимал – до тех пор, пока не стало слишком поздно и пути назад уже не было.

Был лишь непоправимый поступок, и теперь предстояло искупить вину.

Он так жадно втянул воздух, что мороз обжёг лёгкие. На какое-то мгновение привычные мысли исчезли, и он ощутил себя в мире идей, недосягаемом ни для чего материального. Мгновение длилось недолго.

Он шёл по коридору вдоль серой бетонной стены, с которой не прочь был бы слиться. Затем, постояв в очереди, получил жестяную миску, нашёл место в столовой и быстро съел свой обед. Пища была безвкусной, но он никогда не обращал на это внимания.

После еды он лежал на койке. На столе рядом с пачкой сигарет лежала обувная коробка, которая ждала его ещё с утра. В ней были письма. Он не торопился читать их: ведь единственное, чем он располагал здесь, было время.

Он не ждал писем и уж тем более целой коробки с незнакомым почерком на крышке.

Всего писем было шестьдесят три. Они были пронумерованы, но он всё равно пересчитал их дважды, не решаясь открыть хоть один конверт. Кто мог написать ему так много?

Он знал, что с отъявленными убийцами иногда переписываются женщины. Но не мог поверить, что кто-то стал бы слать ему любовные письма.

Наконец любопытство взяло верх и он неловко вскрыл конверт под номером один, чуть не разорвав его пополам.

Внутри оказалось три аккуратно сложенных листа. Развернув их, он увидел короткую первую строчку, выведенную чёрной ручкой.

Любимый Паули!

Его звали иначе, но на самой посылке значилось его имя.

Он по-прежнему не узнавал этот аккуратный почерк. Буквы были ровными, не то что в письмах от матери, где они скакали, словно написанные на ветру.

Он стал вчитываться в текст, который продолжался на обороте, а затем – на следующей странице, с маленьким интервалом между идеально прямыми строчками и почти без пробелов между словами.

Перевернув все три листа, он увидел, что письмо заняло почти шесть страниц.

Подпись состояла из одного слова.

Мама.

Примечания

1

Как слышно, майор Том? (англ.) – слова из песни Space Oddity Дэвида Боуи. – Прим. пер.

2

Праздник летнего солнцестояния. – Прим. ред.

3

Зима близко (англ.). – Прим. пер.

4

Гвендолин Кристи – исполнительница роли Бриенны Тарт в сериале «Игра престолов». – Прим. ред.

5

Вот я сижу в консервной банке (англ.) – слова из песни Space Oddity Дэвида Боуи. – Прим. пер.

6

Человек (англ.). – Прим. пер.

7

И я странным образом плыву. / И звёзды сегодня светят совсем иначе (англ.). – слова из песни Space Oddity Дэвида Боуи. – Прим. пер.

8

Матс Сундин (р. 1971) – шведский хоккеист, который 20 апреля 1991 года на последней минуте матча чемпионата мира забил две шайбы в ворота сборной Финляндии и сравнял счёт. – Прим. пер.

9

Lehmus в переводе с финского означает «липа». – Прим. пер.

10

Kalevala Koru – крупнейший в Финляндии производитель ювелирных украшений. – Прим. пер.

11

Ничего (исп.). – Прим. пер.

12

Я влюблён в твоё тело (англ.). – Прим. пер.

13

Каждый день открываю в тебе что-то новое (англ.). – Прим. пер.

14

Художник Марсель Дюшан в 1917 году представил для выставки Общества независимых художников экспонат под названием «Фонтан». На деле это был обыкновенный писсуар с подписью R. Mutt (P. Дурак). Так как художник заплатил взнос наравне с остальными, комитет выставки не мог официально не принять работу, но всё же она не была выставлена вместе с другими. Сегодня оригинал считается утерянным, но копии «Фонтана» хранятся в нескольких музеях. Работа Дюшана считается важной вехой развития искусства XX века. – Прим. ред.

15

Липа (англ.). – Прим. пер.

16

Барбапапа – герой детских книг авторства Аннет Тисон и Талуса Тейлора, а также одноимённого мультфильма. Как и всё его семейство, Барбапапа может принимать самые разные формы, но в своём обычном состоянии он большой и округлый. – Прим. ред.

17

Хумппа – финский национальный танец. – Прим. пер.

18

«Отель "Медовый месяц"» (англ.). – Прим. пер.

19

Далее – мисс Калондо… Настоящим передаю Тамариск и всё движимое имущество на ферме (англ.). – Прим. пер.

20

На ферме (англ.). – Прим. пер.

21

Прошу выразить мои глубокие соболезнования мисс Калондо (англ.). – Прим. пер.

22

СВАПО – Народная организация Юго-Западной Африки, преимущественно состоявшая из овамбо. В 60-80-е годы XX века СВАПО вела партизанскую войну против войск ЮАР в Намибии. – Прим. пер.

23

Какую компанию? (англ.) – Прим. пер.

24

У Раухи были дети? (англ.) – Прим. пер.

25

Это Рауха? (англ.) – Прим. пер.

26

Мужчина должен делать то, что должен (англ.) – слова из песни шведской группы Clawfinger. – Прим. пер.

27

Машины шуршат за моим окном, как волны у берега (англ.).

28

Парк развлечений в Хельсинки. – Прим. пер.

29

Солист немецкой группы Rammstein. – Прим. ред.

30

Маленький мальчик притворился мёртвым. Ему хотелось побыть одному (нем.). – Прим. пер.

31

Убирайся домой (англ.). – Прим. пер.

32

Гамбург. Гамбургский порт (англ.). – Прим. пер.

33

Отец моего ребёнка – мистер Лехмусоя (англ.). – Прим. пер.

34

Арт-центр в Таллине. – Прим. пер.

35

Товарищество спортивных объединений Швеции. – Прим. пер.

Content

Α. Μ. Олликайнен
Контейнер

Январь

Май

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Август

Январь

Примечания