Фронт без окопов

ДОЧЬ НАЧАЛЬНИКА ЗАСТАВЫ

Был полдень. Пограничники обедали. Из открытых окон столовой доносились веселые голоса, взрывы смеха, звяканье посуды.

За низким штакетником, опоясавшим дом начальника заставы, показалась курносая девочка в коротком ситцевом платье. Ветер трепал ей подол, ворошил светлые льняные волосы, делая их похожими на легкие облетающие пушинки одуванчика.

Выпорхнув из калитки во двор заставы, девочка оглянулась. Кому-то назидательно погрозила, юркнула обратно в калитку и тут же выскочила вновь, следуя по пятам за важным дымчатым котом.

— Кис, кис, кис… — щурясь от солнца, ласково звала она его.

Кот, брезгливо отряхивая от соринок словно одетые в белые чулки передние лапы, короткими перебежками продвигался к кухне, откуда шел аппетитный запах жареных котлет и наваристого борща.

— Иринка по следу идет! — выглянув в окно, рассмеялся повар.

Пограничники на минуту оторвались от тарелок. В окнах показались улыбающиеся лица — девочка была любимицей заставы.

— Скомандуй ему: лапы вверх — и сади в сумку! — весело посоветовал кто-то Иринке.

Ира послушалась совета. Она подхватила кота, намереваясь усадить его в болтавшуюся на руке мамину сумочку. Но добродушный кот, видимо, не хотел опаздывать к обеду. Мяукнув, он ловко кувыркнулся и со всех ног бросился наутек от своей хозяйки. А та, зажав поцарапанную руку, с громким плачем побежала домой. На зеленой траве посреди двора осталась лежать черная сумка. Столовая загомонила — пограничники «воспитывали» своего товарища, давшего девочке неразумный совет.

— Ты почему плачешь? — спросила Иру мать.

— Я не плачу. Это слезки сами побежали, — уже успокаиваясь, ответила девочка.

— Ну, хорошо. Иди умойся, будем обедать. Аллочка вон уже давно покушала и спит.

После обеда, когда Ира тоже уснула, Лукерья Самсоновна принялась наводить в доме порядок. Она вымыла посуду, прибрала раскиданные в комнатах игрушки, постирала и вывесила сушить на ветерок распашонки, платьица, пеленки.

За годы жизни на границе Луша постепенно переняла некоторые военные правила и обычаи, перенесла их в быт своей семьи. По субботам на погранзаставе устраивали генеральную уборку: мыли полы в казарме, столовой, канцелярии, подметали двор, заготовляли для кухни дрова, очищали от хлама кладовки. Муж Луши — начальник заставы старший лейтенант Павлов строго следил за тем, чтобы везде было чисто, все было на своем месте. «Без порядка нет дисциплины!» — напоминал он подчиненным.

По субботам и Луша делала у себя такую же уборку. «Заместитель начальника заставы по хозяйственной части», — как в шутку называл жену Василий, — она выросла в деревне и с малых лет была приучена к труду. Луша видела, как сложна и беспокойна у Василия служба, и старалась со всеми домашними делами управляться одна. Пусть в те короткие часы, когда он бывает дома, ничто его не беспокоит, пусть спокойно отдыхает, читает книги или рассказывает Ире ее любимые сказки.

Вот и сейчас, пока девочки еще не проснулись, Луша торопилась закончить мытье полов.

— О, да у тебя тут все блестит! — воскликнул появившийся у раскрытого окна Василий. — Товарищ Павлова, смир-р-но! — неожиданно скомандовал он. — За образцовое выполнение хозяйственных работ в квартире объявляю благодарность!

— Рада стараться, товарищ старший лейтенант! Смотри, не забудь записать благодарность в мой послужной список.

— Не беспокойся, не забуду. Спят? — кивнул Павлов на дочек.

— Угомонились.

— А я тебе новость принес: только что дежурный принял телефонограмму — всех жен комсостава приглашают в Перемышль, там будет завтра отрядное женское собрание. Поедешь?

— Конечно, — обрадовалась Луша. — Заодно и по магазинам побегаю. Иринке надо сандальки купить, да и себе, может, что на платье подберу.

— Тогда кончай с приборкой поживее и собирайся. Машина продукты привезла, разгрузят — обратно пойдет. На ней и уедешь.

— А как же ты? Управишься тут с ними? — озабоченно взглянула Луша на спящих дочек.

— Ничего, управлюсь.

Посоветовавшись, они решили все же пригласить на время отъезда Луши дочку знакомого крестьянина из соседнего села — Геню. Настоящее имя ее было Ядвига, родители ласково называли девочку Ядзеней, а Ира переделала на свой лад — в Геню. Так и стали ее звать на заставе.

— Сейчас я кого-нибудь пошлю за Геней, — сказал Павлов, — а позднее сам дойду до Яна.

Через полчаса Луша уже сидела в кабине грузовика. Шофер завел мотор. У Василия вдруг защемило в груди. Но он ничего не сказал жене, а только крикнул вдогонку:

— Завтра, смотри, возвращайся! Не задерживайся!

…Ян Тырда отбивал во дворе старую косу. Увидев Павлова, он прислонил ее к стене хаты и пошел навстречу.

— Здравствуйте, товарищ начальник! — сказал он по-русски, приподнимая над головой выгоревшую на солнце войлочную шляпу.

— Добрый вечер, пан! — произнес Павлов, подавая руку.

— Га, пан! — рассмеялся Тырда. — Проше сядать… А может, и так. Может, и вправду паном стал. Сколько лет я ею, — он показал на отливающую синевой косу, — косил панское поле, а теперь вот уже второй год буду косить свое. А кто мне землю дал? Русские большевики. Выходит, это вы меня паном сделали…

Они присели на завалинку и по-крестьянски, не спеша, повели разговор о земле, о хозяйстве, о видах на урожай. Ян Тырда, вспоминая прошлое, рассказал, как он отбывал панщину, с утра до ночи гнул спину на чужой земле. А что заработал? Мозоли на руках да обидную кличку «быдло»…

В дальнем конце улицы, спускавшейся к реке, запылило возвращавшееся с пастбища стадо. Давно ли сюда, на запад, на Сан, переместилась со Збруча граница — еще и двух лет нет, а у Яна Тырды уже гуляют в стаде корова с телком. Вон она важно несет бледно-розовое вымя, переполненное молоком. В конюшне бьет копытом конь, доставшийся при разделе панского именья. В хлеву хрюкает кабанчик. Наконец-то пришел достаток и в дом Тырды, стали явью мечты, от которых, бывало, не спалось по ночам. И все-таки опять нет покоя его душе, опять донимают, пересиливая сон, думы — тревожные думы о том, а надолго ли это счастье, не вернется ли старая, бессчетное число раз клятая, жизнь?

Ян покрутил в задумчивости прокуренный ус и, кашлянув от смущения, сказал:

— А что я хочу спросить вас, Василий Яковлевич: не придется ли в скором времени нам воевать? Как вы думаете?

— С кем?

— С германом, с кем же больше? Недавно жинки с покоса пришли, сказывают, с той стороны, из-за Сана, им кричали косцы: немцы войска подвозят, по всему Засанью расквартированы их части.

— Если они начнут, будем драться, а там еще посмотрим, чья возьмет!..

Прощаясь, Павлов пообещал Тырде отпустить завтра Ядвигу сразу же, как только вернется жена.

— Добже, добже! — ответил Ям.

Село постепенно затихало, не зажигая огней, укладывалось спать. Павлов спорой походкой шел вдоль плетней по узенькой тропинке, выбитой в траве босыми ногами селянских девчат и ребятишек.

В стодоле, мимо которого он проходил, всхрапнул конь, закудахтали потревоженные куры. Где-то хлопали калитки. От клуба доносился веселый говор и смех — там балагурили с девчатами сельские хлопцы…

Все это, по выработавшейся с годами пограничной привычке, ловил чутким ухом Павлов. Но сколько он ни напрягал слух, среди вечерних звуков не услышал тех, которые в последние дни доносились с той стороны, заставляя погранзаставу быть настороже.

Тихо было в раскинувшемся за Саном старинном украинском городе Ярославе. Тихо было и в соседних с Ярославом селах Жемове и Добче, откуда с позавчерашнего утра и до сегодняшнего полудня пограничным нарядам слышалось гудение танковых и автомобильных моторов, ржание лошадей.

Не знал Павлов, что на его заставу уже наведены стволы орудий и минометов; что в районе Ярослава и прилегающих к нему сел и хуторов заняли исходные позиции для наступления танковая дивизия и конный корпус семнадцатой армии генерала фон Штюльпнагеля, приготовилась к внезапному прыжку вся группа армий «Юг», а на дальних аэродромах замерли в ожидании сигнала тяжелые бомбовозы четвертого германского воздушного флота.

Не знал Павлов и того, что на одной из застав округа задержан перебежчик — немецкий солдат Альфред Лискоф и что, по его словам, командир взвода лейтенант Шульц уже объявил солдатам: завтра на рассвете непобедимая немецкая армия начнет наступление против России. О сообщении солдата, в прошлом рабочего из города Кольверка, сына коммуниста, было немедленно доложено командованию погранвойск. Перебежчика приказали направить во Львов.

«Почему же на той стороне притихли? — думал Павлов. — Закончили учения и отдыхают? Ведь завтра воскресенье. Или это затишье перед бурей? Вон и Ян Тырда говорит: немцы готовятся к войне». Разговоры об этом Павлов слышал от местных жителей не первый раз. А дыму без огня не бывает… Но почему от командования никакого предупреждения нет?..

Павлова беспокоила смутная тревога. «Эх, не стоило Луше уезжать в Перемышль! Зря отпустил!» — вздохнул он и прибавил шагу.

На заставе дежурный доложил ему: на границе происшествий нет, возвратившиеся наряды ничего особого не заметили. Все спокойно. Но это-то и тревожило Павлова, вызывало у него подозрения.

Он заглянул на минутку домой. Спеленутая Аллочка начмокивала во сне пустышкой. Ира лежала на кровати в обнимку с куклой, а Геня прикорнула на диване. Пусть спят… На столе что-то было закрыто скатеркой. Павлов поднял уголок, усмехнувшись, поглядел на приготовленные для него Геней яичницу и стакан молока; есть не стал, только выпил молоко и, выйдя на цыпочках из дома, ушел проверять наряды.

С границы он вернулся после полуночи. Не раздеваясь, лишь расстегнув ворот гимнастерки и ослабив ремень, прилег на кушетку — через час нужно было вставать, чтобы выслать на границу новые наряды.

Короткий сон оборвал внезапный взрыв. Тугая волна ударила по окнам, со звоном посыпались стекла. Павлов вскочил. Вскрикнула и заплакала Ира. Перепуганная Геня взметнулась, не зная, что делать.

«Артналет! Снаряд… Куда он попал? Заставу — в ружье… в окопы! Детей… что делать с ними?»

— Геня, беги с девочками к себе домой! — крикнул на ходу Павлов.

Через минуту, между взрывами, на дворе заставы раздался его повелительный голос:

— Застава — к бою! Занять оборону по боевому расчету!

*

…Разбуженные артиллерийской канонадой и перестрелкой у моста через Сан, женщины метались по комнатам в Доме приезжих. Слышались испуганные, взволнованные голоса:

— Да что ж это такое делается?

— Ой, батюшки, пожар!

— Уж не штаб ли горит?

— Штаб, штаб!

— Неужто война?

Луша сидела на койке у окна. Все, что творилось вокруг, казалось ей не настоящим, похожим на страшный сон. Вчера съехавшиеся с застав женщины видели, как над Перемышлем прошел самолет со свастикой на фюзеляже. Вечером, когда Луша возвращалась с концерта из гарнизонного Дома Красной Армии по набережной Сана, ей показалось странным, почему заречная, немецкая, часть города почти полностью затемнена. Странным и жутким. Сейчас женщины опасливо выглядывали в окна. Отсюда было видно, что делается в городе. Там, на улицах, в утренней мгле вставали темные фонтаны разрывов. На берегу Сана, у моста, в городском парке уже кипел бой. С запада на восток, завывая моторами, одна за другой прошли три группы самолетов. Но Павлова словно ничего не видела. После первого же артиллерийского залпа она как будто окаменела.

— Луша, Луша! — вздрагивая от взрывов, теребила ее за рукав Елена Елютина. — Очнись! На тебе лица нет!

К Елене испуганно жалась дочка-школьница. Она приехала с матерью в город, чтобы сходить на концерт, посмотреть кино, а увидела, как рушатся дома от снарядов.

— Ох, Лена, — вырвалось у Лукерьи, — что там с моими? Уж кляну себя, кляну: дура я, дура, зачем поехала!

— Да ты подожди, не казнись! — попыталась подбодрить ее Елена. — Может, у наших спокойно. Может, они только здесь налетели — на штаб, на город. Давай-ка позвоним на заставы.

Луша бросилась в соседнюю комнату к телефону, но коммутатор штаба не отвечал. Откуда было знать женщинам, что вражеские диверсанты из фольксдойче перерезали телефонные провода. Да если бы они и не были перерезаны, штаб все равно не смог бы ответить. Первыми же снарядами немцы вывели из строя станции — радио и телефонную. Штаб не мог связаться с заставами, с полевыми армейскими частями, гарнизонами укрепрайонов, не мог доложить о нападении управлению пограничных войск, расположенному во Львове.

Над городом вставали клубящиеся косые столбы пожаров. Горели вокзал и вагоны на железнодорожных путях, склады, нефтехранилище, электростанция. Часа через три после начала обстрела артиллерия перенесла огонь на загородные тыловые дороги. Стала явственнее ружейная и пулеметная стрельба на ближних и дальних улицах. Только в городском парке она уже утихла. Просочившаяся сюда рота «бранденбуржцев», переодетых в гражданскую одежду, — со специальным заданием посеять в городе панику, — к тому времени была полностью уничтожена пограничниками.

О женщинах, съехавшихся в Перемышль, в первые часы забыли. О них вспомнили, когда перестрелка приблизилась почти к самому Дому приезжих. Начальник пограничного отряда подполковник Тарутин вызвал интенданта Гончарова.

— Жен комсостава и штабные документы эвакуировать в тыл, в Нижанковичи! — приказал он ему.

Гончаров напрямую к дому прорваться не смог: подъезд находился под пулеметным обстрелом. С двумя пограничниками он проник сюда окольным путем.

Женщины вылезали в окно, на крышу какого-то сарая. С крыши спускались во двор. Перебирались через забор в крепость. По двору ее бежали до ближней улочки. Там их ждали грузовики. Эвакуация проходила быстро — все были без вещей, лишь с маленькими чемоданчиками или сумочками.

Павлова и Елютина держались вместе. Лукерья помогала Елене выводить дочку, принимала девочку из окна, поддерживала на лестнице, когда спускались с сарая.

— Держись за меня! Не бойся, не уроню! — подбадривала она девочку.

Когда машины выскочили на львовское шоссе, женщины увидели: Перемышль горел. Горели пограничные заставы, украинские и польские села и хутора, расположенные по правому берегу пограничной реки. На дороге и по обочинам валялись разбитые машины, повозки, мертвые лошади с оскаленными зубами, убитые люди в военной и гражданской одежде. Над шоссе, словно стервятники, кружили немецкие самолеты. Они гонялись даже за отдельными пешеходами.

В Нижанковичах, в тридцати километрах от Перемышля, вывезенных и пришедших с границы женщин и детей набралось около сотни. И хотя каждая из жен командиров в душе не допускала даже мысли, что ее муж погиб в первой схватке с врагом, многие к этому времени уже стали вдовами. Это были первые беженцы войны.

Ночью их эвакуировали во Львов.

И в Нижанковичах, и по пути во Львов, везде, где только представлялась возможность, Павлова спрашивала у каждого встречного красноармейца и командира в зеленой фуражке, не знают ли они чего-либо о судьбе ее мужа и дочек. Ей отвечали одно: «Нет, не знаю. Ничем обрадовать не могу».

Лишь один штабной командир, ехавший во Львов, очевидно, для связи, несколько утешил ее:

— Дерутся ваши, крепко дерутся! Стрельба на вашем участке не утихает ни на минуту. Да вы не волнуйтесь. У них там двадцать два станковых пулемета и батальон из укрепрайона, так что голыми руками их не возьмешь!..

Так она и уехала из Львова, ничего не узнав о своей семье.

В вагоне, переполненном эвакуированными, было тесно и душно. Поезд шел не по расписанию, а как придется, подолгу стоял на станциях и разъездах, уступая дорогу воинским эшелонам. Лукерья Самсоновна, казалось, ничего этого не замечала. Всеми своими мыслями она была там, на заставе.

Миновали Киев. Осталась позади Украина. Началось Поволжье. Чтобы попасть на родину, в Кировскую область, Павловой давно бы надо сделать пересадку на Москву, но она все ехала и ехала в том же вагоне, словно ей было все равно, куда ее везут.

В поезде она близко сошлась с женой командира-пограничника Екатериной Бакаевой. Так вместе с ней и доехала до ее родного города — Мелекеса. На родине Екатерину ждало письмо от мужа, в котором он сообщал, что жив и здоров, продолжает воевать. Лукерья Самсоновна, не медля ни минуты, послала Бакаеву телеграмму: «Прошу сообщить о судьбе Павлова». И вот, — нескоро, но пришел короткий ответ:

«Мужа не жди глубоко сочувствую Бакаев».

*

Была у Яна Тырды одна дочь, а стало три. У кого война убавила семьи, а ему прибавила. Глядя на плачущих девочек, он задумчиво теребил висячие усы и тяжко вздыхал.

Трехлетняя Ира протяжно тянула:

— Маму на-до-о-о! Ма-а-му на-до-о-о!

— Не плачь, не плачь! — уговаривала ее Геня. — Вот скоро прогонят германа, и мама приедет.

Часто плакала Ира, а еще чаще — двухмесячная Алла. Сморщив носишко, она чмокала губами, искала материнскую грудь. Ей подливали в рожок коровьего молока.

Тырда не мог спокойно смотреть на детские слезы. Он уходил из хаты, искал себе какое-нибудь дело во дворе. Но чем бы ни были заняты руки, думы о судьбе девочек не покидали его. «Скоро прогонят германа, и мама приедет», — вспоминал он слова дочери и опять сокрушенно вздыхал: нет, видно, не скоро. Немцы во всю трубят о победах, фронт уходит все дальше на восток. Хватит ли у России сил повернуть его вспять?..

Не успел Ян Тырда определить, что ему делать с девочками, как на него обрушились новые беды.

Без материнского молока Аллочка заболела. Она судорожно корчилась в люльке. Почти круглые сутки Геня качала ее, носила на руках — малютка плакала день и ночь, забываясь сном на короткие минуты. Она таяла на глазах, в ней еле теплилась жизнь. Через две недели она погасла.

«Иезус-Мария! — сокрушался Ян, строгая доски для гробика. — Приедет Лукерья Самсоновна, как в глаза ей буду смотреть? Скажет: не уберегли дочку. Что я отвечу?»

Чужое горе стало его горем. Крепкий, не знавший устали в работе, Тырда как-то сразу сдал, постарел.

Ира держалась в семье Яна отчужденно. Все ей здесь было незнакомо: люди, обстановка, язык. Но от Гени она не отходила ни на шаг. И та относилась к ней, как к младшей сестренке, делала все, чтобы девочка не чувствовала своего одиночества, меньше тосковала о матери. Шла Геня сено грести — Иру с собой, в огород грядки полоть — Ире первая морковка, корову доить — Ире чашка парного молока.

Со временем девочка привыкла. Подражая Ядвиге, она уже называла Яна «тату», а ее мать — «маму». Она стала в семье как родная. «То добже!» — удовлетворенно думал Ян.

А в селе хозяйничали немцы. Они отобрали у Тырды лошадь, оставив взамен ее старую, с избитыми плечами и потертой холкой, клячу. Ни пахать на ней, ни возы возить. «Теперь все хозяйство пойдет прахом!» — махнул рукой Ян, взглянув на вислогубую коняку. За Саном, в Ярославе, стоял немецкий гарнизон. Для него то и дело требовали масло, сало, птицу. По селам и хуторам Присанья шныряли немецкие прислужники и холуи — украинские националисты. Они вылавливали в лесах и тихих хуторах оставшихся раненых пограничников, партийных и советских работников, местных активистов, измывались над женами командиров.

Как-то Ядвига прибежала из села в слезах и бросилась к отцу с мольбами, чтобы он спас Иру. От подружки, дочки корчмаря, она узнала, что пьяный немецкий офицер грозился утопить девочку в колодце: говорит, чтобы и духу большевистского не было!

Долго в ту ночь, ворочаясь с боку на бок, не мог уснуть старый Тырда — вспоминал прошлое, думал о том, как поступить с дочкой Павловых.

Всю жизнь ясновельможные паны разжигали у Яна чувство вражды к русским. И устно, и печатно твердили изо дня в день: он живет бедно потому, что земли мало; а землю, говорили они, захватили русские и украинцы. Вот когда Польша раздвинет свои восточные границы от Балтийского моря до Черного, тогда Тырда разбогатеет и тоже станет паном. Но для этого надо разбить русских большевиков, этих красных комиссаров, которые согнали всех крестьян России в коммуны, обобществили их жен, заставили спать под одним одеялом. Они, эти русские большевики, и здесь не прочь бы создать такую же коммуну…

Нельзя сказать, что Ян сильно верил этому, но и сказать, что совсем не верил, — тоже нельзя. А когда пришли на Сан «русские большевики» в зеленых фуражках, тогда он окончательно убедился, что все эти разговоры выеденного яйца не стоят. После прихода Красной Армии ему дали землю, от панского поля отрезали — ее оказалось вполне достаточно для всех крестьян села; и скотом обзавестись помогли, и налоги сократили. Он считал себя в большом долгу перед большевиками, потому и приютил у себя русских девочек. И сейчас, когда Ядвига сказала, что немец грозится убить Иру, Ян решил удочерить ее. Но не это лишило его сна и покоя, а сомнение в том, правильно ли он поступит, если окрестит дочь советского офицера, коммуниста, в костеле…

А утром, неся на руках принаряженную Иру, он шел вместе с Ядзеней по улице села. Удивленные селяне смотрели им вслед.

— Проше ойченьку, — обратился Тырда к ксендзу, — окрестите ее и запишите на мое имя.

Так Ираида Павлова стала католичкой Ириной Тырда, а по семейному просто — Ирця. Ириной ее нарекли потому, что в семье Тырды никто, даже Ядвига, не знал ее полного имени — Ираида.

А о судьбе Лукерьи Самсоновны не было никаких вестей. Где она, жива ли — ни слуху, ни духу. От дальних знакомых узнал Тырда, что будто бы всех жен комсостава в первый же день войны отправили из Перемышля на машинах во Львов. А что с ними дальше сталось, никто сказать не мог. Может, погибла Лукерья где-нибудь на дальней дороге от вражеской бомбы, может, скончалась от лихой болезни или увезли на каторжные работы в Германию. А может, и жива-здорова.

Неизвестна была и судьба начальника заставы. Среди убитых пограничников, стойко оборонявших заставу в первые дни войны, как сказали Тырде, Павлова не нашли…

Время шло. Ядвига из голенастого и угловатого подростка превратилась в стройную, красивую паненку, а Ирина вытянулась, окрепла под крылом своей заботливой нянечки. Вот уже снова прокатился через село Шувско фронт, на этот раз с востока на запад, и, грозно громыхая пушками, ушел за Ярослав. Вот уже те пушки, с опущенными стволами, молчаливые, зачехленные, плавно катятся через село в сторону Львова, и на кумачовых полотнищах, прикрепленных к бортам грузовиков, написано: «Встречай, Родина, своих сыновей с великой Победой!» Вот уже минуло первое послевоенное лето, а от Лукерьи Павловой по-прежнему ни писем, ни телеграмм…

Однажды Ира играла у завалинки в куклы с соседскими девочками.

— Ирцю! — окликнула ее из окна Ядвига.

— Цо?

— Ходь ту, прэнтко!

Когда Ира прибежала в хату, Ядзеня усадила ее на стул, принесла в тазике теплой воды и принялась мыть ей с мылом ноги. Затем вытерла насухо и стала надевать белые-белые гольфы с пушистыми кисточками на шнурочках. Надела и новенькие туфли, платье, причесала пушистые волосы, вплела в них ленту, и отошла, любуясь и словно спрашивая: ну, как?

— Добже! — удовлетворенно сказал Ян.

Ира смотрела на них радостно-удивленно.

— Завтра в школу пойдешь! — объяснила ей Ядвига.

А на другой день они шли по улице к сельской школе, держась за руки, как две родные сестры…

Село, в котором жила Ира, после войны отошло к Польской Народной Республике. Так бы, наверное, и продолжала жить русская девочка в семье польского крестьянина Яна Тырды, если бы не один случай.

В начале второго послевоенного лета служебные пути-дороги привели в Шувско советского офицера. В разговоре с селянами он неожиданно узнал об Ираиде Павловой — дочери своего бывшего сослуживца, и тут же решил наведаться к Тырде.

— Отдай девочку мне, — сказал майор Яну. — Если отца и матери нет в живых, я разыщу родственников, а то и сам удочерю ее.

— Не обижайтесь, пане майор, не отдам. Вдруг у нее мать объявится? А не приедет Лукерья Самсоновна, пусть Ира растет у меня — я ее поважаю лучше родной!

*

На военной машине в сопровождении офицера-пограничника Лукерья Самсоновна спешила в Шувско. Уже давно осталась позади государственная граница, под колеса автомобиля стлалась знакомая дорога на Перемышль, на Ярослав, а Лукерья все молчала. Так она не проронила ни слова до самого Шувска. Разные в ней боролись чувства: боязливая радость сменялась сомнениями — ее ли это девочка? А вдруг это дочь какого-нибудь другого погибшего офицера? Нет, нет, такого не может быть! Довольно с нее того, что она испытала.

С тех пор, как по этой дороге ее увезли пять лет назад на восток, у нее не было радостных дней. Даже праздник Победы принес ей слезы — она еще раз с горечью почувствовала свое вдовье одиночество, еще раз пожалела, что не осталась в тот субботний вечер дома. «Лучше бы уж встретить беду вместе с ними — с мужем, с дочками…» А что все они погибли, она в этом не сомневалась. Все эти годы, где бы она ни работала — в колхозе, на льнозаводе, на маслозаводе, — она сама и через советские органы писала и просила военные штабы и ведомства сообщить ей о судьбе Василия, Ираиды и Аллы. Ответы приходили по форме разные, а по сути одинаковые: точных сведений нет, пропали без вести… И вдруг нежданно-негаданно одна знакомая сообщила ей, что Ира жива, находится в Шувске у Яна Тырды, и будто бы ее даже видел какой-то майор, возвращавшийся из Германии на родину. Майор сообщил об этом одной жене командира, та знакомой Лукерьи — так и дошла эта весть по цепочке до далекой деревни Верхне-Березово, затерявшейся среди лесов на северо-западе Кировской области. Не откладывая ни дня, ни часа, Павлова добралась в путь.

По обочинам шоссе стояли задумчивые яблони с набивающимися плодами, мелькали узкие полоски кое-где еще не сжатой пшеницы, ровные рядки окученного картофеля. До чего же жарко в машине. И этот резкий залах бензина, просто дышать нечем! У Лукерьи ломит виски, обсохли губы. Будет ли конец дороге? Скорей бы уж доехать, узнать…

Вот, наконец-то, и Шувско. И дом Тырды.

С замирающим сердцем Лукерья Самсоновна торопливо переступила порог хаты. За столом — она видела только ее одну — сидела чем-то очень знакомая и в то же время совершенно незнакомая светловолосая девочка с голубыми бантиками в косичках и, болтая босыми ножонками, пила из эмалированной кружки молоко.

— Ира, дочурка моя родная!.. Кровинушка ты моя! — ринулась мать к девочке.

— Цо то? Я не вем тэй пани, — отстранилась удивленная Ира.

Лукерья не поняла слов дочери, но сердцем почуяла, что та не признает в ней мать. Вот и гостинцы не взяла, отвела назад руки. Какое материнское сердце может выдержать это! Лукерья Самсоновна разрыдалась.

— Доченька, милая, ведь я твоя мама, мама… — повторяла она.

Ира насупленно молчала. С немым состраданием наблюдали эту сцену и старый Ян, и Ядвига, и офицер-пограничник, и собравшиеся у открытого окна хаты соседи.

…Долго пришлось Лукерье Самсоновне уговаривать дочь поехать с ней, объяснять, как и почему она осталась тут без матери. Ира, уцепившись за Ядвигу, прильнув к ней, говорила:

— Никуда я от вас не поеду!..

Только после того, как Ядвига сказала, что поедет вместе с ними, Ира согласилась сесть в машину.

Нет, пожалуй, таких слов благодарности, которых бы не сказала Лукерья Самсоновна Яну Тырде за воспитание дочери. Она хотела было вознаградить Яна, но тот остановил ее на полуслове: «Ничего не возьму! Забудьте об этом и думать».

На прощанье старый Ян крепко поцеловал Иру и произнес дрогнувшим голосом:

— Ну, будь счастлива, дочка!

Хлопнула дверца. Машина, разгоняя кур, запылила по улице села. Ядвига проводила Иру и Лукерью Самсоновну далеко в поле. Тяжело было и ей расставаться с сестричкой.

Машина остановилась. Геня прижала Иру к груди:

— Прощай, сестричка! Расти счастливой, люби маму. Не забывай и меня…

Сорвав с головы платок и уткнув в него лицо, чтобы заглушить рыдания, она метнулась с дороги в высокие подсолнухи.

*

В тот же день мы сидели с Лукерьей Самсоновной в номере офицерской гостиницы во Львове, на площади Перемоги — Победы. Слабый ветерок колыхал на окнах тюлевые занавески. В комнате было тихо, прохладно.

Окна ее выходили на затененный пятиэтажным зданием двор, и ни летний зной, ни шум машин, проносившихся по площади, почти не проникали сюда.

Лукерья Самсоновна сбивчиво рассказывала мне о дочери, о себе. Она была полна радости, что ее дочь теперь с ней, и полна тихой скорби от посещения тех мест, где лежит в земле ее маленькая Аллочка и где стойко сражался с врагами ее муж. О судьбе Василия ничего определенного узнать от жителей Шувска ей не удалось.

Перед нами посреди комнаты играла уже освоившаяся в новой обстановке, живая, подвижная девочка лет восьми, в белом платьице и белых, домашней вязки, гольфах с завязанными у колен кисточками. У нее были такие же светлые и пушистые волосы и такие же серые глаза, как у Лукерьи Самсоновны. Подбрасывая голубой шар, она что-то тихонько напевала по-польски. Вдруг шар выскользнул из рук и плавно поплыл в дальний угол комнаты. Девочка кинулась за ним вдогонку и нечаянно натолкнулась на стоявшую поблизости кровать.

— Ирочка! — взметнулась с места Лукерья Самсоновна. — Больно? Ушиблась?

Девочка отрицательно покачала головой.

— Горемычная ты моя… Как же называть-то меня будешь? Зови меня — мама. Хорошо?

— Ма-ма, — повторила девочка протяжно.

Лукерья Самсоновна подхватила ее на руки и принялась целовать.

— Вы уж извините меня, — обратилась ко мне Павлова, опуская Иру да пол и вытирая глаза. — Ведь она — единственное, что оставила мне война.

Мы вернулись к прерванному разговору. Но я видел, что Павловой сейчас не до меня, и попрощался с ней…

Прошло пятнадцать лет после этой встречи. По заданию редакции я приехал в село Черновское Кировской области. Ездил по полям, беседовал с механизаторами, льноводами. И вдруг в мимолетном разговоре услышал знакомые названия деревень: Большая Медведовщина, Верхне-Березово. Те самые деревни, которые когда-то называла мне во Львове Лукерья Самсоновна Павлова, рассказывая о себе и погибшем муже-пограничнике. Где она сейчас? Где ее дочь? Как они живут? Спросил председателя колхоза Юрия Гавриловича Лебедева — не знает и не слыхал. Но Лебедев тут же стал звонить во все концы по телефону: в школу, в клуб и еще куда-то.

— Есть Павлова Лиза и дочь у нее Любовь; не эти ли?

— Нет, — отвечаю, — не эти.

И снова звонки. Наконец, выясняется: Лукерья Самсоновна работает уборщицей в Верхне-Березовской школе.

И опять мы сидим с ней и вспоминаем прошлое. Сидим летним вечером у ворот на вынесенных из избы стульях. Теперь ее не надо спрашивать об одном и том же дважды — она рассказывает подробно и все по порядку. Из этого рассказа я узнал, что Ира мало-помалу привыкла к ней, училась в школе, окончила в Черновском десятилетку. Училась она хорошо, но до самого последнего класса труднее всего ей давался русский язык. После учебы вышла замуж за приезжавшего к родным в Черновское шахтера и уехала на Урал.

— Я уж бабушкой стала, — рассмеялась Павлова. — К ним пока не еду, хочу здесь до пенсии доработать.

С Яном Тырдой они вначале переписывались, а потом Ядвига вышла замуж, сам Тырда куда-то из Шувска переехал, и связи оборвались.

Перед прощаньем Павлова, вздохнув, сказала:

— Сохнуть уж я стала, надломила меня война. Горя, которое она принесла, хватит нам на всю жизнь, да еще и детям нашим останется…

В эту, вторую нашу встречу, Лукерья Самсоновна спросила меня, не слыхал ли я чего-нибудь о муже. О Павлове я ничего не знал, но пообещал ей навести справки. Долго и безуспешно писал в разные места, обращался к старым знакомым-пограничникам, к писателю Владимиру Беляеву, интересовавшемуся одно время обороной Перемышля и написавшему книгу «Граница в огне». Но помочь мне никто не мог. Наконец, послал письмо в «Львовскую правду». Газета его напечатала. А через несколько дней я получил письмо из Равы Русской от бывшего пограничника Владимира Алексеевича Пушкарева. Он сообщал, что погранкомендатура, которой командовал капитан Савченко и в состав которой входила застава старшего лейтенанта Павлова, дралась на пограничных рубежах до 28 июня.

«Я служил на заставе старшего лейтенанта Евдокимова. В ночь на 22 июня, — пишет Владимир Алексеевич, — находился с рядовым Клименко в наряде у оврага Грязного. Овраг подходил к реке Сан. В 3 часа 35 минут послышался гул самолетов. Потом появились лодки с немцами.

С первых часов войны гитлеровцы сразу почувствовали, что имеют дело с пограничниками. Они хотели с засученными рукавами пройти через границу, но осеклись. Мы вдвоем уложили из ручного пулемета на реке Сан более двух десятков вражеских солдат.

Совместно с частями укрепрайона мы получили приказ удерживать границу. В ночь на 29 июня нам приказали отойти в направлении Перемышля. Но Перемышль был уже занят. Поэтому пошли на Медыку — Мостиску — Львов — Броды.

Когда мы подходили ко Львову, примерно около местечка Зимине Воды обнаружили вражеский десант в форме внутренних войск НКВД около ста человек, который был нами разгромлен полностью.

Старшего лейтенанта Павлова я знал. Он погиб геройски под Бродами, когда ваши две комендатуры уничтожали немецкий десант. Это было с 29 на 30 июня 1941 года».

Это пока все, что стало известно о начальнике заставы Василии Павлове.

ФРАНТИРЕР КОЗЛОВ

На столе лежала пачка документов, написанных на трех языках: испанском, французском и русском.

— Вас интересуют эти бумаги? Их история? Ну, что ж, попытаюсь рассказать. Только извините — для начала я закурю…

Виктор Иванович смущенно улыбнулся, сунул в рот папиросу и торопливо чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Достал из коробка вторую. Прикурив, затянулся глубоко и с шумом выдохнул сизое облако дыма. И трудно было понять, что это: слишком ли сильная затяжка или скрытый тяжелый вздох, невольно вызванный воспоминаниями о давно пережитых днях.

— Вы знаете, что говорят французские учителя своим ученикам на уроках географии? — неожиданно обратился ко мне Виктор Иванович. — Они говорят, что Франция — это цветущий сад Европы, что Франция — это благословенный рай. Но мне после того рая никакой ад не страшен…

Виктор Иванович вновь зажег спичку и стал прикуривать еще не потухшую папиросу. Его длинные крепкие пальцы чуть заметно дрожали, живые темно-карие глаза, казалось, вглядывались в картины давно минувших лет.

— Осенью сорок третьего года, — продолжал он, — судьба, как говорят в таких случаях, забросила меня на юг Франции, на побережье Средиземного моря. Вы, наверное, видали, как перевозят по железной дороге скот. Так вот, нас привезли туда в таких же наглухо закрытых вагонах. Оборванные, грязные, истощенные от постоянного недоедания и болезней, мы и в самом деле мало, пожалуй, походили на людей. А жизнь любого из нас была для наших охранников дешевле скотской. Чуть что не так — не так ступил, не так повернулся — автомат с плеча, хлоп — и нет человека…

Виктор Иванович задумался.

— Тяжело все это вспоминать, — признался он, вздохнув. — Попали мы в «цветущий сад Европы» за попытку к бегству. Об этом я позднее расскажу. Обстановку на фронтах того времени, надеюсь, вам не надо объяснять, сами знаете. Немцы несли в России большие потери. Чтобы восполнить их, гитлеровское командование перебрасывало на Восточный фронт воинские части с берегов Лионского залива, где они строили оборонительные укрепления. Предполагалось, что именно здесь, на юге Франции, англичане и американцы высадят десанты, чтобы открыть второй фронт. Снятых со строительства укреплений своих солдат гитлеровцы заменяли советскими военнопленными. Нас заставляли рыть траншеи, возводить железобетонные бункеры для огневых точек… Мы, естественно, выполняли только черновую работу, а всем заправляли немецкие военные специалисты.

До этого — и дома, и в армии — мне не раз приходилось брать в руки лом и лопату. Я знал, как с ними обращаться, и знал, что нет ничего тяжелее, чем копать сырую глину. Для этого надо иметь в руках силенку, и она у меня, скажу не хвастаясь, была. Но серый французский известняк — и глине не чета. Он похож на отошедшую после морозов грязь: к лопате льнет, а вглубь не пускает. День-деньской долбишь, долбишь — все руки в кровь собьешь, а сзади только и слышишь: «Шнеллер! Шнеллер!» Это значит: «Быстрее! Быстрее!»

На завтрак и ужин, если их можно так назвать, нам выдавали эрзац-кофе и по кусочку сырого хлеба наполовину с опилками, на обед — жиденький брюквенный суп-баланду. Мы никогда, ни одного дня, не были сытыми. Постоянно испытывали сосущий под ложечкой голод. Ну, и дохли, конечно, в том «раю», словно прихваченные холодом мухи…

Но бывали иногда и светлые дни. Это когда кого-нибудь из нас посылали в Безье: то за цементом, то за проволокой, то за другим чем. Кто попадал в поездку, почти всегда приезжал сытым и товарищам привозил. Простые французы делились с нами последним куском. Как-то раз мне выпало счастье поехать в город. Сопровождал нас, пятерых, один немецкий солдат. Улучив момент, пока он оформлял какие-то бумаги, мы с Иваном Корнеевым заскочили в ближайший магазин. За такие отлучки, между прочим, не очень строго взыскивали. Убежать мы не могли — куда ни ткнись, везде их гарнизоны и патрули. Нас же за версту видать было — мы ходили в каких-то реставрированных обносках военного образца. За каждую отлучку немцы взимали с нас дань — из того, что давали нам французы, отбирали табак, сигареты, вино, если оно доставалось кому-нибудь от щедрых виноградарей. Французского языка ни Корнеев, ни я не знали и ошиблись: магазин оказался ювелирным.

— Вот тебе на! Не туда попали! — разочаровался Иван.

— Да, здесь нам ничего не отломится, — заметил я, окинув взглядом сверкающие браслеты и кольца.

За прилавком стояли двое: худощавый черноватый мужчина и под стать ему симпатичная женщина — черные волосы вот такой пышной шапкой. Оба с любопытством смотрели на нас. В магазине больше никого не было. Корнеев сразу же повернулся и вышел. Следом за ним направился к выходу и я. И вдруг мужской голос остановил меня.

— Вы русский? — услышал я брошенный вдогонку вопрос на моем родном языке.

— Да! — остановился я.

— А как оказались в Безье?

Я коротко объяснил, что по соседству с магазином, во дворе — немецкий склад, и мы приехали получать с этого склада груз.

Мужчина, обменявшись взглядом с женщиной, вышел из-за прилавка и взял меня за рукав.

— Идемте. У нас найдется для вас кое-что.

Женщина осталась в магазине. Мы прошли во внутреннюю дверь и по темным запутанным коридорчикам и лесенкам поднялись на четвертый этаж в маленькую, убого обставленную каморку. «Неказисто живет торговец золотыми изделиями, — подумал я. — Что он за человек? Бывший грузинский князь или бакинский нефтепромышленник, удравший сюда после революции? Зачем он затащил меня в эту дыру?»

Незнакомец подвинул мне стул и опять стал допытываться, кто я такой и как попал во Францию. По-русски он говорил хорошо, правда, с каким-то южным акцентом. Но не зря говорят: кто обжегся на молоке, тот и на воду дует. Я отвечал ему осторожно, стараясь не обмолвиться лишним словом.

На стене висела большая карта Европы, на которой приколотая булавками красная нитка обозначала линию фронта. Во время разговора я украдкой взглядывал на нее — хотелось запомнить, где проходит фронт, чтобы рассказать ребятам. Хозяин, заметив это, вдруг поднялся и вышел. Мне показалось, что он сделал это для того, чтобы я мог рассмотреть карту без всякой опаски. Я тут же этим воспользовался. Через несколько минут он вернулся в сопровождении старушки, которая несла поднос с угощением. Мне предложили поесть. И здесь впервые за многие месяцы я утолил свой голод.

Мне нельзя было отлучаться надолго. Я сердечно поблагодарил хозяев и сказал, что дольше оставаться у них не могу, что мне пора идти, а то могут быть и для меня, и для них неприятности. Они дали мне сверток с продуктами и сигарет. Петляя по тому же темному лабиринту, мы вышли в магазин. Прощаясь, его владелец крепко пожал мою руку и пригласил обязательно заходить к нему, когда я снова приеду в Безье.

Эта встреча обрадовала меня… и обеспокоила. Новый знакомый отнесся ко мне по-дружески, но все же меня одолевали сомнения: «А может, он не такой, каким показался? Может, ловко играет в добряка, а сам заманивает в какую-нибудь ловушку?» Я восстановил в памяти весь наш разговор и, убедившись, что ничего лишнего не сказал, успокоился.

Мы по-прежнему долбили известняк, подстегиваемые окриками: «Шнеллер! Шнеллер!» Но в короткие минуты отдыха я все чаще засматривался на дальние холмы и горы с террасами виноградников и густыми зарослями маки́. Маки́ — это вечнозеленые кустарники. Однако у этого слова появилось второе значение — так называли французских партизан. Маки-кустарники укрывали маки — участников движения Сопротивления Франции, спасали их от преследования, давали возможность устраивать засады и подкарауливать оккупантов на горных дорогах. Из этих кустарников партизаны, возглавляемые таинственным Мануэлем, совершали дерзкие налеты на раскиданные по побережью немецкие гарнизоны. Слухи об их вылазках доходили и до нас. «Хорошо бы уйти в маки! Стукнуть ломом по башке вон того очкастого ефрейтора, что ходит поодаль, и — в горы!.. А дальше что? Французского языка я не знаю — как найти маки? А может, владелец ювелирного магазина знает?» — думал я, глядя на далекие горы.

Через неделю или две — сейчас уже не помню — меня вторично послали в Безье. Едва я вошел в магазин (а не зайти я, сами понимаете, не мог), как хозяин тотчас же закрыл дверь на ключ. Мы опять поднялись в ту же каморку. Он подвел меня к карте и очень подробно обрисовал положение на фронтах. Выводов он никаких не делал, но из его объяснений не трудно было понять, что фашистская Германия обречена на поражение. Тут я не постеснялся и прямо спросил его:

— А на чьей стороне вы? Кто вы?

— Я — француз, — ответил он кратко.

— Это ваш магазин?

— Да. А вы кто? — спросил он в свою очередь. — Кем были в армии?

Сказать или не сказать?.. И я решился открыться первым, сказать ему то, чего никому не говорил за все пребывание в плену.

— Я — бывший политрук и комиссар батареи Козлов. На фронт нас ушло семь братьев. Шестеро по ту сторону, а я один — по эту. Так случилось!

— Что вы сейчас делаете на побережье?

Я подвел его к окну и показал на соседний двор, где мои товарищи грузили на машину колючую проволоку.

— Не хочу больше это делать!.. Не могу! Помогите мне уйти в маки!

Хозяин внимательно посмотрел на меня и подал небольшой кулек.

— Извините, что маловато, — сказал он. — С продуктами у нас туго, но для вас всегда найдем. Заходите! А с маки я не имею связи, но кое-что постараюсь разузнать… у друзей. Что узнаю, сообщу вам в следующий раз.

Мы попрощались. В душе я унес уверенность, что он связан с партизанами и не признается в этом либо потому, что не доверяет мне, либо не хочет ничего предпринимать, не посоветовавшись с товарищами.

С большим нетерпением я ждал новой встречи с ним.

— Ну, как? — спросил я сразу же, как только мы вновь оказались вдвоем в его каморке.

— Мои друзья хотели бы знать, при каких обстоятельствах вы… попали в плен? Извините, но вы, надеюсь, понимаете, почему их это интересует.

Его прямой вопрос требовал от меня такой же прямоты… И я рассказал ему все, как было.

— На моей родине, а родился я в одной из деревень Кировской области, — говорил я тогда французу, — издавна существовал обычай: давать людям прозвища. Прилепят иному такое, что он носит всю жизнь, как пятно, порой и незаслуженно. Прозовут каким-нибудь Тюхой-Матюхой или, скажем, Злыднем, а там иди, объясняй каждому, что ты не такой. Так вот, и у меня помимо моей воли тоже оказалось темное пятно…

В марте сорок второго года, после окончания Ленинградского военно-политического училища, в звании младшего политрука я прибыл на Волховский фронт, на должность заместителя командира батареи. Начатое нашими войсками наступление на Любань захлебнулось. Обстановка на левом берегу Волхова, где мы удерживали небольшой плацдарм, сложилась исключительно тяжелая. Распутица, грязь. Подвоза боеприпасов и продовольствия — почти никакого. К концу мая Вторая ударная армия оказалась в окружении. Прирезали всех коней и съели. Больше есть было нечего. От голода пухли. На чем держались? На одном патриотизме.

Мы, может быть, тогда и пробились бы к своим, если бы не трусость и не предательство генерала Власова. Вот уж у кого была черная душа! Он добровольно сдался немцам и отдал приказ сдаваться всей армии. Когда слух о его измене дошел до подразделений, невозможно представить, что творилось…

Решили мы пробиваться к своим. Через фронт. Брели по лесам несколько дней. Я еще до этого заболел дизентерией. Она довела меня до того, что я еле ноги таскал. А тут от голода, от морального надлома окончательно выбился из сил. Сяду и без посторонней помощи встать не могу. Повсюду рыскали немцы, прочесывали леса. Напоролась на них и наша группа. Внезапно. Лицом к лицу. Что делать? Обороняться нечем — патронташи давно пустые. Да и какая тут, откровенно сказать, оборона, если один без поддержки другого стоять на ногах не мог. Поднять руки? Так это же страшнее смерти! Замахнулись кто штыком, кто прикладом, но они двух или трех скосили автоматами, а у остальных выбили из рук оружие. Так я, комиссар, еще несколько дней назад призывавший бойцов драться до последнего вздоха и сам не щадивший себя в бою, оказался в плену. И не просто стал пленным, а вроде тоже как бы власовцем — его соучастником по предательству… Что я тогда переживал — не выразишь никакими словами!..

После пленения доставили меня на станцию Новинка Ленинградской области, втолкнули в какой-то грязный барак. Народ тут был пестрый — и те, кто сдался вслед за Власовым, и кто, притаившись до поры до времени, дожидался прихода немцев, чтобы поступить к ним в прислужники, и кто — наподобие меня — попал сюда, как кур во щи.

Я оказался в группе из семнадцати человек, которую заставляли выполнять различную хозяйственную работу: ухаживать за конями, пилить для кухни дрова, носить воду.

Как-то повар-немец велел мне присмотреть за котлом. До службы в армии я окончил техникум общественного питания и в кулинарии понимал толк. А сварить котел супу не так уж мудрено. «Гут, гут!» — попробовав суп, удовлетворенно произнес повар. На второй день я уже был приставлен к нему в помощники.

Работая на кухне, стал присматриваться к людям, заводить знакомства. Мало-помалу у нас сколотилась группа из десяти-двенадцати человек. Это были Сергей Стукалов, Андрей Елин, Иван Субботин, Виктор Ананьин, Петр Лосев, Виктор Лысанов и другие. Познакомился я также с местным жителем Иваном Канашенковым — через его детишек. Они иногда прибегали ко мне на кухню, и я тайком подкармливал их супом. Вскоре у нас с Канашенковым установились дружеские отношения. Он рассказывал мне, что знал о партизанах, а я делился этим с товарищами.

А наши партизаны действовали вовсю. Помню, какой однажды поднялся у немцев переполох, когда возле станции Новинка, буквально под носом у карателей, партизаны взорвали два километра железнодорожного пути. Движение поездов было остановлено на неделю.

Потихоньку я начал прощупывать настроение товарищей, заговаривать о побеге.

Вечером двадцать восьмого сентября сорок третьего года — этот день крепко врезался мне в память — мы собрались на квартире у местной учительницы Елизаветы, по национальности полячки. Пришли все, кроме Виктора Ананьина. Оказалось, что его угнали на какую-то работу в соседнюю деревню. А у него были карта и компас, добытые у немцев. Что делать? Бежать так или отложить? Учительница нервничает: вот-вот должен заявиться квартирант-немец. Договорились собраться на завтра, вечером.

А на следующий день все изменилась. Один из нашей группы — Анатолий Матиевич — сказал о замышляемом побеге своему товарищу. А тот — другому. Слух дошел до немцев. В полдень всех нас построили и отправили на станцию Оредеж разгружать железнодорожный состав.

— Виктор, дело неладно, — говорит мне Елин.

А я и без него вижу, что неладно. Смотрю, выдергивают немцы из нашей группы одного за другим, уводят и запирают в подвал бывшего Дома культуры. Я хоть и вида не подаю, а на душе у меня кошки скребут.

Вечером загнали нас на ночлег в тот же Дом культуры, на третий этаж. У дверей поставили охрану. Лежу я на полу — лихорадит меня. А вдруг, думаю, выколотят немцы на допросе из кого-нибудь то, что им нужно…

Слышу, открылась дверь. Вошли двое: фельдфебель и фашистский прихвостень из пленных Алтанец Георгий. Карманными фонариками светят в лица. Кто лежит книзу лицом, пинками заставляют перевернуться. Зажмурил я глаза, притворился спящим. Шаги все ближе, ближе. «Хир!» — значит: «Здесь!» — говорит Алтанец фельдфебелю. Пнул меня сапогом в бок:

— Поднимайсь!

Встал.

Подтолкнули к выходу.

Иду по двору, ночь такая светлая, лунная. Неужели, думаю, последняя… Мысленно прощаюсь с женой, с детишками. Ничего меня в эти минуты так не страшило, как то, узнают ли когда-нибудь мои дети, что их отец не был ни предателем, ни изменником, и оказался в плену по стечению обстоятельств…

В комнате, куда привели меня, за столом — три гестаповца.

— Ваши карты раскрыты! — сказал один из них, едва я перешагнул порог. — Вчера ночью вы хотели бежать к бандитам! Кто еще есть в вашей группе? Говори, ну!

Всю свою волю скрутил я в тугой узел, улыбнулся и спокойно ответил:

— Куда же я побегу без ног по лесам, по болотам. Они вон знают, — показываю на фельдфебеля и Алтанца, — еще недели нет, как я бросил костыли.

И это была правда. В Новинке я переболел тифом, после которого у меня получилось осложнение на ноги. И хотя в последнее время чувствовал себя здоровым, но костыли не бросал, создавал видимость, что еще не совсем поправился.

Немцы о чем-то поговорили меж собой. Потом тот, который допрашивал, вышел из-за стола, приблизился ко мне.

— О, я вижу, тебе весело!

Сильный удар рукояткой пистолета по голове… Перед глазами закружился рой разноцветных мотыльков. На ногах я удержался. Приказали стать в угол, лицом к стене, а в комнату ввели еще кого-то.

Слышу команду:

— Повернись!

Поворачиваюсь — и вижу перед собой Лосева. Спрашивают:

— Знаешь его?

— Знаю.

Показывают Лосеву на меня:

— С ним хотел бежать?

— Нет! — отвечает твердо Лосев. — У нас о побеге даже разговоров никаких не бывало.

— Гут! Ты не говоришь — другой скажет.

Лосева увели. Мне снова приказали стать лицом к стенке. Приводят Ивана Субботина. Повторяется та же сцена… Очная ставка ничего им не дала.

В подвале мы томились больше двух недель. О чем только за это время я не передумал, каждому часу, каждой минуте своей жизни выверку сделал. Пасмурным днем в середине октября вывели нас всех на площадь. Приехали эсесовцы. Обер-лейтенант фон Людерс приблизился к нам и начал говорить по-русски:

— Я пришел делайт здесь маленький операция. Когда есть больной, приходит хирург. Ви есть больной. Ви есть не наши друзья. Я буду делайт операция сам.

Из его ломаной речи мы поняли, что в других местах участились добеги и попытки к бегству русских военнопленных. Одна группа, почти одновременно с замышляемым нами побегом, ушла к партизанам, убив перед этим немецкого офицера.

«Вот почему, — подумал я, — гестаповцы так упорно пытались выявить у нас зачинщиков».

Людерс дал знак. Из дверей подвала показались в сопровождении конвоя Сергей Стукалов, Иван Субботин, Анатолий Матиевич. Они шли со окрученными за спиной руками. Одежда на Субботине висела клочьями. На теле, казалось, не было живого места. Их остановили в середине полукольца, перед нами.

— Они есть бандиты! — показал на них перчаткой обер-лейтенант и добавил, что каждого из нас ждет такая же участь, если мы вздумаем бежать.

После этого наших товарищей увели под мост через реку Оредеж и расстреляли. Нас загнали в вагоны и увезли на запад. Так я и очутился во Франции.

Вот что я рассказал тогда французу.

— Теперь вы знаете обо мне все! — заявил я ему в заключение. — И я прошу вас дать мне убежище или немедленно переправить к маки. В лагерь я не поеду!

Француз энергично поднялся со стула и стал ходить взад-вперед по комнате. Видно, мой «ультиматум» его рассердил, но он сдерживал себя.

— Вы человек военный, — сказал он строго, — и должны понимать, что такое приказ. А приказ такой: вам оставаться пока там, где вы работаете, вести пропаганду среди русских солдат, информировать их о положении на фронтах и постепенно сколачивать вокруг себя надежное ядро.

— Чей приказ? — спросил я.

— Местной организации Резистанс.

— Резистанс? Первый раз слышу. Что это такое?

— В электричестве — активное сопротивление. В жизни — еще более активное и стойкое сопротивление французских патриотов гитлеровцам. Резистанс объединяет и франтиреров, и маки.

Тогда я еще не разбирался, какая между ними разница, и спросил об этом француза.

— Очень незначительная, — разъяснил он мне. — И те, и другие ведут борьбу за освобождение Франции от оккупантов. Цель, как видите, одна, а средства разные. Маки, или по-вашему партизаны, скрываются в лесах и горах, откуда делают внезапные налеты на немецкие подразделения. Франтиреры внешне ведут обычный образ жизни: спят дома в своих кроватях, работают, гуляют по улицам, сидят в кафе, но тайно состоят в боевых организациях и действуют по их заданиям. Мои друзья; предлагают вам стать франтирером. Вы согласны?

— А какая будет моя задача?

— Кроме того, что я уже сказал, постарайтесь разузнать, где и какие возводятся на побережье оборонительные сооружения. По возможности, подробно и точно…

Так я стал франтирером. У меня появилась цель в жизни. Если до того я долбил землю за черпак брюквенной похлебки и с жадностью съедал эту баланду, чтобы опять долбить землю, то теперь мог мечтать, и мои мечты, начинали становиться явью.

Каждый мой взмах ломом — это, если хотите, удар по своим. И от бессилия изменить что-либо горело в груди, жгло душу и тяжелая наша жизнь становилась еще тяжелее. А теперь все пошло по-иному. Теперь я знал, что нужен Резистанс, нужен незнакомым мне людям, которые борются за освобождение своей страны от фашистов, а это значит, и за освобождение моей Родины. И на душе стало немного веселее.

В то время Франция жила ожиданием второго фронта. Даже высказывались предположения о месте высадки десанта. Одним из наиболее вероятных мест упоминался юг страны. Здесь, якобы, союзники хотят перебросить мост из Африки в Европу. Слухи об этом проникали и к нам. Да, между прочим, мы и сами кое о чем догадывались. Не зря же немцы привезли нас за тридевять земель и заставили строить укрепления. Поэтому понятно, какое важное поручение дал мне хозяин ювелирного магазина.

Среди военнопленных были у меня надежные друзья. Я крепко сдружился с Константином Хлебниковым, Александром Ивановым, Василием Паршиным, Иваном Монаховым. Всякий раз они с нетерпением ждали меня из Безье, зная, что я привезу самые последние, самые свежие сведения о событиях на фронтах. Через них я и начал собирать данные о строительстве оборонительных сооружений. Мне думается, они понимали, что интересуюсь этим я неспроста, но ни о чем не спрашивали, а я до поры до времени решил не говорить им ничего.

Сведения накапливались постепенно. Мы собирали их не день и не два. Все, что рассказывали мне друзья, я должен был держать в уме. Записей, конечно, никаких не вел. Запоминать приходилось многое — и виды оружия, и количество стволов, и калибры, и толщину стен дотов.

В мае сорок четвертого года, где-то уже в конце, мне снова выпал случай ехать в Безье. На этот раз мы встретились с хозяином магазина, как старые знакомые. Каким-то путем, я уж не знаю каким, но очень быстро, он пригласил к себе в комнатушку еще одного такого же чернявого южанина. Тот принес карту побережья — небольшого участка — как раз того, где мы работали. Мы расстелили ее на столе и принялись наносить линию укреплений. Я рассказывал, где установлены полевые, зенитные и береговые батареи, сколько их, где оборудованы минометные и пулеметные гнезда, натянуты заграждения, подготовлены командные блиндажи. Хозяин переводил с русского на французский, а тот, третий, делал пометки на карте.

— А как ваши русские относятся к немцам? — спросил меня под конец встречи хозяин.

Я ответил, что по-разному. И это было действительно так: ведь среди нас находились и такие, что сами сдались немцам. Мне посоветовали исподволь готовить надежных людей к активному сопротивлению, а при удобной ситуации в будущем — и к восстанию. Но предупредили: при малейшей опасности — немедленно бежать.

— В случае чего, приходи ко мне, я тебя переправлю в надежное место, — пообещал француз.

Обстоятельства сложились так, что мне не пришлось воспользоваться его услугами. Мои посещения ювелирного магазина не остались незамеченными и, видимо, вызвали подозрения. Друзья предупредили о надвигающейся опасности. Я не стал ждать, пока меня начнут допрашивать под пытками. Пятого июля ночью вместе с Константином Хлебниковым и Александром Шестаковым мы ушли в горы. Мы бежали, когда нашу команду переводили в другой населенный пункт. Несколько суток плутали в отрогах Альп, прятались в виноградниках и кукурузе. Потом попали на какую-то ферму. Хозяин ее, пожилой француз по имени Аман, узнав, что мы русские, принял нас очень гостеприимно, предложил поесть, принес вина. С большим трудом нам удалось объяснить, что мы хотели бы пристать к партизанам. «Маки, маки», — говорили мы ему. Аман привел молодого парня. Мы ему повторили нашу просьбу. Они о чем-то поговорили, парень ушел и принес мне одежду: брюки, блузу, берет. Брюки и блуза — голубого и темно-зеленого сукна. Оказалось, что это цвета маки. На блузе виднелись следы засохшей крови. По всей вероятности, эта форма была снята с раненого или убитого француза.

На второй день нас переправили, как потом выяснилось, в один из отрядов одиннадцатой испанской партизанской бригады, которой руководил прославленный Мануэль Люкас. В отряде было полное смешение языков: тут — и испанские антифашисты, и французы, и русские. Получив автомат и патроны, я, наконец, вновь обрел возможность драться с оружием в руках.

К тому времени в Нормандии высадились союзники. А вместе с ними — и французские части. Немцам пришлось поспешно перебрасывать туда свои войска с южного побережья, но под ударами партизан эта перегруппировка иногда превращалась в беспорядочное бегство. Наши внезапные и стремительные налеты наводили на немцев страх.

Однажды наша бригада, преследуя немецкую часть, прижала ее к реке Роне. Мосты через Рону мы предусмотрительно взорвали, и немцы не могли переправиться с ходу. Завязалась ожесточенная перестрелка. Но продолжалась она недолго. Потеряв несколько десятков убитыми и ранеными и убедившись, что из этой ловушки им нет выхода, немцы сложили оружие.

Вам, может быть, покажется несколько странным мое состояние в то время. Я ликовал, я был, что называется, на седьмом небе! Подумать только: вчера еще сам немецкий военнопленный, я брал немцев в плен. Да неужели это правда! Неужели это наяву, а не во сне!

Другая крупная схватка произошла в конце августа с отступающей колонной немецких войск и власовцев. У населенного пункта Юзес, на повороте дороги, мы устроили засаду. Огонь по колонне открыли внезапно. Некоторые солдаты сдались сразу, без сопротивления — бросили на шоссе оружие и подняли руки. Но офицеры, эсесовцы и власовцы укрылись в ложбине, в виноградниках, и стали отстреливаться. Отступать им было некуда, они оказались в мешке. Когда перестрелка немного утихла, командир приказал мне обратиться к окруженным на русском языке. Я приподнялся и крикнул:

— Русские, бросайте оружие, переходите на нашу сторону!

В ответ раздались выстрелы. Не помню, как я бросился в канаву. Мы открыли по ложбине кинжальный огонь из пулеметов, забросали ее гранатами. Виноградники огласились паническими криками и стонами раненых. Через несколько минут остатки разбитой колонны прекратили сопротивление. Мы захватили большие трофеи. Удивительное это было зрелище: серое, отполированное автомобильными шинами, шоссе, и на нем, словно на ленте конвейера, лежат поперек, отливая на солнце вороненой сталью, автоматы, пулеметы, пистолеты…

Вскоре наша бригада разделилась на группы. Французы отправились на формировку, чтобы присоединиться к своим регулярным войскам, а испанцы решили сгруппироваться в одно соединение, пересечь франко-испанскую границу и выступить против генерала Франко. Мы присоединились к партизанскому отряду Отария Ишхнели, находившемуся в районе Тулузы. Этот отряд, сформированный из советских граждан — бывших военнопленных, был преобразован в батальон, а затем перерос в полк. Меня назначили комиссаром этого полка. Партизаны под командованием Ишхнели (тоже бывший военнопленный офицер, по национальности грузин) освободили от немцев первый на юге Франции крупный город Кастр.

По дороге в Тулузу я заскочил в Безье. С волнением вошел в ювелирный магазин — навестить друга-француза. В магазине никого не застал, и золотые изделия куда-то все подевались. Тревожно стало на душе: неужели схватили? Бегом на четвертый этаж. Дома — одна старушка.

— Виктор! — окликает меня женский голос.

Оглядываюсь и вижу жену владельца магазина. Она кидается мне на шею, как родному брату. Стаскивает с меня бурку, усаживает за стол. А вот и сам хозяин, приехал откуда-то весь запыленный. Он крепко стискивает мою руку и спрашивает:

— Живы-здоровы? Хорошо! Откуда вы?

— Из отряда Отария Ишхнели, а до того был в одиннадцатой испанской бригаде Люкаса Мануэля, — отрапортовал я и добавил: — Дрался рука об руку с партизанами Люкаса, а вот самого его повидать так и не пришлось.

— Не горюйте, еще не все потеряно, — улыбнувшись, хлопнул меня француз по плечу. — Люкас перед вами!

От удивления я даже рот раскрыл. А он продолжал, как ни в чем не бывало:

— Благодарю вас за помощь. Ваши сведения оказались очень ценными и очень нам пригодились. Я направил их в штаб Сопротивления департамента Гаронны.

Я гостил у Люкаса сутки. Нашим разговорам, казалось, не будет конца. Я рассказал ему об уходе в горы, о боевых действиях отряда. Он мне — о себе. До войны Люкас учился в Москве, поэтому и сравнительно свободно владел русским языком. В дни фашистского мятежа в Испании сражался в рядах республиканцев, после падения Барселоны оказался во Франции. Но и здесь, за пределами Родины, он продолжал вместе со своими друзьями-соотечественниками драться против старого врага — фашизма. А когда я ему заметил, что с его стороны, как руководителя бригады, было рискованно приглашать меня к себе на квартиру да притом еще не раз, он отделался шуткой: это-де было сделано только для меня, в виде исключения.

Мы расстались с ним друзьями.

Позже, весной сорок пятого, по просьбе наших репатриационных органов он написал обо мне вот этот отзыв.

Виктор Иванович подвинул мне лист бумаги, на котором убористым шрифтом было напечатано:

«Товарищ!

Получив запрос подробно познакомить с антифашистской деятельностью советского гражданина Виктора Козлова, бывшего военнопленного немцев, я с удовольствием даю Вам подробное описание для Вашего ознакомления.

Действительно, Козлов имел связь со мной с января 1944 г. здесь, в Безье, и с этого времени начал работать под началом Коммунистической партии Испании, в Безье представителем которой являюсь я. Он организованно работал против немцев в районе средиземноморского побережья Агд — Сет. С первых дней наших собеседований (я знаю немного русский язык) я констатировал у Козлова стремление к борьбе против завоевателя его страны и Франции. В каждом слове чувствуется смертельная ненависть против гитлеровцев. Эти чувства нас сближают, объединяют нашу дружбу и скрепляют наши отношения.

С разрешения моей партии я даю ему политические инструкции для создания духа борьбы и боевого окружения между его советскими товарищами, чтобы они могли в настоящий момент (в согласии с Резистанс и мятежным движением во Франции) сделаться хозяевами их сектора и ликвидировать немцев, которые будут оказывать сопротивление.

Козлов имел связь только лишь со мной и у меня, но его работа проходила под контролем коммунистической испанской партии в Безье.

От марта месяца 1944 г. он меня просил настойчиво перевести его в маки, но наша партия считала, что его работа в строительном подразделении будет более полезна маки, но, если его положение станет нестерпимо, чтобы он пришел ко мне, и я его направлю в маки. Козлов остался у немцев, подчинился партийной дисциплине.

В мае месяце, в присутствии другого испанского товарища, с топографической картой побережья Агд — Сет на столе, Козлов нам указал места концентрации немцев, количество их составов, военного материала, калибр орудий и все детали, которые интересовали Резистанс.

В июле месяце немцы открыли его деятельность. Он должен был бежать с двумя своими товарищами: Хлебниковым Константином и Шестаковым Александром. Во время побега они не смогли прийти в Безье, где, Козлов знал, они смогли бы перейти в маки, и должны были взять направление на Монпелье-Ним.

Между тем, произошло немецкое отступление. И когда мы потеряли надежду их увидеть, он появился в сентябре месяце, и так как его работа была все время под управлением коммунистической испанской партии, я его сопроводил на мотоциклете в испанское маки, работавшее в районе Клермон-л-Эро, потом перешедшее в Пиренеи (Кийан и позже в Баньер де Люшон).

Здесь он исполнял функции чисто партизанские, и его военная деятельность в маки контролировалась только «группой испанских Гериллерос».

Это удостоверение сделано с согласия комитета зоны коммунистической партии и 7-го комитета района Испанского национального союза, в котором я представляю компартию.

М. Люкас.

Безье, 25 марта 1945 г.

Правильность перевода удостоверяет Союз советских патриотов во Франции».

Внизу — печать Союза.

— Ну, а эти документы и награды были получены мною уже после победы.

И Виктор Иванович показал отзыв французского полковника, выразившего ему за активное участие в Резистанс письменную благодарность, выписки из приказов, говорящие о том, что офицер Советской Армии Козлов В. И. «по приезде во Францию немедленно вошел в связь с французской Резистанс, участвовал в освобождении нескольких городов, особенно города Юз, где во главе своего отряда нанес врагу тяжелые потери», за что награжден Военным крестом с серебряной звездой, а также другими орденами и медалями, а от советской военной миссии по репатриации — золотыми часами.

— Вот и вся история этих документов, — произнес Виктор Иванович. — После долгих лет разлуки с родными, после стольких мытарств, унижений, физических и моральных пыток в плену, я рвался домой, на родину, к семье, и был безмерно рад, когда наступил день нашей отправки из Франции. Я ехал без всяких угрызений совести и даже немного бравировал французскими наградами. Но дома случилось то, чего я не ожидал… Носить французские награды мне тогда не довелось…

Виктор Иванович умолк. Подавив охватившее его волнение, он сделал энергичный жест рукой и твердо произнес:

— Ладно. Не будем сегодня вспоминать о том, что безвозвратно ушло в прошлое… После полной реабилитации мне вернули все: и награды, и документы, и военное звание…

Я, кажется, уже говорил, что до войны окончил в городе Горьком техникум общественного питания. Сейчас работаю по своей специальности — здесь, в Омутнинске, в городском торге, заведую общественным питанием.

Что еще сказать вам? Очень хотелось бы повидать Люкаса и всех друзей, вместе с которыми был в маки и сражался во Франции. Вот было бы у нас разговоров! Думаю, что со временем наша встреча состоится…

Мы попрощались.

С того дня прошло года три с лишним. Как-то я получил от Виктора Ивановича письмо, в котором он сообщал, что провел свой летний отпуск в Грузии, встречался с боевыми друзьями по партизанской борьбе во Франции. И далее он подробно перечислял, что ему удалось там обнаружить:

«Собрал в подлинниках 29 фотодокументов, несколько статей из французских газет 1944 года, говорящих о наших партизанских действиях. Ряд товарищей написали свои воспоминания. В музее института истории при Академии наук Грузии хранятся все документы, вывезенные нами в период репатриации, два Красных знамени — батальона и полка, врученных нам трудящимися города Тулузы, награды и наградные листы погибших товарищей, французский фильм о наших партизанах, полковая печать и весь архив нашего полка партизан».

В следующем письме, которое пришло спустя несколько месяцев, Виктор Иванович сообщал, что в Москву приехали из Парижа Розан и Надин Рубакины — внуки известного русского писателя и библиографа. Они привезли фотографии В. И. Козлова и О. С. Ишхнели, снятые в ту пору, когда они возглавляли партизанский полк.

Документы и фотоснимки — и из Грузии, и из Парижа — Виктор Иванович передал в общество «СССР — Франция» для Гастона Лароша — члена ЦК Французской компартии, работавшего над книгой о движении Сопротивления и участии в нем советских граждан. Но, к сожалению, жизнь Лароша оборвалась преждевременно, и закончить книгу он не успел.

ДИВЕРСАНТЫ В ХАЛТУРИНЕ

Подводы пришли в город поздно вечером.

Погода стояла морозная. Сани-розвальни, визгливо скрипя полозьями, пересекли по льду реку и на углу повернули направо. Улица уходила круто в гору. Не по-зимнему легко одетые подростки на подъеме один за другим выскочили из саней, разминая онемевшие от стужи ноги, принялись дурачиться, в шутку тузить друг дружку кулаками. Конвойные в белых широкополых шубах-борчатках остались сидеть в розвальнях.

Улица тонула в полумраке. Лишь тускло светили керосиновыми лампами мохнатые от куржевины окна приземистых домишек, стоявших особняком один от другого.

Одолев подъем, подводы еще раз взяли вправо, к высокому берегу реки. У глухих темных ворот остановились. В обе стороны от ворот простирался такой же темный и глухой забор, за которым виднелись вторые этажи каменных зданий старинной кладки.

Ворота растворились, пропустили подводы с внезапно притихшими ребятами и захлопнулись.

Один из конвойных направился в кабинет начальника колонии. Вручая старшему лейтенанту пакет, с усмешкой сказал:

— Привезли пополнение. Держи ухо востро, товарищ начальник, таких субчиков у вас еще не бывало!

— Что за субчики?

— А! Прошли все: и огонь, и воду, и медные трубы!

Начальник колонии старший лейтенант Палладий вскрыл пакет и, взяв первый попавшийся в руки листок, прочел вслух:

— Фролов Петр Яковлевич. Рождения одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Деревня Колюзино Смоленской области. Русский. Направлен начальником второго отделения второго отдела управления контрразведки «Смерш» Белорусского фронта двадцать пятого января сего года… Та-ак!

Взял следующий листок:

— Сидоренко Владимир Кузьмич. Того же года. Коптинеево Смоленской области…

Палладий читал и откладывал бумажки в сторону:

— Пучков Владимир… Гуров Павел… Румянцев Валентин… Все — одного поля ягоды! — Заметив вошедшего в кабинет старшего воспитателя Копейку, мужчину невысокого роста, худощавого, распорядился: — Вы как раз кстати, Афанасий Маркович, принимайте новичков!

— Кто такие, из шпаны или покрупнее? — поинтересовался Копейка.

— Нет, эти особого сорта. Направлены из фронтовой полосы контрразведкой. Следовательно, и присмотр за ними, и подход к ним потребуются особые.

В глубоком раздумье возвращался в тот вечер домой Афанасий Маркович Копейка. Вспомнилось, как мобилизовал его еще в молодые годы комсомол на борьбу с беспризорностью, послал работать воспитателем в детскую трудовую колонию, расположенную в местечке Бровары под Киевом. Сколько через его руки прошло ребят, сколько ему довелось повидать юных искалеченных душ! Всякие встречались: и взломщики, и карманники, и мелкие аферисты, и только что сбившиеся с пути, засыпавшиеся на первой краже, и просто беспризорные, не совершившие никаких преступлений.

Привозили их из Киева и из других городов Украины, грязных, до синевы на коже истощенных, нелюдимых. В колонии отпаривали грязь, мыли, чистили. Чистили не только кожу, но и души. Из колонии выходили в большую жизнь жизнерадостные, полные задора юноши, владеющие различными специальностями, готовые горы свернуть. Уж на что тяжелым был рецидивист Збытковский, и к его характеру нашел верные пути Копейка.

Афанасий Маркович вспомнил его последнюю кражу. Возвращаясь из города, куда он был послан с поручениями от колонии, Збытковский очистил сумку у кондуктора трамвая. В тот же день Копейке стало известно об этой краже. Но, зная гордый и упрямый характер Збытковского, он не стал его спрашивать напрямую, а при удобном случае завел разговор издалека. Вот, мол, есть такие люди, которые легко клянутся в чем угодно и еще легче нарушают свои клятвы. И верить им нельзя ни на грош. «Так что ты это учти, намотай себе на ус, — сказал Афанасий Маркович воспитаннику. — Когда выйдешь отсюда и будешь жить самостоятельно, вполне возможно, что придется встретиться с такими людьми. Тогда и мой совет тебе сгодится».

Разбитной, всегда находчивый Збытковский растерялся и не знал, что сказать. Намек воспитателя он понял и позднее, закончив работу в мастерской, попросил отпустить его на несколько часов по личным делам из колонии. «Если очень нужно, сходи, я тебе доверяю. Знаю, что ты меня не подведешь», — сказал Афанасий Маркович Збытковскому. Тот убежал обрадованный. Деньги кондуктору он вернул…

Много хлопот было с Збытковским. Но не зря. Добрый вышел хлопец, оправдал надежды… А как же быть с этими? Какой-такой к ним нужен особый подход?

В Броварах все делалось так, как учил Антон Семенович Макаренко. В основе воспитания лежали труд и влияние коллектива. Война вынудила колонию покинуть Бровары, переселиться из-под Киева сюда, в город Халтурин, расположенный на высоком берегу реки Вятки в Кировской области. Просто поразительно, как начальник колонии Николай Михайлович Палладий — сподвижник и ученик Макаренко — в такое тяжелое время сумел сохранить основной костяк воспитателей. И на новом месте методы работы остались те же. А теперь вот сам же он, Палладий, говорит: надо что-то иное, особое! А что?..

«Разобью всех по разным группам и отрядам — и все чисто! А там побачу, что получится», — решил Копейка. «Все чисто» — это у него поговорка такая была. Употреблял он ее, — словно итоговую черту подводил, — для закрепления мысли.

На второй день утром Афанасий Маркович, ставя в ведомости палочки, выдавал новичкам одежду: куртки, рубашки, брюки, ботинки, шапки. Долго пришлось подбирать обмундирование Володе Пучкову, высокому и худющему. Стандартные брюки были ему коротки, а рубашки — широки. Глядя на его вздернувшиеся чуть не до колен штаны я свисающую с плеч рубаху, ребята покатывались со смеху, острили:

— О, да тебе в самый раз, как по заказу!

— Припарадился! Для огородного пугала лучше некуда.

— Ты, Володя, не горюй: короткое вытянется, а широкое сядет — все и будет в аккурат!

Копейка глядел на них с добродушной улыбкой. «Ничего хлопцы, веселые, не унывают… Все чисто!»

Первый день прошел гладко, без происшествий. Афанасий Маркович издали — незаметно — наблюдал за поведением «хлопцев». Ребята вели себя спокойно, постепенно входили в жизнь колонии. Ничего из ряда вон выходящего не произошло и на второй день, и на третий… На уроках в школе они усердно учили алгебру и грамматику, догоняя ушедших вперед колонистов. В мастерских с азартом строгали и пилили — делали табуретки, столы.

В свободное время новички, определенные Копейкой в разные группы, собирались стайкой вокруг Петра Фролова. Чувствовалось, что к нему тянутся все, к его слову прислушиваются. Коренастый, невысокого роста, черноватый крепыш, Фролов был всегда спокойным, уравновешенным. За какое бы дело ни брался — хоть в столярке, хоть в классе, — ему ничего не нужно было объяснять дважды, все схватывал с лету. Это вызывало у его друзей восхищение. И еще, как приметил Афанасий Маркович, ребята уважали Фролова за бесхитростность и прямоту. Он не стеснялся говорить правду в глаза. А если у кого-то что-нибудь не получалось в работе, в учебе, спешил помочь, растолковать.

«Треба сперва к нему подобрать ключик, а уж через него — ко всем», — размышлял Афанасий Маркович. Но никакого особого ключика к Фролову не потребовалось. Он и без ключика стал одним из самых надежных помощников Копейки и других воспитателей. На занятиях по столярному делу помогал мастеру обучать ребят тому, как правильно долбить пазы, вязать шипы. После занятий его частенько можно было видеть в кругу колонистов пересказывающим содержание какой-нибудь книги, а читал он запоем.

Однажды Петр Фролов неожиданно открылся Копейке неведомой до того гранью. Произошло это так. Афанасий Маркович обходил комнаты общежития, проверял, как идет утренняя уборка помещений. Открывая дверь в комнату, где уборку делали Володя Пучков, Петр Фролов и Профессор (так прозвали ребята одного колониста), — он услышал горячий спор. По праву старшего группы Фролов заставлял Профессора подмести пол. Но тот решительно отказывался взять в руки веник.

— Чтобы я, как дворник, махал этой метлой? Никогда! Это для меня низко и погано! — презрительно произнес Профессор, подопнув веник.

— Погано? Эх, ты, чистоплюй! Да знаешь ли ты, что если бы не дворники, все города давно бы утонули в грязи. Дворники, брат, не тебе чета, они на улицах чистоту наводят, чтобы каждому было приятно пройти, а ты что? Ты способен лишь карманы чистить! — выговаривал Фролов.

— Карманы чистить и улицы мести — два дела разные. Это ты верно сказал. Мести может каждый, а моя работа тонкая, тут нужен особый талант!

— Талант! — иронически произнес Фролов. — Ты вот никакому ремеслу здесь не учишься, а выйдешь из колонии, что будешь делать со своим талантом? Опять пойдешь воровать? Эх, ты! Тебя бы к немцам на недельку, они бы тебе показали талант!

— Ну, фашисты — грабители, почище нашего брата! — не сдавался Профессор.

— Верно, грабители, а попробуй-ка у них взять, — наседал Фролов. — Спроси вон Володю, он тебе расскажет, как ему попало за то, что хотел съесть немецкое яблочко.

— Фашист как врезал — из глаз искры посыпались! — подтвердил Пучков.

— Где он тебе так? — заинтересовался Профессор.

Тут ребята увидели замершего у порога Афанасия Марковича и, на полуслове оборвав разговор, взялись за приборку. Копейка сделал вид, что ничего не слышал, но в душе был доволен Фроловым: «Гарный хлопец!»

Спустя некоторое время Афанасий Маркович узнал, что Фролов подружился с беспризорником Кирюхой. А Кирюха был кумиром малышей, он мог возиться с ними часами: затевал игры, мастерил для них безделушки, журил провинившихся как добрый, но строгий старший брат.

«А что Фролов с Кирюхой сдружился, так то добре, — с удовлетворением отметил про себя Копейка. — Малышей не дадут в обиду и от дурного влияния оградят».

Летом Кирюха вскопал во дворе колонии небольшие грядки, посадил на них всякую всячину — и лук, и морковку, и цветы, и табак. Для малышей установил очередь, кому когда поливать грядки, полоть от сорняков.

— Как ты думаешь, — успеет твой табак вырасти, не выдергают его раньше времени? — спросил как-то Кирюху директор школы Павел Сергеевич Жданов.

Афанасий Маркович даже удивился, с какой уверенностью ответил Павлу Сергеевичу воспитанник:

— Ну, этого бояться нечего. Это никогда не случится!

И, правда, не случилось. Его табак никто самовольно не трогал.

Вскоре Петра Фролова назначили командиром отряда, а комсомольцы колонии избрали его заместителем комсорга — Любови Горевой. Дел и забот у него прибавилось. Теперь Копейка слышал его звонкий голос то там, то тут. Вот он подает нараспев команды — проводит во дворе с отрядом физзарядку. Вот назначает в столовой разносчиков хлеба и посуды, ведет отряд на хозяйственные работы, выступает на комсомольском собрании… А вот с глазу на глаз о чем-то разговаривает на скамейке с провинившимся Профессором. И судя по тому, как хмурит Петр темные густые брови, разговор идет серьезный, начистоту.

Смотрел воспитатель Копейка на Фролова и радовался в душе: «Хлопец хоть куда!» И когда Палладий завел речь о том, кого бы из воспитанников назначить мастером производственного обучения в столярной мастерской, Афанасий Маркович без колебаний порекомендовал Фролова.

Совсем иного склада был Володя Пучков. Что у общительного и расторопного Петра получалась как бы само собой, то Володе стоило немалых усилий. Нескладный, худой, в плохо подогнанном обмундировании, он выглядел порой довольно комично. За неопрятный вид Афанасий Маркович делал ему замечания. А ребята не прочь были иногда и посмеяться над другом. Когда Володя начинал клевать на уроке носом, в классе вдруг раздавался чей-нибудь возглас: «Шест опять окуней ловит». Пучков вздрагивал и растерянно озирался вокруг. Это вызывало веселый хохот, от которого он еще более смущался и краснел.

Вероятно, из-за этих шуток Пучков держался обособленно, старался уединиться. Хотя и смеялись и шутили над ним незлобиво, по-дружески, все знали, как устает Володя в слесарной мастерской и в кузнице. А там с ним никто не мог тягаться. «Откуда только сила берется, — удивлялся Копейка. — С него пот в три ручья льет, а он, знай, орудует молотом! Работяга-парень, и все чисто».

Ни одно увлечение ребят не ускользало от наблюдательного глаза Афанасия Марковича. Заметил он, что Владимир Сидоренко любит птиц, — поручил ему весной делать скворечники. Через несколько дней все деревья в колонии были увешаны новыми птичьими домиками. Пристрастились многие ребята к спорту — в колонии появились футбольные и волейбольные команды, зимой устраивались походы и соревнования лыжников.

День ото дня взрослели колонисты. То у того, то у другого пробивались усы — мальчишки становились юношами. Каждый приобрел в колонии специальность, получил разряд токаря или слесаря. Старшие уже готовы были к вылету из этого гнезда в большой мир. А Афанасию Марковичу так и не пришлось применить никаких особых методов воспитания, о которых говорил ему поздним зимним вечером Палладий. «Хлопцы» и впрямь оказались «гарными». Но все же была у них какая-то тайна, которую они никому не доверяли. И это беспокоило Афанасия Марковича: «Может, я упустил что-то важное в воспитании ребят? Может, проглядел что-то?» При случае он заводил разговор с другими воспитателями, пытался разузнать, не поверяли ли им ребята каких-либо секретов о прошлой жизни. Нет, ни у кого ничего нового узнать не мог, если не считать одного малозначительного эпизода, происшедшего весенним днем уже после окончания войны.

В тот день директор школы-семилетки работал в своем огороде, который находился рядом со школой, рыхлил лопатой землю — готовил участок под посадку картошки. По одному, по два стали сходиться воспитанники: любопытно все-таки поглядеть, как орудует лопатой сам директор. Посмотрели, о чем-то пошептались и убежали. А через минуту появились вновь, с лопатами, — и оттеснили директора:

— Вы посидите, Павел Сергеевич, мы покопаем.

Жданов сидел и поучал их:

— Комки большие оставляете. Дерн разрубать надо — не вырастет картошка.

— Ничего, вырастет, — весело смеялись ребята. — А вы с нами построже.

И они рассказали, как их бил кирпичом по голове немецкий лейтенант. А когда Павел Сергеевич спросил, за что их так жестоко наказывали, они отшутились:

— Да так, за что почтешь!

Но тот эпизод мало что дополнял к услышанным ранее Копейкой отрывочным разговорам о пребывании ребят на оккупированной территории, под властью фашистов.

…И вот настала пора провожаний. Еще осенью сорок четвертого года уехал в Порошинскую колонию Владимир Коршунов. Через год отправились из Халтурина в Москву на смотр художественной самодеятельности более ста певцов, танцоров, музыкантов и спортсменов. В их числе были Петр Фролов и его товарищи. На смотре халтуринцы заняли первое место. Из Москвы в колонию они больше не вернулись: одни пошли работать по специальности — токарями, слесарями, другие — учиться в школы ФЗО и техникумы.

Произошли изменения и в коллективе воспитателей. Начальник колонии Николай Михайлович Палладий, заболев, уехал в Киев. Фронтовое ранение, беспокойная работа воспитателя сказались и на здоровье Афанасия Марковича. Уволившись из колонии, он вышел на пенсию.

Время стирает впечатления. О многих своих воспитанниках Копейка стал постепенно забывать. И вдруг прошлое напомнило о себе, раскрыло перед ним то, о чем умолчали в свое время ребята.

Как-то Афанасию Марковичу попала на глаза газета «Советская Россия» со статьей: «Неподкупные сердца». Стал читать — и от волнения запрыгали строчки. Какой-то незнакомый ему автор — В. Прусаков рассказывал о его воспитанниках, об их мытарствах и злоключениях в военные годы.

Затем появились сообщения и в других газетах. Тайна, которую не хотели раскрывать ребята в колонии, стала известна всей стране спустя восемнадцать лет. Она взволновала всех, кто читал о ней.

*

До войны в городе Духовщина Смоленской области был детский дом. Воспитывались в нем дети, лишившиеся родителей или отданные сюда теми, кто сам по каким-то причинам не мог воспитывать их.

Началась война. Фронт быстро докатился до Смоленщины. Детский дом эвакуировать не успели, и ребята остались на оккупированной территории. Казалось бы, какое дело до них фашистской разведке? А между тем…

В сопровождении переводчика в детский дом явился немецкий офицер Шинек. Усердный поборник казарменной дисциплины, первое, что он сделал, — это приказал всем построиться. Когда перепуганные дети образовали не совсем ровный ряд, Шинек, указывая на пришедшего с ним человека с тупым взглядом водянистых глаз, произнес лающим голосом:

— С сегодняшнего дня будете подчиняться ему. Он есть ваш воспитатель и начальник. Понятно?

С приходом немецкого ставленника в детском доме стал насаждаться «новый порядок». За малейшие провинности — наказания, побои. По всякому случаю построения, маршировки. На каждом шагу нудные отчитывания, брань, окрики. Ребятишек посадили на полуголодный паек, — кормили так, лишь бы не умерли с голоду. В страхе перед сухопарым «воспитателем» ребята разбегались кто куда, стараясь скрыться с глаз, забиться куда-нибудь подальше. А это вело к еще более жестоким наказаниям. Детский дом стал своеобразным концлагерем.

Как бы там ни было, а дети подрастали. И в фашистской разведке вспомнили о малолетних невольниках. Вспомнили и сказали: хватит кормить их даром, пора им приносить пользу великой Германии!

В один из летних дней 1943 года по приказанию Шинека немецкий начальник построил детдомовцев и объявил:

— Кого назову, выходите из строя и становитесь вот сюда.

Он показал рукой, куда надо становиться — чуть позади себя. Затем развернул список и стал выкликать фамилии ребят, которые были повзрослее:

— Пучков! Фролов! Коршунов!..

Когда список окончился, — приказал детдомовцам разойтись и, насмешливо окинув взглядом группу отдельно стоявших ребят, грубо произнес:

— Вытрите носы, голодранцы. Поедете не куда-нибудь, а в культурную страну — в Германию.

— Зачем? — вырвалось у кого-то.

— На экскурсию…

С этой минуты у ребят началась совершенно необычная и во многом непонятная для них жизнь. Их действительно из Духовщины увезли в Германию, в город Кассель, и поселили на роскошной даче. Каждому выдали приличную одежду. Кормить стали — кто сколько съест. Обращались вежливо, славно с какими-нибудь принцами. А чтобы они не скучали, их водили в кино, в театр, на экскурсии по городу и его окрестностям.

Благодеяния щедро сыпались одно за другим. Ребята даже не успели опомниться и осмыслить, для чего все это затеяно. А им на каждом шагу старались показать: вот какая чудесная жизнь в Германии, все есть, что твоей душе угодно, и никакой тебе ни работы, ни заботы. Не жизнь, а сплошное наслаждение. И так жить может каждый, даже они, если, конечно, не будут глупцами и станут в точности выполнять все, что им здесь скажут и что от них потребуют. А многого с них не спросят, так, сущие пустяки…

А потом для них придумали новые развлечения. Обучив каждого пользоваться компасом, приставленный к ним в роли «затейника» офицер повел их в лес. Здесь он сказал ребятам, что на противоположной опушке рощи в нескольких местах спрятаны ценные вещи: фотоаппараты, губные гармошки. Кто найдет, где они лежат, тот может считать их своими. Но искать нужно не так, как кому вздумается, а по компасу.

Под видом игры ребят учили ориентироваться на местности, ходить по азимуту. Когда же они научились этому, все находки у них отобрали.

Вскоре ребята убедились, что таким же обманом является и напускная вежливость. Стоило Володе Пучкову чуть отступить от установленных правил поведения, как он тут же дорого поплатился за это. На очередном занятии Пучков задумал попробовать немецких фруктов — сорвал яблоко с дерева, стоявшего на обочине дороги. Это вызвало у офицера бешеную ярость. Он схватил с земли камень и ударил мальчишку по голове. Именно этот случай имел в виду Пучков, когда позднее говорил в Халтуринской колонии Профессору: «Фашист как врезал — из глаз искры посыпались!»

Так и шла жизнь на кассельской даче. Развлечения сменялись занятиями, занятия — далеко не шуточными играми, вежливость — грубостью, наказания — лживой лаской. Профессиональные растлители душ из немецкой разведки старались вовсю, чтобы совратить ребят и заставить служить фашистской Германии. Но долго возиться с мальчишками у гитлеровцев не было времени — положение на фронте складывалось не в их пользу.

Однажды ребятам раздали холщовые сумки — такие же, с какими советские дети в отдаленных поселках и деревнях бегают в школу или на железнодорожные станции за углем. В сумках и в самом деле оказались куски каменного угля. Офицер стал объяснять, что ребята должны сделать с углем, когда они окажутся по ту сторону фронта. «Дело совсем несложное, — говорил он, — вы пойдете на станции, где паровозы запасаются топливом, и подбросите эти куски в тендер или в угольные кучи. Вот и все. А теперь давайте разыграем, как это следует делать».

Ребята были податливы и послушны. На занятиях точно исполняли все команды и распоряжения. Правда, Петр Фролов почему-то иногда насупленно сдвигал брови, а Володя Пучков как-то странно усмехался. Да оставаясь вечером одни, мальчишки сбивались в стайку и о чем-то горячо и возбужденно шептались.

Когда гитлеровцы уверились в том, что ребята достаточно обработаны и готовы выполнить их замыслы, началась подготовка операции. Перед отправкой в тыл Советской Армии маленьких диверсантов еще раз вызвали офицеры разведки и каждого по отдельности выспрашивали, как он будет действовать, что станет делать с начиненными взрывчаткой кусками каменного угля.

— Кину в тендер паровоза, — без запинки ответил Фролов.

— Проберусь на железнодорожную станцию и подброшу в кучу угля, — сказал Сидоренко.

— Гут! — удовлетворенно говорили шефы.

— А если поймают и заберут в НКВД? Так же, как забрали твоего отца? — спросили они Пучкова.

Кровь отхлынула от лица Володи. Но, овладев собой, он глухо произнес:

— Скажу, что собирал уголь, дома печку топить нечем.

— А что будешь делать, когда все куски раскидаешь?

— Тайком пройду через фронт, покажу пропуск какому-нибудь фашисту… то есть, немцу и скажу, чтобы меня отправили сюда, к вам.

— Так. Гут! Помни: другого выхода у тебя нет!

И офицер принялся запугивать Володю. Откуда-то узнав заранее, что отец Пучкова, бывший работник Московского автозавода, еще до войны был арестован, офицер грозил Володе всяческими карами, которые его ждут, если он не вернется после выполнения задания к ним, к немцам, а останется на родине.

— Там тебе будет капут!

Под конец же офицер показал Пучкову приказы немецкого командования, в которых говорилось, что все, кто связан с партизанами, оказывает им помощь или пытается уйти к ним, караются расстрелом.

— Передай это всем ребятам, — сказал офицер. — Выбирайте: или вы выполните задание, вернетесь сюда и будете так же роскошно жить на даче, или… — и, не договорив, показал, как их могут поставить к стенке.

Ребята вели себя по-прежнему, не давая повода ни для каких сомнений в том, что они могут поступить как-то иначе. Казалось, и в самом деле, что могли противопоставить коварным замыслам опытных разведчиков эти подростки, обманным путем увезенные на чужбину? Но о чем-то они ведь шептались же по ночам. В то время, как гитлеровские разведчики разрабатывали в деталях план операции, намечали пункты, куда выбросить диверсантов, — юные патриоты намечали свой план. Они уговорились и поклялись друг другу взрывчатку в паровозные бункеры не подбрасывать, после приземления сразу явиться в НКВД и рассказать, чему их учили в Касселе фашисты.

Из Касселя диверсантов перевезли в Оршу. Сопровождал их все тот же Шинек. В ночь на первое сентября, — в ночь на тот день, когда советские дети с цветами и книжками в руках идут в школу, — эти ребята, обученные «науке» диверсий, положив в сумки куски взрывчатки, садились в самолет. Их сбросили на парашютах в тылу частей Воронежского фронта. Они приземлились, как и было предусмотрено немецкой разведкой, в разных местах. Владимир Пучков — на территории Тимского района, Петр Фролов и Владимир Сидоренко — в Обоянском районе Курской области, Владимир Коршунов — неподалеку от Воронежа, Павел Гуров, Валентин Румянцев — в расположении Первой танковой армии…

Легко представить, что могли натворить на прифронтовых железных дорогах эти четырнадцатилетние подростки. Ведь никому и в голову не пришло бы заподозрить их в диверсии. Десятки паровозов, сотни вагонов с войсками, с пушками, танками полетели бы под откосы. Но, к счастью, ничего этого не случилось. Ребята пришли в органы советской контрразведки, сдали взрывчатку, выложили полученные в Касселе для возвращения в фашистскую разведку пропуски — узенькие полоски бумаги, на которых было написано по-немецки: «Особое поручение! Сейчас же доставить в I с!» Напрасно ждал их Шинек с этими пропусками обратно — никто к нему так и не пришел.

Фронтовая контрразведка снова свела ребят вместе и отправила в глубокий тыл, в город Халтурин Кировской области.

*

«Разве могли эти негодяи заглянуть в сердца наших ребят? А в сердцах наших было одно — Родина. И мы, воспитанники детского дома, дали клятву верно служить ей!»

Афанасий Маркович, перечитав еще раз эти строки из письма Владимира Пучкова, приведенные в газете, воскликнул: «Какие хлопцы, ах, какие гарные хлопцы! А ведь в колонии никому ничего не рассказывали о своем подвиге. Почему? Думали, что не поверят? Или не хотели нарушать существовавшее у колонистов неписанное правило: о прошлом не говорить? Или берегли, не разглашали свою тайну потому, что она скрепляла их дружбу?..»

Как бы там ни было, а хлопцы, что надо! И не нуждались они ни в каком особом режиме, ни в каком особом подходе и присмотре. И Афанасий Маркович порадовался в душе тому, что он не применял к ним каких-то особых мер, а, наоборот, сумел самих их сделать своими помощниками в воспитании других ребят.

«А то добре, что сгодилось хлопцам ремесло, якому мы их научали». Владимир Пучков вон стал бригадиром слесарей в Московском институте машиностроения. И не просто бригадиром, а ударником коммунистического труда. Петр Фролов столярничает в Смоленском мебельном комбинате. Их друг из беспризорников Кирюха работает мастером на одном из заводов, коммунист. Несколько лет назад он приезжал в Халтурин, приходил к Афанасию Марковичу в гости. Вечером, выпив рюмочку, признавался и каялся, что в первые дни пребывания в колонии хотел зарезать Копейку. И только дружба с Петром Фроловым отвратила его от этого…

Не забывают Афанасия Марковича и другие воспитанники. Пишут письма, шлют приветы и сердечные слова благодарности. Встали хлопцы на ноги, обзавелись семьями, работают, как положено. И все чисто!

КУРТИНЦЫ

Белые пальмы

Дерево вырастает из семени.

(Арабская пословица).

Все мудрое просто. Так и эта пословица.

Одно поколение арабов передавало ее другому, а то — третьему… Из глубины веков дошла она до слуха Дмитрия Андреевича — и поразила своей мудростью, запечатлелась в его памяти.

Но сейчас Дмитрий Андреевич был далек от размышлений над истоками и сутью пословицы. Заключенная в ней давно осмысленная мудрость таилась у него где-то глубоко в дальнем ларчике. И не это ли древнее изречение питало его торопливую мысль, которую он спешил выразить на бумаге?..

Дмитрий Андреевич сидел за приткнутым к простенку письменным столом и писал письмо старому другу, сослуживцу, товарищу по неволе. За спиной у него, в углу, на убавленной до предела громкости, приемник передавал последние известия. Московский диктор читал вести из зарубежных стран.

Положив тонкую ученическую ручку, Дмитрий Андреевич откинулся на стуле и прислушался к тому, что передает радио. Ему показалось, что слова сообщений доносятся не из Москвы, а из тех далеких стран, о которых говорил диктор. Как будто летят они к нему за тридевять земель. И не просто летят, а с трудом пробиваются сквозь рев морей и океанов, сквозь свист ветров в горных теснинах, и достигают его дома в маленькой северной деревеньке, спрятавшейся в сосновых кировских лесах, уже ослабевшие, утратившие силу звука. А может, это слух у него стал слабеть?..

— Из Алжира сообщают…

Дмитрий Андреевич встрепенулся, не по-стариковски легко повернулся вместе со стулом к приемнику.

— Ну-ка, ну-ка, что там у них новенького, — произнес он скороговоркой и потянулся рукой к регулятору громкости.

Но, оглянувшись через плечо на стоявшую у противоположной стены кровать, опустил руку: «Послушаю так».

Склонившись, он приблизил ухо к приемнику. Слушал сосредоточенно, с затаенным дыханием. А когда передача окончилась, энергично вскинул голову, взметнулся со стула и, сунув большие пальцы рук за пояс, резко провел ими спереди назад — расправил складки рубахи.

— Молодец, Ахмет, и впредь так действуй! — воскликнул он. — Довольно, как верблюду, возить на горбу золото и питаться колючками!

— Что ты говоришь? Какой верблюд, какое золото? — болезненно-усталым голосом спросила с кровати жена.

— Я разбудил тебя? Извини, забылся, — сказал виновато Дмитрий Андреевич. — Хорошие вести передавали из Алжира, ну, я и не сдержался… похвалил старого друга Ахмета.

— А-а! — жена тяжело опустила веки.

Дмитрий Андреевич прислонился к косяку окна. За окном, словно в мыльной пене, стояли заиндевевшие деревья. Под их величавыми купами разбежались по пригоркам врассыпную дома, занесенные по застрехи снегом.

Вечерело. Крепчал на дворе мороз. Он разрисовал стекла в затейливые узоры, чем-то напоминающие перья петушиного хвоста. Но перед взором Дмитрия Андреевича эти перья предстали ветками финиковых пальм. «Белые пальмы?..» Через верхнюю, еще не замерзшую, часть окна Дмитрий Андреевич увидел бегущие по снежной целине волны белой поземки. Нет, не поземки… Это струились и текли желто-серые пески. Дрожало марево раскаленного воздуха. Вдруг послышались гортанные возгласы погонщиков верблюдов. Из-за веток пальмы смутно проступило смуглое, затушеванное годами, лицо туарега Ахмета. Меж черных лохматых бровей пролегла глубокая борозда — туарег силится постичь смысл слов, сказанных ему белым невольником.

— Эх, ты, не поймешь никак! Да чего ж тут непонятного? Гоните вы их прочь со своей земли ко всем чертям! — и Дмитрий сделал выразительное движение коленом.

Наконец-то Ахмет догадался, о чем идет речь, что ему советует русский. Он испуганно вытаращил глаза и, хлопая руками по бедрам, запричитал:

— А-ля-ля! А-ля-ля! А кто нас кормить будет?

— Да ведь земля-то ваша, ваша!..

Без малого полвека минуло с того дня. Не одну верблюжью тропу замели жгучие пески, не одного обессилевшего от жажды туарега похоронили они. Все эти годы Дмитрий Андреевич ждал каких-то перемен, с жадностью ловил всякую весточку из Северной Африки. Но того, что хотелось услышать, не сообщали. «Как же так получается? — размышлял он порой. — Неужели там ничего не изменилось, все — по-старому, как пятьдесят и сто лет назад?..»

Но вот по радио и в печати зазвучало слово Аурес. Оно рассеяло сомнения, завладело мыслями Дмитрия Андреевича. Аурес — название горного района Алжира, ранее известное, может быть, одним географам, — узнал весь мир. Здесь в ночь на первое ноября тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года три тысячи плохо вооруженных алжирских патриотов зажгли факел национально-освободительной войны против французских поработителей.

Аурес! Он опять заставил Дмитрия Андреевича, как и в те, памятные годы, жить думами о двух странах. Только тогда он жил на чужбине и не переставал думать о родине. А теперь из родных краев он что ни день уносился мысленно к горнякам Уэнзы, к виноградарям Телля, к скотоводам Кабилии, к походным кострам восставших арабов и берберов — потомков свободолюбивых нумидийских кочевников. Он был сердцем с ними, радовался их успехам, испытывал горечь при неудачах.

И настал день, который принес Дмитрию Андреевичу истинное удовлетворение. Алжирские патриоты победили. Сверкая пестрыми одеждами, клокотал и бурлил Алжир.

И вместе с ним ликовал в далекой северной деревушке России старый школьный учитель.

Сообщения из Алжира стали публиковать в газетах и передавать по радио почти ежедневно. Дмитрий Андреевич старался не пропустить ни одно из них.

Газеты писали:

«850 тысяч французов покинуло Алжир после завоевания им независимости».

— Ага, побежали! — восклицал Дмитрий Андреевич.

Радио сообщало:

«По улицам Алжира в торжественном марше прошли герои армии национального освобождения, работники предприятий и учреждений, представители комитетов самоуправления и сельскохозяйственных ферм. Демонстрация проходила под лозунгами: «Наше будущее — это социализм! Объединимся для строительства социализма!»

— Так, так, Ахмет, молодец, правильно держишь прицел! — одобрительно говорил Дмитрий Андреевич.

А сегодняшнее сообщение о передаче земли феллахам воскресило в его памяти разговор с туарегом Ахметом. «Земля-то ведь ваша, ваша!» — убеждал тогда Дмитрий Попов феллаха. Горячо убеждал. И, как будто, не зря…

Дмитрий Андреевич отошел от окна, снова сел за стол, заваленный газетами и книгами, продолжил письмо. Писал торопливо, размашисто, кое-где вставлял пропущенные буквы и слова — мысль обгоняла руку.

«Я так думаю, — излагал он свои раздумья давнишнему другу Михаилу Томашину, — во всех этих делах в Алжире есть и наша доля участия. Хотя, может быть, и небольшая, но есть! Ведь не может зачахнуть доброе семя. Арабы, с которыми мы вели беседы, конечно, как и мы с тобой, состарились. За оружие взялись их сыновья, внуки. Отцы и деды наверняка рассказывали им о наших беседах, о том, за что мы, русские, вели борьбу, за что в непривычных, тяжелых для северян условиях испытывали непосильный принудительный труд, недоедали, страдали от болезней, побоев, издевательств и переносили другие невзгоды. Как ты думаешь: ошибаюсь я или прав?..»

По царскому велению

Младший унтер-офицер Дмитрий Попов прощался с друзьями по палате. Он обошел всех — и тяжело раненых, и «ходячих» больных. И сестер милосердия. Подавая крепкую сухую руку, каждому находил слова благодарности, сочувствия, ободрения.

Друзья, скрывая за суровой скупостью напутствий теплоту чувства, говорили в ответ:

— Ну, бывай здоров!

— Счастливо тебе!

— Да больше не попадай сюда!

Неудачливым оказался первый год войны для молодого унтера. Зимой, при наступлении на крепость Перемышль, он был ранен в правое плечо — пуля прошла навылет. Не успел, как говорят, очухаться, вторая попала в руку — на сей раз под Вильной. Счастлив, что этим отделался, могло быть и хуже.

А сейчас куда? Что ждет его впереди?

В потрепанной, мятой шинели Попов шел по московской улице. После пропитанных лекарствами палат на свежем воздухе кружилась голова. Москва дышала ему в лицо осенней непогодью. Сеялся мелкий и нудный дождь вперемежку со снегом, ветер сорил на тротуары мокрые листья, качал за заборами тонкие ветки рябины, гнущиеся от грузных кистей спелых ягод.

— Ишь ты, сколько ее ноне уродило!

Дмитрий вспомнил родные таежные леса, раскиданные среди них небольшие селения, в которых жили его соплеменники — не избалованные природой, прилежные в труде коми или, как их называли царские чиновники, — зыряне.

В летнюю или в такую вот, осеннюю, пору любил он со своими сверстниками — деревенскими ребятами бродить по тем лесам: собирать грибы, ломать спелую черемуху, прихваченную инеем холодную рябину, жечь костры. «Эх, махнуть бы недельки на две домой, в свое Глотово! Похлестать бы на току снопы цепом, помочь отцу вывезти по первопутку дрова из леса».

Из-за угла навстречу Попову выскочила пролетка с рыжебородым кучером на козлах. В пролетке — дама под черной вуалью, рядом с ней — офицер с закрученными штопором усами. Офицер что-то рассказывал даме, то склоняясь к ее уху, то откидываясь назад, пьяно хохотал.

Разбрызгивая жидкую, смешанную со снежной кашицей грязь, пролетка пронеслась мимо. Попов озлобленно посмотрел ей вслед: «Вон она какая у них, война-то, — веселая!» Колеса пролетки словно оборвали нити воспоминаний о доме. Вид хохочущего офицера вернул Дмитрия к действительности. «Куда меня определят? — задумался он. — В Москве оставят, в запасном полку, или сразу в действующую?»

Не предполагал дважды раненый унтер-офицер Дмитрий Попов, что о его назначении уже позаботились — и не кто-нибудь, а сам государь-император, самодержец всероссийский. Еще в феврале 1915 года в Петербург прибыл из союзной Франции Поль Думер. Ловкий сенатор зачастил с визитами к высокопоставленным военным чинам и министрам царского правительства. Посланец французских буржуа настойчиво добивался того, чтобы Россия направила триста тысяч своих солдат и офицеров на французско-германский фронт в обмен на пушки и снаряды.

На официальном приеме у Николая II, на котором, кроме Поля Думера, присутствовали французский посол Морис Палеолог и министр иностранных дел России Сазонов, состоялась окончательная сделка — царь пообещал Франции русских солдат. Для обмана общественного мнения было распространено сообщение, что части комплектуются из добровольцев и что направляются они, как специальные формирования русской армии для оказания помощи союзной Франции.

Первая бригада особого назначения была скомплектована из двух полков, каждый из которых включал по три батальона. Кроме того, в бригаду входил еще один маршевый батальон. В нее зачислялись специально отобранные, наиболее подготовленные солдаты и офицеры. Только вот добровольцев почему-то не оказалось… На всю бригаду, на все десять с половиной тысяч человек объявился лишь один доброволец… генерал Лохвицкий. «Государь-император высочайше соизволил» назначить его командиром бригады.

Люди, видевшие и знавшие в то время этого генерала, позднее рассказывали о нем так: «Хотя ему было уже за пятьдесят, но выглядел он совсем молодо, — выше среднего роста, чисто выбритый, подтянутый и подвижный. Носил шинель простого солдатского сукна и защитного цвета генеральские погоны. Полную генеральскую форму надевал лишь тогда, когда принимал парады или представлялся высшим властям. Французским языком владел в совершенстве. Требовал от солдат «образцового поведения, беспрекословного исполнения своего воинского долга» и «небывалой железной дисциплины», подчеркивая, что на них возложена особая задача — «представлять в союзной России стране русскую армию». Таким запечатлелся он в памяти у солдат.

Во Франции перед выступлением на фронт особую бригаду, разместившуюся в лагерях, посетил президент страны Раймон Пуанкаре. С восхищением оглядывая замерших в строю «русских орлов», он несколько раз произнес: «Тре бьен! Тре бьен!» — «Очень хорошо!» Президент был доволен — Россия прислала отборных молодцов.

Не оставили без внимания прибытие на франко-германский фронт русской бригады и немцы. Они подготовились к ее встрече по-своему — выставили на позиции дощечки с надписями: «Здравствуйте, первая русская бригада. Вам не хватило земли умереть в России, вы умрете во Франции». И как только русские солдаты стали занимать позиции, немецкая артиллерия открыла массированный огонь.

Вслед за первой бригадой царское правительство поспешило направить во Францию еще одну.

Хмурым августовским днем стоял на корме парохода в окружении солдат маршевой роты унтер-офицер Попов. Со щемящей сердце тоской смотрел на удаляющийся Архангельск. Не удалось ему побывать после ранения в Глотове, навестить родных. По выходе из госпиталя на фронт его не послали и в запасном полку не оставили, а посадили на пароход и по царскому велению повезли в далекую, неведомую Францию. «Почему мы должны воевать за французов?» — думал Попов, но ответа найти не мог.

В тяжелом молчании прощались с родной землей солдаты.

Кто знает, доведется ли еще ступить на нее когда-нибудь. Может, придется сложить голову на чужой земле…

Рядовой восьмой роты

Солдат — горемыка, хуже лапотного лыка.

(Русская пословица).

— О, рюсс! Рюсс! — французские солдаты окружили Михаила Томашина.

— Эка невидаль! — усмехнулся рядовой восьмой роты. — Да нас здесь сейчас столько, хоть пруд пруди!

Он шел в местечко купить кое-что по мелочи. И совершенно неожиданно попал в гости к французам. Они перехватили его на пути, когда Михаил проходил мимо их военного городка, принялись угощать сигаретами, потащили к себе в казарму.

Русский солдат с берегов Камы не случайно привлек внимание французов. Он был крепкого сложения, с игравшими под гимнастеркой литыми мускулами. Плечи — покатые, подбородок массивный, нос широкий, с крутыми раскрылками. Французы, восторгаясь, хлопали его по плотной спине. Даже фуражка Томашина, с высоко задранной над козырьком тульей, большая, как решето, пошла по рукам и вызвала возгласы удивления. Он окончательно покорил хозяев, когда сказал, что понимает французскую речь и что зовут его Мишелем.

Томашин походил по казарме, посмотрел, в каких условиях живут его «союзники». Распрощался с ними он дружески. Этот случайный и короткий визит не был тем эпизодом, которые легко и быстро забываются. Наблюдательный солдат увидел много такого, над чем раньше почти не задумывался.

Он заметил, что в отношениях между солдатами и офицерами в русской и французской армиях есть разница. У французов они как-то проще, гуманнее. А русские офицеры, привыкшие заниматься рукоприкладством дома, в России, не стеснялись делать это и здесь, во Франции, даже на глазах у жителей.

Во французских казармах для каждого солдата стояла отдельная кровать, с матрацем, простыней, одеялом и подушкой. «Не то что у нас, на всех одни нары. И под боком шинель, и под головой шинель, и вместо одеяла — все та же шинель».

Не ускользнуло от его глаза и то, что каждый французский солдат получал обед на кухне лично, в свой котелок, где имелись отделения для первого и второго. После обеда — сам мыл его и чистил. «А у нас солдата кормят, как скотину». И верно, в восьмой роте носили суп с кухни бачками для всего взвода. Из бачков разливали его в ржавые тазы — один таз на десять человек. Солдаты садились вокруг него и наперегонки хлебали суп ложками. По окончании обеда дневальные мыли эти тазы, а помои сливали обратно в бачки и относили на помойку.

«Как же так? — размышлял Томашин, возвращаясь к своим. — Они солдаты, и мы солдаты, а живем по-разному. Конечно, и они подневольные, да все же лучше живут. А мы будто не люди: едим из общей посуды, спим вповалку. Виноват не виноват — по зубам бьют. По какому такому праву? И когда этому самодурству настанет конец?..»

Выборы под обстрелом

Первый особый пехотный полк находился на позициях под Реймсом, в Шампани, когда в России революционный народ повалил трон императора Николая. Однако весть о революции дошла до солдат не сразу. Офицеры держали ее в тайне, скрывали от подчиненных. Командование бригады по-прежнему требовало от солдат беспрекословного повиновения приказам, заставляло воевать и жертвовать жизнями во имя интересов русских и французских империалистов.

Но все утаенное рано или поздно становится явным. Известия о событиях на родине проникли в полк и дошли до солдат, минуя офицеров.

В те дни в подразделениях полка все чаще стала появляться чуть сгорбленная фигура худощавого, с впалой грудью солдата Яниса Балтайса. Многие хорошо знали этого латыша, умевшего заставить даже офицеров относиться к нему с уважением, свободно владевшего несколькими языками, в том числе и французским. Еще по пути во Францию Балтайс завоевал среди солдат такую известность, что нередко можно было услышать, как они говорили меж собой: «А ты не знаешь, как поступить? Так иди к Балтайсу, он тебя научит!»

Сейчас, в минуты затишья, Балтайс говорил солдатам:

— В России революция. Народ сверг царя. Об этом пишут французские газеты, а офицеры скрывают это от нас. Можем ли мы верить командирам, которые стараются нас обмануть? Нет. Нам надо самим организоваться, создать солдатские советы.

Слова Балтайса глубоко западали в души. Солдатам уже давно опостылела война.

Пятая рота не выходила из боев. Немецкая артиллерия вела методичный обстрел ее позиций. Собраться на митинг, чтобы избрать представителей в солдатский совет, не было возможности. Но все же выборы здесь провели — опросом.

По окопам ходил солдат с листочком бумаги и спрашивал:

— Кто согласный выбрать рядового Федора Булатова и младшего унтер-офицера Дмитрия Попова, подписуйтесь!

И ставя, кто подпись, кто, по неграмотности, крестик, солдаты говорили:

— Знаем, хорошие ребята!

— За Попова — с полным удовольствием!

— Он за нас постоит, зря в обиду не даст.

— Энтот стреляный, самому натерла холку военная лямка!

Выбор пятой роты на Попова пал не случайно. Он был развитее и грамотнее других. Хотя в детстве и с опозданием пошел в церковно-приходскую школу — десяти лет, но окончил ее успешно. После этого сам две зимы учил грамоте сельских ребятишек. В армии служил пятый год, с солдатами был справедлив и честен.

Через несколько дней Дмитрий Попов и Федор Булатов отправились в Реймс. Был конец марта. День выдался теплый, по-настоящему весенний. От чистого, свежего воздуха распирало грудь. Шли они споро и довольно быстро добрались до разрушенного снарядом стекольного завода. Когда вошли в его сумрачный подвал, то с яркого солнечного света Попов сначала ничего не мог разглядеть. И лишь пообвыкнув немного, увидел, что тут собрались представители разных рот первой бригады.

Вскоре появились и организаторы этого первого, пока еще нелегального, собрания солдатских депутатов. Кивнув на них, Попов полюбопытствовал у темноусого соседа:

— Не скажешь, кто такие будут?

— Отчего ж не сказать — большевики. Справа-то Быстров, а второй Савин.

Собрание продолжалось недолго. Оно избрало делегацию, которой поручило пойти в штаб дивизии и предъявить командованию следующие требования: немедленно объявить в подразделениях «Декларацию прав солдата» и приказы, изданные Временным правительством, бригаду снять с передовых позиций, отвести в тыл и предоставить отдых, а затем вернуть на родину, в Россию. В противном случае — сниматься с фронта самостоятельно. Делегатам поручили ознакомить с этим решением всех солдат.

Оживленно обмениваясь впечатлениями о собрании, Попов и Булатов спешили в роту. Теперь-то они знали, что надо делать, о чем говорить с солдатами.

Орел на штыке

После длительного пребывания на передовой, восьмая рота вместе с другими отводилась на отдых. Изнуренный лишениями окопной жизни, рядовой Томашин устало шагал по обочине дороги.

— Рюсс! Николя капут! — сказал ему повстречавшийся круглолицый француз.

— Что, что? — остановил его Томашин.

О событиях в России восьмая рота еще не знала. Здесь не оказалось таких осведомленных солдат, каким был Балтайс в первом полку.

— Николя так! — и француз обвел рукой вокруг шеи.

— Ребята, что это он говорит?

Вокруг француза столпились солдаты. Они нетерпеливо выспрашивали его, следили за жестами и мимикой, пытаясь понять, что же случилось с царем. Но толку дать не могли. Что-то произошло, а что — разве у него разберешь. Солдатами овладело возбуждение. Какие только не высказывались догадки!

В лагере тайком от офицеров достали французскую газету. Нашелся унтер-офицер, немного знающий французский язык. Стал читать.

Послышались возгласы:

— Царя скинули?

— Да что ты!

— Что же будет дальше?

— А ты слушай, не перебивай!..

Что будет дальше? Этот вопрос волновал всех. Все ждали чего-то большого, необычного. И в первую очередь — конца войны, «замирения», возвращения на родину. Который уже день то тут, то там собирались солдаты в кружки и вели оживленные разговоры. От кружка к кружку ходили члены инициативной группы маршевого батальона Волков, Козлов, Махонько. Они рассказывали о том, что происходит в России, говорили, что вышел новый закон — называется «Декларация прав солдата».

— А что в нем написано? — допытывались солдаты.

— Шут его знает. Надо требовать у офицеров: пусть зачитают.

Но командование третьей бригады придерживалось иного мнения. Генерал Марушевский предупредил солдат: никаких сходок и собраний! Если так будет продолжаться, он завтра же вновь отправит их на передовую. Генерал не был способен понять изменившейся обстановки и держал себя так, словно ничего не произошло.

Солдаты не выполнили приказ генерала, и через два дня он осуществил свою угрозу. Перед отправкой на передовую роты построили. Офицеры взывали к ним: «Братцы! Не посрамим матушки-России! Будем драться, как орлы, по-суворовски!» Солдаты угрюмо молчали…

Из лагеря выступили с полной выкладкой: со скатками и ранцами, с боезапасом патронов и гранат, с винтовками и противогазами. Солнце изрядно пригревало. Идти во французских касках, которые были выданы всем русским солдатам по прибытии во Францию, было жарко и утомительно. Смахивая ребром ладони пот со лба, Томашин слушал, как его товарищи недовольно роптали:

— Отдохнули, называется!

— Вот тебе и пасха!

— Будем теперь христосоваться с германцем снарядами!

На передовом участке фронта, который они заняли, перед глазами Томашина предстала жуткая картина. Всюду лежали неубранные трупы зуавов — французских пехотинцев, набранных из алжирцев.

Неприятель укрепился на высоких скалах, господствующих над окружающей местностью. Впереди оборонительных рубежей — в несколько рядов колючая проволока. Трудно было рассчитывать на то, что удастся прорвать оборону и взять эту неприступную крепость. «То же и с нами будет!» — говорили солдаты, глядя на погибших африканцев.

Так и получилось. Прорвать оборону немцев бригада не смогла. Предпринятое наступление с самого же начала захлебнулось. Бригада оказалась сильно потрепанной, понесла большие потери. В восьмой роте пятого полка, исключая подобранных на поле боя раненых, осталось всего восемь человек.

— Братцы, да ведь нас специально хотят перебить здесь! — крикнул какой-то незнакомый Томашину солдат, втыкая штык в землю. — Хватит проливать кровь за буржуев, айда в тыл!

— Пошли в лагерь!

Живыми ручьями, сливаясь в единый поток, солдаты третьей бригады потекли с передовой к дороге. Михаил Томашин увидел, как идущий впереди его солдат сорвал со своих плеч погоны. Долго не раздумывая, он поступил так же. Потом, сдернув с головы каску, принялся отковыривать от нее штыком двуглавого орла.

— Ты что делаешь, сукин сын? Как ты смеешь! — напустился на Томашина невесть откуда взявшийся сам генерал Марушевский. Он задыхался от ярости. — Засужу мерзавца!

— Поберегитесь, а то как бы не задеть ненароком! — отбросив в сторону орла, взмахнул Томашин штыком.

Марушевский опешил. Томашин молча, с достоинством прошел мимо.

— Генералы вместе с царем продали нас французам. Арестовать генерала! — закричали солдаты.

Томашин кинулся назад, к тому месту, где произошла стычка с Марушевским, но генерала уже не оказалось.

Брожение

„В приказе по 1-му особому пехотному полку № 205 от 22 июня (5 июля) 1917 г. значится младший унтер-офицер 5 роты Попов Дмитрий, командированный в качестве члена полкового совета на дивизионный съезд“.

(Из справки Центрального государственного военно-исторического архива СССР).

Рядовой Михаил Томашин и унтер-офицер Дмитрий Попов служили не только в разных ротах, но и в разных бригадах. Тогда они еще не знали друг друга, но делали одно общее дело: как члены солдатских выборных органов, вели революционную агитацию среди солдат.

После отвода первой бригады с передовых позиций ее расквартировали в местечках Бай и Монтмор. Солдаты собирались кучками и горячо обсуждали последние события в России и в экспедиционных войсках. Дмитрий Попов старался помочь им разобраться в том, что происходит. Все ждали чего-то еще, каких-то коренных перемен. Но перемен не было. И Попов раскрывал солдатам глаза на то, что хотя царь и свергнут, но у них здесь, по сути дела, ничего не изменилось. Иной лишь стала форма обращения солдат к офицерам: вместо «ваше благородие» стали называть «господин поручик», «господин капитан», да по вечерам, перед отбоем, перестали петь «Боже, царя храни». А остальное все осталось по-старому. Офицеры занимаются пьянством и картежной игрой, а, проигравшись, вымещают зло на солдатах. Солдат заставили присягнуть Временному правительству, которое стоит за продолжение войны. Командование дивизии во главе с генералом Лохвицким препятствует проникновению в войска известий о том, что происходит в России.

Такие летучие сходки, возникая то тут, то там, быстро революционизировали солдат. Выступая на них, младший унтер-офицер Попов говорил: «Довольно проливать кровь за французских буржуев! Даешь Россию!» И эти слова встречались гулом одобрения. Большевистское влияние в солдатской среде росло день ото дня. Росло несмотря на то, что солдаты с самого начала лишились двух своих руководителей. В безуспешном наступлении на форт Бримон погиб Быстров, и был тяжело ранен Савин — организаторы нелегального собрания в первой бригаде.

Совет первого полка возглавили Балтайс, Волков, Болхаревский, Глоба и другие. Все они были из нижних чинов или по-большевистски настроенных унтер-офицеров.

Как-то за Поповым прибежал посыльный.

— Тебя вызывает Балтайс! — сказал он.

Когда Дмитрий пришел в полковой совет, Янис сообщил ему:

— У нас пока дела идут неплохо. Основная масса на нашей стороне. А вот во втором полку в комитет пролезли меньшевики и эсеры. Надо вырвать солдат из-под их влияния!

Балтайс сделал паузу, как бы давая Попову возможность осмыслить всю важность предстоящей задачи, а затем продолжил:

— Мы думаем поручить это дело группе членов нашего совета. В том числе и вам. Как вы на это смотрите?

— Я готов выполнить распоряжение совета! — ответил Попов.

— Хорошо. Тогда вот вам пачка листовок — раздадите их солдатам.

В тот же день посланцы совета появились в подразделениях второго полка.

— Зачем вам проливать кровь на чужой земле? Ради каких таких сладких пирогов? — спрашивал Дмитрий Попов у окруживших его солдат. — Пусть нас отправят на родину, а там мы посмотрим, что нам дальше делать: или воевать, или по домам идти.

— Верно! Правильно! Пусть отправляют в Россию! — возбужденно гудели солдаты.

— А если верно, так почему вы слушаете офицерских прислужников и прихлебателей? Разве вы не видите, куда они вас тянут? Опять под офицерскую палку, опять в окопы, под немецкие пули и снаряды! Гоните вы их прочь из полкового комитета! Конец войне, да здравствует свобода!

— Да здравствует свобода! Даешь Россию! — закричали солдаты.

На шум прибежал офицер. Стал допытываться, что происходит. Заметив Попова, приказал ему немедленно покинуть помещение и идти в свою часть. Попов отказался подчиниться. Офицер стал угрожать ему арестом.

— Вот вам и свобода. Рта не дают раскрыть, — сказал Попов, обратившись к солдатам.

Те возбужденно зашумели, теснее сжимая кольцо вокруг офицера. Тому ничего не оставалось, как поспешно ретироваться.

Агитаторы первого полка сделали свое дело. По прибытии в лагерь Ля-Куртин солдаты второго полка изгнали из полкового комитета офицерских ставленников. Взамен их избрали новый состав комитета во главе с рядовым Анатолием Гусевым.

Сколько ни упирались реакционные офицеры и генерал Лохвицкий, им пришлось уступить требованиям солдат — отвести русские войска в тыл. Первая бригада разместилась в местечке Ля-Куртин. Вслед за нею в этот лагерь стали прибывать части третьей бригады. Полковой совет первого полка выслал для их встречи своих представителей.

Члены совета знали, что солдаты третьей бригады плохо осведомлены о том, что делается в России, что вообще эта бригада по своему составу отличается от первой, в особенности от первого полка.

Этот полк формировался в Москве. В него было зачислено много солдат и унтер-офицеров, до призыва работавших в центральных городах и губерниях России. Здесь были недавние рабочие, мастеровые, грузчики, учителя, конторщики… Многим из них были памятны события 1905—1907 годов; некоторые сами участвовали в стачках и забастовках.

Третья бригада была разнороднее. В большинстве своем она состояла из крестьян отдаленных губерний. В ней не оказалось такого крепкого революционного ядра, как в первой.

Посылая для встречи эшелонов с солдатами этой бригады на станцию Ля-Куртин ту же группу агитаторов, что ходила во второй полк, члены совета наказывали:

— Помните, народ там всякий: есть наши сторонники, есть и ярые противники, а большинство — ни туда, ни сюда. Надо им помочь разобраться в обстановке, познакомить их с требованиями, которые мы предъявили командованию…

На железнодорожной платформе, у вагонов, собирались толпами солдаты. И опять слышался страстный голос Дмитрия Попова:

— Офицеры и генералы стоят за продолжение войны. Если им очень хочется, пусть воюют в свое удовольствие, а нам-то какая корысть погибать тут в окопах, в чужой стране. Требуйте отправки домой!

Офицеры встречали агитаторов в штыки. Однажды дежурный по эшелону, разгоняя митинг, арестовал Попова и Чукичева за «крамольные» речи. Но на защиту их стал полковой совет. По его настоянию арестованные тут же были освобождены.

А спустя некоторое время Дмитрию Попову снова пришлось лезть в драку. В июне его послали на дивизионный съезд солдатских представителей. Кроме него делегатами от первого полка были младший унтер-офицер Михаил Волков, ефрейтор Тихон Петров и другие революционно настроенные солдаты и унтеры. В частях же третьей бригады делегатов подбирали офицеры и, естественно, таких, которые были угодны командованию.

— Ну, ребята, придется бой держать! — сказал Михаил Волков, когда они прибыли на съезд.

— Не первый раз. Теперь-то мы уж стреляные, — ответил Дмитрий.

На съезде действительно разгорелась жаркая схватка. Ярый меньшевик военврач Маршак, подполковник Иеске, штабной писарь Владимир Ушаков пытались убедить делегатов, что отказ сражаться на фронте есть измена родине и солдатскому долгу. Попову и его товарищам пришлось не раз выступать, чтобы дать им отпор.

Обвинительный акт

Представитель Временного правительства при главной квартире французской армии генерал-майор Занкевич доносил в Петроград Керенскому, что солдаты дивизии требуют отправки на родину. На эти донесения Керенский с присущим ему позерством ответил:

«Я прошу лично от себя и от правительства разъяснить войскам современное положение в России, выяснить их нужды, разобрать причины недоразумений и сказать солдатам, что я стою на страже их интересов…»

А позднее Керенский тому же Занкевичу приказал:

«В частях, пользующихся свободой собраний для неповиновения распоряжениям командного состава, собраний не допускать, а преступников, вносящих разложение, немедленно изъять и предавать суду; ввести военно-революционные суды и не останавливаться перед применением силы оружия и расстрела непокорных, как отдельных лиц, так и целых соединений».

И меры принимались…

В полуоткрытое окно доносился шум города. Париж гудел. По улице спешили прохожие, извозчики развозили пассажиров, продавцы зазывали покупателей, мальчишки, звонко выкрикивая последние новости, продавали газеты.

Полковник Лисовский захлопнул створку окна. После вчерашней попойки на душе у него было муторно. Ему хотелось подышать свежим воздухом, но шум и суета на улице раздражали его. «Хорошо бы сейчас бросить все эти осточертевшие бумаги и катануть куда-нибудь в загородный парк или в лес… разумеется, не одному. Но, увы! Надо же кончать с этими смутьянами. Расследование и так слишком затянулось… Признаться, и возни с ними более, чем предостаточно. Шутка сказать, двадцать четыре обвиняемых и свыше полсотни свидетелей…»

Прежде чем продолжить обвинительный акт «по делу о беспорядках в частях 1-й особой пехотной дивизии, имевших место в лагере Ля-Куртин», полковник принялся его перечитывать. Не все подряд, а на выборку, чтобы восстановить в памяти написанное.

«В марте 1917 года, — говорилось в акте, — еще задолго до объявления русским войскам, находящимся на французском фронте, постановления Временного правительства о солдатских комитетах, декларации прав солдата-гражданина, в некоторых частях вышеуказанных войск стали обнаруживаться брожения в солдатских массах… Брожения можно объяснить целым рядом причин, наиболее резкими из них являлись: 1) распространившиеся среди солдат листки «Правды» и некоторых швейцарских изданий, с весьма определенным пацифистским направлением, 2) приходившие из госпиталей Франции солдатские письма, …появившиеся одновременно с этим во французских газетах сведения о братании русских солдат с немцами, имевшем место на русском фронте.

Всеми этими фактами стали пользоваться разные злонамеренные лица в целях распространения смуты в русских войсках, находящихся во Франции.

К этому времени, определяемому приблизительно серединой апреля 1917 года, при 1-м особом пехотном полку образовался так называемый полковой совет, во главе которого стали младший унтер-офицер названного полка Волков и того же полка солдат Балтайс, пользовавшиеся большим влиянием в солдатских массах».

Далее шло изложение «преступлений», совершенных «злонамеренными лицами».

…Выведенные из боев русские войска располагались в окрестностях замка Бай. Первого мая их решил посетить представитель русского верховного командования генерал Палицын. Перед его приездом генерал Лохвицкий отдал приказание: построить солдат без винтовок, красные флаги в строй не выносить. Солдаты не выполнили приказания — встретили генерала Палицына с революционными флагами, а третий батальон первого полка вышел на построение с винтовками.

Когда командование русских войск во Франции получило приказы Временного правительства об организации комитетов и дисциплинарных судов, создание их во втором особом полку не встретило больших затруднений. Иначе обстояло дело в первом пехотном полку: полковой совет здесь не захотел переименовываться в комитет. Возглавляемый солдатом Балтайсом, унтер-офицером Волковым, ефрейтором Болхаревским, он продолжал действовать под тем же названием.

Совет первого полка организовал выпуск бюллетеней для солдат, в которых призывал их к отказу воевать. В одном из них была помещена «Солдатская памятка Льва Толстого», напоминавшая о заповеди «Не убий». Полковник Котович указал совету на то, что недопустимо печатать заметки явно антивоенного характера. В ответ на это в бюллетенях стали появляться письма с русского фронта, выдержки из газет, в которых высказывались мысли о прекращении войны, о братании солдат.

У казарм и бараков лагеря Ля-Куртин ежедневно проводились солдатские митинги. Ораторы призывали не выходить на занятия, требовать от командования отправки русских бригад в Россию. На дверях полкового совета первого особого полка появился лозунг: «Долой войну!»

В двадцатых числах июня генерал Лохвицкий, ставший начальником первой особой пехотной дивизии, включившей в себя 1-ю и 3-ю бригады, отдал приказ приступить к занятиям. Солдаты первого полка ночью собрались на митинг и условились: на занятия не выходить.

Генерал Занкевич, прибыв в Ля-Куртин вечером 24 июня, издал приказ о выводе из лагеря всех солдат, которые еще верны Временному правительству и подчиняются его требованиям. Офицеры объявили приказ во всех частях. Командир первого пехотного полка полковник Сперанский лично беседовал с солдатами, призывал их идти за ним «во имя долга перед родиной». Но в некоторых ротах приказ генерала был освистан, в некоторых — изорван.

На следующее утро Ля-Куртин покинули только части третьей бригады и офицеры первого и второго полков. Они расположились бивуачным порядком в окрестностях города Фельтен. Первая бригада почти целиком осталась в лагере Ля-Куртин.

С этого момента начинается деление дивизии на «фельтенцев» и «куртинцев».

«С этого же времени, — говорилось далее в обвинительном заключении, — кладется начало и ряду других событий, приведших в результате к весьма печальным последствиям… Все воинские части, оставшиеся в лагере Ля-Куртин, к началу сентября 1917 года пришли как таковые в состояние полнейшей непригодности для выполнения каких-либо задач, возложенных на армию для борьбы с Германией, и сделались не только бесполезными, но и вредными для внутреннего спокойствия Франции…

…По приказанию представителя Временного правительства генерала Занкевича была образована следственная комиссия, коей было поручено с возможной ясностью установить главные причины ненормального брожения, с такой силой охватившего солдатские массы 1-й особой пехотной бригады, и выделить из этих масс тех из руководителей, деятельность которых вела к последствиям вредным и не была направлена в сторону укрепления боевой мощи находившихся на французском фронте русских частей…»

Полковник оторвался от чтения, встал, прошелся вокруг стола. Он еще раз мысленно пробежал то, что прочел, и остался доволен. «Общая обстановка обрисована неплохо, усилия командования восстановить в дивизии порядок показаны довольно выпукло, причины беспорядков обоснованы… Ну, и труды следственной комиссии не забыты. Все, как полагается!»

Размявшись, он присел к столу и вновь склонился над рукописью обвинительного акта:

«К числу таких руководителей комиссия относит 1-го особого пехотного полка: 1) младшего унтер-офицера Михаила Волкова и 2) солдата Яниса Балтайса, деятельность коих начинает быть заметной еще в период нахождения русских войск на боевой линии… Некоторые свидетели, например, солдат Бережной, считают солдата Балтайса исходным пунктом, от которого получило свое развитие все последующее движение солдатских масс 1-й особой пехотной дивизии. Свидетель удостоверяет, что главною мыслью в речах Балтайса всегда являлся лозунг «Долой войну» и «Мир во что бы то ни стало», причем последние мысли Балтайс старался внушить и солдатам других полков дивизии при помощи своих помощников — агитаторов. Из показаний допрошенных свидетелей можно установить, что солдат Балтайс неоднократно высказывал свои симпатии известному агитатору Ленину и заявлял, что война нужна только буржуазии и капиталистам.

…Балтайс, действуя весьма умело и осторожно, всеми силами стремился показать, что он не ведет за собою массы, а наоборот сам только следует за ними, являясь как бы простым выразителем общественного мнения. Но несмотря на всю указанную осторожность, солдат Балтайс не мог в некоторых случаях не выступать активно и произносил речи явно агитационного характера…

Следствием установлено, что солдат Янис Балтайс имел некоторые знакомства в Париже, носившие по всем данным характер знакомств партийных, преследовавших известные политические цели. Об этих знакомствах он сам высказывался в разговорах с солдатами, причем говорил, что у него имеются связи в Париже и Швейцарии.

…По показанию прапорщика Котковского, бывшего начальником команды разведчиков 1-го полка, в коей состоял и Балтайс в январе 1917 года, во время стоянки полка на секторе Мод, к нему приехал в команду тайный агент штаба V французской армии. Агенту было поручено расследовать дело о рядовом Балтайсе, возникшее из переписки его с французскими солдатами, причем агенту было предоставлено право ареста Балтайса. Агент показал прапорщику Котковскому (в то время еще унтер-офицеру) копированные цензурой письма Балтайса и его корреспондентов, причем свидетель убедился, что письма эти, написанные частью на русском, частью на французском языке, носили явно антимилитарный характер… Тогда же у Балтайса был произведен обыск, на коем выяснилось, что Балтайс имел переписку с какой-то женщиной из Парижа, от которой, судя по письмам, он получал деньги. Какими суммами получались эти деньги, а также кто была вышеуказанная женщина — розыску установить не удалось, точно так же, как не удалось разыскать и других лиц, с коими Балтайс состоял в переписке. Тогда же со стороны присланного агента возник вопрос об аресте Балтайса как заподозренного в шпионстве, но ареста этого не последовало…»

Обстоятельно изложив состав преступления рядового Яниса Балтайса, двадцати восьми лет, лютеранского вероисповедания, уроженца Курляндской губернии, полковник Лисовский перешел к другим обвиняемым. Основываясь на показаниях прапорщика Котковского и других свидетелей, он писал, что ближайшим сотрудником и помощником Балтайса был младший унтер-офицер Михаил Волков. На бригадном митинге, проходившем в середине июня в лагере Ля-Куртин, Волков призывал солдат не выходить на занятия. На этом же митинге он говорил, что надо требовать во что бы то ни стало отправки в Россию. Позднее Волков вместе с унтер-офицером Барановым, ефрейтором Тихоном Петровым, старшим унтер-офицером Валявкой убеждал солдат не подчиняться приказу командования и не выходить из лагеря Ля-Куртин.

Ефрейтор Арсений Болхаревский выступал перед солдатами первой роты против войны. Старший писарь Григорий Гузеев говорил своим товарищам на собраниях, чтобы они не верили Временному правительству. Рядовой Анатолий Гусев, ставший во главе комитета во втором особом пехотном полку, подстрекал солдат не подчиняться приказам генерала Занкевича, не сражаться против немцев на французском фронте.

Ефрейтор первого маршевого батальона Иван Савельев агитировал за сепаратный мир с Германией и произносил лозунги: «Долой Керенского, да здравствует Ленин!» Младший унтер-офицер второй саперной роты Иван Шитогубов кричал на митинге офицерам, когда они выступали: «Неправильно!»

Перечень обвиняемых с комментариями полковника все увеличивался…

Наконец, полковник Лисовский стал излагать формулу обвинения:

«На основании изложенного рядовой Янис Балтайс, мл. унтер-офицер Михаил Волков, ст. унтер-офицер Иван Валявка, ефрейтор Арсений Болхаревский, ефрейтор Иван Савельев, мл. унтер-офицер Иван Шитогубов, рядовой Анатолий Гусев, мл. унтер-офицер Сергей Баранов, ст. писарь Григорий Гузеев, рядовой Константин Шафоростов, мл. унтер-офицер Никита Тимофеев, ст. унтер-офицер Афанасий Гуров, мл. унтер-офицер Тимофей Бушуев, рядовой Ермолай Азаренко, мл. унтер-офицер Алексей Вдовенко, ефрейтор Иван Старов, рядовой Афанасий Макаренко, рядовой Егор Писаренко, рядовой Федор Кабанов, рядовой Егор Юров, ефрейтор Тихон Петров, мл. унтер-офицер Василий Омельченко, ефрейтор Сергей Белоножко и рядовой Тимофей Тимощенко обвиняются в том, что… находясь в составе русских войск во Франции, с целью побудить солдат 1-й особой пехотной дивизии отказаться от дальнейшего участия от военных действий, они посредством бесед, речей, воззваний и бюллетеней доказывали, что на французском фронте оставаться не следует, что необходимо категорически отказаться от участия на этом фронте в военных действиях, требовать возвращения в Россию, не подчиняться начальникам и не исполнять общего распоряжения представителя Временного правительства от 25 июня о выходе всех безусловно подчиняющихся Временному правительству солдат из лагеря Ля-Куртин…»

Далее следовали статьи, по которым обвиняемые привлекались к ответственности, и заключение:

«Все вышепоименованные в выводах обвинительного акта воинские чины предаются отрядному суду русских войск во Франции. Обвинительный акт составлен в гор. Париже 28 октября 1917 года. Исполняющий обязанности Военного прокурора полковник Лисовский».

Полковник поставил размашистую подпись и, облегченно отдуваясь, откинулся на спинку стула. Никогда еще не было у него такого трудного дела.

Прокурору изменяет память…

В обвинительном акте прокурор Лисовский написал, что следственной комиссии «было поручено с возможной ясностью установить главные причины ненормального брожения…» Поручающие могли бы упрекнуть прокурора в чем угодно, но только не в отсутствии усердия и прилежания. В свободное от кутежей время прокурор искал, устанавливал, вызывал, допрашивал… И все это делал так, как было угодно командованию дивизии и представителям Временного правительства. Там, где не хватало доказательств, он старался найти их или извратить факты.

Когда для встречи прибывающей в Ля-Куртин третьей бригады на станцию пришли члены полкового совета первого полка Попов и Чукичев, у них, как уже было сказано, произошла стычка с дежурным офицером. В обвинительном заключении это было подано, как серьезные столкновения, которые привели-де к возникновению враждебных отношений между третьей и первой бригадами.

Одним из главных руководителей солдатского совета первого полка был Янис Балтайс. Во Франции Янис установил связи с товарищами по РСДРП. За ним повели слежку, а потом обвинили даже в том, что он продался немцам и является германским шпионом. Прибывший для проверки благонадежности Балтайса специальный следователь уличить его в этом, конечно, не смог, но все же пытался арестовать его. На защиту своего товарища поднялась вся разведрота.

Дело пришлось прекратить. И предлог был придуман благовидный: мол, командир роты дал о Балтайсе положительный отзыв. Прокурор Лисовский знал все это. Но он снова вытащил шитое белыми нитками дело по обвинению Балтайса в измене, и ни мало не заботясь о достоверности фактов, даже не пытаясь свести концы с концами, изложил его в обвинительном акте.

А вот там, где дело касалось действительных преступлений, совершенных офицерами и генералами, у прокурора Лисовского пропадала память. Он совсем забыл, что еще в середине апреля генерал Лохвицкий пытался разоружить первую бригаду и лишить ее революционного ядра. Сразу же после получения из России известий о свержении самодержавия солдаты русских экспедиционных войск во Франции были лишены права увольнения из своих частей. Командование установило особую зону, за пределы которой выходить солдатам категорически запрещалось. Вводя такой режим, оно стремилось разделаться с солдатскими вожаками.

Нарушил однажды Дмитрий Попов установленный запрет, попытался отлучиться из лагеря, — его тут же сцапал патруль:

— Кто такой, куда пошел?

Опознав в задержанном члена полкового совета, подполковник Иеске и поручик Годин упекли Попова во французскую тюрьму: «Ага, ты ратовал за свободу, так вот тебе свобода!»

Встретил рядового Томашина с двумя товарищами у выхода из зоны щеголеватый офицер, налетел коршуном:

— Увольнительные есть?

— Никак нет, господин офицер! — вытянулись солдаты.

— Почему самовольно покинули лагерь?

— Мы ненадолго, пошли купить бумаги да конвертов.

— Какой роты, фамилия? — ткнул офицер пальцем в Томашина.

Томашин схитрил — сказал вымышленную фамилию и другую роту. То же сделали его спутники. И только это спасло их от ареста и наказания.

Генералы Занкевич и Лохвицкий требовали от солдат полного подчинения командованию и Временному правительству, продолжавшему войну. За неповиновение грозили смертной казнью. По приказу Занкевича тем, кто отказался выйти из лагеря Ля-Куртин в Фельтен с третьей бригадой, на одну треть был сокращен продовольственный паек. Куртинцев перевели на тыловое денежное содержание, лишили заграничных денег.

Это было лишь начало репрессивных мер. Затем последовало уменьшение хлебного пайка более, чем на половину, мяса вместо четырехсот граммов в сутки стали давать семьдесят пять. Французам-торговцам строго-настрого запретили продавать куртинцам какие-либо продукты. Даже лошадей не пощадил генерал — лишил фуража. Три тысячи голодных коней беспокойно бились в станках, грызли все, что можно грызть, и жалобно ржали в конюшнях.

Голодали кони, голодали и солдаты. Чтобы не умереть с голоду, стали резать лошадей. Вскоре конина стала единственным продуктом питания.

У прокурора Лисовского не поднялась рука привести в обвинительном акте приказ-ультиматум генерала Занкевича.

«Солдатам лагеря Ля-Куртин, — предписывается в том ультиматуме. — Приказываю сегодня же изъять, и арестовать 100 человек ваших вожаков, заставивших вас встать на преступный и гибельный путь. Арестовать кроме того еще 1500 человек наиболее беспокойных, а потому нежелательных в ваших рядах элементов, вносящих разложение. Исполнение сего приказания я буду считать первым шагом признания Временного правительства и моих распоряжений. Новые указания будут мною даны вам завтра».

Но генерал напрасно ждал. Никто ему не привел ни полутора тысяч, ни ста, ни полета, ни даже полдесятка скрученных по рукам «вожаков» и «наиболее беспокойных». Они были беспокойными только для генерала, а для солдат — выразителями их дум и чаяний. Часть руководителей революционно настроенных солдат во главе с Волковым, Балтайсом, Валявкой, желая избежать кровопролития, сами вышли из лагеря (все они, конечно, тут же были арестованы). Но и этот их шаг не спас остальных куртинцев от расправы. Командование сперва полностью прекратило всякое снабжение непокорных солдат продовольствием. Затем блокировало их, используя для этого верные правительству воинские части, сводный батальон, присланную Керенским артиллерийскую батарею и французскую артиллерию. Сорок тысяч карателей обрушили свой огонь на девять тысяч солдат, оставшихся в Ля-Куртине. Артиллерия засыпала лагерь снарядами. Сотни ни в чем не повинных людей погибли на чужбине. По приказу генерала Занкевича их убили за то, что они отказались убивать других, за то, что просили отправить их на родину.

Они погибли неукрощенные.

Обо всем этом Лисовский в обвинительном акте не обмолвился, конечно, ни словом. Он ведь писал его не за тем, чтобы выявить преступления царских прислужников, а для того, чтобы очернить и осудить руководителей солдатских советов и комитетов. И суд состоялся. Только не над солдатскими вожаками, — этому помешала Октябрьская революция, — а над самим исполняющим обязанности военного прокурора полковником Лисовским и ему подобными. То был суд истории.

Побег

„В копии постановления следственной комиссии от 23 августа 1917 года значится рядовой 8 роты 5-го особого пехотного полна Томашин Михаил, приговоренный к аресту за участие в волнениях, происшедших в 1-й особой пехотной бригаде“.

(Из справки Центрального государственного военно-исторического архива СССР).

Солдат, не подчинившихся приказу командования сдать оружие и покинуть ля-куртинские казармы, объявили мятежниками и изменниками Родине.

Началась осада. Мужественные куртинцы с возгласами: «За Родину! За революцию! За свободу!» — стойко отбивали атаки карателей. Но силы были неравными.

К исходу пятых суток положение оставшихся в лагере Ля-Куртин революционных солдат 1-й бригады и части присоединившихся к ним солдат 3-й бригады стало чрезвычайно тяжелым. У осажденных не было ни продовольствия, ни медикаментов. Обстрел продолжался. Раненые взывали о помощи. По двору лагеря носились взбесившиеся лошади.

Положение оказалось трагически-безнадежным. Осажденные подняли над верхними этажами казарм белые флаги и начали выходить из лагеря. Группа во главе с унтер-офицером Глобой осталась. Остался и Михаил Томашин. Вместе со старшим унтер-офицером Демченко и младшим унтер-офицером Кобелевым они решили не сдаваться военным властям, а ночью проскользнуть сквозь кольцо окружения и совершить побег.

В темноте трое стали выбираться из лагеря. Но едва миновали ворота, как залегли — попали под сильный пулеметный огонь, который вели по лагерю осаждавшие войска. Лежать пришлось долго. Уже перед рассветом стрельба стихла и друзья пошли дальше. Уйти далеко от лагеря им не удалось. Задержала сторожевая застава.

Здоровенный солдат налетел в темноте на Томашина и сбил его с ног. Сдернув с Михаила сапоги, швырнул взамен свои — старые, изорванные. Вслед за сапогами таким же способом обменил фуражку. Подъехали два французских кавалериста — драгуны, вооруженные пиками. Они взяли задержанных под конвой и отвели в одну из палаток, в которых были размещены вышедшие накануне куртинцы.

Около десяти часов утра всех построили в две шеренги. К строю подскакали верхом на конях два незнакомых офицера.

— Кто такие? — спрашивали солдаты друг у друга. Офицеров никто не знал. Но вот вдоль строя побежала весть:

— Сказывают, какой-то князь Марузи.

— Это который же князь?

— Видать, тот, что в плисовых шароварах.

Всадники спешились. Обладатель широких плисовых штанов достал из кармана список и стал выкрикивать фамилии. Отзывались не все. Очевидно, некоторых внесенных в список здесь не было.

— Рядовой Томашин! — услышал внезапно Михаил. От неожиданности вздрогнул и чуть не ответил «я», но, спохватившись, плотнее сжал губы.

Промолчал и стоявший рядом Демченко. Закончив перекличку, всадники ускакали. Строй распустили. Вокруг палаток стояли часовые-французы.

Среди солдат ходили тревожные слухи. Чувствовалось, что затевается расправа. На душе у Томашина было неспокойно. Надо что-то делать. Сговорившись с Демченко и Кобелевым, вновь решили бежать.

Поздно вечером трое друзей проскользнули мимо часовых и направились к шоссейной дороге, ведущей в горы, в Швейцарию. Они имели при себе компас, географическую карту, у каждого в кармане лежало по револьверу. Отойдя около десятка километров, залегли в кустах на опушке леса — позади послышался конский топот. Вскоре показались всадники — французский офицер и солдат. Осадив коней против того места, где укрылись беглецы, офицер сказал: «Нет, сюда они не должны пойти!» Всадники повернули коней и ускакали обратно.

Томашин и два его товарища продолжали путь. По дороге идти опасались, пробирались лесной чащей. В лесу бледными пятнами падал на землю лунный свет. Повеяло сырой свежестью. Внезапно навалился туман. Не зная местности, шли наугад. Вдруг под ногами зачавкало. Болото!

Весь остаток ночи плутали по кочковатому болоту. Насилу выбрались из него, когда уже начало светать. Вымокшие, усталые, они нашли посреди кустарника укромное местечко, сняли верхнюю одежду и, развесив ее сушить на солнцепеке, уснули крепким оном. Выспавшись, поели диких яблок-паданцев, а с наступлением вечера пошли дальше. Ориентировались по указателям, стоявшим на перекрестках дорог, сверяя их показания с картой.

Шли всю ночь, почти не отдыхая. И следующую ночь провели в пути. Спотыкаясь в темноте о пни и коряги в лесу, о камни на горных откосах, разбили обувь, изорвали одежду. Все трое были голодны, но думали о еде меньше всего. Спешили побыстрее добраться до Швейцарии. Они уже считали себя вне опасности и надумали идти днем. В местечке Манза зашли в ресторанчик поесть. Утолив голод, сразу же скрылись в камышах. Но местные жандармы приняли их за переодетых немецких солдат-дезертиров. Выследили и задержали. Оружие и деньги отобрали, на руки надели наручники. А когда узнали, что они русские, доставили в лагерь, где находились куртинцы. Оттуда в закрытых арестантских каретах их переправили в тюрьму города Бордо.

Здесь Михаил Томашин вновь увидел руководителей куртинцев. Их тут было около ста человек, в том числе и члены совета Глоба, Азаренко, Балтайс и многие другие. От них он узнал, что по другим лагерям и в фортовых подвалах острова Экс раскидано и заключено еще шестьсот подследственных. Всем им грозило суровое наказание…

За тюремными стенами

Куртинцы томились в тюремных застенках чужой страны. Терзались неизвестностью. Никто не знал, что их ожидает в будущем, какую еще расправу учинят над ними.

Янис Балтайс и здесь не сидел сложа руки. На прогулках он ободрял заключенных, говорил им: «Не падайте духом! Требуйте отправки в Россию. Пусть нас судят там, если мы в чем виноваты». Люди тянулись к нему, внимали его советам.

Вот и Дмитрий Попов, увидев Яниса на тюремном дворе с газетой в руках, подошел к нему и спросил:

— Какие новости?

А про себя с восхищением подумал: «Как это он ухитряется газеты доставать?»

Янис оторвался от газеты, но ответил не сразу. Потер исхудавшей рукой лоб и раздумчиво произнес:

— Что-то там у нас происходит. А что, сказать пока трудно. Сообщения очень противоречивы. Но, судя по всему, в Петрограде неспокойно.

И он рассказал Попову, что французская пресса, ссылаясь на передачи русских радиостанций, пишет о каких-то беспорядках в России. «В Петрограде анархия!» — кричит она. Керенский в очередном воззвании, переданном радиостанцией Царского села, заявляет: «В России все спокойно! Никакой революции нет!..» Передача прерывается и в эфир летят слова: «Керенский вас обманывает, не верьте ему!.. Вся власть Советам!..» «Крейсер «Аврора» с Балтики передает: «В России революция!..»

— Наберитесь терпения, — хлопнул Янис Дмитрия по острым лопаткам. — Думаю, через день-два все прояснится.

Они и не предполагали, что в эту самую пору из Петрограда в Царское село спешил черноусый унтер-офицер, чтобы побыстрее передать всему миру, а значит, и им, весть о свершившейся в России революции. Унтер-офицера, сына рабочего маленькой полукустарной фабрики по выпуску серпов в захолустном городке Яранске Вятской губернии, звали Николаем Дождиковым. Служил он старшим радиотехником на самой мощной по тому времени в России Царскосельской радиостанции. После февраля семнадцатого года был избран товарищами председателем станционно-технического комитета. Он возвращался из Петрограда с очень важным поручением.

В вагоне было накурено — ехали в основном военные: солдаты, матросы. Дождиков смотрел в окно вагона на бегущие мимо осенние пейзажи и ничего не видел. С тихой, как-будто проступающей откуда-то изнутри улыбкой он снова и снова припоминал все подробности встречи, которая только что была у него в Смольном.

А произошла она так.

На Царскосельской радиостанции скопились радиограммы, принятые из многих стран Европы. Раньше их обычно доставляли в генеральный штаб Временного правительства. Но рано утром 25 октября из Петрограда приехал представитель командного комитета, он же руководитель большевистской организации станции Василий Суслин и привез весть о том, что Зимний дворец взят революционными войсками и восставшими рабочими, «временные» правители арестованы, а Керенский бежал. Куда девать теперь радиограммы, кому их доставлять? Общее собрание команды, восторженно принявшее сообщение о событиях в столице, решило командировать с радиограммами в Петроград Дождикова, чтобы он передал их новому правительству.

Взяв разносную книгу и пакет, залепленный большими сургучными печатями, испещренный надписями: «Совершенно секретно», «Весьма срочно», унтер-офицер Николай Дождиков отправился в путь. В Смольном, показывая пакет, он с трудом убедил часовых пропустить его к Ленину. А когда на третьем этаже открыл дверь, обозначенную цифрой «36», то в небольшой чистой комнате увидел склонившегося над столом, что-то писавшего человека с крупным выпуклым лбом. На столе стояли чернильный прибор с ученическими ручками, простыми и цветными карандашами, календарь, телефонный аппарат, лежали блокноты и бумага. К столу были приставлены два мягких кресла, у стен — венские стулья. Владимир Ильич был в темном костюме, белой сорочке. Галстук в косую полоску аккуратно заправлен под жилетку. Быстро написав что-то на бумажке, он передал ее стоявшему у стола матросу, и тот вышел. Дождиков приблизился к столу.

— У вас что, товарищ? — спросил Владимир Ильич.

— Радиограммы — сводки и сообщения о положении на фронтах. И наши, и заграничные, — объяснил Дождиков.

— Откуда они?

— С Царскосельской радиостанции, — и радист подал толстый пакет.

— Это ваша радиостанция передала в эфир небольшую агитку за власть Советов? — спросил Ленин и поинтересовался, кто вел передачу.

Дождиков признался, что это сделал он, и коротко рассказал, как все произошло. На станции шла передача очередного воззвания Керенского. Дежурный радист еще не закончил ее, как Дождиков передал в эфир: «Всем, всем, всем!.. Товарищи трудящиеся! Керенский вас обманывает, не верьте ему, берите власть в свои руки! Вся власть Советам!» А чтобы дежурный офицер не мог знать об этой передаче, Дождиков отключил краску у контрольного аппарата, установленного в соседней комнате.

— Вы поступили очень хорошо, сделали большое дело. От имени Советской власти благодарю вас за это выступление в эфире! — и Владимир Ильич крепко пожал Дождикову руку, еще раз повторив: — Это очень хорошо!

Вскрыв пакет, он стал просматривать радиограммы. Потом попросил рассказать о работе и мощности станции.

Дождиков объяснил, что Царскосельская радиостанция производит обмен зашифрованными правительственными и дипломатическими радиограммами, а также передает и принимает открытые сводки и сообщения, работает с радиостанциями Парижа, Лиона, Рима и других городов Европы. Передачи станции могут быть приняты в радиусе пяти тысяч верст.

— Прекрасно! — сказал Ленин. — И впредь продолжайте прием радиограмм. Все заграничные сообщения с сегодняшнего дня приносите сюда, в Смольный. Наши радиотелеграммы передавайте в первую очередь, как правительственные. А вот это передайте в эфир несколько раз.

Владимир Ильич вручил Дождикову листовку с воззванием «К гражданам России!».

…Спохватившись, Дождиков раскрыл книгу: «Не потерял ли ленинскую листовку? Нет, здесь!» Захлопнув книгу, зажал ее поплотнее под мышкой. Поезд подходил к Царскому селу.

На радиостанции он сразу же прошел в дежурное помещение, сел к аппарату и начал передавать: «Всем, всем, всем!.. К гражданам России! Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов…»

…А на второй день, — быть может, в то время, когда Владимир Ильич Ленин вручал Николаю Дождикову для передачи в эфир декреты о мире и о земле, — Попов снова увидел Балтайса на тюремном дворе с газетой в руках.

Янис был возбужден. Он сообщил Попову и подошедшим с ним заключенным:

— В России революция! Власть перешла в руки рабочих и крестьян! Сформировано правительство во главе с Лениным! Поздравляю вас всех, товарищи, с этим величайшим событием!

— Эх, скорей бы на родину! — воскликнул кто-то.

— Теперь уже ждать осталось недолго! — уверенно произнес Балтайс.

Проданные за табак

Надежды куртинцев на быструю отправку домой оказались так же далеки от осуществления, как они сами были далеки от родины. Франция продолжала войну с Германией, и ее правительство ни мало не беспокоилось о судьбе русских солдат, о возвращении их в Россию. Военная администрация сделала несколько попыток заставить куртинцев работать в имениях крупных землевладельцев, но из этой затеи ничего не вышло — солдаты отказывались от работы, требовали отправки в Россию. Тогда их стали переталкивать из тюрьмы в тюрьму. Остров Экс, Бордо, Рошфор, Леманс, Марсель…

По улицам Марселя двинулась длинная колонна, построенная по четыре. Попов и Томашин шли рядом. Они познакомились и подружились в Рошфоре и теперь все время держались вместе. Шагая в ногу, с вещевыми мешками за спиной, смотрели они на удивленных марсельцев. А тем было чему удивляться. Колонна двигалась в плотном окружении зуавов. В красных мундирах, держа наперевес винтовки с примкнутыми штыками, зуавы облегли ее подвижной цепью с обеих сторон. Так во Франции конвоировали только самых опасных преступников.

— Хотелось бы знать, куда это нас ведут в сопровождении такого нарядного эскорта? — сказал Томашин.

— Похоже на то, что в порт, — промолвил Попов. — Уж не домой ли собираются отправить?

— Ну, вряд ли!

В порту их все так же строем заставили пройти на пароход, а там загнали в трюмы. Прогудел гудок и судно отчалило. Куда везут? Зачем? Что их ждет впереди?..

Дмитрию вспомнилась отправка из Архангельска. Прощаясь тогда с тающей в дымке родной землей, он тоскливо думал, придется ли еще ему и обступившим его солдатам ступить на нее. Многим уже не придется. Одни погибли у форта Бримон, другие расстреляны из пулеметов и артиллерии в лагере Ля-Куртин, третьи умерли голодной смертью в тюрьмах или казнены по приговору военных судов. Какие еще испытания ждут оставшихся в живых? Под дрожащее покачивание парохода смутные мысли тяжело ворочались, не давали Дмитрию покоя…

Шли вторые сутки. На горизонте стал вырастать город. Измотанные качкой и морской болезнью — пароход попал в шторм — зуавы лежали, где придется. Попов и Томашин стояли на палубе. Они смотрели на открывающуюся перед ними в лучах восходящего солнца панораму северного африканского побережья: персиковые, мандариновые и апельсиновые сады, виноградники, шеренги высоких голоствольных пальм, каменные дома на склоне горы, среди которых маячил скачущий куда-то на коне всадник.

— Какой город? — спросил Попов у отупевшего от качки зуава.

— Алжир.

— Алжир! Алжир! — побежала весть из уст в уста.

На берег куртинцев высадили только вечером. Опять построили в колонну по четыре, опять оцепили с обеих сторон с винтовками наперевес зуавы — почти на каждого русского один конвойный — и повели по улицам города на вокзал. Глядя на худых и босых, одетых в рубище «туземцев», Попов сказал Томашину:

— И здесь не сладко живут!

Откуда он мог знать, что годовой доход алжирского феллаха-крестьянина без малого в полтора десятка раз меньше дохода жителя Франции.

В вагонах третьего класса, под усиленным конвоем, тысячу восемьсот русских солдат доставили на станцию Афревиль. Здесь их разбили на шесть рабочих рот и разместили в бараках, обнесенных колючей проволокой, по наружному обводу которой ходили часовые.

Попов и Томашин попали в шестую роту. Такие же команды были направлены в другие лагеря, раскиданные по всему Алжиру.

— Ну, как тут живется? — спросил Попов у солдата, прибывшего сюда раньше.

— Поживешь, увидишь! — ответил тот уклончиво.

— А харчи какие? — поинтересовался Томашин.

— Харчи, браток, фасоля с верблюжатиной, и то не досыта.

— А делаете что?

— Что прикажут, то и делаем. Дрова на спине таскаем. За пять верст из лесу. Мало возьмешь — бьют, много возьмешь да отстанешь — тоже бьют.

— Так ведь это же каторга! — воскликнул Попов.

— А ты думал! — солдат криво усмехнулся и зло сплюнул. — Все мы теперь белые невольники. Французское командование, сказывают, продало нас здешним помещикам дешевле рабочей скотины. Красная цена каждому из нас — полдюжины бутылок вина и несколько связок табаку. А чуть провинишься, будешь вот так же греть камнями спину…

Попов и Томашин посмотрели в ту сторону, куда показал их собеседник, и увидели странное зрелище. Меж двух рядов колючей проволоки стоял солдат с вещевым мешком за спиной, до отказа набитым какой-то кладью. От немилосердно палящего солнца по лицу его струился пот.

— В мешке — камни. Полтора пуда.

Друзья были поражены.

— Да как он терпит такое издевательство! — вырвалось у Томашина.

— Можно не повиноваться, — заметил собеседник, — тогда посадят в карцер на хлеб и воду. А то так есть еще один выход — записаться в иностранный легион… — но, увидев, крепко стиснутые кулаки Томашина и колючий взгляд Попова, поспешил перевести разговор на другую тему.

Под дулами пулеметов

Через несколько дней после прибытия Попова и Томашина в Афревиль в лагере произошло событие, взволновавшее всех.

С утра все разошлись на работу по своим участкам. Шестая рота была направлена в лес за дровами. Трем взводам второй роты приказали до обеда сходить шесть раз за камнями к реке. Но они успели сделать лишь четыре «ходки». Их за это наказали — лишили обеда. Два взвода таскали дрова из лесу. Данное им задание они выполнили и должны были получить обед, но в знак солидарности с товарищами отказались от него.

Когда взвод Попова и Томашина прибыл на обед, вся вторая рота уже была выведена из барака на открытую площадку под жгучие лучи солнца. Голодные, усталые, испытывая муки жажды, невольники стояли, окруженные усиленной охраной, под наведенными на них дулами пулеметов.

Увидя это, остальные роты тоже отказались от обеда. Их загнали в барак, вокруг него выставили пулеметы. Послышались пулеметные очереди — это охранники по приказанию коменданта стреляли в воздух для устрашения «бунтовщиков».

Затем заключенных повзводно, под угрозой применения оружия, увели на работы. В их отсутствие в бараке произвели обыск. По возвращении с работ вечером опять всех загнали в барак и строго-настрого запретили выходить из него. А вторая рота все стояла на площадке. Началась гроза, пошел дождь. Он хлестал измученных и обессилевших солдат, которым даже не разрешалось сдвинуться с места.

Так, под солнцем и дождем, без обеда и ужина, под наведенным на них оружием они простояли до позднего вечера, до самого отбоя.

Воззвание

Из лагеря русских солдат посылали работать на фермы. Палатки, в которых они жили, стояли на кромке сада с лимонными деревьями. В полдень, когда все вокруг замерло от изнывающего зноя, от них отделились двое и через табачную плантацию направились к зарослям кустарника.

Это были Попов и Томашин.

— Деньги послал? — спросил Дмитрий друга.

— Да.

— Сколько набралось?

— Двадцать два с полтиной, — ответил Михаил.

— Не богато, но и то поддержка.

Несколько дней назад из лх команды арестовали за «вредную пропаганду» одиннадцать человек и отправили в тюрьму города Медеа, в дисциплинарный батальон. Там их, по дошедшим на ферму Перманжа сообщениям, в самое жаркое время дня заставляли надевать шинели, поверх их скатки из одеял, вместо пробковых касок — синие французские кепки, и во всем этом — бегать по каменистой дороге. Многие при этом не выдерживали, падали от тепловых ударов.

А сегодня туда увезли еще двух человек. Попов и Томашин собрали и послали с ними деньги на дополнительное питание «штрафников», а то совсем загинут от истощения и болезней.

Прежде чем войти в кустарник, друзья осмотрелись кругом и, нигде не заметив ничего подозрительного, двинулись дальше тайной, одним им известной, тропой. Вот и то укромное местечко, куда они приходят уже не первый раз. Дмитрий вытаскивает из тайника сверток, развертывает его и принимается считать исписанные листочки бумаги.

— Сколько? — спрашивает Михаил.

— Мало. Надо, чтобы на все команды хватило, — говорит Дмитрий.

Где-то в стороне слышится шорох. Друзья настораживаются, но, услышав условный сигнал, спокойно рассаживаются поудобнее.

Через минуту-две перед ними предстает Гаврил Елисеев. Он тоже куртинец, но работает не с ними, а на соседней ферме Далез.

Теперь их трое. Каждый берет из свертка листок бумаги, карандаш и начинает переписывать воззвание, с-которым они решили обратиться ко всем русским солдатам, находящимся на каторжных работах в Африке. Дмитрий Попов пишет лежа. Пожелтевшее от хинина лицо его сосредоточенно. Из-под тонкой кожи выпирают скулы, короткий горбатый нос кажется на исхудавшем лице больше. Михаил Томашин положил на колени дощечку и пишет на ней, ссутулившись. Покатые раньше плечи стали у него какими-то угловатыми, сквозь гимнастерку проступают широкие лемеха лопаток. Елисеев долго умащивается, все никак не может по-настоящему пристроиться. В грамоте он не очень силен и ему это дело дается труднее других.

Воззвание они сочинили сами, а сейчас размножают на все рабочие команды. В негр они вложили все самое сокровенное, самое наболевшее. Скоро год, как кончилась война в Европе, ходят слухи о подписании мира, а о них, сосланных сюда на каторжные работы русских солдатах, как будто все забыли. Об отправке домой никто и не заикается. В каждое слово, в каждую строчку они вкладывали все свои горести и муки, унижения и издевательства, тоску по отечеству.

Выводя убористым почерком букву за буквой, Михаил Томашин вспоминал о том, как им жилось на ферме Мезон Блянш. На работу выводили под усиленным конвоем. По десять — двенадцать часов в сутки рыхлили на полях кирками землю, таскали на спине тяжелые баки, наполненные купоросом, опрыскивали виноградники, жали серпами рожь и пшеницу. На ночь, словно скот, их загоняли в конюшню и двери ее запирали на замок. Спали на соломе. Стоило только на нее лечь, как со всех сторон набрасывались тучей земляные блохи и начинали донимать изнуренных людей. Одежда у всех — рванье, с рук не сходят мозоли, а в награду — окрики да ругань француза-надсмотрщика.

Истощенных людей косил испанский грипп. В одной лишь ихней команде за несколько дней умерло 26 человек. Умершие лежали под арбами, а живые с состраданием говорили о них: «Отмучались! Отстрадались!» И, предавая их чужой земле, вздыхали: «Эх, сердечные, никто из родных не придет на вашу могилу и не будет знать, где вы спите вечным сном…»

Рука Дмитрия Попова бегала по бумаге быстро. Что ни говори, а две зимы учительствовал в школе. Он вкладывал в строчки воззвания все, что у него накопилось за эти годы. А накопилось много…

На ферме Газан, владелец которой постоянно жил в Париже, вершил суд и расправу управляющий. Он никогда ничем не был доволен. Однажды Попов и Томашин пожаловались ему на скудное питание и на плохое освещение в бараке. На второй день он прислал офицера с солдатами. Офицер кричал на русских: «Анархисты, социалисты!» Затем, вызвав из строя шесть человек, приказал им забрать вещевые мешки и следовать в Мондови. Там, в канцелярии, «анархистов» проверили по списку. Попова в списке не оказалось, и его отослали обратно. Штрафников направили ремонтировать железнодорожные пути на станцию Сен Жозеф. Дмитрий Попов посылал им туда французские газеты.

Плохо было на ферме Газан, а на станции оказалось еще хуже. Даже кипятку на всех не хватало. Даже соломы на «постели» не давали. Томашин пожаловался на это старшему команды фельдфебелю Кулешову, агитировавшему их записываться в иностранный легион (теперь уже для борьбы против большевиков). Тот недовольно ответил:

— На свои деньги я вам солому покупать не буду!

Всякому терпению бывает конец. Кончилось оно и у Томашина. Вдвоем с солдатом Бабушкиным они самовольно уехали в Мондови. Подпрапорщик Аджюдан приказал им ехать обратно. Они не подчинились. За отказ их арестовали на десять суток и посадили на полуголодный паек.

Кончилось терпение и у Попова. После прибытия Михаила из-под ареста они решили поднять всех русских в Алжире на забастовку. Для этого и составили воззвание и размножали его сейчас тайком в зарослях кустарника. Они написали его так, как будто оно пришло сюда из метрополии — от имени русских эмигрантов-большевиков, находящихся в Париже. Воззвание начиналось с обращения к соотечественникам: «Товарищи!»

А дальше в нем говорилось:

«Настало время… когда вы должны более чем когда-либо требовать вашей отправки в Россию. Теперь более уверенно вы можете потребовать это потому, что война закончена и мир уже подписан, дорога безопасна, и пароходы свободны, к тому же самое важное это то, что вы вполне можете надеяться на опору французских рабочих, которые уже давно требуют отправки вас на родину и всегда будут готовы поддержать вас…

Для того, чтобы предъявить эти требования, нужно тесно сплотиться между собою… Правда, в настоящий момент вы лишены всякой организации благодаря вашей разбросанности по разным частям, а без организации, без связи невозможно предъявить никаких требований. Дабы помочь вам в пользу вашей отправки в Россию, мы делаем громкий призыв ко всем командам русских солдат, находящихся в Африке, разбросанных по разным частям на протяжении десятков и сотен верст, утомленных от непосильных трудов и изнывающих от знойных лучей палящего солнца.

Услышьте голос этого призыва, наши братья по трудовой неволе, наши ныне загнанные под знойные лучи африканского солнца, обреченные болезням и смерти, братья! В глубине ваших сердец, истомленных печалью, найдите отклик на этот зов возмущенья, на этот благовест гордой надежды. Приступите же скорее к делу, организуйтесь, сплотитесь тесно и крепко для совместной работы, посылайте надежных людей в другие соседние команды и роты, совместно и дружно требуйте отправки на родину, совместно и дружно — долой работу!

С 21 июля вы покинете работу и этим докажете французским рабочим, на поддержку которых вы вполне можете рассчитывать, что вы не есть волонтеры, то есть работающие по своему желанию. Мы не сомневаемся в том, что вы не останетесь равнодушными к этому. Неужели же вы настолько пали духом, что не сможете сплотиться и подойти друг к другу, тогда как в России миллионы объединились в одно для совместного действия и мужественно защищают правое дело».

Из рук в руки, из команды в команду, из роты в роту пошли листочки с воззванием. Их читали тайно. Тем, кому не удалось прочесть, пересказывали содержание. И забастовка вспыхнула. Дружно. Повсеместно. 21 июля все команды русских солдат, расположенные в окрестностях порода Бон, бросили работу. Требование — одно: «Отправьте нас на родину!»

Французское командование и колониальные власти были ошеломлены неожиданным, хорошо подготовленным выступлением. На него откликнулась пресса, откликнулись трудящиеся Франции. Социалистическая газета, выходившая в городе Бон, в тот же день писала, что русские солдаты содержатся в Алжире в страшно тяжелых условиях, что французское правительство не проявляет о них никакой заботы и ничего не делает для их скорейшей отправки на родину. Газета назвала районы, в которых были прекращены работы.

Через своих прислужников власти узнали, что ядро зачинщиков забастовки находится в команде, работающей в районе местечка Мондови. На второй день рано утром сюда прибыл отряд алжирских солдат во главе с капитаном-французом. Забастовщики лежали на нарах: кто спал, а кто, проснувшись, еще не успел подняться.

— Встать! — подал команду офицер.

Никто не пошевелился.

— Встать! — закричал капитан.

Но это не помогло. Тогда в помещение был введен взвод солдат. Угрожая штыками, а кое-где и пуская их в ход, солдаты стали поднимать и выгонять людей на площадку. Попов не подчинился. К нему подскочил офицер и несколько раз ударил кулаком по голове.

Всю команду построили. Капитан потребовал выдачи зачинщиков. В ответ прозвучало прежнее требование: «Отправьте нас в Россию!»

А их отправили… на окраину Мондови, заключили в стены разрушенного каменного здания, где даже невозможно было укрыться от лучей палящего солнца. Вокруг этой полуразвалившейся тюрьмы выставили усиленную охрану. Вещевые мешки, ремни и все, что имелось из продовольствия, отобрали. Оставили только ложки, кружки и фляги для воды.

Затем в одних гимнастерках перевели в сырой подвал без окон. Дверь наглухо закрыли. Ни свежего воздуха, ни света. Ни табаку, ни спичек. Восемь суток держали их в этом подвале на полуголодном пайке. На девятые сутки в полдень посадили на поезд и повезли на юг страны.

Бледные, исхудавшие, с заросшими щетиной лицами, Попов и Томашин были не похожи сами на себя. Но это сейчас их мало заботило. Их беспокоило одно: куда везут?

— Да уж, конечно, не к теще на блины! — старался приободрить шуткой товарища Михаил.

— Я готов все вынести, только бы от нашей забастовки была польза! — убежденно произнес Попов.

Друзья еще не знали, что забастовка всколыхнула весь Алжир и Францию. В защиту ее участников выступили видные прогрессивные деятели, писатели. Правительство Франции вынуждено было пойти на первую уступку, русским солдатам в Алжире улучшили питание.

В песках Сахары

Высланных в бесплодную пустыню высадили возле города Бискра и повели в лагерь Тольга. Они шли среди раскаленных песков Сахары, обливаясь соленым потом, задыхаясь от горячего воздуха. Перед глазами струилось марево, вставали миражи с голубыми морями, плещущими прохладной волной.

В лагере им показали на длинный барак-землянку:

— Здесь будете жить!

Барак оказался без окон, для входа имел овальное отверстие. Высота его была менее полутора метров.

— Как свинарник! — сказал Попов, влезая в него, согнувшись в три погибели.

— Интересно, долго ли нам придется лазить в эту дыру? — произнес Томашин.

В потемках они расстелили на земле соломенные маты. От горячего сухого воздуха перехватывало дыхание. Откуда-то наносило гарью. Прогорклая чечевица, которую им выдали на ужин, жгла внутри. Хотелось пить. Попов вылез из барака, но не успел встать, как наткнулся на штык охранника.

— Воды… пить хочу, — Дмитрий показал, что ему надо.

Охранник, богатырского сложения негр-сенегалец, помедлил, очевидно, обдумывая, как ему поступить, а потом кому-то крикнул в темноту. Через минуту пришел другой негр и повел Попова к роднику, который тихо струился в двухстах метрах от лагеря.

У родника Дмитрий обмылся, досыта напился, набрал воды во флягу. Но когда вернулся в барак, здесь ему показалось еще более душно и жарко, чем раньше. Он почувствовал, что задыхается, что ему совершенно нечем дышать. Рубашка на теле до нитки пропиталась потом.

Не прошло и часа, как фляга его опустела и он опять стал испытывать жажду. Но вторично выйти за водой не решился. Надо как-то привыкать!

А привыкать было неимоверно трудно. Их привезли в Сахару в такое время года, когда солнце в полдень стоит над головой, пески и камни так накаляются, что даже те успевают остыть за ночь.

Лагерь Тольга был с трех сторон обнесен высокими глухими стенами. С четвертой, западной, стороны его ограждала колючая проволока. У ворот единственного прохода, сделанного в заграждении, день и ночь стояли часовые-негры.

Вокруг лагеря простирались унылые голые пески. Не на чем задержаться глазу. Днем, в жару, невольники пустыня сидели в тесных конурах в одном нательном белье, изнемогая от зноя. Покидать барак разрешалось только вечером, и то на очень короткое время.

Как-то — это случилось в начале сентября — пленники услышали среди бела дня громкие и тревожные крики часового. Попов и Томашин вылезли из барака и увидели, что часовой, покинув пост, бежит от ворот к караульному помещению.

— Что случилось? С чего это он задал стрекача? — промолвил Дмитрий.

— А кто их разберет, — отозвался Михаил.

Но скоро обоим стало понятно странное поведение часового. На лагерь стремительно надвигалось темное облако поднятого высоко над землей песку. Оно затмило солнце, росло и ширилось на глазах. И вдруг на друзей обрушился шквальный ветер, принялся сечь их раскаленным песком, проникал повсюду: под одежду, в уши, глаза, скрипел на зубах. Они поспешили в укрытие и, схватив, кому что попало под руку — кто рубашку, кто полотенце, — и поспешно закутали себе головы. А на дворе свирепствовал самум. С завыванием и свистом он все крушил на своем пути. Он поднимал с земли тонны песку, мусор, стебли сухой травы, и все это, покрутив и основательно перемолов в своих воронках и завихрениях, яростно швырял во все стороны.

Закончился самум коротким ливнем.

А на второй день русские невольники хоронили своего товарища — рядового Грибанова, скоропостижно скончавшегося от апоплексического удара. Гроб, сколоченный из деревянных ящиков, опустили в могилу, вырытую в полкилометре от лагеря. Могила была неглубокая, всего полметра — под верхним слоем песка оказался сплошной камень. Прежде, чем предать тело земле, пропели: «Вы жертвою пали…» Сверху на могилу насыпали небольшой песчаный холмик. Конвоиры молча наблюдали за ними.

С похорон Попов возвращался задумчивый и сумрачный. Через два-три дня никто не сможет найти могилы товарища. Пески пустыни не лежат на одном месте, они кочуют, движутся. И там, где сегодня холмик, завтра будет голое место, а послезавтра бархан. Из тридцати двух человек, прибывших в Тольгу, похоронили уже пятерых. И впервые за все годы пребывания за пределами родной земли Дмитрию стало жутко от мысли, что им не выбраться отсюда. Так же вот зароют в каменную яму и никто не будет знать, где ты похоронен…

Кто сеет шипы, тот не соберет винограда

День шел за днем. В конце декабря команду русских невольников из Тольги перевели в город Сук-Арас. Оттуда направили на работу сначала к одному владельцу виноградных плантаций, затем — к другому. И опять Попов и Томашин поливали, окучивали, рыхлили, удобряли… Изможденные от недоедания, почерневшие от жгучих лучей Сахары, они еле таскали ноги.

Они видели, что местные, коренные жители не меньше их страдают от французских колонизаторов. Арабы за гроши гнули спину с утра до вечера. И в жару, по раскаленной, как сковородка, земле, и в холодную, дождливую тору алжирцы-феллахи ходили босые. На них жалко было смотреть. За малейшую провинность нарядчики били их палками. А попробуй, заступись! И тебе попадет, и вдвойне — пострадавшему.

Наступила страда. Алжирцы с русскими на одном поле жали хозяйскую пшеницу. Среди жнецов у Михаила Томашина вызвал сострадание пожилой араб. Он был страшно худой — кожа да кости, и в каких-то жалких рубищах — почти совсем голый. Солнце нещадно жгло тело араба, а ему нечем было его прикрыть. Михаил сжалился над ним и отдал свое запасное белье. Это так обрадовало несчастного, что тот не знал, как отблагодарить Томашина. Прикладывая руку к сердцу, алжирец кланялся и что-то взволнованно говорил на своем языке.

— Ладно, носи на здоровье! — добродушно хлопнул его по плечу Томашин.

Этот дружеский жест и сам подарок вызвали у наблюдавших сцену арабов возгласы одобрения.

Арабы знали, что белые невольники сосланы в Алжир за отказ воевать, за неповиновение царским генералам, и сочувствовали русским солдатам. Но многие из них даже боялись мысли, чтобы самим подняться против французских хозяев и изгнать их из страны. Правда, некоторые алжирцы во время войны уклонялись от воинской повинности, уходили в горы, но это был очень пассивный протест. При всяком удобном случае и Томашин, и Попов старались растолковать им, почему они плохо и бедно живут и что надо делать, чтобы жизнь «стала лучше.

Именно в одну из таких бесед и произошел у Попова тот разговор с туарегом Ахметом, когда Дмитрий выразительным движением ноги показал, как ему следует поступить с хозяином. Погонщик верблюдов Ахмет не сразу понял, что советует русский. А потом, когда догадался, в чем дело, стал испуганно оглядываться по сторонам.

— Ну, и забили вам головы! — горячился Попов и снова принимался объяснять, что хозяину надо дать пинка, а землю его забрать в свои руки.

— А-ля-ля! А-ля-ля! — причитал Ахмет и растерянно хлопал себя по бедрам.

«Учу Ахмета, как выгнать хозяина, а сам тоже работаю на хозяина. Неладно получается», — размышлял вечером Дмитрий, укладываясь спать. Он легонько толкнул в бок задремавшего Михаила:

— Слышь, Миша, нужно что-то делать!

— Что? — встрепенулся тот.

— Надо как-то выбираться отсюда. Сколько же можно терпеть эту каторгу?

— Надо-то надо, а как?

В ту ночь они долго не спали, горячо шептали что-то друг другу. А через несколько дней управляющий имением вдруг завопил на всю плантацию. Он обнаружил кем-то вырубленные виноградные лозы. И не на шутку перепугался: «Эти варвары могут вырубить все, и тогда уж не жди поблажки от хозяина». Управляющий сразу же отказался от русских солдат, добился того, чтобы их отправили в другое место, подальше от его имения.

Прощаясь с Ахметом, с которым он уже успел по-настоящему подружиться, Дмитрий Попов, показывая на вырубленные лозы, растолковал ему новый смысл старой арабской пословицы:

— Кто сеет шипы, тот не соберет винограда!

От берегов Африки

Наконец-то пришел долгожданный день! В тот день Алжир был «полонен» русскими солдатами. То там, то тут в арабскую речь вплетались певучие русские слова, среди черно-агатовых глаз мелькали голубые, светло-серые…

Михаила Томашина и Дмитрия Попова снова разлучили. То машин ожидал отправки на родину, в казармах, расположенных на самом берегу Средиземного моря. К их команде еще должна была присоединиться большая партия из Мезон Карре. Настроение у всех было приподнятое. Коротая время, солдаты веселились, как могли. Откуда-то появились балалайка, гитара, и под их несложный дуэт начались танцы, зазвучали русские песни.

Приставленный для «поддержания порядка» взвод зуавов, оставив в гнездах пулеметы, толпился тут же, наблюдая за весельем русских. Зуавы разбегались по местам, как только кто-нибудь давал им знать, что идет офицер проверять посты. Офицер уходил — и они опять оставляли пулеметы.

28 августа 1920 года на судне «Австрия» непокоренные русские революционные солдаты отплыли от берегов колониального Алжира. В числе тысячи семисот человек находился и Томашин. Когда судно отчалило, Михаил заметил, как несколько солдат подошло к борту. Вывернув карманы, они выкидывали что-то в море.

— Ну его к черту! — воскликнул один из них.

«Хинин выбрасывают», — догадался Томашин. Он посмотрел на товарищей и словно впервые заметил, что у всех у них лица и белки глаз покрыты налетом желтизны. Это от хинина. По два раза в день принимали его, как средство, предостерегающее от тропической малярии. Но многим и это не помогло. Десятки, сотни русских солдат никогда уже не вернутся к родным очагам, не обнимут своих матерей, не приласкают ждущих их жен и детей. Они остались лежать под сиротливыми холмиками в песках Сахары, на равнинах Константины, на плантациях Телля.

Михаил вспомнил, как в Сук-Арасе, куда их перевели из Сахары на ремонт железнодорожных путей, они устанавливали с Дмитрием на собранные деньги скромный памятник пятидесяти умершим товарищам. При открытии его Дмитрий Попов сказал:

— Наши товарищи мечтали вернуться на родину, но подневольная каторжная работа и гнет довели их до того, что они преждевременно лишились жизни, умерли здесь, на чужой земле, вдали от отчизны. Будем вечно хранить о них память в наших сердцах!

И, глядя затуманенными глазами на удаляющееся побережье, Томашин снял с головы фуражку. Вслед за ним сняли головные уборы и другие. На палубе воцарилась тишина…

Дмитрия Попова перед отправкой на родину упрятали в Оранскую крепость: в наказание за то, что в Сук-Арасе он связался с группой местных социалистов, участвовал в их нелегальных собраниях и вел агитацию среди русских солдат и арабов. Колониальные власти настолько опасались горстки заключенных в крепости русских мятежников, что через каждые две недели полностью заменяли охрану, состоявшую из солдат-алжирцев.

Но на этом злоключения Попова не кончились.

Команду, в которую он был включен для отправки домой, перед самой посадкой на пароход разместили в полуверсте от города Алжира и лишили горячей пищи. Солдаты требовали объяснить, за что их напоследок подвергли такому наказанию. Но те, кто занимался репатриацией, только разводили руками или отговаривались тем, что, дескать, выдадут продукты сухим пайком. Однако подоплека была, видимо, иная. Команда шла к Алжиру с красными флагами, с революционными песнями. А это пришлось не но вкусу французской администрации.

— Дайте нам горячую пищу! — стали требовать русские солдаты у французского офицера.

Дело запахло скандалом. Через несколько минут в лагере появился губернатор Алжира. Он миролюбиво сказал:

— Мы дадим вам горячую пищу и все необходимое на дорогу, только ведите себя тихо, не скандальте. Поезжайте спокойно в Россию.

«Отчего это они такие ласковые и обходительные?» — ломал голову Попов. Он не знал тогда, что их меняют на французских пленных. Всякая задержка с отправкой русских солдат из Алжира могла вызвать задержку отправки пленных французов из Советской России и повести к международным осложнениям.

Пароход «Батавия», на котором отправлялся Попов, был забит до отказа. На него посадили две тысячи четыреста человек. Все были одеты в обмундирование царской армии. Но группа наиболее революционно настроенных солдат, в числе которых находился и Дмитрий Попов, была одета в черные арестантские шинели. Эту группу упрятали в трюм и не выпускали оттуда до самой Одессы.

Это последнее наказание не могло омрачить радостного настроения Попова. Он и все его товарищи жили одним — встречей с родиной, не с той, какую они покинули по велению царя четыре года назад, а с новой, молодой, революционной, какую предсказывал им Балтайс. «Где-то он сейчас? Остался ли жив или сгноили его царские прислужники — генералы во французских тюрьмах? Или так же, как мучались они, где-нибудь мучается еще на каторжных работах?» Лишь через год, уже на родине, Дмитрий Попов встретится с Михаилом Волковым и узнает от него, что Янис Балтайс возвратился в Россию, побыл сначала в Петрограде, затем в Москве. А вскоре он уехал к себе в Латвию на партийную работу.

Из семени вырастает дерево

«Как ты думаешь: ошибаюсь я или прав в том, что в революционных преобразованиях в Алжире есть доля и наших усилий?» — спрашивает Дмитрий Попов в письмах своего старого друга Михаила Томашина, проживающего в городе Добрянке Пермской области. И Томашин отвечает: конечно, есть, должна быть.

И это так. Стойкость, беззаветная преданность революции большой группы русских солдат, разбросанных по всему Алжиру, не могла не оставить своих следов у алжирцев.

Content

Фронт без окопов

ДОЧЬ НАЧАЛЬНИКА ЗАСТАВЫ

ФРАНТИРЕР КОЗЛОВ

ДИВЕРСАНТЫ В ХАЛТУРИНЕ

КУРТИНЦЫ

Белые пальмы

По царскому велению

Рядовой восьмой роты

Выборы под обстрелом

Орел на штыке

Брожение

Обвинительный акт

Прокурору изменяет память…

Побег

За тюремными стенами

Проданные за табак

Под дулами пулеметов

Воззвание

В песках Сахары

Кто сеет шипы, тот не соберет винограда

От берегов Африки

Из семени вырастает дерево