Майя Анджелу

Поэтому птица в неволе поет

18+

Иллюстрация на обложке: Анастасия Гальперина

I Know Why the Caged Bird Sings

Maya Angelou

Книга издана при содействии литературного агентства Anna Jarota Agency.

Originally published in hardcover in the United States by Random House, an imprint and division of Random House LLC, in 1969.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Copyright © 1969 by Maya Angelou

Copyright renewed © 1997 by Maya Angelou

Foreword copyright © 2015 by Oprah Winfrey

All rights reserved.

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2021

* * *

Посвящаю эту книгу

МОЕМУ СЫНУ ГАЮ ДЖОНСОНУ

И ВСЕМ ЧЕРНЫМ ПТИЦАМ,

СИЛЬНЫМ ТЕЛОМ И ДУХОМ,

которые, презрев все законы и препоны,

поют свои песни

Предисловие Опры Уинфри

Книга «Поэтому птица в неволе поет» в руки мне попала в пятнадцать лет. И стала для меня откровением. Я с третьего класса глотала книги одну за другой, но до того ни одна из них не говорила напрямую с моей душой. Она вызвала у меня трепет. Как так вышло, что автор, Майя Анджелу, пережила, испытала, перечувствовала, перестрадала всё то же, что и я – бедная чернокожая девочка с берегов Миссисипи?

Восторг у меня вызвали первые же страницы:

И чего ты смотришь на меня?

Я не насовсем – не жди чудес.

Я пришла сказать: Христос воскрес.

Я и была этой девочкой, которая декламировала стихи на Пасху – и на Рождество тоже. Девочкой, любившей читать. Девочкой, которую вырастила бабушка-южанка. Девочкой, которую в девять лет изнасиловали, которая в итоге потеряла дар речи. Я прекрасно понимала, почему Майя Анджелу молчала столько лет.

Каждое ее слово отдавалось в моем сердце.

На каждой странице меня подстерегали чувства и откровения, которые сама я не в силах была облечь в слова. Я думала: как так может быть, что эта женщина меня знает и понимает? «Поэтому птица в неволе поет» стала моим талисманом. В отрочестве я убеждала всех, кого знала, прочитать эту книгу. Майя Анджелу сделалась моей любимой писательницей – я боготворила ее на расстоянии.

И я знала, что не без вмешательства Провидения десять с лишним лет спустя меня, молодую журналистку из Балтимора, отправили взять у Майи Анджелу интервью после лекции в местном колледже. «Обещаю, – молила ее я, – обещаю, что, если вы согласитесь со мной поговорить, я не отниму у вас больше пяти минут». Честно выполняя обещание, в 16:58 я велела оператору закончить сьемку. «Готово». И после этого Майя Анджелу повернула голову, склонила ее на сторону, улыбнулась с искоркой в глазах и спросила:

– Девочка, вы кто?

Сперва мы стали приятельницами, потом – ближайшими подругами. Когда она наконец сказала, что считает меня своей дочерью, я поняла, что обрела дом.

Сидя за ее кухонным столом на Вэлли-роуд в Винстон-Салеме, штат Северная Каролина, слушая, как она читает стихи – стихи моего детства, Пола Лоуренса Данбара, «Шоколадный малыш с искрою в глазах», – я понимала: нет на земле места лучше, чем у нее за кухонным столом или у ее ног, где можно перегнуться через ее колени, громко смеясь от всей души. Я впитывала знания, все то, чему она могла научить: великодушие, любовь и многое другое, – и с ней рядом сердце всегда переполнялось. Когда мы говорили по телефону, я почти неизменно записывала ее слова. Она постоянно чему-то учила. «Когда сам научился, учи, – любила она повторять. – Когда сам получил, отдавай». Я была прилежной ученицей и училась у нее вплоть до самого последнего нашего разговора – в воскресенье накануне ее смерти. «Я – живой человек, – любила она повторять, – а потому ничто человеческое мне не чуждо».

Майя Анджелу всегда проживала каждое написанное ею слово. Она понимала, что, делясь известными ей истинами, она вступает в круг великих человеческих истин, среди которых – упования, исступление, вера, надежда, изумление, предрассудки, загадки и, наконец, самопознание: понимание того, кто ты есть на самом деле, и высвобождение, к которому можно прийти через любовь. Каждая из этих вечных истин нашла себе место в этом первом автобиографическом рассказе о ее жизни.

Я счастлива (и знаю: счастлива и она), что целое новое поколение читателей теперь имеет возможность познакомиться с историей жизни Майи Анджелу – может, это даст им силы сделать и собственную жизнь более осмысленной.

И те, кто впервые открыл ее книгу (как я много лет назад), и те, кто в очередной раз пришел в гости к старому другу (как я теперь, когда вновь перелистываю эти страницы), обязательно заметят, что, даже будучи еще совсем молодым писателем, Майя уже обратилась к теме, которая постоянно звучит первой скрипкой в этой книге, к теме, которая стала ее зовом трубы, к мантре, которая неизменно повторялась во всех ее речах, стихотворениях, трудах – и в жизни.

Она произносила эти слова гордо, веско и часто:

Сходства между нами больше, чем различий!

Эта истина раскрывает, почему все мы способны на сострадание, почему каждый из нас ощущает душевный трепет, когда птица в неволе поет.

Благодарности

Благодарю мою маму, Вивиан Бакстер, и моего брата, Бейли Джонсона, которые подтолкнули меня к воспоминаниям. Большое спасибо Гарлемской писательской гильдии за участие, а Джону Килленсу за то, что он сказал мне: ты умеешь писать. И Нане Кобине Нкеция IV, убедившему меня, что я писать обязана. Моя непреходящая признательность Джерарду Перселу, который поверил несокрушимо, и Тони Д’Амато, который все понял. Спасибо Эбби Линкольну Роачу за название моей книги.

И, наконец, я очень благодарна моему редактору из «Рэндом Хаус» Роберту Луису, который так аккуратно проторил мне дорогу назад к утраченному.

И чего ты смотришь на меня?

Я не насовсем – не жди чудес.

Нет, я не забыла – просто не могла заставить себя вспомнить. Были другие, более важные вещи.

И чего ты смотришь на меня?

Я не насовсем – не жди чудес…

Было совсем неважно, вспомню я остальные строчки стихотворения или нет. Правдой своей эти слова напоминали скомканный платок, сырой комочек в кулаке, и чем раньше с ними согласятся, тем быстрее я смогу раскрыть ладони – чтобы их остудил воздух.

И чего ты смотришь на меня?..

Детская площадка Методистской епископальной церкви для цветных ерзала, хихикая над моей всем известной рассеянностью.

На мне было пышное лавандовое платьице, оно шуршало при каждом вдохе, и, когда я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выдохнуть стыд, звук напомнил шелест крепа на заднике погребальных носилок.

Еще когда Мамуля пришивала оборки к подолу и закладывала чудесные складочки на талии, я поняла, что в этом платье буду выглядеть кинозвездой. (Платьице было из шелка, что искупало ужасный цвет.) Мне хотелось походить на миловидных белых девочек, в которых для всех воплощено правильное устройство мира. Платьице выглядело просто изумительным, когда свисало с черной машинки «Зингер»: вот увидят меня в нем, тут же подбегут и скажут:

– Маргарита (иногда мне слышалось: «Милая Маргарита»), прости, пожалуйста, что мы раньше не понимали, кто ты на самом деле.

А я великодушно отвечу:

– Ну откуда же вам было знать. Разумеется, я вас прощаю.

От одной этой мысли лицо мое на несколько дней припорошило ангельской пылью. Но утреннее солнце в день Пасхи выявило, что платье грубо и уродливо выкроено из некогда лилового наряда, который поносила и выбросила какая-то белая. И длиной оно было как у старухи, но при этом не прикрывало моих тощих ног, намазанных вазелином «Синий тюлень» и припудренных красной глиной из Арканзаса. На фоне выцветшей от времени тряпки кожа моя казалась грязноватой, а еще все в церкви пялились на мои тощие ноги.

То-то же они удивятся, если в один прекрасный день я проснусь от своего противного черного сна и на месте курчавых лохм, которые Мамуля не позволяет выпрямлять, появятся мои настоящие волосы – длинные, светлые! Их зачаруют мои голубые глазки, после всех этих «а папаша-то у ней, видать, из косоглазых был» (мне сразу представляются глаза, стоящие под углом) – потому что глаза у меня узкие, как щелочки. Тогда они наконец-то поймут, почему я так и не подцепила южный акцент, почему не говорю на общепринятом сленге и только под нажимом ем свиные хвосты и пятачки. Ведь на самом-то деле я белая, просто моя мачеха, злая фея, которая по понятным причинам завидовала моей красоте, превратила меня в слишком крупную девчонку-негритянку[1] с непослушными темными волосами, широкими ступнями и дыркой между зубов, куда влезает целый карандаш.

– И чего ты смотришь… – Жена священника наклонилась ко мне, на длинном желтом лице жалость. Дальше шепотом: – Я пришла сказать: Христос воскрес.

Я повторила, соединив все слова в одно: «ЯпришласказатьХристосвоскрес», как можно тише. Хихиканье повисло в воздухе, подобно дождевым тучам, которые только и ждут, как бы пролиться вам на голову. Я подняла два пальца, возле самой груди, – знак, что мне нужно в уборную, – и на цыпочках двинулась в заднюю часть церкви. Где-то над головой смутно звучали женские голоса: «Благослови Господь дитя!» и «Слава тебе, Господи». Голову я держала прямо, а глаза – открытыми, однако ничего не видела. Я миновала половину нефа, когда вокруг зарокотало: «Был ли ты рядом, когда распинали Христа?» – и тут я споткнулась о ногу, выставленную с детской скамьи. Запнувшись, я начала что-то говорить, а может, кричать, но незрелый мандарин – а может, лимон – вдруг возник у меня между ног и брызнул. Я ощутила его кислоту на языке, она проникла в самое горло. А потом – я не успела дойти до двери – ноги ожгло, ожог покатился в парадные носки. Я попыталась его удержать, вдавить обратно, замедлить, но на церковном крыльце поняла: придется отпустить, иначе он хлынет назад в голову и бедная моя голова лопнет, как если уронить арбуз, а мозги, слюна, язык и глаза раскатятся во все стороны. Я побежала через двор, уже не сопротивляясь. Я бежала, писала и плакала, бежала не к нужнику на задворках, а назад к своему дому. Выдерут меня теперь, это уж точно, а у мерзких крысят появится новый повод меня подразнить. И все же я смеялась, в том числе и от сладости облегчения; но радость эта родилась не только из освобождения от дурацкой церкви, но и от сознания того, что голова не лопнет и я не умру.

Расти чернокожей девочкой в южном штате и без того мучительно, но если при этом еще и сознаешь свою инакость – это как ржавчина на лезвии бритвы, что грозит вонзиться в горло.

Это незаслуженная боль.

1

Когда мне было три года, а Бейли – четыре, нас доставили в захолустный городок, и на запястьях у нас висели бирки с инструкцией – «Заявления», – что мы, Маргарита и Бейли Джонсон, несовершеннолетние, из Лонг-Бич в Калифорнии, направляемся в Стэмпс в штате Арканзас на попечение миссис Энни Хендерсон.

Наши родители решили положить конец бурно-бессчастному браку, и папа отправил нас к себе на родину, в дом своей матери. Присматривать за нами поручили какому-то носильщику – он на следующий день сошел с поезда в Аризоне, – а билеты прикрепили булавкой к внутреннему карману братишкиного пальто.

Из этой поездки мне запомнилось мало, но, когда мы добрались до южных краев, где белые и Черные ездят отдельно, стало, видимо, повеселее. Чернокожие пассажиры, которые не отправлялись в дорогу, не прихватив с собой еды, жалели «бедненьких сиротинушек» и закармливали нас холодной жареной курицей и картофельным салатом.

Много лет спустя я выяснила, что перепуганные чернокожие детишки тысячи раз пересекали территорию Соединенных Штатов, направляясь без сопровождения к разбогатевшим родителям в городах на Севере или обратно к бабушкам в городки на Юге – когда на урбанизированном Севере начинался экономический спад.

Городок отреагировал на нас так же, как его обитатели и до нашего прибытия реагировали на любые новинки. Потаращился на нас без любопытства, но с опаской, а когда стало ясно, что угрозы мы не представляем (дети ведь), заключил нас в объятия – так настоящая мать обнимает чужого ребенка. С теплотой, но без родственных чувств.

Мы с бабушкой и дядей жили на задах Лавки (слово всегда звучало будто с большой буквы), которой бабушка владела уже лет двадцать пять.

В самом начале века Мамуля (мы очень быстро отвыкли звать ее бабушкой) кормила обедами рабочих с лесопилки (в восточной части Стэмпса) и соседнего хлопкозавода (в западной части Стэмпса). Успеху ее предприятия немало способствовали хрустящие мясные пироги и холодный лимонад, а еще – сверхъестественная бабулина способность находиться в двух местах одновременно. Начинала она с передвижного лотка, потом открыла киоск в стратегической точке между двумя предприятиями – и несколько лет продавала свои обеды оттуда. А потом построила Лавку в самом центре негритянского квартала. Годы шли, и Лавка стала центром городской жизни. По субботам цирюльники располагались вместе с клиентами в тенечке на крыльце Лавки, а трубадуры в своих безостановочных перемещениях по всему югу устраивались на скамейках и пели печальные песни про «братишек», подыгрывая себе на губных гармошках и самодельных гитарах.

Официальное название Лавки звучало так: «Универсальный магазин Вм. Джонсона». Торговали здесь основными продуктами, имелся изрядный выбор цветных ниток, отруби для свиней, зерно для куриц, керосин для ламп, электрические лампочки для богатеньких, шнурки, помада для волос, воздушные шарики и цветочные семена. Если чего не находилось, можно было заказать.

Пока мы не обвыклись и не стали частью Лавки, а она – частью нас, нам казалось, что нас заперли в ярмарочном балагане с диковинками, а служитель ушел домой, причем навсегда.

Каждый год я наблюдала за тем, как поле напротив Лавки делается зеленым, как гусеница, а потом будто бы подергивается изморозью. Я знала в точности, через какой срок во двор въедут вместительные фургоны и туда на заре погрузятся сборщики хлопка – их повезут на остатки плантаций времен рабства.

В сезон сбора хлопка бабушка вставала в четыре утра (будильником она никогда не пользовалась), тяжело опускалась на колени и бормотала сонным голосом: «Благодарю Тебя, Отец Небесный, что дал мне увидеть новый день. Благодарю Тебя, что постель, куда я легла прошлым вечером, не стала моим смертным ложем, а одеяло – саваном. Направь стопы мои нынче по праведному пути и помоги обуздать мне язык мой. Благослови этот дом и всех его обитателей. Благодарю тебя, во имя Сына Твоего Иисуса Христа, аминь».

Еще не до конца поднявшись, она звала нас по имени, раздавала указания, засовывала громадные ступни в самодельные домашние туфли и шлепала по голым, намытым щелоком половицам зажигать керосиновую лампу.

В свете лампы, горевшей в Лавке, мир казался смутным и ненастоящим – мне от этого хотелось говорить шепотом и ходить на цыпочках. Запахи лука, апельсинов и керосина смешивались всю ночь невозбранно – пока на дверях не потянут деревянную щеколду и внутрь не ворвется воздух раннего утра, а с ним – тела людей, которые прошли много миль, чтобы попасть к месту сбора.

– Сестра, мне две банки сардин.

– Уж я так сегодня на работе разгонюсь – ты будто на месте стоять будешь.

– Мне сыра шматочек, да к нему крекеров.

– А мне пару шоколадок с арахисом, да чтоб не мелкие.

Это говорил сборщик, который заранее приготовил еду на обед. Мешок из оберточной бумаги, в жирных пятнах, торчал из-под нагрудника его комбинезона. Шоколадки пойдут ему на перекус еще до того, как полуденное солнце позовет всех на отдых.

В эти ласковые утра в Лавке смеялись, шутили, хвастались и выхвалялись. Один намеревался собрать двести фунтов хлопка, другой – триста. Даже дети обещали принести домой четыре бита (то есть полдоллара) или цельных шесть.

Тот, кто накануне собрал больше всех, был героем зарождающегося дня. Если он предрекал, что хлопка на сегодняшнем поле будет небогато и в коробочках он будет сидеть как приклеенный, все дружно кивали в ответ.

В шорох пустых мешков для хлопка, которые тащили по полу, в бормотание пробуждавшихся людей вторгались позвякивания кассы, пробивавшей пятицентовые чеки.

Если в утренние часы звуки и запахи отдавали чем-то потусторонним, к концу дня они приобретали вкус повседневной арканзасской жизни. В меркнущем свете солнца люди тащились сами, а не тащили пустые мешки для хлопка.

Сборщики, привезенные назад в Лавку, выходили через заднюю дверь из фургонов и оседали в непомерном разочаровании на землю. Сколько ни собери, все недостаточно. Заработанного не хватит, даже чтобы отдать долги нашей бабушке, не говоря уж про сногсшибательный счет, который дожидался в белом магазине в центре города.

Бодрые утренние звуки сменялись на ворчание по поводу наемных контор-обманщиков, недовесов, змей, плохого урожая и пыли на полях. В будущем я с таким неистовством возмущалась стереотипной картинкой – счастливые сборщики хлопка поют бодрую песню, – что даже собратья-чернокожие мне часто говорили: да ну тебя с твоей паранойей. Но я видела пальцы, изрезанные колючими хлопковыми коробочками, видела спины, плечи, руки и ноги, изнуренные до предела.

Некоторые сборщики оставляли мешки в Лавке до следующего утра, другие забирали их домой, в починку. Мучительно было думать, как они штопают жесткую ткань при свете керосиновой лампы – пальцы занемели после долгой работы. Всего несколько часов – и им снова шагать к Лавке сестры Хендерсон, а потом, прихватив еды, снова грузиться в фургон. А впереди – еще один день, который пройдет в попытке заработать на весь год, и давящее сознание того, что закончат они сезон сбора с тем же, с чем и начали. Без денег, без кредита, на который можно прокормить семью три месяца. В предвечерние часы в сезон сбора хлопка тяготы жизни чернокожих южан проступали особенно отчетливо, только по утрам эти тяготы смягчались подарками природы: одурманенностью, забывчивостью, мягким светом лампы.

2

Когда Бейли было шесть, а мне – на год меньше, таблицу умножения мы выпаливали с той же скоростью, с какой – это я позднее видела в Сан-Франциско – дети-китайцы щелкали на счетах. Наша светло-серая бокастая печурка раскалялась зимой докрасна и превращалась в серьезную дисциплинарную угрозу, если мы вдруг распускались, глупели и начинали допускать ошибки.

Дядя Вилли сидел гигантской черной загогулиной (он был инвалидом с детства) и слушал, как мы подтверждаем способность государственных школ округа Лафайет дать детям приличное образование. Левая сторона дядиного лица свисала вниз, как будто к нижней губе прикрепили трос, а левая рука была разве что чуточку больше, чем у Бейли, но на второй ошибке иле на третьей запинке его здоровенная правая рука-переросток хватала одного из нас за шкирку и швыряла в направлении тускло-красной печурки, пульсировавшей, будто больной зуб у дьявола. Мы не обожглись ни разу, хотя однажды меня едва пронесло – я со страху попыталась вспрыгнуть на печь: лучше реальность, чем непонятная угроза. Как и почти все дети, я считала, что, если добровольно взглянуть в лицо любой опасности и одолеть ее, можно навеки приобрести над нею власть. Но в этом случае мое безрассудное самопожертвование было пресечено. Дядя Вилли крепко держал меня за платье, и я лишь вдохнула в непосредственной близости сухой и чистый запах горячего железа. Мы заучивали таблицу умножения, не понимая величия ее устройства, просто потому что нам это было по силам, а выбора не предоставлялось.

В трагедии хромоты детям видится такая страшная несправедливость, что она ввергает их в смущение. Поскольку они едва вышли из горнила природы, они сознают, что и сами запросто могли оказаться в числе ее просчетов. Радуясь, что не оказались, они выпускают накопившийся пар в форме нетерпимого и предвзятого отношения к неудачникам-калекам.

Мамуля бессчетное количество раз – и без проявления каких-либо чувств – рассказывала нам, как в три года дядю Вилли уронила нянчившая его женщина. На няньку она, похоже, зла не держала – это ж Господь попустил, чтобы так случилось. Мамуля считала необходимым снова и снова втолковывать всем, кто давно выучил эту историю наизусть, что дядя такой «не от роду».

В нашем кругу, где двуногие и двурукие крепкие чернокожие мужчины с трудом зарабатывали на самое необходимое, дядя Вилли в его накрахмаленных рубашках, начищенных башмаках и с полным буфетом еды был мальчиком для битья и насмешек для всех безработных и малоимущих. Судьба не только лишила его здоровья, но еще и возвела на его пути двойную преграду. Был он, помимо прочего, заносчив и чувствителен. А значит, не мог притворяться, что никакой он не калека, не мог обманывать себя мыслью, что его увечье других не отталкивает.

Я долгие годы старалась за ним не наблюдать – и лишь один раз видела, как он скрывает от себя и других свою хромоту.

Вернувшись в один прекрасный день из школы, я увидела в нашем дворе автомобиль насыщенного цвета. Вбежала в дом и обнаружила там незнакомца с незнакомкой (дядя Вилли потом пояснил, что они – школьные учителя из Литтл-Рок), которые пили «Доктора Пеппера» в прохладном помещении Лавки. Я сразу ощутила: что-то не так – будто зазвонил будильник, которого никто не ставил.

Я быстро сообразила, что дело не в незнакомцах. Не то чтобы очень часто, но не так уж редко проезжие сворачивали с шоссе, чтобы закупиться в единственной негритянской лавке Стэмпса табаком или газировкой. Я глянула на дядю Вилли и поняла, что именно дергает за подол моего мозга. Он стоял за стойкой совершенно прямо, не наклоняясь вперед, не опираясь на полочку, которую прибили специально для него. Стоял прямо. Глазами он впился в меня – со смесью угрозы и мольбы.

Я воспитанно поздоровалась с незнакомцами и обшарила зал глазами в поисках дядиной палки. Не увидела. А дядя сказал:

– Э-э… это-это… это… э-э, моя племянница. Она… э-э… только из школы вернулась. – А потом – посетителям: – Вы же знаете… как оно с детишками… т-т-теперь бывает… весь д-д-день в школе играются, а потом шасть домой – и иг-г-граются дальше.

Посетители улыбнулись, очень дружелюбно.

А дядя добавил:

– Иди в д-дом играться, сестренка.

Дама рассмеялась и с мягким арканзасским выговором произнесла:

– Ну, говорят же, мистер Джонсон: детство бывает в жизни только раз. А у самого у вас дети есть?

Дядя Вилли бросил на меня нетерпеливый взгляд – такого я у него не видела, даже когда он в течение получаса шнуровал свои высокие ботинки.

– Я… сказал же тебе… иди в дом играться.

Выходя, я заметила, как он снова прислонился к полкам с жевательным табаком – «Гаррет», «Принц Альберт» и «Спарк-плаг».

– Н-нет, мадам… ни детишек, ни жены. – Он выдавил смешок. – Только старенькая м-м-мама и д-д-двое д-детишек брата на попечении.

Хочет выставить себя в лучшем свете за наш счет – ну и ладно. Собственно, если бы ему это понадобилось, я бы с радостью прикинулась его дочерью. Во-первых, я не испытывала решительно никакой привязанности к собственному отцу, а во-вторых, давно сообразила, что, будь я дочерью дяди Вилли, со мной обращались бы куда лучше.

Пара вышла несколько минут спустя, я смотрела из задней комнаты, как красный автомобиль распугал куриц, поднял столб пыли и умчался в сторону Магнолии.

Дядя Вилли продвигался по длинному полутемному проходу между полками и прилавком, будто постепенно очухиваясь от сна. Я стояла недвижно, смотрела, как он отшатывается от одной стороны, ударяется о другую – и вот он добрался до цистерны с керосином. Запустил руку в темный проем у стены, вытащил палку, сжал ее в сильном кулаке, перенес вес тела на деревянную подпорку. Ему, видимо, казалось, что все вышло лучше некуда.

Я так никогда и не узнала, почему ему было так важно, чтобы эти двое (впоследствии он сообщил, что никогда их раньше не видел) унесли с собой в Литтл-Рок образ совершенно здорового мистера Джонсона.

Видимо, его утомило быть калекой, как заключенных утомляют решетки тюрьмы, а виноватых утомляет стыд. Высокие ботинки и палка, неподвластные ему мышцы и непослушный язык, сменяющие друг друга презрение и жалость во взглядах, видимо, изнурили его окончательно, и вот на один день, на часть одного дня, он захотел от них избавиться.

Я это поняла, и в тот момент он был мне роднее, чем когда-либо до или после.

В годы, проведенные в Стэмпсе, я познакомилась с Уильямом Шекспиром и влюбилась в него. Он стал первым белым, которого я полюбила. Да, я ценила и уважала Киплинга, По, Батлера, Теккерея и Хенли, а безоглядную юную страсть я приберегла для Пола Лоренса Данбара, Лэнгстона Хьюза, Джеймса Уэлдона Джонсона и «Литании в Атланте» В. Э. Б. Дюбуа. Но именно Шекспиру принадлежали слова: «Когда в раздоре с миром и судьбой»[2]. Мне это состояние было привычнее всех остальных. Что касается его принадлежности к белым, я утешала себя тем, что он ведь умер так давно, что теперь нет уже решительно никакой разницы.

Мы с Бейли задумали выучить наизусть одну сцену из «Венецианского купца», но сообразили, что Мамуля начнет расспрашивать нас про автора и придется ей сказать, что Шекспир был белым – а для нее не будет решительно никакой разницы, умер он или нет. Поэтому мы остановились на «Творении» Джеймса Уэлдона Джонсона.

3

Отвесить ровно полфунта муки, не учитывая веса совка, пересыпать ее, не распылив, в тонкий бумажный мешочек – для меня это было незамысловатым, но все-таки приключением. Я научилась на глазок определять, сколько нужно набрать в серебряный с виду половник муки, отрубей, крупы, сахара или кукурузы, чтобы стрелка весов дошла ровно до восьми унций или одного фунта. Если получалось совсем точно, покупатели выражали свое восхищение: «Экие у сестры Хендерсон внучата головастые». Если выходил недовес, остроглазые женщины требовали: «Досыпь-ка в мешочек, детка. Не пытайся тут на мне выгадывать».

В таких случаях я тихо, но упорно себя наказывала. За каждую оплошность полагался штраф: никаких «поцелуйчиков» в серебряной обертке – сладких шоколадных капелек, которые я любила сильнее всего на свете, кроме Бейли. Ну, и, наверное, консервированных ананасов. Пристрастие к ананасам доводило меня до исступления. Я мечтала о том дне, когда вырасту и куплю целый ящик – для себя одной.

Хотя золотистые кольца в сиропе в экзотических банках стояли на наших полках круглый год, попробовать их доводилось только на Рождество. Сок Мамуля добавляла в почти полностью черные фруктовые кексы. А потом выкладывала на тяжелые, присыпанные золой железные противни ананасовые колечки – получались, когда перевернешь, очень вкусные кексы. Нам с Бейли доставалось по одному ломтю, и я свой таскала за собой часами, выколупывая фрукты, пока не останется ничего, кроме упоительного запаха на пальцах. Хочется думать, что моя тяга к ананасам была настолько священна, что я никогда не позволила бы себе стянуть банку (что, в принципе, было осуществимо) и опустошить ее в одиночестве в саду, – но правда и то, что я, видимо, побаивалась, что меня выдаст запах, вот и не решалась даже попробовать.

До тринадцати лет, когда я навсегда уехала из Арканзаса, Лавка была моим любимым местом. По утрам, пустая и одинокая, она казалась неоткрытым подарком, полученным от незнакомца. Распахнуть входную дверь было все равно что стянуть ленточку с неожиданного дара. Внутрь лился неяркий свет (окна выходили на север), разливаясь по полкам, где стояли макрель, лосось, табак, пряжа. Свет плоско ложился на большую кадку с жиром – летом к середине дня он разжижался до состояния густого супа. Входя в Лавку в середине дня, я ощущала, что она притомилась. Одна лишь я слышала медленное биение: день прожит до середины. А перед тем как мы отправлялись спать – с утра до ночи бесконечные покупатели входили и выходили, спорили по поводу чеков, или шутили по поводу соседей, или просто заглядывали «понаведаться, как там у сестры Хендерсон делишки», – в Лавку возвращалось предчувствие нового волшебного утра, разливалось по всему нашему семейству набегающими волнами жизни.

Мамуля вскрывала коробки с крекерами, мы усаживались у мясного прилавка в дальнем конце Лавки. Я резала лук, Бейли открывал две, а то и три банки с сардинами, давал маслянистому соку стечь по краям, по изображениям рыбачьих суденышек. Так выглядел наш ужин. По вечерам, когда мы вот так вот оставались в своем кругу, дядя Вилли не запинался, не трясся и ничем не напоминал о своей «немощи». Как будто мир, воцарявшийся под конец дня, был подтверждением того, что соглашение, которое Господь заключил с детьми, чернокожими и калеками, все еще продолжает действовать.

Среди прочего, в наши вечерние обязанности входило разбросать лопатой зерно для куриц и смешать сухие отруби с объедками и маслянистой водой, в которой вымыли посуду, – на корм свиньям. Мы с Бейли брели по закатным тропкам в свинарник и, забравшись на первую перекладину ограды, выливали неаппетитное месиво благодарным свиньям. Они зарывались нежными розовыми пятачками в это пойло, пофыркивали и похрюкивали от удовольствия. Мы похрюкивали в ответ – и не то чтобы в шутку. Мы тоже были благодарны за то, что самое грязное дело позади, а вонючая жижа только и попала, что на ботинки, чулки, ноги и руки.

Как-то в конце дня, когда мы кормили свиней, я услышала во дворе лошадиное ржание (в принципе, двор был скорее подъездной дорожкой, вот только не было машины, чтобы по нему подъезжать) – и помчалась выяснять, кто это приехал верхом вечером четверга, когда даже мистер Стюарт, немногословный и угрюмый владелец собственной верховой лошади, наверняка сидит у горящего очага и никуда не двинется, пока утро не призовет его обратно в поле.

Бывший шериф залихватски сидел в седле. Безразличием своим он выражал авторитет и власть даже над бессловесными тварями. А уж над чернокожими он властен и подавно. Тут и говорить не о чем.

Его гнусавый голос заплясал в студеном воздухе. Мы с Бейли слышали из-за угла лавки, как он говорит Мамуле:

– Энни, скажи Вилли, чтоб никуда сегодня не высовывался. Какой-то черномазый псих нынче белую даму обидел. Попозже сюда парни заявятся.

Столько медленных лет с тех пор прошло, а я все помню привкус страха, заполнивший мне рот горячим сухим воздухом, сделавший тело невесомым.

«Парни»? Цементные лица и безжалостные глаза, прожигавшие на тебе одежду, стоило им увидеть тебя на главной улице в центре города в субботу. Парни? Вид такой, будто юность их миновала. Парни? Нет уж, здоровые мужики, присыпанные могильной пылью старости, – ни красоты, ни знаний. Уродство и гниль дряхлой гнуси.

Если в Судный день призовет меня святой Петр свидетельствовать по поводу этого доброго дела бывшего шерифа, я не смогу сказать ни слова в его защиту. Его уверенность в том, что и мой дядя, и все остальные чернокожие мужчины, услышав про замыслы Клана, разбегутся по домам и зароются в куриный навоз, звучала слишком унизительно. Не став дожидаться Мамулиной благодарности, он выехал со двора в полном убеждении, что поступил порядочным образом, что он этакий милостивый господин, который только что спас приближенных рабов от законов страны, которым потворствовал.

В тот же миг – еще не отгремел топот копыт – Мамуля задула все керосиновые лампы. Негромко, настойчиво переговорила с дядей Вилли и кликнула нас с Бейли в Лавку.

Нам велено было вытащить картофель и лук из ящиков, выбить в них внутренние разделители. Потом, с мучительной и боязливой медлительностью, дядя Вилли передал мне свою палку с резиновым наконечником и нагнулся, чтобы забраться в ставший просторным пустой ящик. Прошла целая вечность, прежде чем он смог улечься туда; мы набросали сверху лука и картошки, слой за слоем, как в кастрюле с рагу. Бабушка встала в темной Лавке на колени и начала молиться.

Нам повезло: «парни» не ворвались в тот вечер в наш двор и не потребовали, чтобы Мамуля открыла Лавку. Они наверняка обнаружили бы дядю Вилли и столь же наверняка линчевали бы. Он всю ночь стонал – можно было подумать, он действительно повинен в каком-то гнусном преступлении. Тяжкие звуки пробивались сквозь покров из овощей, и мне виделось, как рот его свисает на правую сторону, как слюна заливает глазки́ молодым картофелинам и, подобно каплям росы, остается ждать утреннего тепла.

4

Чем один городок на Юге отличается от другого, или от городка или деревни на Севере, или от городского многоквартирного дома? Ответ, видимо, таков: опытом, который разделяет не знающее ответа на этот вопрос большинство («оно») и знающее меньшинство («ты»). Все детские вопросы без ответов рано или поздно переадресуются городку, там на них отвечают. Герои и злодеи, ценности и предубеждения – всё впервые познается и наделяется ярлыками в такой обстановке. Впоследствии меняются лица, места, порой даже расы, уловки, приверженности и цели, но под этими проницаемыми масками навеки остаются лица детства в шапочках с помпонами.

Мистер Макэлрой, который жил в большом неопрятном доме рядом с Лавкой, был очень высок и могуч, и, хотя годы подъели плоть у него на плечах, они не успели – в те времена, когда я его знала, – добраться до выпуклого живота, до рук или ног.

Он был единственным знакомым мне чернокожим – за исключением директора школы и заезжих учителей, – который носил брюки и пиджак из одного материала. Когда я узнала, что мужскую одежду именно так и продают и это называется «костюмы», я, помнится, порешила, что кто-то очень умный додумался до такой штуки: в таком виде мужчины выглядят менее мужественными, менее угрожающими и чуть больше похожи на женщин.

Мистер Макэлрой никогда не смеялся, улыбался редко, а еще – нужно отдать ему должное – любил разговаривать с дядей Вилли. Он никогда не ходил в церковь – по нашему с Бейли мнению, это свидетельствовало об исключительной отваге. Как было бы здорово расти вот так – презрительно поглядывая на религию сверху вниз, особенно если живешь по соседству с таким человеком, как наша Мамуля.

Я следила за ним, постоянно предвкушая, что он того и гляди что-нибудь да выкинет. Это никогда не надоедало, не разочаровывало, не развеивало очарования, хотя с высокой жердочки нынешнего возраста я вижу лишь очень незамысловатого, малоинтересного человека, который продавал патентованные лекарства и укрепляющие снадобья самым невзыскательным жителям городков (деревень), окружавших крупный город Стэмпс.

У мистера Макэлроя и бабушки, похоже, сложилось взаимопонимание. Мы пришли к этому выводу по той причине, что он никогда не прогонял нас со своего участка. Летом, в свете предзакатного солнца, я часто сидела у него во дворе под мелией, в облаке горьковатого запаха ее плодов, убаюканная жужжанием мух, которые слетались на ягоды. Он же покачивался в гамаке на террасе, в своем коричневом костюме-тройке, а широкая панама кивала в такт гудению насекомых.

Больше, чем поздороваться раз в день, нам от мистера Макэлроя ничего не перепадало. Обронив: «Доброе утро, девочка» или: «Добрый день, девочка», он уже не произносил ни слова, даже если мы снова встречались на дорожке у его дома или у колодца или натыкались на него за домом, куда забегали во время игры в прятки.

Все мое детство он оставался загадкой. Человек, который владел участком земли и большим домом со множеством окон и с верандой: она шла по периметру, лепилась к стенам со всех сторон. Самостоятельный негр. Для Стэмпса – почти анахронизм.

Главным человеком в моем мире был Бейли. То, что он приходился мне братом, единственным братом, без всяких сестер, с которыми им пришлось бы делиться, представлялось такой удачей, что мне хотелось жить, как положено хорошей христианке, ради одного того, чтобы выразить Богу свою благодарность. Я была крупной, угловатой, неловкой, он – маленьким, грациозным, складным. Про меня другие ребята говорили, что я «цвета дерьма», но всем нравилась его бархатисто-черная кожа. Его волосы спадали на шею вороными завитками, на моей голове росла черная проволока. Тем не менее он меня любил.

Когда старшие родственники неодобрительно отзывались о моей внешности (остальные в семье были хороши собой, и это меня мучило), Бейли подмигивал мне с другого конца комнаты, и я знала: он обязательно улучит момент, чтобы с ними сквитаться. Он давал старушкам вволю поахать на предмет того, как же я такая уродилась, а потом понаведывался, голоском, похожим на застывающий жир от бекона:

– Мизериз Колман, а как там ваш сын? Я тут его вчера встретил, совсем больной с виду – того и гляди умрет.

Старушки, опешив, сыпали вопросами:

– Умрет? От чего? Вовсе он не болен.

Голоском еще более масленым, чем раньше, и не меняясь в лице, Бейли отвечал:

– От уродства.

Чтобы сдержать смех, я прикусывала язык, скрипела зубами, старательно стирала с лица любое подобие улыбки. А потом, за домом, под ореховым деревом, мы заходились от хохота и воя.

Бейли очень редко попадало за его неизменно беспардонное поведение – дело в том, что он был гордостью семейства Хендерсонов-Джонсонов.

Его движения – так он впоследствии описал движения одного знакомого – напоминали безупречный ход хорошо смазанного механизма. Кроме того, он умудрялся обнаружить в сутках столько часов, сколько мне и не снилось. Успевал сделать работу по дому и школьные задания, прочитать больше моего книг и поиграть на склоне холма в самой отборной компании. Он даже умел вслух молиться в церкви, а также таскать маринованные огурцы из бочки, которая стояла под фруктовым прилавком и прямо под носом у дяди Вилли.

Однажды в обеденный час, когда в Лавке было полно покупателей, он опустил сито, в котором мы обычно просеивали крупу и муку, в эту самую бочку и выловил два толстеньких огурца. Достал их и повесил сито сбоку на бочку – огурцы так и остались там стекать. Когда прозвенел звонок с последнего урока, он забрал из сита почти совсем обсохшие огурцы, засунул в карманы, а сито забросил за апельсины. Мы выбежали из Лавки. Стояло лето, штанишки на Бейли были короткие, на запыленных ногах остались яркие дорожки от маринада, сам он подпрыгивал – карманы топорщатся от добычи, – а глаза смеялись: «Ну, каково?» Пахло от него, как от бочонка с уксусом или как от ангела в кислом настроении.

После того как мы управлялись с утренними делами по хозяйству, а дядя Вилли с Мамулей уходили торговать в Лавку, нам разрешали пойти поиграть с одним условием: чтобы нас можно было докричаться. Когда мы играли в прятки, голос Бейли, легко опознаваемый, выпевал: «Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват! Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать опять! Кто не спрятался, я не виноват!» Как прирожденный вожак, он, понятное дело, придумывал самые захватывающие и озорные игры. А когда он оказывался кончиком бича в игре «Щелкни бичом», то вертелся, точно волчок, крутился, падал, хохотал, останавливался ровно за секунду до того, как остановилось бы от страха мое сердце, а потом возвращался в игру, хохоча по-прежнему.

Из всех потребностей (среди них – ни одной надуманной), которые возникают у брошенного ребенка и которые необходимо удовлетворить, чтобы не сгинула надежда вообще и надежда на благополучие, самой неколебимой является потребность в неколебимом Боге. Мой дивный чернокожий брат стал моим Царствием небесным.

В Стэмпсе принято было «закрывать» в банки все, что худо-бедно подлежит консервированию. В сезон забоя скота – после первых заморозков – соседи помогали друг другу резать свиней и даже ласковых большеглазых коров, если они переставали доиться.

Дамы-миссионерши из Христианской методистской епископальной церкви помогали Мамуле подготовить начинку для колбасы. Они по локоть засовывали полные руки в свиной фарш, смешивали его с серым щекочущим нос шалфеем, перцем и солью и делали вкусные пробные колбаски для всех послушных детишек, которые приносили дрова для гладкой черной печки. Мужчины отрубали от туш более крупные куски и закладывали их в коптильню. Вскрывали в окороках суставы смертоносного вида ножами, вытаскивали определенную круглую безобидную косточку («от нее мясо может попортиться») и втирали соль, крупную бурую соль, похожую на мелкий гравий, прямо в плоть – кровь каплями выступала на поверхности.

Весь год, до следующих заморозков, еда к нашему столу бралась из коптильни, из огородика, который приютился прямо рядом с Лавкой, и с полок, где хранились закрытые банки. От выбора на полках слюнки потекли бы у любого проголодавшегося ребенка. Зеленая фасоль – стручки обрезаны до нужной длины, листовая и белокочанная капуста, мясистые помидоры в собственном соку, которые были особенно хороши на горячих сухариках с маслом, а еще – колбаса, свекла, варенья из ягод и всех фруктов, какие только растут в Арканзасе.

При этом раза два в год Мамуля приходила к выводу, что нам, детям, нужно включать в рацион свежее мясо. Нам давали мелочи – монеток по пять и десять центов, поручались они Бейли – и отправляли в город за печенью. Поскольку у белых имелись холодильники, их мясники покупали мясо на больших бойнях в Тексаркане и продавали богатеньким даже в самый разгар лета.

Пересекая негритянский район Стэмпса, который в рамках наших узких детских горизонтов казался целым миром, мы вынуждены были, по обычаю, поговорить со всеми встречными – а Бейли еще полагалось по несколько минут поиграть с каждым из друзей. Радостно было направляться в город, имея деньги в кармане (карман Бейли я, по большому счету, считала и своим) и время в запасе. Но вся радость улетучивалась, едва мы добирались до белой части города. После трактира «Заходи!», принадлежавшего мистеру Вилли Уильямсу, – последней остановки перед миром белых – нужно было пересечь пруд и преодолеть железнодорожные пути. Мы чувствовали себя первопроходцами, ступавшими без оружия в руках на территорию, заселенную хищниками-людоедами.

Сегрегация в Стэмпсе была настолько безоговорочной, что большинство чернокожих ребятишек вообще, абсолютно не представляли себе, как выглядят белые. Знали лишь, что они другие, страшные – и в этот страх включалась враждебность угнетенных к угнетателям, бедных к богатым, работников к работодателям, оборванцев к хорошо одетым.

Помню, я вовсе не верила в то, что белые – по-настоящему настоящие.

К нам в Лавку ходили многие женщины, работавшие у них домашней прислугой, и когда они несли выстиранное белье обратно в город, то часто ставили вместительные корзины у нашего крыльца и вытаскивали из накрахмаленной груды какой-нибудь предмет – похвалиться либо ловкостью своей глажки, либо богатством и великолепием вещей своих нанимателей.

Я же смотрела на те предметы, которые не принято выставлять напоказ. Знала, например, что белые мужчины носят длинные трусы, как и дядя Вилли, что там есть отверстие, чтобы вытаскивать «причиндал» и писать, что груди у белых женщин не вшиты в платья, как я от кого-то слышала, потому что я видела в корзинах их бюстгальтеры. Но заставить себя видеть в белых людей я не могла. Людьми были миссис Лагрон, миссис Хендрикс, Мамуля, достопочтенный Снид, Лилли-Би, Луиза и Рекс. А белые не могли быть людьми – куда им с такими маленькими ногами, с такой белой прозрачной кожей, с их привычкой ходить не на подушечках пальцев, как это принято у людей, а на пятках, как лошади.

Людьми были жители моей части города. Не все они мне нравились – по сути, не нравились почти все, однако же они были людьми. А эти другие странные белесые существа жили своей потусторонней нежизнью и людьми не считались. Были просто белыми.

5

«Не будь грязнулей» и «Не дерзи» – таковы были две заповеди бабули Хендерсон, от которых всецело зависело наше спасение на небесах.

Каждый вечер, даже в самую лютую зимнюю стужу, нам полагалось перед сном мыть лицо, руки, шею, ступни и ноги. К этому бабуля добавляла с ухмылкой, которую богобоязненным людям не согнать с лица, когда они произносят нечто небогобоязненное: «Мойте до самого дальше некуда и дальше некуда мойте тоже».

Мы шли к колодцу и мылись ледяной чистой водой, мазали ноги таким же ледяным, застывшим вазелином, затем на цыпочках пробирались в дом. Смахивали пыль со ступней, а за этим следовали домашние задания, кукурузные лепешки, простокваша, молитва и отход ко сну – всегда в одной и той же последовательности. У Мамули был безотказный прием: стаскивать с нас одеяла, когда мы заснем, чтобы проверить чистоту ног. Если она находила их грязными, она брала прут (который держала за дверью спальни на крайний случай) и будила грязнулю несколькими жгучими напоминаниями по самым чувствительным местам.

Земля у колодца была по вечерам темной и блестящей, мальчишки рассказывали, что змеи любят воду – все, кто по темноте ходил за водой, а потом задерживался у колодца помыться, знали, что щитомордники и гремучие змеи, гадюки и питоны уже ползут к колодцу и доберутся до места в тот самый миг, когда умывающемуся попадет мыло в глаза. Однако Мамуля постоянно убеждала нас, что чистоплотность сродни богобоязненности, а грязь, напротив, – источник всех несчастий.

Ребенок, который дерзит взрослым, противен Богу и позор для своих родителей, способен сгубить семью и весь свой род. Ко взрослым нужно обращаться так: мистер, миссус, мисс, тетушка, родич, дядь, дядя, бабуля, сестра, брат – а кроме того, существуют еще тысячи обозначений родства и почтительности со стороны говорящего.

Все, кого я знала, уважали эти общепринятые правила, за вычетом белошвальной детворы.

Несколько семейств «белой швали» жили на принадлежавшей Мамуле земле за школой. Случалось, что белошвальники ватагой вваливались в Лавку, заполняли все пространство, замещали собой воздух и даже меняли привычные запахи. Малышня ползала по полкам, по ящикам с картофелем и луком, голоса их бряцали, как самодельные гитары. В моей Лавке они позволяли себе то, чего я не позволила бы себе никогда. А поскольку Мамуля нас учила: чем меньше говорить с белыми (даже с белошвальниками), тем лучше, мы с Бейли просто стояли, спокойно и серьезно, в незнакомом воздухе. Впрочем, если кто-то из этих шкодливых призраков подбирался слишком близко, я его щипала. Частично – от злости и нервов, частично – потому, что не считала его плоть настоящей.

Дядю они называли по имени и начинали тут же, в Лавке, им командовать. Мне было стыдно смотреть, как он им повинуется, в обычной своей спотыкливо-шаткой манере.

Бабушка тоже им подчинялась, вот только в ней не чувствовалось подобострастия, потому что она умела предугадать, что им нужно.

– Вот сахар, миз Поттер, а вот сода. Вы в прошлом месяце соды не купили, вам небось нужно.

Мамуля обычно обращалась только ко взрослым, но иногда – ах, какими эти «иногда» были мучительными – в ответ с ней заговаривали чумазые сопливые девчонки.

– Не, Энни… – И это Мамуле? Хозяйке земли, на которой они живут? Которая успела забыть больше, чем они за всю жизнь выучат? Если есть в этом мире хоть какая справедливость, Господь прямо сейчас поразит их немотой! – Давай-ка нам еще крекеров и еще макрели.

Хорошо, что они никогда не смотрели ей в лицо – по крайней мере, мне ни разу не удалось перехватить такой взгляд. Ни один хоть мало-мальски воспитанный человек, даже самый распоследний шаромыжник, не будет смотреть взрослому в лицо. Ведь это значит – он пытается вытащить изо рта слова, которые еще не обрели форму. Чумазая малышня этим не пробавлялась, а вот их приказания летали по Лавке, точно удары плети-девятихвостки.

Когда мне было лет десять, по вине этих маленьких оборванцев случилась самая мучительная и позорная история, какая у меня была с моей бабушкой.

Однажды летним утром, выметя со двора листья, обертки от мятной жвачки и этикетки от венских сосисок, я разровняла желто-красную землю и вылепила из нее полумесяцы, да так, чтобы было видно ясно и отчетливо. Грабли я поставила за Лавкой и вернулась в дом через заднюю дверь – бабушка стояла на крыльце в своем просторном белом фартуке. Фартук был накрахмален так туго, что мог бы стоять и сам по себе. Мамуля любовалась двором, я решила встать рядом. Он действительно походил на рыжеволосую голову, которую только что причесали редким гребнем. Мамуля молчала, однако я видела, что ей нравится. Она смотрела в сторону дома директора школы и вправо, на дом мистера Макэлроя. Явно надеялась, что кто-то из двух этих столпов нашего городка разглядит мои узоры прежде, чем их уничтожат ноги покупателей. Потом она бросила взгляд вдаль, в сторону школы. Я повернула голову вслед за ней, так что мы одновременно увидели толпу детей-белошвальников, которые, перевалив через гребень холма, шагали вниз от здания школы.

Я посмотрела на Мамулю, дожидаясь ее указаний. Она очень ловко расслабилась от пояса и ниже, а вот от пояса и выше вытянулась едва ли не до вершин дубов на другой стороне дороги. Потом закурлыкала гимн. Может, и не закурлыкала, но темп был такой медленный, а ритм – такой странный, что походило на курлыканье. Больше она на меня не смотрела. Когда дети добрались до середины холма – полдороги до Лавки, – она, не поворачиваясь, произнесла:

– Ступай внутрь, сестра.

Мне так и хотелось ей сказать: «Мамуля, ты их не дожидайся. Идем со мной внутрь. Если зайдут в Лавку, ты пойдешь в спальню, а я уж их обслужу. Я их боюсь, только если ты рядом. А одна всяко управлюсь».

Но, разумеется, сказать я ничего не могла, а потому пошла внутрь и встала за дверью-ширмой.

Девчонки еще не добрались до крыльца, а я уже услышала, как смех их стреляет и потрескивает, точно сосновые дрова в печке. Видимо, пожизненная моя паранойя родилась именно в те студеные, тягучие, как патока, минуты. Кончилось тем, что они выстроились перед Мамулей. Поначалу изображали серьезность. А потом одна скрестила руки перед грудью, вытянула губы и что-то забубнила. Я поняла, что она передразнивает бабушку. Встряла другая:

– Не, Хелен, ты стоишь непохоже. Во, глянь-ка.

Она выпятила грудь, сложила руки на груди и изобразила странную позу – вот, мол, Энни Хендерсон. Еще одна рассмеялась:

– Не, не то. Губы мало выпятила. Во как надо.

Я подумала о винтовке, что стоит за дверью, но знала, что мне ее не удержать, а наш обрез, постоянно заряженный – из него стреляли каждую новогоднюю ночь, – заперт в сундуке, ключ же висит на цепочке у дяди Вилли. Сквозь засиженную мухами дверь я видела, что крылья Мамулиного фартука колышутся в такт ее тихому пению. А вот колени ее будто защелкнулись – кажется, что больше не согнутся никогда.

Мамуля все пела. Не громче, чем раньше, но и не тише. Не медленнее и не быстрее.

Та же грязь, которой были перемазаны хлопковые платьишки девчонок, лежала у них на ногах, ступнях, руках и лицах – одно не отличалось от другого. Бесцветные сальные волосы висели уныло и безнадежно – их никто не расчесывал. Я встала на колени, чтобы лучше видеть, чтобы запомнить их навсегда. От слез, скатившихся по моему платью, остались предсказуемые темные дорожки, двор в результате сделался нечетким и уж совсем ненастоящим. Мир глубоко вздохнул в сильных сомнениях, стоит ли вращаться дальше.

Девчонкам надоело дразнить Мамулю, они решили поиздеваться над ней по-другому. Одна скосила глаза, засунула большие пальцы за щеки и произнесла: «Во, глянь-ка, Энни». Бабуля продолжала напевать, завязки фартука подрагивали. Мне хотелось горстью швырнуть перец им в лицо, плеснуть в них щелоком, крикнуть, что они – мерзкие противные гадины, но я отчетливо понимала, что прикована к своему месту за кулисами так же бесповоротно, как актеры, выступающие сейчас снаружи, заключены в узилище своих ролей.

Девчонка поменьше сплясала, подражая марионетке; остальные клоунессы расхохотались. И тут одна, рослая, уже почти женщина, очень тихо что-то произнесла – я не расслышала. Все они отступили от крыльца, по-прежнему не сводя глаз с Мамули. На одну невыносимую секунду повисло ощущение, что они сейчас бросят в Мамулю булыжником – она же (если не считать завязок фартука) будто бы и сама обратилась в камень. Но тут рослая повернулась спиной, нагнулась, оперлась ладонями о землю – и ничего не подняла. Просто переместила вес тела, сделала стойку.

Грязные босые ступни и длинные ноги взметнулись в небо. Платье опало до самых плеч – трусиков на ней не было. Там, где ноги соединялись, блестел бурый треугольник лобковых волос. В то безжизненное утро она провисела в воздухе лишь несколько секунд, а потом покачнулась, упала. Остальные принялись хлопать ее по спине и бить в ладоши.

Мамуля запела другой гимн: «Хлеб Господень, хлеб Господень, голод утоли».

Я обнаружила, что и сама молюсь. Сколько Мамуля выдержит? Какому еще унижению они надумают ее подвергнуть? Сумею ли я остаться в стороне? Каких поступков ждет от меня Мамуля?

А потом они двинулись прочь со двора, в сторону города. Они вскинули головы, дрыгнули тощими задами и обернулись одна за другой:

– Пока, Энни.

– Пока, Энни.

– Пока, Энни.

Мамуля не повернула головы, не опустила рук, однако петь прекратила и произнесла:

– Пока, миз Хелен, пока, миз Рут, пока, миз Элоиза.

И тут я взорвалась. Взорвалась, как хлопушка на День независимости. Как может Мамуля обращаться к ним «миз»? К этим паршивым гадинам. И чего ей было не зайти в Лавку, где приятно и прохладно, еще когда они появились на холме? Что она им доказала? Они же наглые, злые, невоспитанные – почему же Мамуля называет их «миз»?

Она достояла до самого конца следующего гимна, а потом отодвинула ширму и посмотрела на меня, рыдавшую от гнева. Смотрела, пока я не подняла глаз. Лицо ее было как коричневая луна, и она мне светила. Мамуля была прекрасна. Случилась вещь, мне не до конца понятная, однако я видела на ее лице счастье. А потом она нагнулась и дотронулась до меня – так матери церкви «возлагают руки на болящих и страждущих», – и я затихла.

– Иди лицо вымой, сестра.

И она ушла за конфетный прилавок, напевая: «Сбросив тягостное бремя, славу я Тебе спою».

Я плеснула в лицо колодезной водой, высморкалась в повседневный платок. Не знаю, что за противостояние случилось во дворе, но Мамуля точно вышла из него победительницей.

Я принесла во двор грабли. Заровнять нечеткие следы оказалось легко. Я долго трудилась над новым узором, потом спрятала грабли за тазом для посуды. После этого зашла в Лавку, взяла Мамулю за руку, и мы вдвоем пошли смотреть, что у меня получилось.

Получилось крупное сердце, а внутри – множество уменьшающихся сердец, – и от внешнего края до самого крошечного сердечка их пронзала стрела. Мамуля сказала:

– Красиво вышло, сестра.

А потом вернулась в лавку и снова принялась напевать: «Сбросив тягостное бремя, славу я Тебе спою».

6

Достопочтенный Говард Томас был старейшиной той части Арканзаса, куда входил и Стэмпс. Каждые три месяца он посещал нашу церковь, оставался на ночь с субботы на воскресенье в доме у Мамули, а воскресным утром произносил громкую и страстную проповедь. Забирал деньги, собранные за протекшее время, выслушивал доклады всех церковных групп, пожимал руки взрослым, перецеловывал всех малышей. И уезжал. (Я поначалу думала, что он отправляется на небеса, но Мамуля меня поправила. Отправлялся он всего лишь в Тексаркану.)

Мы с Бейли ненавидели его всей душой. Был он жирным, уродливым, а смеялся как хряк, которого прихватила колика. Передразнивая толстокожего проповедника, мы доводили друг друга до неуемного хохота. Особенно хорошо получалось у Бейли. Он даже изображал достопочтенного Томаса прямо перед носом у дяди Вилли, и ему ничего не было, потому что делал он это бесшумно. Надувал щеки, пока они не превращались в мокрые коричневые голыши, и покачивал головой из стороны в сторону. Только мы с ним и знали, что он – вылитый достопочтенный Томас.

Одним тем, какой он был омерзительно жирный, достопочтенный Томас вряд ли навлек бы на себя нашу безудержную ненависть. То, что он так и не удосужился запомнить наши имена, было обидно, но и этой обиды самой по себе оказалось бы недостаточно, чтобы вызвать наше презрение. Самым тяжелым грузом, делавшим нашу ненависть не только заслуженной, но и безоглядной, на чашу весов ложилось его поведение за ужином. Каждый раз, садясь с нами в воскресенье за стол, он съедал самые крупные, поджаристые и вкусные куски курятины.

Если и было в его визитах что хорошего, так это то, что являлся он всегда поздним вечером в субботу – мы успевали поужинать. Я часто гадала, не пытается ли он застукать нас за столом. Вероятно, пытался, потому что, шагнув на крыльцо, тут же зыркал своими глазенками в сторону пустого стола – и физиономия его кривилась от разочарования. Но тут на черты его будто падала тонкая завеса, и он насколько раз взлаивал, смеясь:

– Ав-хаф-хаф-хаф, сестра Хендерсон, я как монетка с дырочкой – вечно возвращаюсь.

Мамуля раз за разом ему отвечала:

– Так оно и есть, старейшина Томас, благодарение Иисусу, ну, входите же.

Он шагал в дверной проем, ставил свой «гладстон» (этим словом он называл саквояж) и озирался в поисках нас с Бейли. А потом раскидывал жуткие ручищи и пыхтел:

– Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство небесное.

Бейли всякий раз подходил к нему с вытянутой рукой – для мужского рукопожатия, однако достопочтенный Томас отпихивал протянутую руку и спешил моего брата ненадолго облапить.

– Ты пока еще маленький, дружок. Не забывай этого. Ибо сказано в Писании: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое».

И только после этого ослаблял хватку и выпускал Бейли.

Мне никогда не хватало смелости к нему приблизиться. Было страшно, что если я попытаюсь сказать: «Здравствуйте, достопочтенный Томас», то тут же подавлюсь, ибо грешна в его поругании. Ведь сказано же в Библии: «Бог поругаем не бывает», а этот человек – посланник Бога. Он иногда говорил:

– Подойди, сестренка. Подойди, получи благословение.

Но мне было так страшно, а еще я так сильно его ненавидела, что все чувства путались, иногда даже было не сдержать слез. Мамуля повторяла ему снова и снова:

– Да вы не обращайте на нее внимания, старейшина Томас, больно она у нас чувствительная.

Он доедал то, что осталось от ужина, а потом они с дядей Вилли обсуждали церковные новости. Говорили о том, как нынешний священник печется о своей пастве, кто женился, кто умер, сколько с его последнего приезда народилось детей.

Мы с Бейли маячили тенями в задней части Лавки, возле цистерны с керосином, дожидаясь самых смачных историй. Но когда речь заходила о каком-нибудь недавнем скандале, Мамуля неизменно выпроваживала нас к себе в спальню, наказав вызубрить урок для воскресной школы – а то она нам задаст.

Мы придумали уловку, которая нас не подводила никогда. Я садилась в большое кресло-качалку возле печки, иногда покачивалась и притопывала ногой. Говорила на два голоса: то тихо, по-девчоночьи, потом тоном пониже, как Бейли. А он прокрадывался обратно в Лавку. Не раз и не два случалось брату влетать обратно, плюхаться на кровать и рывком раскрывать учебник – в следующий миг Мамулина фигура заполняла дверной проем.

– Так, дети, чтобы урок был выучен как следует. Знаете же, что все остальные будут на вас равняться.

Мамуля разворачивалась и уходила обратно в Лавку, а Бейли крался за ней по пятам, чтобы притаиться в тени и выслушать все запретные сплетни.

Однажды он узнал, что у мистера Коули Вашингтона поселилась в доме девушка из Луисвилла. Я не увидела в этом ничего дурного, но Бейли пояснил, что мистер Вашингтон наверняка занимается с ней «этим самым». Добавил, что хотя «это самое» – штука нехорошая, но почти все на свете им с кем-нибудь да занимаются, вот только другим про это знать не положено. А в другой раз мы прослышали про мужчину, которого белые убили и бросили в пруд. Бейли добавил: причиндалы ему отрезали и положили в карман и пустили ему пулю в голову, а все потому, что белые решили, будто он занимался «этим самым» с белой.

Репертуар новостей, которые мы выуживали из этих разговоров вполголоса, был таков, что я пришла к твердому убеждению: всякий раз, когда приезжал достопочтенный Томас и Мамуля отправляла нас к себе, речь у них заходила про белых и про «это самое». У меня об обоих предметах были крайне смутные представления.

Утром в воскресенье Мамуля подавала завтрак, специально рассчитанный на то, чтобы с половины десятого утра до трех пополудни мы сидели смирно. Обжаривала толстые розовые ломти домашней ветчины, а вытопленным жиром заливала нарезанные красные помидоры. Яичница с пышной жареной картошкой и луком, желтый маис и хрустящие окуньки, прожаренные так основательно, что можно засунуть в рот и сжевать вместе с косточками, плавниками и чешуей. Сдобные булочки у нее были дюйма[3] по три в диаметре и не меньше двух в толщину. Есть их нужно было по-хитрому: намазать маслом, пока еще горячие, – тогда выходило очень вкусно. А вот остыв, они делались тягучими, как сильно разжеванная жевательная резинка.

Открытия по поводу сдобных булочек нам удавалось подтверждать в каждое из тех воскресений, когда заявлялся достопочтенный Томас. Понятное дело, и его приглашали почтить своим присутствием трапезу. Мы все вставали: дядя опирал палку о стену, сам опирался о стол. Достопочтенный Томас заводил:

– Отец небесный, благодарим Тебя за это утро…

И поехал, и поехал. Я через некоторое время переставала слушать – пока Бейли меня не лягнет: тогда я приподнимала веки, и мне представал накрытый стол – отрада любого воскресного дня. Вот только достопочтенный все бубнил и бубнил, обращаясь к Богу, которому наверняка уже надоело раз за разом выслушивать одно и то же, – я же видела, что жир от ветчины постепенно застывает на помидорах. Яичница отползала от краев тарелки к центру – так дети сбиваются в кучку на морозе. Булочки оседали столь же непоправимо, как и толстуха, опустившаяся в мягкое кресло. А достопочтенный все вещал. Когда наконец умолкал, аппетит у нас успевал пропасть, он же набрасывался на остывшую еду с молчаливой, но оттого не менее шумной жадностью.

В Христианской методистской епископальной церкви детская зона находилась справа, наискосок от скамьи, на которой восседали устрашающие дамы, носившие имя матерей церкви. В зоне для молодежи скамьи были сдвинуты тесно, и, когда ноги у кого-то переставали помещаться в узкое пространство, то было знаком для старейшин, что его можно переводить в среднюю зону (в центральной части церкви). Нам с Бейли разрешали садиться с другими детьми по ходу неофициальных мероприятий, праздников и так далее. Но в те воскресные дни, когда достопочтенный Томас произносил свою проповедь, нам полагалось сидеть в первом ряду, на так называемой скамье скорбящих. Я думала, нас туда сажают потому, что Мамуля нами сильно гордится, Бейли же уверял: она просто хочет, чтобы внуки были на глазах и под присмотром.

Тексты для проповедей достопочтенный Томас брал из Второзакония. Я разрывалась между неприязнью к его голосу и желанием послушать проповедь. Второзаконие было моей любимой книгой во всей Библии. Законы там были совершенно неопровержимыми и очень внятными – я знала, что, если действительно не хочешь попасть в ад кромешный, чтобы тебя там вечно поджаривали на дьявольском огне, тебе только и нужно, что выучить Второзаконие наизусть и следовать ему слово в слово. А еще мне нравилось, как само это слово скатывается с языка.

Мы с Бейли сидели одни на передней скамье – доски ощутимо давили нам на попки и на заднюю часть ног. Мне хотелось поерзать, но всякий раз, взглянув на Мамулю, я читала у нее на лице: «Только пошевелись – порву», и, повинуясь этой беззвучной команде, я сидела смирно. Прихожанки разогревались у меня за спиной, выпевая «аллилуйя», «слава Тебе, Господи» и «аминь», а проповедник еще даже не добрался до сути проповеди.

На службе нынче явно не соскучишься.

По дороге в церковь я приметила сестру Монро – когда она открыла рот, чтобы ответить кому-то на соседское приветствие, внутри блеснула золотая коронка. Она жила за городом, до церкви добиралась не каждое воскресенье, но вознаграждала себя тем, что, добравшись, вопила во весь голос – так, что сотрясались церковные стены. Стоило ей усесться, церковные распорядители тут же перебирались в соответствующую часть храма, потому что требовалось не меньше трех женщин, а порой и парочка мужчин в придачу, чтобы ее удержать.

Однажды она не ходила на службы несколько месяцев (уехала, чтобы родить ребеночка), а вернувшись, так разбушевалась – голосила, махала руками, дергалась всем телом, – что распорядителям пришлось ее схватить, но она вырвалась и бросилась к кафедре. Стояла перед алтарем и трепыхалась, как только что выловленная форель. Крикнула, обращаясь к достопочтенному Тейлору:

– Проповедуй. Проповедуй, говорю!

Он, понятное дело, продолжил проповедь, как будто сестра Монро там не стояла и не командовала, что ему делать. И тогда она выкрикнула совсем уж неистово:

– Проповедуй, говорю!

И шагнула вверх, на алтарь. Достопочтенный продолжал швырять слова, точно мячики, и тут сестра Монро прянула вперед и вцепилась в него. На секунду всё и все в церкви, за исключением достопочтенного Тейлора и сестры Монро, обвисли, будто чулки на бельевой веревке. А потом она схватила священника за рукав и полу пиджака и принялась дергать из стороны в сторону.

К чести нашего проповедника я должна сказать, что он ни на миг не прекратил своих поучений. Распорядительницы кинулись на кафедру сразу по обоим проходам, причем несколько стремительнее, чем оно принято в храме. Сказать по правде, они разве что не бегом припустили на помощь святому отцу. А потом к дамам в белом, прибывшим на кафедру, присоединились двое дьяконов в блестящих воскресных костюмах – и всякий раз, как им удавалось оторвать сестру Монро от проповедника, он набирал полную грудь воздуха и проповедовал дальше, а сестра Монро хватала его за другое место, еще крепче прежнего. Достопочтенный Тейлор по мере сил содействовал своим спасителям, подпрыгивая и пытаясь вырваться. В один момент голос его съехал на басы и зазвучал глухим раскатом грома, но тут «Проповедуй!» сестры Монро вторглось в этот раскат, и все мы (я, по крайней мере), призадумались, когда же это закончится. Будут они возиться до бесконечности или притомятся, как оно бывает в игре в жмурки, когда уже все равно, кто там водит?

Но чем могло закончиться дело, я не узнаю никогда, потому что, непостижимым образом, светопреставление перекинулось и на других. Тот же дух одновременно вселился в дьякона Джексона и в сестру Вильсон – председательшу совета распорядителей. Дьякон Джексон – высокий, тощий и тихий, который в свободное время преподавал в воскресной школе, – застенал, словно падающее дерево, откинулся назад, в пустоту, и ущипнул достопочтенного Тейлора за локоть. Оказалось, видимо, болезненно, а кроме того, достопочтенный такого не ожидал. Раскаты грома на миг смолкли, достопочтенный изумленно дернулся, а потом прянул вперед и заехал дьякону Джексону кулаком. В тот же мир сестра Вильсон ухватила достопочтенного за галстук, несколько раз намотала на кулак и навалилась на него. Мы не успели ни охнуть, ни вздохнуть, а все трое уже сверзились за алтарь. Ноги мелькали в воздухе, точно щепа для растопки.

Сестра Монро, с которой и началась вся заваруха, спустилась с кафедры, невозмутимая и утомленная, и запела дребезжащим голосом:

– В смятенье я пришла к Христу, в печали и без сил, а Он мне отдых даровал и радость мне открыл.

Священник воспользовался своим преимуществом человека уже поверженного и тихим сиплым голосом попросил прихожан преклонить с ним вместе колени и вознести благодарность Господу. Он объявил, что на нас снизошел могущественный дух, и дал всем произнести: «Аминь».

В следующее воскресенье он взял текст проповеди из восемнадцатой главы Евангелия от Луки: спокойно и серьезно рассуждал про фарисеев, которые молились на улицах дабы впечатлить всех своей ревностной верой. Сомневаюсь, что кто-то оценил его мысль – всяко не те, кому он адресовался. Впрочем, совет дьяконов выделил ему средства на покупку нового костюма. Прежний теперь никуда не годился.

Наш заезжий старейшина выслушал историю про достопочтенного Тейлора и сестру Монро – вот только я уверена, что он не знал ее в лицо. Интерес к содержанию проповеди и отвращение к достопочтенному Томасу заставили меня отключиться. В искусстве отключаться и отключать чужие голоса я достигла совершенства. Общее правило «Хороших детей видно, но не слышно» нравилось мне до такой степени, что я решила пойти еще дальше: хорошие дети сами не видят и не слышат, если им так вздумается. Я изобразила на лице убедительное внимание и усилила для себя все звуки в церкви.

Сестра Монро уже подожгла свой запал и потихоньку дымилась где-то справа и сзади. Старейшина Томас очертя голову кинулся в проповедь – видимо, хотел, чтобы все прихожане сполна получили то, за чем пришли. Я видела, как распорядители, стоявшие в левой части церкви, рядом с большими окнами, начали незаметно, как носильщики гроба, перемещаться в сторону скамьи сестры Монро. Бейли пнул меня в коленку. Когда приключилась та история с сестрой Монро – мы всегда называли ее просто «историей», – мы так опешили, что даже забыли рассмеяться. Но потом не неделю и не две, стоило нам тихонько произнести: «Проповедуй», – мы сгибались пополам от хохота. В общем, брат толкнул меня в коленку и прошептал, прикрыв рот:

– Проповедуй, говорю!

Я глянула на Мамулю, стоявшую над квадратиком из крашеных досок – столом для сбора пожертвований: оставалась надежда, что ее взгляд вернет мне спасительное здравомыслие. Но оказалось, что впервые на моей памяти Мамуля смотрит мне за спину, на сестру Монро. Полагаю, она рассчитывала на то, что один-другой ее строгий взгляд сумеет окоротить эту впечатлительную даму. Но голос сестры Монро уже достиг опасного порога:

– Проповедуй!

Из детской зоны долетело несколько сдавленных смешков, Бейли пихнул меня снова.

– Проповедуй, говорю! – шепотом.

Сестра Монро подхватила в полный голос:

– Проповедуй, говорю!

Два дьякона сомкнулись в качестве превентивной меры по сторонам брата Джексона, а двое крупных и решительных мужчин направились по проходу в сторону сестры Монро.

Шум в церкви нарастал, а старейшина Томас допустил прискорбную ошибку – тоже повысил голос. И тут, с внезапностью летнего ливня, сестра Монро прорвалась сквозь строй прихожан, пытавшихся обволочь ее облаком, и потоком устремилась в сторону кафедры. На сей раз она без малейшей задержки проследовала к алтарю, нацелившись на старейшину Томаса и выкрикивая:

– Говорю, проповедуй!

Бейли произнес вслух: «Ого!», и «Черт!», и «Ну она ему и накостыляет!»

Впрочем, достопочтенный Томас не стал этого дожидаться: сестра Монро приближалась к кафедре справа, он же начал спускаться слева. Смена местоположения его не смутила. Он проповедовал и двигался одновременно. Кончилось тем, что он встал прямо напротив столика для пожертвований, оказавшись едва ли не у нас на коленях, а сестра Монро обогнула алтарь за ним по пятам – за ней следовали дьяконы, распорядители, несколько неофициальных лиц и ребятишек постарше.

Старейшина как раз раскрыл рот – там трепетал розовый язык – и произнес: «Велик Господь на горе Нево», и тут сестра Монро стукнула его по спине сумочкой. Дважды. Сомкнуть губы он не успел – зубы его вывалились, точнее говоря, выпрыгнули изо рта.

Две ухмыляющиеся челюсти, верхняя и нижняя, лежали возле моего правого ботинка: пустые с виду и одновременно – как будто вобравшие в себя всю пустоту мира. Можно было чуть вытянуть ногу и пнуть их под скамью или под столик для пожертвований.

Сестра Монро запуталась в пиджаке старейшины, распорядители, по сути, подхватили ее на руки, чтобы выволочь из здания. Бейли ущипнул меня и произнес, не шевеля губами:

– Поглядим, как он нынче ужинать будет.

Я в отчаянии взглянула на достопочтенного Томаса. Появись у него на лице хоть тень печали или смущения, я бы пожалела его и не смогла рассмеяться. От смеха меня удержало бы сострадание. Я вообще страшно боялась смеяться в церкви. Дам себе волю – и наверняка случатся две вещи. Я непременно описаюсь, и столь же непременно меня выдерут. Но уж на сей раз я точно умру, потому как слишком смешно – сестра Монро, Мамуля, пытающаяся ее приструнить своими угрожающими взглядами, Бейли с его «Проповедуй!» и старейшина Томас, губы у которого провисли, точно растянувшаяся резинка.

Но тут достопочтенный Томас стряхнул сестру Монро с ее ослабевшей хваткой, вытащил непомерных размеров белый платок и расстелил его над своими паршивыми зубками. Засунув их в карман, он прошамкал:

– Нагим я вышел из утробы матери, нагим и возвращусь туда.

Смех поднялся по телу Бейли от пяток вверх и начал выплескиваться через нос отрывистым хриплым фырканьем. Я больше даже и не пыталась сдерживаться, открыла рот и выпустила звук наружу. Услышала, как первый смешок взмыл в воздух у меня над головой, взлетел над кафедрой и выпорхнул в окно. Мамуля громко произнесла: «Сестра!» – но скамья оказалась скользкой, и я сползла на пол. Во мне было еще много смеха, и он рвался на волю. Я знать не знала, что на свете бывает столько смеха. Он надавил на все отверстия моего тела, выпихивая наружу все, что попалось на пути. Я вскрикивала и подвывала, выпускала газы и мочу. Как Бейли попал на пол, я не видела, но, перекатившись, обнаружила, что он тоже брыкается и верещит. Бросив взгляд друг на друга, мы заходились пуще прежнего, он пытался что-то сказать, но его вновь донимал смех, удавалось лишь выдавить:

– Проповедуй, говорю!

А потом я подкатилась к палке дяди Вилли с резиновым наконечником. Глаза поднялись вдоль древка до его здоровой шоколадной руки на рукоятке, а потом вдоль долгого-долгого белого рукава – к лицу. Одна сторона повисла, как бывало всегда, когда он плакал (так же она повисала, и когда он смеялся). Дядя выпалил, заикаясь:

– На этот раз я вас лично выдеру!

Не помню, как мы выбрались из церкви и как оказались в находившемся по соседству домике священника, но в тот день нам с Бейли задали всем поркам порку. Между ударами дядя Вилли рычал, чтобы мы прекратили реветь. Я пыталась, а вот Бейли отказывался подчиняться. Потом он объяснил мне, что, когда тебя бьют, нужно орать во весь голос: человек и сам может смутиться, или какой-нибудь сострадательный прохожий придет тебе на выручку. Нас выручили вовсе не по этим причинам, но, поскольку Бейли вопил очень громко и мешал остаткам службы, пришла жена священника и попросила дядю Вилли нас угомонить.

У детей, наделенных воображением, смех легко переходит в истерику. Много недель после того я чувствовала себя очень, очень больной и до полного выздоровления так и стояла на краю обрыва, заполненного смехом, – любая забавная вещь могла сбросить меня в пропасть, на верную смерть.

Всякий раз, как Бейли мне говорил: «Проповедуй!» – я била его наотмашь и ударялась в слезы.

7

Мамуля была замужем трижды: за мистером Джонсоном, моим дедом, который бросил ее в самом начале нового века с двумя малолетними сыновьями; за мистером Хендерсоном, про которого я совсем ничего не знала (Мамуля никогда не отвечала впрямую на заданные ей вопросы ни по одному предмету, кроме религии), и, наконец, за мистером Мерфи. Его я видела только раз, мельком. Однажды субботним вечером он проезжал через Стэмпс, и Мамуля поручила мне постелить ему на полу. Был он темнокожим, коренастым, в шляпе с загнутыми полями, как у Джорджа Рафта. На следующее утро он околачивался в Лавке, пока мы не вернулись из церкви. То воскресенье стало первым на моей памяти, когда дядя Вилли не пошел на службу. Бейли сказал: он остался дома, чтобы мистер Мерфи нас не обчистил. В середине дня, после основательного Мамулиного воскресного обеда, мистер Мерфи отбыл. Заломив назад шляпу и насвистывая, зашагал прочь по дороге. Я смотрела на его широкую спину, пока он не скрылся за поворотом у большого белого здания церкви.

Про Мамулю говорили, что она хороша собой, а те, кто помнил ее в молодости, утверждали, что она и вовсе была красоткой. Я видела в ней лишь силу и власть. Ростом она была выше всех женщин из моего мирка, а ладони у нее были такие крупные, что она могла обхватить мне голову от уха до уха. Голос звучал тихо – но лишь потому, что она сама этого хотела. Когда в церкви ее вызывали спеть, она будто бы вытаскивала затычки откуда-то из челюстей, и мощный, грубоватый звук изливался на слушателей и трепетал в воздухе.

Каждое воскресенье, стоило ей сесть на свое место, священник возвещал:

– Следующий гимн запевать будет сестра Хендерсон.

И каждое воскресенье Мамуля удивленно вскидывала на священника глаза, будто бы спрашивая беззвучно: «Я?» Стремительно убедившись, что просят действительно ее, она откладывала сумочку и медленно складывала носовой платок. Платок она аккуратно опускала в сумочку, поверх всего остального, а потом опиралась на спинку передней скамьи, поднималась толчком, раскрывала рот – и пение изливалось наружу, как будто бы только и дожидалось возможности явиться на свет. Неделю за неделей, год за годом последовательность не менялась, но я не припомню, чтобы хоть кто-то упоминал о Мамулиной непосредственности и готовности петь.

В намерения Мамули входило научить нас с Бейли пользоваться жизненными путями, по которым до нас ходили она, люди ее поколения и все чернокожие – и которые им казались безопасными. Мысль о том, что с белыми можно разговаривать, не рискуя при этом жизнью, казалась ей подозрительной. А уж разговаривать с ними непочтительно и вовсе немыслимо. Собственно, и вообще говорить про них грубости даже в их отсутствие тоже немыслимо – если не пользоваться неопределенным «они». Если бы ей задали вопрос – а она вдруг решила бы дать на него ответ, – свойственна ли ей трусость, она бы ответила, что ей свойственно здравомыслие. Или она не противостояла «их» выходкам год за годом? Или не она – единственная чернокожая в Стэмпсе, к которой однажды обратились «миссис»?

Эта история стала в Стэмпсе одной из местных легенд. За несколько лет до нашего с Бейли туда приезда на одного мужчину устроили облаву за попытку оскорбить честь белой. Пытаясь сбежать, он заскочил в Лавку. Мамуля с дядей Вилли спрятали его до вечера за одежным шкафом, снабдили провиантом для путешествия через всю страну и отправили восвояси. Однако его все же изловили, и, когда спросили в суде о его перемещениях в день совершения преступления, он ответил: узнав, что его разыскивают, он спрятался в Лавке у миссис Хендерсон.

Судья настоял на вызове миссис Хендерсон, и, когда Мамуля явилась в суд и объявила, что она и есть миссис Хендерсон, судья, адвокат и все присутствовавшие белые расхохотались. Судья действительно совершил промах, назвав негритянку «миссис», но он ведь был из Пайн-Блаффа, откуда ему было знать, что владелица деревенского магазина окажется чернокожей. Белые долго хихикали над этим происшествием, а чернокожие решили, что оно лишь послужило доказательством величия и достоинства моей бабушки.

8

Стэмпс в Арканзасе был аналогом Кишки-Выпущу в Джорджии, Вздерни-Их в Алабаме, Чтоб-Свалил-До-Заката в Миссисипи – можно подобрать множество говорящих названий. В Стэмпсе поговаривали: белые у нас в городке такие упертые, что чернокожим даже ванильное мороженое нельзя покупать. Разве что четвертого июля. А в остальные дни хватит им и шоколадного.

Между негритянской общиной и всем белым была натянута светопроницаемая ширма, сквозь которую можно было разглядеть достаточно, чтобы проникнуться страхом-восхищением-презрением в отношении всех белых «штук»: машин, белых сияющих домов, их детей, их женщин. Но самую жгучую зависть вызывало их богатство, выливавшееся в расточительность. Одежды у них было столько, что они отдавали совсем еще хорошие платья, разве что под мышками слегка протертые, нам в школьный класс домоводства, чтобы старшие девочки учились на них шить.

Хотя в негритянских районах щедрость присутствовала всегда, основывалась она на неизбежном самопожертвовании. Когда чернокожий что-то отдавал чернокожему, в большинстве случаев дарителю эта вещь была нужна немногим меньше, чем одариваемому. Благодаря этому факту и брали, и давали с сильным проявлением чувств.

Я плохо понимала и самих белых, и то, откуда у них право так безоглядно расходовать деньги. Да, мне было ведомо, что Бог тоже белый, но в наличие у него предрассудков меня не заставил бы поверить никто. У бабушки моей денег было больше, чем у всех белошвальников. Мы владели землей и постройками, однако нас с Бейли каждый день наставляли: «Не трать лишнего – не впадешь в нужду».

Каждый год Мамуля покупала два больших отреза, на зимнюю и летнюю одежду. Сама шила мне школьные платья, трусики, маечки, носовые платки, Бейли – рубашки и шорты, себе – фартуки, домашние платья и лифчики из рулонов, которые в Стэмпс отправляли «Сирс и Робак». Единственным в семье, кто постоянно носил готовую одежду, был дядя Вилли. Каждое утро он надевал свежую белую рубашку и цветастые помочи, а его особые башмаки обошлись в двадцать долларов. Я считала, что дядя Вилли у нас грешно тщеславен – особенно когда гладила семь туго накрахмаленных рубашек, да так, чтобы не осталось ни морщинки.

Летом мы бегали босиком, обувались только в воскресенье и научились пришивать на место подметки, когда обувь, по Мамулиным словам, начинала «просить каши». Судя по всему, на белые районы Стэмпса Депрессия обрушилась в одночасье, как циклон, а вот в негритянские кварталы проникала медленно, точно опасливый воришка. Страну лихорадило уже два года, прежде чем чернокожие жители Стэмпса вообще начали что-то замечать. Похоже, все считали, что Депрессия, как и все остальное, – это только для белых, а мы тут ни при чем. Наши всегда что выращивали, тем и жили, и только в сезон сбора хлопка, сева и уборки зарабатывали на покупку обуви, одежды, книг и незамысловатого сельскохозяйственного инвентаря. Только когда владельцы хлопковых полей снизили оплату с десяти центов за фунт хлопка до восьми, семи и наконец – до пяти, чернокожие поняли, что чем-чем, а дискриминацией Депрессия не грешит.

Благотворительные организации выдавали продукты бедным семьям, и чернокожим, и белым. Галлоны жира, муки, соли, яичного и молочного порошков. Люди перестали заводить свиней – не хватало отбросов, чтобы их выкармливать, а на покупку отрубей или рыбьей муки денег ни у кого не было.

Мамуля много ночей просидела, медлительно что-то вычисляя. Она пыталась придумать, как бы сохранить свое дело, при том что у покупателей совсем не стало денег. Придя к определенным выводам, она объявила:

– Бейли, напиши объявление, четко и ясно. Четко и аккуратно. А ты, сестра, раскрасишь его своими карандашиками. Вот такое:

ЗАСЧИТАЕМ

1 5-ФУНТОВУЮ БАНКУ МОЛОЧНОГО ПОРОШКА ЗА 50 ЦЕНТОВ

1 5-ФУНТОВУЮ БАНКУ ЯИЧНОГО ПОРОШКА ЗА 1 ДОЛЛАР

10 БАНОК МАКРЕЛИ № 2 ЗА 1 ДОЛЛАР

И так далее. Мамулина лавка не закрылась. Покупателям даже не приходилось нести полученную при раздаче провизию домой. Они забирали ее в пунктах соцпомощи в центре города и тащили прямиком в Лавку. Если им прямо сейчас ничего было не нужно, можно было вписать сумму кредита в один из больших серых гроссбухов. Мы оказались одним из немногих негритянских семейств, не нуждавшихся в пособии, при этом мы с Бейли были единственными детьми в черте города, которые каждый день ели яичный порошок и пили порошковое молоко.

Родные наших товарищей по играм обменивали излишки продуктов на сахар, керосин, специи, мясные консервы, сосиски, арахисовое масло, крекеры, туалетное и даже хозяйственное мыло. Еды нам хватало, однако мы оба терпеть не могли комочки в молоке и жидковатую яичницу – и иногда заходили к кому-то из соседей победнее угоститься арахисовым маслом и крекерами. Выкарабкивался Стэмпс из Депрессии так же медленно, как и погружался в нее. Уже вовсю шла Вторая мировая война, когда в этой полузабытой деревушке начались хоть какие-то экономические сдвиги.

Однажды на Рождество мы получили подарки от матери и отца – они жили, каждый сам по себе, в раю под названием Калифорния, где, как нам говорили, апельсинов – ешь не хочу. И солнце светит всегда. Я была твердо уверена, что это не так. Не может наша мама смеяться и есть апельсины под солнышком, если рядом нет ее деток. До этого Рождества, когда пришли подарки, я была твердо убеждена в том, что родители мои умерли. Могла заплакать в любой момент – стоило вообразить маму (как она выглядит, я себе представляла смутно) в гробу. Черные волосы разложены по белой подушечке, тело накрыто простыней. Лицо шоколадное, напоминает большую букву О, а поскольку заполнить черты мне было нечем, я вписывала в это О слово «МАМА» – и щеки заливало теплым молоком слез.

И вот настало это ужасное Рождество с его невыносимыми подарками: папа наш, с чванством, которое, как выяснилось позднее, было для него характерно, прислал нам свою фотографию. Мама подарила мне чайный сервиз: чайник, четыре чашки с блюдцами и крошечные ложечки – а еще куклу с голубыми глазами, розовыми щеками и желтыми волосами, нарисованными на голове. Не знаю, что досталось Бейли, а я, вскрыв коробки, отправилась на задний двор, к мелии. День стоял студеный, воздух был чист, точно вода. Скамейку покрывала изморозь, и все же я села на нее и заплакала. Подняла глаза – Бейли выходил из дворового нужника, вытирая глаза. Он тоже поплакал. Не знаю, говорил ли он себе раньше, что они умерли, и только сейчас узнал горькую правду – а может, просто острее обычного ощутил свое одиночество. Вслед за подарками пришли вопросы, задавать которые нам не хотелось. Зачем они нас сюда отослали? В чем мы провинились? В чем? Почему в наши три и четыре года нам на руки навесили ярлыки и отправили нас одних поездом из Лонг-Бич в Калифорнии в Стэмпс в Арканзасе под присмотром какого-то там носильщика (который к тому же сошел с поезда в Аризоне)?

Бейли сидел со мной рядом и в кои-то веки не уговаривал меня перестать плакать. Поэтому я поплакала, а он похлюпал носом – и, пока Мамуля не позвала нас обратно в дом, мы не обменялись ни словом.

Мамуля стояла перед елкой, которую мы украсили серебристым серпантином и дивными цветными шарами, и говорила:

– В жизни своей не видела таких неблагодарных детей. Маманя с папаней расстарались, прислали им такие замечательные игрушки, а они – бегом на мороз и в слезы?

Мы в ответ – ни слова. Мамуля продолжила:

– Ты-то, сестра, у нас, известное дело, чувствительная, а вот тебе, Бейли-младший, негоже мяукать тут, будто кощенка, только из-за того, что ты получил подарок от Вивиан и Большого Бейли. – Мы все равно не смогли выдавить ничего в ответ, и она спросила: – Мне чего, попросить Санту забрать все обратно?

Меня охватило жуткое чувство – будто меня рвут на два куска. Захотелось выкрикнуть: «Да! Скажи, пусть заберет!» Но я не двинулась с места.

Потом мы с Бейли поговорили. Он сказал, что если подарки действительно от мамы, может быть, она собирается приехать сюда и нас забрать. Может, она просто сердилась на нас за какой-то проступок, а теперь простила и скоро за нами пришлет. На следующий день после Рождества мы с Бейли выдрали из куклы всю начинку, однако он предупредил меня, чтобы сервиз я не трогала, потому что рано или поздно, днем или ночью, мама все-таки появится.

9

Прошел год – и в Стэмпс без всякого предупреждения приехал наш папа. В одно ужасное утро нас с Бейли рывком втянула в себя реальность. Мы – по крайней мере я – лелеяли такие красочные фантазии по поводу отца и воображаемой матери, а он своим видом разодрал все мои выдумки, точно дернул в полную силу бумажную гирлянду. Он подкатил к Лавке в чистом сером автомобиле (видимо, приостановился сразу за городом и протер его для пущей торжественности). Бейли, разбиравшийся в таких вещах, сказал, что это «Де сото». Отец поразил меня своими размерами. Плечи у него оказались такие широкие, что я испугалась, не застрянет ли он в дверном проеме. В жизни не видела такого рослого человека, и даже если он был не толстый – а я знала, что не толстый, – то казался толстым. Одежда была ему мала. Все вещи были ýже и шерстистее, чем было принято в Стэпмсе. А еще он был ошеломительно хорош собой. Мамуля ахнула:

– Бейли, сыночек! Господи ты Боже мой, Бейли!

А дядя Вилли выдавил:

– Ба… Ба… Бейли.

Брат мой произнес:

– Да чтоб я провалился. Это же он. Наш папа.

И мой семилетний мир свалился, подобно Шалтаю-Болтаю, – не соберешь обратно уже никогда.

Голос отца звенел металлическим половником о ведро, а еще он говорил на английском. На правильном английском, как директор школы и даже лучше. Раскатистые «р-р-р-р» он вставлял во все фразы с той же щедростью, с какой раздавал широкие улыбки. Уголки его губ оттягивались не вниз, как у дяди Вилли, а в стороны, а голову он постоянно наклонял то в одну сторону, то в другую и никогда не держал прямо. У него был вид человека, который не верит собственным глазам, да и собственным словам тоже. Он стал первым известным мне циником.

– Ух ты, вот он какой, папкин сын? Пар-р-рень, тебе кто говорил, что ты один в один я? – Он подхватил Бейли одной рукой, а меня – другой. – А вон папкина дочка. Вы тут хор-р-рошо себя вели, а? Ежели нет, мне бы Санта-Клаус непр-р-ременно доложил.

Я так им гордилась, что дождаться не могла, пока весть облетит город. А то вдруг все ребята не удивятся, какой у нас красивый папа? И как он нас любит – вон, даже в Стэмпс приехал! Стоит услышать, как он говорит, и глянуть на его машину и одежду – сразу ясно, что он богатей, у него в Калифорнии наверняка даже замок есть. (Я впоследствии выяснила, что папа наш работал швейцаром в одном из отелей Санта-Моники.) А потом мне пришло в голову, что меня начнут с ним сравнивать, и мне уже не хотелось, чтобы его видели. Может, он и вовсе мне не отец. Бейли-то наверняка его сын, а я, видимо, просто сиротка, которую они приютили, чтобы Бейли не было скучно.

Заметив, что он за мной наблюдает, я неизменно пугалась – мне хотелось сделаться крошечной, как Мальчик-с-пальчик. Однажды за обеденным столом я держала вилку в правой руке – отрезáла себе кусок жареной курицы. Нож я пропустила между первым и вторым зубцом – нас учили, что только так и можно, – и начала резать прямо по кости. Отец рассмеялся, раскатисто и басовито, я подняла глаза. Он передразнил меня, усердно двигая локтями.

– Чего, папкина дочка улететь захотела?

Мамуля засмеялась, дядя Вилли тоже, даже Бейли – и тот хихикнул. Папа наш гордился своим чувством юмора.

На протяжении трех недель в Лавке постоянно толпились его одноклассники или просто те, кто про него слышал. Кто приходил из любопытства, кто из зависти, а он вышагивал гоголем, раскатывая свое «р-р-р», – под печальным взглядом дяди Вилли. А потом настал день, когда он объявил, что ему нужно возвращаться в Калифорнию. Я испытала облегчение. Мир мой съежится и поблекнет, зато исчезнет мучительное ощущение ежесекундного вторжения в нашу жизнь. А еще – молчаливая угроза, что висела в воздухе с самого его появления, угроза, что рано или поздно он нас покинет. Мне не придется больше терзаться мыслью, люблю я его или нет, не надо будет отвечать на вопрос: «А хотела бы папкина дочка поехать с папкой в Калифорнию?» Бейли уже сказал ему, что хотел бы, я же промолчала. Да и Мамуле полегчает, хотя ей и нравится готовить всякие лакомства и хвастаться своим калифорнийским сыном перед арканзасскими селянами. А вот дядю Вилли явно мучило громогласное папино присутствие, и Мамуля, подобно матери-птичке, сильнее переживала за увечного отпрыска, чем за того, который способен вылететь из гнезда.

Оказалось, он заберет нас с собой! Эта мысль гудела во мне с утра до ночи и заставляла время от времени подпрыгивать, точно на пружинах. Каждый день я улучала минутку, чтобы сходить к пруду, на котором ловили всяческих окуньков. Выбирала время, когда для рыбаков было слишком рано или слишком поздно, – и оказывалась там одна. Я стояла на берегу у края темно-зеленой воды, и мысли метались туда-сюда, точно водомерки. То вправо, то влево. Уехать ли с отцом? Или броситься в пруд и, поскольку я не умею плавать, лечь рядом с Эл-Си, мальчишкой, который утонул прошлым летом? Просить Мамулю, чтобы она позволила мне остаться? Скажу, что буду делать все дела по хозяйству не только за себя, но и за Бейли. А хватит ли мне сил жить без Бейли? Я ни на что не могла решиться, а потому проговаривала парочку строк из Библии и шла домой.

Мамуля раскроила несколько отрезов, которые получила на обмен у женщин, служивших у белых (белые их просто выбросили), и просиживала вечера напролет в столовой за шитьем джемперов и юбок для меня. Выглядела она довольно печально, но всякий раз, как я замечала, что она на меня смотрит, она говорила – как будто я уже в чем-то провинилась:

– Ну, будь послушной девочкой. Слышала? Чтоб никто не подумал, что я плохо тебя воспитала. Слышала?

Она бы удивилась даже сильнее моего, если бы заключила меня в объятия и заплакала перед предстоявшей разлукой. Мир ее был со всех сторон ограничен трудом, долгом, религией и «своим местом». Вряд ли она сознавала, что все, к чему она прикасалась, тут же окутывало густое облако любви. Впоследствии я как-то спросила у нее, любит ли она меня, но она только отмахнулась:

– Господь и есть любовь. Следи за тем, чтобы быть хорошей девочкой, тогда Он будет тебя любить.

Я сидела на заднем сиденье автомобиля, рядом с папиными кожаными чемоданами и нашими картонными коробками. Окна были открыты, но запах жареной курятины и пирога с бататами даже не колыхался, а еще не было места, чтобы вытянуться. Всякий раз, вспоминая обо мне, папа спрашивал:

– Тебе как там, папкина дочка, удобно?

Он ни разу не дал мне возможности ответить – а ответ звучал бы так: «Да, сэр», – тут же возобновлял разговор с Бейли. Они с Бейли перешучивались, Бейли непрерывно смеялся, подавал папе сигареты и даже положил руку на руль, когда папа сказал:

– Давай, сынок, помоги мне вести эту штуку.

Когда мне надоело раз за разом проезжать через одинаковые городки и смотреть на явно брошенные домишки, тесные и неприветливые, я отключилась от всего, кроме чмоканья шин об асфальт и ровного стона мотора. Я страшно сердилась на Бейли. Он явно пытался подмазаться к папе: даже смеяться повадился как и он, этакий Санта-Клаус-младший: «Хо, хо, хо».

– Каково будет с мамашкой-то увидеться? Рад небось будешь? – Этот вопрос он задал Бейли, однако он проник сквозь поролон, которым я обложила свои чувства. Так мы и Ее увидим? А я думала, мы едем в Калифорнию. Меня вдруг охватил ужас. А если она над нами посмеется, как и он? А если у нее появились другие дети – и их она оставила у себя? Я сказала:

– Я хочу назад в Стэмпс.

Папа рассмеялся.

– В смысле, папкина дочка не хочет в Сент-Луис, повидаться с мамой? Да не съест она тебя, не бойся.

Он повернулся к Бейли, я посмотрела на него в профиль: лицо казалось совершенно ненастоящим, как вот следишь за разговором кукол.

– Бейли-младший, поинтересуйся у сестры, чего это она захотела обратно в Стэмпс.

Говорил он скорее как белый, чем как чернокожий. А может, он – единственный белый в мире, у которого кожа шоколадного цвета. Вот уж повезло мне: один во всем свете – и оказался моим отцом. Бейли же притих впервые с момента отъезда. Видимо, тоже задумался о встрече с мамой. Как может в восьмилетке уместиться столько страха? Он сглатывает, загоняет страх за миндалины, плотно сводит ноги и запирает страх между большими пальцами стоп, сжимает бедра и заталкивает его под простату.

– Младший, язык, что ли, проглотил? И что, как ты думаешь, скажет ваша мамашка, когда я ей объявлю, что родные дети не хотят ее видеть?

Мысль, что он может ей такое сказать, потрясла нас с Бейли одновременно. Он перегнулся ко мне через спинку сиденья.

– Мамочка-то у нас любимая. А то мы с тобой не хотим увидеть любимую мамочку. Не реви.

Папа рассмеялся, распрямил спину и задал вопрос – видимо, самому себе:

– Что, интересно, она на это скажет?

Я перестала плакать – к Мамуле в Стэмпс все равно не вернешься. Я видела, что Бейли меня не поддержит, а потому решила заткнуться, высушить слезы и поглядеть, чем там для нас закончится встреча с любимой мамочкой.

Сент-Луис оказался по-новому жарким и по-новому грязным. В памяти моей тогда не было картины тесно сгрудившихся закопченных зданий. По моим понятиям, везли нас прямиком в ад, а папа был дьяволом, отвечавшим за доставку.

Только в самых экстренных случаях Бейли позволял мне разговаривать с ним на «свинской латыни» в присутствии взрослых, но в тот день пришлось рискнуть. По моим представлениям, мы завернули за один и тот же угол пятьдесят раз подряд, и я спросила Бейли:

– Убете укак тсякажеу, утоэ наш тецоу, улии убете тсякажеу что усна с убойто утелипохи?

Бейли ответил:

– Ну тебя, мы в Сент-Луисе и скоро приедем к любимой мамочке. Не переживай.

Папа усмехнулся и сказал:

– Умуко удона вас кихмелу ущатьпохи?

А я-то думала, «свинскую латынь» придумали мой брат и его друзья. Услышав, что папа умеет на ней говорить, я не столько удивилась, сколько рассвирепела. Очередной пример того, что взрослые ведут себя с детьми как жулики. Очередное доказательство того, что все взрослые – предатели.

Чтобы описать маму, придется описать ураган в момент его высочайшей мощи. Или вздымающиеся и опадающие краски радуги. Нас встретила ее мама, мы остались ждать, сидя на кончиках стульев, в заставленной гостиной (папа беспечно болтал с бабушкой – так белые говорят с чернокожими, без смущения и без робости). Мы оба страшились маминого прихода и переживали, что она задерживается. Удивительно, сколько истины в двух выражениях: «сразить наповал» и «любовь с первого взгляда». Мамина красота буквально сшибла меня с ног. Между приоткрытых алых губ (Мамуля нас учила, что красить губы – грех) виднелись ровные белые зубы, а кожа цвета свежего масла выглядела чистой до прозрачности. При улыбке рот ее растягивался за пределы щек, за пределы ушей – казалось, даже за пределы стен, до улицы. Меня она сразила наповал. Я тут же поняла, почему она отослала меня прочь. Такой красавице зазорно иметь детей. В жизни я не видела женщины красивее той, которая носила имя «мама». Бейли, в свою очередь, влюбился в нее мгновенно и безоглядно. Я видела, что глаза его сияют, как и ее; он позабыл про одиночество, про вечера, когда мы хором ревели, потому что нас «бросили». Он будто бы никогда не отрывался от ее теплых рук, не делил со мной ледяные ветры одиночества. Она тут же стала его любимой мамочкой, и мне пришлось с этим смириться. У него с ней было больше сходства, чем у меня, больше сходства, чем со мной. Оба были прекрасны телом и душой – пришлось признать их взаимное признание.

Отец через несколько дней уехал из Сент-Луиса в Калифорнию, я и не обрадовалась, и не расстроилась. Был он чужим, и раз уж решил оставить нас у чужой, так какая разница.

10

Бабуля Бакстер была квартеронкой или окторонкой – в любом случае, почти что белой. Выросла она в немецкой семье в Каире, штат Иллинойс, в Сент-Луис приехала в начале века, учиться на медсестру. Устроилась работать в больницу Гомера Филлипса, там познакомилась с дедулей Бакстером и вышла за него замуж. Она была белой (внешне в ней не было ничего даже отдаленно негроидного), он – чернокожим. Она до самой смерти говорила с гортанным немецким акцентом, у него был отрывистый прыгучий выговор индейцев с Запада.

Брак их оказался счастливым. У дедули было любимое присловье – в семье им очень гордились: «Я, понимаешь ли, живу ради жены, детей и собаки». Он с большой дотошностью доказывал правоту этих слов, вставая на сторону семьи даже в самых противоречивых обстоятельствах.

Негритянский район Сент-Луиса в середине тридцатых годов выглядел благородно, как и положено в городе, попавшем в орбиту золотой лихорадки. Незаконной торговлей спиртным, азартными играми и всеми сопряженными с этим вещами здесь занимались настолько беззастенчиво, что мне и поверить-то было трудно, что это противозаконно. Нам с Бейли, новоприбывшим, одноклассники быстренько поведали правду о том, что это за мужчины стоят на перекрестках, мимо которых мы проезжали. Я была уверена, что имена у них – прямо как в книгах о Диком Западе (Меткий Джимми, Два Ствола, Красавчик, Пройдоха Пит), – и, как бы подтверждая мою правоту, они околачивались рядом с салунами, будто спешенные ковбои.

Подпольные крупье, картежники, лотерейщики и торговцы виски встречались нам не только на шумных улицах, но и в нашей опрятной гостиной. Мы часто заставали их там, вернувшись из школы, – сидят со шляпами на коленях, как сидели мы, впервые попав в большой город. Они молча дожидались бабулю Бакстер.

Белая кожа, а также пенсне, которое она театральным жестом сдергивала с носа – потом оно висело на цепочке, приколотой к платью, – добавляли ей немало уважения. Более того, репутация шестерых ее ушлых детей и тот факт, что она заправляла на избирательном участке, добавляли ей авторитета – с такими рычагами можно было без всякого страха вести дела даже с последним местным подонком. У нее были связи в полиции, потому-то эти мужчины в крикливых костюмах, покрытые шрамами, сидели почтительно, точно в церкви, и дожидались возможности попросить у нее одолжения. Если бабуля соглашалась отвадить копов от их игорного притона или уменьшить сумму поручительства за приятеля, загремевшего в тюрьму, они знали, как надо благодарить. На предстоящих выборах она ждала от них голосов их соседей. Она в большинстве случаев улаживала их проблемы, а они неизменно отдавали ей голоса.

В Сент-Луисе я узнала о существовании тонко нарезанной ветчины (мне она казалась деликатесом), смеси желейного драже с арахисом, салатных листьев на тостах, граммофонов и верности семье. В Арканзасе, где ветчину коптили дома, ее нарезали к завтраку ломтями толщиной в палец, а в Сент-Луисе покупали тонюсенькие ломтики в немецком магазине, где витали странные запахи, и делали бутерброды. Бабуля навеки сохранила не только немецкий акцент, но и пристрастие к плотному черному немецкому Brot, который покупали неразрезанным. В Стэмпсе салатные листья использовали только как подкладку к картофельному или капустному салату, а арахис покупали прямо с поля и холодными вечерами поджаривали в духовке. Дом наполнял сытный запах, было известно заранее, что мы в этот день обязательно объедимся. Но то были обычаи Стэмпса. В Сент-Луисе арахис покупали в бумажных пакетиках и смешивали с драже – то есть сладкое и соленое мы ели вместе, и мне это очень нравилось. Лучшее, что мог мне предложить большой город.

Поступив в школу Туссен-Лувертюр, мы возмутились невежеству наших одноклассников и неотесанности учителей. Поразили нас лишь размеры школьного здания: даже школа для белых в Стэмпсе – и та была меньше.

А вот ученики оказались на диво дремучими. Мы с Бейли оба хорошо считали благодаря работе в Лавке и много читали, потому что в Стэмпсе все равно было нечем больше заняться. Нас перевели на класс вперед – учителя решили, что мы, дети из глубинки, вызовем у одноклассников чувство неполноценности; так и вышло. Бейли не стеснялся высказываться по поводу невежества наших соучеников. В обеденный перерыв, на большой и серой забетонированной площадке, он вставал посреди толпы взрослых мальчишек и спрашивал:

– А кто такой Наполеон Бонапарт? Сколько футов в одной миле?

Нарывался, как это было свойственно Бейли.

Любой из этих парней мог отлупить его почем зря, вот только в этом случае пришлось бы повторять и на следующий день – Бейли же был не из тех, кто дерется честно. Он как-то раз и меня научил: если с кем сцепишься, «хватай его прямо за яйца». И ничего не ответил, когда я спросила: «А если с девчонкой сцеплюсь?»

В эту школу мы проходили целый год, но из всего, что я там услышала, раньше я не слышала только одного:

– Если несколько тысяч раз нарисовать ровный овал, почерк станет гораздо лучше.

Учителя держались официальнее, чем в Стэмпсе, и хотя розгами здесь учеников не охаживали, зато доставалось линейкой по рукам. В Стэмпсе учителя были куда приветливее – в основном потому, что всех их привезли из арканзасских колледжей для чернокожих, а поскольку ни гостиниц, ни пансионов у нас в городке не водилось, жили они в частных домах. Если какая из учительниц принимала гостей, или не получала писем, или плакала ночью у себя в комнате, к концу недели даже дети – и те обсуждали ее нравственность, ее одиночество и прочие очевидные недостатки. В маленьком городке с его пристальным вниманием к чужой жизни держаться официально просто не получалось.

А вот учителя из Сент-Луиса вели себя очень заносчиво, на учеников смотрели снизу вверх, с недостижимых высот своей образованности и близости к белым. И учителя, и учительницы раскатисто произносили «р-р-р», как наш папа. Они ходили, сдвинув колени, говорили, не раскрывая губ, будто боялись обронить хоть звук или вдохнуть нечистый воздух, который выпускает слушатель.

В школу мы шли мимо кирпичных стен, вдыхая угольную пыль той унылой зимы. Мы научились говорить «да» и «нет» вместо «Да, мэм» и «Нет, мэм».

Случалось, что мама – дома мы ее видели редко – брала нас с собой к Луи. Так называлась длинная мрачная таверна в конце моста рядом с нашей школой, принадлежавшая двум братьям-сирийцам.

Мы входили через заднюю дверь; запах опилок, застоявшегося пива, пара и вареного мяса оставлял во рту привкус нафталина. Мама постригла мне волосы «бобом», как и свои, да еще и выпрямила – голову мне будто освежевали, а затылок стал таким голым, что было стыдно, когда кто-то шел сзади. Разумеется, я в итоге все время крутила головой, будто чего-то опасалась.

У Луи мамины друзья называли нас «Биббины лапочки», угощали газировкой и вареными креветками. Мы усаживались на жесткие деревянные табуретки, а мама танцевала перед нами одна под музыку Сибурга. В такие моменты я особенно сильно ее любила. Она казалась мне прекрасным воздушным змеем, плывущим над головой. Захочется – дернешь его к себе, сказав, что тебе надо в уборную, или затеяв перепалку с Бейли. Я никогда этого не делала, но сама такая возможность размягчала сердце.

Братья-сирийцы соперничали за ее внимание, когда она пела прочувствованные блюзы, – мы с Бейли их почти понимали. Они следили за ней, даже когда занимались другими посетителями, и я знала, что и они зачарованы этой красавицей, которая говорит всем телом и щелкает пальцами громче всех на свете. У Луи мы научились тайм-степу. Именно из этого базового сочетания движений и родились почти все афроамериканские танцы. Тайм-степ состоит из последовательности прыжков, притопов и остановок, требует чуткости слуха, чутья и координации. Там, в душном воздухе салуна, нас заставляли демонстрировать маминым друзьям свои таланты. Бейли все схватывал легко и неизменно опережал меня в танце. Но и я понемногу училась. К тайм-степу я подошла с той же решимостью его освоить, с какой когда-то подходила к таблице умножения. Тут не было ни дяди Вилли, ни раскаленной печурки, зато были мама и ее хохочущие друзья – почти то же самое. Нам аплодировали, наливали еще газировки, давали еще креветок, но пройдет много лет, прежде чем я открою для себя радость и свободу умения хорошо танцевать.

Мамины братья, дядюшки Тутти, Том и Ира, были в Сент-Луисе личностями известными. Все работали в городе – как я теперь понимаю, для молодых чернокожих это было немалое достижение. Работа и принадлежность к нашей семье выделяли их из общей массы, но прославились они скорее своими сомнительными делишками. Дедуля им говорил:

– От вам крест, загремите в тюрягу за кражу или еще какую глупость – по мне, хоть сгниете там. А арестуют за драку – дом продам и все добро до последней тряпки, но вас вытащу!

Неудивительно, что с такой-то установкой, помноженной на буйный нрав, персонажами они были устрашающими. Наш младший дядюшка Билли еще не дорос до того, чтобы участвовать в их выходках. Одна из самых их красочных эскапад превратилась в гордую семейную легенду.

Пат Паттерсон, могучий негр, тоже имевший прочную защиту в форме дурной репутации, однажды вечером по глупости обругал мою мать, когда она шла куда-то одна. Мама доложила об этом братьям. Они отправили какого-то своего подручного прочесывать улицы в поисках Паттерсона и позвонить им, когда найдет.

Ждать им пришлось всю вторую половину дня – гостиную заполняли табачный дым и негромкие разговоры. Время от времени заглядывал из кухни дедуля и просил:

– Не убивайте его. Поаккуратнее там, не до смерти.

А потом уходил допивать с бабулей кофе.

Дядюшки отправились в салун, где Паттерсон приканчивал бутылку за маленьким столиком. Дядя Томми встал в дверях, дядя Тутти расположился у входа в отхожее место, а дядя Ира – старший и, видимо, образец для подражания – подошел к Паттерсону. Все, понятное дело, были при оружии.

Дядя Ира сказал маме:

– Во, Бибби. Вот этот черномазый, Паттерсон. Иди сюда, врежь ему от всей души.

Мама треснула его по голове полицейской дубинкой – едва не отправив прямиком на тот свет. Не было ни официального расследования, ни общественного порицания.

И действительно, ведь дедуля поощрял их буйный нрав, а бабуля была почти белой, да еще и со связями в полиции.

Не буду скрывать: дяди восхищали меня своей свирепостью. Белых и чернокожих они мутузили с равным самозабвением, а друг друга любили так беззаветно, что у них не возникло необходимости осваивать искусство установления дружеских связей. Единственным добросердечным и обаятельным представителем своего поколения в этой семье была мама. Пока мы там жили, дедушка заболел и слег – родичи все свободное время развлекали его шутками и сплетнями и всячески демонстрировали свою любовь.

Дядя Томми – угрюмый тип, который жевал слова, как и дедуля, – стал моим любимцем. Он низал, как на нитку, обычные предложения – в результате они звучали не то как совершенно неприличные ругательства, не то как комические стихи. Комик по природе, он никогда не дожидался смеха – и так знал, что он зазвучит в ответ на любую его невыразительную фразу. Жесток он не был. Был свиреп.

Когда мы играли в гандбол рядом с домом, дядя Томми появлялся из-за угла – он шел с работы. В первый момент делал вид, что нас не видит, но потом с кошачьей ловкостью ловил мяч и говорил:

– Кто с мозгами в башке, а не с дерьмом в горшке, того беру в свою команду!

Мы, дети, так и вились вокруг него, но, только дойдя до крыльца, он поднимал руку и подбрасывал мяч выше фонарного столба, к самым звездам.

Мне он часто говорил:

– Маргаритка, не переживай, что ты лицом не открытка. Много я видел красоток, которые копали канавы – или того хуже. Зато у тебя мозги что надо. А по мне, лучше быть головастой, чем грудастой.

Они часто выхвалялись, что кровная связь Бакстеров нерушима. Дядя Томми заявлял, что это чувствуют и дети – даже когда слишком малы, чтобы этому научиться. Вспоминали, как Бейли учил меня ходить, а ему и самому-то еще трех лет не было. Ему не нравилось, что я все время оступалась, однако он якобы сказал:

– Это же моя сестра. Вот я и учу ее ходить.

Мне также рассказали, почему меня зовут Майя. Когда Бейли окончательно осознал, что я – его сестра, он отказался звать меня Маргаритой, говорил вместо этого «мая сестра», потом это сократили до «Ма», а позднее оно превратилось в «Майя».

Мы целых полгода прожили у бабушки с дедушкой, в большом доме на Кэролайн-стрит, а потом мама забрала нас к себе. Отъезд из дома, где постоянно толклась вся семья, на меня никак не повлиял. Всего-то небольшой поворот в великом замысле жизни. Может, другие ребята и не переезжают настолько часто, но это лишь свидетельствует о том, что нам суждена не такая судьба, как всем остальным на свете. Новый дом оказался не менее чужим, чем старый, вот только здесь мы жили с мамой.

Бейли упорно продолжал называть ее любимой мамочкой, и только потом, в ходе тесного общения, официальное это обращение сократилось до «люмамочки» и в конце концов до «люмочки». Я же так и не смогла свыкнуться с реальностью ее существования. Она была такой очаровательной и такой толковой, что, даже когда она только просыпалась – глаза заспанные, волосы растрепаны, – мне она казалась вылитой Святой Девой. Но часто ли мать и дочь понимают друг друга – или хотя бы переживают из-за отсутствия взаимопонимания?

Мама все для нас подготовила, мы это приняли с благодарностью. У каждого из нас была кровать с матрасом и одеялом, вдоволь еды, одежда, купленная в магазине. Кстати, она ведь не обязана была ничего этого делать. Если бы мы начали ей досаждать или капризничать, она всегда могла отправить нас обратно в Стэмпс. Ноша благодарности и угроза (никогда не звучавшая вслух), что нас снова отошлют к Мамуле, тяжким обездвиживающим грузом легли на мои детские мозги. Меня называли Старушенцией и дразнили за то, что слова и движения у меня тягучие, точно патока в зимний день.

С нами жил мамин дружок мистер Фримен – а может, мы жили у него (как именно, я так и не разобралась). Он тоже был южанином, очень крупным. При этом скорее грузным. Помню, как смущали меня его груди, когда он расхаживал по дому в майке. Они свисали к самому животу, будто женские.

Даже если бы мама не была невероятной красавицей – светлокожей, с прямыми волосами, – ему все равно бы повезло заполучить такую женщину, и он это знал. Она была образованной, из хорошей семьи, да и вообще… Или она не родилась в Сент-Луисе? Кроме того, у нее был веселый нрав. Она постоянно смеялась и шутила. Он это ценил. Полагаю, он был ее на много лет старше, но даже если и нет, у него был обрюзгло-униженный вид человека, женившегося на женщине много себя моложе. Он следил за каждым ее движением – если она выходила из комнаты, взгляд его отпускал ее с большой неохотой.

11

Я пришла к выводу, что Сент-Луис – какая-то другая страна. Никогда я не привыкну к плеску воды из бачка в туалете, к покупной еде, дверным звонкам, гулу машин, поездов и автобусов, который бьется в стены и проскальзывает под дверь. В своих мыслях я провела в Сент-Луисе всего несколько недель. Едва поняв, что домой я так и не попала, я сбежала в лес Робина Гуда и в пещеру Али-Бабы, где реальность была нереальной, да к тому же еще и менялась день ото дня. Я прикрылась тем же щитом, что и в Стэмпсе: «Я здесь ненадолго».

Мама заботилась о нас очень старательно. Даже если это означало переложить заботу на кого-то еще. По образованию она была медсестрой, но, пока мы с ней жили, по специальности не работала. Все необходимое приносил мистер Фримен, а она подрабатывала, составляя партии в покер в карточных салонах. Обычная работа с восьми до пяти ей казалась слишком занудной – в медицинском халате я увидела ее только двадцать лет спустя.

Мистер Фримен работал мастером в «Сазерн Пасифик» и домой иногда возвращался поздно, когда мама уже успевала уйти. Он снимал ужин с плиты – она заранее как следует накрывала кастрюли и велела нам ничего не трогать. Мистер Фримен тихонько ужинал на кухне, а мы с Бейли читали, с большой жадностью, каждый свой номер журнала «Стрит энд Смит». У нас завелись карманные деньги, и мы покупали иллюстрированные книжки с бумажными обложками и аляповатыми картинками. Когда мамы не было дома, все держалось на нашем честном слове. Полагалось сделать уроки, поужинать и вымыть посуду – только потом можно было читать или слушать «Одинокого рейнджера», «Преступников» или «Тень».

Мистер Фримен двигался грациозно, точно крупный бурый медведь, и заговаривал с нами редко. Просто ждал маминого возвращения, полностью вкладывая себя в ожидание. Он никогда не читал газету, не притопывал ногой в такт радио. Просто ждал. И все.

Если она возвращалась до того, как мы ложились спать, он оживал прямо на наших глазах. Вскакивал из большого кресла, будто внезапно проснувшись, улыбался. Тут я вспоминала, что несколькими секундами раньше слышала хлопок автомобильной двери, а потом на бетонной дорожке сигналом звучали мамины шаги. Когда в замке звякал ее ключ, мистер Фримен уже успевал задать обычный вопрос:

– Что, Бибби, хорошо день прошел?

Вопрос повисал в воздухе, она же подскакивала и чмокала его в губы. Потом начинала целовать нас с Бейли, оставляя на лицах следы от губной помады.

– Уроки сделали? – Если сделали и просто читали: – Хорошо, помолитесь и ступайте спать. – Если нет: – Тогда марш в свои комнаты, доделайте… потом помолитесь и спать.

Улыбка мистера Фримена никогда не усиливалась, сохраняя постоянную интенсивность. Иногда мама подходила, садилась к нему на колени – и он ухмылялся так, будто хотел, чтобы она осталась там навсегда.

Из своих комнат мы слышали, как позвякивают бокалы, как включают радио. Видимо, в хорошие вечера она для него танцевала, потому что сам он танцевать не умел: прежде чем провалиться в сон, я часто слышала, как шаркают ноги в такт танцевальной музыке.

Мистера Фримена мне было очень жалко. Я жалела его так же, как беспомощных поросяток, которые нарождались в хлеву у нас на заднем дворе в Арканзасе. Поросят весь год откармливали, чтобы прирезать после первого крепкого заморозка, – и, хотя мне было ужасно жаль этих крошечных непосед, я знала, что с удовольствием буду лакомиться свежей колбасой и свиным зельцем, за которые они заплатят своей жизнью.

Из-за того что мы вечно читали страшные истории, обладали живым воображением – а возможно, еще из-за воспоминаний о нашей короткой и переменчивой жизни, у нас с Бейли выявились проблемы: у него – физическая, у меня – душевная. Он заикался, а я обливалась потом – мне снились страшные кошмары. Ему постоянно твердили: говори медленнее и начинай заново, а меня мама в самые тяжелые ночи забирала к себе, в их с мистером Фрименом большую кровать.

Детям нужно постоянство, у них быстро вырабатываются привычки. После третьей ночи в маминой постели я уже не видела ничего странного в том, что там сплю.

Однажды утром она встала – нужно было куда-то с утра сходить, – а я опять заснула. Проснулась от какого-то нажима, странного ощущения в левой ноге. Слишком мягко, значит, не рука, но и не одежда. Что бы это там ни было, за все годы, что я спала с Мамулей, я ничего такого не чувствовала. Оно не двигалось, а я так изумилась, что тоже замерла. Слегка повернула голову влево – посмотреть, встал ли уже мистер Фримен, но оказалось, что глаза его открыты, а обе руки лежат на одеяле. Я поняла – как будто бы знала заранее, – что к ноге моей прижимается его «причиндал».

Он сказал:

– Не дергайся, Рити. Ничего тебе от этого не будет.

Я не чувствовала испуга, разве что легкое смущение, но не испуг. Я знала, что многие люди занимаются «этим самым» и для этого нужны «причиндалы», но никто из моих знакомых никогда ни с кем этим не занимался. Мистер Фримен притянул меня к себе, положил руку мне между ног. Больно не было, однако Мамуля крепко вбила мне в голову: «Ноги не расставляй и в книжицу свою заглядывать никому не давай».

– Не сделаю я тебе больно. Не пугайся. – Он откинул одеяло, и «причиндал» выпрыгнул наружу бурым кукурузным початком. Он взял мою руку и сказал: – Пощупай.

Причиндал оказался неплотным и скользким, как внутренности только что зарезанной курицы. Потом он левой рукой затащил меня к себе на грудь, правая рука у него двигалась так быстро, а сердце колотилось так громко, что я испугалась, как бы он не умер. В рассказах о привидениях я читала, что мертвецы никогда не выпускают того, во что вцепились. Я боялась, что, если мистер Фримен умрет, сжимая меня, я никогда не высвобожусь. Придется ломать ему руки, чтобы меня вызволить?

Наконец он угомонился, и тут началось самое приятное. Он держал меня так нежно, что и не отпускал бы вовсе. Я почувствовала себя дома. По тому, как он меня держал, я поняла, что он будет рад держать меня вечно, никогда не позволит со мной случиться ничему плохому. Может, он и есть мой настоящий папа, наконец-то мы нашли друг друга. Но тут он откатился в сторону, оставив меня на мокрой простыне, потом встал.

– Мне нужно с тобой поговорить, Рити. – Он стянул трусы, до того спущенные до лодыжек, и зашагал в уборную.

Да, в постели было мокро, но я знала, что со мной никаких неприятностей не было. Наверное, неприятность случилась с мистером Фрименом, пока он меня держал. Он вернулся со стаканом воды и угрюмым голосом объявил:

– Вставай. Ты написала в кровать.

Он вылил воду на мокрое место – стало похоже на то, как часто выглядел по утрам мой матрас.

Выращенная в строгих нравах Юга, я знала, когда в разговорах со взрослыми следует промолчать, но очень хотелось его спросить: почему он сказал, что я описалась, когда и сам наверняка в это не верил? Если он считает, что я плохо себя вела, он что, никогда меня больше не будет так держать? Не признается, что он – мой отец? Ему теперь наверняка за меня стыдно.

– Рити, ты любишь Бейли? – Он присел на кровать, я в надежде придвинулась ближе.

– Да.

Он нагнулся, натянул носки – спина у него была такая широкая и дружелюбная, что захотелось положить на нее голову.

– Если ты кому скажешь, чтó тут у нас было, мне придется убить Бейли.

Чтó тут у нас было? У нас? Он явно не о том, что я написала в постель. Я не поняла, а переспросить не решилась. Как-то это связано с тем, что он прижал меня к себе. Но теперь и у Бейли не спросишь – ведь тогда придется ему сказать, чтó у нас было. Мысль, что он может убить Бейли, совершенно меня огорошила. Когда он вышел, я подумала сказать маме, что не писала в кровать, но ведь, если она потом меня спросит, как было дело, придется рассказать, как мистер Фримен меня держал, а это не дело.

Все то же старое затруднение. Со мной не в первый раз. Вокруг полно взрослых, чьи поступки и побуждения мне непонятны – а они даже не пытаются понять меня. Я никогда не испытывала неприязни к мистеру Фримену, просто я и его тоже не понимала.

После этого он много недель не говорил мне не слова – лишь хмуро бросал «привет», даже не глядя в мою сторону.

А у меня впервые появилась тайна от Бейли – иногда мне казалось, что он прочитает ее у меня на лице, однако он ничего не заметил.

Я начала тосковать по мистеру Фримену, по его большим крепким рукам. Раньше мир мой составляли Бейли, еда, Мамуля, Лавка, книги и дядя Вилли. Теперь – в первый раз – в нем появились чужие прикосно-вения.

Я стала дожидаться того часа, когда мистер Фримен обычно возвращался с работы, но он приходил и меня будто бы не замечал, хотя я с большим чувством произносила:

– Добрый вечер, мистер Фримен!

Однажды вечером, когда мне было ни на чем не сосредоточиться, я подошла к нему и на миг присела к нему на колени. Он в очередной раз дожидался маму. Бейли слушал «Тень», я ему была не нужна. В первый миг мистер Фримен замер, не прижал меня к себе, ничего такого, а потом я почувствовала, как мягкий комок у меня под ляжкой зашевелился. Ощутимо дернулся, начал твердеть. Потом мистер Фримен притянул меня к груди. От него пахло угольной пылью и смазкой, он оказался так близко, что я зарылась лицом ему в рубаху, слушая стук сердца: оно билось для меня одной. Одна я слышала эти удары, одна я чувствовала толчки на лице.

Он сказал:

– Сиди спокойно, не ерзай.

При этом сам он все время подпихивал меня туда-сюда, потом вдруг встал – и я соскользнула на пол. Он убежал в уборную.

И опять он на много месяцев перестал со мной разговаривать. Я обиделась – и некоторое время острее обычного ощущала свое одиночество. А потом я забыла про эту историю, и даже воспоминание о том, как он меня держал, растаяло в общей тьме за шорами детства.

Читала я даже больше обычного, горько сожалея о том, что не родилась мальчиком. Горацио Алджер казался мне величайшим в мире писателем. Персонажи у него всегда были хорошими, всегда побеждали и все были мальчиками. Первые два достоинства еще можно в себе развить, но стать мальчиком – задача сложная, а может, и вовсе невыполнимая.

Детские воскресные приложения сильно на меня действовали, и хотя я восхищалась могучими героями, которые из всех передряг выходили победителями, ближе всех мне был Крошка Тим. В уборной, куда я уносила газеты, мучительно было выискивать и убирать ненужные страницы, чтобы в итоге узнать, как он перехитрил еще одного противника. Каждое воскресенье я рыдала от облегчения, когда он обводил вокруг пальца очередного злодея и из каждой, казалось бы, безнадежной передряги выходил таким же милым и славным, как всегда. Маленькие Каценджаммеры казались смешными, потому что ставили взрослых в глупые положения. Но, на мой взгляд, они были уж слишком заносчивыми.

Когда в Сент-Луис пришла весна, я впервые записалась в библиотеку и, поскольку мы с Бейли, похоже, отдалялись друг от друга, почти все субботы проводила в читальном зале (тут никто не мешал), вдыхая мир нищих мальчишек – чистильщиков сапог, которые благодаря доброму нраву и упорству становились очень-очень богатыми и потом по праздникам корзинами раздавали бедным еду. Маленькие принцессы, которых приняли за служанок, потерявшиеся младенцы, ставшие беспризорниками, мне казались реальнее нашего дома, мамы, школы и мистера Фримена.

На протяжении этих месяцев мы иногда видели бабушку с дедушкой и дядюшек (единственная наша тетушка уехала в Калифорнию зарабатывать деньги), и они постоянно задавали один и тот же вопрос: «Вы как, хорошо себя ведете?» – на который существовал единственный ответ. Даже Бейли не решался на это сказать «нет».

12

Однажды в субботу, в конце весны, закончив работу по дому (ерунда в сравнении со Стэмпсом), мы с Бейли собирались уходить: он – на бейсбольную площадку, а я – в библиотеку. Когда Бейли спустился вниз, мистер Фримен сказал мне:

– Рити, иди принеси из магазина молока.

Молоко обычно приносила мама, когда возвращалась домой, но в то утро, когда мы с Бейли наводили порядок в гостиной, дверь в ее спальню стояла открытой – мы из этого поняли, что домой она накануне не вернулась.

Он дал мне денег, я помчалась в магазин, потом обратно домой. Сунула молоко в ледник, повернулась и как раз взялась за ручку входной двери, но тут услышала:

– Рити.

Он сидел в кресле рядом с радиоприемником.

– Рити, подойди сюда.

Я и не думала о прижаться-подержаться, пока не подошла совсем близко. Брюки его были расстегнуты, «причиндал» высовывался из подштанников.

– Нет, сэр, мистер Фримен.

Я попятилась. Не хотелось мне снова трогать эту твердую скользкую штуку, не хотелось, чтобы он снова меня держал. Он схватил меня за руку, поставил между ног. Выражение лица было вроде бы добрым, вот только он не улыбался и не моргал. Ничего. Не делал ничего, только завел левую руку за спину и включил радио, даже на него не глянув. Сквозь грохот музыки и потрескивание он произнес:

– Смотри, больно почти не будет. Тебе ведь в тот раз понравилось, да?

Не хотелось признаваться, что мне понравилось, как он меня держал, понравился его запах и громкий стук сердца, поэтому я промолчала. А у него лицо вдруг стало как у этих гадких туземцев, которых Фантому постоянно приходилось лупить.

Он обхватил меня ногами за поясницу.

– Спусти трусики.

Я помедлила, по двум причинам: он сжал меня так крепко, что и не пошевельнешься, а еще я была уверена, что вот прямо сейчас мама, Бейли или Зеленый Шершень ворвутся в комнату и меня спасут.

– Раньше мы просто играли.

Он приотпустил меня, чтобы сдернуть штанишки, а потом притянул еще ближе. Сделал радио громко, совсем громко, и сказал:

– Закричишь – я тебя убью. А скажешь кому – убью Бейли.

Я знала: он не шутит. Не могла понять, зачем ему убивать моего брата. Ни я, ни Бейли ничего ему не сделали. А потом.

Потом была боль. Разрыв, вторжение – когда даже чувства раздирает на части. Насилие над восьмилетним телом – это когда игольное ушко поддается, потому что верблюд не может. Ребенок поддается, потому что тело может, а душа насильника – нет.

Мне показалось, что я умерла: проснулась в мире с белыми стенами, наверняка это рай. Но там же оказался мистер Фримен – он меня мыл. Руки его дрожали, он держал меня стойком в ванне и поливал водой мои ноги.

– Я не хотел тебе сделать больно, Рити. Случайно вышло. Только не говори… Помни: ни единой душе.

Мне стало прохладно, я чувствовала себя очень чистой и немножко уставшей.

– Хорошо, сэр, мистер Фримен, никому не скажу. – Я находилась где-то надо всем. – Я просто очень устала, можно я, пожалуйста, пойду прилягу, – прошептала я. Подумала, что, если заговорю громко, он перепугается и опять сделает мне больно.

Он вытер меня, подал штанишки.

– Надень и ступай в библиотеку. Скоро мама вернется. Веди себя как обычно.

На улице я почувствовала, что в трусиках мокро, а бедра будто вываливаются из суставов. Мне не удалось долго просидеть на жестком сиденье в библиотеке (сделаны они были под детей), поэтому я отправилась на пустырь, где Бейли обычно играл в мяч, но его там не оказалось. Я немного постояла, посмотрела, как большие мальчишки носятся по пыльной площадке, а потом побрела к дому.

Через два квартала поняла: не дойду. Вот разве что буду считать шаги и наступать на все трещины. Между ног жгло сильнее, чем когда я извела на себя мазь Слоана. Ноги пульсировали – говоря точнее, пульсировало внутри ляжек, с той же силой, с какой стучало тогда сердце мистера Фримена. Тук… шаг… тук… шаг… ШАГ НА ТРЕЩИНУ… тук… шаг. По ступеням я поднималась по одному, по одному, по одному шажочку. В гостиной никого не оказалось, я сразу же легла в кровать, но сперва припрятала перепачканные красным и желтым трусики под матрасом.

Когда вошла мама, она сказала:

– Ничего себе, барышня, я еще не видела, чтобы ты ложилась в кровать без приказания. Заболела, верно.

Я не заболела, просто в яме живота горело огнем – но как ей об этом скажешь? Попозже зашел Бейли, спросил, что со мной. Ему мне сказать было нечего. Когда мама позвала к столу, я ответила, что есть не хочу, – она опустила прохладную ладонь мне на лоб и щеки.

– Может, и корь. Говорят, у нас тут вспышка в районе.

Она измерила мне температуру и заметила:

– Лихорадит слегка. Простудилась, наверное.

Мистер Фримен полностью заслонил дверной проем.

– Тогда не нужно пускать к ней Бейли. Или получишь полный дом больных детей.

Она ответила через плечо:

– Да уж лучше пусть сейчас переболеет. Раз – и в сторону.

Просочилась мимо мистера Фримена, будто он был хлопковый.

– Давай, Бейли. Принеси холодное полотенце, оботри сестре личико.

Когда Бейли вышел, мистер Фримен приблизился к кровати. Наклонился – лицо сплошная угроза, того и гляди меня размозжит.

– Если скажешь… – И еще раз, совсем тихо, я едва расслышала: – Если скажешь.

Сил отвечать ему у меня не было. Но нужно было дать ему знать, что я ничего не скажу. Вошел Бейли с полотенцами, мистер Фримен вышел.

Потом мама сварила бульон и присела на край постели меня покормить. Жидкость костями проскребла по горлу. Желудок и все, что дальше, отяжелело, точно железо, а голова будто бы куда-то делась, вместо нее на плечах остался один воздух. Бейли читал мне «Мальчиков Ровер», пока не начал клевать носом и не отправился спать.

Ночью я то и дело просыпалась и слышала, как спорят мама и мистер Фримен. Слов не разбирала, надеялась на одно: только бы она не разозлила его слишком сильно, только бы он не сделал больно и ей. Я знала, что он на это способен, с его холодным лицом и пустыми глазами. Слова лились все стремительнее и стремительнее, высокие звуки нагоняли низкие. Мне хотелось пойти туда. Просто пройти мимо, будто по дороге в уборную. Увидят мое лицо и, может, прекратят – вот только ноги не хотели двигаться. Пальцами и голеностопами я пошевелить могла, а колени будто одеревенели.

Наверное, я заснула, потому что скоро настало утро и мама, очень красивая, склонилась над моей кроватью.

– Ты как, лапушка?

– Хорошо, мамочка. – Заученный ответ. – А где Бейли?

Она ответила: он еще спит, а вот она всю ночь не спала. То и дело заходила ко мне в комнату посмотреть, как я там. Я спросила, где мистер Фримен, лицо ее застыло от незабытого гнева.

– Нет его. Съехал нынче утром. Сварю тебе кашку, а потом измерю температуру.

Может, теперь можно ей сказать? Жуткая боль подтвердила: нельзя. То, что он со мной сделал, а я позволила, наверное, совершенно ужасно, если Бог послал мне такую боль. Если мистер Фримен съехал, значит, Бейли никто не тронет? А если так, то, может, я все ему расскажу – и он меня не разлюбит?

Мама измерила мне температуру и сказала, что пойдет поспит – но чтобы я ее будила, если мне станет хуже. Сказала Бейли, чтобы осматривал мне лицо и руки – не появится ли сыпь, а когда появится, пусть смажет цинковой мазью.

Это воскресенье осталось у меня в памяти обрывками, будто междугородний телефонный разговор с очень плохой связью. Вот Бейли читает мне «Детей Каценджаммеров», а потом, без перерыва на сон, мама в упор смотрит мне в лицо, суп стекает у меня по подбородку, немного попадает в рот, я давлюсь. А потом появляется врач, он измеряет мне температуру, держит меня за запястье.

– Бейли! – видимо, крикнула я, потому что он внезапно появился ниоткуда, а я попросила его мне помочь: мы сбежим в Калифорнию, Францию или в Чикаго. Я знала, что умираю, – собственно, очень хотела умереть, вот только не хотелось умирать вблизи от мистера Фримена. Я знала, что даже теперь он не подпустит ко мне смерть, если сам того не захочет.

Мама сказала: мне нужно принять ванну, нужно сменить постельное белье – я сильно вспотела. Но когда меня попытались поднять, я стала отбиваться – даже Бейли не мог меня удержать. Тогда мама взяла меня на руки, ужас ненадолго отступил. Бейли стал перестилать постель. Снял перепачканную простынь, наружу выпали трусики, которые я засунула под матрас. Они опустились прямо к маминым ногам.

13

В больнице Бейли мне сказал: я должна рассказать, кто со мной это сделал, а то он может обидеть еще какую-нибудь девочку. Когда я объяснила, что сказать не могу, потому что тогда этот мужчина его убьет, Бейли уверенно ответил:

– Да не убьет он меня. Я не дамся.

Я ему, разумеется, поверила. Бейли мне никогда не лгал. Я все ему рассказала.

Бейли плакал у моей кровати, пока и я не заплакала тоже. Прошло почти пятнадцать лет, прежде чем я снова увидела слезы на глазах брата.

Пустив в ход необычайно толковые мозги, данные ему от рождения (он сам так выразился в тот же день, но попозже), Бейли передал мои слова бабуле Бакстер, после чего мистера Фримена арестовали – это спасло его от безудержного гнева моих вооруженных до зубов дядюшек.

Я бы с удовольствием осталась в больнице до конца дней. Мама приносила мне цветы и конфеты. Бабуля пришла с фруктами, а дядюшки сгрудились у моей койки и фыркали, как мустанги. Когда удавалось тайком провести в палату Бейли, он читал мне часами.

Присловье, что люди, которым нечем заняться, начинают совать свой нос в чужие дела, – не единственная правда. Возбуждение – своего рода наркотик, и люди, в жизни которых много насилия, вечно гадают, где бы им заполучить очередную «дозу».

Зал суда был полон. Люди даже стояли у стенки, за скамьями, похожими на церковные. Вентиляторы на потолке вращались со старческой отрешенностью. Явились клиенты бабули Бакстер – жизнерадостной щеголеватой толпой. Картежники в полосатых костюмах – их размалеванные спутницы шептали мне своими кроваво-красными губами, что я теперь опытная, не хуже их. Мне восемь лет, а я уже взрослая. Даже сестрички в больнице мне говорили, что теперь бояться нечего. «Худшее уже позади», – твердили они. Те же слова я вкладывала во все ухмыляющиеся рты.

Я сидела рядом с родными (Бейли не смог прийти), они застыли на своих местах, будто тяжкие холодные серые надгробья. Прочные – с места уже не сдвинешь.

Бедный мистер Фримен ерзал на месте, взглядом посылая мне пустые угрозы. Он не знал, что не сумеет убить Бейли… ведь Бейли не лгал… мне.

– Во что был одет обвиняемый? – Вопрос задал адвокат мистера Фримена.

– Не знаю.

– Ты хочешь сказать, что мужчина тебя изнасиловал, а ты не заметила, во что он одет? – Он хмыкнул – можно подумать, это я изнасиловала мистера Фримена. – А ты уверена, что тебя изнасиловали?

В воздухе мелькнул звук (я была уверена, что смех). Хорошо, что мама разрешила мне надеть синее зимнее пальто с медными пуговицами. Да, оно было коротковато, а погода, как всегда в Сент-Луисе, стояла жаркая, но пальто было мне другом, который как бы обнимал меня в этом странном, недружелюбном месте.

– Обвиняемый впервые к тебе прикоснулся?

От этого вопроса я оцепенела. Мистер Фримен поступил очень плохо, но я не сомневалась в том, что сама ему в этом помогла. Лгать я не хотела, но адвокат не дал мне времени подумать, поэтому я укрылась в молчании.

– Обвиняемый пытался к тебе прикасаться до того момента, как – по твоим словам – он тебя изнасиловал?

Можно было ответить «да» и рассказать, что однажды он несколько минут меня любил, прижимал к себе, а потом ему показалось, что я описалась. Но тогда дядюшки бы меня убили, а бабуля Бакстер прекратила бы разговаривать – она так часто делала, когда сердилась. И все, кто находился в зале суда, побили бы меня камнями, как ту блудницу в Библии. А мама, которая считала меня хорошей девочкой, ужасно бы расстроилась. Но самое главное – Бейли. Ведь я скрыла от него очень важную вещь.

– Маргарита, отвечай на вопрос. Обвиняемый прикасался к тебе до того момента, когда, как ты утверждаешь, он тебя изнасиловал?

Всем в зале суда был известен правильный ответ: нет. Всем, кроме меня и мистера Фримена. Я глянула в его угрюмое лицо – он как бы пытался сказать глазами: он хочет, чтобы я ответила – нет. Я ответила: нет.

Ложь комом легла в горло, не вздохнешь. Как же я его презирала за то, что он заставил меня солгать. Старый, подлый, мерзкий гад. Старый, черномазый, мерзкий гад. Слезы, в отличие от обычного, не принесли облегчения. Я выкрикнула:

– Старый, подлый, мерзкий гад, вот вы кто. Мерзкий гад.

Наш адвокат отвел меня с кафедры в мамины объятия. Тот факт, что к желанной цели я пришла с помощью лжи, сильно все подпортил.

Мистера Фримена приговорили к году и одному дню заключения, но отбыть его ему не удалось. Его адвокат (или кто-то еще) добился его освобождения в тот же день.

В гостиной, где шторы были задернуты, чтобы было попрохладнее, мы с Бейли играли на полу в «Монополию». Я играла плохо, потому что все время думала о том, как бы сказать Бейли, что я солгала и – а для наших с ним отношений это даже хуже – скрыла от него важную вещь. На звонок в дверь ответил Бейли, потому что бабуля была на кухне. Рослый белый полисмен попросил миссис Бакстер. Они узнали, что я солгала? Может, полицейский пришел забрать меня в тюрьму, я же поклялась на Библии, что буду говорить правду, всю правду, – так что теперь помогай мне, Боже. Человек, вошедший к нам в гостиную, был выше неба и белее, чем Бог в моем представлении. Вот только у него не было бороды.

– Миссис Бакстер, мы сочли необходимым сообщить вам новости. Фримена нашли мертвым на пустыре за бойней.

Тихо, будто речь шла о программе церковного мероприятия, бабушка произнесла:

– Бедолага.

Вытерла руки кухонным полотенцем и так же тихо спросила:

– Выяснили, кто его?

Полицейский ответил:

– Похоже, его там просто бросили. Говорят, забили ногами до смерти.

Бабуля едва заметно покраснела.

– Спасибо, Том, что сообщили. Бедолага. Ну, может, оно и к лучшему. Он был псом паршивым. Налить вам стакан лимонада? Или, может, пива?

Вид у полисмена был безобидный, но я-то знала, что это страшный ангел, явившийся пересчитать все мои грехи.

– Нет, миссис Бакстер, спасибо, я на службе. Пора назад.

– Ну, передайте своей маме, что я скоро к ней подойду – как пива выпью, – и напомните, чтобы приберегла для меня квашеной капусты.

Всевидящий ангел исчез. Исчез – а человек погиб из-за того, что я солгала. Где же здесь равновесие? Одна-единственная ложь явно не стоит человеческой жизни. Бейли мог бы мне все это объяснить, но задать ему вопрос я не решалась. Мне было ясно, что своего места в раю я лишилась навеки – меня будто выпотрошили, как ту куклу, которую я много лет назад разодрала в клочья. Даже сам Иисус Христос отворотился от Сатаны. И от меня Он наверняка отворотится. Я так и чувствовала, как зло струится по телу, скапливается, дожидаясь возможности сорваться с языка, едва я открою рот. Я крепко стиснула зубы, только бы его удержать. Если выскользнет – ведь наводнит весь мир, смоет всех ни в чем неповинных людей.

Бабуля Бакстер произнесла:

– Рити и Бейли-младший, вы ничего не слышали. Чтобы в моем доме никогда больше не упоминали эту историю и имя этого негодяя. Я говорю серьезно.

И она ушла на кухню – печь яблочный штрудель в честь моего избавления.

Даже Бейли перепугался. Он сидел, уйдя в себя, и вглядывался в смерть человека – так котенок вглядывается в волка. Не до конца понимая, но тем не менее чувствуя испуг.

В эти мгновения я решила для себя, что, хотя Бейли меня и любит, он ничем не может помочь. Я продалась дьяволу, теперь не спастись. Остается одно – перестать разговаривать со всеми, кроме Бейли. Это я поняла по наитию или как-то еще, потому что его любила так сильно, что ему никак не могла навредить, а вот если я заговорю с кем-то другим, этот человек тоже может лишиться жизни. Само мое дыхание, с которым изо рта вылетают слова, способно отравить – человек свернется клубочком и умрет, как черный жирный слизень, который только прикидывается мертвым.

Нужно замолчать.

Я обнаружила: чтобы полностью замолчать, всего-то и нужно, что блохой присосаться к звуку. Я начала во все вслушиваться. Возможно, я надеялась, что, когда услышу все звуки, услышу по-настоящему и аккуратно сложу на самое дно своих ушей, мир вокруг затихнет. Я входила в комнаты, где люди смеялись, голоса их бухали в стены, точно камни, а я просто стояла и молчала – посреди этого разгула звуков. Через минуту-другую в комнату из своего укрытия вбегала тишина, потому что я успевала проглотить все звуки.

В первые недели мои родные воспринимали мое состояние как реакцию на изнасилование и больницу. (Хотя ни само это слово, ни сама история никогда не поминались в бабулином доме, куда опять переселили нас с Бейли.) Они понимали, что я сейчас могу разговаривать только с Бейли и ни с кем больше.

А потом к нам в последний раз пришла на дом медсестра, и врач объявил, что я поправилась. Это значит, что я опять могу выходить на улицу играть в гандбол, могу радоваться тем играм, которые мне надарили, пока я болела. Когда я показала им, что больше не буду тем ребенком, которого они знали, к которому привыкли, меня обвинили в непослушании, а мою немоту назвали дурным нравом.

Поначалу меня наказывали за то, что я молчу якобы из высокомерия; потом начали бить – мне попадало от каждого родственника, которого оскорбляло мое поведение.

Мы ехали поездом обратно в Стэмпс, и на сей раз я утешала Бейли, а не наоборот. Он все сердце выплакал в вагонных коридорах и всем своим мальчишеским телом прижимался к оконному стеклу, чтобы в последний раз поглядеть на свою любимую мамочку.

Не знаю, потребовала ли Мамуля, чтобы нас прислали обратно, или просто родне в Сент-Луисе до смерти надоело мое угрюмое общество. Нет ничего неприятнее, чем беспросветно унылый ребенок.

Сама по себе поездка расстраивала меня куда меньше, чем то, как переживает Бейли, и о том, куда мы направляемся, я думала совсем мало, как если бы просто шла себе в уборную.

14

Убогость Стэмпса оказалась мне очень кстати, хотя сама я этого не сознавала. После Сент-Луиса с его шумом и суетой, грузовиками и автобусами, громогласными семейными сборищами мне по душе были пустые переулки и одинокие хижины в глубине больших хозяйственных дворов.

Нетребовательность здешних жителей помогла мне расслабиться. Они подавали пример удовлетворения, основанного на том, что ничего больше им от жизни ждать не приходится, хотя нужно им многое. Их способность довольствоваться малым стала для меня уроком. Оказавшись в Стэмпсе, я ощутила, что делаю шаг за грань географической карты и сейчас без всякого страха сорвусь с края мира. Больше уже не произойдет ничего, потому что в Стэмпсе вообще ничего не происходит.

В этот кокон я и забралась.

Очень долгое время ни от меня, ни от Бейли вообще ничего не требовали. Мы ведь были калифорнийскими внучатами миссис Хендерсон, которые только что совершили изумительное странствие на Север, в дивный город Сент-Луис. Год назад приезжал наш отец, на огромной блестящей машине, он говорил на королевском английском с городским акцентом – так что нам только и нужно было, что затихариться на много месяцев и снимать сливки со своих приключений.

Фермеры и служанки, поварихи и батраки, плотники и все дети городка регулярно совершали паломничество в Лавку. «На путешественников поглядеть».

Они обступали нас, будто неподвижные картонные манекены, и спрашивали:

– Ну и как оно там на Севере?

– А большие дома видели?

– И в лифте, что ли, ездили?

– Страшно было?

– А белые там другие, как говорят?

Бейли взял на себя обязанность отвечать на все вопросы, его живое воображение сплетало узорчатую ткань всяких захватывающих историй, которые наверняка и ему казались такими же неправдоподобными, как и мне.

Как всегда, выражался он очень точно:

– У них там на севере дома такие высокие, что зимой, бывает, месяцами не видно верхние этажи.

– Ладно врать-то.

– А арбузы у них размером в две коровьих головы, да и на вкус слаще сиропа. – Отчетливо помню его сосредоточенное лицо и изумление на лицах у слушателей. – А если сосчитать, сколько семечек в арбузе, еще до того, как его разрежут, можно выиграть пять разбильонов долларов и новенький автомобиль.

Мамуля, хорошо зная Бейли, предупреждала его:

– Ты гляди, Младший, поаккуратнее, не докатись до какой неправды.

(Слово «вранье» воспитанные люди не произносили.)

– Все там ходят в новой одежде, а отхожие места прямо в домах. Ежели в такое место упасть, тебя смоет прямо в реку Миссисипи. У некоторых еще есть ледники, только по-правильному они называются «морозилки» или «холодильники». А снега столько, что можно в нем завязнуть у самой своей двери – тебя потом весь год не сыщут. Мы из снега делали мороженое.

Это был единственный факт, который я могла подтвердить. Зимой мы собирали снег в миску, заливали молоком, посыпали сахаром – получалось «мороженое».

Мамуля так и сияла, а дядя Вилли светился от гордости, когда Бейли тешил покупателей рассказами о наших подвигах. Мы стали визитными карточками Лавки и предметами восхищения всего городка. Само по себе наше путешествие в волшебные края стало ярким пятном на унылом полотне жизни, а то, что мы вернулись обратно, сделало нас и вовсе предметом всеобщей зависти.

Ведь в Стэмпсе все выдающиеся события были, как правило, неприятными: засуха, наводнение, линчевание, смерть.

Бейли ловко пользовался тягой сельских жителей к любым развлечениям. Сразу после нашего возвращения он впал в сарказм, обсосал его дочиста, как сливовую косточку, понюшкой табака положил за губу. Каламбуры и афоризмы так и сыпались у него с языка, рапирами впиваясь во все на своем пути. При этом покупатели наши в целом были людьми настолько прямолинейными, и в мыслях, и на словах, что его нападки совершенно их не задевали. Они просто не улавливали их сути.

– Бейли-младший по разговорам – один в один Большой Бейли. Не язык, а золотце. Прямо как у папаши.

– А я слыхал, они там хлопок не убирают. На что ж люди живут-то?

Бейли поведал, что хлопок на Севере такой высокий, что для его сбора приходится подставлять лестницы – вот фермеры и пользуются для уборки машинами.

Некоторое время единственной, к кому Бейли проявлял доброту, была я. Не то чтобы он меня жалел, просто чувствовал, что мы, пусть и по разным причинам, оказались в одинаковом положении – а значит, я в состоянии понять его негодование, как вот он в состоянии посочувствовать моему уходу в себя.

Я так никогда и не узнала, рассказали ли дяде Вилли про происшествие в Сент-Луисе, но иногда я ловила на себе отрешенный взгляд его больших глаз. Он в таких случаях быстренько давал мне какое-то поручение, ради которого нужно было выйти из комнаты. Я от этого всегда чувствовала и облегчение, и стыд. Мне уж всяко было не нужно участие калеки (выходило, будто слепой ведет слепого), а кроме того, мне не хотелось, чтобы дядя Вилли, которого я по-своему любила, считал меня грешной и грязной. Если даже он так и думает, я не хочу этого знать.

Звуки я слышала приглушенными, как будто все вокруг говорили сквозь носовые платки или зажав рты руками. Цвета тоже сделались ненастоящими, какой-то смутный набор тусклых пастелей: не столько сами краски, сколько их выцветшие подобия. Имена стали улетучиваться у меня из памяти, мне стало страшно, что я теряю рассудок. Нас же не было меньше года, но покупатели, состояние счетов которых я раньше помнила, не сверяясь с гроссбухом, теперь казались мне незнакомцами.

Люди, кроме Мамули и дяди Вилли, считали мое нежелание говорить естественным следствием того, что меня против воли заставили вернуться на Юг. Равно как свидетельством того, что я тоскую по роскошной жизни в большом городе. Кроме того, я была известна своей «чувствительностью». Негры с Юга обозначали этим словом людей нервозных, считали, что это свойство – признак легкого недуга или слабого здоровья. Так что меня не столько прощали, сколько понимали.

15

Почти год я маялась между домом, Лавкой, школой и церковью – этакий старый сухарь, грязный, несъедобный. А потом встретила – точнее говоря, узнала – женщину, которая бросила мне первый спасательный круг.

Миссис Берта Флауэрс была аристократкой негритянского Стэмпса. Она обладала особым даром сохранять тепло в самую лютую стужу, а летними арканзасскими днями казалось, что вокруг нее веет отдельный бриз, неся прохладу. Была она худощава, но не худосочна, а платья из набивного муслина и шляпы с цветами подходили ей так же естественно, как холщовые комбинезоны – фермерам. Она была ответом нашей стороны главным белым богачкам города.

Кожа у нее была насыщенного черного цвета – прямо вот бери и счищай, как шкурку у сливы, вот только никто бы и не помыслил приблизиться к миссис Флауэрс, чтобы прикоснуться к ее платью – а уж о коже и говорить нечего. Не поощряла она фамильярности. И, кроме прочего, ходила в перчатках.

Вряд ли я когда видела, как миссис Флауэрс смеется, а вот улыбалась она часто. Тонкие черные губы медленно растягивались, обнажая ровные мелкие белые зубы, а потом медленно, без усилия смыкались. Если она удостаивала улыбки меня, всегда хотелось ее поблагодарить. Само действие выглядело невероятно грациозным и излучало благоволение.

Она была одной из очень немногих знакомых мне настоящих дам – и на всю жизнь осталась мерилом того, чем способен стать человек.

У Мамули с ней сложились странные отношения. Как правило, проходя по дороге мимо Лавки, миссис Флауэрс заговаривала с мамулей негромким, но звучным голосом:

– Добрый день, миссис Хендерсон.

Мамуля откликалась:

– Как оно, сестра Флауэрс?

Миссис Флауэрс не ходила в нашу Церковь, да и отношения у них с Мамулей были не близкие. Почему же та упорно называла ее сестрой Флауэрс? Мне от стыда хотелось спрятать лицо. Миссис Флауэрс заслуживает более почтительного наименования, не «сестра». А еще Мамуля неграмотно строила фразу. Почему не спросить: «Как ваши дела, миссис Флауэрс?» Со свойственной молодости несдержанностью я злилась на Мамулю за то, что она демонстрирует миссис Флауэрс свое невежество. Мне много лет не приходило в голову, что они похожи, будто две сестры, различие лишь в уровне образования.

Но хотя я и злилась, ни одна из двух собеседниц, похоже, не досадовала на столь бесцеремонное с моей стороны приветствие. Миссис Флауэрс продолжала легкой походкой подниматься по склону холма к своему маленькому бунгало, а Мамуля – лущить горох или какое там еще дело привело ее на крыльцо.

Случалось, однако, что миссис Флауэрс сворачивала с дороги и вплывала в Лавку, и в таких случаях Мамуля мне говорила:

– Иди-ка поиграй, сестра.

Выходя, я слышала начало задушевного разговора. Мамуля упорно употребляла не те глаголы – или вообще никаких.

– С братом и сестрой Уилкокс я ужо так намаямшись…

Намаямшись, Мамуля? Уж если обязательно употреблять слово «маяться», так хоть употребляй его правильно. Но беседа их текла своим чередом, и из-за угла дома, где я стояла и ждала, когда земля разверзнется и поглотит меня, было слышно, как сливаются и перекликаются негромкий голос миссис Флауэрс и колоритный говор моей бабушки. Время от времени разговор прерывало хихиканье – скорее всего, миссис Флауэрс (Мамуля в жизни своей не хихикала). А потом она уходила.

Мне она нравилась потому, что напоминала людей, каких я никогда не встречала лично. Женщин из английских романов, которые ходят по вересковой пустоши (знать бы еще, что это за место), а следом на почтительном расстоянии трусит любимая собачка. Женщин, которые сидят перед пылающими каминами и без передышки пьют чай с серебряных подносов – на них горкой лежат кексы и рогалики. Женщин, которые гуляют по «лужайкам», читают книги в кожаных переплетах, женщин, у которых по два имени, через дефис. Без колебаний могу сказать: она заставляла меня гордиться тем, что я – чернокожая, для этого ей достаточно было быть самой собой.

Манеры у нее были столь же утонченные, как у белых в кино и в книгах, только она была красивее, потому что любой из белых, приблизившись к ее теплому свечению, показался бы безнадежно серым.

Мне повезло, что я ни разу не видела ее в компании белошвальников. Ведь поскольку они твердо убеждены, что белая кожа уравнивает их со всеми, я бы наверняка услышала, как они обращаются к ней «Берта» – и образ ее в моем сознании был бы разбит навеки, точно Шалтай-Болтай, которого уже не склеишь.

Однажды летним днем – он свеж в моей памяти, как подслащенное молоко, – миссис Флауэрс зашла в Лавку за продуктами. Будь на ее месте любая другая негритянка того же возраста и здоровья, ей бы запросто предоставили тащить домой бумажные пакеты, да еще и в одной руке, но тут Мамуля предложила:

– Сестра Флауэрс, отправлю Бейли отнести это вам домой.

Она улыбнулась своей неспешной улыбкой.

– Благодарствуйте, сестра Хендерсон. Но я предпочла бы Маргариту. – В ее устах имя мое прозвучало очень красиво. – Я в любом случае собиралась с ней поговорить.

Они обменялись взглядом двух сверстниц.

Мамуля сказала:

– Ну, чего бы нет. Ступай, сестра, переодень платье. Ты же идешь к сестре Флауэрс.

Платяной шкаф меня озадачил. Что положено надеть в дом к миссис Флауэрс? Я знала, что воскресное платье не подходит. Это ж святотатство. И домашнее тоже – я и так в домашнем, причем чистом. Я естественным образом остановилась на школьном. Достаточно официально, но без намека на то, что посещение дома миссис Флауэрс равнозначно посещению церкви.

Я воротилась в Лавку.

– Как ты мило выглядишь.

В кои-то веки я выбрала правильно.

– Миссис Хендерсон, вы ведь сама шьете детям почти всю одежду?

– Точно, мэм. Своими руками. Покупная-то не стоит и тех ниток, которые потом уходят на штопку.

– Должна сказать, получается у вас изумительно, очень аккуратно. Это платье – прямо как от профессиональной портнихи.

Мамуля так и млела от редко ей выпадавших комплиментов. Поскольку все наши знакомые (за исключением миссис Флауэрс, разумеется) очень ловко управлялись с иголкой, хвалить за этот рядский бытовой навык было не принято.

– Стараюсь, с Божьей помощью, сестра Флауэрс, изнанку обделываю не хуже, чем лицо. Подойди, сестра.

Я застегнула воротник, а кушак завязала по типу фартука, сзади. Мамуля велела мне повернуться. Одной рукой дернула за концы кушака, он повис по сторонам от талии. А потом ее крупные руки потянулись к моей шее, вытаскивая пуговицы из петель. Я пришла в ужас. Что происходит?

– Сними, сестра. – Она ухватила платье за подол.

– Мне не обязательно смотреть на изнанку, миссис Хендерсон, я и так вижу…

Но платье уже взмыло над головой, руки застряли в рукавах.

Мамуля сказала:

– Ну, будет. Во, гляньте, сестра Флауэрс, как я обметамши подмышки. – Сквозь завесу ткани я увидела, как ко мне приближается тень. – Оно так держится дольше. Дети в наше время и железную одежку изорвут в момент. Такие сорванцы.

– Отличная работа, миссис Хендерсон. Вам есть чем гордиться. Можешь одернуть платье, Маргарита.

– Ну уж нет, мэм. Гордыня – грех. Писание говорит, с нею в ад попадешь.

– Верно. Именно так и сказано в Библии. И об этом важно помнить.

Я не решалась на них посмотреть. Мамуля не подумала, что, заставив меня оголиться перед миссис Флауэрс, убила наповал. Если бы я отказалась, она могла бы подумать, что я тут «взрослую изображаю», и, возможно, вспомнила бы про Сент-Луис. Миссис Флауэрс заранее знала, как я смущусь, – и это было хуже всего. Я взяла продукты и вышла дожидаться на солнцепеке. Хорошо бы заработать солнечный удар и умереть еще до того, как они выйдут из Лавки. Свалиться замертво прямо на крыльце.

Рядом с каменистой дорогой была тропа, миссис Флауэрс шагала впереди, помахивая руками и аккуратно ставя ноги между камней.

Не поворачиваясь, она произнесла:

– Я слышала, ты отлично учишься, Маргарита, но делаешь только письменные задания. Учителя жалуются, что тебя не заставишь говорить в классе.

Мы миновали треугольную ферму слева, тропинка расширилась – можно идти рядом. Я тащилась сзади – из-за вопросов двух типов: незаданных и не имеющих ответа.

– Догоняй, пойдем рядом, Маргарита.

Отказаться я бы не смогла, даже если бы и хотела. Она так прелестно произносила мое имя. Говоря точнее, каждое слово она произносила столь отчетливо, что ее бы понял даже иностранец, совсем не знающий английского.

– Никто не станет заставлять тебя говорить – возможно, это никому не по силам. Помни одно: язык для человека – средство общения с ближними, и только язык и отличает его от низменных тварей.

Для меня эта мысль была внове, нужно было время, чтобы ее обдумать.

– Бабушка твоя говорит, что ты много читаешь. При каждой возможности. Это хорошо, но этого недостаточно. Значение слов не ограничивается тем, что написано на бумаге. Для того чтобы в них зазвучали глубинные оттенки смысла, их должен произнести человеческий голос.

Я запомнила про голос и глубинные оттенки смысла. Мне это показалось очень верным и поэтичным.

Она сказала, что даст мне почитать свои книги – с условием, чтобы я читала вслух. И посоветовала постараться, чтобы каждое предложение прозвучало множеством разных способов.

– Если я увижу, что с моей книгой обращались недолжным образом, извинений не приму.

Всего моего воображения не хватило на то, чтобы представить себе, какого я заслужу наказания, если действительно попорчу книгу, принадлежащую миссис Флауэрс. Уж всяко это будет не просто милосердно быстрая смерть.

Меня поразили запахи в этом доме. Образ миссис Флауэрс никак не сочетался в моем сознании с приготовлением и употреблением еды и с прочими обычными поступками обычных людей. Наверняка там где-то был и нужник, но в моей памяти он не отложился.

Как только она открыла дверь, в нос ударил сладкий запах ванили.

– Я с утра испекла печенье. Видишь ли, я заранее решила пригласить тебя на печенье с лимонадом, чтобы спокойно поговорить. Лимонад в леднике.

Получается, у миссис Флауэрс лед есть даже в будние дни, при том что большинство семейств нашего городка покупали лед только к концу дня в субботу, несколько раз за все лето, чтобы набить деревянные ледники для мороженого.

Она забрала у меня сумки и исчезла за кухонной дверью. Я обвела глазами комнату – до того я и в самых дерзких мечтах не могла себе вообразить, что ее увижу. Со стен улыбались или грозили пожелтевшие фотографии, свежие белые занавески вздрагивали и выгибались на ветру. Мне хотелось вобрать всю эту комнату целиком и отнести Бейли, чтобы осмыслить и насладиться вместе.

– Садись, Маргарита. Вон там, у стола. – Она принесла блюдо, накрытое кухонным полотенцем. Хотя она и предупредила, что довольно давно не пекла сдобы, я была уверена в том, что печенье окажется изумительным – как и все в ней.

Передо мной лежали плоские кружочки теста, слегка подрумянившиеся по краям, масляно-желтые в середине. Такими – запивая их холодным лимонадом – можно было запросто питаться все детство. Вспомнив о хороших манерах, я откусывала с краю и понемногу, как подобает даме. Миссис Флауэрс сказала, что испекла печенье специально для меня и на кухне припасено еще, чтобы я отнесла домой брату. После этого я засунула в рот печенье целиком, жесткие крошки царапнули по деснам, и, если бы их не пришлось потом проглотить, все это напоминало бы осуществившуюся мечту.

За едой начался первый из «моих уроков жизни» – так мы потом стали их называть. Она сказала, что в отношении невежества надлежит проявлять нетерпимость, а в отношении неграмотности – понимание. Некоторые люди, которым не выпало учиться в школе, образованнее и даже толковее университетских профессоров. Она посоветовала мне внимательно вслушиваться в то, что называют «народной мудростью». В таких высказываниях при всей их незамысловатости заключен совокупный опыт многих поколений.

Когда я доела печенье, она смахнула крошки со стола и вытащила из шкафа маленькую, но толстую книжку. Я уже читала «Повесть о двух городах», и мне она пришлась по душе: очень романтично. Миссис Флауэрс раскрыла первую страницу, и я впервые в жизни услышала стихи.

«Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен…»[4] Голос ее проскальзывал сквозь слова, обтекал их. Она почти пела. Захотелось взглянуть на страницу. Это та же, которую я уже читала? Или там есть ноты и линейки, как в сборнике гимнов? Голос чтицы хлынул нежным каскадом. Выслушав в своей жизни тысячу проповедников, я знала: чтение подходит к концу, а я ведь так и не расслышала – не расслышала так, чтобы понять, – ни единого слова.

– Как, нравится?

До меня дошло, что она ждет ответа. На языке все еще оставался сладкий привкус ванили, чтение чудом звучало в ушах. Не заговорить было невозможно.

Я сказала:

– Да, мэм.

То было самое малое, что я могла сделать, – но и самое большое тоже.

– И еще одно. Возьми этот сборник стихов и выучи одно стихотворение – для меня. Когда придешь в следующий раз, расскажешь.

Глядя сквозь хитросплетение лет, я часто пытаюсь отыскать сущность очарования, которое с такой легкостью обнаружила в ее дарах. Суть ускользает, аура остается. Если тебя допустили – нет, пригласили – в личную жизнь постороннего человека, позволили разделить его радости и горести – это равнозначно тому, чтобы поменять горькую южную полынь на кубок меда в обществе Беовульфа или на чашку горячего чая с молоком в компании Оливера Твиста. Когда я произнесла: «Это куда, куда лучше, чем я могу, чем могла когда-либо…» – у меня от такого самопожертвования слезы навернулись на глаза.

В тот первый день я бегом спустилась с холма, выскочила на дорогу (машины по ней проезжали очень редко) – мне хватило благоразумия перейти на шаг, прежде чем шагнуть в Лавку.

Я пришлась кому-то по душе – и как все изменилось. Меня уважали не как внучку миссис Хендерсон или как сестру Бейли, а только за то, что я – Маргарита Джонсон.

Детская логика никогда не требует доказательств (все выводы являются неопровержимыми). Я не задавалась вопросом, почему в качестве объекта своего внимания миссис Флауэрс выбрала именно меня, не пришло мне в голову и то, что подговорить на эту беседу ее могла Мамуля. Для меня значение имело одно: она специально для меня испекла печенье, почитала мне свою любимую книгу. Бесспорные доказательства, что я ей пришлась по душе.

Мамуля с Бейли дожидались в Лавке. Он спросил:

– Ого, что это она тебе дала?

Книги-то он заметил, а вот бумажный пакетик с его печеньем я прижала к себе, прикрыв стихами.

Мамуля сказала:

– Сестра, я знаю, что ты вела себя как маленькая леди. Сердце радуется, глядючи, что вас привечают почтенные люди. Я уж, Бог видит, стараюсь как могу, но в нынешние времена… – Она умолкла. – Ступай переоденься.

Какая будет радость – потом, в спальне, отдать Бейли печенье. Я сказала:

– Бейли, все путем – миссис Флауэрс прислала тебе печенья…

Мамуля выкрикнула:

– Ты чего говоришь, сестра? Ты, сестра, что ты сказала?

Голос ее яростно потрескивал.

Бейли пояснил:

– Она говорит, миссис Флауэрс прислала мне…

– Я не с тобой, Младший, разговариваю. – Я услышала тяжелые шаги, направлявшиеся к нашей спальне. – Сестра, ты меня слышала. Что ты сказала?

Она заслонила собой весь дверной проем.

Бейли сказал:

– Мамуля. – Умиротворяющим голосом: – Мамуля, она…

– Рот закрой. Я с твоей сестрой разговариваю.

Я так и не поняла, какую по неведению пнула священную корову, но безопаснее было выяснить, чем висеть на ниточке над открытым огнем. Я повторила:

– Я сказала: Бейли, все путем – миссис Флауэрс прислала тебе печенья…

– Я так вроде и расслышала. Иди сними платье. А я прут принесу.

В первый момент мне показалось, что она меня разыгрывает. Какая-то шутка, она сейчас завершит ее так: «А мне она точно ничего не прислала?» – но через минуту Мамуля вернулась с длинным крепким прутом персикового дерева – горьковатый запах сока говорил, что его только что оторвали. Она сказала:

– Встань на колени. Бейли-младший, ты тоже.

Мы все преклонили колени, и Мамуля начала:

– Отец наш, тебе ведомы тяготы смиренной твоей слуги. С твоей помощью я вырастила двоих сыновей. Часто мне казалось, что больше не протяну, но ты дал мне силы увидеть, куда лежит мой путь. Узри, Господь, какая тяжесть сегодня у меня на сердце. Я пытаюсь растить детей сына моего как положено, однако, Господи, дьявол постоянно пытается мне помешать. Не думала я, что доживу до того дня, когда услышу сквернословие под своей крышей, ибо стараюсь делать так, чтобы здесь только славили Господа. Сквернословие из уст младенцев. Но сказано тобой: в конце дней брат пойдет против брата, а дети – против своих родителей. И будет скрежет зубовный и раздирание плоти. Отец небесный, на коленях прошу тебя, прости это дитя.

Я уже ревела в голос. Мамулин голос взмыл почти до крика, и я понимала: провинилась я тяжко – в чем бы провинность ни состояла. Она даже бросила Лавку без присмотра, чтобы сообщить Господу о моем проступке. Когда она закончила, мы все плакали. Она одной рукой притянула меня к себе и лишь несколько раз ударила прутом. Шок от моего прегрешения и эмоциональный выплеск в молитве лишили ее сил.

Прямо тогда Мамуля с нами говорить не стала, но вечером выяснилось, что прегрешением моим стало «все путем». Она объяснила:

– Иисус есть Путь, Истина и Свет, и, произнося слово «путь», ты на деле произносишь «Иисус» или «Бог», а в моем доме никому не позволено упоминать имя Господа всуе.

Бейли попытался пояснить:

– А белые часто говорят «все путем», они имеют в виду, что все в порядке.

Но Мамуля напомнила нам, что «у белых вообще языки как помело и у них что ни слово, то поругание Господа».

16

Недавно одна белая из Техаса, торопливо пояснив, что она из либералов, попросила описать мой родной город. Когда я сказала, что бабушка моя владела в Стэмпсе единственным универсальным магазином для чернокожих, существовавшим с начала века, она воскликнула:

– Ого, да вы получили отличное воспитание!

Смешно, хуже того – нелепо. При этом чернокожих девочек из мелких южных городков, из семей как совсем неимущих, так и с трудом сводивших концы с концами, столь же дотошно и бессмысленно готовили ко взрослой жизни, сколь и белых девиц, про которых пишут в журналах. Разумеется, навыки им прививали совсем иные. Белых барышень учили танцевать вальс и грациозно сидеть, поставив чайную чашку на колени; мы же от них отставали, усваивая ценности викторианской эпохи, при том что средств на их воплощение в жизнь почти не было. (Вы только поглядите, Эдна Ломакс потратила деньги, заработанные на сборе хлопка, на пять мотков суровой нитки для плетения кружева. Все пальцы себе исколет, а работу придется переделывать снова и снова. Она это знает – и все равно покупает нитки.)

Всех нас учили вышивать, и я вышила прорву цветных кухонных полотенец, наволочек, настольных дорожек и носовых платков. Я научилась плести кружево и вязать крючком, в ящиках комода лежал запас салфеток на всю оставшуюся жизнь, между ними были вложены саше. Само собой разумеется, все девочки умели стирать и гладить, однако более сложным вещам по хозяйству: разложить на столе настоящие серебряные приборы, запечь окорок, приготовить овощи без мяса – приходилось учиться на стороне. Как правило, у первоисточника таких затей. На одиннадцатом году жизни я отправилась на финальный этап обучения – на кухню к белой.

Миссис Виола Каллинан была дородной женщиной и жила в доме с тремя спальнями где-то за почтой. Была она на диво дурна собой, пока не улыбалась, – и тогда морщинки вокруг глаз и губ, благодаря которым она постоянно казалось неумытой, куда-то исчезали и лицо превращалось в маску озорного эльфа. Улыбку она, как правило, приберегала под конец дня, когда заходили в гости ее подружки и мисс Глория, кухарка, подавала им холодные напитки на веранду.

Дом ее содержался в нечеловеческом порядке. Вот этот стакан полагалось ставить сюда и только сюда. У этой чашки имелось свое место, поставить ее куда-то еще приравнивалось к бунту на корабле. Ровно в полдень накрывали на стол. В 12:15 миссис Каллинан садилась обедать (вне зависимости от того, пришел ее муж или нет). В 12:16 мисс Глория подавала еду.

У меня ушла неделя на то, чтобы выучить разницу между блюдами для салата, хлеба и десерта.

Миссис Каллинан блюла традиции своих обеспеченных родителей. Родом она была из Виргинии. Мисс Глория, происходившая из семьи рабов, которые когда-то работали на Каллинанов, рассказала мне ее историю. Мужа она выбрала ниже себя по положению (по словам мисс Глории). Деньги в его семье завелись не так уж давно, да и завелось-то их «кот наплакал».

При такой-то внешности, думала я про себя, пусть скажет спасибо, что вообще нашла мужа, тут уж не до его положения. Вот только мисс Глория никогда не позволила бы и слова молвить против своей хозяйки. При этом, что касается работы по дому, она была со мной на удивление терпелива. Подробно объяснила, зачем какая посуда, приборы, колокольчики для прислуги.

Большая глубокая миска, в которой подают суп, называлась не миской, а супницей. Существовали фужеры, бокалы, креманки, рюмки, кофейные чашки из зеленого стекла с блюдцами в тон, стаканы для воды. У меня был свой стакан для питья, вместе со стаканом мисс Глории он стоял на отдельной полке. Половники, соусники, ножи для масла, вилки для салата и разделочная доска – все эти слова вошли в мой лексикон будто бы из совершенно нового языка. Меня зачаровали новизна, изумительная миссис Каллинан и ее дом Алисы в Стране чудес.

Муж ее остался в моей памяти существом неопределенным. Он слился со всеми другими белыми мужчинами, которых я видела и старалась не замечать.

Однажды вечером, по дороге домой, мисс Глория поведала мне, что миссис Каллинан не может иметь детей. Сказала – потому что у нее кость слишком тонкая. Трудно было себе вообразить, что под этими слоями жира вообще есть кости. Потом мисс Глория добавила, что врач удалил ей все женские органы. Я была в курсе, что к органам свиньи относятся легкие, сердце и печень, то есть миссис Каллинан обходится без этих важнейших вещей – теперь понятно, почему она пьет спиртное из бутылок без этикеток. Ей постоянно нужно себя бальзамировать.

Когда я рассказала об этом Бейли, он со мной согласился, а также поведал, что у мистера Каллинана есть две дочери от цветной, причем я их очень хорошо знаю. Добавил, что девочки – вылитый отец. Как он выглядит, я вспомнить не смогла, хотя видела его лишь несколько часов назад, а вот сестер Колман тут же себе представила. Они были очень светлокожие и совсем не походили на свою маму (а про мистера Колмана никто из них никогда не упоминал).

На следующее утро мое сострадание к миссис Каллинан вошло в дом раньше меня самой – словно улыбка Чеширского кота. Девочки, которые могли бы быть ее дочками, выделялись своей красотой. Им не было нужды выпрямлять волосы. Даже если они попадали под дождь, пряди все равно висели гладко, точно ручные змеи. Ротики у них были пухлые – этакие крошечные луки Амура. Миссис Каллинан понятия не имела, что упустила. А может, имела. Бедная миссис Каллинан.

Следующие несколько недель я приходила рано, уходила поздно и как могла пыталась скрасить ее одиночество. Будь у нее собственные дети, не пришлось бы ей давать мне тысячи поручений и заставлять меня бегать от ее задней двери к задним дверям ее приятельниц. Бедная старенькая миссис Каллинан.

Потом однажды вечером мисс Глория велела мне отнесли дамам напитки на веранду. Я поставила поднос, повернулась в сторону кухни, и тут одна из дам спросила:

– Как тебя зовут, девочка?

Лицо у нее было веснушчатое. Миссис Каллинан заметила:

– Она почти не говорит. Ее зовут Маргарет.

– Она немая?

– Нет. Насколько я понимаю, она может говорить, когда захочет, но по большей части молчит, как мышка. Верно, Маргарет?

Я ей улыбнулась. Бедняжка. Органов нет, да еще и имя мое правильно произнести не умеет.

– Но она все равно очень славная.

– Ну, может быть, но имя у нее все равно очень длинное. Произносить замучаешься. Я бы на твоем месте звала ее Мэри.

На кухню я вернулась в ярости. Не будет у этой мерзкой тетки возможности назвать меня Мэри, потому что работать на нее я не стану – уж лучше умру с голода. Я решила, что, если сердце ее будет гореть огнем, я на нее не пописаю – не дождется. С веранды долетело хихиканье, разнеслось по кастрюлям мисс Глории. Интересно, чему это они смеются.

Странные эти белые. Может, говорят обо мне? Всем известно, что заводить друзей-приятелей они умеют куда лучше чернокожих. Не исключено, что у миссис Каллинан есть знакомые в Сент-Луисе, которые слышали, что в суд приходила девочка из Стэмпса, и написали ей про это. Возможно, она наслышана про мистера Фримена.

Съеденный обед вновь оказался у меня во рту, я вышла на улицу и выплюнула его на клумбу с ночной красавицей. Мисс Глория решила, что я расхворалась, велела идти домой: пусть Мамуля даст мне травяного настоя, а она все объяснит хозяйке.

Еще не дойдя до пруда, я уже сообразила, что напридумывала глупостей. Разумеется, миссис Каллинан ничего не знает. Знала – не подарила бы мне два красивых платьица, которые Мамуля подрезала, и уж всяко не стала бы говорить, что я «очень славная». Живот у меня не болел, так что я не стала ничего говорить Мамуле.

В тот вечер я замыслила написать стихотворение про то, каково быть белой, жирной, старой и бездетной. Трагическую балладу. Надо будет повнимательнее понаблюдать за миссис Каллинан, чтобы уловить сущность ее одиночества и боли.

Уже на следующий день она назвала меня не моим именем. Мы с мисс Глорией мыли посуду после обеда, тут в дверях показалась миссис Каллинан.

– Мэри?

Мисс Глория переспросила:

– Кто?

Миссис Каллинан слегка сгорбилась: она поняла, что к чему, как и я.

– Пусть Мэри сходит к миссис Рэндал, отнесет ей супа. Миссис Рэндал уже несколько дней нездоровится.

И не передать, каким сделалось лицо у мисс Глории.

– Вы хотите сказать, Маргарет, мэм. Ее зовут Маргарет.

– Слишком длинно. Отныне будет Мэри. Разогрей вчерашний суп, налей в фарфоровую супницу; Мэри, неси его аккуратно.

Все, кого я знала, до жути боялись, что их «лишат имени». Опасно называть чернокожего любым именем, которое звучит хоть слегка оскорбительно, поскольку нас долгие века называли ниггерами, черномазыми, черножопыми, дроздами, воронами, мразью и грязью.

На миг мисс Глории сделалось меня жалко. Потом, передавая мне горячую супницу, она сказала:

– Не дуйся и близко к сердцу не принимай. Палками да камнями кости переломать можно, а словами… Я, знаешь ли, уже двадцать лет у нее работаю.

Она открыла для меня заднюю дверь.

– Двадцать лет. Мне годков-то немного больше твоего было. И звали меня Аллилуйя. Так мама назвала, а хозяйка сказала: будешь Глорией – оно и прилипло. Да мне и самой больше нравится.

Я уже шагала по тропинке между домами, когда мисс Глория выкрикнула мне вслед:

– Да оно и короче!

Несколько секунд я колебалась: то ли рассмеяться (ну и имечко – Аллилуйя), то ли заплакать (ну и дела – какая-то белая называет тебя по-своему ради удобства). От этих крайностей меня спасла ярость. Нужно уходить из этого дома, осталось понять, как это осуществить. Бросить работу без веской причины Мамуля мне не позволит.

– Золотце. Золотце, а не женщина, – ворковала служанка миссис Рэндал, забирая у меня суп, – а я гадала, как ее звали раньше и на какое имя она откликается теперь.

Неделю я смотрела миссис Каллинан в лицо, когда она называла меня Мэри. Она не обращала внимания на то, что я приходила поздно, а уходила рано. Мисс Глория иногда ворчала, потому что я стала оставлять неотмытый желток на тарелках, а серебро чистила без всякого усердия. Я надеялась, что она пожалуется хозяйке, но она не жаловалась.

Из затруднения меня вывел Бейли. Он заставил меня описать содержимое буфета, в особенности самые любимые вещицы миссис Каллинан. Любила она блюдо в форме рыбки и кофейные чашечки из зеленого стекла. Я твердо запомнила его наставления, и на следующий день, когда мисс Глория развешивала белье, а мне в очередной раз велели отнести закуску старушкам на веранду, я уронила пустой поднос. Услышав вопль миссис Каллинан: «Мэри!» – я приготовилась – взяла в руки блюдо и две зеленые чашечки. Как только она шагнула в кухонную дверь, я отпустила их на пол.

То, что произошло дальше, я так никогда и не описала Бейли до конца, потому что, стоило мне дойти до той части, где миссис Каллинан заваливается на пол, а ее уродское лицо перекашивается – сейчас заревет, мы начинали хохотать. Она и правда ползала по полу, собирала осколки чашек и причитала:

– Мама-мамуленька. Господи ты Боже мой. Мамуленькины чашечки из Виргинии. Мамуленька, прости меня.

Со двора примчалась мисс Глория, вокруг собрались дамы с веранды. Мисс Глория переживала почти так же сильно, как и ее хозяйка.

– Она нашу посуду из Виргинии побила? Что же нам теперь делать?

Миссис Каллинан выкрикнула громче прежнего:

– Негритоска безрукая. Черномазая безрукая негритоска.

Веснушчатая старушка нагнулась ближе и спросила:

– Кто их разбил, Виола? Мэри? Кто именно?

Все происходило так стремительно, что я не помню, что было первым, слова или действие, знаю точно, что миссис Каллинан произнесла:

– Маргарет ее зовут, черт бы ее побрал. Ее зовут Маргарет!

И она швырнула в меня осколком блюда. Наверное, из-за расстройства не сумела прицелиться, потому что стекляшка угодила мисс Глории в ухо – та заверещала.

Входную дверь я оставила нараспашку, чтобы слышали все соседи.

В одном миссис Каллинан точно была права. Звали меня не Мэри.

17

Будни тянулись устоявшейся чередой. Дни превращались один в другой с таким постоянством и неотвратимостью, что каждый казался наброском завтрашнего. А вот субботы неизменно выбивались из ряда и дерзко проявляли собственный характер.

В город заявлялись фермеры, вокруг роились их жены и дети. Жесткие, как картон, штаны и рубахи из грубого холста демонстрировали старательность и заботу добросовестной дочери или жены. Фермеры часто заходили в лавку разменять купюры, чтобы выдать позвякивающих монеток своим детям – те аж тряслись от стремления попасть в город. Младшим явно не нравилось, что родители застревают в Лавке, тогда дядя Вилли зазывал их внутрь, раздавал кусочки пирожных с арахисовым маслом, которые поломались при транспортировке. Дети заглатывали лакомство и выскакивали на улицу, поднимая на дороге мелкую пыль и переживая, хватит ли вообще времени добраться до города.

Бейли играл под мелией в ножички с мальчиками постарше, а Мамуля с дядей Вилли выслушивали последние новости из сельской жизни. Сама же я виделась себе так: сижу в Лавке – пылинка, застрявшая в луче света. Покачивается туда-сюда при малейшем колебании воздуха, но не способна вольно упасть в притягательную темноту.

В теплые месяцы года утро начиналось с быстрого умывания в неподогретой колодезной воде. Мыльные остатки выливались на клочок земли рядом с кухонной дверью. Он назывался «наживочный огород» (Бейли там выращивал червей). Потом – молитва, завтрак летом обычно состоял из сухих хлопьев и свежего молока. После этого – за домашние дела (по субботам те же, что и в будни): скоблить полы, разравнивать граблями землю во дворах, чистить обувь к воскресенью (ботинки дяди Вилли мы чистили сухариком), обслуживать покупателей, которые влетали, запыхавшись, – все в субботней спешке.

Глядя вспять, я поражаюсь тому, что субботы были моими любимыми днями недели. Какое удовольствие втиснешь между тугими складками бесконечных хозяйственных дел? Детская выносливость происходит из того, что дети просто не знают, что может быть иначе.

После нашего возвращения из Сент-Луиса Мамуля начала выдавать нам карманные деньги на неделю. Поскольку с деньгами она дело имела редко, разве что принимала их у покупателей и отдавала в качестве пожертвования в церковь, полагаю, эти десять центов в неделю были особым способом показать, что и она понимает: мы переменились, и с этими новыми незнакомыми людьми она и обращаться будет не как раньше.

Я свои деньги обычно отдавала Бейли – он почти каждую субботу ходил в кино. А он взамен приносил мне ковбойские книжки издательства «Стрит и Смит».

Однажды в субботу Бейли явился из кинотеатра «Рий-аль-та» с опозданием. Мамуля уже поставила греться воду для субботнего мытья, все вечерние дела по хозяйству были переделаны. Дядя Вилли сидел в сумерках на крыльце, что-то бормотал или, может, пел и курил покупную сигарету. Было уже довольно поздно. Матери успели зазвать по домам игравших детей, но затихающие звуки: «А ну… а ну… не поймаешь» все еще висели в воздухе и вплывали в Лавку.

Дядя Вилли сказал:

– Зажгла бы ты свет, сестра.

По субботам мы зажигали электричество, чтобы припозднившиеся покупатели увидели, глядя с холма, что Лавка открыта. Мамуля, в свою очередь, не велела мне раньше зажечь свет, потому что не хотела думать о том, что уже совсем поздно, а Бейли все еще шляется где-то в этой непроглядной тьме.

Мамулина тревога ощущалась в ее торопливых перемещениях по кухне, в потерянном, испуганном взгляде. У чернокожей южанки, воспитавшей сыновей, внуков и племянников, нити сердца всегда были привязаны к петле на виселице. Любое отклонение от привычного течения жизни может стать предвестником страшных новостей. Именно поэтому, до прихода нынешнего поколения, чернокожие южане оставались в Америке едва ли не самыми несгибаемыми консерваторами.

Как и большинство людей, склонных жалеть себя, я плохо умела жалеть родных. Если с Бейли действительно что-то случилось, у дяди Вилли все равно останется Мамуля, а у Мамули – Лавка. И, в конце концов, мы же не их дети. Если Бейли погиб, больше других потеряю я. Он – все, на что я претендую, или даже все, что у меня есть.

Вода для мытья исходила паром на кухонной плите, Мамуля же в невесть какой раз отдраивала кухонный стол.

– Мамуля, – позвал дядя Вилли, и она вздрогнула. – Мамуля.

Я дожидалась в ярком свете электричества – хотелось, чтобы кто-нибудь пришел и сказал этим чужакам, что произошло с моим братом, – и пусть я узнаю последней.

– Мамуля, шли бы вы с сестрой ему навстречу.

Имя Бейли, насколько я могла судить, не упоминалось уже много часов, но мы все знали, о ком речь.

Ну конечно. Как мне раньше это в голову не пришло? Хотелось уйти отсюда. Мамуля сказала:

– Минутку повремени, девонька. Иди свитер надень и принеси мне шаль.

Снаружи оказалось темнее, чем я ожидала. От Мамулиного фонаря на тропинку, сорняки и страшные стволы деревьев падала дуга света. Ночь внезапно превратилась во вражескую территорию, и я знала: если брат мой пропал в этом краю, значит, пропал навеки. Ему одиннадцать, он очень смекалистый, с этим не поспоришь, но ведь он еще такой маленький. Синие Бороды, тигры и Потрошители слопают его – он и на помощь позвать не успеет.

Мамуля велела мне взять фонарь, а сама сжала мою руку. Голос ее доносился с горы высоко надо мной, моя ладонь в темноте утонула в ее. Нахлынула любовь к ней. Она ничего не говорила – никаких «не переживай» или «сейчас не до чувствительности». Мягкое давление ее загрубевшей руки выдавало ее тревогу и одновременно обнадеживало.

Мы шли мимо домов, которые я прекрасно знала при свете дня, но не могла опознать в сгустившемся мраке.

– Добрый вечер, миз Дженкинс. – Не останавливаясь, таща меня за собой.

– Сестра Хендерсон? Случилось чего? – откликнулся силуэт чернее самой ночи.

– Да нет, мэм. Ничего такого. Господь милостив.

К тому моменту, как она договорила, озадаченные соседи уже остались далеко позади.

Трактир «Заходи!» Вилли Уильямса сиял вдалеке пушистым красным светом, нас окутал рыбный запах из пруда. Мамулина рука сжалась, потом выпустила мою – и я разглядела тащившуюся нам навстречу фигурку, усталую, стариковскую. Руки в карманах, голова повешена – он напоминал человека, который бредет вверх по склону за гробом.

– Бейли. – Вырвалось в тот же миг, когда Мамуля сказала: «Младший», и я было понеслась бегом, однако рука ее схватила мою и сжала тисками. Я дернулась, она рывком вернула меня на место. – Пойдем дальше, как и раньше шли, девонька.

Не было у меня возможности предупредить Бейли, что он чудовищно опоздал, что все волнуются, что нужно изобрести какое-нибудь достойное объяснение, желательно – героическое.

Мамуля произнесла:

– Бейли-младший. – Он поднял голову, без всякого удивления. – Известно ли тебе, что уже ночь, а ты только идешь домой?

– Да, мэм. – Голосом без выражения. Где же его алиби?

– Ты что делал?

– Ничего.

– Больше ничего не скажешь?

– Нет, мэм.

– Ладно, молодой человек. Тогда дома посмотрим.

Она отпустила мою ладонь, я попыталась взять Бейли за руку, но он свою отдернул. Я произнесла: «Привет, Бейл», – в надежде напомнить, что я – его сестра и единственный друг, но он пробормотал что-то вроде: «Отвяжись».

Фонарь Мамуля на обратном пути не зажигала, не отвечала на вопросительные приветствия, которые долетали до нас, когда мы проходили мимо темных домов.

Я запуталась, перепугалась. Его выдерут; возможно, он совершил что-то ужасное. Если даже со мной не хочет говорить, дело серьезно. При этом не было ощущения, что он явился после какой-то шалости. Одна печаль. Я не знала, что и думать.

Дядя Вилли сказал:

– Что, думаешь, из штанов уже вырос? Домой не может прийти. Хочешь, чтобы бабушка померла от волнения?

Мысли Бейли были так далеко, что он даже не выказывал страха. Дядя Вилли держал сыромятный ремень в здоровой руке, но Бейли то ли не видел, то ли ему было все равно.

– На сей раз я сам тебя выпорю. – До того дядя порол нас только один раз, да и то прутом от персикового дерева – может, он сейчас убьет моего брата. Я закричала и попыталась перехватить ремень, но Мамуля меня удержала:

– Не лезьте не в свое дело, мисс, а то и вам отвесят. Его надо проучить. А ты ступай мыться.

Я слышала из кухни, как ремень с сухим шершавым звуком опускается на голое тело. Дядя Вилли задыхался, Бейли же – ни звука. Мне было слишком страшно, чтобы плескаться или даже плакать, хотя так можно было бы заглушить мольбы Бейли о помощи, но никакой мольбы не прозвучало, а там и порка закончилась.

Я целую вечность пролежала без сна, дожидаясь сигнала, всхлипа или шепота из соседней комнаты – знака, который сказал бы мне, что он все еще жив. Как раз перед тем, как я, обессилев, провалилась в сон, я услышала голос Бейли:

– Спать ложусь на склоне дня – Господи, храни меня; если я умру во сне, позаботься обо мне.

Последним моим воспоминанием той ночи стал вопрос: почему он произносит детскую молитву? Мы уже сто лет как перешли на «Отче наш иже еси на небеси».

Лавка на много дней сделалась неведомой страной, а мы – только что прибывшими туда иммигрантами. Бейли не говорил, не улыбался, не оправдывался. Глаза его были пусты – казалось, душа куда-то отлетела; за столом я пыталась отдать ему лучшие кусочки мяса и самые большие порции десерта, но он все отвергал.

А потом однажды вечером, в свинарнике, он без предупреждения произнес:

– Я видел любимую мамочку.

Раз он так говорит – значит, правда. Не станет же он мне врать. Кажется, я не спросила когда и где.

– В кино. – Он опустил голову на деревянную загородку. – То есть это была не совсем она. А женщина по имени Кей Фрэнсис. Белая кинозвезда, один в один как наша любимая мамочка.

Я без труда поверила в то, что белая кинозвезда похожа на нашу маму и что Бейли ее видел. Он объяснил, что каждую неделю показывают новое кино, но когда в Стэмпс привезут еще одну картину, где играет Кей Фрэнсис, он мне скажет, сходим вместе. Пообещал даже сесть рядом.

В предыдущую субботу он задержался, чтобы посмотреть фильм по второму разу. Я это поняла; поняла и то, почему он не мог рассказать об этом Мамуле или дяде Вилли. Это наша мама, она принадлежит только нам. В разговорах с другими мы про нее не упоминаем, потому что ее и так слишком мало, делиться нечем.

Возвращения в Стэмпс Кей Фрэнсис пришлось ждать почти два месяца. Бейли заметно повеселел, однако жил в непрерывном ожидании и поэтому стал куда более раздражительным, чем обычно. Когда он мне сообщил, что долгожданный фильм наконец-то покажут, мы стали вести себя лучше некуда, сделались образцовыми детьми – именно таких бабушка заслуживала и такими хотела нас видеть.

Давали веселую легкую комедию, на Кей Фрэнсис были белые шелковые блузки с длинными рукавами и большими запонками. Спальня ее была сплошной атлас и цветы в вазах, а ее горничная, чернокожая, постоянно повторяла: «Божежмой, мисси». Был также чернокожий шофер, он то и дело закатывал глаза, скреб в затылке – а я все гадала, как нормальный человек мог доверить столь дивные автомобили такому идиоту.

Белые в партере хохотали каждые несколько минут, а лишние смешки подкидывали вверх, на балкон, чернокожим. В течение секунды звук нерешительно повисал в воздухе, и только потом зрители с верхнего этажа его подхватывали и тоже прыскали – звуки снизу и сверху, состязаясь, отскакивали от стен кинозала.

Я тоже смеялась, но не над мерзкими шутками в адрес моих сородичей. Смеялась я потому, что, хотя великая кинозвезда и была белой, в остальном она была вылитая моя мама. Хотя она и жила в просторном особняке с тысячей слуг, она жила в точности как моя мама. Как меня смешила эта мысль: белые понятия не имеют, что женщина, которой они так восхищаются, почитай, сестра-близняшка моей мамы, вот разве что она белая, а мама моя красивее. Гораздо красивее.

Эта кинозвезда подарила мне счастье. Жизнь, считай, удалась, если можно накопить денег и пойти посмотреть на свою маму, когда тебе заблагорассудится. Я выскочила из кинотеатра, будто бы получив неожиданный подарок. А вот Бейли опять загрустил. (Пришлось уговаривать его не оставаться на следующий сеанс.) По дороге домой он встал у железнодорожного полотна, дождался ночного товарного поезда. Перед самым локомотивом рванулся вперед и побежал через пути.

Я, в истерике, стояла на другой стороне. Может, прямо сейчас гигантские колеса превращают его кости в кровавое месиво. Может, он попытался ухватиться за крытый вагон, его сбросило в пруд, и он утонул. Или хуже того – он вскарабкался на поезд и уехал навсегда.

Когда состав прошел, Бейли отделился от столба, возле которого стоял, отругал меня за то, что я так расшумелась, и сказал:

– Пошли домой.

Через год он все-таки уехал на товарняке, но по причине малолетства и неисповедимости судьбы не добрался до Калифорнии и любимой мамочки – застрял на две недели в Бейтон-Руж, штат Луизиана.

18

Еще один день прошел. В мягком сумраке грузовик выпустил из чрева сборщиков хлопка и с ревом умчался – как будто гигант выпустил газы. Работники на несколько секунд разбились на кружки, будто неожиданно оказавшись в незнакомом месте. Мысли путались.

Мучительнее всего было смотреть на лица мужчин в Лавке, но выбора у меня, в принципе, не было. Когда они пытались улыбнуться – отбросить усталость, как будто она не имела никакого значения, – тело отказывалось помогать разуму провернуть эту уловку. Плечи обвисали даже во время смеха, а когда они упирали руки в бока, чтобы продемонстрировать лихость, ладони соскальзывали по ляжкам, как будто штаны были натерты воском.

– Вечер добрый, сестра Хендерсон. Ну что, вот мы и вернулись на прежнее место.

– Верно, сэр, брат Стюарт. На прежнее место, благослови Господи.

Мамуля даже самую малую удачу не принимала на веру. Люди, чья история и будущее ежедневно находятся под угрозой уничтожения, считают, что вообще еще живы одной лишь силой божественного вмешательства. Меня всегда занимало, что самая скудная жизнь, самое нищенское существование приписываются воле Господа, но стоит человеку хоть чуть-чуть вырваться из бедности, приобрести первые незамысловатые материальные блага – и степень ответственности Бога начинает уменьшаться с сопоставимой скоростью.

– Именно его стараниями. Так и есть, мэм. Стараниями благословенного Господа.

Казалось, что комбинезоны и рубахи у них разодраны нарочно, а еще из-за хлопковой шелухи и пыли в волосах создавалось впечатление, что за последние несколько часов они успели поседеть.

Ноги у женщин распухали за день, полностью заполняли сношенные мужские ботинки, они мыли руки у колодца, чтобы избавиться от пыли и заноз, скопившихся по ходу трудового дня.

Меня они все раздражали тем, что позволяли загонять себя на работе, как скотину; еще сильнее – тем, что прикидывались, будто все на деле не так уж плохо. Если им случалось слишком тяжело опереться на прилавок с конфетами – он был частично стеклянный, – хотелось рявкнуть, чтобы они стояли прямо, «по-человечески», но Мамуля отлупила бы меня, если бы я раскрыла рот. Она не обращала внимания на то, что прилавок скрипит под их весом, стремительно передвигалась, поднося им покупки и поддерживая беседу.

– Ужин сейчас будете готовить, сестра Уильямс?

Мы с Бейли помогали Мамуле, а дядя Вилли сидел на крыльце, выслушивая рассказы о прошедшем дне.

– Слава богу, не надобно, мэм. Со вчерашнего дня осталось, на сегодня хватит. Пойдем домой, приведем себя в порядок – и на собрание.

Идти в церковь в таком-то облаке усталости? А не домой, чтобы уложить натруженные кости на пуховую перину? Мне пришло в голову: мои соплеменники – раса мазохистов, нам не просто суждено жить такой вот скудной безрадостной жизнью, нам это еще и нравится.

– Уж как я вас понимаю, сестра Уильямс. Душа – она тоже пищи просит, как и тело. Я тоже детишек поведу, с Божьей помощью. Сказано же в Писании: «Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится».

– Именно так и сказано. В точности такими словами, верно.

На плоском участке посреди поля рядом с железнодорожным полотном поставили полотняный шатер. Землю застелили шелковистым ковром из сена и хлопковых стеблей. На все еще мягкую почву поставили раскладные стулья, а к опорному столбу в дальней части шатра прикрепили большой деревянный крест. Повесили гирлянду из электрических лампочек – от кафедры до откидного полога при входе, она тянулась и дальше, закрепленная на столбах из штакетника.

Когда ты подходил к этим лампочкам из темноты, они казались одинокими и бессмысленными. Не похоже было, что задача их – освещать или делать еще что-то полезное. А шатер, расплывчато-яркое трехмерное «А», смотрелся настолько чужеродным на хлопковом поле, что казалось: сейчас прямо на моих глазах вспорхнет и улетит.

Люди, которых внезапно стало видно в свете ламп, потоком шагали к временному храму. В голосах взрослых слышалось, что к событию они относятся серьезно. Звучал обмен негромкими приветствиями:

– Доброй ночи, сестра, как жизнь?

– С Божьей помощью, пока справляюсь.

Мысли их были сосредоточены на том, что им сейчас предстоит соприкоснуться, душа в душу, с Господом. Не время для человеческих забот и личных вопросов.

– Прожил, с Божьей помощью, еще один день, за что и благодарен.

В этом – ничего личного. С полным доверием к Господу, и даже мыслей никаких о том, что Центральная Фигура куда-то сместится или умалится.

Подростки любили собрания не меньше взрослых. Вечерние сборища на свежем воздухе были поводом позаигрывать в шутку. Непостоянство холщового храма только добавляло заигрываниям фривольности, глаза вспыхивали и подмигивали, девичье хихиканье серебряными капельками падало в темноту, а мальчишки надувались, важничали и делали вид, что не замечают. Совсем большие девочки надевали юбки настолько обтягивающие, насколько позволяли понятия о приличиях, а молодые люди зализывали волосы с помощью вазелина «Моролайн» и воды.

А вот у малышей от мысли, что надо славить Господа в шатре, в голове все мешалось – и это еще мягко сказано. Им в этом виделось некое богохульство. Обвисшие лампочки над головой, мягкая земля под ногами, холщовые стены, то слегка надувавшиеся, то опадавшие, будто щеки, когда наберешь воздуха, оставляли ощущение сельской ярмарки. Ребята постарше пихались, ерзали и перемигивались – словом, вели себя не как в церкви. Но сильнее всего детей смущало напряжение старших – ожидание, тяжким одеялом накрывшее толпу.

Согласится ли благой Иисус войти в это временное пристанище? Алтарь покачивался и грозил рухнуть, столик для пожертвований стоял под опасным углом. Одна его ножка ушла в мягкую грязь. Позволит ли Бог-Отец своему единственному Сыну смешаться с этой толпой сборщиков хлопка, кухарок, прачек, батраков? Я знала, что Он посылает дух Свой в церковь по воскресеньям, но так ведь то же настоящая церковь, и у людей есть целая суббота на то, чтобы сбросить покров труда и кожу отчаяния.

На собрания ходили все. Члены разномастной Баптистской церкви Горы Сион оказывались бок о бок с интеллигентными последователями Африканской методистской епископальной и Африканской методистской епископальной сионской церквей, а также с простыми трудягами из Христианской методистской епископальной церкви. Эти встречи оказывались единственным в году моментом, когда все добропорядочные христиане общались с последователями Церкви Господа во Христе. На последних смотрели с некоторым подозрением, потому что во время служб они вели себя очень разнузданно и громогласно. Пояснение, что «а в Писании сказано: “Восклицайте Господу, вся земля; торжествуйте, веселитесь и пойте”», не мешало собратьям-христианам смотреть на них свысока. Церковь их находилась вдали от остальных, и все равно по воскресеньям их было слышно за полмили: они пели и плясали, иногда некоторые даже падали без чувств. Члены других общин гадали, попадают ли эти святые гуляки на небо, после таких-то буйств. Общее мнение было таково, что у них небо прямо на земле.

Сегодня должно было пройти ежегодное общее собрание.

Открыла службу миссис Дункан, миниатюрная женщина с птичьим лицом.

– Знаю, что я – свидетельница Господа моего… Знаю, что я – свидетельница Господа моего, знаю, что я – свидетельница…

Ее голос, костлявый палец, воздетый ввысь, – и церковь откликнулась. Из передних рядов донеслось бряканье тамбурина. Два раза на «знаю», два раза на «что я», два – в конце «свидетельница».

К пронзительным воплям миссис Дункан присоединились другие голоса. Сгрудились вокруг, сделали его нежнее. Хлопки ладоней отскакивали от крыши, закрепляя ритм. Когда пение достигло апогея по громкости и накалу страсти, высокий тощий мужчина, до того стоявший на коленях за алтарем, встал во весь рост и пропел с остальными несколько тактов. Вытянул длинные руки, ухватился за кафедру. Певцы не сразу очухались от волнения, но священник упорно дожидался, пока у песни, как у детской игрушки, кончится завод – и она замрет в проходе.

– Аминь. – Он окинул взглядом прихожан.

– Да, сэр, аминь, – откликнулись почти все.

– Пусть все присутствующие произнесут: аминь.

Все произнесли:

– Аминь.

– Возблагодарим Господа. Возблагодарим Господа.

– Верное дело, возблагодарим Господа. Да, Господи. Аминь.

– А теперь брат Бишоп помолится, а мы станем за ним повторять.

Еще один высокий мужчина с кожей шоколадного цвета, в квадратных очках подошел к алтарю – до того он сидел в переднем ряду. Священник встал на колени справа, а брат Бишоп – слева.

– Отец небесный, – выпевал он, – ты извлек ноги мои из трясины и глины…

Церковь простонала:

– Аминь.

– Ты во дни тягостные спас душу мою. Однажды. Взгляни, милосердный Иисус. Взгляни на страдания детей своих…

Церковь взмолилась:

– Взгляни, Господи.

– Укрепи тех из нас, кто пошатнулся… Благослови страждущих и недужных…

Молитва была обычная. Только голос придавал ей какую-то новизну. Через каждые два-три слова брат Бишоп резко вдыхал и протягивал воздух сквозь голосовые связки – получалось своего рода обратное хмыканье. «Ты во» – хмык – «дни тягостные» – вздох – «спас» – вдох – «душу мою» – фырк.

Потом собравшиеся, во главе которых опять встала миссис Дункан, грянули «Руку мне подай, Господь, дай преграды обороть». Пели в темпе побыстрее, чем в нашей церкви, но звучало даже убедительнее. Мелодия излучала радость, меняя смысл грустных слов. «Свет дневной умчится прочь, и меня обступит ночь, и придет ко мне мой смертный час…» Пели самозабвенно: создавалось впечатление, что этот самый час – время великой радости.

Самые выдающиеся крикуны уже успели себя показать, их веера (картонные рекламные объявления из самого большого негритянского погребального бюро в Тексаркане) и белые кружевные платочки взметались высоко в воздух. В темных ладонях они напоминали маленьких воздушных змеев без деревянной рамы.

Высокий священник вновь встал у алтаря. Дождался, когда стихнут и песня, и гомон.

Произнес:

– Аминь. Слава.

Прихожане постепенно выскользнули из потока пения.

– Аминь. Слава.

Он выждал, пока в воздухе угасли последние ноты, взбираясь по лесенке одна выше другой. «Встану я у реки…», «Помоги мне путь найти…» «Покажи мне верный путь». Похоже, эта последняя. Повисла тишина.

Чтение было от Матфея, двадцать пятая глава, с тридцатой по сорок шестую строку.

Проповедь называлась «Одному из сих братьев».

Прочитав соответствующие строки под аккомпанемент нескольких «Аминь!», священник начал:

– В Первом послании к коринфянам сказано: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы». Отдам на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Я задаюсь вопросом: что же такое любовь? Если добрые поступки не есть любовь …

Прихожане поспешно откликнулись:

– Верно, Господи.

– Если отдать плоть и кровь не есть любовь…

– Да, Господи.

– Я спрашиваю себя: что же есть любовь, о которой столько говорится?

Ни разу я еще не слышала, чтобы проповедник так быстро добирался до сути. В церкви нарастал нетерпеливый гул, те, кто знал заранее, выпучивали глаза, предвкушая предстоящее развлечение. Мамуля сидела недвижно, как ствол дерева, однако стиснула носовой платок в кулаке – торчал только кончик с моей вышивкой.

– Я понимаю так: любовь не честолюбива. Она не кричит о себе. – Священник набрал полную грудь воздуха, чтобы описать нам, чем не является любовь. – Любовь не кричит на каждом углу: «Я вас кормлю, я вас одеваю – а потому имею право на вашу благодарность».

Прихожане знали, о ком именно идет речь, и выразили свое согласие с его оценкой:

– Истинно так, Господи.

– Любовь не заявляет: «Я даю тебе работу, поэтому ты должен склонять передо мной колени». – Под каждую фразу прихожане покачивались. – Она не заявляет: «Поскольку я плачу тебе сколько тебе причитается, ты должен называть меня своим хозяином». Она не просит от меня умаления и унижения. Любовь не такова.

В одном из первых рядов, справа, мистер и миссис Стюарт, которые лишь несколько часов назад валились с ног у нас во дворе, умаявшись над хлопком, сидели на кончиках шатких стульев. Восторг, которым исходили их души, сиял на их лицах. Белые задаваки еще получат по полной. Разве не это говорит священник, разве не цитирует он слова Самого Господа? Их освежала надежда на мщение и обещание правосудия.

– А-а-ах. Р-а-ах. Я говорю… Любовь. У-у-у-у-у, любовь. Она ничего не требует для самой себя. Не нужно ей всеми командовать. Уа-а-а. Не нужно всеми руководить… Уа-а. Не нужно главенствовать. Уа-а. Она… я говорю о любви… Ей не нужно… Ах ты ж, Господи… помоги мне нынче… Ей не нужно бить поклоны и лизать ноги…

Те, кто на протяжении всей американской истории бил поклоны и лизал ноги, радостно и непринужденно покачивались в церковном шатре. Умиротворенные тем, что при всей своей нищете и убогости они как минимум не обделены любовью, а кроме того, «когда придет час всем восстать, Иисус отделит агнцев (нас) от козлищ (белых)».

– Любовь – это простота, – громогласно подтвердили прихожане.

– Любовь – это бедность. – Он, значит, говорит про нас.

– Любовь – это безыскусность. – Я подумала, а ведь верно. Простота и безыскусность.

– Любовь – это… о-хо-хо. Лю-бовь. Где ты? У-у-у. Любовь… Хмык.

Один из стульев все-таки подломился, треск дерева разорвал воздух в дальней части церкви.

– Я взываю к тебе, но ты не откликаешься. У-у-у, о любовь.

Прямо передо мной раздался еще один вопль, и крупная женщина рухнула лицом вперед, воздев руки над головой, точно перед крещением. Этот всплеск оказался заразительным. То тут, то там вскрикивали – будто хлопали хлопушки на День независимости.

Голос священника напоминал маятник. Он качался влево – вниз, вправо – вниз, влево – и:

– Можешь ли ты называться братом моим и при этом меня ненавидеть? Разве это любовь? Можешь ли ты называться сестрой моей и презирать меня? Неужели это любовь? Можешь ли ты называться другом моим и при этом наживаться на мне, обходиться со мной не по совести? Разве это любовь? Ах, дети мои, я войду сюда…

Прихожане покачивались в конце каждой фразы. Подчеркивая. Подтверждая.

– Войди сюда, Господи.

– И попрошу вас открыть сердца ваши и впустить туда любовь. Простить врагам вашим ради Господа. С любовью, о которой говорил Иисус, относиться к этому несовершенному миру. В нем сильно не хватает любви и милосердия.

Голос падал, взрывы становились тише и реже.

– Повторю вам слова апостола Павла: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Прихожане удовлетворенно притихли. Даже если здесь они – отбросы общества, в белых мраморных небесах они станут ангелами и воссядут по правую руку от Иисуса, сына Божьего. Господь любит нищих и ненавидит тех, кто высоко вознесся в этом мире. Разве не сказал Он, что проще верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное? Их уверили, что они единственные поселятся в этой земле, текущей медом и молоком, – за вычетом, понятное дело, нескольких белых, вроде Джона Брауна, про которого написано в книгах по истории, кстати, говорят, он был не в своем уме. Все, что надлежит делать всем чернокожим, а участникам молитвенных собраний в особенности, – терпеть эту жизнь с ее тяготами и невзгодами, потому что в назначенный срок их ждет благословенная обитель.

– В назначенный срок, когда настанет утро и вся святые Господни вернутся домой, мы расскажем про то, как всё преодолели, и в назначенный срок повесть эта станет нам понятнее.

Нескольких упавших в обморок приводили в чувство в боковых проходах, и тут проповедник открыл двери церкви. Произнеся: «Благодарствуй, Иисус», он запел строки длинного гимна:

Пришел к Христу такой, как есть,

В печали и волнении,

А он мне отдых даровал,

Мне даровал спасение.

Пожилые дамы подхватили гимн и запели в нерушимом единстве. Гудящая толпа стала напоминать рой усталых пчел, беспокойных, стремящихся в родной улей.

– Все те, кто слышит мой голос, но у кого нет духовного пристанища, у кого на сердце тяжесть и бремя, придите ко мне. Придите, пока не поздно. Я не прошу вас присоединиться к Церкви Господа во Христе. Нет. Я – служитель Господа, и цель этого собрания – вернуть к Нему заблудшие души. Если вы хотите нынче вечером вступить в лоно церкви, назовите сами, к какой именно надумали присоединиться, и мы укажем вам представителя этой организации. Могу я попросить выйти сюда по одному дьякону из следующих церквей?

Это была настоящая революция. Неслыханное дело – священник призывает представителей других церквей. То было первое проявление Любви между проповедниками. Представители разных общин вышли к алтарю и встали в нескольких футах друг от друга. Обращенные грешники потекли по проходам, чтобы пожать руку проповеднику и остаться поблизости – иных направляли к одному из стоявших рядком дьяконов. В тот вечер было спасено свыше двадцати человек.

По поводу спасения грешников поднялся почти такой же переполох, как и по ходу проповеди в песнопениях.

Матери Церкви, пожилые дамы, к редеющим волосам которых были пришпилены кружевные диски, провели собственное служение. Они обошли новообращенных по кругу с пением:

Уж мне недолго пребывать

В земной юдоли,

Меня могильный холод ждет —

Господь, доколе?

После того как собрали пожертвования и вознесли последнюю хвалу во славу Господа, проповедник попросил, чтобы все присутствующие вновь обратили душу свою к Господу, а земные труды – к Любви. На этом собрание закончилось.

Снаружи и по дороге домой участники собрания продолжали делать вид, что волшебство существует на самом деле – так дети возятся с куличиками в песочнице, не желая признаваться, что игра завершилась.

– Нынче на него Сам Господь снизошел, верно?

– А то. Экое он в нем нынче зажег пламя.

– Слава Господу. Уж как я рад, что спасся.

– Верно. Так оно совсем другое дело.

– Жаль мне, что те, на кого я работаю, не слышали этой проповеди. Понятия же не имеют, что их ждет.

– В Библии сказано: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» А кто не слышит – ему же хуже.

Их так и грела праведность бедняков и исключительное положение угнетенных. Пусть у белых есть деньги, власть, сегрегация, сарказм, огромные дома, школы, газоны как ковры и книги, а самое-самое главное – пусть у них есть их белая кожа. Пусть я буду робким и низменным, пусть в меня плюют, пусть меня притесняют на этом кратком этапе – зато потом не придется целую вечность поджариваться в адском пламени. Никто и никогда не признавался в том, что христианам и прочим любвеобильным людям нравится представлять себе, как Дьявол будет до скончания времен вертеть их обидчиков на своем вертеле над пылающим огнем, в серной вони.

Но именно так сказано в Библии, а она не ошибается.

– А ведь говорится же там где-то, что «небо и земля пройдут, а слова мои не пройдут»? Каждый получит то, чего заслужил.

Когда основная толпа прихожан добралась до мостика через пруд, в уши им ударили рваные аккорды танцевальной музыки. Ноги топотали по деревянному полу под громкие звуки запьянцовского блюза. У мисс Грейс, содержательницы веселого дома, собрались обычные субботние клиенты. В большом белом здании полыхало электричество и стоял громкий шум. Те, кто находился внутри, на некоторое время отбросили свои земные заботы.

Проходя мимо притона, богобоязненные люди опускали глаза, разговоры стихали. В головы им вновь мучительно вползала действительность. Ведь они так или иначе были голодными и страждущими, неприкаянными и неимущими, а кучерами их повозок оставались грешники мира. Доколе, Отче милосердный? Доколе?

Человек, плохо разбирающийся в музыке, не усмотрел бы разницы между песнями, которые звучали несколько минут назад, и теми, под которые плясали в доме веселья возле железнодорожного полотна. Во всех звучал один и тот же вопрос. Доколе, Господи? Доколе?

19

Занят уже каждый дюйм пространства, однако люди продолжают протискиваться в Лавку вдоль стеночек. Дядя Вилли до упора вывернул рычажок громкости на радиоприемнике, чтобы даже молодежь на крыльце расслышала каждое слово. Женщины сидят на табуретках, стульях из столовой, скамейках и перевернутых ящиках. Малышей и младенцев разместили на всех доступных коленях, мужчины привалились к прилавкам или друг к другу.

Во мглу опасений вторгаются лучи веселья – так черное небо прорезает молния.

– Да не переживаю я за этот бой. Джо этому белому хлюпику накостыляет – мало не покажется.

– Вот именно, накостыляет так, что белый пацан его мамкой звать станет.

Наконец разговоры стихли, вставные рекламные песенки про бритвенные лезвия дозвучали, бой начался.

– Прямой короткий в голову. – Толпа в Лавке одобрительно крякнула. – Хук слева в голову, потом справа, еще раз слева.

Один из слушателей закудахтал курицей, на него шикнули.

– Клинч, Льюис пытается вырваться.

Какой-то язвительный комик на крыльце заметил:

– А белому, глядь, теперь не западло с черным-то обниматься.

– Рефери подходит, чтобы развести соперников, но Льюис отбросил противника, следует апперкот в челюсть. Соперник держится, а теперь отступает. Льюис нагоняет его коротким левым в челюсть.

Гул одобрительного бормотания выплескивается из дверей во двор.

– Левый и снова левый. Льюис приберегает свой мощный правый… – Бормотание в Лавке переходит в младенческий рев, в него вторгается дребезг колокольчика и слова комментатора: – Третий раунд завершился, дамы и господа.

Проталкиваясь внутрь Лавки, я гадаю, ведомо ли комментатору, что со словами «дамы и господа» он обращается к чернокожим по всему миру, которые сидят, обливаясь потом и бормоча молитвы, и впивают «голос хозяина».

Всего несколько человек просят эрси-колу, «Доктора Пеппера» и рутбир. Настоящее празднование начнется после поединка. Тогда даже пожилые глубоко верующие дамы, которые и детей своих учили подставлять другую щеку, и сами занимались тем же, накупят напитков, а если победа Коричневого Бомбардировщика окажется особо кровопролитной, закажут еще и печенья с арахисовым маслом и шоколадных батончиков.

Мы с Бейли складываем монетки на кассовый аппарат. Дядя Вилли не разрешает пробивать товар во время поединка. Лишний шум может разрушить атмосферу. Когда гонг возвещает начало следующего раунда, мы проталкиваемся сквозь почти священнодейственную тишину к стайке детей, дожидающихся снаружи.

– …Он бросает Льюиса на канаты, левый по корпусу, правый в ребра. Еще один правый по корпусу; похоже, слишком низко… Да, дамы и господа, рефери подает знак, однако соперник продолжает осыпать Льюиса ударами. Еще один по корпусу; похоже, Льюис не устоит на ногах.

Стон всей моей расы. На ногах не устоял наш народ. Еще одно линчевание, еще один чернокожий болтается на дереве. Еще одну женщину подловили и изнасиловали. Избили кнутом, искалечили чернокожего мальчика. Ищейки взяли след человека, бегущего по болотной жиже. Белая женщина дает пощечину служанке за ее забывчивость.

Мужчины в Лавке отделились от стен, вытянулись. Женщины жадно обхватили младенцев на коленях, а на крыльце прекратили переминаться с ноги на ногу, ухмыляться, флиртовать и щипаться, чем только что занимались. Возможно, сейчас миру настанет конец. Если Джо проиграет, мы вернемся в рабство, и уже никто нас не спасет. И все обвинения в том, что мы – низшая раса, окажутся правдой. Чуть-чуть получше обезьян. Окажется правдой, что мы тупые, уродливые, ленивые, грязные, бессчастные, а хуже всего – что Сам Господь нас презирает и предназначил нам быть дровосеками и водоносами, от сотворения мира и во веки веков, пока стоит этот мир.

Никто не дышал. Никто не надеялся. Мы ждали.

– Он поднялся с канатов, дамы и господа. Смещается к центру ринга.

Еще не время для облегчения. Может, худшее еще впереди.

– Кажется, Джо обезумел. Карнера неожиданно получил левый хук в голову и правый в голову. Левый короткий по корпусу, еще один левый в голову. Левый кросс, правый в голову. Правый глаз соперника разбит в кровь, похоже, ставить блоки он уже не может. Льюис их все пробивает. Рефери вмешивается, но Льюис проводит левый по корпусу, теперь апперкот в челюсть, соперник падает. Он лежит на ковре, дамы и господа.

Младенцы соскальзывают на пол – женщины вскакивают, мужчины всем телом подаются к радиоприемнику.

– Вот и рефери. Ведет отсчет. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Сможет ли соперник подняться?

Все мужчины в Лавке хором выкрикивают:

– НЕТ!

– …восемь, девять, десять.

Несколько звуков со стороны зрителей – похоже, они едва сдерживаются, сейчас прорвет.

– Поединок завершен, дамы и господа. Передаю микрофон рефери… Вот он. Берет Коричневого Бомбардировщика за руку, поднимает ее… Вот он…

А потом голос – глуховатый, знакомый, волной прокатывается над нами:

– Победитель, сохранивший титул чемпиона мира в тяжелом весе… Джо Льюис.

Чемпион мира. Чернокожий парень. Сын чернокожей матери. Самый сильный человек на свете. Болельщики пьют кока-колу, точно амброзию, едят шоколадки, точно сейчас Рождество. Некоторые мужчины зашли за Лавку, плеснули белой молнии в свои бутылки с газировкой, за ними увязались несколько мальчишек постарше. Те, кого не отогнали, вернулись, шумно выдувая воздух, будто гордые курильщики.

Пройдет час или больше, прежде чем люди разойдутся из Лавки и направятся по домам. Те, что живут совсем далеко, договорились о ночлеге в городе. Скверно будет, если чернокожего с семьей застанут на пустынном сельском проселке в ночь того дня, когда Джо Льюис доказал, что он – самый сильный человек на свете.

20

Экер-бекер, сладкий крекер,

Экер-бекер-лю,

Экер-бекер, сладкий крекер.

Я тебя люблю.

Голоса игроков в пятнашки разносятся среди деревьев, верхние ветки машут в контрапунктном ритме. Я лежу на островке зеленой травы и навожу мысленный бинокль на детскую забаву. Девчонки снуют туда-сюда, тут меня нет, нет и не было, разлетаются, как брызги из лопнувшего яйца. При этом их объединяет общее, хотя и невысказанное знание, что все движения подогнаны, подстроены под некий общий план. Я возвожу кафедру для своего мысленного взгляда и любуюсь, глядя сверху вниз на исход «экер-бекера». Яркие летние платьишки мельтешат, застывают, вспархивают, точно изумительные стрекозы над темным прудом. Мальчики – черные хлысты в свете солнца – заглядывают за деревья, за которыми спрятались их девочки, полускрытые, мерцающие среди теней.

Ежегодный летний пикник на лужайке возле пруда, с рыбой на костре, был главным мероприятием на свежем воздухе. Сюда сходились все. Представители церквей и общественных организаций («Лоси», «Звезда востока», масоны, «Рыцари Колумба», «Дочери пифии»), элитных профессий (чернокожие учителя из округа Лафайет) и взбудораженные дети.

Музыканты приносили самодельные гитары, губные гармошки, варганы, завернутые в бумажку расчески и даже лохани, переделанные в барабаны.

Количество и разнообразие еды снискали бы одобрение любого римлянина-эпикурейца. Сковородки с жареной курятиной, накрытые кухонными полотенцами, стояли под скамейками рядом с горой картофельного салата, обильно сдобренного вареными яйцами. Ржаво-рыжие палки копченой колбасы были завернуты в пергамент. Самодельные соленья и маринады, окорока домашнего копченья, начиненные гвоздикой и ананасом, состязались за первенство. Наши постоянные клиенты заказывали охлажденные арбузы, поэтому мы с Бейли складывали полосатые шары в ящики из-под кока-колы и наполняли все тазы, а также большой черный котел, в котором Мамуля кипятила белье, льдом. Теперь арбузы лежали и потели на веселом полуденном воздухе.

Летний пикник давал хозяйкам возможность продемонстрировать, как они ловко пекут. На противне для барбекю курятина и ребрышки пыхтели в собственном жире, перемешанном с соусом, рецепт которого хранился в одной из семей столь же ревностно, как какая-нибудь скандальная история. Однако в связи с экуменическим характером летнего пикника у каждой умелицы появлялась возможность предъявить свой сдобный шедевр на восхищение и критику всему городу. Апельсиновые бисквиты и темно-коричневые коржи, истекающие растопленным шоколадом, стояли, прослоенные белоснежным кокосом и бежевой карамелью. Сдоба проминалась под собственным маслянистым весом, а малыши, не устояв, слизывали глазурь, хотя мамаши и шлепали их по липким пальчикам.

Рыбаки с репутацией и неумехи-любители сидели на стволах деревьев возле пруда. Они вытягивали из стремительно текущих вод бьющуюся форель и серебристых окуньков. Сменяющаяся команда девушек чистила и потрошила улов, деловитые дамы в накрахмаленных фартуках присаливали рыбу, обваливали в муке и кидали на широкие сковородки, где дрожал раскаленный жир.

На одном краю лужайки репетировал хор певцов госпел. Слаженное пение, упакованное плотно, как сардины в банке, перекрывало голоса исполнителей кантри и вливалось в песни малышей, игравших в кружочке.

– Мальчишки, только попробуйте уронить мяч на мой торт – вот уж я вам задам!

– Да, мэм. – И ничего не менялось. Мальчишки продолжали стучать по теннисному мячику штакетиной, выдернутой из соседнего забора, и бегать от ямки к ямки, постоянно на всех натыкаясь.

Я хотела принести почитать книгу, но Мамуля сказала, что если мне не по нраву играть с другими детьми, я могу сделать чего полезное: почистить рыбу, принести воду от ближайшего колодца или дров для барбекю.

В укромное местечко я забрела случайно. Возле противня с барбекю стояли указатели: «МУЖЧИНЫ, ЖЕНЩИНЫ, ДЕТИ» – от них начинались едва приметные тропки, успевшие с прошлого года зарасти. Поскольку в свои десять лет я чувствовала себя ужасно взрослой и мудрой, отправляться к детям, чтобы присесть на корточки за деревом, мне было как-то несподручно. Пойти по стрелке, гласившей «ЖЕНЩИНЫ», не хватило смелости. Если кто-то из взрослых женщин меня там застукает, решит, что я «выпендриваюсь», и обязательно все скажет Мамуле – а что мне будет от нее, ясно заранее. Поэтому, когда мне приспичило, я пошла в противоположном направлении. Миновав ряд платанов, я оказалась на полянке раз в десять меньше той, где проходил пикник, прохладной и тихой. Справив нужду, я присела между выпирающими корнями черного орехового дерева и прижалась к его стволу. Такими, наверное, будут небеса для тех, кто заслужил. Может, и Калифорния такая же. Глядя строго вверх на неровный кружок неба, я ощутила, что вот прямо сейчас упаду в далекое голубое облако. Детские голоса и густой запах готовки на открытом огне стали теми крючками, за которые я уцепилась в самый последний момент – и уцелела.

Заскрипела трава, я вздрогнула – меня обнаружили. В мою рощицу вошла Луиза Кендрикс. Не знала я, что она тоже сбежит от общего веселья. Мы с ней были ровесницами, они с матерью жили в опрятном маленьком бунгало за школой. Ее двоюродные – примерно нашего возраста – были богаче и светлее, я же втайне считала, что Луиза – первая красавица в Стэмпсе после миссис Флауэрс.

– Ты чего здесь сидишь совсем одна, Маргарита? – Без обвинения; она просто хотела знать.

Я сказала, что смотрю на небо. Она спросила:

– Зачем?

На этот вопрос ответа, понятное дело, не было, и выдумывать его я не стала. Луиза напоминала мне Джейн Эйр. Мать ее жила в стесненных обстоятельствах, но была женщиной утонченной, и, хотя она служила горничной, я решила, что правильнее будет называть ее гувернанткой – так и называла в разговорах с Бейли и самой собой. (Кто же в состоянии научить мечтательную десятилетку называть вещи своими именами?) Миссис Кендрикс вряд ли была такой уж пожилой, но для меня все люди старше восемнадцати были взрослыми, без дальнейших градаций. С ними полагалось обращаться вежливо и предупредительно, а в целом все они были едины по виду, речам и сущности. Луиза держалась особняком, хотя у нее и было много приятелей и она с готовностью участвовала во всех общих играх на школьном дворе.

Ее лицо – длинное, темно-шоколадное – застилал тонкий покров печали, легкий, но неснимаемый, как тюль, прикрывающий гроб. А глаза, которые мне казались в ней привлекательнее всего, двигались стремительно, будто отыскивая то, что миг назад ускользнуло.

Она подошла совсем близко, и пятнистый свет, просеявшийся сквозь кроны, подвижными бликами лег на ее лицо и косы. Я раньше не замечала, как сильно она похожа на Бейли. Волосы у нее были «хорошие» – довольно гладкие, не курчавые, – а в чертах лица ощущалась регулярность, как в наборе предметов, расставленных аккуратной рукой. Она подняла глаза.

– Знаешь, неба отсюда почти не видно.

После этого она села от меня на расстоянии вытянутой руки. Нашла два обнажившихся корня, положила на них худые запястья, будто опустилась в кресло. Медленно откинулась к стволу дерева. Я закрыла глаза и подумала, что теперь нужно искать новое место, а вряд ли найдется другое со всеми теми же преимуществами, что и это. Раздался короткий вскрик, я не успела открыть глаза, а Луиза уже схватила меня за руку.

– Я падала. – Она качнула длинными косами. – Падала в небо.

Мне понравилось, что она умеет падать в небо и не стыдится в этом признаться. И я предложила:

– Давай вместе попробуем. Только на счет «пять» сразу же сядем прямо.

Луиза спросила:

– А за руки возьмемся? Так, на всякий случай.

Я согласилась. Если одна упадет, другая ее вытащит.

После нескольких падений в вечность (мы обе знали, как это выглядит) мы посмеялись над тем, что поиграли со смертью и разрушением – и уцелели.

Луиза сказала:

– А давай посмотрим на старика небо, когда кружимся.

Мы взялись за руки в середине полянки и стали кружиться. Сперва совсем медленно. Задрали подбородки и глядели в упор в соблазнительную полоску лазури. Быстрее, чуть-чуть быстрее, потом еще быстрее и еще. Ой, спасите, мы падаем. Выходит, вечность все же взяла верх. Нам было не остановиться, мы кружились и падали, пока алчная сила тяжести не вырвала меня из ее рук и не швырнула на произвол судьбы вниз – нет, не вниз, а вверх. Целая и обомлевшая, я оказалась у корней одного из платанов. Луиза – на коленях на другом конце рощицы.

Было самое подходящее время для смеха. Проигрыш очевиден, однако всё при нас. Сперва мы хихикали и нетвердо ползли навстречу друг другу, а потом захохотали – громко, заливисто. Хлопали друг друга по плечам и по спине, хохотали снова. Мы оставили какую-то неведомую силу в дураках и в обманщиках – а это разве не полная победа?

Дерзнув со мной вместе бросить вызов неведомому, Луиза стала моей первой подругой. Мы долгие часы разучивали с ней «тутский» язык. Вот (Вак о тут) оно (о нуг о) как (кег а кег). Поскольку все остальные ребята говорили на «свинячьей латыни», мы их превосходили: на тутском разговаривать было сложнее, а понимать его – тем более. Я наконец начала разбираться, над чем хихикают другие девчонки. Луиза выпаливала несколько фраз на неразборчивом тутском и заливалась смехом. Я, понятное дело, тоже смеялась. Точнее – хихикала, потому что ничего не понимала. Полагаю, она и сама не разбирала половины того, что говорит, но девочкам же положено хихикать, и вот, три года пробыв женщиной, я начала превращаться в девочку.

В один из школьных дней девчонка, с которой я была едва знакома и почти никогда не разговаривала, передала мне чью-то записку. Старательно сложенную – значит, любовную. Я была почти уверена, что она меня с кем-то перепутала, однако она все же мне ее вручила. Вскрывая конвертик, я вынуждена была себе признаться, что испугана. А вдруг кто-то решил пошутить? А вдруг там внутри – противная тварь, а над ней написано «ТЫ»? Со мной так иногда поступали, потому что считали меня задавакой. По счастью, мне разрешили выйти в уборную – на улицу, – и там, в вонючем полумраке, я прочитала:

Дорогой друг М. Дж.

Мало друзей в моей тяжкой судьбе,

Очень приятно писать мне тебе.

Будешь моей Валентиной?

Томми Валдон

Я опешила. Кто? Кто такой этот Томми Валдон? Потом из глубин памяти все же всплыло его лицо. Смазливый мальчишка с коричневой кожей, живет по другую сторону пруда. Определив, о ком речь, я тут же принялась гадать: почему? Почему я? Он так дразнится? Но если Томми и есть тот мальчик, про которого я думаю, он никогда не дразнится и хорошо учится. Выходит, это не шутка. Ладно, а какие тогда пакости и мерзости у него на уме? Вопросы, подобно отступающему войску, падали один на другой. Живее, всем окопаться. Прикрыть фланги. Не дай противнику вклиниться. И что вообще положено делать Валентине?

Решив уже было бросить бумажку в зловонную дыру, я подумала про Луизу. Можно ей показать. Свернула снова, по старым сгибам, вернулась в класс. В обеденный перерыв не успеть – нужно бежать в Лавку обслуживать посетителей. Записку я положила в носок, и всякий раз, как Мамуля бросала на меня взгляд, я пугалась, что глаза ее превратились в рентгеновский аппарат, она не только видит записку и читает, что в ней сказано, но и способна ее истолковать. Я чувствовала, как соскальзываю с гладкого утеса стыда, и во второй раз едва не уничтожила это послание – вот только возможности не представилось. Прозвенел звонок, мы с Бейли наперегонки помчались в школу, про записку я забыла. Однако дело было явно серьезное, так не оставишь. После уроков я дождалась Луизу. Она разговаривала с подружками, смеялась. Но когда я подала ей наш тайный знак (два взмаха левой рукой), тут же попрощалась с ними и вышла ко мне на дорогу. Я не дала ей возможности спросить, что у меня в мыслях (ее любимый вопрос), просто вручила записку. Увидев конвертик, она перестала улыбаться. Оценила сложность положения. Вскрыла послание, прочитала вслух, дважды.

– Ну, и что ты думаешь?

Я ответила:

– А ты чего думаешь? Я разве не об этом спрашиваю? О чем тут вообще думать?

– Похоже, он хочет, чтобы ты стала его Валентиной.

– Луиза, я умею читать. А значит-то это что?

– Ну, сама понимаешь. Валентиной. Его любовью.

Опять это мерзкое слово. Предательское, зияющее, как жерло вулкана.

– Не собираюсь. Ни за что на свете. Больше никогда.

– Так ты уже была его Валентиной? В каком смысле – больше никогда?

Соврать подруге я не могла, но и воскрешать старых призраков не собиралась.

– Ладно, не отвечай ему – и конец делу.

Мне полегчало от того, что, по ее мнению, с ситуацией можно разобраться так просто. Я разорвала послание на две части, одну отдала ей. Шагая вниз по склону, мы разодрали бумажку на тысячи клочков и пустили их по ветру.

Через два дня к нам зашла старшеклассница, ответственная за наш класс. Она тихонько переговорила с мисс Уильямс, нашей учительницей. Мисс Уильямс сказала:

– Дети, надеюсь, вы не забыли, что завтра – День святого Валентина, названный в честь святого мученика, погибшего около 270 года нашей эры в Риме. Мы празднуем этот день, обмениваясь знаками расположения и открытками. Восьмиклассники свои записки уже подготовили, вот и к нам пришел почтальон. На последнем уроке вам раздадут картон, ленточки и красную папиросную бумагу – можете изготовить свои открытки. Клей и ножницы здесь, на рабочем столе. А теперь каждый должен встать, когда назовут его имя.

Она перебирала цветные конвертики и выкликала имена – я не сразу на этом сосредоточилась. Я думала про вчерашнее незамысловатое приглашение и про то, как ловко мы с Луизой от него избавились.

Те, кого подзывали забрать свои валентинки, были разве что чуть менее смущены, чем те, кто сидел и смотрел, как мисс Уильямс вскрывает каждый конверт.

– Хелен Грей.

Хелен Грей, высокая туповатая девица из Луисвилла, поморщилась.

– «Дорогая Валентина»… – Мисс Вильямс прочитала неловко срифмованный глуповатый стишок. Хотя я и мучилась предчувствием и стыдом, но успела внутренне возмутиться этими дурными виршами – я и во сне написала бы лучше.

– Марг-ах-рита Энн Джонсон. Ого, больше похоже на письмо, чем на валентинку. «Дорогой друг, я написал тебе письмо и видел, как ты его порвала вместе с подругой мисс Л. Я не верю, что ты хотела меня обидеть, так что хочешь отвечай, хочешь нет – ты всегда будешь моей Валентиной. Т. В.». Дети. – Мисс Вильямс скривилась и лениво продолжила, не давая нам разрешения сесть. – Хотя вы еще только в седьмом классе, я надеюсь, вам хватит воспитания не подписывать свои послания одними инициалами. А этот мальчик – в восьмом, того и гляди школу окончит, бла-бла-блу-бла… Свои валентинки и эти послания можете забрать, когда будете выходить.

Письмо было славное, и почерк у Томми был красивый. Я уже жалела, что разорвала первое. Его заявление, что вне зависимости от того, отвечу я или нет, чувства его останутся неизменными, меня подбодрило. Не говорят такими словами, если от вас нужно только «это самое». Я сказала Луизе, что, когда он в следующий раз придет в Лавку, я подберу для него какие-нибудь очень любезные слова. К сожалению, все это казалось мне таким изумительным, что, увидев Томми, я каждый раз начинала восторженно хихикать и не могла построить ни одного связного предложения. Некоторое время спустя он перестал, обводя магазин взглядом, останавливаться на мне.

21

Бейли воткнул ветки в землю за домом, накрыл прохудившимся одеялом – вышла палатка. Теперь у него был тайный штаб капитана Марвела. Здесь он посвящал девочек в тайны секса. Одну за другой он приводил впечатлительных, любознательных и безрассудных в серую тень и объяснял, что они будут играть в маму и папу. Мне доставалась роль младенца – и дозорного. Девочкам давалась команда задрать платьица, Бейли ложился сверху и елозил бедрами.

Мне иногда случалось приподнять край одеяла (условный сигнал о приближении взрослого), так что я видела их жалкие потуги – в процессе они продолжали разговаривать про школу и про кино.

Бейли играл в эту игру с полгода, а потом познакомился с Джойс. Она была из деревни, года на четыре старше Бейли (ему на тот момент еще не исполнилось одиннадцати); родители ее умерли, ее вместе с братьями и сестрами сплавили к родственникам. Джойс поселилась в Стэмпсе у вдовой тетки, которая была беднее даже самых бедных городских бедняков. Физически Джойс была развита не по возрасту. Груди у нее были не твердыми бугорками, как у ровесниц, они до отказа заполняли лифы ее поношенных платьишек. Ходила она скованно, будто держа между ногами вязанку дров. Мне она казалась неотесанной, но Бейли сказал: она славная, и он хочет поиграть с ней в домик.

Джойс благодаря особому женскому чутью поняла, что завоевала его сердце, и постоянно умудрялась околачиваться в Лавке под конец дня, а в субботу – с утра до ночи. Когда мы были заняты другими делами, она выполняла мелкие Мамулины поручения, обильно при этом потея. Часто, когда она входила, бегом спустившись с холма, хлопковое платьице липло к ее тощему телу, и Бейли так и пожирал ее глазами, пока ткань не высохнет.

Мамуля иногда давала ей еды – отнести тетушке, а по субботам дядя Вилли иногда добавлял десятицентовик «на киношку».

На пасхальной неделе ходить в кино нам не разрешали (Мамуля говорила: надо приносить жертвы ради очищения души), и Бейли с Джойс решили, что нам втроем стоит поиграть в домик. Мне, как всегда, досталась роль младенца.

Он натянул палатку, Джойс забралась туда первой. Бейли сказал мне сидеть снаружи и играть с куколкой, а сам вошел следом и задернул полог.

– Ты чего, штаны расстегивать не будешь? – долетел до меня приглушенный голос Джойс.

– Не. Просто задери платье.

Из палатки донеслась какая-то возня, бока надулись – можно подумать, они пытались встать.

Бейли спросил:

– Ты чего делаешь?

– Трусы снимаю.

– Зачем?

– Да в трусах же ничего не получится.

– Почему?

– А как ты туда доберешься?

Молчание. Мой бедный братишка даже не понял, что она имеет в виду. Я приподняла полог и сказала:

– Джойс, не смей это делать с моим братом.

Она разве что не заорала, хотя пыталась говорить тихо:

– Маргарет, а ну закрой дверь.

Бейли добавил:

– Да. Закрой. Тебе полагается играть с куколкой.

Я испугалась, что если он позволит ей с собой это сделать, то потом попадет в больницу, поэтому предупредила:

– Бейли, если ты ей это позволишь, сам потом пожалеешь.

Но он только пригрозил, что, если я не закрою дверь, он месяц не будет со мной разговаривать, поэтому я отпустила край одеяла и села на траву рядом с палаткой.

Джойс просунула голову наружу и произнесла сладеньким голоском белой из фильма:

– Доченька, сходи принеси дров. Мы с папочкой разведем огонь, я испеку тебе пирожок. – Потом голос изменился – того и гляди ударит: – Давай. Вали.

Бейли мне потом рассказал, что у Джойс оказались волосы на этом самом месте – выросли, потому что она «занималась этим» с очень многими мальчиками. У нее даже под мышками были волосы. Под обеими. Он страшно гордился ее достижениями.

По мере развития их романа Бейли все неуемнее воровал из Лавки. Нам нередко случалось стащить конфету или несколько монеток – и, разумеется, маринованные огурцы, но Бейли, которому теперь приходилось кормить вечно голодную Джойс, повадился выносить из торгового зала жестянки с сардинами, жирную копченую колбасу, сыр и даже банки с дорогущим розовым лососем, которые мы и дома-то редко когда открывали.

Стремление Джойс помогать в Лавке к этому времени иссякло. Она жаловалась, что нехорошо себя чувствует. Но, поскольку монетки у нее теперь водились, она все равно околачивалась у нас, лопала арахис, пила «Доктор Пеппер».

Мамуля несколько раз ее шуганула.

– Ты ведь сказала, Джойс, что тебе неможется? Ступай-ка домой, пусть тебя тетушка полечит.

– Да, мэм. – Она неохотно спускалась с крыльца, скованно поднималась на холм, исчезала из виду.

Видимо, она стала для Бейли первой любовью за пределами семьи. Для него она была матерью, допустившей ту самую степень близости, о которой он мечтал, сестрой, которая не дулась и не уходила в себя, не страдала слезливостью и чувствительностью. От него требовалось приносить ей еду, она взамен обволакивала его лаской. То, что она уже была почти женщиной, не имело для него никакого значения, разве что сообщало ей особую привлекательность.

Она околачивалась у нас несколько месяцев и, как явилась из безрадостного ниоткуда, так в никуда и исчезла. О ней не судачили, никто понятия не имел, зачем и куда она перебралась. Перемену в Бейли я заметила еще до того, как обнаружила ее исчезновение. Он потерял интерес ко всему. Бродил как потерянный, и можно с уверенностью сказать, что «побледнел». Мамуля заметила тоже, объявила, что это смена времен года на него так действует (подступала осень), сходила в лес, принесла особые листья, заварила ему чай и заставила выпить, выдав сперва полную ложку серы с патокой. Сам тот факт, что он не сопротивлялся, не пытался отговорить ее от этого лечения, с полной достоверностью сказал мне о том, что брат мой тяжело болен.

Когда Джойс заграбастала Бейли, я ее невзлюбила, когда она пропала – возненавидела. Мне не хватало терпимости, которую она сумела в нем развить (он почти прекратил язвить и подшучивать над деревенскими), а еще он вновь стал делиться со мной своими секретами. После ее исчезновения он стал почти таким же замкнутым, как и я. Сомкнулся над самим собой, как вода в пруду над брошенным камнем. От его недолговечной жизнерадостности не осталось и следа, а если я упоминала ее имя, он отзывался:

– Какая еще Джойс?

Через много месяцев, когда Мамуля отпускала товар тетушке Джойс, она заметила:

– Да уж, мэм, миссис Гудман, такая штука жизнь: то одно, то другое.

Миссис Гудман стояла, прислонившись к красному ящику с кока-колой.

– Истинную вы правду говорите, сестра Хендерсон. – Она отхлебнула дорогого напитка.

– И уж как все быстро меняется – голова кругом. – Мамуля часто начинала разговор такими рассуждениями. Я молчала, как мышка, чтобы выслушать все сплетни, а потом передать Бейли. – Вот, возьмем хоть вашу девоньку Джойс. Раньше то и дело забегала к нам в Лавку. А потом исчезла как дым. Уж сколько месяцев ее не видать.

– Верно, мэм. Мне и сказать-то стыдно… куда она подевалась.

Тетушка уселась на табуретку. Мамуля приметила меня в тени.

– Сестра, не любит Господь маленьких кастрюлек с большими ушами. Ежели тебе нечем заняться, я сейчас чего живо придумаю.

Пришлось узнавать истину через кухонную дверь.

– Деньжат у меня немного, сестра Хендерсон, но я ради нее старалась, как могла.

Мамуля ответила: Бог ведает, это правда. «Ведает», а не «видит».

– А она как меня отблагодарила? Сбежала с носильщиком с железной дороги. Шебутная, прямо как ее мамаша. Знаете же, как оно говорится: «Яблоко от яблони недалеко падает».

Мамуля осведомилась:

– Как же с ней такая беда приключилась?

– Ну, не поймите меня превратно, сестра Хендерсон, я против вас ничего не держу, знаю, вы женщина богобоязненная. Но она, похоже, с ним тут у вас познакомилась.

Мамуля вздрогнула. Такое – у нее в Лавке? Задала вопрос:

– В Лавке?

– Именно, мэм. Помните, приезжали сюда эти «Лоси» на бейсбольный матч? – (Мамуля наверняка помнила. Я-то помнила точно.) – Так вот, с одним из них у нее и приключилось. А мне только кратенькую записочку оставила. Пишет, здесь в Стэмпсе все думают, что они лучше нее, у нее только один друг и завелся – ваш внучонок. Пишет, что уезжает в Даллас в Техасе, выйдет там замуж за этого носильщика.

Мамуля произнесла:

– Господи Твоя воля.

Миссис Гудман добавила:

– Знаете, сестра Хендерсон, не так уж долго она со мной прожила, толком-то я к ней еще не привыкла, а вот все равно скучаю. Она, когда хотела, очень славной была девчуркой.

Мамуля утешила тетушку Гудман:

– Ну, нужно всегда помнить о том, что сказано в Писании, а там сказано: «Господь дал – Господь взял».

Миссис Гудман присоединилась к ней, и они закончили хором:

– Благословенно имя Его.

Не знаю, задолго ли до того Бейли узнал правду про Джойс, но поздно вечером, когда я попыталась упомянуть ее имя в разговоре, он сказал:

– Джойс? Ей теперь есть с кем заниматься этим самым хоть с утра до ночи.

Больше ее имя не звучало никогда.

22

Ветер пролетал над крышей, гремел черепицей. Отрывисто посвистывал под закрытыми дверями. После каждого порыва в трубе раздавался протестующий вой.

В миле от нас старый добрый «Канзасский экспресс» (поезд, которым все восхищались, но он был слишком важным и в Стэмпсе не останавливался) пролетел через центр города, выдувая предупредительное: «У-у-у-у-уи-и-и-и», и умчался к своей неведомой и прекрасной цели, даже не оглянувшись.

Явно надвигалась буря – самый подходящий вечер, чтобы перечитать «Джейн Эйр». Бейли доделал дела по дому и уже забрался за печку с Марком Твеном. Сегодня была моя очередь закрывать Лавку, и книга, дочитанная до середины, лежала на конфетном прилавке. Поскольку погода испортилась, я не сомневалась, что дядя Вилли не станет возражать, а скорее, даже и сам предложит, чтобы я закрыла Лавку пораньше (сэкономим электричество) и мы все соберемся в Мамулиной спальне, служившей нам гостиной. Вряд ли многие решатся выйти из дома, когда того и гляди налетит торнадо (дело в том, что ветер-то дул, а небо было чистым и неподвижным, будто в летнее утро). Мамуля сказала: ладно, закрывай, я вышла на крыльцо, опустила ставни, задвинула деревянную щеколду и погасила свет.

На кухне, где Мамуля жарила кукурузные лепешки к овощному супу на ужин, позвякивали кастрюльки, и в окружении этих уютных звуков и запахов я читала про Джейн Эйр, оказавшуюся в неприветливом английском поместье, принадлежавшем неприветливому английскому джентльмену. Дядя Вилли погрузился в «Альманах», который брал в руки каждый вечер, а брат мой уплыл на плоту по далекой Миссисипи.

Я первой услышала дребезжание задней двери. Дребезжание и стук, стук и дребезжание. Заподозрив, что это, возможно, умалишенная жена из башни, я не обратила внимания. Но дядя Вилли тоже услышал, вытащил Бейли из мира Гека Финна и отправил откинуть щеколду.

Дверь открылась, и лунный луч озарил комнату холодным сиянием, в котором утонул свет нашей тусклой лампочки. Мы все ждали – я с испуганным недоумением, – ибо вошел не человек. Ворвался лишь ветер, вступил в поединок с тщедушным огоньком керосиновой лампы. Заворочался, завозился в уютном тепле от нашей пузатой печки. Дядя Вилли решил, что, видимо, это звуки ненастья, и велел Бейли закрыть дверь. Но пока Бейли задвигал неструганую деревянную щеколду, сквозь щель прорвался голос; он проблеял:

– Сестра Хендерсон? Брат Вилли?

Бейли почти закрыл дверь снова, но дядя Вилли спросил: «Кто тут?» – и из серой тьмы на свет выплыло унылое бурое лицо мистера Джорджа Тейлора. Он убедился, что мы еще не спим, – и его позвали внутрь. Мамуля, увидев его, пригласила остаться к ужину и велела мне сунуть в золу несколько бататов, чтобы всем хватило. Бедный брат Тейлор питался по всему городу с тех самых пор, как летом похоронил жену. Может, из-за того что я находилась в романтическом возрасте, или благодаря инструментам выживания, встроенным в каждого из нас, я побаивалась, что он надумает жениться на Мамуле и переехать к нам.

Дядя Вилли опустил «Альманах» на разведенные колени.

– Вам тут в любое время рады, брат Тейлор, в любое время, вот только ночь ныне ненастная. Вот тут сказано, – он постучал больной рукой по «Альманаху», – что двенадцатого ноября на Стэмпс придет с востока буря. Непогода нынче.

Мистер Тейлор сидел точно в той же позе, которую занял, войдя: как человек, который так сильно замерз, что ему не пошевелиться даже ради того чтобы придвинуться к огню. Он согнул шею, красные отсветы играли на гладкой коже лысой головы. А вот глаза его поразили меня своей необычайной притягательностью. Глубоко посаженные, они затмевали все остальные черты лица своей круглотой – казалось, они обведены темным карандашом и придают ему сходство с совой. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, мистер Тейлор разве что слегка повернул голову, а вот зрачки сдвинулись и остановились на мне. Если бы во взгляде его я прочитала презрение, или покровительственность, или любое другое вульгарное чувство, которое взрослые позволяют себе по отношению к детям, я бы тут же снова уткнулась в книгу, однако в глазах его была водянистая пустота – пустота, выносить которую было невозможно. Я увидела гладкость стекла – раньше мне она попадалась только на новеньких стеклянных шариках или на бутылочном горлышке, вмерзшем в лед. Взгляд его сместился так стремительно, что мне почти удалось вообразить себе, что я на самом деле вообразила эти переглядки.

– Но, как я уже сказал, тут вам в любое время рады. Под нашей крышей всем места хватит.

Дядя Вилли, похоже, не замечал, что мистер Тейлор пропускает его слова мимо ушей. Мамуля принесла суп, сняла чайник с подогревателя, поставила на его место дымящуюся кастрюлю. Дядя Вилли продолжил:

– Мамуля, я сказал брату Тейлору, что у нас ему всегда рады.

Мамуля откликнулась:

– Верно, брат Тейлор. Нечего вам сидеть в пустом доме и жалеть себя. Господь дал – Господь взял.

Не знаю, что подействовало: присутствие Мамули или бульканье супа на плите, – но мистер Тейлор явно взбодрился. Передернул плечами, будто сбрасывая назойливую руку, попробовал улыбнуться – но не вышло.

– Сестра Хендерсон, я очень ценю… в смысле, прямо и не знаю, что бы я делал, если бы не все… в смысле, вы и не представляете, что это для меня значит, что я могу… в смысле, я очень вам признателен.

В каждой паузе голова его ныряла на грудь, как у черепахи, которая высовывается из панциря, а глаза так и не двигались.

Мамуля, которая всегда смущалась, если при ней проявляли чувства, не имевшие под собой религиозной подоплеки, велела мне идти за ней – принести тарелки и хлеб. Она несла еду, я шла следом с керосиновой лампой. Новый источник света сделал очертания комнаты отчетливее, жестче. Бейли все еще сидел, склонившись над книгой, – этакий чернокожий гномик-горбунок. Палец бежал вперед глаз по странице. Дядя Вилли и мистер Тейлор застыли, будто картинка из книги по истории американских негров.

– Ну, кушайте, брат Тейлор. – Мамуля заставила его взять тарелку с супом. – Вы, может, и не голодны, а подкрепиться надо.

В ее голосе звучала нежная заботливость здорового человека, который говорит с немощным, а простое утверждение показалось проникновенно-истинным.

– Я вам очень признателен.

Бейли вышел из задумчивости и пошел мыть руки.

– Вилли, скажи молитву.

Мамуля поставила на стол тарелку Бейли и наклонила голову. Пока звучала благодарственная молитва, Бейли стоял в дверях, всем своим видом демонстрируя послушание, но я-то знала, что мысли его – с Томом Сойером и Джимом, как и мои были бы с Джейн Эйр и мистером Рочестером, если бы не блеск глаз понурого старого мистера Тейлора.

Наш гость послушно проглотил несколько ложек супа, откусил полукруглый кусочек от ломтя хлеба, а потом поставил тарелку на пол. Его внимание привлек огонь в печурке – мы же шумно хлебали.

Заметив его задумчивость, Мамуля сказала:

– Негоже так-то убиваться, знаю, вы долго вместе прожили…

Дядя Вилли уточнил:

– Сорок лет.

– …но уж почти полгода тому, как она ушла и вкусила отдых… а вы главное – веруйте. Не посылает Он нам испытаний, которых мы не в силах выдержать.

Это утверждение явно воодушевило мистера Тейлора. Он снова взял тарелку, поковырял ложкой в густом супе.

Мамуля, заметив, что он откликается, продолжила:

– Сколько вы добрых лет прожили вместе. Есть за что Бога благодарить. Одно жалко – что детишек у вас не народилось.

Если бы голова у меня в тот момент была опущена, я просмотрела бы преображение мистера Тейлора. Перемена наступила не постепенно, а как мне показалось, мгновенно. Тарелка с глухим стуком опустилась на пол, а он всем телом, от самого пояса, подался к Мамуле. Но удивительнее всего выглядело его лицо. Казалось, все его бурое пространство потемнело, оживилось – под тонкой кожей взыграло внутреннее волнение. Рот приоткрылся, обнажая длинные зубы, – он казался темной комнатой, где стоит несколько белых стульев.

– Дети. – Он мячиком покатал слово в пустом рту. – Да, сэр, дети.

Бейли (и я) привыкли, что так обращаются к нам, и выжидательно подняли на него глаза.

– Она того и хочет. – Глаза жили своей жизнью, пытались вырваться из оков глазниц. – Так и сказала. Дети.

Воздух сделался густым, тяжелым. Как будто на крышу нашего дома поставили другой, побольше, и он незаметно вдавливал нас в землю.

Мамуля спросила самым своим любезным голосом:

– Кто и что сказал, брат Тейлор?

Ответ она знала. Мы все знали ответ.

– Флорида. – Его морщинистые ладошки сжимались в кулаки, распрямлялись, сжимались снова. – Как раз вчера вечером сказала.

Мы с Бейли переглянулись, я пододвинула стул к нему поближе.

– Сказала: «А надо мне ребеночка».

Он попытался своим и без того визгливым голосом изобразить, как ему казалось, женский – или как минимум голос своей жены, миз Флориды. Звук зигзагом молнии пролетел по комнате.

Дядя Вилли оторвался от еды и смотрел на мистера Тейлора с нескрываемой жалостью.

– Может, вам это приснилось, брат Тейлор. Бывают такие сны.

Мамуля решила его поддержать:

– Вот именно. Мне вон тут дети на днях читали одну штуку. Там говорилось, что, когда ложишься спать, тебе снится то самое, о чем ты все время думал.

Мистер Тейлор рывком распрямился.

– Это был не сон. Не было у меня сна ни в одном глазу, как вон сейчас.

Он разозлился, и от напряжения маска упорства на его лице сделалась еще заметнее.

– Сейчас расскажу, как оно было.

Господи, только истории про призраков нам не хватало. Я всей душой ненавидела долгие зимние вечера, когда в Лавку захаживали припозднившиеся покупатели, усаживались возле жаровни, на которой жарился арахис, и устраивали состязание – кто расскажет самую жуткую страшилку про призраков и оборотней, банши и джуджу, вуду и прочую нежить. А тут – настоящая история, случившаяся с настоящим человеком, причем накануне. Такого мне не вынести. Я встала и отошла к окну.

Похороны миссис Флориды Тейлор состоялись в июне, сразу после школьных экзаменов. Мы с Бейли и Луизой сдали их очень хорошо, остались довольны и самими собой, и друг другом. Впереди золотой лентой лежало лето с его удовольствиями: пикники, рыба на костре, походы за ежевикой, крокет до темноты. Чтобы развеять мое ощущение счастья, нужна была более личная утрата. Я познакомилась с сестрами Бронте, полюбила их, на место «Заповеди» Киплинга пришел «Непокоренный». Дружба с Луизой окрепла за игрой в «камешки» и «классики», за мрачными задушевными признаниями, которыми мы частенько обменивались после многочисленных: «Лопни глаза, если кому скажу», но я никогда не говорила с ней про Сент-Луис и вообще постепенно уверовала в то, что весь этот кошмар и сопряженные с ним страх и стыд на самом деле случились не со мной. Случились они с какой-то дрянной девчонкой много-много лет назад, а мне эта девчонка никто.

Поначалу новость о том, что миссис Тейлор скончалась, не показалась мне такой уж неожиданной. Я, как и все дети, полагала, что, поскольку она уже совсем старая, ей только одно и остается – умереть. Была она довольно приятной женщиной – годы приучили ее ходить мелкими шажками и поместили ей на ладошки этакие мягкие коготки, которыми она любила дотрагиваться до молодой кожи. Каждый раз, когда она заглядывала в Лавку, меня заставляли к ней выйти, и она скребла меня желтыми ногтями по щекам.

«Экий у тебя цвет лица славный». То был редкостный комплимент в мире, где подобная хвала звучала нечасто; этим отчасти искупалось то, что меня тискают сухими пальцами.

– Пойдешь на похороны, сестра. – Мамуля произнесла это без вопросительной интонации. Потом добавила: – Пойдешь, потому что сестра Тейлор была о тебе хорошего мнения и оставила тебе свою желтую брошь. – Мамуля не сказала «золотую», потому что это было неправдой. – Сказала брату Тейлору: «Хочу, чтобы моя золотая брошка перешла к внучонке сестры Хендерсон». Придется пойти.

Мне уже несколько раз доводилось идти за гробом вверх по склону от церкви до кладбища, но, поскольку Мамуля считала меня «чувствительной», меня ни разу не заставляли высидеть полностью всю погребальную службу. В одиннадцать лет смерть не пугает, скорее кажется чем-то ненастоящим. Не хотелось тратить попусту погожий день, сидеть в церкви ради какой-то дурацкой старой брошки – во-первых, она не золотая, во-вторых, старомодная, не наденешь. Но раз уж Мамуля велит пойти, я пойду обязательно.

Скорбящие на передних скамьях выглядели мрачно – костюмы из синей саржи, платья из черного крепа. Церковный зал облетел погребальный гимн: замешкался, но добрался до конца. Он ввинтился в самую сердцевину всех радостных мыслей, в основание всех счастливых воспоминаний. Раздробил все светлое и обнадеживающее: «На другом берегу Иордана ждет покой всех уставших, ждет покой и меня». Казалось, что неизбежная цель земного пути всех смертных совсем рядом – рукой подать. До того мне не приходило в голову, что умирание, смерть, мертвый, усопший – это слова, имеющие ко мне хотя бы самое отдаленное отношение.

Но в тот тягостный день от нестерпимой подавленности ко мне по тусклым зыбям рока приплыло понимание моей собственной смертности.

Едва дозвучало скорбное пение, как священник взошел на алтарь и произнес проповедь, которая мне в тогдашнем моем состоянии не принесла никакого утешения. Тема ее была «Ты есть мой добрый и верный раб, войди в радость господина твоего». Голос проповедника вплетался в пары́ торжественности, оставшиеся висеть в воздухе после поминального гимна. Он монотонно оповестил слушателей, что «сей день может стать для вас последним» и лучший способ не уйти в мир иной грешником – «очиститься пред лицом Господа», чтобы в этот роковой день Он мог сказать: «Ты есть мой добрый и верный раб, войди в радость господина твоего».

Запустив страх перед холодом могилы нам под кожу, проповедник заговорил про миссис Тейлор: «Богобоязненная женщина, помогала бедным, посещала страждущих, жертвовала на нужды церкви и вообще жила жизнью праведной». С этого момента он начал напрямую обращаться ко гробу, который я заметила сразу по приходе, но с тех пор старательно избегала на него смотреть.

– Ибо алкал Я, и вы дали мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был болен и в темнице, и посетили Меня. Так как вы сделали этого одному из сих меньших, так сделали и Мне. – Священник соскочил с кафедры и приблизился к серому бархатному ящику. Повелительным жестом сорвал серый полог и опустил глаза вниз, к тайне. – Спи спокойно, добрая душа, пока Христос не призовет тебя к Себе в сияние небес.

Он продолжал обращаться к покойной – мне даже немного хотелось, чтобы она встала и ответила ему, оскорбившись грубостью его подхода. У мистера Тейлора вырвался крик. Он внезапно вскочил, протянул руки к священнику, гробу, телу жены. Он оставался в этой неустойчивой позе долгую минуту, спиной к прихожанам – в тишину продолжали падать назидательные слова, напитанные обещаниями, отягощенные предостережениями. Мамуля и другие дамы вовремя перехватили мистера Тейлора и усадили обратно на скамью – там он тут же скукожился, будто тряпичное чучелко Братца Кролика.

Мистер Тейлор, а с ним высшие чины нашей церкви первыми подошли к катафалку, чтобы попрощаться с усопшей и одним глазком заглянуть в будущее каждого смертного. После этого громоздкой поступью, дополнительно отягченной грузом вины живых, смотрящих на мертвого, все взрослые проследовали ко гробу, а потом обратно на свои места. Лица, на которых на пути к катафалку читалось опасение, на обратном пути несли на себе печать того, что все страхи их оказались обоснованными. Смотреть на них было все равно что в окно, где в задернутых шторах осталась щелка. Хотя я специально и не старалась, невозможно было не определить роль каждого в этой драме.

Потом распорядительница в черном ткнула прямой, как доска, рукой в сторону детских скамей. Послышался суетливый шорох неготовности, однако после того как один четырнадцатилетний мальчик все же подал нам пример, остаться сидеть я не посмела, какой бы нестерпимой ни казалась мне мысль, что я сейчас увижу миссис Тейлор. В конце прохода стоны и вопли смешивались с тошнотворным запахом черной шерстяной одежды, надетой в летний день, и зеленых листьев, что увядали над желтыми цветами. Я не могла разобраться: то ли я обоняю цепкий звук беды, то ли слышу томительный запах смерти.

Проще было бы посмотреть на нее сквозь тюль, но вместо этого я опустила глаза на застывшее лицо – оно оказалось неожиданно пустым и злобным. Ему ведомы были тайны, которых я знать не хотела. Щеки ввалились до самых ушей, старательный гример накрасил черные губы. Запах тления был сладковатым, неотвязным. Он отчаянно цеплялся за жизнь, в этом были и алчность, и ненависть. При этом он завораживал. Я хотела уйти, но ботинки будто приросли к полу, пришлось ухватиться за обе стороны гроба, чтобы не упасть. Неожиданный затор в движущейся цепочке привел к тому, что дети навалились друг на друга, сердитое перешептывание долетело до моего слуха.

– Продвигайся, сестра, продвигайся, – понукала Мамуля. Голос ее дернул ниточки моей воли, кто-то пихнул меня сзади – я высвободилась.

В тот самый миг я подчинилась безысходности смерти. Перемены, которые она сумела произвести в миссис Тейлор, доказывали, что сопротивляться ее воле бессмысленно. Пронзительный голос усопшей, некогда раскалывавший воздух над Лавкой, умолк навеки, пухлое шоколадное лицо будто сдулось, сплющилось, точно коровья лепешка.

Запряженный лошадьми катафалк проследовал на кладбище, и всю дорогу туда я вела беседу с ангелами смерти, задавая им вопросы по поводу выбора времени, места, человека.

Впервые погребальная церемония приобрела для меня осмысленность.

«Пепел к пеплу, прах ко праху». Миссис Тейлор, безусловно, возвращалась в землю, из которой пришла. Я заключила, что на фоне белого атласа внутри бархатного гроба лицом она выглядела точно куколка, вылепленная из грязи. Куколка, которой наделенные воображением дети придали форму в дождливый денек – а теперь она того гляди снова превратится в комок земли.

Эта тягостная церемония вспомнилась мне с такой отчетливостью, что я изумилась, когда подняла глаза и увидела, что Мамуля и дядя Вилли сидят у печки и едят. Они не смешались, не заколебались – как будто бы знали, что человек не может не сказать того, что сказать должен. Вот только я не хотела ничего такого слышать, и ветер, пошедший мне в единомышленники, угрожал мелии возле задней двери.

– Вчера вечером я помолился да и лег в постель. В ту самую, понятное дело, на которой она умерла.

Ну чего бы ему не заткнуться. Мамуля произнесла:

– Сестра, сядь и доешь суп. Вечер нынче студеный, нужно похлебать горячего. Продолжайте, брат Тейлор, прошу вас.

Я устроилась как можно ближе к Бейли.

– Ну, и тут говорит мне что-то, чтобы я открыл глаза.

– Какое еще что-то? – уточнила Мамуля, не положив ложки.

– Да уж, сэр, – вступил и дядя Вилли, – что-то – оно бывает как плохое, так и хорошее.

– Да я и сам точно не понял, а потому решил, что глаза-то лучше открою, потому как оно могло быть – ну, и то и другое. Открыл – и тут же вижу крошечного ангелочка. Толстенького, что твой поросеночек, глазки смеются – этакие голубые-голубые.

Дядя Вилли переспросил:

– Ангелочка?

– Его самого, сэр, и он как расхохочется мне в лицо. А потом он простонал, длинно так: «А-а-а-ах». Ну, как вы сама сказали, сестра Хендерсон, мы с ней сорок с лишним лет вместе прожили. Уж я-то голос Флориды знаю. Я тогда не испугался. Позвал: «Флорида?» Тут ангелочек рассмеялся еще веселее и застонал еще громче.

Я поставила тарелку и придвинулась еще ближе к Бейли. Миссис Тейлор была ужасно милая – все время улыбалась, никогда не теряла терпения. Единственное, что меня смущало и злило, когда она приходила в Лавку, – это ее голос. Она, как все почти глухие люди, разве что не кричала, сама с трудом слыша, что говорит, и втайне надеясь, что и слушатели ответят ей тем же. Но так было при жизни. При мысли о том, что тот же голос звучит из могилы и доносится с вершины холма, от самого кладбища, и зависает у меня над головой, волосы у меня встали дыбом.

– Вот так вот, сэр. – Мистер Тейлор смотрел на печку, красные отсветы падали ему на лицо. Казалось, в голове у него бушует пожар. – Первым делом я позвал: «Флорида, Флорида. Чего тебе надо-то?» А этот ангел-дьяволенок давай дальше хохотать – хоть оглохни. – Мистер Тейлор попробовал рассмеяться, но удалось ему лишь состроить испуганную гримасу. – «А надо мне…» Вот тут она и сказала «А надо мне». – Голос его звучал, точно порыв ветра, страдающего бронхиальной пневмонией. Он прогудел: – «А надо мне ребе-еночка».

Мы с Бейли хором осели на пол, где гулял сквозняк.

Мамуля произнесла:

– Право же, брат Тейлор, вам все это приснилось. Верно ведь небось говорят, что, когда тебя перед сном какая мысль одолевает…

– Ох, нет, мэм, сестра Хендерсон, сна у меня не было ни в одном глазу – как вон сейчас.

– А увидеть ее вам удалось? – Выражение лица дяди Вилли стало задумчивым.

– Нет, Вилли, видал-то я только этого толстенького беленького ангелочка. А вот голос ни с чем не перепутаешь… «Надо мне ребеночка».

Студеный сквозняк заледенил мне ступни и спину, а спектакль мистера Тейлора захолодил кровь.

Мамуля сказала:

– Сестра, ступай принеси длинную вилку – вытаскивать картофелины.

– Мэм?

Неужели она действительно имеет в виду длинную вилку, которая висит на стене за кухонной плитой – на страшном расстоянии в миллион миль отсюда?

– Ступай, говорю, принеси вилку. Картофель подгорает.

Я выпростала ноги из тенет страха и едва не наткнулась на печку. Мамуля сказала:

– Этот ребенок даже об узор на ковре спотыкается. Продолжайте, брат Тейлор. Она еще чего сказала?

Знать, сказала или нет, мне не хотелось, но еще страшнее было выйти из освещенной комнаты, где вокруг приветливого огонька сидело все мое семейство.

– Ну, она «А-а-а-ах» еще несколько раз сказала, а потом ангелочек пошел прочь по потолку. А меня чуть кондрашка от страха не хватила.

Я добралась до безлюдного океана тьмы. Выбирать особо не приходилось. Я знала, какой мукой будет пробираться сквозь плотный мрак в спальне у дяди Вилли, но все лучше, чем оставаться и слушать дальше такую-то жуть. Кроме того, нет ничего хуже, чем разозлить Мамулю. Когда она бывала мной недовольна, она заставляла меня спать на краю постели, а в эту ночь – это я знала точно – мне нужно будет пристроиться у нее под боком.

Нога шагнула во тьму, и ощущение оторванности от мира едва не ввергло меня в панику. В голову пришла мысль, что я, наверное, никогда больше не выйду на свет. Я поспешно отыскала дверь, ведущую обратно к привычному, но стоило ее открыть, на меня тут же нахлынула страшная история, попыталась проникнуть в уши. Я затворила дверь.

Понятное дело, я верила в призраков, оборотней и «нечисть». Меня воспитывала ультрарелигиозная бабушка, негритянка с Юга; не вырасти я суеверной, это было бы ненормально.

Поход в кухню и обратно вряд ли занял больше двух минут, однако за это время я успела увязнуть в трясине на кладбищах, перешагнуть через пыльные надгробья и удрать от нескольких стай черных, как ночь, кошек.

Вернувшись в круг семьи, я про себя отметила, что устье докрасна раскаленной печки очень похоже на глаз циклопа.

– Тут я вспомнил, как оно было, когда мой папаша помер. Мы же с ним, как вы знаете, очень друг друга любили.

Мистера Тейлора и самого явно заворожил этот его мир загробной жути.

Я прервала поток его воспоминаний:

– Вот вилка, Мамуля.

Бейли лежал на боку за печкой, глаза у него блестели. Угрюмый интерес мистера Тейлора к собственной истории явно казался моему брату даже более захватывающим, чем само повествование.

Мамуля опустила руку мне на плечо и заметила:

– Ты чего-то дрожишь, сестра. Что случилось?

По коже все еще бежали мурашки от пережитого страха.

Дядя Вилли рассмеялся и заметил:

– Ей, наверное, страшно было идти в кухню!

Его визгливый смешок меня не обманул. Всех смутило это соприкосновение с неведомым.

– Нет уж, сэр, в жизни своей я ничего не видел так же отчетливо, как того ангелочка. – Челюсти мистера Тейлора механически перемалывали и без того разжеванный батат. – Так смеялся – будто в доме пожар. Вы как считаете, что бы это могло значить, сестра Хендерсон?

Мамуля откинулась на спинку своего кресла-качалки, на лице полуулыбка.

– Если вы, брат Тейлор, точно уверены, что вам это не приснилось…

– Ни в одном глазу у меня сна не было. – Он опять начинал сердиться. – Как вон сейчас.

– Тогда, наверное, это означает…

– Уж я-то пока еще сон от яви отличаю.

– …может, это означает: сестра Флорида хочет, чтобы вы поработали с детишками в церкви.

– Я вот Флориде вечно одну вещь повторял: никогда тебе и слова не дадут вставить.

– А может, она пыталась вам сказать…

– Я пока еще, знаете ли, в своем уме. Голова у меня такая же светлая, как…

– …что вам стоит поучительствовать в воскресной школе…

– …тридцать лет тому назад. И ежели я говорю, что не спал, когда увидел этого толстенького ангелочка, так уж все должны…

– В воскресной школе учителей не хватает. Господь свидетель, что это так.

– …верить в мои слова.

Они перекидывались фразами, точно мячиками для пинг-понга – те всякий раз пролетали над сеткой и оказывались на стороне соперника. Смысл их разговора утратился окончательно, осталась одна лишь пикировка. Обмен репликами принял упорядоченность группового танца, приобрел отрывистость, с каким хлопает по ветру выстиранное в понедельник белье: сперва к востоку, потом к западу, с одной целью – выбить из ткани всю сырость.

Через несколько секунд опьянение потусторонним прошло, будто и не бывало, и Мамуля принялась уговаривать мистера Тейлора взять в дом одного из мальчишек Дженкинсов – заодно поможет на ферме. Дядя Вилли клевал носом у огня, а Бейли унесся обратно в нестрашные приключения Гекльберри Финна. Комната изумительным образом переменилась. Тени, которые до того сгустились и удлинились над кроватью в углу, исчезли или преобразились в темные силуэты знакомых стульев и прочих предметов. Свет, метавшийся по потолку, присмирел, складывался уже не во львов, а в кроликов, не в оборотней, а в осликов.

Я постелила мистеру Тейлору матрас в комнате дяди Вилли и забралась к Мамуле под бочок: я впервые проведала, что она настолько добра и праведна, что может повелевать шкодливыми духами, как вот Иисус повелевал волнами. «И сделалась великая тишина».

23

Все дети в Стэмпсе прямо-таки дрожали от предвкушения. Переживали и некоторые взрослые, но что до молодежи, ее будто бы охватила выпускная эпидемия. И среднюю, и старшую школу в этом году заканчивали многолюдные классы. Даже те, кому до блаженного освобождения оставалось еще много лет, рады были помочь с подготовкой – как бы порепетировать. Ученики на год младше, которым предстояло вскоре занять стулья выпускников, по традиции обязаны были продемонстрировать свои организаторские таланты. Они вышагивали по школьному зданию и двору, командуя младшеклассниками. Ощущение власти было им в новинку, поэтому им случалось слишком раскомандоваться – тогда их просто переставали слушаться. В конце концов, будет и следующая четверть: шестикласснице не помешает понарошку обрести сестру в восьмом классе, а десятикласснику назвать двенадцатиклассника «братан». Надо всем царил дух взаимопонимания. При этом самое аристократическое сословие представляли собой выпускники. Подобно путешественникам, собравшимся в некие экзотические страны, они проявляли отменную забывчивость. Являлись в школу без учебников, тетрадей и даже карандашей. От добровольцев, готовых выдать им вещи на замену забытым, не было отбоя. Подношение принимали, то благодаря, то не благодаря расторопных тружеников, – на ритуалы, предшествующие выпуску, это никак не влияло. Даже учителя с уважением относились к притихшим, повзрослевшим старшеклассникам и говорили с ними если не как с равными, то как с людьми лишь немного ниже себя. После того как огласили результаты экзаменов и выставили оценки, одноклассники – они вели себя почти как члены одной большой семьи – сразу же выяснили, кто закончил неплохо, кто отлично, кто те бедолаги, которые не аттестованы.

В отличие от школы для белых, Подготовительная школа округа Лафайет не имела роскошеств в виде лужайки, изгороди, теннисного корта или решеток, оплетенных плющом. Два ее здания (основное плюс старшие классы и кабинеты труда) стояли на неухоженном холме и вообще не были обнесены забором, который обозначал бы границы и отгораживал школу от соседних ферм. Слева от школьного здания находился большой пустырь, который по мере надобности превращали в бейсбольное поле или баскетбольную площадку. Ржавые кольца на шатких столбах составляли все спортивное оборудование; впрочем, у учителя физкультуры можно было взять на время бейсбольные биты и мячи – если бравший вызывал доверие, а площадка была свободна.

Вот по этому каменистому пустырю, на котором лишь кое-где росла хурма – деревья с раскидистыми кронами, – и шагали выпускники. Многие девочки держались за руки и уже не утруждали себя разговорами с младшеклассницами. Вид у них был слегка печальный – как будто эти старосветские края более не для них, их ждет нечто более высокое. Мальчики, напротив, вдруг сделались общительнее, любезнее. Явная перемена по сравнению с угрюмой заносчивостью, которой от них так и разило во время подготовки к экзаменам. Похоже, они были не готовы оставить в прошлом старенькую школу, знакомые тропки и классы. Лишь очень немногие собирались учиться дальше: в одном из многочисленных на Юге сельскохозяйственно-механических техникумов или в каком-нибудь училище, где из чернокожих готовили плотников, фермеров, рабочих, каменщиков, горничных, поваров и нянек. Будущее тяжко давило им на плечи, мешало разглядеть общую радость, которой так и лучились мальчишки и девчонки в выпускном классе средней школы.

Те родители, кому это было по карману, купили себе новую обувь и готовую одежду в «Сирс и Робак» или «Монтгомери Уорд». Кроме того, лучшей портнихе было заказано сшить пышное выпускное платье и укоротить брюки из комиссионки, которые потом нагладили до армейской безупречности к такому-то важному событию.

А событие действительно считалось важным. На церемонию приходили белые, двое-трое из них выступали с речами о Боге, родине, жизненном укладе южан, а миссис Парсон, жена директора, исполняла марш выпускников, пока ученики младших классов строем шли по проходам и занимали места у сцены. Выпускники дожидались в пустых классах, чтобы потом появиться с должной торжественностью.

В Лавке я оказалась в центре внимания. Этакая именинница. Бейли закончил школу годом раньше, хотя для этого ему пришлось отказаться от всех мыслимых удовольствий – он наверстывал время, потерянное в Бейтон-Руж.

Все мои одноклассницы сговорились надеть кремово-желтые пикейные платьица, Мамуля на совесть потрудилась над моим. На вороте она сделала крошечные вытачки крест-накрест, а лиф присборила. Ее темные пальцы мелькали в складках лимонной ткани, когда она гладью вышивала по подолу маргаритки. В довершение всего она добавила к рукавам-буфф вывязанные крючком манжеты, а еще – остроконечный вязаный воротничок.

Выглядеть я буду изумительно. Прямо ходячая реклама всех видов изящного рукоделья – меня совершенно не смущало, что мне всего лишь двенадцать и я закончила только восемь классов. Помимо прочего, у многих учителей в негритянских школах Арканзаса было лишь восемь классов за плечами – а они имели официальное право просвещать других.

Дни сделались длиннее и как-то заметнее. Блеклый бежевый цвет протекшего времени сменился на насыщенные, отчетливые цвета. Я стала видеть одежду одноклассниц, оттенки их кожи, пыльцу, которая слетала с барашков на ивах. Облака, лениво плывущие по небу, накрепко приковывали к себе мое внимание. В их изменчивой форме могло таиться послание, которое я скоро сумею расшифровать – в силу своего новообретенного счастья и если времени хватит. В те дни я смотрела на небесный свод с таким набожным пылом, что постоянно ломило шею. Я стала чаще улыбаться, с непривычки болели челюсти. Казалось бы, с двумя такими болячками впору приуныть, – но куда там. Я как участник команды-победителя (выпускного класса 1940 года) на много миль оторвалась от всех неприятных ощущений. Впереди ждала свобода бескрайних полей.

Молодость и общее признание стали моими верными союзниками, подмяв под себя воспоминания об обидах и оскорблениях. Ветер стремительных перемен перекроил черты моего лица. Пролитые слезы втоптали в грязь, потом в пыль. Я смахнула и оставила в прошлом долгие годы одиночества, точно длинные плети лишайника-паразита.

Только благодаря своему трудолюбию я оказалась в числе лучших учеников – на получение аттестата меня должны были вызвать одной из первых. На доске в классе, а также на доске объявлений в актовом зале были синие звезды, белые звезды и красные звезды. Ни пропусков, ни опозданий, а успехи в учебе – едва ли не лучше всех в параллели. Преамбулу к Конституции я могла прочитать даже быстрее, чем Бейли. Мы часто засекали время: «Мыгражданесоединенныхштатовсцельюсозданияидеальногосоюза…» Я выучила имена президентов страны от Вашингтона до Рузвельта как в хронологическом, так и в алфавитном порядке.

Нравились мне и мои волосы. Черная грива постепенно удлинилась, загустела, наконец-то научилась ложиться в косы, и уже не нужно было драть кожу с черепа, пытаясь ее расчесать.

Мы с Луизой разучивали свои речи до полного изнеможения. Выступать от лица нашего класса должен был Генри Рид. Был он низкорослым, очень чернокожим парнишкой с набрякшими веками, длинным широким носом и странной формой головы. Я много лет им восхищалась, потому что из четверти в четверть мы с ним получали лучшие оценки в классе. Как правило, он меня даже обходил, однако я не обижалась, скорее радовалась тому, что мы делим место наверху. Как и многие чернокожие дети с Юга, он жил с бабушкой, такой же строгой, как и Мамуля, и тоже в своем роде бесконечно доброй. Он был мальчиком воспитанным, почтительным, вежливо говорил со старшими, а вот в свободное время выбирал самые бесшабашные игры. Я им восхищалась. По моим понятиям, любой трус или тупица может вести себя вежливо. А вот человек, способный с одинаковой легкостью общаться и со взрослыми, и с детьми, достоин восхищения.

Речь его называлась «Быть или не быть». Написать ее ему помог дотошный преподаватель десятого класса. Генри разучивал ее несколько месяцев, чтобы прочитать с приличествующим выражением.

Несколько недель до выпускного не стихала суета. Группа младших учеников должна была разыграть пьеску про лютики, маргаритки и зайчиков. По всему школьному зданию было слышно, как они разучивают прыжки, а их поющие голоса звучали серебряными колокольчиками. Девочки постарше (но, понятное дело, не выпускницы) получили задание приготовить еду для вечернего празднества. Терпкий аромат имбиря, корицы, муската и шоколада витал над кабинетами труда – будущие поварихи готовили пробы для себя и своих преподавательниц.

В каждом углу столярной мастерской топоры и пилы кромсали свежее дерево – мальчики мастерили декорации и оборудование для сцены. В этом тарараме участия не принимали только выпускники. Нам было дозволено сидеть в библиотеке в дальней части здания или с отстраненно-непринужденным видом поглядывать на то, как готовят для нас праздник.

Даже священник в воскресенье накануне произнес проповедь про школьный выпуск. Тема звучала так: «Да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». Хотя, в принципе, проповедь была адресована нам, он воспользовался возможностью обратиться к выпивохам, картежникам и всевозможным отбросам общества. При этом в начале он перечислил все наши имена, так что мы не обиделись.

Согласно негритянской традиции, подарки детям дарят только при переходе из одного класса в другой. Понятно, что тому, кто окончил школу лучше всех, полагается особый подарок. Дядя Вилли с Мамулей заказали мне наручные часы с Микки-Маусом, как и у Бейли. Луиза подарила мне четыре вышитых платочка. (Я ей подарила три вязанных крючком салфеточки.) Миссис Снид, жена священника, сшила мне нижнюю юбку под выпускное платье, и почти каждый покупатель подарил по монетке в пять или даже в десять центов с наставлением «Только не останавливайся на достигнутом» или чем-то в таком духе.

И вот, вопреки всем опасениям, настал этот особый день, и я вскочила с кровати с первыми петухами. Распахнула заднюю дверь, чтобы разглядеть получше, но Мамуля тут же одернула меня:

– Сестра, отойди от двери и надень халат.

Очень хотелось, чтобы память о том утре осталась со мной навеки. Солнечный свет был, как и я, молод, день не достиг напористой зрелости – до этого оставалось несколько часов. Босиком, в халатике, я выскочила на задний двор, сказавшись, что хочу проведать свою молодую фасоль, а сама встала, впивая ласковое тепло, и возблагодарила Бога за то, что, несмотря на все содеянное мною зло, он позволил мне дожить до этого дня. Я была фаталисткой, боялась, что внезапно умру и не будет у меня возможности подняться по ступеням в актовом зале и с должным изяществом получить свой заслуженный аттестат. Господь в его несказанной милости даровал мне отсрочку.

Вышел Бейли, тоже в халатике, подал мне коробочку, завернутую в рождественскую подарочную бумагу. Сказал, что деньги на этот подарок копил несколько месяцев. Похоже было на коробку с шоколадом, но я знала: Бейли не станет копить деньги, чтобы купить конфет – у нас их и так под самым носом сколько угодно.

Своим подарком он гордился не меньше, чем я. Оказалось, это сборник стихотворений Эдгара Аллана По (или Эапа, как называл его Бейли) в переплете из мягкой кожи. Я открыла «Аннабель Ли», мы ходили туда-сюда вдоль грядок, ощущая между пальцами ног прохладную пыль, и декламировали прекрасные и печальные строки.

Мамуля приготовила воскресный завтрак, хотя и была пятница. После молитвы я открыла глаза – и увидела у себя на тарелке часики. День выдался лучше некуда. Все проходило без сучка без задоринки, я все делала правильно без всяких напоминаний, мне ни за что не попало. К вечеру я так разволновалась, что толку от меня по хозяйству было мало, но Бейли вызвался сделать все за меня, прежде чем принимать ванну.

За несколько дней до того мы написали специальное объявление для Лавки, и вот свет погас, а Мамуля повесила на дверную ручку кусок картона. Там было старательно выведено: «ЗАКРЫТО. УШЛИ НА ВЫПУСКНОЙ ВЕЧЕР».

Платье сидело идеально, все сошлись на том, что я в нем похожа на солнечный лучик. Мы зашагали вверх по склону к школе, Бейли – сзади, с дядей Вилли, тот все бормотал: «Ступай вперед, Младший». Ему хотелось, чтоб Бейли ушел вперед с нами – он конфузился из-за того, что двигается так медленно. Но Бейли сказал: пусть дамы идут вместе, а мы, мужчины, будем замыкающими. Мы все над этим вежливо посмеялись.

Из темноты, точно светлячки, то и дело выпархивали школьники помладше. Их платьица из папиросной бумаги и крылья как у бабочек не подходили для бега: до нас то и дело доносился сухой шорох рвущейся бумаги, а за ним – расстроенное «Ай-ай».

Школа так и искрилась радостью. Снизу окна казались холодными, неприветливыми. На меня вдруг накатило чувство, что мы не ко времени, и, если бы Мамуля не взяла меня за руку, я наверняка отстала бы и присоединилась к Бейли и дяде Вилли – а может, даже пристроилась бы следом. Мамуля отпустила несколько незамысловатых шуток – мол, у меня ноги к земле примерзли, – а потом потащила меня вперед, к ставшему незнакомым зданию.

Когда мы добрались до лестницы, ко мне вернулась уверенность. Вот мои «взрослые» друзья – выпускной класс. Волосы зачесаны назад, ноги смазаны маслом, на всех новенькие платья с заутюженными складками, у всех свежие носовые платки, маленькие сумочки – все пошито дома. Ну и задирали же мы все носы. Я присоединилась к друзьям и даже не посмотрела, как родные отправились искать места в переполненном зале.

Школьный оркестр заиграл марш, один за другим вошли все классы – все было отрепетировано заранее. Мы стояли перед своими стульями, каждый на заранее оговоренном месте, и после сигнала дирижера хора мы сели. Едва мы устроились, как оркестр заиграл гимн Соединенных Штатов. Мы опять встали и запели, а потом прочитали Клятву Верности. Краткий миг постояли, и вот дирижер и директор подали нам сигнал – как мне показалось, немного нервный, – что можно сесть. Выполнять эту команду нам было настолько непривычно, что отрепетированный, отлаженный процесс дал сбой. Целую минуту мы нашаривали стулья, неуклюже сталкиваясь друг с другом. В моменты душевного напряжения привычки порой меняются, порой обостряются, и вот, разнервничавшись, мы подсознательно следовали привычному сценарию всех собраний: гимн Соединенных Штатов, потом – Клятва Верности, потом – песня, которую все известные мне чернокожие называют негритянским национальным гимном. Всё – в одном ключе, с равным пылом; как правило, выходило очень дружно.

Когда я наконец нашарила свой стул, на меня накатило предчувствие, что дальше будет только хуже. Случится что-то неотрепетированное, непредвиденное – и мы предстанем в неприглядном виде. Отчетливо помню, что совершенно сознательно выбрала местоимение. Именно «мы», все выпускники, весь коллектив, к которому я все еще принадлежу.

Директор поприветствовал «родителей и друзей» и попросил священника-баптиста начать общую молитву. Она оказалась краткой и бодрой – на миг мне показалось, что все вернулось на гладкий и предсказуемый путь. Однако, когда директор вышел на кафедру, он заговорил другим голосом. Звуки всегда производили на меня глубочайшее впечатление, а голос директора я особенно любила. По ходу собраний он ослабевал, истаивал, падал в аудиторию. Поначалу я не собиралась его слушать, но любопытство мое разыгралось, и я выпрямилась, приготовившись ничего не пропустить.

Он заговорил про Букера Вашингтона, нашего «великого покойного лидера», который говорил, что мы должны быть едины, как пальцы одной руки, и так далее. Потом добавил несколько невнятных высказываний про дружбу и как все добрые люди должны оделять дружбой тех, кому в жизни повезло меньше, чем им. Тут голос его почти угас, истончился. Так река превращается в ручеек, а потом – в струйку. Но вот он прочистил горло и произнес:

– Сегодня перед нами выступит наш друг, который приехал из Тексарканы, чтобы обратиться к вам с приветственным словом, но, сообразуясь с расписанием поездов, ему придется, как говорится, «выступать на бегу».

Он добавил, что мы всё понимаем и хотим, чтобы оратор знал: мы чрезвычайно признательны за то, что он счел возможным уделить нам время, и еще что-то про то, что нужно уметь подстраиваться под чужое расписание, а потом, без лишних слов:

– Прошу – мистер Эдвард Данливи!

Из-за кулис вышел не один белый, а сразу два. Тот, что пониже ростом, шагнул на кафедру, а высокий направился к стулу в середине сцены. Вот только стул принадлежал нашему директору, и тот уже успел на него сесть. Оставленный без пристанища джентльмен некоторое время маялся по сцене, только потом священник уступил ему свой стул, после чего – выказывая даже большее достоинство, чем того требовала ситуация, – вовсе спустился в зал.

Данливи обвел слушателей взглядом (мне, глядя вспять, кажется: он хотел убедиться, что в зале не пусто), поправил очки и начал зачитывать один лист бумаги за другим.

Он рад «оказаться здесь и обнаружить, что все происходит так же, как и в любой другой школе».

После первого же «аминь», прозвучавшего из зала, я пожелала посмевшему это произнести незамедлительной смерти – пусть подавится этим словом. Однако «аминь» и «Да, сэр» начали падать тяжелыми каплями по всему залу – как сквозь прохудившийся зонт.

Мистер Данливи поведал нам, что молодое поколение Стэмпса ждут удивительные перемены. В Центральной школе (разумеется, школа для белых считалась центральной) уже запланированы нововведения, которые будут внедрены осенью. Из Литл-Рок приедет известный художник и будет преподавать живопись. В химической лаборатории поставят новейшие микроскопы и другое оборудование. Мистер Данливи тут же просветил нас, чьими стараниями Центральная школа получила эти блага. Впрочем, и мы не останемся в стороне от задуманного им плана усовершенствований.

Он сказал, что напомнил людям, занимающим очень высокие посты, что один из лучших футбольных нападающих Сельскохозяйственно-механического колледжа Арканзаса – выпускник доброй старой Школы округа Лафайет. Тут количество «аминь» поуменьшилось. А те немногие, что все-таки вырвались, как бы повисли в воздухе, отяжелев.

Он продолжал нас хвалить. Добавил, что всем хвастается: «Один из лучших баскетболистов из “Фиск” впервые забросил мяч в корзину здесь, в Школе округа Лафайет».

Белые дети получат возможность стать Галилеями, мадам Кюри, Эдисонами и Гогенами, а наши мальчики (о девочках речь не шла вовсе) должны попробовать стать Джессами Оуэнсами и Джо Льюисами.

Оуэнс и Коричневый Бомбардировщик в нашем мире считались великими героями, но с какой стати школьный чиновник из этой дыры для белых – Литтл-Рок – вздумал нам навязывать, что эти двое – наши единственные герои? С какой стати он заявляет, что Генри Риду, чтобы стать ученым, нужно трудиться, как Джорджу Вашингтону Карверу: чистить обувь, зарабатывая на плохонький микроскоп? Бейли, понятное дело, всегда был слишком мал ростом, чтобы стать спортсменом, – так какому же конкретному ангелу, приклеенному к какой должности в округе, теперь решать, что, если брат мой надумает стать юристом, ему придется сперва оплатить пошлину за цвет своей кожи: пособирать хлопок, помотыжить кукурузу, поучиться на заочном отделении лет этак двадцать?

Безжизненные слова падали в зал кирпичами, слишком многие из них оседали у меня в желудке. Сдерживали выучка и воспитание – я не могла обернуться, но справа и слева от меня гордые выпускники 1940 года уже повесили головы. Каждая из сидевших в моем ряду девчонок нашла способ занять руки своим носовым платком. Некоторые скручивали крошечные квадратики ткани в узлы, другие – складывали в треугольники, но большинство – скатывали в жгут, вдавливали в желтую ткань на коленях.

А на кафедре в очередной раз разыгрывалась античная трагедия. Профессор Парсонс сидел, застыв, будто статуя, отвергнутая ваятелем. Его крупное тяжелое тело, казалось, стало бессильным и безвольным, глаза говорили о том, что он уже не с нами. Остальные учителя рассматривали флаг (им был замотан правый край сцены), или свои записи, или окна, выходившие на нашу вдруг ставшую знаменитой спортивную площадку.

Выпускная церемония – сокровенное волшебство нарядных платьев, подарков, поздравлений и аттестатов – для меня завершилась еще до того, как выкликнули мое имя. Мои достижения ничего не значили. Карты, безупречно раскрашенные тремя цветными карандашами, вызубренное написание многосложных слов, чтение наизусть «Поругания Лукреции» – все тщетно. Данливи нас разоблачил.

Мы – горничные и фермеры, чернорабочие и прачки, а попытки претендовать на нечто большее – наглость и фарисейство.

Тут я очень пожалела, что Габриэль Проссер и Нат Тернер не поубивали всех белых прямо в постелях, что Авраам Линкольн не был убит еще до подписания Прокламации об освобождении, что Гарриет Табмен не окочурилась от того удара по голове, а Христофор Колумб не пошел ко дну вместе со «Святой Марией».

Ужасно быть чернокожей и не иметь права распоряжаться своей жизнью. Жестоко быть молодой, когда тебя уже выучили сидеть смирно и выслушивать обвинения против собственного цвета кожи, не имея возможности защититься. Зря мы все не умерли. Я подумала: хотелось бы, чтобы все мы были мертвы, лежали один поверх другого. Пирамида плоти, все белые – в самом низу, этакое широкое основание, потом – индейцы с их дурацкими томагавками, вигвамами и договорами, чернокожие с их метлами, стряпней, мешками с хлопком и спиричуэлс, торчащими изо рта. Вот бы все дети-голландцы споткнулись в своих деревянных башмаках и переломали себе шеи. Вот бы французы задохнулись насмерть по ходу покупки Луизианы (1803), а шелковичные черви сожрали бы всех китайцев с их уродскими косичками. Мы, как вид, омерзительны. Все без исключения.

Данливи собирался баллотироваться на выборах, он заверил наших родителей, что, если он победит, мы можем рассчитывать на то, что у нас будет единственная заасфальтированная спортивная площадка в негритянской школе в этой части Арканзаса. А еще – он даже не поднял глаз, чтобы ответить на одобрительное хмыканье, – нам выделят новое оборудование для кабинетов труда и мастерских.

Он закончил, и поскольку нужды ни в чем, кроме самых поверхностных «спасибо», не было, кивнул стоявшим на сцене, и высокий белый, которого нам так и не представили, присоединился к нему возле двери. Они вышли с таким видом, будто вот теперь-то направляются в какое-то действительно важное место. (А выпускная церемония в Школе округа Лафайет – это так, для затравки.)

Мерзость, которую они за собой оставили, почти ощутимо висела в воздухе. Незваный гость, который отказывается уходить. Вызвали хор, он спел современную обработку «Вперед, христианские воины» – с новым текстом, про выпускников, которые ищут свое место в мире. Не помогло. Элоиза, дочь священника-баптиста, продекламировала «Непокоренного», и я едва не зарыдала над неуместностью этих слов: «Я – властелин своей судьбы, души я повелитель».

Имя мое утратило привычное звучание – пришлось пихать меня локтями, чтобы я вышла и получила аттестат. Все приготовления пошли прахом. Я не прошествовала на сцену, подобно амазонке-победительнице, не посмотрела в зал, чтобы не пропустить одобрительный кивок Бейли. Маргарита Джонсон, услышала я вновь свое имя: зачитали список моих достижений, зрители одобрительно загомонили, и я, как и было предписано, заняла свое место на сцене.

Я подумала про цвета, которые терпеть не могу: охра, пюс, лаванда, бежевый, черный.

Вокруг шуршали, переминались с ноги на ногу, а потом Генри Рид произнес от имени класса речь «Быть или не быть». Он что, пропустил слова белых мимо ушей? Быть у нас не получится, так что и задаваться этим вопросом – пустая трата времени. Генри произносил слова отчетливо, звучно. Я боялась на него взглянуть. Он что, ничего не понял? Не для чернокожих «решимости природный цвет»[5] – мир считает, что у нас вообще нет ни решимости, ни разума, и не стесняется говорить об этом вслух. «Яростная судьба»? Полный бред. Когда церемония закончится, придется сказать Генри Риду пару слов. Если ему, конечно, не все равно. Не «трудность», Генри, – «тупик». «Вот в чем тупик». В цвете нашей кожи.

У Генри всегда были хорошие оценки по риторике. Голос его взмывал на крыльях надежды и падал вниз на волне предостережений. Учитель английского помог ему написать проповедь, в которую был вплетен монолог Гамлета. Быть человеком, вершителем, строителем, вождем – или инструментом, несмешной шуткой, сокрушителем хлипких поганок. Меня изумляло, что Генри способен после случившегося произнести свою речь – как будто нам дан хоть какой-то выбор.

Я слушала с закрытыми глазами, мысленно возражая после каждой фразы; потом вдруг повисла пауза – в переполненном зале она всегда говорит о том, что случилось нечто непредвиденное. Я подняла глаза и увидела, как Генри Рид, благовоспитанный, вышколенный отличник, повернулся спиной к залу, а лицом – к нам (гордым выпускникам 1940 года) и запел, почти речитативом:

Возвысим же голоса,

Пусть землю и небеса

Свободы песнь облетает…

Эти стихи сочинил Джеймс Уэлдон Джонсон. Эту музыку написал Джон Розамонда Джонсон. Это негритянский национальный гимн. Мы тоже запели по привычке.

Наши отцы и матери поднялись в затемненном зале и подхватили гимн, призывавший к действию. Учительница начальной школы вывела малышей на сцену, лютики, маргаритки и зайчики, отбивая ритм, тоже вступили, как могли:

Путь наш был каменист,

Бича мы слышали свист,

Лелея надежду, которой давно лишились,

И все же мы добрели

От дальнего края земли

Туда, куда наши отцы от века стремились.

Все знакомые мне дети выучивали эту песню одновременно с алфавитом и «Любит малышей Иисус». Но лично я раньше ее никогда не слышала. Никогда не слышала этих слов, хотя пела их тысячу раз. Никогда не думала, что они имеют ко мне какое-то отношение.

С другой стороны, слова Патрика Генри когда-то произвели на меня такое впечатление, что я в свое время вытянулась во весь рост и, затрепетав, произнесла:

– Не знаю, какой путь выберут для себя другие, но что до меня, дай мне свободу или дай мне смерть.

И вот – по сути, впервые – для меня прозвучало:

Мы прошли по путям, слез потоком омытым,

Мы прошли по стезям, кровью павших залитым.

Отзвуки песни еще не умолкли, а Генри Рид склонил голову, произнес: «Благодарю вас» и вернулся на свое место. По многим лицам катились слезы, никто их не стыдился, не утирал.

Мы снова одержали верх. Это неизменное «снова». Мы выжили. В глубинах хладно и темно, но яркое солнце вливалось нам в души. Я теперь была не просто одной из гордых выпускниц 1940 года, я была гордой представительницей прекрасной, дивной негритянской расы.

О прославленные и безвестные чернокожие поэты, сколько раз ваша воплощенная в слова боль укрепляла наш дух? Кто способен сосчитать, сколько одиноких ночей скрасили ваши песни, сколько голодных воспрянули духом, услышав ваши слова?

Если бы мы были из тех народов, что любят делиться своими тайнами, мы возводили бы монументы и совершали жертвоприношения в память наших поэтов – однако рабство излечило нас от этой слабости. Достаточно, впрочем, сказать вслух, что наше выживание всегда находилось в прямой зависимости от красноречия наших поэтов (включая сюда проповедников, музыкантов и исполнителей блюзов).

24

Ангел конфетного прилавка до меня все-таки добрался и строго взыскивал за все украденные «Милки вэйз», «Маундз», «Мистер гудбарз» и «Херши» с миндалем. Два зуба сгнили до самой десны. Боль было не унять никаким тертым аспирином или гвоздичным маслом. Помочь могло лишь одно: я от всей души молилась, чтобы мне позволили сесть под домом – пусть он рухнет мне на челюсть слева. Поскольку чернокожих дантистов в Стэмпсе не было, да и врачей, строго говоря, тоже, раньше Мамуля разбиралась с больными зубами, попросту их выдергивая (ниточку одним концом привязывали к зубу, другой она наматывала на кулак), давая обезболивающее и произнося молитвы. В данном случае ее снадобья не помогли: коронка совсем разрушилась, так что ниточку привязать было не к чему, а молитвы никто не слушал, потому что Ангел-Расчетчик не пропускал их на небеса.

Несколько дней и ночей я промучилась невыносимой болью – не просто размышляя, не прыгнуть ли мне в колодец, а всерьез рассматривая этот вариант, – и тогда Мамуля решила отвести меня к зубному врачу. Ближайший чернокожий дантист имелся в Тексаркане, в двадцати пяти милях от нас: я была убеждена, что расстанусь с жизнью задолго до того, как мы туда доберемся. Мамуля сказала, что мы пойдем к доктору Линкольну, прямо у нас, в Стэмпсе, – он поможет. Добавила, что однажды сделала ему большое одолжение.

Я знала, что одолжения она делала очень многим белым в городе. Мы с Бейли видели в ее счетных книгах, что в годы Депрессии она ссужала деньги как чернокожим, так и белым – большинство так и остались у нее в долгу. Однако имя доктора Линкольна я не припомнила, да и не слышала никогда, чтобы он лечил кого-то из чернокожих. Тем не менее Мамуля постановила, что мы к нему пойдем, и поставила греться воду, чтобы мы приняли ванну. Я отродясь не бывала у врача, поэтому Мамуля сказала мне, что после ванны (от которой мне еще и во рту полегчает) нужно будет полностью переодеться в свеженакрахмаленное и выглаженное белье. От боли ванна не помогла – и тут я поняла, что такой болью еще не мучился никто и никогда.

Прежде чем выйти из Лавки, Мамуля велела мне почистить зубы и прополоскать рот «Листерином». От одной мысли о том, что придется разжать стиснутые челюсти, боль сделалась еще невыносимее, однако, когда Мамуля объяснила, что к доктору положено приходить безупречно чистым, причем это прежде всего касается той части тела, которую будут осматривать, я собрала волю в кулак и раздвинула зубы. В рот попал прохладный воздух, клыки заныли – я утратила последние остатки разума. От боли я заледенела, родным разве что не пришлось меня связать, чтобы вытащить зубную щетку изо рта. Немало усилий потребовалось и на то, чтобы отправить меня в дорогу. Мамуля заговаривала со всеми встречными, но поболтать не останавливалась. Объясняла через плечо, что мы идем к врачу и «покалякаем» по дороге домой.

Пока мы не дошли до пруда, весь мой мир состоял из боли – нимба и ауры, окруживших меня на три фута. Когда мы миновали мост и оказались на территории белых, рассудок постепенно протолкался на первый план. Пришлось больше не стонать и распрямить спину. Белое полотенце, которым мне подвязали щеку, сделав узел наверху, необходимо было поправить. Умираешь – так умирай достойно, раз делать это привелось в белой части города.

На другой стороне моста боль вроде бы притихла, как будто от белых налетел белый ветерок, обволакивая собой все в окрестностях – в том числе и мою челюсть. Гравиевая дорожка здесь была глаже, камушки – мельче, а нависавшие над нею ветки деревьев укрывали нас почти полностью. Если даже боль и не ослабла, знакомые и при этом странные виды так меня зачаровали, что я стала чувствовать ее меньше.

При этом голова продолжала пульсировать в настойчивом ритме басового барабана: как могла зубная боль посидеть под замком, услышать песни пленников, их блюзы и смех – и при этом не измениться? Как могли один, два – да хотя бы и полный рот рассвирепевших зубных корней встретиться с целой телегой детей-белошвальников, выдержать их идиотский снобизм – и не утратить сознания собственной значимости?

Рядом со зданием, где находился кабинет дантиста, вилась тропка: по ней ходили слуги и торговцы, приносившие товар в мясную лавку и в единственный в Стэмпсе ресторан. Мы с Мамулей пробрались по этой тропке к черному ходу в кабинет дантиста Линкольна. Солнце светило ярко, придавая дню вид непримиримо-реальный; мы поднялись по лестнице на второй этаж.

Мамуля постучала в заднюю дверь, нам открыла белая девушка и неприкрыто удивилась, увидев нас за порогом. Мамуля сказала, что хочет видеть дантиста Линкольна – ему нужно передать, что пришла Энни. Девушка решительно закрыла дверь. Унижение от того, что Мамуля заговорила с молодой белой так, будто у нее вообще нет фамилии, было сродни физической боли. Казалось, это уж вовсе несправедливо: у тебя болит зуб, болит голова – и при этом приходится нести на плечах тяжкое негритянское бремя.

Не исключено, что боль успокоится, а зубы выпадут сами. Мамуля сказала: мы подождем. Мы больше часа простояли у дантиста на заднем крыльце, на жарком солнце, опираясь на хлипкие перила.

Он открыл дверь, посмотрел на Мамулю.

– Ну, Энни, чем могу помочь?

Он не заметил ни полотенца у меня на щеке, ни моего распухшего лица.

Мамуля сказала:

– Дантист Линкольн. Вон, внучка моя тут. Два зуба сгнили, ужасно мучается.

Она дожидалась, когда он подтвердит правдивость ее слов. Он никак не откликнулся: ни словами, ни выражением лица.

– Уже, почитай, четвертый день зубы болят, вот я ей сегодня и сказала: «Милочка, уж пойдем к дантисту».

– Энни?

– Да, сэр, дантист Линкольн.

Слова он подбирал старательно – так другие ищут жемчужины.

– Энни, вам известно, что я не обслуживаю негров – цветных.

– Мне это известно, дантист Линкольн. Но речь о моей внученьке, а она будет хорошо себя вести…

– Энни, у каждого свои принципы. В этом мире без принципов не прожить. Мой принцип – я не обслуживаю цветных.

Солнце растопило масло у Мамули на коже, расплавило вазелин у нее в волосах. Блестя жирным блеском, она наклонилась, выйдя из тени дантиста.

– Сдается мне, дантист Линкольн, ей вы можете помочь, она же еще малышка. Сдается мне, я вам когда-то сделала одолжение-другое.

Он слегка покраснел.

– Вне зависимости от одолжения. Все деньги я вам выплатил, и делу конец. Прошу прощения, Энни. – Рука его легла на дверную ручку. – Прошу прощения. – Второе «прошу прощения» он произнес не так бездушно – кажется.

Мамуля сказала:

– Ради себя я бы не стала настаивать, но тут отказ принять не могу. Речь же о внучке. Когда вы пришли ко мне занять денег, я не заставила вас меня умолять. Вы попросили – я дала в долг. Хотя оно было и против моих принципов. Я не ростовщица, но вы бы остались без этого дома, вот я и попробовала помочь.

– Я расплатился, а повышая голос, вы ничего от меня не добьетесь. Мои принципы… – Он выпустил дверь, шагнул к Мамуле ближе. Мы все втроем сгрудились на крохотном крыльце. – Энни, мои принципы таковы: я скорее псу в пасть руку засуну, чем в рот черномазому.

На меня он не взглянул ни разу. Повернулся и шагнул за дверь, внутрь, в прохладу. Мамуля на несколько секунд ушла в себя. Я забыла обо всем на свете, кроме ее лица – оно, по сути, было для меня новым. Она подалась вперед, взялась за дверную ручку и обычным своим мягким голосом произнесла:

– Сестра, спустись с крыльца. Подожди меня. Скоро вернусь.

Я знала, что перечить Мамуле опасно даже в самых обыденных обстоятельствах. А потому спустилась по крутой лесенке, боясь оглянуться и боясь этого не сделать. Повернулась я, когда дверь хлопнула – Мамуля исчезла.

Мамуля вошла в приемную как к себе домой. Одной рукой отшвырнула в сторону стерву-медсестру и шагнула прямо в кабинет дантиста. Он сидел в кресле, затачивая свои страшные инструменты и добавляя горечи в порошки. Глаза его полыхали угольями, руки удлинились вдвое. Он поднял на нее глаза за миг до того, как она ухватила его за ворот белого халата.

– Встань, когда дама входит, хам бессовестный. – Язык ее утончился, слова гладко выкатывались наружу. Гладко и отчетливо, точно краткие раскаты грома.

Выбора у дантиста не было – пришлось встать и вытянуться по стойке смирно. Через миг голова его упала на грудь, голос звучал смиренно:

– Да, мэм, миссис Хендерсон.

– Ты, ничтожество, думаешь, ты повел себя как джентльмен, когда вот так вот заговорил со мной в присутствии внучки?

Она его не тряхнула, хотя вполне бы могла. Просто удерживала на месте.

– Нет, мэм, миссис Хендерсон.

– И что – нет, мэм, миссис Хендерсон?

Тут она встряхнула его совсем чуть-чуть, но в движении этом было столько силы, что руки его и голова заходили ходуном на концах тела. Он стал заикаться куда сильнее, чем дядя Вилли.

– Нет, мэм, миссис Хендерсон. Сожалею, что так поступил.

Очень сдержанно демонстрируя свое омерзение, Мамуля пихнула его обратно в рабочее кресло.

– На одном «сожалею» далеко не уедешь, а я еще в жисть не видала такого лядащего дантиста.

(Теперь она могла позволить себе перейти обратно на просторечие – ведь она так блистательно говорила по-английски.)

– Не прошу тебя извиниться в присутствии Маргариты, потому что не хочу раскрывать ей свою силу, но отдаю тебе приказание, окончательное и бесповоротное. До захода солнца ты покинешь Стэмпс.

– Миссис Хендерсон, но мои инструменты…

Он трясся с головы до ног.

– А теперь слушай мое второе приказание. Никогда ты больше не будешь никому лечить зубы. Никогда! Когда обоснуешься на новом месте, лечить тебе собак от бешенства, кошек от холеры и коров от гриппа. Понял?

По подбородку у него стекала слюна, в глазах стояли слезы.

– Да, мэм. Спасибо, что оставили в живых. Благодарю вас, миссис Хендерсон.

Мамуля вновь уменьшилась с роста в десять футов, с руками длиной в восемь, и произнесла:

– Нужна мне твоя благодарность, сопляк, такого, как ты, и убить-то тошно.

Выходя, она махнула платком и превратила медсестру в мешок куриного корма.

Когда Мамуля спустилась, вид у нее был усталый – впрочем, кто ж не устанет от такого-то. Она подошла, поправила полотенце у меня на щеке (о зубной боли я позабыла: почувствовала только, что она прикасается очень нежно, чтобы ее не пробудить). Взяла меня за руку. Голос ее не изменился:

– Идем, сестра.

Я рассудила, что мы отправляемся домой, она сделает какой-нибудь отвар, который снимет боль, а еще, может быть, вырастит мне новые зубы. Новые зубы вылезут за ночь из моих собственных десен. Мамуля повела меня к аптеке, в противоположную от Лавки сторону.

– Повезу тебя к дантисту Бейкеру в Тексаркану.

Я порадовалась, что приняла ванну и обсыпалась тальком «Букет Кашмира». Какой замечательный сюрприз. Нестерпимая боль унялась до терпимого зуда, Мамуля изничтожила мерзавца-белого, а мы теперь еще и поедем в саму Тексаркану, только Мамуля и я.

В автобусе она села на сиденье в конце, посередке, я села с ней рядом. Я так гордилась тем, что я ее внучка – это значит, что часть ее волшебства распространяется и на меня. Она спросила, страшно ли мне. Я покачала головой и прижалась к ее прохладному коричневому предплечью. Ни за что какой-то там дантист – тем более чернокожий – теперь не посмеет меня обидеть. Ведь Мамуля рядом. Доехали мы без приключений, вот разве что она обняла меня одной рукой, что ей вообще-то было не свойственно.

Дантист показал мне лекарство и иглу еще до того, как ввел в десну обезболивающее, – но даже если бы не показал, я бы все равно не испугалась. Мамуля стояла прямо у него за спиной. Скрестив на груди руки, она наблюдала за каждым его движением. Зубы удалили, она купила мне в окошечке аптечного магазина трубочку с мороженым. До Стэмпса мы доехали спокойно, вот только мне приходилось сплевывать в пустую коробочку из-под нюхательного табака, которую Мамуля для меня прихватила, – это оказалось непросто, потому что на наших проселках автобус подбрасывало и трясло.

Дома Мамуля подала мне теплый соляной раствор, и, прополоскав рот, я показала Бейли дыры от зубов – кровь запеклась на них, как начинка на корочке пирога. Он сказал, что я невероятно храбрая и теперь просто обязана обнародовать историю про этого белого зубодера и про сверхъестественные способности нашей Мамули.

Мне пришлось признать, что самого их разговора я не слышала, но что еще она могла сказать, кроме того, что сказала в моем воображении? Что еще могла сделать? Бейли без особого энтузиазма согласился с моими выводами, и я радостно (я ведь только что была больна) запрыгнула в Лавку. Мамуля готовила ужин, дядя Вилли стоял, привалившись к подоконнику. Мамуля изложила свою версию событий:

– Дантист Линкольн больно заносчивый. Сказал, скорее засунет руку в пасть псу. А когда я ему напомнила про одолжение, только отмахнулся. Ну, я тогда оставила сестру внизу, а сама пошла внутрь, никогда раньше не бывала у него в кабинете, но нашла вход туда, где он зубы вытаскивает, они с этой его медсестрой там и сидят. Я стояла, пока он меня не заметил. – Кастрюля грохнула о плиту. – Он так подскочил, будто ему булавку на стул подложили. Говорит: «Энни, я же сказал, не собираюсь я копаться во рту у ниггеров». Я говорю: «Тогда придется кому-то другому», а он: «Отвези ее к цветному дантисту в Тексаркану», а тут я ему в ответ: «Если бы вы мне вернули мои деньги, мне было бы на что отвезти». Он говорит: «Я все вернул». Я говорю: «Вернули все, кроме процентов». Он мне: «Так процентов не было». А я ему: «А теперь есть. Десять долларов – и мы в расчете». Знаешь, Вилли, негоже оно было так, потому как денег я ему ссудила, ни о чем таком не думая. Он и велел этой своей задаваке-медсестре выдать мне десять долларов, да чтобы я подписала бумажку «оплачено полностью». Она дала, я подписала. Пусть он на самом-то деле уже давно все вернул, я подумала: ежели ты этакий гаденыш, придется тебе за это заплатить.

Мамуля с сыном долго хохотали над пакостным поступком этого белого и над ее отмщением через грех.

Мне моя версия нравилась гораздо, гораздо больше.

25

Зная Мамулю, я знала, что Мамулю совсем не знаю. Ее скрытность и подозрительность африканки из буша отточились историей рабства и нашли себе обоснование в обещаниях, которые давали и нарушали по ходу многих веков. У чернокожих американцев есть поговорка – она описывает осторожность Мамули. «Спроси негра, где он был, – он тебе скажет, куда собрался». Чтобы понять эту важную мысль, нужно помнить, кто прибегает к такой тактике и на кого она рассчитана. Если человеку, ничего не подозревающему, сказать часть правды (важно, чтобы в ответе содержалась и правда тоже), он этим удовлетворится: на его вопрос ответили. Если человеку опасливому (из тех, кто пользуется этой стратагемой) дать ответ правдивый, но имеющий к вопросу отношение лишь косвенное, а то и вовсе никакого, он поймет, что сведения, которые он пытается получить, носят личный характер, добровольно ему их не выложат. Тем самым удается избегать прямого отказа, лжи и раскрытия слишком сокровенной информации.

В один прекрасный день Мамуля объявила, что повезет нас в Калифорнию. Объяснила, что мы уже большие, должны жить с родителями, дядя Вилли, как ни погляди, калека, а она уже старая. Все это было правдой – и тем не менее ни одна из этих истин не удовлетворила нашей потребности в Правде. Лавка и задние комнаты превратились в фабрику по подготовке к отъезду. Мамуля постоянно сидела за швейной машинкой, шила и перешивала одежду, которую мы будем носить в Калифорнии. Соседи вытаскивали из сундуков отрезы, пролежавшие там несколько десятков лет в нафталине (уверена: я была единственной в Калифорнии девочкой, которая ходила в школу в набивной муаровой юбке и пожелтевшей атласной блузке, в матово-черных креповых платьях и крепдешиновом белье).

В чем бы ни состояла подлинная причина, или Правда, по которой нас отправили в Калифорнию, полагаю, что в основном дело было в истории, в которой ведущую роль сыграл Бейли. У Бейли появилась привычка подражать Клоду Рейнсу, Герберту Маршаллу и Джорджу Маккриди. Не вижу ничего странного в том, что тринадцатилетний мальчишка из захудалого южного городка Стэмпс повадился говорить с британским акцентом. Среди его кумиров были Д’Артаньян и граф Монте-Кристо, вот он и пытался вести себя с той же галантностью и бесшабашностью.

Однажды днем, за несколько недель до того дня, когда Мамуля раскрыла нам свой план отвезти нас на Запад, Бейли явился в Лавку – его трясло. Личико из черного превратилось в грязно-тусклое, серое. В соответствии с выработавшейся у нас привычкой он завернул за конфетный прилавок и прислонился к кассе. Дядя Вилли некоторое время назад отправил его с поручением в белый район и теперь хотел знать, почему Бейли так задержался. Дядя почти сразу подметил, что дело дрянь, и, поняв, что сам не справится, кликнул из кухни Мамулю.

– Что произошло, Бейли-младший?

Он молчал. Я только его увидела, как сразу поняла: расспрашивать его в таком состоянии бессмысленно. Он наверняка увидел или услышал что-то настолько омерзительное или страшное, что его будто парализовало. Еще когда мы были маленькими, он объяснил, что, когда ему совсем плохо, душа заползает куда-то за сердце, сворачивается в клубочек и засыпает. А когда просыпается, все страшное уже позади. С тех пор как мы вместе прочитали «Падение дома Ашеров», мы дали друг другу торжественную клятву, что ни он, ни я не позволим похоронить другого, не убедившись «точно, бесповоротно и окончательно» (любимое его выражение), что этот другой мертв. Кроме того, он заставил меня поклясться, что я никогда не стану будить его душу, если она спит, потому что, перепугавшись, она может уснуть навеки. Именно поэтому я не стала к нему приставать, а через некоторое время даже Мамуля вынуждена была отступиться.

Я обслуживала покупателей, обходила Бейли, наклонялась над ним – а он ожидаемо не откликался. Когда заклятье рассеялось, он спросил у дяди Вилли, что такое цветные сделали белым, с чего все это началось. Дядя Вилли, который вообще-то не склонен был что-либо объяснять – в этом он пошел в Мамулю, – почти ничего не ответил, разве что «цветные у белых никогда и волоса на голове не тронули». Мамуля добавила: поговаривают, что белые когда-то явились в Африку (в ее устах «Африка» звучало как некая тайная долина на луне), похитили оттуда цветных, превратили в рабов – но почему-то никто не верит, что это правда. Невозможно объяснить, что именно произошло «в стародавние времена», но сейчас они, безусловно, нас главнее. Впрочем, недолго им радоваться. Или не вывел Моисей сынов Израиля из царства кровожадного фараона в Землю Обетованную? Или не защитил Господь своих детей-иудеев в печи, раскаленной огнем, или не послал он избавления Даниилу? Нужно лишь дождаться, когда свершится воля Господа.

Бейли сказал: он видел мужчину, цветного мужчину, которому никто не послал избавления. Он мертв. (Не имей новость такой значимости, тут наверняка вторгся бы привычный Мамулин выплеск ахов и молитв. Бейли ведь разве что не богохульствовал.) Он сказал:

– Он мертв и сгнил. Сгнил, хотя и не воняет.

Мамуля отрезала:

– Младший, следи, что говоришь.

Дядя Вилли спросил:

– Кто, кто это был?

Бейли едва хватило роста, чтобы высунуться из-за кассового аппарата. Он сказал:

– Я проходил мимо тюрьмы, какие-то мужчины только что выловили его из пруда. Он был завернут в простыню – запеленат, как мумия, а потом подошел какой-то белый и сдернул простыню. Этот лежал на спине, но белый засунул ногу под простыню и перевернул его на живот.

Бейли обернулся ко мне.

– Представляешь, он был никакого цвета. Раздулся, будто мяч. – (Мы до того много месяцев спорили. Бейли говорил, что «бесцветного» не бывает, а я настаивала, что, если существует цвет, должна существовать и его противоположность, – и вот он сам признал, что такое возможно. Но меня моя победа совсем не обрадовала.) – Цветные отшатнулись, и я тоже, а белый только стоял, смотрел вниз и ухмылялся. Дядя Вилли, за что они нас так ненавидят?

Дядя Вилли пробормотал:

– Не то что они нас ненавидят. Они нас просто не знают. Чего им нас ненавидеть? Скорее боятся.

Мамуля спросила у Бейли, опознал ли он этого человека, но он весь сосредоточился на самом событии.

– Мистер Бубба сказал – рановато мне еще на такое смотреть, шел бы я домой, но я не мог не остаться. Тогда белый подозвал нас ближе. Говорит: «Так, парни, положите-ка его у тюрьмы, а когда придет шериф, известит его родню. Подумаешь, какой-то ниггер, велика важность. Тут его и оставим». И тогда мужчины взяли простыню за уголки, но поскольку приближаться к нему никто не хотел, они держали за самый краешек и едва не выронили его на землю. Тогда белый крикнул, чтобы я подошел и помог.

Мамуля не выдержала.

– Кто это был? – Она прояснила свою мысль: – Кто был этот белый?

Бейли не мог стряхнуть охватившего его ужаса.

– Я взял простыню за краешек и пошел со всеми к тюрьме. Шел к тюрьме и нес сгнившего мертвого негра.

Голос его стал глухим от потрясения. Глаза в буквальном смысле вылезли из орбит.

– Белый сделал вид, что сейчас всех нас туда запрет, но мистер Бубба сказал: «Полно, мистер Джим. Это не наших рук дело. Мы ни в чем не провинились». Тогда белый рассмеялся, сказал: «Ну, вы, парни, шуток не понимаете», – и отворил дверь. – Бейли выдохнул от облегчения. – Ох, как же было здорово выбраться наружу. Тюрьма, заключенные орут, что не хотят, чтобы у них там лежал дохлый ниггер. Он тут все провоняет. Белого они называли «босс». Говорили: «Босс, ну вам-то лично мы ничего плохого не сделали, зачем вы притащили нам еще одного ниггера, да еще и дохлого». И рассмеялись. Смеялись, будто это какая-то шутка.

Бейли говорил так торопливо, что даже не успевал заикаться, не успевал чесать в затылке и чистить ногти зубами. Он погрузился в тайну, погряз в загадке, которую чернокожие мальчишки с Юга начинают разгадывать – пытаются разгадать – с семилетнего возраста и до самой смерти. Безрадостную головоломку неравенства и ненависти. Это происшествие заставило его задуматься о ценности и достоинстве, об агрессивной приниженности и агрессивном высокомерии. Мог ли дядя Вилли, чернокожий, южанин, да при этом еще и калека, хотя бы попытаться дать ответы на все эти вопросы – и сформулированные, и невысказанные? Могла ли Мамуля, знакомая с повадками белых и недостатками чернокожих, хотя бы попытаться дать ответ своему внуку, при том что неточное понимание этой загадки могло ему стоить жизни? Безусловно, нет.

Оба ответили характерным образом. Дядя Вилли высказался в том смысле, что он уж и не знает, куда катится мир, а Мамуля произнесла краткую молитву: «Упокой, Господи, душу этого бедолаги». Не сомневаюсь, что именно в этот вечер она начала обдумывать наш отъезд в Калифорнию.

Основной заботой Мамули на протяжении нескольких недель оставался вопрос, как мы туда доберемся. Она договорилась с одним железнодорожником – он добудет пропуск в обмен на продукты. Пропуск давал скидку на билет только ей одной, причем даже это требовало дополнительного подтверждения, так что мы пребывали в своего рода чистилище ожидания, пока белые, которых мы никогда не увидим, в кабинетах, в которые мы никогда не войдем, подписывали, скрепляли печатями и пересылали обратно Мамуле этот пропуск. За мой билет предстояло заплатить «наличностью». В результате никелированный кассовый аппарат опустошили почти полностью, подорвав нашу финансовую стабильность. Мамуля решила, что Бейли с нами не поедет, поскольку пропуск нужно использовать в течение определенного времени – он отправится следом примерно через месяц, когда мы выплатим все появившиеся долги. Хотя мама наша теперь жила в Сан-Франциско, Мамуля сочла разумнее сначала поехать в Лос-Анджелес, к нашему отцу. Она продиктовала мне письма, в которых оповещала родителей о нашем скором приезде.

Приезд должен был состояться, но мы не могли сказать когда. Всю одежду перестирали, перегладили и уложили, так что весь этот промежуточный период времени мы ходили в том, что выглядело недостаточно прекрасно, чтобы блистать под солнцем Калифорнии. Соседи, понимавшие, с какими трудностями сопряжено любое путешествие, успели миллион раз с нами попрощаться.

– Если не увидимся больше до тех пор, как пришлют ваш билет, сестра Хендерсон, счастливого вам пути и возвращайтесь поскорее.

Вдовая Мамулина приятельница согласилась присмотреть за дядей Вилли (готовить, стирать, делать уборку и не давать скучать) – и после тысячи фальстартов мы наконец-то покинули Стэмпс.

Печаль моя в преддверии отъезда по большей части сводилась к тоске по поводу разлуки с Бейли на месяц (мы никогда еще не расставались), по поводу воображаемого одиночества дяди Вилли (он бодрился, хотя, за тридцать пять лет своей жизни ни разу еще не разлучался с матерью) и расставания с Луизой, первой моей подругой. Я знала, что не стану тосковать по миссис Флауэрс, поскольку она поделилась со мной волшебным словом, с помощью которого я вызвала джинна, – он потом служил мне всю оставшуюся жизнь, а имя ему было книги.

26

Молодые люди живут такой насыщенной жизнью, что им нужно как можно чаще «отключаться». О том, что мне предстоит встреча с мамой, я, собственно, не думала до самого последнего дня пути. Я «ехала в Калифорнию». К апельсинам, яркому солнцу, кинозвездам, землетрясениям, а еще (до меня наконец-то дошло) к маме. Прежнее чувство вины воротилось, как друг, по которому ты стосковался. Я гадала, всплывет ли в разговоре имя мистера Фримена, ожидается ли, что я сама стану упоминать эту ситуацию. Спросить у Мамули я, понятное дело, не могла, а Бейли был на другом конце света.

От этих переживаний мягкое сиденье мне казалось жестким, вареные яйца – горьковатыми, а когда я бросала взгляд на Мамулю, она представала мне слишком крупной, чернокожей и старомодной. Все вокруг меня разваливалось на куски. Городки, в которых никто нам не махал, и другие пассажиры поезда, с которыми мы сдружились почти по-семейственному, растаяли в этом ощущении всеобщей странности.

К встрече с мамой я была не готова совершенно – как вот грешник не готов ко встрече с Творцом. Прошло куда меньше времени, чем я ожидала, – и вот она уже стоит со мной рядом, она меньше, чем сохранила моя память, но изумительнее, чем любое воспоминание. На ней бежевый замшевый костюм, туфли в тон и мужского стиля шляпа с пером, закрепленным за лентой; руками в перчатках она гладит меня по лицу. Если не считать накрашенных губ, белых зубов и блестящих черных глаз, можно было бы подумать, что она только что окунулась в бежевую ванну. Образ мамы и Мамули, обнявшихся на платформе, смутно сохранился в памяти под слоем тогдашнего смущения и нынешней зрелости. Мама выглядела симпатичным цыпленком, притулившимся к крупной плотной темной курице. Звуки, которые они издавали, были полны внутренней гармонии. Глубокий неспешный голос Мамули служил подложкой суматошному попискиванию и кудахтанью мамы – так камешки лежат на дне под бегущей водой.

Младшая из двух женщин поцеловала старшую, рассмеялась, засуетилась, забирая наши пальто и передавая багаж носильщику. Мама с легкостью разбиралась с мелочами, на обдумывание которых у сельского жителя ушло бы полдня. Она в очередной раз изумила меня до глубины души, и, пока длился этот транс, смятение с его алчностью держалось на расстоянии.

Мы приехали в квартиру, я спала на диване, который к ночи волшебным образом превращался в удобную кровать. Мама пробыла в Лос-Анджелесе ровно столько, сколько было нужно, чтобы нас обустроить, а потом вернулась в Сан-Франциско, искать жилье для своей внезапно разросшейся семьи.

Мы с Мамулей и Бейли (он приехал через месяц после нас) прожили в Лос-Анджелесе около полугода, пока для нас готовили постоянное жилище. Время от времени к нам в гости наведывался папа-Бейли, привозил полные пакеты фруктов. Он сиял, подобно Богу Солнца, что великодушно обогревает и озаряет светом своих темных подданных.

Я так была зачарована процессом создания моего нового мира, что прошло много лет, прежде чем я смогла осмыслить изумительную способность Мамули приспособиться к этой чуждой для нее обстановке. Старая негритянка с Юга, которая всю жизнь прожила в кругу своей общины, здесь научилась общаться с белыми домохозяевами, соседями-мексиканцами и чужаками-неграми. Она ходила за покупками в супермаркеты, которые были крупнее ее родного городка. Вслушивалась в выговоры, которые наверняка резали ей слух. Раньше она не отъезжала от места своего рождения дальше, чем на пятьдесят миль, а теперь научилась ориентироваться в лабиринте улиц с испанскими названиями – в головоломном городе под названием Лос-Анджелес.

Она обзавелась такими же друзьями, какие у нее были всегда. В воскресенье, ближе к концу дня, перед вечерней службой, пожилые женщины – точные копии ее самой – выходили из квартир, чтобы разделить остатки воскресной трапезы и поговорить на духовные темы, про Иной Мир.

Когда все было подготовлено к нашему переезду на север, Мамуля сообщила нам душераздирающую новость: она возвращается в Арканзас. Задачу свою она выполнила. Она нужна дяде Вилли. У нас наконец-то опять есть родители. По крайней мере, мы с ними в одном штате.

Для нас с Бейли настали смутные дни неопределенности. Легко и просто сказать, что мы теперь будем жить с родителями, но если разобраться – что это за люди? Будут ли они строже Мамули относиться к нашим проказам? Тогда – плохо. Или снисходительнее? Тогда еще хуже. Научимся ли мы говорить на их торопливом языке? В этом я сомневалась, а еще сильнее сомневалась, что когда-нибудь разберусь, над чем они так часто и громко смеются.

Я бы с удовольствием вернулась в Стэмпс, даже и без Бейли. Но Мамуля уехала в Арканзас без меня, окруженная своим плотным воздухом, точно упакованная в хлопок.

Мама повезла нас на машине в Сан-Франциско по широкому белому шоссе – я бы не удивилась, узнав, что конца ему нет вовсе. Она говорила непрерывно, указывала нам разные достопримечательности. Когда мы проезжали через Капистрано, запела популярную песенку, которую я до того слышала по радио: «Когда ласточки вернутся в Капистрано…»

Она, точно яркие вещички, развешивала смешные истории на бельевой веревке дороги и постоянно пыталась нас очаровать. При этом само ее существо и то, что она была нашей мамой, и так прекрасно справилось бы с этой задачей – меня немного сбивало с толку, что она столь вольготно расходует удивительно полезную энергию.

Большой автомобиль неукоснительно повиновался одной ее руке, а она так жадно затягивалась «Лаки страйк», что щеки вдавались внутрь и на лице появлялись ложбины. Не было ничего волшебнее, чем вот так вот обрести ее в конце концов, получить в полное свое распоряжение в замкнутом мирке движущейся машины.

Хотя оба мы были совершенно очарованы, и я, и Бейли ощущали ее нервозность. Сознание того, что мы способны вывести из равновесия эту богиню, заставляло нас заговорщицки переглядываться и ухмыляться. Кроме того, она от этого обретала облик человека.

Мы провели несколько унылых месяцев в квартирке в Окленде – ванна там стояла в кухне, а сама квартирка находилась совсем рядом с железнодорожной станцией Сазерн-Пасифик-Моул и содрогалась при прибытии и отбытии каждого состава. Во многих отношениях это стало возвращением в Сент-Луис – вновь появились дядюшки Томми и Билли, да и бабуля Бакстер в своем пенсне, со строгой повадкой находилась при нас, хотя могучий клан Бакстеров переживал тяжкие времена после того, как несколькими годами раньше скончался дедуля Бакстер.

Мы ходили в школу, и дома никто не интересовался, что мы там делаем и как успеваем. Мы бегали на спортивную площадку – там были баскетбольные кольца, футбольное поле и столы для пинг-понга под навесом. По воскресеньям мы вместо церкви отправлялись в кино.

Я спала в одной комнате с бабулей Бакстер – у нее был хронический бронхит, а еще она много курила. В течение дня она тушила наполовину выкуренные сигареты и оставляла в пепельнице у своей постели. Ночью, проснувшись от кашля, нашаривала эти окурки (она их называла «Вилли») в темноте и, блеснув огоньком спички, втягивала крепкий табак, пока раздраженное горло не немело от никотина. В первые недели нашего совместного житья я просыпалась от тряски ее кровати и запаха табака, но постепенно привыкла и спокойно спала до утра.

Однажды вечером я, как обычно, легла в постель, а потом проснулась от тряски иного рода. В тусклом свете, проникавшем сквозь жалюзи, я увидела: мама стоит на коленях у моей кровати. Она придвинулась к самому моему уху.

– Рити, – прошептала она. – Рити. Идем со мной, только очень тихо.

Она бесшумно поднялась и вышла из комнаты. Я послушно последовала за ней, сильно озадаченная. За кухонной дверью свет озарял ноги Бейли в пижаме – они свисали с ванны, накрытой на ночь чехлом. Часы на обеденном столе показывали половину третьего ночи. Я никогда еще не бодрствовала в такой час.

Я вопросительно глянула на Бейли, он состроил невинные глаза. Я тут же поняла, что бояться нечего. Потом мысленно прошлась по списку важных дат. Сегодня не чей-то день рождения, не первое апреля, не Хэллоуин и все же что-то особое.

Мама закрыла кухонную дверь и велела мне сесть рядом с Бейли. Уперев руки в бока, она объявила, что мы приглашены на вечеринку.

Это что, повод будить нас посреди ночи? Мы оба промолчали.

Она продолжила:

– Я устраиваю вечеринку, вы – мои почетные и единственные гости.

Она открыла духовку, достала противень с особым ее хрустящим коричневым печеньем, указала на горшочек с молочным шоколадом на плите. Ничего не оставалось, кроме как рассмеяться в ответ нашей дивной и безрассудной маме. Когда мы с Бейли залились смехом, она присоединилась к нам, вот только не отрывала пальца от губ, призывая нас не шуметь.

Церемонно подавая на стол, она извинилась за то, что здесь не играет оркестр, но пообещала, что раз так, споет сама. Спела, станцевала тайм-степ, снейк-хипс и Сузи К. Какой ребенок не поддастся очарованию мамы, которая смеется безудержно и часто, особенно если разум ребенка уже достаточно зрел, чтобы постичь смысл шутки?

Красота придавала маме силу, а сила делала ее безупречно честной. Когда мы спросили, чем она занимается, где работает, она отвела нас на Окленд-Сазерн-стрит, где пропыленные бары и курительные салоны жались боками к городским церквушкам. Она указала нам зал для пинокля и претенциозный салун Слима Дженкинса. Иногда она играет за деньги в пинокль или руководит игрой в покер у матушки Смит, иногда заходит пропустить рюмочку к Слиму. Она заверила нас, что никогда ни с кем не жульничала и в будущем не собирается. Работа у нее такая же честная, как у жирной миссис Уокер (горничной), которая живет с нами дверь в дверь, причем той, «черт побери, куда больше платят». Мама же не собирается выносить чужие горшки или ишачить на чужой кухне. Господь дал ей мозги, и она намерена с их помощью кормить и мать, и детей. Добавлять «и сама развлекаться по ходу дела» было необязательно.

На этой улице ей, похоже, были искренне рады.

– Привет, лапушка. Чего нового?

– Живем потихоньку, лапушка, живем.

– Как жизнь, красуля?

– Выигрываю редко, да метко. – (Сказано со смешком, опровергающим содержание.)

– Все у вас в порядке, мамуля?

– Да вот прослышала, что белым все еще живется лучше нашего. – (Сказано так, будто это не вся правда.)

Нами она занималась умело, с юмором и воображением. Время от времени водила в китайские рестораны и итальянские пиццерии. Мы попробовали венгерский гуляш и ирландское рагу. Эти блюда открыли нам, что в мире живут самые разные люди.

При всей своей жизнерадостности Вивиан Бакстер не ведала милосердия. В Окленде тогда ходило присловье – порой она его употребляла сама, а если и нет, оно ее прекрасно описывало. Присловье такое: «Добродетель в словаре рядом с дерьмом, а я и читать-то не умею». Время не приглушило ее темперамент, а когда страстность натуры не смиряют всплески сочувствия, до мелодрамы рукой подать. Любая вспышка гнева у моей мамы случалась по делу. Она была беспристрастна по натуре и равно не склонна ни к снисходительности, ни к добросердечию.

Перед нашим приездом из Арканзаса произошла история, основные участники которой оказались в тюрьме и в больнице. У мамы был деловой партнер (а возможно, и не только деловой) – они вместе управляли рестораном, он же игорный дом. Партнер, по словам мамы, отлынивал от работы, а когда она ему об этом сказала, проявил заносчивость и высокомерие – а еще, непростительным образом, обозвал ее сукой. При этом все знали: сама мама крепкие слова отпускала с той же легкостью, с какой и смеялась, но никому не дозволялось их отпускать в ее присутствии – и уж тем более в ее адрес. Видимо, памятуя об интересах дела, она в первый момент сдержала возмущение. Только заявила своему партнеру: «“Суку” я потерплю только один раз – и он уже случился». Он достаточно безрассудно обронил во второй раз: «Сука» – и тогда она в него выстрелила. Предчувствовала, отправляясь на этот разговор, что дело может кончиться плохо, и на всякий случай засунула малокалиберный пистолетик в просторный карман юбки.

После первого выстрела партнер, шатаясь, шагнул в ее сторону – не наоборот; как она рассказывала, поскольку намерение в него выстрелить было у нее с самого начала (прошу заметить: выстрелить, не убить), причин убегать у нее не было – и она выстрелила еще раз. Ситуация для обоих, видимо, сложилась невыносимая. Как это виделось ей – он с каждым выстрелом только подбирался к ней ближе, а ей хотелось обратного; как виделось ему – с каждым его шагом вперед она стреляла снова. Она не трогалась с места, пока он не подошел вплотную, не обхватил ее обеими руками за шею и не уронил на пол. Впоследствии она рассказывала: полиции пришлось разжимать его стиснутые руки, прежде чем его унесли в «скорую». На следующий день, когда ее выпустили на поруки, она посмотрела в зеркало, и «синяки под глазами у меня были вот досюда». Хватая, он ее, видимо, ударил. Синяки у нее появлялись легко.

Партнер ее выжил, несмотря на два ранения, и, хотя деловые отношения между ними прекратились, они сохранили взаимное восхищение. Да, ему досталось две пули – но она же его честно предупреждала. А ему хватило мужества поставить ей синяки под обоими глазами, да еще и выжить. Достойно восхищения.

Вторая мировая война началась в середине дня в воскресенье – я шла в кино. На улицах кричали:

– Война! Мы объявили войну Японии!

Я бегом бросилась домой, без всякой уверенности, что не подвернусь под бомбу еще до того, как увижу маму и Бейли. Бабуля Бакстер успокоила меня, объяснив, что бомбить Америку никто не будет – по крайней мере, пока Франклин Делано Рузвельт у нас в президентах. Он, как всякому ведомо, из политиков политик, свое дело знает.

Вскоре после этого мама вышла замуж за папулю Клиддела – он оказался первым отцом, которого мне довелось знать. Был он преуспевающим бизнесменом, они с мамой перевезли нас в Сан-Франциско. Дядя Томми, дядя Билли и бабуля Бакстер остались жить в большом доме в Окленде.

27

В первые месяцы после начала Второй мировой войны в районе Сан-Франциско под названием Филмор, или Западный Край, происходила самая настоящая революция. Была она, на первый взгляд, сугубо мирной и никак не подходила под определение «революции». Рыбный магазин Якамото незаметно превратился в табачно-сапожную лавку «У Сэмми». Скобяная лавка Яшигары преобразилась в салон красоты, принадлежавший мисс Клоринде Джексон. Японские магазинчики, продававшие товар нисэям, переходили в руки предприимчивых негров и меньше чем через год стали постоянным домом на чужбине прибывшим с Юга чернокожим. Там, где витали запахи темпуры, сырой рыбы и «ча», теперь царили запахи требухи, зелени и окороков.

Азиатское население сокращалось на глазах. Я пока не умела отличать японцев от китайцев и не чувствовала настоящей разницы в национальном происхождении звуков «чин», «чанг», «мото» и «кано».

Японцы исчезали беззвучно, не протестуя, их места занимали чернокожие с громкоголосыми музыкальными аппаратами, с нашедшим себе выход озлоблением и облегчением по поводу того, что они вырвались с Юга. Японский район за несколько месяцев превратился в Гарлем Сан-Франциско.

Человек, плохо представляющий себе, из каких факторов состоит угнетение, предположил бы, что новоприбывшие чернокожие отнесутся с сочувствием к согнанным с мест японцам и даже окажут им помощь. Особенно в силу того, что они (чернокожие) на собственном опыте знали, что такое концлагерь, поскольку много веков жили в рабстве на плантациях, а потом – в хижинах для батраков. Однако ощущение единства отсутствовало напрочь.

Новоприбывших негров зазвали сюда с захиревших сельскохозяйственных земель Джорджии и Миссисипи наемщики с военных заводов. Возможность жить в двух– или трехэтажных многоквартирных домах (они мгновенно превратились в трущобы), получать в неделю двух-, а то и трехзначную сумму их полностью ослепила. Они впервые в жизни смогли возомнить себя боссами, богатеями. Могли позволить себе платить другим, чтобы те их обслуживали: прачкам, таксистам, официанткам и пр. Кораблестроительные верфи и заводы по производству боеприпасов, возникшие и расцветшие с началом войны, говорили этим людям о том, что они нужны и даже востребованы. Для них это было совершенно неведомое, но очень приятное состояние. С какой же радости они стали бы делить свою новообретенную, кружащую головы значимость с представителями расы, о существовании которой они раньше и не подозревали?

Еще одна причина равнодушия к выселению японцев была менее очевидной, но ощущалась на более глубоком уровне. Японцы не были белыми. Глаза, язык и традиции противоречили белому цвету их кожи и доказывали их темнокожим преемникам, что поскольку их можно не бояться, то и считаться с ними не стоит. Все эти представления рождались подсознательно.

Никто из членов моей семьи и их друзей ни разу не упомянул про исчезнувших японцев. Как будто они никогда не жили в нашем доме и ничем тут не владели. Пост-стрит, где стоял наш дом, плавным уклоном спускалась к Филлимору – рынку, центру нашего райончика. За два коротких квартала до конца улицы находились два круглосуточных ресторана, две бильярдные, четыре китайских ресторана, два игорных дома, плюс кафе, лавки, где чистили обувь, салоны красоты, парикмахерские и как минимум четыре церкви. Чтобы постичь неутомимо деятельную жизнь негритянского района Сан-Франциско во время войны, нужно представить себе, что два описанных мною сгустка жизни находились на боковых улочках и повторялись снова и снова через каждые восемь-десять кварталов.

Обстановка всеобщего переселения, непостоянства военной жизни, странные повадки новоприбывших несколько рассеяли мое ощущение неприкаянности. В Сан-Франциско я впервые в жизни почувствовала себя частью чего-то. Нет, я не отождествляла себя ни с переселенцами, ни с немногочисленными чернокожими потомками уроженцев Сан-Франциско, ни с белыми, ни даже с азиатами – скорее с эпохой и с городом. Мне понятна была заносчивость молодых матросов, которые шлялись по улицам бандами мародеров, подходили к любой девушке так, как будто она в лучшем случае проститутка, а в худшем – агент стран Оси, задание которой состоит в том, чтобы заставить Штаты проиграть войну. Подспудный страх, что Сан-Франциско будут бомбить, который усугубляли звучавшие еженедельно сигналы воздушной тревоги и учебные тревоги в школе, – все это усиливало мое чувство причастности. Разве я не всегда, не с давних-давних времен была убеждена, что жизнь – это один непрекращающийся риск для живущего?

В военные времена город вел себя как умная женщина во времена осады. Она отказалась от всего, от чего можно отказаться, не поступившись безопасностью, надежно припрятала то, что смогла прибрать к рукам. Город сделался для меня идеальным воплощением того, чем я хочу стать, когда вырасту. Доброжелательный, но не экспансивный, сдержанный, но не холодный и не угрюмый, почтенный без всякой чопорности.

Для жителей Сан-Франциско «подлинным городом» были Залив, туман, отель «Сэр Фрэнсис Дрейк», бар «Топ оф зе марк», китайский квартал, район Сансет и так далее, в том же белом духе. Для меня, тринадцатилетней негритянки, чье развитие замедлили Юг и образ жизни чернокожих южан, город был воплощением красоты и воплощением свободы. Туман был не просто водяным паром, поднимавшимся от Залива и расползавшимся по холмам, он был легким дыханием безличия, он окутывал и скрывал застенчивого путника. Я стала дерзкой, избавилась от всех страхов – меня опьянял сам факт существования Сан-Франциско. Чувствуя себя в броне высокомерия совершенно безопасно, я твердо верила, что никто не любит этот город так же, как и я. Я бродила вокруг отеля «Марк Хопкинс», смотрела на «Топ оф зе марк», но (вот уж зелен виноград) меня сильнее впечатлял вид на Окленд с холма, чем многоуровневое здание и входившие в него посетители в мехах. Много недель после того, как мы с городом достигли договоренности по поводу моего в нем места, я бродила по разным достопримечательностям и обнаруживала: они – пустышки, ничуть не похожие на Сан-Франциско. Морские офицеры с их богато одетыми женами и чистенькими белыми младенцами принадлежали к иному пространственно-временному измерению. Ухоженные старухи в автомобилях с шоферами и молодые блондинки в лайковых туфельках и кашемировых свитерах, может, и были жительницами Сан-Франциско, но оставались в лучшем случае позолотой на раме к моему портрету города.

Гордость и предубеждение бродили рука об руку по живописным холмам. Уроженцы Сан-Франциско, считавшие город своей собственностью, вынуждены были мириться с притоком не вожделенных и воспитанных туристов, а грубых невежественных провинциалов. Кроме того, им приходилось жить с подспудным чувством вины, вызванным тем, как обошлись с их бывшими одноклассниками-нисэями.

Малограмотные белокожие южане в полной сохранности доставили на Запад из Арканзаса и из болот Джорджии все свои предрассудки. Бывшие фермеры-чернокожие не оставили дома недоверие и страх перед белыми – то, что история внушила им на своих трагических уроках. Представители двух этих общин вынуждены были трудиться бок о бок на военных заводах, взаимная неприязнь нарастала и нарывами вскрывалась на лице города.

Любой уроженец Сан-Франциско готов был поклясться Золотыми Воротами, что в их охлажденном кондиционерами городе нет никакого расизма. Увы, он бы кардинально ошибся.

В городе циркулировала история про почтенную пожилую местную даму, которая отказалась сесть в трамвае рядом с чернокожим в гражданском, даже когда он подвинулся, чтобы освободить ей место. Объяснила она это так: не станет она сидеть с уклоняющимся от призыва, который к тому же еще и черный. Она добавила, что он мог бы, по крайней мере, пойти сражаться за свою страну – как вот сын ее сражается на Иводзиме. Дальше в истории говорилось, что негр отодвинулся от окна и показал ей пустой рукав. А потом произнес с неколебимым чувством собственного достоинства: «Тогда попросите сына поискать мою руку – она где-то там осталась».

28

Хотя училась я очень хорошо (после приезда из Стэмпса я перескочила через класс), приноровиться к старшей школе мне не удавалось. Меня отправили в соседнюю с домом школу для девочек, и тамошние юные леди оказались шустрее, заносчивее, злее и предубежденнее, чем в Школе округа Лафайет. Многие чернокожие ученицы были, как и я, прямиком с Юга, однако успели повидать (или утверждали, что успели) яркие огни «Большого Д» (Далласа) или Т-Тауна (Талсы в Оклахоме) – об этом можно было судить по их речи. Они кичились своей неуязвимостью и вместе с мексиканками, которые прятали ножи в высоких прическах, до полусмерти запугивали белых учениц, а также тех чернокожих и мексиканок, которые не умели прикрыться щитом бесстрашия. По счастью, меня перевели в Школу Джорджа Вашингтона.

Ее красивые здания стояли на невысоком холме в жилом районе для белых, кварталах в шестидесяти от негритянской окраины. В первом семестре я была одной из трех чернокожих учеников в школе и в этой разреженной атмосфере еще сильнее полюбила своих соплеменников. По утрам, пересекая на автобусе свое гетто, я испытывала смесь ужаса и тягостных предчувствий. Я знала, что очень скоро мы выедем за пределы привычного и чернокожие, которые уже сидели в автобусе, когда я вошла, почти все выйдут, а мне придется одной преодолевать сорок кварталов ухоженных улиц, ровных лужаек, белых домов и богатых детей.

По вечерам, по пути домой, на место прежних чувств приходили радость, предвкушение и облегчение, как только передо мной появлялись первые вывески: «БАРБЕКЮ», «ТРАКТИР – ЗАХОДИ», «ДОМАШНЯЯ ЕДА», а на улицах – первые темные лица. Я понимала: я снова среди своих.

В школе я, к разочарованию своему, выяснила, что я – не самая блестящая, даже далеко не самая блестящая ученица. У белых был куда более богатый словарный запас, а самое страшное – они куда реже испытывали страх в классе. Они без колебаний поднимали руку, если учитель задавал вопрос; даже если они ошибались, они делали это с чувством самоуверенности, я же должна была быть стопроцентно убеждена в своей правоте, прежде чем решиться привлечь к себе внимание.

Школа Джорджа Вашингтона стала первой моей настоящей школой. Я, скорее всего, совершенно зря потратила бы там свое время, если бы судьба не послала мне изумительного педагога. Мисс Кирвин была из тех редких учителей, которые всей душой влюблены в информацию. Никто меня не разубедит, что ее любовь к преподаванию проистекала не столько из приязни к ученикам, сколько из желания убедиться, что некоторые из известных ей фактов попадут в надежные хранилища, а оттуда их передадут дальше.

Она и ее незамужняя сестра проработали в системе образования Сан-Франциско двадцать с лишним лет. Моя мисс Кирвин – высокая пышущая здоровьем полная дама с седыми волосами цвета бортов военного корабля – преподавала основы права и обществоведение. В конце четверти наши учебники по ее предметам были такими же чистыми, а страницы – такими же гладкими, как и когда нам их раздали. Мисс Кирвин никогда или почти никогда не просила своих учеников открывать учебники.

Каждый урок она начинала так:

– Добрый день, дамы и господа!

Я никогда еще не слышала, чтобы взрослый настолько уважительно обращался к подросткам. (Взрослые склонны считать, что проявлением почтения поколеблют свой авторитет.)

– В сегодняшней «Кроникл» напечатана статья об угледобыче в Каролинах (или на какой-то другой отвлеченный предмет в том же роде). Уверена, что вы все читали эту статью. Попрошу кого-нибудь осветить этот вопрос подробнее.

После первых двух недель учебы у нее я, как и другие увлекшиеся ученики, начала читать городские газеты, журналы «Тайм», «Лайф» и вообще все, что удавалось достать. Мисс Кирвин доказала, что Бейли был прав. Он однажды сказал мне, что «любые знания – это валюта, ее стоимость зависит от состояния рынка».

У мисс Кирвин не было предпочтительного отношения к кому-то из учеников. Не было любимчиков. Если на определенном этапе она была кем-то особенно довольна, это не значило, что он мог рассчитывать на особое отношение и завтра – при этом и обратное тоже было правдой. Каждое утро для нее начиналось с чистого листа, и она вела себя так, будто и наши листы тоже были чистыми. Сдержанная, твердая в своих убеждениях, она никогда не потакала фривольностям.

Она не запугивала, а поощряла. Если некоторые учителя были со мной подчеркнуто любезны – проявляли «либеральность», – а другие полностью меня игнорировали, мисс Кирвин, похоже, просто не замечала, что я чернокожая и чем-то отличаюсь от других. Я была мисс Джонсон, и, если в состоянии была ответить на поставленный вопрос, удостаивалась всего лишь слова «верно» – того же, которое она говорила и другим ученикам, если они давали правильный ответ.

Много лет спустя, возвращаясь в Сан-Франциско, я заходила к ней на уроки. Она не забыла, что я – та самая мисс Джонсон с живым умом, который необходимо использовать по назначению. Во время этих посещений она никогда не призывала меня подолгу торчать в классе и маяться рядом с ее столом. Она всем видом показывала: вам, наверное, нужно навестить и других. А я часто гадала, знает ли она, что из всех учителей я запомнила только ее.

Я так и не поняла, почему мне дали стипендию для поступления в Калифорнийскую школу трудящихся. Это был колледж для взрослых, и много лет спустя я выяснила, что Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности причисляла его к подрывным организациям. В четырнадцать лет я согласилась на стипендию, дали мне ее и на следующий год. По вечерам я посещала театральные и танцевальные занятия вместе со взрослыми, белыми и чернокожими. Театральную студию я выбрала лишь потому, что мне нравился монолог Гамлета «Быть иль не быть». Я ни разу в жизни не видела ни одного спектакля, связи между кино и театром не усматривала. Собственно, и слышала-то я этот монолог только тогда, когда мелодраматически декламировала его самой себе. Перед зеркалом.

Укротить мое пристрастие к гипертрофированным жестам и восторженным интонациям было трудно. Когда мы с Бейли вместе читали стихи, он это делал свирепо, как Бэзил Рэтбоун, а я – как ошалевшая Бетт Дэвис. В Калифорнийской школе трудящихся въедливая и проницательная преподавательница быстро и бесцеремонно отучила меня от мелодраматизма.

Тем, что заставила полгода заниматься пантомимой.

Бейли с мамой советовали мне заняться танцами, а брат еще рассказывал в частном порядке, что от танцев у меня ноги станут рельефнее, а бедра – шире. Это было более чем заманчиво.

Я недолго робела из-за того, что приходится ходить в черном трико по просторной пустой студии. Разумеется, поначалу я только о том и думала, что все станут таращиться на мое огуречной формы тело: узловатые колени, узловатые локти и – увы – узловатые груди. Но меня никто не замечал, а когда преподавательница плыла по классу и завершала свой проход арабеском, меня это захватывало. И я научусь так двигаться. Я научусь, выражаясь ее словами, «занимать пространство». Дни заполнились уроками у мисс Кирвин, ужинами с Бейли и мамой, театральной студией и танцами.

Мои пристрастия на этом жизненном этапе очень странно сочетались друг с другом: Мамуля с ее величавой решимостью, миссис Флауэрс с ее книгами, Бейли с его любовью, мама с ее жизнерадостностью, мисс Кирвин с ее информацией, вечерние занятия с танцами и актерским мастерством.

29

Наш дом представлял собой типичную для Сан-Франциско периода после землетрясения постройку о четырнадцати комнатах. У нас постоянно сменялись жильцы, приносили с собой разнообразные акценты, уклады, пищу. Рабочие с верфи клацали по ступеням лестницы (мы все, кроме мамы и папы Клиддела, спали на втором этаже) своими подкованными железом башмаками и стальными касками, уступая дорогу густо напудренным проституткам, которые хихикали сквозь слой косметики и вешали парики на дверные ручки. Одна пара (выпускники университета) вела со мной на кухне внизу долгие взрослые разговоры – пока муж не ушел на фронт. Тогда жена, которая поначалу была так очаровательна и улыбчива, превратилась в безгласную тень, иногда скользившую по стенам. Около года у нас прожила чета постарше. Они были владельцами ресторана; в характере у них не было ничего, что могло бы привлечь или заинтересовать подростка, вот только мужа звали дядя Джим, а жену – тетя Бой (этакая бой-баба). Как такое бывает, я так и не выяснила.

Сила, зиждущаяся на ласке, – беспроигрышное сочетание, равно как и ум с напористостью, не подточенные официальным образованием. Я готова была принять папу Клиддела как очередное безликое имя в мамином списке амурных побед. За долгие годы я успела себя вышколить: проявляй интерес – как минимум внимание, а мысли пусть в это время блуждают в других местах, – и теперь могла бы жить с ним в одном доме, сама его не замечая, да так, что он бы об этом и не подозревал. Однако его характер вызывал восхищение, заставлял вглядываться пристальнее. Был он из простонародья, без малейшего комплекса неполноценности по поводу отсутствия образования – а что еще удивительнее, без всякого комплекса превосходства по поводу того, что преуспел в жизни, несмотря на этот недостаток. Он часто повторял: «В школе я провел всего три года – в Слейтене, в Техасе. Времена тогда были нелегкие, пришлось помогать папане на ферме».

За этим простым утверждением не стояло никакой обиды; не звучало никакого хвастовства и в других его словах: «Ежели теперь я живу получше, так только потому, что со всеми обхожусь по совести».

Он был владельцем многоквартирных домов, а впоследствии еще и бильярдных и прославился тем, что принадлежал к редкостной категории «людей чести». В отличие от очень многих «честных людей», он не впадал в невыносимое ханжество, которое затмит любую добродетель. Папуля Клиддел разбирался в игральных картах и в человеческих характерах. В те годы моего взросления, когда мама открывала нам важные факты жизни: как следить за личной гигиеной, держать осанку, вести себя за столом, находить хорошие рестораны, давать на чай, – папа Клиддел учил меня играть в покер, блекджек, тонк, джик-джек. Носил он дорогие, сшитые на заказ костюмы, а в галстуке – булавку с большим желтым бриллиантом. За вычетом ювелирных украшений, одевался он неброско, держался с неосознанным достоинством человека, уверенного в собственной финансовой состоятельности. Так случайно вышло, что я оказалась похожа на него внешне: когда мы с ним и с мамой шли по улице, друзья его часто замечали:

– Клиддел, спорим, она твоя дочка. Чего уж отпираться-то.

На эти заявления он отвечал довольным смехом – своих детей у него не было. Благодаря этому запоздалому, но сильному отцовскому чувству я познакомилась с самыми колоритными персонажами негритянского преступного мира. В один прекрасный день меня пригласили к нам в столовую – она была заполнена табачным дымом, – где мне представили Стенку Джимми, Черныша, Крепкого Клайда, Сюртука и Красную Ногу. Папа Клиддел объяснил, что это – самые ловкие мошенники во всем мире и они сейчас расскажут мне кое-какие подробности, чтобы я уже никогда «не попалась».

Для начала один из них предупредил:

– Человека не обжулишь, если он не из тех, кто падок до легкой наживы.

А потом они по очереди показали мне свои приемы: как выбирают жертву (клиента) из числа белых богачей, предвзято относящихся к чернокожим, как заученными приемами обращают предрассудки жертв против них.

Были среди их историй смешные, попадались и некрасивые, но меня они сильно позабавили и порадовали, потому что в каждой чернокожий – мошенник, разыгрывающий из себя дурачка, – в итоге одерживал верх над могущественным и напыщенным белым.

Историю мистера Красной Ноги я запомнила, как запоминают полюбившуюся мелодию.

– Все, что работает против вас, может сработать и в вашу пользу, главное – освоить Принцип Противоположностей. Жил в Талсе один тип, который обжулил столько негров, что мог бы открыть собственную фирму по обжуливанию негров. Понятное дело, он вбил себе в голову: у кого кожа черная, у того в башке пусто. Мы с Чернышом двинули в Талсу его пощупать. Выяснилось – идеальный клиент. Мамаша его, видимо, когда-то до смерти перепугалась по ходу резни индейцев в Африке. Негров он ненавидел разве чуть сильнее, чем презирал индейцев. А еще жадный был – страсть.

Мы с Чернышом за ним понаблюдали и решили: игра стоит свеч. А это значит, что в подготовку можно вложить несколько тысяч долларов. Привлекли одного белого парня из Нью-Йорка, грамотного шулера, уговорили его открыть свое дело в Талсе. Он притворялся агентом по недвижимости с Севера, которому якобы нужно купить ценный участок земли в Оклахоме. Присмотрели мы участок под Талсой, над ним как раз проходил мост с платным проездом. Раньше там была индейская резервация, а потом землю государство оттяпало.

Чернышу мы поручили отвлекающий маневр, а я должен был разыграть дурачка. Наш приятель из Нью-Йорка нанял секретаршу, отпечатал визитные карточки, тут-то Черныш и явился к клиенту с предложением. Говорит: дошел до него, мол, слушок, что наш клиент – единственный белый, которому цветные могут доверять. Назвал имена нескольких бедолаг, которых этот негодяй облапошил. Из этого видно, что белых легко надуть с помощью их же собственного надувательства. Клиент Чернышу поверил.

Черныш рассказал ему про одного своего приятеля, полуиндейца-полуцветного, и про то, как один белый агент по недвижимости якобы выяснил, что этот приятель в одиночку владеет ценным участком земли, и теперь северянин, мол, хочет его купить. Поначалу клиент вроде бы заподозрил, что дело нечисто, однако наживку заглотил крепко – то есть решил, что тут пахнет денежками очередного ниггера в его собственном кармане.

Спросил у меня, где этот участок, но Черныш сбил его со следа. Вставил свою реплику – мол, просто хотел выяснить, интересно ли вам. Клиент давай кивать, что ему, мол, интересно, а Черныш ему на это: он все расскажет своему другу, а потом их сведет. Черныш недели три встречался с клиентом в машинах, на улицах, тянул резину, пока белый разве что не ополоумел от азарта и жадности, и тут-то Черныш, якобы по рассеянности, назвал имя агента-северянина, который обхаживает участок. После этого мы поняли: наша крупная рыбка крючок заглотила крепко, остается только ее вытащить.

Мы заранее знали, что он припрется в нашу конторку – так оно и вышло. Наш придурок шагнул прямо в ловушку и решил, что благодаря белой коже залучит в союзники Спотса, нашего белого приятеля, однако Спотс с ним разговаривать про сделку отказался – сказал только, что участок этот внимательно изучает самый крупный на Юге концерн по недвижимости и, если наш клиент не будет поднимать лишнего шума, он, Спотс, позаботится, чтобы и тому перепало денег, да немало. Если пойдут прямые запросы, кто владеет этой землей, чиновники всполошатся и наверняка протолкнут указ, запрещающий продажу. Спотс сказал клиенту, что будет держать с ним связь. Клиент три-четыре раза захаживал в нашу конторку, но без всяких результатов; когда мы поняли, что он того и гляди сломается, Черныш устроил мне с ним встречу. Радости у нашего болвана было, что у маменькиного сынка в трудовом лагере. Можно подумать – башка у меня уже в петле, а он сейчас разведет огонь у меня под ногами. В жизни никого не обдирал с таким удовольствием.

Короче, я поначалу делал вид, что шугаюсь, но Черныш мне сказал прямо при клиенте, что передо мной – единственный белый, которому наши могут полностью доверять. Я ему говорю: ни черта я не доверяю никаким белым, потому как они только и ждут, как бы замочить чернокожего, причем по закону, и залезть в постель к его жене. (Уж прости великодушно, Клиддел.) Клиент меня заверил, что он – единственный белый, который ничего такого не ждет. У него среди лучших друзей куча цветных. Более того – на случай, если я не в курсе, – его еще и вырастила цветная, он с ней по сей день водит дружбу. Я сделал вид, что он меня убедил, и тут клиент начал разоряться по поводу белых с Севера. У них там на Севере, мол, чернокожие из-за белых спят на улицах, драят им сортиры голыми руками, и это, можно сказать, еще цветочки. Я будто бы опешил и говорю: «Так я теперь и продал свою землю этому белому за его вонючие семьдесят пять тысяч долларов». Черныш говорит: «Лично я вообще бы не знал, чего делать с этакими деньжищами», а я в ответ – мне всего-то и нужно денег купить старушке-маме домик, а себе какое дело, да разок съездить в Гарлем. Клиент спросил, сколько на это нужно – а я ему в ответ, ну, пятидесяти тысяч наверняка хватит.

Клиент говорит: негру такими деньгами владеть небезопасно. Белые обязательно отберут. А я ему – да знаю, но уж сорок-то тысяч мне всяко нужно. Он согласился. Ударили по рукам. Я говорю – вот бы с радостью посмотрел, как этот подлюка янки разживется «нашей» землицей. Встретились на следующее утро, я подписал бумаги у него в машине, он вручил мне наличные.

Почти все свое имущество мы с Чернышом держали в одной гостинице в Хот-Спрингс в Арканзасе. Заключив сделку, мы сели в машину, пересекли границу штата и рванули в Хот-Спрингс. Вот и вся история.

Когда он закончил рассказ, над комнатой радугой засияли еще более победные истории – они неслись вскачь на волнах смеха. Все привходящие обстоятельства были за то, что этих рассказчиков, родившихся чернокожими мужчинами до начала двадцатого столетия, должно было перемолоть в никому не нужную пыль. Вместо этого они пустили в ход свою смекалку, чтобы взломать двери отверженности, и не только разбогатели, но и смогли по ходу дела сквитаться с обидчиками.

Я не в состоянии была видеть в них преступников, не могла не гордиться их достижениями.

Этика в обществе определяется его потребностями, а в афроамериканских гетто героем становится человек, которому его страна предлагает одни лишь крошки со стола, а он благодаря живому уму и отваге устраивает себе Лукуллов пир. Поэтому дворник, который живет в единственной комнатушке, но ездит на лазурно-голубом «кадиллаке», вызывает не смех, а восхищение, а лакея, который покупает башмаки за сорок долларов, не осуждают, а превозносят. Мы-то знаем: они в полной мере используют свои умственные и физические способности. Каждое отдельное достижение становится вкладом в достижения всего коллектива.

В мозгах у белых и чернокожих истории о нарушении закона взвешиваются на разных весах. Мелкие правонарушения негритянская община осуждает, при этом многие ее члены тоскливо гадают, почему чернокожие так редко обворовывают банки, присваивают чужие деньги и проворачивают махинации с профсоюзными фондами. «Мы – жертвы самого масштабного грабежа во всей человеческой истории. Жизнь стремится к равновесию. Так что теперь нам не зазорно грабить по мелочи». Это убеждение особенно близко тем, кто не в состоянии конкурировать со своими согражданами на законном основании.

Мое образование и образование чернокожих из моего круга сильно отличалось от образования моих белых одноклассников. В школе все мы изучали, что такое причастия прошедшего времени, но дома чернокожие учились коверкать грамматику и упрощать синтаксис. Мы прекрасно осознавали пропасть, лежавшую между письменным словом и живой речью. Мы учились выныривать из одного речевого потока и кидаться в другой, даже не замечая этого усилия. В школе, в определенных обстоятельствах, мы могли сказать: «В этом нет ничего необычного», но на улице в той же ситуации легко могли отреагировать: «Ишь ты вона как».

30

Как Джейн Уизерс и Дональд О’Коннор, я тоже ехала на каникулы. Папа-Бейли предложил мне провести с ним лето на юге Калифорнии, и я разве что не прыгала от восторга. Поскольку папа наш всегда выглядел крайне помпезно, я втайне ожидала, что он живет в настоящем поместье, окруженном парком, и с обслугой в ливреях.

Мама охотно вызвалась помочь мне купить одежду на лето. Со свойственным жителям Сан-Франциско надменным отношением к тем, кто привык к более теплому климату, она пояснила, что мне всего-то и нужно, что побольше шортов, бриджей, сандалий и блузочек, потому как «в южной Калифорнии ничего другого, считай, и не носят».

У папы Бейли завелась подружка – она начала со мной переписываться за несколько месяцев до поездки, и ей же поручили встретить меня с поезда. Мы договорились, что приколем к воротникам белые гвоздики, чтобы друг друга узнать, – мою гвоздику начальник держал в холодильнике вагона-ресторана, пока мы не добрались до маленького знойного городка.

На платформе я скользнула взглядом над белыми и принялась рассматривать чернокожих, выжидательно ходивших туда-сюда. Никто из мужчин не мог равняться ростом с папой, не было здесь и ослепительно красивых женщин (на основании первого папиного выбора я исходила из того, что и последующие его подруги будут изумительно хороши собой). Увидела какую-то девочку с белым цветком, но тут же ее отмела. Платформа опустела, мы раз за разом проходили мимо друг друга. Наконец она остановилась и недоверчиво произнесла: «Маргарита?» В зрелом голосе звучал дребезг изумления. То есть никакая она не девочка. Меня тоже обуяло недоверие.

Она сказала:

– Я – Долорес Стокланд.

Ошарашенная, я попыталась сохранить вежливость и поздоровалась:

– Добрый день. Меня зовут Маргарита.

Папина подружка? Мне показалось, что ей двадцать с небольшим. Аккуратный костюмчик из жатого ситца, лакированные туфли-лодочки и перчатки свидетельствовали о том, что она – человек опрятный и воспитанный. Роста она оказалась среднего, но у нее было несформировавшееся тело подростка, и я подумала, что, если она собирается за папу замуж, ее, наверное, ужасает перспектива обзавестись падчерицей шести футов ростом, да еще и откровенно некрасивой. (Потом выяснилось: папа-Бейли ей сказал, что детям его восемь и девять лет и они просто невероятные милашки. А у нее была такая склонность во всем ему верить, что, хотя мы и переписывались, а я тогда очень любила замысловатые слова и хитро построенные предложения, она все же не заметила очевидного.)

Я стала для нее лишь одним звеном в длинной цепочке разочарований. Папа пообещал на ней жениться, но постоянно откладывал и в итоге женился на женщине по имени Альберта – еще одной малорослой худощавой южанке. Когда я познакомилась с Долорес, она старательно принимала позу негритянки из буржуазии, вот только для этой позы не было никаких материальных оснований. Оказалось, что папа живет не в поместье с прислугой, а в трейлере на окраине городка, который сам находится на окраине другого городка. Долорес жила с ним, содержала дом в чистоте – порядок там был идеальный, как в гробу. Искусственные цветы восковато вздымались над стеклянными вазами. У нее сложились задушевные отношения со стиральной машиной и гладильной доской. Ее парикмахер мог рассчитывать на безраздельную преданность и неизменную пунктуальность своей клиентки. Иными словами, жизнь была бы идеальной, если бы не вторжения извне. И тут появилась я.

Она изо всех сил пыталась превратить меня в нечто для себя худо-бедно приемлемое. Первая попытка – она провалилась полностью – касалась моего внимания к деталям. Меня просили, умоляли, а потом и заставляли поддерживать в своей комнате порядок. Моя готовность это делать разбивалась о полнейшее невежество по поводу того, как именно к этому подойти, и о застарелую неуклюжесть в обращении с мелкими предметами. Туалетный столик в моей комнате был заставлен фарфоровыми фигурками белых женщин при зонтиках, собачками, толстопузыми амурчиками и всевозможными зверюшками из дутого стекла. Застелив постель, подметя пол и развесив одежду, я – когда и если вспоминала, что с этой мелочовки нужно стереть пыль, – всякий раз сжимала одну из них слишком крепко, отламывала ей ногу-другую или брала слишком неплотно и роняла – она разлеталась на жалкие осколки.

Папа неизменно сохранял на лице выражение непроницаемо-позабавленное. В том, как он наслаждался нашей взаимной неловкостью, было нечто злокозненное. Долорес, безусловно, обожала своего гиганта-любовника, а его красноречие (папа-Бейли не говорил, а вещал), приправленное раскатами «р-р-р», видимо, отчасти искупало убогость его жилища, не тянувшего даже на средний класс. Он работал на кухне в военно-морском госпитале: они оба любили повторять, что он – врач-диетолог американского флота. Холодильник у них всегда был забит только что купленными окороками, жареными половинками и четвертинками куриных тушек. Папа прекрасно готовил. Во время Первой мировой он служил во Франции, а потом работал швейцаром в роскошном отеле «Брейкерс»; соответственно, часто устраивал нам «континентальные» ужины. На стол подавали цыпленка в вине, говяжью вырезку в собственном соку, котлеты по-милански со сложными гарнирами. Но лучше всего ему удавалась мексиканская еда. Он каждую неделю пересекал границу, покупал специи и другие необходимые ингредиенты, которые потом превращались в курицу с зеленой сальсой и энчилады с мясной начинкой.

Будь Долорес не такой скудоумной и чуть более приземленной, она наверняка бы обнаружила, что все эти припасы можно приобрести и в ее собственном городке, папе совсем не обязательно ездить за продуктами в Мексику. Но гордость не позволяла ей и близко подойти к какому-то занюханному мексиканскому «меркадо», а уж тем более шагнуть в его пахучие недра. Кроме того, очень уж красиво звучала фраза: «Мой муж, мистер Джонсон, диетолог флота, уехал в Мексику купить припасов к ужину». Она безотказно действовала на других любителей покрасоваться, которые ходили в белый район покупать артишоки.

Папа свободно говорил по-испански, и, поскольку я учила испанский в течение года, мы могли худо-бедно объясняться. Похоже, способности к изучению иностранных языков оказались единственным моим свойством, которое произвело на Долорес сильное впечатление. Она слишком крепко сжимала зубы и слишком неловко ворочала языком, чтобы произносить незнакомые звуки. При этом нельзя не признать, что ее английский язык, как и все остальное в ней, был безупречен.

Мы мерялись силами несколько недель, папа же, так сказать, стоял у боковой линии, не поддерживая и не осуждая, лишь развлекаясь от всей души. Один раз он спросил, «нр-р-равится ли мне моя мама». Я подумала, он имеет в виду мою маму, и ответила: да, она красивая, веселая и очень добрая. Он сказал, что речь не про Вивиан, он имеет в виду Долорес. Я объяснила, что она мне не по душе: вредная, мелочная и очень претенциозная. Он рассмеялся, а когда я добавила, что и я ей не нравлюсь, потому что я рослая и заносчивая, а еще, с ее точки зрения, грязнуля, он рассмеялся еще громче и произнес что-то в таком духе: «Ну, всяко бывает».

Однажды вечером он объявил, что на следующий день поедет в Мексику за продуктами на выходные. В этом не было решительно ничего необычного, однако на сей раз он добавил, что меня возьмет с собой. Ошарашенное молчание он заполнил сообщением, что поездка в Мексику станет для меня возможностью попрактиковаться в испанском.

Возможно, молчание Долорес было вызвано ревностью, мое же – откровенным удивлением. Папа никогда не показывал, что особо мною гордится, редко выражал приязнь. Он ни разу не взял меня к друзьям, не показал немногочисленные достопримечательности Южной Калифорнии. Участие в такой экзотической затее, как поездка в Мексику, стало полной неожиданностью. Ладно, сообразила я быстренько, я этого заслуживаю. В конце концов, я – его дочь, а каникулы мои сильно не дотягивают до того, как, по моим понятиям, должны выглядеть настоящие каникулы. Если бы я начала настаивать, что и Долорес тоже стоит взять с собой, обошлось бы без безумств и едва ли не трагедии. Но юная моя голова была полна лишь мною, а воображение трепетало при мысли, что я увижу сомбреро, ранчеро, тортильи и Панчо Вилью. Вечер прошел тихо. Долорес чинила свои безупречные трусики, я делала вид, что читаю роман. Папа с бокалом в руке слушал радио и разглядывал сцену из спектакля, который, как я теперь знаю, оказался достаточно жалостным.

Утром мы отправились в заграничное приключение. Мексиканские проселки полностью удовлетворили мою тягу к необычайному. Отъехав всего на несколько миль от гладких калифорнийских шоссе и домов, которые в моих глазах выглядели очень высокими, мы оказались на тряских гравиевых улочках, которые своей неухоженностью могли состязаться с худшими дорогами в Арканзасе; тут и там виднелись глинобитные хижины или хибарки, обитые рифленым железом. Вокруг шныряли тощие грязные собаки, а дети, голые или почти голые, беззаботно играли с автомобильными покрышками. Половина здешних обитателей выглядели как Тайрон Пауэр и Долорес дель Рио, а вторая половина – как Аким Тамиров и Катина Паксину, только толще и старше.

Папа ничего не пояснял, пока мы ехали через приграничный городок дальше, вглубь. При всем своем изумлении я не давала воли любопытству и ни о чем не расспрашивала. Через несколько миль нас остановил пограничник в форме. Они с папой обменялись привычными приветствиями, папа вышел из машины. Сунул руку в карман на дверце, достал бутылку спиртного, занес в будку пограничника. Они смеялись и болтали добрых полчаса – я сидела в машине и пыталась переводить их приглушенную речь. Наконец они появились, подошли к машине. Папа так и держал в руке бутылку, однако она наполовину опустела. Он спросил пограничника, хочет ли тот взять меня в жены. Испанский их был куда заковыристее того, что я учила в школе, однако я поняла. В качестве завлекательной подробности папа добавил, что мне всего пятнадцать. Пограничник тут же нагнулся к машине и погладил меня по щеке. До того он, полагаю, думал, что я не только некрасивая, но еще и старая, теперь же выяснилось, что я еще, наверное, нетронутая, и это его зацепило. Он сказал папе, что с радостью возьмет меня в жены и у нас будет «много детишек». Папе это обещание показалось смешнее всего, что мы слышали после отъезда из дома. (Он хохотал до упаду, когда Долорес не ответила на мое «До свидания», а я, когда мы отъезжали, объяснила, что она просто не услышала.) Пограничника не смутили мои попытки уклониться от его назойливых рук – я бы, наверное, переползла на водительское сиденье, если бы папа не открыл дверцу и не сел тоже. После многочисленных «адьос», «бонитас» и «эспозитас» папа завел двигатель, и мы двинулись дальше по угрюмым краям.

Указатели сообщали, что мы направляемся в Энсенаду. Многие мили дорог, петлявших по крутым горным склонам, – мне было страшно, что мы никогда не вернемся в Америку, к цивилизации, английскому языку и широким улицам. Пока мы взбирались по жуткому серпантину, папа потягивал из бутылки и напевал строки из мексиканских песен. Оказалось, что цель нашего пути – не сам город Энсенада, а какое-то место милях в пяти за его пределами. Мы остановились на немощеном дворе у кантины, по которому полуодетые детишки гоняли злобных на вид куриц. Заслышав шум мотора, из обшарпанного здания высыпали женщины, однако появление автомобиля не привлекло внимания ни чумазых детей, ни облезлых птиц.

Женский голос пропел:

– Бейе-ли, Бейе-ли!

И тут же целая толпа женщин сгрудилась в дверях, выплеснулась во двор. Папа велел мне вылезти из машины, мы пошли здороваться. Он поспешно объяснил, что я – его дочь, всем это, похоже, показалось невыносимо смешным. Все мы ввалились в длинный зал с баром в дальнем конце. Столы криво-косо стояли на шатких половицах. Потолок привлек и удержал мое внимание. Полоски бумаги всех мыслимых цветов покачивались в почти неподвижном воздухе, прямо на моих глазах несколько из них упали на пол. Никто, похоже, этого не замечал, а если и замечали, их явно не тревожило, что небо их падает на землю. У бара на табуретах сидели несколько мужчин, они поздоровались с папой с фамильярностью старых знакомцев. Меня провели по залу, каждому сообщили мое имя и возраст. Формальное школьное «Cómo está usted?» восприняли как бесконечно очаровательное приветствие. Меня хлопали по спине, папе пожимали руку, тараторили по-испански – мне было не уследить. «Бейели» был героем дня, и по мере того как он все теплел душой под этим мощным потоком приязни, я увидела его с новой стороны. Исчезла саркастическая улыбка, из речи пропала всяческая аффектация (сложно было бы вставлять раскатистые «р-р-р-р» в стремительные испанские фразы).

Трудно было поверить в то, что он – прирожденный одиночка, неотступно искавший в бутылке, под женскими юбками, в церковной благотворительности и звучных названиях должностей свою «персональную нишу», утраченную еще до рождения и так с тех пор и не обретенную. Мне тогда стало ясно, что он никогда не был частью Стэмпса, а уж тем более – неспешной в движениях, неспешной в мыслях семьи Джонсонов. Как это, видимо, мучительно: родиться на хлопковом поле с мечтой о величии.

В этом мексиканском баре папа выглядел раскованным – каким я его еще не видела никогда. Рядом с мексиканскими крестьянами у него не было нужды притворяться. Им он и сам собой, какой есть, казался достаточно внушительным. Американец. Негр. Свободно говорит по-испански. При деньгах, текилу пьет наравне с лучшими из местных. Женщинам он тоже нравился. Высокий, смазливый, щедрый.

Здесь проходило какое-то празднество. Кто-то опустил монету в музыкальный автомат, всем посетителям наливали бесплатно. Мне всучили стакан теплой кока-колы. Из автомата лилась какая-то запись – высокие голоса дрожали и тянули, дрожали и тянули, радуя страстных ранчеро. Мужчины танцевали, сперва одни, потом друг с другом, иногда к ладному топанью ногами присоединялась и одна из женщин. Меня попросили станцевать. Я замешкалась – боялась, что не смогу повторить все движения, но папа кивнул, подбадривая. Я радовалась жизни не меньше часа и только потом поняла, что происходит. Какой-то молодой человек показал мне, как подвесить свою бумажку к потолку. Сперва нужно разжевать мексиканскую жвачку, чтобы из нее ушел весь сахар, потом бармен вручает желающему несколько полосок бумаги – на них нужно написать либо какую-нибудь поговорку, либо сентиментальное изречение. Вытаскиваешь жвачку изо рта, прикрепляешь к концу бумажной ленточки. Находишь на потолке место посвободнее, прицеливаешься и в момент броска издаешь вопль, от которого кровь стынет в жилах, – такой уместен на ревущем стадионе-родео. После нескольких писклявых промахов я преодолела сдержанность и вывернула горло наизнанку в вопле, достойном самого Запаты. Я была довольна, папа явно горд, новые друзья обходительны. Какая-то женщина принесла «чичарронес» (у нас на Юге их называли «обжарками»), завернутые в промасленную газету. Я жевала хрустящие свиные шкурки, танцевала, вопила, пила ужасно сладкую и липкую кока-колу – никогда в жизни я еще не была так близка к бесшабашности. Появились новые гуляки, меня им представили как «ла нинья де Бейели» – и меня тут же приняли в компанию. Полуденное солнце не в силах было осветить помещение сквозь единственное окошко, густая масса тел, запахов и звуков плавилась, перетекая в духовитые искусственные сумерки. Я осознала, что довольно давно уже не видела папу. «Dónde está mi padre?» – спросила я у своего партнера по танцам. Полагаю, мой искусственный испанский звучал в ушах этого крестьянина так же претенциозно, как «Далече ли отбыл мой родитель?» для какого-нибудь полуграмотного горца из Озарка. Как бы то ни было, ответом мне стали взрыв хохота, медвежье объятие и ничего больше. Когда танец завершился, я начала протискиваться сквозь толпу, стараясь делать это как можно более незаметно. Едва не задохнулась от липкой паники. Папы нигде не было. Неужели он сговорился с тем пограничником на перевале? С него станется. В стакан мне чего-то подсыпали. От осознания этого колени у меня ослабли, танцующие пары расплылись перед глазами. Папы нет. Может, он уже на полдороге домой, а в кармане – деньги, за которые он меня продал. Нужно пробраться к двери – казалось, до нее много миль и гор. Меня останавливали вопросом: «Dónde vas?» Ответ был нелепым и двусмысленным, что-то вроде: «Yo voy por ventilarme», «выйду для проветривания». Не удивительно, что я имела такой успех.

Сквозь распахнутую дверь я увидела папин «Гудзон» в его одиноком великолепии. Значит, он меня не бросил. А это, разумеется, означает, что ничего мне не подсыпали. Мне тут же полегчало. Никто не последовал за мной во двор, где предзакатное солнце смягчило резкие черты полудня. Я решила посидеть в машине, подождать – вряд ли он ушел далеко. Я знала, что он с женщиной, и чем больше про это думала, тем проще было догадаться, которую из развеселых сеньорит он увел с собой. Была там маленькая ладная красотка с очень яркими губами, которая жадно прижалась к нему, едва мы приехали. Тогда я об этом не задумалась, просто отметила, как она радуется. Размышляя в машине, я мысленно проиграла ту сцену в голове. Она подбежала к нему первой, и как раз тогда он торопливо произнес: «Это моя дочь» и «Она говорит по-испански». Знала бы Долорес, она заползла бы в свое исступление, точно под одеяло, и с должной опрятностью испустила дух. Мысль о ее терзаниях надолго составила мне компанию, но потом музыка, смех и вопли Малыша Сиско проникли в мои приятные размышления о мести. Кроме прочего, смеркалось, а папа находился вне досягаемости – видимо, в одной из хижин на задах. По телу постепенно расползался страх: каково это будет – просидеть в машине всю ночь. Страх смутным образом связывался с тем предыдущим приступом паники. Не то чтобы ужас объял меня полностью, он докучным параличом распространялся по мыслям. Можно поднять стекла на окнах, запереть двери. Лечь на пол, сделаться маленькой, невидимой. Не выйдет! Я попыталась запрудить поток страха. Почему я боюсь мексиканцев? Они ведь были ко мне так добры – и папа всяко не позволит, чтобы его дочку обидели. Или позволит? Или не позволит? Как он мог бросить меня в этом буйном баре и уйти со своей женщиной? Ему все равно, что со мной будет? Плевать он на меня хотел, решила я и открыла плотину истерики. Потекли слезы, и их уже было не сдержать. Итак, меня ждет смерть на мексиканских задворках. Вот эта вот исключительная личность, обладательница выдающегося ума, который мы создали совместно с Богом, уйдет из жизни, не прославившись и ничего не совершив. Сколь безжалостен рок, сколь беспомощна эта несчастная чернокожая девочка.

Я разглядела его силуэт в почти полной темноте, хотела выскочить и бежать ему навстречу, но тут заметила, что его ведут та самая маленькая женщина, которую я видела раньше, и какой-то мужчина. Он пошатывался и клонился к земле, но они держали его крепко и направляли его нетвердые шаги ко входу в кантину. Если его заведут внутрь, мы никогда не уедем. Я вылезла из машины, подошла к ним. Спросила папу, не хочет ли он сесть в машину и немного отдохнуть. Он сосредоточился, узнал меня и ответил, что именно этого и хочет: он немного устал, нужно передохнуть, а потом мы поедем к нему домой. Он по-испански изложил эти пожелания своим друзьям, и они повели его к машине. Я открыла переднюю дверь, но он сказал: нет, он немного полежит на заднем сиденье. Мы загрузили его назад, попытались поудобнее устроить его длинные ноги. Мы его еще укладывали, а он уже захрапел. Похоже, спать он собирался долго и крепко – мне это сказало о том, что в итоге все-таки придется провести ночь в машине, в Мексике.

Я торопливо соображала – а парочка хихикала и что-то лопотала на невнятном испанском. Машину я раньше никогда не водила, но внимательно следила, как это делается, а маму мою считали лучшим водителем в Сан-Франциско. По крайней мере, она сама так считала. У меня отличная голова, я очень координированная. Разумеется, я справлюсь с вождением. Даже идиоты и бестолочи водят машину, понятно, что блистательная Маргарита Джонсон тоже сможет. Я попросила мексиканца развернуть машину – опять же на своем высокопарном школьном испанском; на то, чтобы меня поняли, ушло около четверти часа. Он, видимо, спросил, умею ли я водить, но как по-испански «водить», я не знала, а потому только твердила: «Si, si» и «Gracias», пока он не сел за руль и не развернул машину к шоссе. Полное понимание ситуации он продемонстрировал своим следующим поступком. Он не стал глушить двигатель. Я поставила ноги на акселератор и сцепление, дернула ручку, подняла обе ноги. Мы с оглушительным ревом вылетели со двора.

Когда нас вытряхнуло на обочину шоссе, машина почти заглохла, я снова изо всех сил надавила на обе педали. Мы остались стоять на месте, двигатель исступленно ревел, но не глох. Я поняла: чтобы двигаться вперед, нужно снимать ноги с педалей, а если делать это резко, машина начинает трястись, будто в пляске святого Витта. Разобравшись в сути автомобильной механики, я поехала вверх по горной дороге в сторону Калехико – туда было миль пятьдесят. Трудно понять, почему живое воображение и природная опасливость не нарисовали передо мной сцен кровопролитных аварий на Мексиканском хребте. Думала я об одном: нужно сосредоточиться всеми органами чувств на управлении этой громоздкой машиной.

Когда совсем стемнело, я нашарила разные ручки, покрутила, подергала – и в конце концов сумела включить фары. Пока я искала, машина поехала медленнее, я забыла нажать на педали, мотор чихнул, машина дернулась, заглохла. Сзади громко стукнуло – я поняла, что папа свалился с сиденья (я уже давно этого опасалась). Я потянула рычаг ручного тормоза и стала продумывать свой следующий шаг. Спрашивать что бы то ни было у папы было бессмысленно. От падения он и не подумал проснуться, а уж я его точно не разбужу. Вряд ли мимо поедет какая машина – я не видела ни одной с тех пор, как мы в начале дня миновали будку пограничника. Путь шел под гору – я решила, что, если повезет, мы докатимся до самого Калехико – или хотя бы до этого пограничника. Я тщательно сформулировала, что я ему скажу, и только потом отпустила тормоз. Остановлю машину, когда окажусь рядом с будкой, а вести себя буду очень надменно. Поговорю с ним, как с сельским увальнем, – он такой и есть. Прикажу, чтобы завел машину, а потом брошу ему на чай квортер, а может, и целый доллар из папиного кармана, прежде чем уехать.

Составив этот длинный план, я отпустила тормоз, и мы медленно покатились под горку. Я дергала ручку и жала на акселератор в надежде, что от этого мы будем двигаться быстрее, и вот ведь чудо – мотор заработал. На склоне «Гудзон» просто обезумел. Он бунтовал и наверняка скакнул бы в пропасть и погубил нас обоих, только бы сбросить такого неопытного седока, – но я ни на миг не давала ему воли. Его сопротивление страшно меня воодушевило. Я, Маргарита, способна противостоять силам стихии! Крутя руль и вдавливая в пол педаль акселератора, я чувствовала себя повелительницей Мексики, мощи, одиночества, юной неопытности, Бейли Джонсона-старшего, смерти, неуверенности в себе и даже силы тяжести.

Когда прошла, как мне показалось, тысяча и одна ночь этого противостояния, почва начала выравниваться, по обеим сторонам от дороги замелькали огоньки. Как бы оно там ни было, я победила. Машина пошла медленнее – похоже, я ее обратала, она готова сдаться без боя. Я сильнее надавила на педаль, и вот мы оказались у будки пограничника. Потянув за ручной тормоз, я остановила машину. Нужды говорить с пограничником не было – двигатель-то уже завелся, – но предстояло дождаться, когда он заглянет в машину и даст мне знак двигаться дальше. А он был занят – болтал с пассажирами машины, направлявшейся в сторону горы, которую я только что преодолела. Свет из будочки озарял его фигуру, согнувшуюся в поясе, – верхняя часть туловища полностью исчезла в дыре открытого окна. Я держала свой автомобиль в полной готовности к следующему отрезку пути. Когда пограничник распрямился и встал в полный рост, я разглядела, что это не тот, который так сильно смутил меня нынче утром. Я, понятное дело, опешила, и, когда он, отрывисто отдав мне честь, рявкнул: «Pasa», я отпустила тормоз, поставила обе ноги на педали, а потом слишком резко их приподняла. Машина отреагировала непредсказуемо. Скакнула не только вперед, но еще и влево и в несколько сердитых прыжков врезалась в бок другой – та как раз отъезжала. За скрежетом расцарапанного металла тут же последовал взрыв испанской речи, обрушившийся на меня со всех сторон. И опять же, странным образом, среди ощущений моих не было страха. Было удивление, в таком порядке: пострадала ли я, пострадал ли кто-то еще, посадят ли меня в тюрьму, что там говорят эти мексиканцы и в последнюю очередь – а папа-то проснулся? На первый и последний вопрос ответы пришли сразу. Благодаря могучему выбросу в мозг адреналина по ходу езды по горной дороге чувствовала я себя лучше некуда, а в какофонию протестующих воплей снаружи вплетался папин храп. Я вышла из машины, собираясь попросить вызвать policías, но пограничник меня опередил. Он произнес несколько слов – нанизал одно за другим, точно бусинки, и среди них точно было policías. Из соседней машины выползали люди, я попыталась вернуть себе власть над реальностью и произнесла громко, с преувеличенной любезностью:

– Gracias, señor.

Семейство – человек восемь самых разных возрастов и размеров – ходило вокруг меня, свирепо переговариваясь и пристально меня разглядывая, как будто я была статуей в городском парке, а они – стайкой голубей. Один произнес: «Joven», имея в виду, что я еще очень молода. Я попыталась разглядеть, кто там такой умный. Буду дальше обращаться к нему или к ней, но они перемещались так стремительно, что вычислить нужное лицо не удалось. Потом кто-то еще отметил: «Borracho». Ну, понятное дело, пахло от меня как от цеха по производству текилы, поскольку папа выдыхал этот запах с каждым шумным вздохом, а окна я закрыла, чтобы внутрь не проникал холодный ночной воздух. Вот только вряд ли я бы стала все это объяснять незнакомым людям, даже если бы и смогла. А я бы не смогла. Кому-то пришла в голову мысль заглянуть в машину, от его вопля мы все замерли на месте. Люди – мне теперь казалось, что их тут сотни, – сгрудились возле окон, последовали новые вопли. На миг я подумала, что произошло что-то страшное. А вдруг в момент аварии… Я тоже протолкалась к окну, но потом вспомнила ритмичное похрапывание и хладнокровно отошла. Пограничник, видимо, решил, что имеет дело с серьезным преступлением. Движениями и голосом он изображал нечто вроде: «Следите за ней» и «Не выпускайте ее из виду». Семейство вновь придвинулось ко мне, на сей раз не так близко, но с явственной угрозой, и когда мне удалось вычленить из их речевого потока вопрос: «Quién es?» – я ответила сухо и как можно более безучастнее:

– Mi padre.

Эти люди с их тесными семейными связями и еженедельными празднествами тут же поняли, что к чему. Маленькая бедолажка, заботится о подвыпившем отце, который немного загулял на вечеринке. Pobrecita.

Пограничник, отец семейства и парочка малышей взяли на себя геркулесов труд – будить папу. Я хладнокровно за этим наблюдала, а остальные прогуливались вокруг, описывая восьмерки вокруг меня и своего здорово помятого автомобиля. Оба мужчины трясли, тянули и толкали, а дети прыгали у папы на груди. Успех предприятия я приписываю действиям детишек. Бейли Джонсон-старший – вернулся к реальности и осведомился по-испански:

– Qué tiene? Qué pasa? Qué quiere?

Любой другой еще пожелал бы знать: «Где я?» Похоже, для Мексики ситуация была вполне рядовая. Увидев, что папа неплохо соображает, я подошла к машине, спокойно оттолкнула всех и произнесла с надменностью человека, который укротил дикую машину и спустился на ней с опасной горы:

– Папа, произошла авария.

Он постепенно сообразил, кто я такая, и превратился в моего папу, каким он был до мексиканского празднества.

– Авария? А виноват кто? Ты, Мар-р-ргарита? Разве не так?

Бесполезно было рассказывать, как я научилась водить его машину и проехала едва ли не пятьдесят миль. Я не ждала его одобрения, да и не нуждалась в нем.

– Да, папа, я врезалась в другую машину.

Он пока еще не сел до конца, а потому не мог знать, где мы находимся. Но прямо с пола, где он отдыхал, как будто именно там находиться и положено, он скомандовал:

– В бар-рдачке. Документы на стр-раховку. Достань и пер-редай полиции, а потом возвр-р-ращайся.

Прежде чем я успела ответить, вежливо, но с ехидцей, пограничник сунул голову во вторую дверь. Попросил папу выйти из машины. Папа, не растерявшись, запустил руку в бардачок, достал сложенные документы и полбутылки спиртного, засунутые туда раньше. Одарил пограничника одним из своих отрывистых смешков и по частям выбрался из машины. Когда он встал, оказалось, что он на голову выше сердитых мексиканцев. Папа быстро сообразил, где он и что к чему, а потом обхватил второго водителя рукой за плечи. После этого вежливо, без всякого высокомерия поговорил с пограничником, и все трое ушли в будку. Прошло несколько минут – изнутри раздался взрыв смеха, кризис разрешился, но с ним закончилось и развлечение.

Папа пожал руки всем мужчинам, погладил по головке детей, обворожительно улыбнулся женщинам. А потом, даже не посмотрев на вмятины на машинах, спокойно уселся за руль. Крикнул мне, чтобы залезала и – как будто полчаса назад не был беспробудно пьян – твердой рукой повел машину к дому. Сказал, что не знал, что я умею водить; и как мне – понравилась его машина? Меня злило, что он так быстро оправился, было досадно, что он не оценил сполна моего колоссального достижения. Так что и на утверждение, и на вопрос я просто ответила «да». Еще до границы папа опустил окно – свежий воздух, который пришелся очень кстати, был неприятно студеным. Папа сказал, чтобы я взяла с заднего сиденья его пиджак и надела. В город мы въехали в холодном укромном молчании.

31

Казалось, Долорес сидит на том же месте, где и вчера вечером. Совершенно в той же позе – можно подумать, она не спала, не завтракала и даже не оправляла свою строгую прическу. Папа весело обронил: «Привет, малыш» и отправился в ванную. Я поприветствовала ее: «Доброе утро, Долорес» (мы давно уже оставили попытки изображать семейственность). Она ответила кратко, но вежливо и сосредоточилась на ушке своей иглы. В данный момент она усердно трудилась над миленькими кухонными шторками: скоро они с крахмальной твердостью будут реять по ветру. Поскольку больше мне сказать было нечего, я ушла в свою комнату. Через несколько минут в общей комнате разразился скандал: я все слышала, потому что разделяли нас одни лишь муслиновые занавески.

– Бейли, из-за тебя твои дети встали между нами.

– Малыш, да чего ты пер-р-реживаешь. Не могут мои дети встать между нами, если ты им сама не позволишь.

– А что я могу поделать? – Она плакала. – Захотели – и встали. – А потом она добавила: – Ты дал дочери свой пиджак.

– А что мне было, смотреть, как она замерзает насмерть? Ты этого хотела, малыш? – Он рассмеялся. – Хотела бы, правда?

– Бейли, ты же знаешь: я пыталась полюбить твоих детей, но они…

Она не смогла заставить себя выдавить про нас хоть слово.

– Ты можешь, мать твою, внятно сказать, что имеешь в виду? Сука ты заносчивая. Так тебя Маргарита назвала, и она совершенно права.

Я только поежилась при мысли, как после этого прирастет айсберг ее ненависти ко мне.

– Пошла она к черту, эта твоя Маргарита, Бейли Джонсон. Я за тебя собираюсь замуж, а не за твоих детей.

– Тем хуже для тебя, дура несчастная. Я пошел отсюда. Всего лучшего.

Хлопнула входная дверь. Долорес тихонько плакала, перемежая жалобные всхлипы шмыганьем, а еще несколько раз деликатно высморкалась в платочек.

Я у себя в комнате подумала, что папа у меня злой и жестокий. Прекрасно провел время в Мексике, а теперь не в силах проявить хоть какую-то доброту к женщине, которая терпеливо его ждала, хлопотала ради него по хозяйству. Я была уверена: она знает, что он там напился, а кроме того, наверняка заметила, что, хотя отлучка наша длилась полсуток, домой мы не привезли ни тортильи.

Мне стало ее жалко и даже немного стыдно. Я-то ведь тоже развлеклась на славу. Ела чичерронес, а она небось сидела и молилась, чтобы мы вернулись целыми и невредимыми. Я покорила машину и гору, а она мучилась мыслями, хранит ли папа ей верность. Все это было страшно несправедливо и жестоко, поэтому я решила пойти утешить ее. Меня прямо заворожила мысль о том, чтобы проявить доброту к первому попавшемуся человеку, а еще точнее – к человеку, который мне не слишком по сердцу. Выходит, я вообще хорошая. Меня не понимают, даже не любят, а я все равно веду себя порядочно и даже больше чем порядочно. Милосердно. Я встала в середине комнаты, однако Долорес даже не подняла глаз. Она протягивала нитку сквозь цветастую ткань, как будто пыталась стачать куски своей разодранной жизни. Я произнесла голосом в духе Флоренс Найтингейл:

– Долорес, я не хотела вставать между вами и папой. Пожалуйста, поверьте мне.

Вот, готово. Столько сделала добра – до конца дня хватит.

Не поднимая головы, она откликнулась:

– С тобой никто не собирался разговаривать, Маргарита. Подслушивать чужие слова невоспитанно.

Она что, совсем дура – думает, что эти бумажные стенки сделаны из мрамора? Я добавила в голос крошечную нотку возмущения:

– Я никогда не подслушиваю. Но тут и глухой бы услышал каждое слово до последнего. Вот я и решила вам сказать, что не вставала специально между вами и папой. И все.

То были одновременно и мой провал, и торжество. Она не позволила себя утешить, зато я выставила себя в самом что ни на есть добродетельном, христианском свете. Я повернулась, собираясь уйти.

– Нет, это не все. – Она подняла глаза. Лицо припухло, глаза покраснели. – Слушай, ехала бы ты обратно к своей маме. Если она у тебя вообще есть.

Это было сказано тоном настолько ровным, будто она просила меня отварить рис. Если она у меня есть? Сейчас узнаешь.

– Мама у меня есть, и она в сто раз лучше вас, красивее, умнее и…

– И, – голос ее превратился в острие ножа, – она шлюха.

Была бы я старше, прожила бы с мамой подольше, осознала бы всю глубину терзаний Долорес – я не стала бы реагировать так бурно. Знаю одно: это страшное обвинение ударило не столько по моей дочерней любви, сколько по самим основам моего нового существования. Если в ее выпаде есть хоть крупица правды, я не смогу жить, не смогу и дальше жить с мамой – а мне так этого хотелось.

Я подошла к Долорес – не в силах сдержать ярость, которую вызвал у меня ее выпад.

– Я тебя сейчас тресну за такое, сука безмозглая.

Предупредив, я закатила ей пощечину. Она блохой вскочила с места; отпрыгнуть я не успела – она обхватила меня руками. Волосы ее попали мне под подбородок, а руками она обвила меня за пояс, как мне показалось, в два или три витка. Чтобы вывернуться из этой осьминожьей хватки, пришлось со всей силы толкнуть ее за плечи. Ни она, ни я не издали ни звука, пока я наконец не отпихнула ее обратно на диван. Тут она подняла крик. Дура старая. А чего она ждала, обозвав мою маму шлюхой? Я выскочила из дома. На ступенях ощутила какую-то влагу на предплечье, посмотрела вниз, увидела кровь. Крики Долорес все еще разносились по воздуху, прыгали, точно мячик блинчиками по воде, а я истекала кровью. Осмотрела предплечье – порезов нет. Опустила руку на талию – на ней появилась свежая кровь. Да, где-то порез. Я не успела оценить ситуацию, сообразить, как мне реагировать, а Долорес уже распахнула дверь, все еще вереща, и, увидев меня, дверь не захлопнула, а вместо этого будто умалишенная помчалась вниз по ступеням. В руке у нее я заметила молоток и, чем гадать, удастся ли его у нее вырвать, бросилась прочь. Папина машина стояла во дворе – второй раз за этот день она стала мне надежным укрытием. Я запрыгнула внутрь, подняла стекла, заперла двери. Долорес носилась вокруг, вереща, точно банши, – лицо ее перекосилось от ярости.

Папа-Бейли и соседи, к которым он пошел, услышали крики и окружили ее плотным кольцом. Она голосила, что я на нее набросилась, попыталась ее убить – пусть Бейли только попробует привести меня обратно в дом. Я сидела в машине, чувствуя, как по ляжкам стекает кровь, – Долорес же тем временем успокоили и укротили. Папа жестом велел мне открыть окно, я открыла, он сказал, что отведет Долорес в дом, а мне пока велел оставаться в машине. Он потом подойдет и мной займется.

На меня навалились все события этого дня, стало трудно дышать. День принес столько безусловных побед – а теперь жизнь завершится липкой смертью. Если папа застрянет в доме, мне страшно будет подойти к двери и его позвать, а кроме того, воспитание не позволит мне пройти и двух шагов в перепачканном кровью платье. Я всегда опасалась – нет, знала: все мои испытания были вотще. (Ужас перед бессмысленностью терзал меня всю мою жизнь.) Возбуждение, опасение, высвобождение и злость лишили меня способности двигаться. Я дожидалась, когда Рок дернет за ниточку и предрешит мои следующие шаги.

Папа спустился через несколько минут и тоже залез внутрь, сердито хлопнув дверцей. Он сел в кровавую лужу, я его не предупредила. Видимо, он размышлял, что со мной делать, когда почувствовал сырость на брюках.

– Это что за хрень? – Он приподнялся, провел рукой по ткани. В свете от фонаря на крыльце ладонь блеснула красным. – Что это, Маргарита?

Я ответила с хладнокровием, которое, по идее, он должен бы был одобрить:

– Меня пырнули.

– В каком смысле – пырнули?

Всего одну, но бесценную минуту мне довелось наблюдать, что папа мой озадачен.

– Пырнули. – Говорить было сладко. И ничего, что кровь из меня вытекает в обитые тканью подушки.

– Когда? Кто?

– Долорес пырнула. – Лаконичность должна была подчеркнуть мое полное к ним ко всем презрение.

– Сильно?

Хотелось напомнить ему, что я не врач и провести профессиональный осмотр не в состоянии, но таким нахальством я ослабила бы свою позицию.

– Не знаю.

Он тронул машину, очень плавно, и я с завистью поняла, что хотя я и управляла его машиной, но водить я не умею.

Я думала, что мы поедем в больницу, и с миром в душе размышляла о своей кончине и завещании. Ускользая в ночь, потерянную во времени, лишенную даты, я скажу врачу: «Движущийся палец пишет и, написав, двигается дальше», – и душа моя изящно расстанется с телом. Бейли унаследует мои книги, пластинки Лестера Янга и любовь из-за гроба. Я впала в сонное забытье, и тут машина остановилась.

Папа сказал:

– Ну, пр-риехали, малыш.

Мы стояли на незнакомой подъездной дорожке; я еще и выйти не успела, а папа уже взбежал по ступеням типичного южнокалифорнийского дома, похожего на ранчо. Звякнул звонок, он поманил меня вверх по ступеням. Дверь открылась, он подал мне знак подождать снаружи. И верно, с меня же капало, а в гостиной – это мне было видно – лежал ковер. Папа вошел, но дверь прикрыл не полностью; спустя несколько минут через боковую дверь меня позвала какая-то женщина. Я шагнула вслед за ней в большую комнату, она спросила, где у меня болит. Была она спокойна, ее озабоченность выглядела искренней. Я приподняла платье, мы обе посмотрели на разверстую рану у меня в боку. Ее порадовало, а меня расстроило, что кровь по краям начала запекаться. Она промыла рану гамамелисом и плотно заклеила ее длинными полосками пластыря. Потом ушла в гостиную. Папа пожал руку мужчине, с которым разговаривал, поблагодарил мою целительницу, и мы уехали.

В машине папа пояснил, что эти люди – его друзья, он попросил жену мне помочь. Сказал ей, что, если порез не слишком глубокий, пусть она его обработает, а он будет очень признателен. В противном случае отвез бы меня в больницу. Я хоть представляю, какой бы вышел скандал, если бы все узнали, что его, Бейли Джонсона, дочку пырнула ножом его же дама сердца? Он ведь, между прочим, масон, «Лось», диетолог военно-морского флота и первый чернокожий дьякон в лютеранской церкви. Если все станут болтать про нашу незадачу, ни один из здешних чернокожих уже никогда не сможет поднять головы. Пока дама (имя ее я так и не узнала) обрабатывала мне рану, папа позвонил другим друзьям и договорился, что я у них переночую. Меня высадили возле еще одного незнакомого трейлера, в еще одном трейлерном парке, дали одежду для сна, предоставили кровать. Папа сказал, что приедет завтра около полудня.

Я легла и заснула так, будто желание умереть все-таки сбылось. Утром меня не обеспокоили ни пустое и незнакомое помещение, ни онемевший бок. Я приготовила и съела большой завтрак, взяла глянцевый журнал и села дожидаться папу.

К пятнадцати годам жизнь уже преподала мне неопровержимый урок: в определенных обстоятельствах сдаться столь же почетно, как и сопротивляться, особенно если у тебя нет выбора.

Приехал папа – пиджак накинут поверх полосатой хлопковой формы диетолога военно-морского флота; он осведомился, как я себя чувствую, выдал мне полтора доллара и поцелуй, сказал, что появится поздно вечером. Рассмеялся, как обычно. Нервничал?

Оставшись одна, я вообразила себе, что вернутся владельцы и обнаружат меня в своем доме; поняла, что даже не запомнила, как они выглядят. Как вынести их презрение или жалость? Если я исчезну, папа лишь почувствует облегчение, уж не говоря про Долорес. Колебалась я едва ли не слишком долго. Как поступить? Хватит ли мне храбрости покончить с собой? Если прыгнуть в океан, меня ведь выбросит на берег распухшей, как того мужчину, которого видел в Стэмпсе Бейли? Мысль о брате меня охладила. Как бы он поступил? Я выждала долгий миг и еще долгий миг, а потом он дал мне приказ: уходи отсюда. Но на свою жизнь не покушайся. Это всегда успеется, если дела пойдут совсем скверно.

Я сделала несколько бутербродов с тунцом, добавив маринованные огурцы, сунула в карман запас пластыря, пересчитала деньги (три доллара плюс несколько мексиканских монеток) и вышла за дверь. Услышав, как она хлопнула, я поняла: решение оказалось бесповоротным. Ключа у меня не было, и не нашлось бы на свете такой силы, которая заставила бы меня стоять и ждать, пока папины друзья вернутся и из жалости пустят меня обратно.

Оказавшись на свободе, я задумалась о будущем. Самое простое решение вопроса бездомности отвергла решительно. Можно вернуться домой к маме – да вот только нельзя. Мне ни за что не удалось бы спрятать от нее порез на боку. Она слишком наблюдательна, обязательно заметит присохший пластырь и то, как я берегусь из-за раны. А если мне не удастся скрыть от нее рану, разыграется еще одна кровавая драма. Я подумала про бедного мистера Фримена, про чувство вины, что до сих пор обволакивала мое сердце, этакий назойливый пассажир.

32

Весь день я бесцельно блуждала по оживленным улицам. Шумные дешевые рынки, где суетились и смеялись моряки и дети, где пытали удачу в играх, выглядели завлекательно, однако, пройдя через один из них, я поняла, что шансами, может, и обзаведусь, а вот деньгами – нет. Я пошла в библиотеку, часть дня сидела и читала научную фантастику; наведалась в облицованную мрамором уборную, сменила повязку.

На одной невыразительной улице мне попалась свалка металлолома, где валялись остовы старых машин. Мертвые скелеты выглядели так непривлекательно, что я решила их осмотреть. Пока я пробиралась сквозь эти останки, мне пришло в голову временное решение. Найду-ка я машину, чистую или почище, и устроюсь в ней на ночь. С оптимизмом неопытности я полагала, что утром обязательно подвернется решение получше. Мне приглянулась высокая серая машина возле забора. Сиденья в ней были не драные, и хотя она успела лишиться и колес, и даже ободьев, но довольно устойчиво стояла на бамперах. Мысль о том, что ночевать придется почти на свежем воздухе, заставила меня еще отчетливее ощутить свою свободу. Я – сорвавшийся с бечевки воздушный змей, плывущий на мягком ветру, у меня единственный якорь – моя собственная воля. Выбрав машину, я залезла внутрь. Съела бутерброды с тунцом, потом стала осматривать пол в поисках дырок. Страх, что явятся крысы и отгрызут мне нос во сне (в газетах недавно сообщали о нескольких таких случаях), пугал меня даже сильнее, чем темные остовы на свалке и стремительно сгущавшаяся тьма. Впрочем, мое серое пристанище, похоже, было защищено от крыс, так что я отказалась от мысли прогуляться еще, решила сидеть смирно и ждать, когда придет сон.

Машина моя стала островом, а свалка – морем; я была одна, меня обволакивало тепло. От материка меня отделяло одно-единственное решение. Потом вечер наступил по-настоящему, зажглись фонари, а в мой мир то и дело навязчиво вторгался свет фар проезжавших автомобилей. Я считала эти фары, потом помолилась и уснула.

Разбудил меня яркий утренний свет, все вокруг оказалось очень странным. Во сне я соскользнула с сиденья и всю ночь проспала в неудобной позе. Пытаясь заставить свое тело распрямиться, я увидела за окном коллаж из негритянских, мексиканских и белых физиономий. Они все смеялись и гримасничали, шевелили губами, однако в мое укрытие не проникало ни звука. На лицах было столько неуемного любопытства, что я поняла: никуда они не уйдут, пока не выяснят, кто я такая; поэтому я открыла дверь и приготовилась рассказать им любую историю (можно даже и правду), только бы отвязались.

Оконные стекла и остатки сна исказили их черты. В первый-то момент я подумала, что это взрослые – какие-нибудь обитатели Бробдингнега или того не легче. Выйдя наружу, я выяснила, что лишь один из них ростом выше меня, а я лишь на несколько лет их младше. Меня спросили, как меня зовут, откуда я, как попала на свалку. Приняли мое объяснение, что я из Сан-Франциско, имя мое Маргарита, а зовут меня Майей и мне попросту некуда больше пойти. Высокий парень – он представился как Бутси – широким жестом пригласил меня в их компанию, сказал, что я могу оставаться сколько хочу, главное – соблюдать их правило: люди противоположного пола вдвоем вместе не спят. Собственно, если не идет дождь, все вообще спят отдельно. Просто некоторые машины текут, вот в плохую погоду и приходится объединяться. Красть тоже запрещается, не ради бессмертия души, а потому что тогда на свалку явится полиция, а поскольку все они – несовершеннолетние, их запросто могут забрать в приемные семьи или в подростковый отдел полиции. Каждый чем-то занимался. Девочки по большей части собирали бутылки, а по выходным подрабатывали в столовках. Мальчишки стригли газоны, подметали в бильярдных, выполняли всякие поручения в мелких негритянских лавках. Все заработанное сдавали Бутси и использовали совместно.

За месяц, проведенный на свалке, я научилась водить машину (у старшего брата одного из мальчишек имелась машина на ходу), сквернословить и танцевать. Единственным мальчишкой, который бегал с нашей компанией, а жил при этом дома с мамой, был Ли Артур. Миссис Артур работала по ночам, поэтому в пятницу вечером все девчонки шли к Ли помыться. Белье мы стирали в прачечной самообслуживания, а если что нужно было погладить, мы просились к Ли и поручали глажку кому-то одному – как и все прочие хозяйственные дела.

В субботу по вечерам мы участвовали в конкурсе на лучшего танцора джиттербага в «Серебряной туфельке» – вне зависимости от того, умели мы танцевать или нет. Призы выглядели соблазнительно (первой паре – двадцать пять долларов, второй – десять, третьей – пять), и Бутси рассудил, что, если попробуют все, у нас больше шансов. Партнером моим был мексиканский парнишка по имени Хуан, и, хотя танцевал он не лучше моего, получалось у нас очень живописно. Был он очень мал ростом, с копной прямых черных волос, которые красиво разлетались при вращении, а я была худой, чернокожей и высокой, как дерево. В последние мои выходные на свалке нам все-таки достался второй приз. Танец, который мы исполнили, невозможно ни воспроизвести, ни описать – можно лишь сказать, что страсть, с которой мы швыряли друг друга в разные стороны на маленьком танцполе, рьяностью напоминала борцовский поединок или рукопашную схватку.

За месяц мой образ мыслей изменился настолько, что я сама себя с трудом узнавала. Безусловное приятие со стороны сверстников не оставило и следа от прежней неуверенности. Странное дело, но эти беспризорники, пена военной лихорадки, показали мне, что такое человеческое братство. После того как мне довелось разыскивать на продажу небитые бутылки вместе с белой девчонкой из Миссури, мексиканкой из Лос-Анджелеса и негритянкой из Оклахомы, я никогда уже не ощущала себя изгоем человеческой расы. Отсутствие критики – оно было обычным делом в нашей разношерстной компании – произвело на меня сильное впечатление и на всю жизнь задало для меня тональность терпимости.

Я позвонила маме (голос ее звучал будто из другого мира) и попросилась домой. Она сказала, что отправит билет на самолет на папин адрес; я же объяснила, что проще напрямую заплатить авиакомпании, а я билет заберу. Мама согласилась с той изумительной легкостью, которую всякий раз выказывала при возможности проявить великодушие.

Раскованность нашей жизни заставляла предположить, что друзья мои не станут проявлять сильных чувств по поводу моего отъезда. Я оказалась права. Забрав билет, я объявила как бы между прочим, что завтра уезжаю. Мое откровение было принято с ничуть не меньшим бесстрастием (которое в их случае не было позой), друзья пожелали мне всего лучшего. Мне не хотелось долгих прощаний со свалкой и с моей машиной, поэтому последнюю ночь я провела в круглосуточном кино. Одна девочка – имя и лицо стерлись за давностью лет – подарила мне «кольцо в память о вечной дружбе», а Хуан – черный кружевной носовой платок, если я вдруг когда пойду в церковь.

Я вернулась в Сан-Франциско: похудевшая, довольно запущенная, без багажа. Мама быстро взглянула на меня и спросила:

– Чего, у папы так плохо кормят? Пошли-ка поедим, а то кости торчат.

Она, как у нее это называлось, «взяла ноги в руки», и скоро я уже сидела за накрытым скатертью столом, уставленным специально для меня приготовленной едой.

Я вновь оказалась дома. И мама моя была добропорядочной женщиной. А Долорес – дурой и, самое главное, вруньей.

33

После поездки на юг дом наш показался мне меньше и тише, первоначальный блеск Сан-Франциско слегка поблек. На лицах у взрослых уже не отражалось столь безусловной мудрости. Я сказала себе, что обменяла частицу своей молодости на опыт, при этом выиграла больше, чем потеряла.

Бейли тоже стал гораздо старше. Старше меня на много лет. За это лето расставания с детством он сдружился с компанией каких-то мутных уличных парней. Стал говорить по-другому. Постоянно добрасывал в речь сленговые словечки – будто кидал клецки в кастрюлю. Он, надо думать, обрадовался моему возвращению, однако вида не подал. Когда я попыталась поведать ему о своих приключениях, и грустных, и интересных, он отреагировал с равнодушной незаинтересованностью – и рассказ замер у меня на губах. Новые его знакомцы торчали у нас в гостиной и в прихожей, в костюмах-«зутах» и широкополых шляпах, брякали длинными змеями цепочек, пристегнутых к поясным ремням. Они тайком пили самодельный джин и рассказывали грязные анекдоты. Не испытывая сожалений, я все же вынуждена была с печалью признать, что взросление – не такой безболезненный процесс, как хотелось бы думать.

Лишь в одном мы с братом сблизились сильнее прежнего. Я вошла во вкус и полюбила танцевать на публике. Мамины уроки – а она танцевала с неподражаемой естественностью – не сразу дали свои плоды. Но благодаря недавно обретенной за высокую цену уверенности в себе я научилась отдаваться ритму: пусть кружит меня, как заблагорассудится.

Мама разрешала нам ходить на танцы под оркестр в переполненном городском танцевальном зале. Мы танцевали джиттербаг под музыку Каунта Бейси, «большое яблоко» под Кэба Кэллоуэя и хаф-тайм-техас-хоп под Дюка Эллингтона. И нескольких месяцев не прошло, а милашка Бейли и его дылда-сестрица стали этакими знаменитыми пляшущими дурачками (очень точное определение).

Хотя я (пусть и ненамеренно) рискнула ради них жизнью, теперь мамина репутация, доброе имя и общественное положение почти совсем перестали меня интересовать. Нет, я не стала относиться к маме с меньшей приязнью, просто меня куда меньше занимали всё и все. Я часто думала о том, как тосклива жизнь, когда ты уже испытал на себе все ее неожиданности. Всего за два месяца я превратилась в пресыщенного человека.

Маму с Бейли связывали свирепые Эдиповы отношения. Они не могли существовать ни вместе, ни врозь, при этом все ограничители – совесть и общество, нравственность и этос – подталкивали их к расставанию. Мама, воспользовавшись незначительным предлогом, выставила Бейли из дома. Он под столь же незначительным предлогом подчинился. Бейли исполнилось шестнадцать лет: он был мал ростом для своего возраста, умен для любого и беззаветно влюблен в Любимую Мамочку. Его героями были ее друзья, а ее друзья были большими людьми в сфере рэкета. Они ходили в длинных пиджаках за двести долларов, ботинках от Буша по пятьдесят долларов пара и в шляпах от Нокса. У них были рубашки с монограммами и ногти с маникюром. Каково было шестнадцатилетнему подростку состязаться с такими могучими соперниками? Чего мог, он добился. Завел потасканную белую проститутку, перстень с бриллиантом на мизинце и твидовый пиджак с рукавами реглан. Вряд ли он сознательно считал свои новоприобретения этаким ключиком, которым можно открыть сезам обожания Любимой Мамочки. Да и она понятия не имела, что это ее предпочтения толкают его на такие безумства.

Стоя за кулисами, я вслушивалась и вглядывалась в эту трагедию, шаг за шагом двигавшуюся к развязке. Вмешаться – даже помыслить о вмешательстве – было невозможно. Проще помешать восходу солнца или движению урагана. Да, мама была красивой женщиной, требовавшей от всех мужчин дани повиновения, но при этом она была еще и матерью, причем «чертовски хорошей». Не будет какая-то там замурзанная белая шлюха эксплуатировать ее сына – ей только и нужно, что снять сливки с его юности и испортить ему взрослую жизнь. Да вот шиш ей.

Бейли же, в свою очередь, был ее сыном. Он не собирался сносить пренебрежение даже самой красивой женщины на свете. А тот факт, что она по чистой случайности оказалась его матерью, никак не ослаблял его решимости.

Выкатываться отсюда? Да запросто. Прямо завтра? А чего не сегодня? Сегодня? Прямо сейчас? При этом ни тот ни другая с места не сдвинулись, пока не согласовали все последовательные шаги.

Несколько недель, пока длилась эта свирепая схватка, я сидела в озадаченности. Нам не разрешали сквернословить и даже в открытую язвить, но Бейли змеиным кольцом заворачивал слова вокруг языка и выплевывал их в маму каплями серной кислоты. Она отвечала своими колючками (страстными всплесками, способными содрать волосы с груди самого сильного мужчины), а потом мило себя корила (но так, что слышала только я).

Я не участвовала в этих борениях любви и власти. Правильнее будет сказать, что, поскольку в клакерах никто из них не нуждался, меня просто позабыли на обочине.

Все это напоминало Швейцарию времен Второй мировой войны. Вокруг свистели снаряды, терзались живые души, а я ничего не могла поделать, вынужденная сохранять нейтралитет – со все угасавшей надеждой.

Стычка, разрешившая ситуацию, произошла в обычный, ничем не примечательный вечер. Шел двенадцатый час, и я оставила дверь своей комнаты приоткрытой, надеясь услышать, как мама выходит из дома или как скрипят ступени лестницы под шагами Бейли.

Проигрыватель на первом этаже громко пел голосом Лонни Джонсона: «А вспомнишь завтра, что сегодня ты сказала?» Позвякивали бокалы, голоса терлись один о другой. Вечеринка была в разгаре – Бейли опять проигнорировал мамино требование к одиннадцати закругляться. Если все закончится к полуночи, может, она всего лишь даст ему несколько пощечин или хлестнет словами.

Полночь настала и тут же прошла, я села в кровати и разложила карты для первого из многих пасьянсов.

– Бейли!

На моих ручных часах читалась кривобокая Л – час ночи.

– Да, Любимая Мамочка?

Ан гард. В голосе – смесь меда и яда, ударение на «любимая».

– Ты же уже взрослый мужчина… Приглуши проигрыватель.

Последнее она выкрикнула, обращаясь к гулякам.

– Я – твой сын, Любимая Мамочка.

Ловко парировал.

– Уже одиннадцать часов, Бейли? – Ложный выпад, цель которого – застать противника врасплох.

– Уже начало второго, Любимая Мамочка.

Он принял вызов, теперь им не избежать обмена ударами.

– Единственный мужчина в этом доме – Клиддел, а если ты и себя считаешь мужчиной…

Голос показал свой острый край, точно лезвие опасной бритвы.

– Ухожу, Любимая Мамочка.

Почтительный тон подчеркивал смысл заявления. Бескровным ударом он проник ей под забрало.

Ей, лишенной защиты, оставалось одно – очертя голову мчаться по туннелю ярости.

– Тогда, чтоб тебя, топай живее.

Ее собственные каблучки протопали по линолеуму в прихожей, а Бейли, выбивая чечетку, поднялся к себе в комнату.

Когда наконец разверзаются низко нависшие небеса и дождь смывает охристую грязь, мы, не имеющие власти над этим явлением, невольно испытываем облегчение. Чувство почти оккультное: на смену мигу, когда ты стал свидетелем конца света, приходят вещи явственно ощутимые. Пусть последующие чувства не назовешь обыденными, по крайней мере, в них нет мистики.

Бейли уходил из дома. В час ночи мой братишка, который в одинокие дни моего сошествия во ад защищал меня от гоблинов, гномов, гремлинов и дьяволов, уходил из дома.

Я давно уже знала, что такая развязка неминуема, что я не рискну даже взгляд кинуть в его заплечный мешок несчастья – даже ради предложения помочь этот мешок нести.

Вопреки доводам здравого смысла, я зашла к нему в комнату и обнаружила, что он швыряет свою аккуратно сложенную одежду в наволочку. Меня смутила зрелость его облика. На маленьком лице, стиснутом, будто кулак, я не нашла черт своего брата, а когда, не зная, что еще сказать, я предложила свою помощь, он ответил:

– Отвяжись к чертям собачьим.

Я прислонилась к дверной ручке, обеспечивая ему свое физическое присутствие, но ничего больше говорить не стала.

– Хочет от меня избавиться, да? Ладно, свалю быстрее некуда, так, что воздух вспыхнет. Мать называется! Тьфу! Пошла она. Никогда меня больше не увидит. Сам справлюсь. Всегда справлялся.

В какой-то момент он заметил, что я все стою в дверях, и совесть не позволила ему полностью позабыть про наше родство.

– Майя, хочешь тоже уйти – пошли. Я о тебе позабочусь.

Ответа он ждать не стал, вместо этого продолжил изливать душу:

– Скучать по мне она точно не будет, и чтоб я сдох, если соскучусь по ней. Пошла она – да и все остальные.

Он наконец-то засунул башмаки поверх рубашек и галстуков, запихал в наволочку носки. Опять вспомнил про меня.

– Майя, можешь пользоваться моими книгами.

Плакала я не по Бейли, не по маме и даже не по себе, я оплакивала бессилие смертных, которым Жизнь присудила жить в муках. Чтобы избежать этой горькой доли, всем нам нужно родиться заново, причем родиться с пониманием, что может быть иначе. Но даже тогда…

Бейли схватил бугристую наволочку и протолкался мимо меня на лестницу. Хлопнула входная дверь, и над домом воцарился звук проигрывателя: и Нат Кинг Коул предупреждал весь мир, что нужно «выровняться и лететь как надо». Как будто так можно – как будто у людей есть выбор.

Наутро глаза у мамы были красные, лицо припухло, но она улыбнулась своей «чего в жизни не бывает» улыбкой и, рассыпая крепкие маленькие луны, готовила завтрак, говорила о делах, озаряла своим светом угол, в котором находилась. Отсутствие Бейли не упоминалось – как будто все как надо, все как всегда.

Дом захламили невысказанные мысли, мне понадобилось пойти к себе в комнату отдышаться. Мне казалось, я знаю, куда брат направился накануне, я порешила, что отыщу его, предложу свою поддержку. Днем я подошла к дому с эркером, на котором висела горделивая надпись: «Номера» – оранжевые и зеленые буквы просвечивали сквозь стекло. Женщина неопределенного возраста больше тридцати ответила на мой звонок и сообщила, что Бейли Джонсон на самом верху.

Глаза у него были такие же красные, как утром у мамы, но лицо, сжатое накануне в кулак, слегка распустилось. Меня едва ли не официально пригласили в комнату, где стояли чистая постель, накрытая ворсистым покрывалом, кресло, газовый камин, стол.

Бейли заговорил, как будто стараясь скрыть необычность ситуации, в которой мы оказались.

– Славная комната, да? Знаешь, в наше время комнату найти не так-то просто. Война, все такое… Бетти здесь живет (та самая белая проститутка), нашла и мне местечко… Знаешь, Майя, так оно лучше… В смысле, я мужчина, должен жить самостоятельно…

Меня страшно разозлило, что он не ругается, не проклинает судьбу или маму – пусть даже и притворно.

– Ну, – решила начать я, – если бы мама была настоящей матерью, она бы никогда…

Он остановил меня, вскинув черную ладошку – как будто я собиралась ему погадать.

– Не надо, Майя, она была права. В жизни каждого мужчины бывают такие моменты…

– Бейли, тебе шестнадцать лет.

– Хронологически – да, но мне уже сто лет как не шестнадцать. В общем, бывают моменты, когда нужно вылезти из-под женской юбки и взглянуть жизни в лицо… Вот я и сказал Любимой Мамочке, что дожил до…

– Когда это ты говорил с мамой?

– Утром, и я сказал Любимой Мамочке…

– Ты ей звонил?

– Да. И она сюда приходила. Мы очень плодотворно поговорили. – Слова он выбирал с дотошностью учителя воскресной школы. – Она прекрасно все понимает. В жизни каждого мужчины наступает момент, когда он должен покинуть безопасную гавань и пуститься в странствие по морю надежд… В общем, она сейчас договаривается со знакомым из Окленда, чтобы меня взяли на работу в «Сазерн Пасифик». Майя, это только начало. Буду официантом в ресторане, потом стюардом, а когда освою эту профессию досконально, двинусь дальше… Будущее выглядит очень заманчиво. Чернокожие пока совсем не осознают, какие им открываются возможности. Так что мне и карты в руки!

В комнате пахло жареным, дезинфекцией, старостью – но лицо его светилось верой в свежесть его собственных слов, и у меня не было ни сил, ни желания тащить его обратно в зловонную реальность нашей жизни и эпохи.

В соседней комнате шлюхи ложились первыми и вставали последними. Внизу круглыми сутками резались в карты, бузили и буянили. Солдаты и матросы, отправлявшиеся на войну, навстречу горькой судьбе, били окна и взламывали замки по всем соседним кварталам в надежде оставить свой след хотя бы на постройке или в памяти пострадавшего. Последний шанс войти в вечность. Бейли сидел, закутанный в свое решение, молодость служила ему обезболивающим. Даже если бы мне и было что предложить, я не смогла бы пробиться под эту нелепую броню. А что самое печальное, предложить мне было нечего.

– Я – твоя сестра; если я могу что-то сделать, я сделаю.

– Майя, за меня не переживай. Только этого я от тебя и хочу. Не переживай. Все у меня будет тип-топ.

Я вышла из комнаты потому – и только потому, – что все было сказано. Непроизнесенные слова толкались плечами о мысли, сформулировать которые нам не хватало искусности, и заполнили комнату так, что в ней стало неловко.

34

После этого моя комната представилась мне веселой, как узилище, и симпатичной, как могила. Оставаться там казалось немыслимо, но и уйти было невмочь. Побег из дома после мексиканской истории казался мелочным, после жизни на свалке – скучным. При этом мысли о необходимости перемен перли бульдозером прямо к центру моего мозга.

Сообразила. Ответ пришел со внезапностью лобового столкновения. Пойду работать. Уговорить маму будет несложно – ведь в школе я на класс старше, чем положено по возрасту, а еще мама очень ценит самостоятельность. Она даже обрадуется, что я такая практичная, так похожа на нее характером. (Про себя она любила говорить: «Девушка сама построила себе жизнь».)

Итак, я решила найти работу; оставалось понять, к какому виду деятельности я лучше всего приспособлена. Гордыня умной девочки в свое время не позволила мне выбрать машинопись, стенографию и делопроизводство в качестве школьных предметов – значит, в секретарши я не гожусь. На военных заводах и верфях требовали свидетельство о рождении, в моем четко прописано, что мне пятнадцать лет – работать я не имею права. Выходит, хорошо оплачиваемые оборонные места тоже в сторону. Женщины заняли места мужчин в качестве кондукторов и вагоновожатых – мысль о том, что я буду плавно скользить по холмам Сан-Франциско в темно-синей форме, с сумкой, полной сдачи, на поясе, тут же завладела моим воображением.

Убедить маму оказалось, как я и предчувствовала, несложно. Мир менялся так стремительно, в нем зарабатывали столько денег, столько людей погибало в Гуаме и в Германии, что целые орды незнакомцев в одночасье становились добрыми друзьями. Жизнь сделалась дешевой, смерть – и вовсе бесплатной. Где было маме взять время на мысли о моем образовании?

На вопрос, что я собираюсь делать, я ответила: пойду работать на трамвае. Мама этот замысел тут же отмела:

– Цветных на трамвай не берут.

Хотела бы я приписать свою воспоследовавшую вспышку гнева благородному стремлению покончить с традиционными ограничениями. На деле первой моей реакцией стало разочарование. Я уже видела себя в щегольском синем саржевом костюмчике, сумка с мелочью бойко позвякивает у талии, на лице – приветливая улыбка, от которой пассажирам собственный рабочий день начинает казаться светлее.

От разочарования я постепенно спустилась по лестнице эмоций до высокомерного возмущения, а потом – до упрямой решимости, когда мозг сжимается, подобно челюстям разъяренного бульдога.

А вот я пойду работать на трамвае, буду носить синий саржевый костюмчик. Мама поддержала меня обычной своей отрывистой репликой в сторону:

– Вот как ты решила? Ну, попытка не пытка. Сделай все, что сможешь. Я тебе много раз говорила: не получилось – значит, не больно хотелось. То есть плохо старалась.

В переводе это означало: для человека нет ничего невозможного, а хотеть в этой жизни нужно всего. Вряд ли можно было придумать отклик более воодушевляющий.

Когда я вошла в контору компании «Маркет-стрит рейлвей», секретарша сильно удивилась, да и я удивилась не меньше, увидев грязноватые стены и обшарпанную мебель. Я почему-то ждала, что панели будут навощены, а полы – устланы коврами. Не встреть я ни малейшего сопротивления, я бы, наверное, и сама отказалась работать в столь непрезентабельном учреждении. Как бы то ни было, я объяснила, что пришла по поводу работы. Она уточнила, прислало ли меня какое агентство, я ответила, что нет, и она сказала, что они рассматривают только кандидатуры из агентств.

Но на страницах объявлений утренних газет были напечатаны приглашения на должности вагоновожатых и кондукторш – я ей об этом напомнила. Тут на лице у нее отразилось такое изумление, что моя подозрительная натура немедленно взбунтовалась.

– Я хочу получить работу, объявление о которой печатали в сегодняшней утренней «Кроникл», и мне необходимо поговорить с начальником отдела кадров. – Выговаривая высокомерным тоном эти слова и осматривая кабинет так, будто это нефтяная скважина на моем собственном заднем дворе, я чувствовала, как под мышками меня колют миллионы острых раскаленных иголочек. Она увидела путь к спасению, туда и кинулась.

– Его нет на месте. И не будет до конца дня. Можете зайти завтра, если он появится, я уверена, он вас примет.

После этого она развернула стул – ржавые болты скрипнули, – давая понять, что разговор окончен.

– Могу я узнать его имя?

Она полуобернулась, разыгрывая изумление: чего это я еще здесь?

– Имя? Чье имя?

– Начальника отдела кадров.

Нас накрепко связало лицемерное стремление доиграть эту сцену до конца.

– Начальника отдела кадров? А, его зовут мистер Купер, но я не уверена, что он завтра будет на месте. Он… Впрочем, можете попробовать.

– Благодарю вас.

– Не за что.

Я вышла из замызганного кабинета в еще более замызганный коридор. На улице я один за другим прокрутила перед мысленным взором все эти удручающе знакомые шаги, которые так старательно воспроизвели мы с секретаршей – хотя до того я никогда не оказывалась в такой ситуации, да и она, скорее всего, тоже. Мы напоминали двух актрис: обе знают свои роли наизусть, но тем не менее способны искренне плакать над древними трагедиями и заливаться смехом в смешных местах.

Этот краткий и мучительный эпизод не имел никакого касательства ко мне, к истинной мне – равно как и к этой глупой чиновнице. Эта история представляла собой повторяющийся сон, который сто лет назад выдумали бестолковые белые – и теперь он терзает нас раз за разом. Мы с секретаршей напоминали Гамлета и Лаэрта в финальной сцене: из-за того что один предок нанес ущерб другому, мы теперь вынуждены биться на смертельной дуэли. Равно как и потому, что должна же пьеса когда-то закончиться.

Я не просто простила секретаршу, я пожалела ее, как сестру – жертву того же кукловода.

Сев на трамвай, я опустила в ящик плату за проезд, а кондукторша глянула на меня обычным презрительно-суровым взглядом белых.

– Проходим в вагон, проходим в вагон, пожалуйста.

Она похлопала себя по сумке.

Ее гнусавый южный выговор прервал мою задумчивость, и я заглянула на самое дно своих мыслей. Все это ложь, удобная ложь. Секретарша только прикидывается невиноватой, да и я тоже. Шарада, которую мы разыграли в неопрятной приемной, напрямую связана с тем, что я – чернокожая, а она – белая.

Я не пошла внутрь вагона, стояла на приступочке рядом с кондукторшей и злобно на нее смотрела. Мозг вопил с такой энергичностью, что от его заявления у меня вздулись вены, а рот сжался в кольцо.

Я ПОЛУЧУ ЭТУ РАБОТУ. Я БУДУ КОНДУКТОРШЕЙ, БУДУ НОСИТЬ НА ПОЯСЕ ПОЛНУЮ СУМКУ МЕЛОЧИ. БУДУ.

Следующие три недели напоминали пчелиные соты, наполненные решительностью, в леток влетали и вылетали дни. Негритянские организации, в которые я обратилась за поддержкой, перекидывали меня туда-сюда, точно волан на площадке для бадминтона. Чего мне сдалась именно эта работа? Там, где платят в два раза больше, отчаянно не хватает людей. Мелкие чиновники, к которым я смогла пробиться, сочли меня ненормальной. Возможно, так оно и было.

Центр Сан-Франциско сделался чуждым, холодным, улицы, которые я любила с задушевной фамильярностью, превратились в неведомые, злонамеренно петлявшие проулки. Старинные здания, серые рококошные фасады которых хранили мои воспоминания о калифорнийской золотой лихорадке, «Алмазной Лил», Роберте Сервисе, Джоне Саттере и Джеке Лондоне, превратились в надменные постройки, составившие гнусный сговор – не пускать меня внутрь. В трамвайную контору я ездила регулярно, будто мне за это платили. Битва ширилась. Я теперь конфликтовала не только с «Маркет-стрит рейлвей», но и с мраморным вестибюлем здания, где контора находилась, с лифтами и лифтерами.

В этот непростой период мы с мамой сделали первые шаги по долгому пути ко взаимному взрослому восхищению. Она не просила меня ни в чем отчитываться, я не вдавалась в подробности. Но каждое утро она готовила завтрак, давала мне денег на проезд и на обед, будто провожая на работу. Она полностью сознавала несправедливость жизни и то, что в борьбе есть своя радость. Ей было очевидно, что я не ищу славы, и ей было столь же ясно, что я не сдамся, пока не исчерпаю все возможности.

Однажды утром, когда я выходила из дома, она сказала:

– Сколько в жизнь вложишь, столько от нее и получишь. Вложи всю душу в то, что делаешь, помолись – а там уже садись и жди.

В другой раз она мне напомнила, что «кто себе помогает, тому и Бог помогает». Запас афоризмов у нее был неисчерпаемый, и она извлекала их на свет по мере надобности. Удивительное дело, я терпеть не могла клише, но она умела придать им налет новизны и заставить меня задуматься – как минимум ненадолго. Когда меня потом спрашивали, как я получила эту работу, я не могла дать однозначного ответа. Знаю только, что в один прекрасный день – такой же тоскливый, как и все предыдущие, – я сидела в конторе, якобы дожидаясь собеседования. Секретарша подозвала меня к своему столу, протянула пачку документов. Это были бланки заявлений о приеме на работу. Сказала: заполнить в трех экземплярах. Думать о том, победа это или нет, было некогда, потому что стандартные вопросы напомнили мне о необходимости хитрить и изворачиваться. Сколько мне лет? Перечислите предыдущие места работы, начиная с последнего и до первого. Сколько вы зарабатывали, почему уволились? Приложите две рекомендации (не от родственников).

Сидя за боковым столиком, мы с моим мозгом плели замысловатую паутину полуистин и полных неправд. Внешне я оставалась безучастной (давно освоенная уловка), а сама стремительно сочиняла басню про Маргариту Джонсон, девятнадцати лет, бывшую компаньонку и личного шофера Энни Хендерсон (белой дамы) в городе Стэмпс, штат Арканзас.

Мне пришлось сдать кровь, пройти тесты на профпригодность, координацию, тест Роршаха – и вот настал изумительный день, когда я стала первой чернокожей сотрудницей трамвайного управления Сан-Франциско.

Мама дала мне денег на подгонку синего саржевого костюма, я научилась заполнять ведомости, выдавать сдачу, компостировать билеты. Время сгрудилось, и в самом Конце Дней меня болтало на задней площадке шаткого вагона, а сама я мило улыбалась и убеждала своих подопечных «пожалуйста, проходить в середину вагона».

Целый семестр мы с трамваями вместе танцевали шимми, взмывая и соскальзывая вниз по крутым склонам Сан-Франциско. Я отчасти утратила характерную для негритянского гетто привычку заслоняться от мира – я постоянно пробиралась и проталкивалась по Маркет-стрит с ее облезлыми пристанищами для бездомных моряков, мимо тихой гавани – парка у Золотых Ворот, мимо запертых, нежилых с виду зданий в районе Сансет.

Мой график работы выглядел так прихотливо, что нетрудно было поверить: начальство его составляет злонамеренно. Когда я упомянула о своих подозрениях при маме, она ответила:

– Об этом не переживай. Хотела – получила, а получила – расхлебывай. Я тебе покажу: это очень просто, ежели подналечь.

Она не ложилась спать, чтобы отвезти меня в депо к половине пятого утра или забрать меня, если смена заканчивалась перед самым рассветом. Опыт преодоления жизненных опасностей научил ее, что хотя на общественном транспорте со мной ничего не случится, но она «не доверит своего ребенка ни одному таксисту».

Когда начался весенний семестр, я вернулась в лоно официального образования. Я стала старше, мудрее, гораздо самостоятельнее: у меня имелись собственный банковский счет и купленная на свои деньги одежда; я была уверена, что вывела и усвоила магическую формулу и она теперь введет меня в круг веселой жизни, которой живут мои современники.

Как бы не так. Не прошло и нескольких недель, как я поняла, что мы с моими одноклассниками стремительно расходимся в противоположных направлениях. Их занимали и вдохновляли будущие футбольные матчи; я же в недавнем прошлом вела в темноте машину по незнакомому мексиканскому склону. Их страшно волновало, кто достоин стать очередным старостой класса и когда с зубов им снимут металлические скобки, а я помнила, как месяц спала в разбитом автомобиле, как в предрассветные часы ездила кондуктором в трамвае. Сама того не желая, из человека, не ведающего о собственном неведении, я превратилась человека, сознающего свое осознание. Худшей частью этого осознания было то, что я сама не понимала, что именно я осознаю. Я знала, что знаю совсем мало, но была убеждена: тому, что мне необходимо узнать, в Школе Джорджа Вашингтона меня не научат.

Я начала пропускать уроки: бродила по парку у Золотых Ворот, разглядывала сверкающие прилавки универмага «Эмпориум». Когда мама выяснила, что я превратилась в прогульщицу, она сказала, что если мне в какой день неохота будет идти в школу, при том что я не пропущу никаких контрольных и не отстану по учебе, – нужно просто сказать ей, она позволит мне остаться дома. А вот чего, сказала она, ей не надо, так это чтобы звонила какая-то белая и рассказывала про ее дочь то, про что сама она ни слухом ни духом. Тем более ей не надо, чтобы ее ставили в положение, когда этой белой приходится лгать – и все потому, что я, как маленькая, не могу набраться храбрости и сказать правду. На этом прогулы мои закончились, вот только школьные дни стали длинными и угрюмыми, без единого лучика света.

Оказаться в одиночестве и неведении на цирковом канате юности – значит испытать на себе изумительную красоту полной свободы и угрозу безоглядной нерешительности. Немногим удается пережить подростковый возраст – можно сказать, никому. Почти все поддаются на невнятное, но убийственное давление взрослого конформизма. Оказывается, что проще умереть и избежать конфликтов, чем вести постоянную битву с превосходящими силами зрелости.

До последнего времени каждое поколение со все большей готовностью признавало себя виновным в юности и невежестве, все с большей готовностью принимало наказание, которое накладывало на него старшее поколение (которое совсем недавно само признавалось в том же преступлении). Требование немедленно повзрослеть казалось более переносимым, чем безликий ужас неустоявшихся целей, без которого не обходится ни одна юность.

Яркие часы, когда юность бунтует против того, что солнце клонится к закату, сменяют периоды длиной в двадцать четыре часа с названием «сутки»: каждому из них не просто соответствует определенное число, у каждого есть свое имя.

В нежном возрасте чернокожие женщины подвергаются нападению всех этих извечных сил природы и одновременно попадают под тройной перекрестный огонь мужских предрассудков, лишенной логики ненависти белых и отсутствия власти у Черных.

Тот факт, что многие взрослые афроамериканки становятся сильными натурами, часто вызывает изумление, отвращение и даже агрессию. В нем редко усматривают неизбежный итог тяжкой борьбы за выживание, при том что он заслуживает если не восторженного признания, то хотя бы уважения.

35

«Колодец одиночества»[6] стал моим посвящением в тему лесбиянства и, как мне представлялось, в порнографию. Много месяцев книга эта оставалась усладой и угрозой. Она позволила мне краем глаза заглянуть в загадочный мир извращений. Она подействовала на мое либидо, и я сказала себе, что она способствует моему образованию, поскольку из нее я узнала о трудностях существования в потайном мире извращений. Я была убеждена, что среди моих знакомых извращенцев нет. Я, разумеется, исключила из их числа двух женоподобных дяденек, который иногда оставались у нас ночевать и готовили невероятные ужины из восьми блюд – на накрашенных лицах оставались дорожки от капель пота. Но поскольку все их принимали и, что самое главное, они принимали самих себя, я знала, что смеются они искренне, а жизнь их – развеселая комедия, которую они прерывают, только чтобы сменить костюмы и освежить грим.

А вот настоящие фрики, «женщина с женщиной», захватили мое воображение, не вполне туда вмещаясь. Если верить книге, их отвергала родня, над ними издевались друзья, их изгоняли из общества. И это тяжкое наказание они несли лишь из-за своих физических свойств, им совершенно неподвластных.

Перечитав «Колодец одиночества» по третьему разу, я ощутила, что сердце мое кровоточит от сострадания к гонимым непонятым лесбиянкам. В моем представлении слово «лесбиянка» было синонимом гермафродита, и даже если я не переживала от всей души за их бессчастное состояние, меня сильно занимало, как они управляются с простейшими телесными функциями. Неужели у них имеются органы на выбор, а раз так – они пользуются ими по очереди или только теми, которые больше нравятся? Еще я пыталась представить любовные утехи двух гермафродитов, и чем больше над этим размышляла, тем безнадежнее запутывалась. Наверняка наличие всего, что есть у обычных людей, в двойном экземпляре, плюс четыре штуки того, чего у других по два, сильно усложняет все эти дела – еще крепко подумаешь, нужно ли тебе вообще заниматься любовью.

По ходу всех этих размышлений я вдруг заметила, каким низким стал мой собственный голос. Он гудел и рокотал на два-три тона ниже, чем у одноклассниц. Ступни и ладони у меня тоже были отнюдь не миниатюрные и не женственные. Я встала перед зеркалом и беспристрастно рассмотрела свое тело. Для шестнадцатилетней груди у меня были прискорбно неполновесные. Скорее небольшие вздутия – и это еще если смотреть добрым взглядом. От грудной клетки до коленей у меня шла прямая линия, не прерывавшаяся даже крошечным всхолмием. Девчонки младше меня похвалялись, что им приходится брить подмышки, мои же были гладкими, как и лицо. Кроме того, на теле образовалась поросль, которой вообще не находилось объяснения. На первый взгляд, совершенно бессмысленная.

После этого под одеялом у меня поселился вопрос: с чего начинается лесбиянство? Каковы симптомы? В городской библиотеке удалось раздобыть сведения по поводу сформировавшихся лесбиянок (сведения крайне отрывочные), но по поводу превращения в лесбиянку – ни слова. Впрочем, я выяснила, что разница между лесбиянками и гермафродитами заключается в том, что гермафродиты «такими рождаются». Трудно было понять, как возникает лесбиянство: развивается постепенно или настигает со стремительностью, столь же ошарашивающей для пострадавшей, сколь и омерзительной для окружающих.

Я вгрызалась в невнятные книги и в собственные незрелые представления, не находя ни крупицы успокоения или понимания. Голос же меж тем отказывался подниматься в верхний регистр, куда я его изо всех сил пыталась загнать, а обувь приходилось покупать в отделе «удобной для пожилых».

Я обратилась к маме.

Однажды вечером папа Клиддел ушел в клуб, я же присела на край маминой кровати. Она, как всегда, проснулась мгновенно, полностью. (Вивиан Бакстер не имела привычки зевать и потягиваться. Она либо спала, либо бодрствовала.)

– Мам, мне нужно с тобой поговорить… – Необходимость задать этот вопрос была мучительной, ибо разве не содержал он сам по себе подозрение в моей нормальности? Я достаточно хорошо знала свою маму и понимала: соверши я едва ли не любое преступление и сознайся ей в этом, она бы не только не отвергла меня, но напротив – как могла защитила бы. Но вдруг я действительно превращаюсь в лесбиянку – как она на это отреагирует? А потом, есть еще и Бейли, за него тоже тревожно.

– Давай, спрашивай, только брось мне сигарету.

Ее спокойствие меня не обмануло. Она любила повторять, что главный ее секрет в следующем: «Надейся на лучшее, готовься к худшему – а ничему в промежутке не удивляйся». Это прекрасно работало в большинстве случаев, но если единственная ее дочь превращается в…

Она подвинулась, похлопала по постели.

– Ну-ка, дочь, залезай сюда. А то и спросить не успеешь – замерзнешь насмерть.

Лучше пока было оставаться где есть.

– Мамуля, моя записная книжечка…

– Рити, ты про свою вагину? Брось ты эти южные выражения. В слове «вагина» нет ничего неприличного. Медицинский термин. Ну и что с ней не так?

Под лампой-ночником сгустился дым, потом всплыл, пытаясь вырваться из комнаты. Я уже до смерти жалела, что вообще решила ее о чем-то спрашивать.

– Ну? И что? Крабики заели?

Я не знала, кто такие крабики, она меня озадачила. Я решила, что, наверное, у меня и они есть, так что нехорошо будет это отрицать. С другой стороны, а вдруг нет, а я сейчас возьму и совру, что есть?

– Даже не знаю, мам.

– Чешется? Вагина чешется? – Она оперлась на локоть, затушила сигарету.

– Нет, мам.

– Значит, это не вши. Их не пропустишь.

То, что у меня нет «крабиков», меня не расстроило и не обрадовало, я лишь мысленно взяла на заметку: разобраться с ними в следующий визит в библиотеку.

Она бросила на меня пристальный взгляд, и только человек, близко знакомый с ее лицом, заметил бы, как ослабли ее мышцы, и понял бы, что это признак тревоги.

– Надеюсь, у тебя не венерическое заболевание?

Этот вопрос был задан почти в шутку, однако, хорошо зная маму, я была ошарашена.

– Что ты, мамуля, конечно, нет. Какой вопрос жуткий.

Я уже приготовилась вернуться к себе в комнату и терзаться сомнениями в одиночестве.

– Сядь, Рити. Передай мне еще сигарету. – На миг мне показалось: она подумывает, не рассмеяться ли. На этом бы все и закончилось. Если бы она рассмеялась, я бы ей больше никогда и ничего не рассказала. Своим смехом она облегчила бы мне возможность принять и собственную неприкаянность, и безжалостность других. Но мама даже не улыбалась. Лишь медленно затягивалась, удерживала дым за надутыми щеками и только потом выпускала.

– Мам, у меня что-то растет на вагине.

Вот, сказано. Скоро узнаю, предстоит ли мне стать ее бывшей дочерью и повезет ли она меня в больницу на операцию.

– Где именно на вагине, Маргарита?

Ого, дело плохо. Не «Рити», или «Майя», или «дочь». «Маргарита».

– С обеих сторон. Внутри.

Я не заставила себя добавить, что речь идет о кожистых складках, что появились они довольно давно. Это ей придется из меня вытягивать силой.

– Рити, иди принеси мне большой «Уэбстер» и бутылку пива.

Оказалось, ничего серьезного. Я снова стала «Рити», она попросила пива. Если бы все было так ужасно, как мне представлялось, она попросила бы виски с водой. Я принесла толстенный словарь, который она подарила на день рождения папе Клидделу, положила его на кровать. Матрас просел под его весом, а мама развернула ночник, чтобы свет падал на страницу.

Когда я вернулась из кухни и налила ей пива – именно так, как она учила нас с Бейли его наливать, – она похлопала по одеялу.

– Садись, дочка. Прочитай. – Пальцы ее помогли моему взгляду отыскать: «ВУЛЬВА». Я начала читать. Она сказала: – Нет, вслух.

Описание было внятное, речь шла о нормальном явлении. Пока я читала, мама потягивала пиво, а когда я закончила, она еще раз объяснила все простыми словами. Облегчение растопило страхи, они каплями скатились по щекам.

Мама вскочила, крепко меня обняла.

– Тревожиться не о чем, доченька. Такое происходит со всеми женщинами. Естественная вещь.

Я поняла, что можно сбросить тяжкий-тяжкий груз с души. Я заплакала, опустив лицо на согнутую в локте руку.

– А я подумала, что превращаюсь в лесбиянку.

Она погладила меня по плечу – я поняла, что она все еще низко склоняется надо мной.

– В лесбиянку? Да откуда тебе мысль-то такая пришла?

– Ну, эти штуки выросли на… вагине, и голос такой низкий, ступни огромные, а еще ни попы, ни груди – ничего. Ноги совсем тощие.

Тут она рассмеялась. То, что смеется она не надо мной, я поняла мгновенно. Вернее, надо мной, но потому, что я ее чем-то очень порадовала. Смех оборвался, когда она вдохнула дым, но потом опять вырвался наружу. Я из вежливости тоже хихикнула, хотя мне было совсем не смешно. Просто некрасиво смотреть, как человек чему-то радуется, и не показывать, что ты разделяешь эту радость.

Отсмеявшись, мама рассыпала еще пригоршню коротких смешков, а потом повернулась ко мне, утирая глаза.

– Я давным-давно порешила, что у меня будут мальчик и девочка. Бейли – мой мальчик, а ты – моя девочка. Этот, наверху – Он никогда не ошибается. Он даровал тебя мне, чтобы ты была моей девочкой, а значит, ты – девочка. Иди-ка умойся, выпей стакан молока и ложись спать.

Я ее послушалась, однако скоро обнаружила, что новообретенная уверенность не столь велика, чтобы ею можно было заполнить провал, оставленный былой тревогой. Уверенность эта звякала в мозгу, точно монета в жестяной кружке. Я стерегла ее пуще глаза, но за пару недель она обесценилась окончательно.

Одна моя одноклассница – она жила вместе со своей матерью в дамском пансионе – однажды задержалась на улице до его закрытия. Она позвонила мне по телефону и спросила, нельзя ли у нас переночевать. Мама позволила с условием, что моя подруга позвонит от нас своей маме.

Когда она пришла, я встала с постели, и мы обе пошли на кухню на верхнем этаже варить горячий шоколад. Оказавшись у меня в комнате, мы предались ехидным пересудам про подруг, хихикали над мальчишками, ныли, какая скука учеба и как тоскливо жить. Непривычное ощущение – чужой человек в моей кровати (я никогда не спала ни с кем, кроме бабушек) – и фривольное хихиканье в поздний час заставили меня позабыть об основах гостеприимства. Подруге пришлось мне напомнить, что ей не в чем спать. Я ссудила ей одну из своих ночных сорочек и глядела без интереса и любопытства, как она стягивает одежду. На первых стадиях раздевания меня совсем не смущало ее тело. А потом, внезапно, на кратчайший из мигов, я увидела ее груди. И остолбенела.

Формой они оказались как светло-коричневые поролоновые накладки – только были настоящими. В тот миг для меня будто ожили все обнаженные женщины, которых я видела на картинах. Если свести все к одному слову, груди ее были красивы. Целая вселенная отделяла то, что было у нее, от того, что было у меня. Она выглядела женщиной.

Сорочка моя оказалась ей тесновата и сильно длинна, и, когда подруга надумала посмеяться над тем, как нелепо в ней выглядит, я вдруг обнаружила, что меня чувство юмора покинуло безвозвратно.

Будь я постарше, я бы, наверное, подумала, что взбудоражили меня и эстетическое восприятие красоты, и чистая зависть. Но тогда, в нужный момент, обе эти мысли не пришли мне в голову. Я знала одно: меня вывел из равновесия вид женской груди. А значит, хладнокровно-небрежные слова маминого объяснения – тому уже несколько недель – и медицинские термины из словаря Уэбстера не меняют того факта, что в конечном итоге со мной все же что-то не так.

Я кубарем скатилась в чулан душевных терзаний. Тщательно обследовав свое тело в свете того, что я читала и слышала про тех, кого называют коблами и ковырялками, я пришла к выводу, что никаких внешних признаков не имеется: я не ношу брюк, не широкоплеча, не занимаюсь спортом, не хожу мужским шагом, и мне не хочется прикасаться к женщинам. Я хотела быть женщиной, но теперь мне казалось, что в их мир вход мне заказан навеки.

Мне нужен парень. Отношения с парнем прояснят мои отношения с миром. А главное – с самой собой. Если парень мною заинтересуется, он тем самым проложит мне путь в этот странный экзотический мир женственности и жеманства.

В ближайшем окружении кандидатов не наблюдалось. Понятное дело, что мальчиков моего возраста и социального положения больше привлекали девочки с бежевой или светло-коричневой кожей, с волосатыми ногами и гладкими аккуратными губками, да чтобы еще волосы у них «свисали, как грива у лошади». Впрочем, и таким востребованным девушкам предлагали: «Либо уж отдай, либо скажи, где потеряла». Популярная в те времена песенка напоминала им: «Не можешь с улыбкой ответить “да”, хоть не плачь, отвечая “нет”». Даже если от самых миловидных требовали величайшей жертвы за право на «отношения», что оставалось делать непривлекательной? Той, что неприкаянно стояла на извилистой, но повсюду одинаковой обочине жизни, предстояло смириться с положением «приятельницы» – днем и, возможно, и ночью. Проявить щедрость ее попросят лишь в том случае, если ни одной из хорошеньких не окажется в наличии.

Как мне кажется, невзрачные девушки добродетельны исключительно потому, что им редко представляется возможность проявить себя иначе. Она прикрываются аурой недоступности (и через определенное время им это начинают ставить в заслугу) – но это всего лишь защитный прием.

Что касается моего личного случая, я не могла прятаться за маской добровольной добродетели. На меня давили две неотступные силы: мучительное подозрение, что со мной как с женщиной что-то не так, и только что проснувшиеся сексуальные аппетиты.

Я решила взять дело в свои руки. (Неприглядная, но очень подходящая формулировка.)

Неподалеку от нас, выше по склону, на той же стороне улицы, жили двое симпатичных братьев. Пожалуй, среди всех соседских молодых людей они были для меня самыми легкодоступными. Я решила: раз уж бросаться в эротическое приключение, так почему бы не выбрать для эксперимента лучшее из имеющегося. Я вовсе не надеялась залучить одного из них на постоянной основе, но подумала, что, даже если сумею его мимолетно очаровать, может, потом удастся выстроить более долговременные отношения.

В качестве первого шага я решила применить тактику обольщения внезапностью. Однажды вечером, когда я шагала вверх по склону, страдая от смутного беспокойства юности (на деле мне просто было больше нечем заняться), брат, которого я наметила, угодил прямиком в мою западню.

– Привет, Маргарита. – И едва не пошел дальше.

Я приступила к выполнению плана.

– Эй, – произнесла я с ходу, – ты не хотел бы совершить со мной половой акт?

Все сработало. Челюсть у него отвисла – рот раскрылся, точно садовая калитка. Получив преимущество, я перешла в атаку:

– Отведи меня куда-нибудь.

Ответил он не слишком галантно, но винить его в этом я не могу: я не оставила ему пространства для любезностей.

Он спросил:

– В смысле, ты собираешься мне дать?

Я заверила его, что именно это я и собираюсь сделать. Прямо по ходу этой сцены я осознала определенный дисбаланс ценностей. Он считал, что я собираюсь ему что-то дать, а на деле намерение мое заключалось в том, чтобы взять у него то, что мне нужно. По причине приятной внешности и популярности он был страшным задавакой – и поэтому проглядел эту подробность.

Мы отправились в меблированную комнату, которую снимал один его приятель: тот сразу сообразил, что к чему, схватил пальто и был таков. Соблазняемый без лишних слов погасил свет. Я бы предпочла при свете, но не хотела показаться напористее прежнего. Хотя, казалось бы, напористее уже некуда.

Я была скорее взбудоражена, чем смущена, скорее заинтригована, чем испугана. Я не подумала заранее о том, что соблазнение может оказаться процессом чисто физическим. Мне представлялось, что будут долгие сладострастные поцелуи с трепетом языка, будут укромные ласки. Но в колене, раздвинувшем мне ноги, не было ничего романтического, как и в волосатой коже, потиравшейся о мою грудь.

Никакой искупительной нежности – время мы провели в усердных трудах: щупанье, дерганье, ерзанье, тычках.

Мы не обменялись ни словом.

Мой партнер дал мне понять, что дело кончено, когда резко поднялся на ноги – меня же больше всего волновало, как бы поскорее попасть домой. Он, видимо, заподозрил, что это его поимели, – а может, равнодушие с его стороны лишь говорило о том, что от меня он получил до обидного мало. Мне было решительно все равно.

Оказавшись на улице, мы расстались, бросив лишь что-то вроде: «Ну, давай, увидимся».

Благодаря истории с мистером Фрименом девять лет назад при проникновении я не почувствовала боли, а по причине отсутствия романтической составляющей нам обоим показалось, что ничего, считай, и не произошло вовсе.

Дома я тщательно осмыслила свой провал и попыталась дать оценку своему новому положению. Я переспала с мужчиной. Меня поимели. Мало того что мне это не понравилось, так и моя нормальность по-прежнему осталась под большим вопросом.

А где же все эти переживания в духе «лунная ночь в прерии»? Со мной что-то явно совсем не так, если я не в состоянии проникнуться чувствами, которые заставляли поэтов сочинять строку за строкой, Ричарда Арлина – одолевать просторы Арктики, а Веронику Лейк – предать весь свободный мир.

На первый взгляд, трудно найти объяснение этой моей очевидной ущербности, но, будучи продуктом (или правильнее будет сказать «жертвой»?) южного негритянского воспитания, я решила, что «рано или поздно скумекаю, что к чему». И уснула.

Три недели спустя – все это время я почти не думала про этот странный и странно пустой вечер – я обнаружила, что беременна.

36

Мир обрушился, и знала об этом одна лишь я. Люди ходили по улицам, будто и не замечая, что тротуары крошатся у них под ногами. Они делали вид, что вдыхают и выдыхают, я же знала, что весь воздух высосан одним гигантским вдохом Всемогущего Господа. Одна лишь я задыхалась в ночном кошмаре.

Малозначительная радость, которую доставлял мне тот факт, что если я могу родить ребенка, то я явно не лесбиянка, забилась в самый укромный уголок моего мозга, куда его затолкали могучие тычки страха, вины и отвращения к самой себе.

До того я целую вечность воспринимала все свои невзгоды как злокозненные прихоти рока и злых духов – теперь пришлось смириться с тем, что в нынешней катастрофе повинна я сама. В чем винить несчастного, которого я сама заставила со мной переспать? Чтобы проявить глубинную двуличность, человек должен обладать одним из двух качеств: либо беспардонным тщеславием, либо непрошибаемым эгоцентризмом. Он должен верить в то, что все в мире вращается вокруг него, что людьми можно помыкать как вздумается, а также что сам он – пуп не только собственного мира, но и всех миров, населенных другими. В моем характере не было ни первого, ни второго, поэтому груз беременности в возрасте шестнадцати лет я взвалила на собственные плечи – по справедливости. Понятное дело, нести его мне было не по силам.

В итоге я написала письмо Бейли – он был в море на своем торговом судне. Он ответил, посоветовав не сообщать маме о моем положении. Мы оба знали, что она – убежденная противница абортов и, значит, скорее всего, велит мне бросить школу. Бейли заметил, что, если я брошу школу, не получив аттестата, вернуться назад будет почти невозможно.

Первые три месяца, пока я приучала себя к мысли, что беременна (на самом деле связь между беременностью и рождением ребенка я осознала лишь за несколько недель до родов), прошли как в тумане: дни как бы оставались под поверхностью воды, не всплывая.

По счастью, мама была в тот момент полностью поглощена и повязана построением собственной жизни. Как обычно, меня она воспринимала как нечто, расположенное на закраине ее бытия. Я здорова, одета, улыбаюсь – значит, сосредотачиваться на мне нет никакой необходимости. Как обычно, главной ее заботой было сполна проживать дарованную ей жизнь; того же она ждала и от своих детей. Причем без всяких выкрутасов.

Под ее не слишком пристальным взглядом я постепенно набирала вес, кожа моя разгладилась, поры затянулись – как на блине, поджаренном на сковородке без масла. И все же она ничего не подозревала. Еще за несколько лет до того я выработала собственный кодекс, от которого не отступала. Я никогда не врала. Считалось, что я не вру из гордости: мне страшно, что меня разоблачат и заставят признать, что я способна на нечто, недостойное олимпийских небожителей. Мама, видимо, постановила для себя, что, поскольку я выше бытового вранья, значит, и на обман неспособна. Тут она обманулась.

Я каждым своим движением изо всех сил изображала этакую невинную школьницу, у которой нет забот серьезнее, чем контрольные в конце четверти. Любопытно, что, играя эту роль, я почти что постигла суть подростковых вывертов. За вычетом того, что в определенные моменты я чисто физически не могла не сознавать, что в моем теле происходит нечто очень важное.

По утрам я никогда не могла сказать заранее, не придется ли мне выпрыгивать из трамвая, на полшага обгоняя тепловатую волну тошноты, грозившую захлестнуть и унести. Оказавшись на твердой почве, за пределами качкого вагона, в котором все руки облеплены запахами недавних завтраков, я вновь обретала равновесие и оставалась ждать следующий.

Школа вновь обрела очарование. Впервые со времен Стэмпса мне стало интересно получать сведения ради них самих. Я зарывалась в факты, как в нору, и находила восторг в логичности математических решений.

Изменение своих реакций (хотя в то время я еще не осознавала, что многому через них научилась) я приписываю тому, что в этот, безусловно, важнейший период моей жизни на меня не давила безнадежность. Жизнь двигалась, как конвейер. Она шла вперед, без преследования и преследователя; единственная моя мысль состояла в том, чтобы держать голову прямо, а язык за зубами и сохранять равновесие.

В середине второго триместра вернулся Бейли, привез мне из Южной Америки браслет из витого серебра, «Взгляни на дом свой, ангел» Томаса Вулфа и целый набор новых неприличных анекдотов.

Когда пошел шестой месяц, мама уехала из Сан-Франциско на Аляску. Она должна была открыть там ночной клуб и собиралась задержаться на три-четыре месяца, чтобы наладить работу. Присматривать за мной поручили папе Клидделу, но я, по сути, осталась предоставлена сама себе, если не считать ненавязчивой опеки наших жиличек.

Мама отбыла после бодро-жизнерадостной прощальной вечеринки (и действительно: многие ли чернокожие добираются до Аляски?), а я чувствовала себя дрянью, потому что дала ей уехать, не сообщив, что она скоро станет бабушкой.

Через два дня после окончания Второй мировой войны я вместе с одноклассниками по Летней школе Сан-Франциско стояла на церемонии получения аттестатов. В тот же вечер, оказавшись в лоне ставшего мне таким дорогим нашего семейного дома, я наконец-то раскрыла свою страшную тайну и, проявив исключительную храбрость, оставила папе Клидделу записку у кровати. Там было сказано: «Дорогие родители, мне очень жаль, что я опозорила семью, но я беременна. Маргарита».

Смятение, которое воспоследовало за моим признанием отчиму в том, что недели через три или около того мне рожать, было совершенно в духе комедии Мольера. Вот только юмор мы смогли оценить только много лет спустя. Папа Клиддел сообщил маме, что срок у меня «недельки этак три», на что мама – впервые взглянув на меня как на женщину – возмущенно ответила: «Да какие тут три недельки». Оба они приняли тот факт, что срок у меня куда больше, чем они решили поначалу, но как ни силились, не могли поверить, что я восемь месяцев и одну неделю носила ребенка, а они – ни сном ни духом.

Мама спросила:

– И что за парень?

Я сказала. Она его вспомнила, но очень смутно.

– Хочешь за него замуж?

– Нет.

– А он хочет на тебе жениться?

Отец ребенка перестал со мной разговаривать на четвертом месяце.

– Нет.

– Все понятно. Нет никакого смысла губить сразу три жизни.

Она не осуждала меня ни втайне, ни в открытую. Она была Вивиан Бакстер Джексон. Надейся на лучшее, готовься к худшему – а ничему в промежутке не удивляйся.

Папа Клиддел заверил, что волноваться мне не о чем.

– Женщины рожают детей с тех самых пор, когда Ева съела то самое яблоко.

Он отправил одну из своих официанток к Магнайну купить мне платьев для беременных. Следующие две недели я моталась по городу: посещала врачей, принимала витамины (таблетки и уколы), покупала одежду для новорожденного и – за вычетом редких минут одиночества – радовалась неизбежному и прекрасному событию.

После недолгих схваток, без особой боли (я осталась при убеждении, что боль при родах сильно преувеличивают) на свет появился мой сын. Как благодарность смешалась в моих мыслях с любовью, так и чувство обладания слилось с материнством. У меня есть ребенок. Прекрасный и при этом мой. Только мой. Никто мне его не покупал. Никто не помогал мне пережить эти угрюмые серые месяцы. Да, мне оказали помощь с зачатием, но никто не станет отрицать, что у меня была непорочная беременность.

Моя единоличная собственность – и при этом я боялась до него дотрагиваться. Когда меня выписали из больницы, я часами просиживала рядом с его колыбелькой, впитывая загадочность его совершенства. Все выступы на его теле были столь миниатюрными, что казались незавершенными. Мама обращалась с ним запросто, с небрежной уверенностью опытной няни; я же боялась, что меня заставят его перепеленать. Я ведь страшно неуклюжая. Вдруг я его уроню или попаду пальцем в эту пульсирующую ямку у него на макушке?

Однажды вечером мама подошла к моей кровати и принесла моего трехнедельного сына. Откинула одеяло и велела мне его подержать, пока она подложит клеенку под простыню. Объяснила, что он теперь будет спать со мной.

Я тщетно ее отговаривала. А что, если я случайно повернусь, раздавлю его насмерть, переломаю эти хрупкие косточки? Но мама и слышать ничего не хотела, и через несколько минут это чудное золотце уже лежало на спинке посреди кровати и улыбалось мне.

Я прилегла на краешек постели, съежившись от страха, и дала себе клятву всю ночь не смыкать глаз. Однако режим «поесть-поспать», который был установлен еще в больнице, а потом поддерживался маминым диктатом, меня сморил. Я уснула.

Меня слегка потрясли за плечо. Мама прошептала:

– Майя, проснись. Но не шевелись.

Я тут же поняла: она меня разбудила, потому что это нужно ребенку. Я замерла.

– Я не сплю.

Она включила свет и произнесла:

– Посмотри на маленького.

Меня обуял такой страх, что я не могла заставить себя пошевелиться и взглянуть в середину постели. Мама повторила:

– Посмотри на маленького.

В голосе не было грусти, это помогло мне выпутаться из тенет ужаса. Младенец уже не лежал в середине кровати. В первый момент я подумала, что он сам сдвинулся. А потом, всмотревшись, обнаружила, что лежу на животе и рука у меня согнута под правильным углом. Малыш спал в укрытии из одеяла, приподнятого у меня на локте и предплечье, – приткнувшись к моему боку.

Мама прошептала:

– Видишь, поступать правильно можно, не думая. Правильную вещь ты сделаешь и так, без всяких мыслей.

Она погасила свет, а я слегка погладила своего сыночка и опять уснула.

Об авторе

Майя Анджелу выросла в городе Стэмпс, штат Арканзас. Помимо автобиографий, ставших бестселлерами, – среди них «Поэтому птица в неволе поет» и «Сердце женщины», она – автор ряда поэтических сборников, в том числе «Феноменальной женщины», «Я все же встану», «Биение утра» и «Мама». Майя Анджелу скончалась в 2014 году.

Примечания

1

Здесь и далее в отдельных случаях слово negro переведено словом «негр», которое в русском языке стало просторечным (а многими считается оскорбительным) и используется как историзм. Архаизм «цветной» (colored) в отношении чернокожих в тексте также используется как историзм. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Первая строка сонета У. Шекспира в переводе С. Я. Маршака.

3

1 дюйм = 2,54 см.

4

Перевод на русский Е. Бекетовой.

5

Цитата из «Гамлета» У. Шекспира (перевод на русский М. Лозинского).

6

Роман британской писательницы Рэклифф Холл.

Content

Майя Анджелу
Поэтому птица в неволе поет

Предисловие Опры Уинфри

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Об авторе

Примечания