Сергей Вишняков

Пятый крестовый поход

© Вишняков С.Е., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду.

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду.

Как смутно в небе диком и беззвездном!

Растет туман, но я молчу и жду

И верю, я любовь свою найду…

Я конквистадор в панцире железном!

Н. Гумилев

Пролог. Рыцари Христа

Через узкую смотровую щель шлема топфхельма[1] было видно лишь узкую полоску голубого неба с одиночными далекими облаками и зеленые отроги горы Фавор, окутанные полуденным маревом. Хотелось скинуть шлем и во все глаза смотреть на эту гору и полной грудью вдыхать воздух этих мест, где произошло Преображение Христа. Но вершину Фавора уже много лет венчала крепость, построенная Саладином, а на равнине, перед горой, стояла двадцатитысячная армия сарацин, и потому религиозный экстаз Генриха фон Лотрингена графа Штернберга сменили возмущение и гнев.

За два месяца, что граф пробыл в Святой земле, он впервые участвовал в таком крупном военном деле, как осада крепости Фавор. Грабительские рейды крестоносцев в Верхней Галилее и Наблузской области, когда сарацины в страхе отступали перед огромной армией воинов Христа, кроме богатой добычи и нескончаемых толп пленных местных жителей, не приносили той славы, которой жаждал молодой Генрих фон Штернберг.

За двадцать шесть лет жизни ему много раз приходилось участвовать в междоусобных стычках, турнирах и дуэлях, но в бою, где сходятся тысячи против тысяч, чтобы помериться ненавистью и силой, ему еще не приходилось никогда. И как только по Европе разнеслась весть о новом крестовом походе, Штернберг не раздумывал. Сражаться против арабов в священной войне было его мечтой с детства, подогреваемой рассказами отца о его участии в крестовом походе вместе с императором Фридрихом Барбароссой. И когда, согласно постановлению Латеранского собора, летом 1217 года христианское воинство со всех концов Европы обратило свой взор и стопы на Восток, Штернберг вместе с братом и несколькими друзьями влился в этот могучий железный поток и с армией прославленного австрийского герцога Леопольда VI прибыл в Палестину.

Солнце, словно огонь сковороду, разогревало рыцарские доспехи, и граф чувствовал, как струйки пота бегут по его спине и животу, дышать через маленькие отверстия в шлеме становилось все труднее, и он с нетерпением ждал, когда дадут сигнал к атаке. Но пока Иерусалимский патриарх Рауль де Меранкур ехал на коне перед фронтом христиан, благословляя их небольшим ковчежцем, украшенным драгоценными камнями, в котором хранилась частица Честного Креста. Когда несколько дней назад патриарх привез в лагерь крестоносцев эту реликвию, брат Штернберга – Конрад фон Лотринген – иронизировал, как все удивляются чудесному спасению частицы Креста после поражения христиан при Хаттине, вместо того чтобы удивляться тому, как кусочек дерева сохранился со времен Христа.

Слушая благословения, граф созерцал армию противника.

Такого большого количества сарацин он еще никогда не видел. Расстояние до них было не менее трех полетов стрелы, но графу в смотровую щель казалось, что намного дальше. Впереди находилась конница, пестревшая разукрашенными арабесками круглыми щитами и флагами с полумесяцем. Граф предполагал, что за первой линией конницы, которую и было видно, стоит еще конница, глубиной в несколько колонн. А за конницей – пехота.

Штернберг пытался высмотреть, где же находятся военачальники вражеского войска. Граф очень хотел встретиться в бою с одним из этих эмиров и убить его. В детстве он думал, что если, даст Бог, представится случай, он первым понесется на врага, увлекая соратников за собой, первым врубится в ряды противника, непременно схватится с вражеским военачальником и убьет его, заслужив неувядающую славу. Теперь был именно такой шанс. Но воспоминание о детской фантазии вызвало у графа лишь презрительную усмешку. В фантазиях все было просто. Но в жизни оказалось иначе. Штернберг не хотел себе признаваться и гнал от себя любой намек на мысль о том, что страх закрадывается в его сердце, но это было так.

Впрочем, крестоносцы тоже были сильны и по численности не только не уступали сарацинам, но даже превосходили их. Под крепостью Фавор собрались под единым командованием престарелого иерусалимского короля Жана де Бриенна немцы Леопольда VI, часть венгерской армии, пришедшей в Святую землю во главе со своим королем Андрашем II, и отряды палестинских христиан князя Боэмунда Антиохийского, хоть этот последний и был против штурма, ссылаясь на то, что крепость на горе неприступна и армия потеряет много сил и времени.

Не успели еще отзвучать последние благословения патриарха, а Жан де Бриенн еще не подал сигнал к атаке, как из рядов крестоносцев выехал госпитальер и, даже не оглядываясь, следует за ним кто-нибудь или нет, помчался один на армию мусульман. Штернберг подивился безрассудству рыцаря, тем более невероятному, что его совершал госпитальер, ведь орденские братья всегда славились строжайшей дисциплиной. Хоть контингент госпитальеров в христианском войске под Фавором составлял всего-то двадцать рыцарей и среди них не было магистра, который бы мог своей властью удерживать братьев от необдуманных поступков, однако же командир был, и он не давал приказа этому смельчаку нарушать строй. Как потом выяснилось, его звали брат Вальтер и слыл он одним из самых суровых и отчаянных воинов в ордене, не раз его наказывал магистр за своеволие и непослушание, но исключить из ордена не мог – брат Вальтер являлся примером храбрости для многих.

Госпитальер уже преодолел больше половины расстояния до арабов. За ним мчался какой-то венгерский рыцарь, а третьим был граф Карл фон Лихтендорф. Штернберг узнал своего друга по красного цвета сюрко и гербу с двумя золотыми львами.

Проклятие! Он будет только четвертым! Штернберг со всей силы врезал шпоры в бока дестриера и поскакал на врага. За ним двинулись его двадцать два вассальных рыцаря. Трубы заиграли сигнал к атаке, и все войско христиан пришло в движение.

Из-под мощных копыт дестриеров вырывались комья земли, плащи с крестами взметались от скачки, ветер трепал флажки на наклоненных копьях. Прикрывшись щитами, выкрикивая девизы и имя Господа, неслась рыцарская кавалерия, а за ней бежала плотной массой пехота.

Брат Вальтер врезался в арабов, сбив первых двух попавшихся на пути. Высоко подняв копье с флагом ордена, он словно подавал другим личный пример храбрости и гордости за свой орден. Арабы окружили его. Начался неравный бой. Неподалеку врубился в ряды противника Карл фон Лихтендорф, ловко работая длинным мечом, он крушил и людей и лошадей, не позволяя врагу сомкнуться вокруг него.

В это мгновение арабское войско пришло во встречное движение по всему фронту и крики «Алла!» чуть было не оглушили Штернберга.

Два войска сошлись… Грохот столкнувшихся и падающих всадников, лязг щитов о щиты, мечей о мечи. Все перемешались – и христиане, и мусульмане, окрашивая изображение и креста и полумесяца в красный цвет войны. Копья пронзали насквозь, мечи отрубали конечности, булавы плющили шлемы, а вместе с ними и головы. Те, кто потерял или сломал оружие, сцеплялись врукопашную с противником прямо в седле, стаскивая друг друга на землю – на верную смерть под копытами.

Штернберг таранным ударом копья выбил из седла одного из наступавших арабов. Второму, попавшемуся на пути, копьем пробил щит, плотно прижатый к телу. Наконечник вошел в незащищенную кольчугой грудь, и древко сломалось, ибо граф продолжал движение, а противник остался позади. Выронив теперь уже бесполезное копье, Штернберг схватился за меч. Вокруг него и на него мчались конные арабы, кто мимо, лишь задевая, а кто целенаправленно, схватываясь с ним. Граф отбивался мечом, прикрывался щитом, уходил от ударов, которые сложно отбить. Тут его оттеснили от противника около десятка венгерских рыцарей. Штернберг, получив минутную передышку, огляделся. В хаосе боя никого толком разглядеть было невозможно. Сцены перед глазами постоянно менялись – каждое мгновение кто-нибудь падал, обливаясь кровью, и на его место приходил другой. Одно было ясно – его рыцарей рядом нет. Штернберг страдал от жары, воздуха не хватало, но снять топфхельм было опасно для жизни. Впереди перед ним только что зарубили госпитальера. Граф подумал: уж не тот ли это смельчак? Удар топора, обрушившийся на его голову, тут же возвратил Штернберга к мыслям о своей собственной судьбе. Удар получился вскользь, так как здоровый широкоплечий сарацин свалился зарубленный появившимся невесть откуда Зигфридом Когельхаймом – старым рыцарем из отряда графа, бывшим также его учителем ратного дела в юности, а проще говоря, его дядькой. Топфхельм не раскололся, но Зигфрид знаком дал понять Штернбергу, что надо быть начеку.

Неподалеку, справа от графа, высоко над сражающимися вздымалось знамя герцога Австрийского с двумя красными и белой полосой посередине. Граф направил своего коня туда, а Зигфрид за ним. Рубя попадающегося навстречу противника, они с трудом добрались до немецкого отряда. Вопреки ожиданию, герцога Леопольда среди них не было. Штернберг очень надеялся, что их предводитель жив и бьется где-то на другом участке фронта. Немцев было восемь. Они встали кругом, держа в центре знаменосца и не давая врагам приблизиться, чтобы завладеть знаменем. На Штернберга налетели двое, и он был вынужден остановиться и ввязаться в бой. Когда граф расправился с ними, он увидел, что маленький отряд голландцев уменьшился ровно наполовину и они уже не держали круговую оборону, а бились каждый за себя. Весь израненный знаменосец отбивался штандартом. Штернберг пришел ему на помощь и отогнал сарацин. Подоспели копейщики. Поддевая холеных арабских скакунов на копья и выпуская им внутренности, они быстро очистили вокруг себя пространство, добивая раненых врагов. Знаменосец герцога Леопольда Австрийского передал знамя одному из соотечественников и умер, склонив голову на шею своего коня.

И тут Штернберг увидел впереди сарацина в богатых доспехах, разукрашенных арабесками. Лицо воина было скрыто личиной конусовидного шлема с бармицей. Вокруг него находились воины с такими же личинами, хорошо вооруженные, в отличие от многих других арабов, на красивых вороных конях. Граф подумал, что это один из эмиров и убить его – значит не только прославить свое имя, но и ускорить общий разгром противника, ибо без полководца, Штернберг был уверен в этом, враги побегут.

Он пришпорил коня, указывая Зигфриду мечом на эмира. Тот послушно следовал рядом, прикрывая правый фланг графа. Бой с гвардией эмира уже завели несколько палестинских рыцарей, поэтому до него самого добраться стало легче, но тут, отвлекшись на кого-то, Штернберг увидел в стороне от эмира рыцаря, на груди и плаще которого красовался герб – золотой цикламор, увитый розами. Это был брат Конрад фон Лотринген. Он попал в беду. Вражеские пехотинцы плотной массой окружили его, не давая ходу коню, и кололи Лотрингена копьями, мечами и ножами, куда доставало оружие и рука. Сюрко Конрада превратилось в лохмотья, кольчуга на шоссах уже не спасала, кольца ее разошлись, и по ногам сочилась кровь. Штернберг думал всего мгновение – атаковать эмира, убить его и прославиться или спасать брата. Зарычав, граф ринулся к брату. Какой-то конник ударил его дестриера ногой в морду и тут же получил от графа мечом в лицо. Трупы уже устилали все пространство под копытами коней, и двигаться было тяжело. Наконец арабы добились своего – Лотринген упал. Они занесли над ним оружие, чтобы под радостные крики добить, но Штернберг и Зигфрид Когельхайм были уже рядом. Они изрубили пехотинцев, и брат протянул руку брату. Лотринген пытался подняться, но израненные ноги не слушались. Штернберг наклонился ниже, дабы рывком поднять Лотрингена, но почувствовал сильный удар по голове, загудевшей тысячей колоколов, и провалился в черноту.

Штернберг закрыл глаза и зевнул, но, несмотря на усталость трудного боевого дня, сон никак не шел. Наплыв мыслей и воспоминаний не давал графу расслабиться и забыться. Вот и сейчас, воскрешая в памяти тот день битвы под горой Фавор, случившейся месяц назад, он все думал о превратностях судьбы. Брат Вальтер, который один поскакал на целое войско арабов и какое-то время бился в одиночестве, остался жив, а сколько славных рыцарей, бившихся бок о бок со своими товарищами, погибли. Нет, Штернберг уже не завидовал славе этого госпитальера, он был рад, что остался жив. Когда его ударили сзади по голове и он лишился сознания, Зигфрид Когельхайм с помощью нескольких рыцарей графа, оказавшихся по чистой случайности рядом, и нескольких копейщиков крестоносцев вырвали двух братьев из круговерти смерти и вынесли с поля боя. Христиане тогда разгромили мусульман, а два эмира погибли. Один из них должен был достаться Штернбергу, но граф понял, что на все воля Божия. Все, что ни делается, все к лучшему. Кто знает, был бы сейчас жив, атакуй он тогда эмира, или пал смертью храбрых? И был бы сейчас жив его брат Конрад? Но, черт возьми, находиться все время на краю бездны, рисковать всем и никогда не смиряться, продолжая борьбу, искать новых приключений и подвигов – в этом и есть прелесть жизни, вот когда остро чувствуешь ее вкус. Когда знаешь, что завтра ты можешь легко погибнуть на турнире, дуэли, войне или на охоте, именно тогда и любишь еще сильнее и крепче, будто в последний раз, и глоток простой воды из лесного ручья кажется лучше любого рейнского вина, а дружбу и верный меч ценишь больше, чем золотые побрякушки и милость государя.

Граф потер глаза и поднялся. Он был роста выше среднего, крепкого сложения, с русыми волосами и серыми глазами. Давно не бритая щетина уже обрела подобие бороды. Белые шелковые подушки, на которых он лежал, испачкались кровью. Штернберг обратил на это внимание, но тут же махнул рукой. Не жалко. Жалко стальные башмаки, на которых густо налипла кровь, – они могут заржаветь, а отчищать их от ржавчины трудновато.

Два часа назад закончился третий по счету штурм сарацинской крепости на горе Фавор. И опять неудачно. Двухтысячный гарнизон за мощными стенами, усеянными высокими башнями, держался стойко и нес весьма незначительные потери по сравнению с атакующими. Возвращаясь в лагерь, Штернберг видел, какое удручающее действие произвело на крестоносцев очередное поражение. Очень многие роптали, считая, что пора бы уже двинуться на Иерусалим или еще раз попытаться овладеть Дамаском, а некоторые вслух подумывали о возвращении домой. Граф и сам был не в духе. Мало того, что сегодня большой камень, пущенный со стены, чуть не угодил ему в голову, так еще и его оруженосец погиб, заживо сгорев, облитый кипящей смолой.

Поворочавшись на шелковых подушках, добытых Зигфридом в разграбленном сирийском селении, граф поднялся и стал снимать с себя кольчугу, шоссы и железные башмаки. Без посторонней помощи снимать доспехи было тяжело, но Штернберг кое-как справился сам, не зовя никого. Ему хотелось побыть одному.

Раздевшись, он снова лег. Наступала ночь, и бледная луна заглянула в круглое вентиляционное отверстие в крыше палатки. Глядя на луну, он вспомнил мать и тот вечер перед отправлением в Крестовый поход, когда она плакала, прижимая сына к себе. Тогда это проявление материнской любви казалось Генриху неловким и даже смешным, он постарался скорее освободиться из ее объятий и уверенным голосом, ободряя мать, обещал, что с ним ничего не случится и он вернется невредимым. Обязательно вернется. Сейчас, видя смерть и сам сея ее вокруг себя, граф до боли в душе пожалел, что не дал тогда матери подольше подержать его у своей груди, не сказал ей важных слов, все равно каких, ведь перед расставанием все слова кажутся важными.

К матери он был привязан больше, чем Конрад. Он наследовал ее родовое графство – Штернберг, там ему нравилось больше, чем в Лотрингене, где он родился и вырос. Земли отца наследовал Конрад, и, словно бы зная, что достанется ему по решению родителя, Генрих при каждом удобном случае в детстве выезжал в Штернберг. Оба графства находились во Франконии, и через их территории протекал Рейн.

Сейчас граф вспомнил, как Зигфрид Когельхайм учил его плавать в пятилетнем возрасте. Мать стояла на берегу и зорко следила, чтоб с сыном ничего не случилось. Вообще чаще с детьми находилась мать, а не отец – Людвиг фон Лотринген, хотя на воспитании это никоим образом не отразилось. И Конрад, и Генрих с детства большую часть времени проводили в обучении военному делу и рыцарским навыкам.

Людвиг фон Лотринген постоянно где-нибудь отсутствовал. Только вернувшись из Крестового похода, он увидел своего первенца – трехлетнего Конрада. Он постоянно рассказывал сыновьям о великом Фридрихе Барбароссе – покорителе Италии, наводившем ужас на сарацин. Людвиг говорил громко, выразительно жестикулируя, тем самым подогревая интерес к своим историям. Генрих слушал его, раскрыв рот, а Конрад часто позевывал. Особенно часто старший Лотринген рассказывал о том, как был свидетелем гибели императора в реке Селеф. Со слезами на глазах он подробно описывал сцену, в которой участвовал сам, – извлечения тела из бурного горного потока. Именно отец и разжег в Генрихе интерес к Крестовым походам и мечту самому отправиться отвоевывать Иерусалим.

Людвиг фон Лотринген жил дома набегами. После Третьего крестового похода начался Четвертый, и он участвовал в штурме Константинополя, но был ранен и вернулся на родину. Поправившись, отправился к родственнику в Австрию, там поучаствовал в междоусобице между двумя соседями-феодалами. Потом начался долгий конфликт за императорский трон Германии, и Лотринген поддерживал Штауфенов – потомков его кумира Фридриха Барбароссы, против Вельфов. И лишь три года назад, упав с лошади на охоте и оставшись хромым, угомонился и более из замка не выезжал, стесняясь своего увечья. Отец всегда был примером для Генриха своей неутомимостью. Генрих хотел именно такой жизни, полной подвигов и приключений.

Нет, сейчас, глядя на сгущающиеся сумерки в окне, он не грустил о доме. Он просто любил его вспоминать. Так душа отдыхала от крови и насилия этого дня.

Колокольчик, подвешенный у полога палатки, зазвенел.

В палатке было душно, с улицы доносились стоны раненых, пьяные окрики и жужжание мух. Их было много – черных и жирных. Штернберг отмахнулся от нескольких, залетевших внутрь и упорно кружащих вокруг него.

– Что, смерть почуяли, твари? – пробурчал он и усмехнулся. – Да, их не обманешь. Чувствуют того, кто сеет смерть, и идут по его следу, чтобы потом и с ним расправиться. Рано! Рано, мерзкие создания! Пошли вон отсюда!

Штернберг взял мех и глотнул вина.

Колокольчик снова подал о себе знать.

– Кто там еще?

– Это я, господин граф, Ганс, – послышался в ответ неуверенный голос.

– Ну ладно, входи, раз уж пришел. Все равно заснуть не могу.

В комнату вошел парень лет двадцати, в рубашке, еще носившей следы недавно снятой кольчуги, и холщовых штанах. Худощавый и веснушчатый, с копной золотистых волос, еще полгода назад он был миннезингером, которого Штернберг повстречал в лесу во время охоты. Честность и простота парня привлекли графа, и он пригласил его в замок. А потом позвал с собой в Крестовый поход. Ганс Рихтер и мечтать не мог попасть в свиту высокородного сеньора, а тут такая удача. Конечно, он согласился. Вместе с ним в замок пришли его мать и отец – бродячие артисты. Они в душе погоревали, что сын покидает их, но все же новая судьба, ожидающая Ганса на службе у графа, обрадовала родителей. Они верили, что сын, добившись чего-то в жизни, не забудет их на старости лет. И лишь война, на которую отправится Ганс, омрачала родительскую радость. Ганс за полгода службы показал себя ловким, смелым и физически крепким молодым человеком.

– Ну чего ты встал у дверей? Проходи сюда, на вот, выпей со мной вина. – Граф протер глаза, зевнул и попытался улыбнуться.

Ганс, стесняясь, подошел.

– Ну что ты как не свой, Ганс? Садись рядом. Пей и рассказывай, где был, что видел. А! Что видел, я и сам знаю! И чувствую. Вон как с улицы смердит.

– Истинно так, господин граф. Ужас, что творится!

– И я не одобряю подобную жестокость. Да, штурм опять был провальным, но зачем же нужно убивать этих пленных крестьян, которые и знать ничего не знают о передвижениях сарацинской армии, к тому же безоружные, голодные и оборванные, кому они могли показаться подозрительными? Кто первый отдал приказа убивать их? Зачем вообще надо было их захватывать? Вместо того чтобы основательно готовиться к штурму, многие крестоносцы просто грабят окружающие гору селения, приводят сюда этих несчастных пленников, и все для чего? Чтобы потом вымещать на них свою злость из-за неудач! Отвратительно! Какой позор для рыцарства!

– Я никогда такого не видел… – растерянно проговорил Ганс, делая глоток вина. – Зачем такая жестокость? Пусть это неверные, но все же? До сих пор перед глазами стоит резня, что я видел неподалеку отсюда. Несколько мадьяр заставили одного крестьянина танцевать перед собой, по очереди нанося ему мечами легкие раны на руках и ногах. Тот человек плакал, но продолжал танцевать, пока не истек кровью, ибо все конечности у него были изрезаны. Он упал и стал молиться. Мадьяры не дали ему сделать это до конца и прикончили.

– Ты пришел, чтобы рассказать мне об этом, Ганс? Или у тебя что-то другое? – И не успел миннезингер вымолвить ни слова, как граф добавил: – Впрочем, ты правильно пришел. Я сам хотел тебя звать. Сегодня погиб мой оруженосец Морольд, и я хотел бы, чтобы ты занял подле меня его место. Что скажешь?

Ганс растерялся от неожиданного предложения. Радость от столь высокой чести, оказанной ему, мешалась с тем делом, по поводу которого он пришел к графу, но теперь уже не смел о нем говорить.

– Я недостоин, господин граф, – пролепетал Ганс, – есть другие, которые…

– Конечно, есть, Ганс! – перебил его Штернберг. – Достойных сколько угодно, но ты такой один, а я предлагаю только один раз. Согласен? Вижу, что да! Вот и славно. Так ты мне что-то хотел сказать?

– Да, благодарю за честь, господин! Я постараюсь быть достойным вашего герба и оружия, которое понесу в бой. А я хотел просто спросить про письма. Возможно, вы что-то написали домой и…

Ганс густо покраснел и замолчал.

– Нет, писем я не писал, – ответил Штернберг, прекрасно понимая, куда клонит Ганс. – Мы еще не так давно прибыли из Германии и недолго пробыли здесь, так что письма пока подождут. Теперь это уже точно не твоя забота. Когда напишу, отошлю их домой со слугой. Слишком много сегодня насилия и неудач, правда, Ганс? Хочется забыться, подумать о чем-то другом. Спой мне ту песню о любви.

– Какую? У меня их много!

– Много-то много, но только одна мне больше всех нравится. Ту, что ты пел, когда я тебя в лесу повстречал. Помнишь день нашего знакомства?

– О, как не помнить, господин граф! И день помню, и песню!

– Ну так спой, Ганс. Очень хочется сейчас чего-нибудь светлого.

Ганс, откашлявшись, запел:

Свети мне, мой ангел, высокой звездой,

Сквозь годы всегда мне свети…

Навек сохрани мой душевный покой,

От ложных дорог защити.

Тебя я восславлю в бессмертных стихах,

Пусть даже ты светишь другим.

Дыханье твое сохраню на щеках

И в смерти останусь твоим.

Генрих фон Штернберг печально улыбнулся и, закрыв глаза, откинулся на подушки. Когда Ганс спел про дыхание на щеках, Генрих вспомнил свою единственную возлюбленную. И спустя годы словно бы вновь почувствовал ее ароматное дыхание рядом с собой. Когда ему было семнадцать лет и он служил пажом у герцога баварского, там, при его дворе встретил совсем юное создание, просто ангела, как ему показалось. Ее звали Анна. Их бурный роман так же бурно и закончился. В свои неполные пятнадцать она была не по годам умна и расчетлива. Когда ее отец подыскал для дочки хорошую партию – какого-то старика-князя из Богемии или Польши – Генрих уже не помнил, – она вышла за него, лишь только молодой граф уехал по поручению герцога Баварского. Этот князь был знаменитый покоритель языческих племен, отпетый бабник и богач. Поначалу Генрих хотел было вызвать его на дуэль, но потом все улеглось само собой. Он понял: это была вовсе не любовь, а юношеское увлечение.

А Ганс все продолжал петь, и песня эта о вечной любви звучала очень странно и нелепо в военном лагере, где над кровью, пролитой ранеными, и над трупами летали мухи и уже подкрадывались голодные псы. Но голос певца, на короткие минуты забывшего все виденные им сегодня ужасы, был тверд и звонок. И звучал правдиво, без всякого оттенка фальши, словно под окном девушки.

Пусть в жизни земной я как будто чужой,

Но крест донесу до конца.

Как нимб вознесу я твой образ святой,

Когда разобьются сердца.

Любовью своею, как славой, горжусь,

Горит она вечным огнем.

И грешной душою тебе поклонюсь

Я в храме хрустальном твоем.

Ганс закончил петь и посмотрел на графа, словно готовясь ему что-то сказать. Штернберг открыл глаза, и их взгляды встретились.

– Спасибо, Ганс, – тихо промолвил граф. – Есть песни для войны и для мира, и все они хороши. Люблю песни. Ты еще что-нибудь хочешь спеть?

– Я? Да нет… – Новоиспеченный оруженосец смутился, видимо, передумав говорить то, что хотел. – Я просто… Можно мне пойти отдохнуть?

– О! Конечно, Ганс, иди, ложись спать, день выдался не из легких. Да будь рядом, а утром разбуди меня песней.

– Хорошо, господин граф. Доброй ночи.

Ганс вышел из палатки и со злости на самого себя ударил себя по голове. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он пошел к сеньору не для того, чтобы спеть ему песню или развлечь разговором, а, поддавшись минутной слабости, просить графа отпустить его домой, якобы с письмами. Но песня о любви погрузила его в воспоминания о своей возлюбленной – пастушке Марте из замка Лотринген. Он познакомился с ней, как только граф фон Штернберг привел его в замок отца. Чувство, вспыхнувшее между ними, как казалось Гансу, было вечным, и он, отправляясь в поход, хотел прославиться, а вернувшись – жениться на Марте. И вот, впервые увидев ужасы войны, он струсил и захотел сбежать! А граф по доброте своей сделал его своим оруженосцем. Ганс мысленно пообещал себе: если возникнут подобные мысли, постоянно вспоминать Марту и родителей, взывая таким образом к своей совести.

– Ты чего себя по голове лупишь? – спросил подошедший к палатке Конрад фон Лотринген. – Ты сдурел, что ли?

Ганс, смутившись, не нашелся, что сказать, и, невнятно промямлив приветствие, поспешил скрыться.

Штернберг отмахивался от мух, донимавших его, когда в палатку вошел Лотринген. Он был старше Генриха на четыре года, но внешне они так сильно походили друг на друга, что казались почти близнецами. И только выражение лица, говорившее о многом, у братьев резко различалось. У Генриха – почти всегда непринужденное, веселое, восторженное, мечтательное, вдохновленное. А у Конрада – почти всегда холодное и надменное.

– Ты не ранен, Генрих? – спросил он с порога. – Я слышал, твой оруженосец погиб.

– Да, храбрец Морольд пытался вскарабкаться на стену, но его камнем, как червяка, расплющило. Нам бы осадных машин, а в этой голой местности ни деревца не растет. Без катапульт и требуше сарацин из их гнезда не достать.

– Так ты цел?

– Да, все в порядке, Конрад. А ты где был во время штурма? Мы же вместе вели наши отряды из лагеря, но, когда поднимались на гору, тебя рядом уже не было?!

– Я не повел своих людей на гибель.

– О чем ты, брат? Мы пришли на войну, а не на прогулку! То есть, пока другие крестоносцы карабкались в гору, а потом штурмовали сарацинские стены, ты преспокойно на все это смотрел?

– Да, смотрел, но совсем не спокойно. Мне горько было видеть, что погибает столько христиан, славных рыцарей, а все почему? Потому, что поход наш плохо организован. Посмотри внимательно, Генрих! Армия крестоносцев большая, но, как ты правильно заметил, без осадных машин даже самой большой армии в мире хорошо укрепленную крепость на горе не взять. Кто должен был позаботиться об осадных машинах? Конечно, король Иерусалимский! Но что делает этот старикан? Он с важным видом обходит наши позиции, ругает тех, кто пьянствует или разбойничает по округе, но на этом все. Своей властью короля Иерусалимского Жан де Бриенн должен был наладить жесткую дисциплину, но он не может этого сделать, так как немцы и венгры ему не подчиняются, а герцог Австрийский и король Венгерский сами чувствуют себя ровней королю Иерусалимскому. Так вот, мы пришли сюда, к горе Фавор, случайно, без должной подготовки, разведки, только потому, что под Дамаском нас могли окружить сарацины. Нам указал это место Рауль де Меранкур. Его святейшая особа только и мечтает, что об освобождении святынь, и все слушают его, вместо того чтобы не тратить здесь попусту время и силы, а идти на неверных, пока у нас еще есть большая армия. Нам просто необходимо крупное сражение. Султан ловко избегает его, уходит от нас, а мы, вместо того чтобы упорно идти за ним, стоим под этой горой, а он со всех своих земель собирает войска, а потом окружит нас, и мы побежим.

Штернберг видел, что в душе у брата накипело и ему очень хотелось высказаться, затем он и пришел к нему.

У Лотрингена был свой сложный внутренний мир, полный критического отношения ко всему окружающему. Основной чертой характера Конрада с детства был дух противоречия, подчас доходящий до абсурда. Он не соглашался ни с чем, что принималось на веру другими людьми. Он на все имел свое собственное, чаще всего отличное от всех, мнение. И отстаивал его как мог. Когда детьми Генрих и Конрад упражнялись во владении мечом, младший из братьев доводил себя занятиями до изнеможения, тщательно выполняя все указания Зигфрида Когельхайма, а старший бросал оружие и уходил, если ему это надоедало. За своеволие его часто наказывали, в том числе и физически. Отец не церемонился, если его не слушались. Все же, несмотря ни на что, Конрад стал хорошим воином, выучился немного читать и писать. В семье его все любили, но никто не понимал, даже Генрих, с которым они проводили большую часть времени. Когда Конрад объявил, что женится на Хельге – дочери друга его отца, – все вздохнули с облегчением, думая, что именно нехватка внимания со стороны женского пола была причиной неуживчивости Лотрингена. И любовь их была взаимной. Но, несмотря на рождение сына Фридриха, Конрад вскоре охладел к Хельге. Он все реже посещал ее спальню, на людях был вежлив, но не более, меньше времени стал проводить с сыном. Хельга, безумно любившая его, очень страдала. И главная причина ее страданий была в том, что она не находила причины, по которой Конрад так изменился. Хельга старалась во всем угодить мужу, но этим только раздражала его. Она подумала, что после родов подурнела и муж завел любовницу, но ее люди, следившие в течение нескольких месяцев за каждым шагом Конрада, не обнаружили ни одного факта измены. Хельга плакала, умоляла Конрада сказать, что не так, но он молчал, замыкался в себе и всегда уходил. Единственное, что ее радовало в этой ситуации, что хоть он ее не бьет, как остальные мужья своих жен. Но Конрад сам страдал не меньше ее, хоть и старался поначалу не признаваться себе в этом. Он понимал, что так дальше продолжаться не может, но не знал, что делать. С каждым днем становилось только хуже. Он стал безразличен ко всем родным и вообще ко всему окружающему, стены замка, казалось, давили на него своей глыбой и не давали свободно дышать. Ему хотелось поменять все. Все вокруг и в себе. И когда Штернберг пришел радостный и сообщил о том, что герцог Австрийский собирается в Святую землю, он немедленно принял решение, хоть пока и не во всеуслышание. Даже здесь он не изменил своему характеру, дав возможность Генриху уговаривать его в течение часа, и лишь потом нехотя согласился, приведя массу оговорок, чтобы его не считали фанатиком, каковыми, по его мнению, были отец и брат.

И вот, когда настал день отправления в поход, Конрад наконец ощутил грусть расставания и нежность к родным людям, которых он покидал. Он нежно обнял жену и поцеловал двухлетнего Фридриха, а уже находясь в седле, спешился, чтобы обнять мать и отца. Он очень обрадовался этой грусти, ибо понял, что не окончательно стал мертвым камнем и еще способен чувствовать, а значит, полноценно жить.

– Я останусь сегодня у тебя? – спросил Конрад.

– Конечно, еда, вино – все есть! Оставайся!

– Я предпочел бы холодной воды, голова очень болит.

– Что-то произошло?

– Да тут, рядом с местом, где я расположился с отрядом, австрийцы и мадьяры устроили резню над местными крестьянами. Да ты уж слышал, наверное!

– Слышал об этом.

– Я подошел к ним со своими рыцарями, по-хорошему просил, чтобы ушли подальше от моих палаток, чтобы кровью их не забрызгали, да трупы еще вонять начнут, их же убирать эти пьяные рожи не станут. Мадьяры пьяный ор подняли, кричали, что мы сочувствуем сарацинам. В общем, пришлось нам проучить их.

– Многих убили? – спросил Генрих.

– Человек пять-шесть остались лежать. И это были рыцари. Они пришли в Святую землю Гроб Господень освобождать, а сдохли, как псы.

– Тебе их жаль?

– Нет. Жаль уже в который раз убеждаться в том, что ни одно дело не свято, если его выполняют грешники.

В палатку без всякого предупреждения вошел друг обоих братьев – граф Карл фон Лихтендорф. Он был в доспехах и при мече. Его красивое молодое лицо с тонкими усиками расплылось в улыбке:

– Очень хорошо, что я застал вас обоих!

– Что случилось, Лихтендорф? – спросил Штернберг, не ожидавший увидеть своего друга в этот поздний час, так как знал, что граф в это время обычно развлекается с девицами, следующими за ним по пятам из самой Германии, которым он платил за это приличные деньги.

– Собирайтесь, господа, сейчас начинается большой совет у короля Иерусалимского, мы не должны его пропустить!

– Но разве нас с братом на него приглашают? – удивился Лотринген. – Мы не такие важные сеньоры, чтобы короли да герцоги советовались с нами.

– Герцог Австрийский лично сказал мне, чтобы я привел побольше знатных и храбрых рыцарей. А кого же еще вести на совет, как не Лотрингена и Штернберга, моих друзей, а ваш род, как и мой, уверяю вас, намного древнее всех этих сирийских баронишек, чьи отцы-голодранцы приехали в Святую землю с одним мечом и без гроша в кармане. Да сам Жан де Бриенн не блещет родословной. Мы такая же ровня ему, как и он – нам, просто титул громкий у него есть.

– А еще поддержка папы римского и европейских королей! – вставил Лотринген.

– А что за совет такой, что герцог не может обойтись без поддержки? – осведомился Штернберг, пытаясь самостоятельно надеть кольчугу.

– Совет очень важный, герцог сказал мне, что сегодня будут обсуждать судьбу всего похода.

– О! – воскликнул Штернберг. – Конрад, мы должны хорошо выглядеть, чтобы все запомнили нас и никто не посмел бы тыкать в нас пальцами.

– Черт, ты словно девушка, Генрих! – хмыкнул Лотринген.

– Штернберг прав, – отозвался Лихтендорф. – Сегодня соберется весь цвет рыцарства. Я надел новое сюрко, здесь герб вышит больше, чем обычно, и мои родовые львы более устрашающие.

Генрих при помощи брата наконец надел кольчугу, а поверх нее сюрко с родовым гербом Штернбергов – на белом поле черная гора, в которую воткнут меч. Препоясавшись мечом, граф выглянул из палатки и кликнул Ганса. Миннезингер, еще не свыкшийся с обязанностями оруженосца, сонный и потому плохо соображающий, пришел лишь через несколько минут, чем вызвал шквал ругани от своего сеньора.

Тем не менее уже через четверть часа они выступили к шатру короля Иерусалимского, стоявшего в середине лагеря. Братья шли в сопровождении каждый пяти своих рыцарей и оруженосца. Лихтендорф вел за собой более внушительный эскорт – пятнадцать рыцарей. Он не был вассалом Леопольда Австрийского, но благодаря свой знатности, богатству, а также храбрости и уму добился доверия и уважения герцога.

У шатра иерусалимского короля уже толпилось много народу. Немецкие и венгерские сеньоры, кичась друг перед другом, приводили своих рыцарей, кто сколько мог, и теперь, чтобы протолкнуться ко входу, приходилось чуть ли не локтями работать, слыша в спину недовольные окрики и брань. Штернберг хотел было усмирить какого-то зарвавшегося рыцаря, посмевшего не только нагрубить ему, но и толкнуть в плечо, но Лотринген сказал, чтобы он запомнил герб грубияна и разобрался с ним завтра.

Королевский шатер был полон. Леопольд Австрийский сидел на лавке неподалеку от входа в окружении восьми наиболее знатных графов и баронов. Увидев Лихтендорфа, герцог жестом подозвал его и выделил на лавке место неподалеку от себя. Герцог был немного взволнован и теребил ус, поглядывая на сидевшего напротив него венгерского короля Андраша, что-то с увлечением рассказывающего своему сенешалю Деметру Абе. Еще с десяток сеньоров плотной стеной окружали монарха с трех сторон, зло поглядывая на всех присутствующих в шатре.

– Король, похоже, хвастается новыми мощами, которые недавно приобрел, и не без помощи Иерусалимского патриарха! – ухмыльнулся герцог.

– Говорят, он пьет из кубка со знаменитой свадьбы в Кане Галилейской! – подхватил Лихтендорф. – Смотрите, какая у его величества елейная физиономия, не иначе как к тому самому кубку сегодня хорошо приложился!

– Ха-ха! – рассмеялся герцог. – Великий король только и думает, что о святых косточках да о Дамаске. Сеньоры, готов на что угодно с вами спорить, что Андраш сейчас опять начнет свою старую песню про Дамаск. Никто не знает, может, там святой какой захоронен и это его мощи так притягивают короля?

– Смотрите! – прошептал один из немецких сеньоров. – Сенешаль короля смотрит на нас вызывающе, он словно чувствует, что мы смеемся над ними.

– Давайте успокоимся! – примирительно сказал герцог. – Деметр отчаянный, но не глупый. Ему нас задирать нечего. Я как-то говорил с ним и объяснил, что он находится в кругу благородных рыцарей, а свою несдержанность пусть проявляет в землях русов и поляков.

Штернберг весь превратился в слух. Он старался не пропустить ничего, что говорил герцог Австрийский и его сеньоры, попутно внимательно присматриваясь ко всем, кто был в шатре. Генрих чувствовал, что вот, наконец-то, он участвует в чем-то значительном, о чем можно потом рассказывать, конечно, немного приукрашивая свою роль.

Он впервые видел Жана де Бриенна – этого деятельного, неутомимого старика, участвовавшего в двух Крестовых походах, ставшего из незнатного рыцаря могущественным королем, успевшего уже дважды жениться на девушках, годящихся ему во внучки. Штернберг слышал от многих людей, как болезненно переживал этот престарелый король по поводу своего титула, наполненного лишь грустью по утраченной святыне. Король Иерусалимский ни разу не видел Иерусалима и почти не надеялся когда-нибудь увидеть его. И когда он заговорил, а толмач герцога быстро переводил с французского на немецкий, Штернберг проникся глубоким уважением к сединам этого короля, много повидавшего за долгую жизнь. Поглаживая густую окладистую бороду, Жан де Бриенн медленно и вдумчиво зачитывал донесения, приходившие к нему из Европы и из Сирии. В них говорилось, что подкреплений от христианских государей ждать не стоит, а значит, необходимо рассчитывать только на имеющиеся силы. Армия султана Аль-Адиля, не только не разгромленная, но еще более воодушевленная, чем несколько месяцев назад, стягивается к Дамаску. Туда же идут отряды трех сыновей султана. Жан де Бриенн предположил, что, лишь только крестоносцы вновь выдвинутся к Дамаску, сарацины начнут отступать, заманивая христиан все дальше вглубь своей территории, чтобы потом взять их в кольцо и разгромить, как это уже было при Хаттине. Поэтому король предложил совершенно неожиданный для всех собравшихся в шатре ход. Направить основной удар не на сирийские города, а в Египет – в самое сердце державы Эйюбидов. Флот может быстро доставить крестоносцев к египетскому берегу, тогда как войскам султана понадобится много времени для перехода из Сирии в Египет, и ловкий маневр может удаться. При хорошем стечении обстоятельств христиане смогут захватить Каир и диктовать свои условия Аль-Адилю, и в первую очередь – об освобождении Иерусалима.

Боэмунд Антиохийский, недолюбливающий Жана де Бриенна, так как считал его выскочкой, в целом согласился с идей короля, тем самым, впервые за долгое время, порвав нить напряжения, существовавшую между двумя главными сеньорами на христианском востоке.

Жан де Бриенн горячо поблагодарил князя, и все присутствующие на совете поняли, какой это важный для них обоих был момент. Рыцари иерусалимского короля и антиохийские рыцари, ранее также соперничающие друг с другом, теперь стали жать друг другу руки и обниматься.

Но не так прост был князь Боэмунд. Его согласие с королем имело глубоко продуманные, материальные интересы. Большая армия крестоносцев поглощала очень много припасов, к тому же держать Божьих воинов в узде являлось делом весьма сложным, и если вовремя не направить их на длительную войну, то стоявшая на пороге зима заставит их расположиться на несколько месяцев в Святой земле и все тяготы по их содержанию лягут на плечи местных баронов, и в первую очередь князя и короля Иерусалимского. На Жана де Бриенна ему было плевать, но свои владения от разнузданности голодной армии крестоносцев он хотел защитить.

А вот Рауль де Меранкур, патриарх Иерусалимский, был неприятно удивлен единодушием короля и князя, говоривших вовсе не о новых приступах сарацинской крепости на горе Фавор, а о каком-то сомнительном предприятии в Египте. Он стал спрашивать их о намерении напасть на Египет после того, как христиане вернут себе место Преображения Господня. Король и князь, многозначительно переглянувшись, почти хором ответили, что их войска уходят от этой горы и более никаких штурмов не будет. Брызгая слюной от злости и возмущения, патриарх стал сыпать угрозами. А когда этот метод действия не возымел, он вновь став кротким, словно агнец, пытался образумить христианских сеньоров, делая упор на то, что святыня остается в руках неверных и что же скажет Христос, глядя на них с небес, если им совсем не дорого место, где Он явил ученикам Свое Божественное величие. Патриарх в своей речи объявлял, как страдает на небесах Господь, видя, что Назарет, Вифлеем, Иерусалим под пятой нечестивцев, а Божьи воины стремятся вовсе не туда, а в какой-то проклятый Египет. Рауль де Меранкур, отчаявшись повлиять на Жана де Бриенна и Боэмунда Антиохийского, с надеждой смотрел на короля Венгерского и герцога Австрийского. Но в их холодных глазах он не встретил понимания. Леопольд Австрийский, с легкой усмешкой на губах, шепотом сказал своим сеньорам, что старик совсем рехнулся и такими бреднями времен первых походов крестоносцев теперь не увлечь. Видя, что король и князь ждут его решения, он быстро понял, как хорош план Жана де Бриенна, ибо знал, что дальнейшее стояние у Фавора грозит армии быстрым распадом и возвращением домой, а пока герцогу это было не нужно. Являясь человеком довольно набожным, поддерживающим рыцарские и нищенствующие ордена, он тем не менее был в первую очередь хорошим политиком и стратегом и ненавидел фанатиков, которым, как он понял, является Рауль де Меранкур.

Боэмунд Антиохийский пытался объяснить патриарху всю бессмысленность штурмов крепости на горе Фавор, когда нет осадных машин, надвигается зима и боевой дух армии, вследствие трех неудачных приступов, значительно упал. Но все было бесполезно. Патриарх, будто скала, стоял на своем, грозя унести от недостойных воинов Божьих благословенную реликвию – частицу Честного Креста. Леопольд Австрийский встал и, выказав поддержку наступлению в Египет, прекратил тем самым дальнейшие бесплодные прения с патриархом.

Но оставался еще Андраш Венгерский, слушавший всех со скептической миной. Деметр Аба что-то постоянно нашептывал королю, от чего лицо монарха все более мрачнело. Когда настал черед высказаться ему, Рауль де Меранкур, затаив дыхание, ждал его слов, как последнюю надежду. Но и здесь патриарха ждало жестокое разочарование. Венгерский король, напирая на то, что контингент его войск в армии крестоносцев самый многочисленный и без него любые предприятия против сарацин все равно обернутся неудачей, уверенно гнул свою линию про овладение Дамаском. Он соглашался с бесперспективностью осады Фавора, но идти готов был только на Дамаск, громить там Аль-Адиля и его трех сыновей, а потом, по обстоятельствам, двигаться на Иерусалим. Любые попытки сдвинуть этого упрямца с занимаемой им позиции наталкивались на глухую стену презрения и надменности. Даже увещевания герцога Австрийского, которому Андраш лично был многим обязан во время междоусобной борьбы за трон со своим братом, не помогали. Египет он считал глупой авантюрой, говоря, что он шел в поход в Святую землю, а не куда-то еще. Тот факт, что бороться за христианские святыни можно, поражая врага в других местах, его не устраивал.

Штернберг по наивности своей подумал, уж не позвали ли его с братом на совет, чтобы вот в такой тупиковой ситуации поучаствовать на стороне герцога в силовом методе решения вопроса. Но тут же понял, какая глупость даже мыслить об этом, ведь столь прославленные могущественные сеньоры не могут действовать, как простые рыцари.

Леопольд Австрийский предложил закончить совет, раз уж договориться пока не удается. Все согласились с ним. Однако одно общее решение все-таки было принято. К вящему неудовольствию Иерусалимского патриарха, на третий день после этого совета два короля, князь и герцог постановили увести армию от горы Фавор.

После того, как Рауль де Меранкур, весь трясущийся от гнева, покидая совет, воскликнул, что ноги его больше не будет среди этой нечестивой армии и он завтра же увозит с собой частицу Честного Креста, Боэмунд Антиохийский, тоже весьма раздосадованный, быстро собрался и ушел в окружении своих баронов. Он проклинал несговорчивого Андраша Венгерского, из-за которого, скорее всего, новый совет так и не соберется, а разделившаяся армия осядет на зиму в Святой земле. Князь даже желал, чтобы венгры со своим королем ушли осаждать Дамаск и там пусть бы все пропадали, лишь бы не оставались гостить в его землях в ожидании весенней морской переправы домой. Боэмунд знал, что герцог Австрийский и король Иерусалимский, знакомые еще со времен Альбигойского крестового похода, взаимно симпатизируют друг другу и потому будут держаться вместе, а значит, не ему, князю антиохийскому, придется взваливать на свои плечи прокорм хоть и не очень большого Австрийского войска, но в стране, пережившей неурожай и стоящей под угрозой голода. Боэмунд решил искать поддержки у кипрского короля Гуго Лузиньяна, находящегося со своим отрядом в Верхней Галилее. Тот, как и сам князь, и король Венгерский, не признавал верховенство в этом походе Жана де Бриенна.

Андраш II еще некоторое время пытался уговорить оставшихся напасть на Дамаск, но потом сдался и, покачивая в знак разочарования головой, покинул собрание. Венгерские сеньоры выходили за королем, гордые, словно одержали какую-то победу. Лихтендорф отпустил им вслед едкую шутку, и герцог с остальными немцами от души рассмеялись. Леопольд Австрийский поблагодарил своих баронов за поддержку и велел всем расходиться по палаткам, пока он с глазу на глаз переговорит с Жаном де Бриенном.

Штернберг, Лотринген и Лихтендорф, обсуждая подробности совета, медленно выходили из королевского шатра. Вокруг него стало довольно свободно, ведь большинство рыцарей покинули периметр вокруг шатра вместе со своими сеньорами, остались только несколько групп немцев и один Деметр Аба. Сенешаль, обнажив меч, с перекошенным от злости лицом, дождался, когда выйдет Лихтендорф, и шагнул ему навстречу:

– Не вы ли, сеньор хохотун, отпускали насмешки о моем короле? – на очень плохом немецком произнес он, еле сдерживая рвущуюся наружу ярость.

– Я! – задорно ответил Лихтендорф и улыбнулся. – А как это вы догадались, господин сенешаль?

– Издеваешься, ублюдок? – прохрипел Деметр Аба. – Сейчас я тебя отучу ухмыляться!

– Признаюсь, ты мне тоже не нравишься, мадьярский пес! – воскликнул, посмеиваясь, Лихтендорф, и обнажил меч.

– Черт возьми! – проговорил Штернберг. – А этот сенешаль совсем отчаянный. Он один, а наши люди повсюду.

Лотринген скорчил кислую мину:

– Крестоносцы готовы друг друга в клочья разорвать – и это армия Христа!

Мечи противников скрестились, при свете факелов отбрасывая тусклый блеск в непроглядную черноту сирийской ночи. Немецкие рыцари, с любопытством наблюдавшие за боем, приблизились, образовав вокруг графа и сенешаля круг. Некоторые из них с тревогой оглядывались в сторону палаток – не идут ли на подмогу своему соотечественнику мадьяры короля Андраша.

Деметр Аба поливал Лихтендорфа потоком разных непристойностей, стараясь вывести его из себя и тем самым заставить совершить ошибку, но граф, словно одетый в непроницаемую для оскорблений броню, не слыша ничего, бился хладнокровно и четко.

На шум из палатки короля вышли Жан де Бриенн и Леопольд Австрийский. Герцог выругался про себя, но останавливать дерущихся не стал, надеясь, что Лихтендорф наконец-то убьет венгерского сенешаля, так надоевшего ему своей заносчивостью и злобностью. Но король Иерусалимский возмутился происходящим.

– Сеньоры! – крикнул он. – Прошу вас прекратить! Вы воины Господа, нельзя проливать кровь друг друга, когда вокруг нас враг, а он только и ждет, что мы все перессоримся! Успокоитесь, господа, я приказываю вам!

Лихтендорф и Деметр Аба хоть и не знали французский, но смысл королевских слов понять было несложно. Они опустили мечи. Лихтендорф взглянул на герцога, и, хоть при свете факелов видеть было трудно, граф разглядел жест, сделанный ему Леопольдом Австрийским. Он убрал меч в ножны и отошел от сенешаля. Но Деметр Аба не хотел смиряться.

– Эй, Жан де Бриенн! – в бешенстве крикнул он, намеренно мешая венгерские слова с немецкими, чтобы рыцари герцога поняли, о чем он говорит. – Эй, уж не по твоему ли наущению этот хлыщ смеялся над моим королем и мной, а теперь трусливо поджал хвост, лишь только ты появился? Говорят, ты в молодости всегда побеждал на рыцарских турнирах, так иди сюда, тряхни стариной, вспомни, если еще можешь что-то помнить, как управляться с мечом. Или, может, тебе показать?

Жан де Бриенн побагровел, руки его потянулись к мечу, но он вовремя совладал с собой. Король не мог опуститься до поединка с каким-то сенешалем. Не мог он и арестовать или приказать убить грубияна, ведь Деметр Аба – вассал другого короля и Андраш, конечно, вступится за него и тогда не миновать большого конфликта, а этого допустить нельзя. Герцог тоже это понимал и мучительно искал выход. Он подозвал одного рыцаря и велел ему идти к венгерскому королю и привести его сюда.

– Трус ты, де Бриенн! – выпалил Деметр. – Какой тебе Иерусалим? Иди коз пасти!

Штернберг понимал, о чем думают король и герцог, и сам разделял их злость из-за безвыходной ситуации. Понимали это и немецкие рыцари и потому не могли навалиться на сенешаля все скопом и раздавить его, как клопа. Лихтендорф ждал сигнала от герцога возобновить бой, а пока стоял на стороже, поглядывал то на сенешаля, то на Леопольда Австрийского. Штернбергу показалась вся эта ситуация такой глупой и позорной, что он не мог дальше стоять и чего-то выжидать. Резко выступив вперед, не вынимая оружия, он подошел к Деметру Абе сбоку, и пока сенешаль, недоумевая, взглянул на безоружного человека, посмевшего подступить к нему, Штернберг с размаху отвесил ему в висок тяжелый удар кулаком. Сенешаль грузно свалился, как подкошенный. Штернберг ударил его по лицу еще раз, и кровь из сломанного носа черной струей полилась на песок.

– Запомни мое имя, сенешаль. Я – Генрих фон Лотринген, граф фон Штернберг. Сегодня ты, идя к шатру короля, не глядя по сторонам, наступил мне на ногу, мне было очень больно, и потому ты сейчас лежишь. Если у тебя ко мне есть вопросы, жду тебя в любое время.

Сенешаль что-то пытался сказать в ответ, и Штернберг почувствовал густой запах перегара. Но кровь из разбитого носа попала в рот, и слова Деметра потонули в кашле. Он попытался приподняться и не смог. Немецкие рыцари надрывали глотки от хохота, а герцог и король, благодарно кивнув Штернбергу, ушли в шатер продолжать беседу.

– Думаю, нам стоит сегодня хорошо выпить! – сказал Штернберг брату и Лихтендорфу. – А то завтра сенешаль припрется за удовлетворением и, возможно, это будет мой последний день.

Часть первая. Цитадель Нила

Глава первая. Утро под Дамиеттой

Зимой христианская армия в Святой земле сильно страдала от голода, холода и болезней. Ураганы и непрекращаемые дожди мешали передвижению. Вожди крестоносцев еще несколько раз собирались на совет, но результат оставался тем же, что и на переговорах у горы Фавор. В январе Андраш Венгерский заболел и решил, что для него поход закончен и пора возвращаться домой. Патриарх Иерусалимский, взбешенный поведением короля, отлучил его от церкви. Но ничто уже не могло заставить Андраша II остаться в Сирии. Он со своей армией вернулся в Венгрию, попутно прихватив с собой немало священных реликвий, среди которых была голова святого Стефана и один из кубков со знаменитого свадебного пира в Кане Галилейской. Впрочем, часть венгров все же остались в Святой земле и продолжили войну.

Кипрский король Гуго де Лузиньян заболел и умер в Триполи. Боэмунд Антиохийский скорбел о потере союзника, но недолго, ведь грусть его скрашивала молодая жена Мелисента – сводная сестра умершего короля.

Так понемногу армия крестоносцев таяла. И вот среди тех, кто хотел дальше продолжить борьбу, остались только Леопольд Австрийский и Жан де Бриенн. Их войска были слишком малочисленны, чтобы проводить наступление, да и непогода полностью сковывала все действия. Король и герцог занялись укреплением старых и возведением новых замков. При помощи госпитальеров их воины укрепили Цезарею, которая лежала в руинах со времен Третьего крестового похода. На мысе Атлит был построен Шато-Пелерен, что означает «замок паломника». Эта мощная крепость затем была передана тамплиерам.

26 апреля гавань в Акре заполнили бесчисленные паруса. Это прибыл флот под предводительством графа Вильгельма Голландского. В его армии были фризы и крестоносцы из Северной Германии. Они сели на корабли в гаванях Голландии и отправились в Святую землю, огибая Пиренейский полуостров. Там они задержались, высадившись в Португалии и ввязавшись в борьбу с маврами.

Прибытие новой волны воинов Христа, рассказы об их победах оживили мужество оставшихся в Палестине крестоносцев. Теперь только и речи было, что о возобновлении войны. На совете вожди решили нанести удар по Египту. 9 мая армия, состоявшая из немцев, австрийцев, фризов, поддержанная тамплиерами, тевтонцами и госпитальерами, на многочисленных кораблях оставила Святую землю и взяла курс на крупную цитадель, расположенную на правом берегу Нила – Дамиетту.

Горячее южное солнце, выскочившее из-за горизонта, озарило сонный лагерь крестоносцев на левом берегу Нила, представлявшем собой бесплодную пустыню.

От потухших костров тянулись в небо тоненькие струйки едкого дымка. Храпели лошади и храпели люди. Из города с правого берега реки донесся пронзительный голос муэдзина, призывавшего на субх – утреннюю молитву.

Генрих фон Штернберг потянулся на медвежьей шкуре, служившей ему постелью, и, открыв глаза, сел и оглянулся. Рядом с ним, полуприкрытая плащом, оставлявшим на виду шикарную грудь, спала девушка. После ночи с Бланш он чувствовал себя как пахарь после целого дня непрерывного труда. Воспоминание вызвало у Генриха усмешку. Вчера Лихтендорф пришел к нему в палатку вместе с двумя девушками, сопровождавшими его в походе – Бланш и Габриэль. Они выпили вина, и друг честно, по-братски поделился с другом. Лихтендорф, в объятиях второй чаровницы, лежал неподалеку, укрывшись плащом. Граф потянулся и стал натягивать штаны. Вдруг он услышал, как Бланш во сне отчетливо произнесла «Шарло» и улыбнулась.

– Шлюха! – вырвалось у Штернберга, чье самолюбие было уязвлено до глубины души. Он грубо растолкал девушку, вытаскивая из-под нее свою рубашку, но Бланш не проснулась, и ему даже показалось, что она еще раз прошептала на французский манер имя Лихтендорфа.

Вот так было всегда. Граф Карл фон Лихтендорф неизменно имел успех во всех любовных похождениях, и даже видавшие виды девицы легкого поведения были рады не просто его тугому кошельку, но и тому, что провели ночь именно с ним. Лихтендорф был очень красив, имел высокий рост и атлетическое телосложение, а вкупе с веселым нравом, храбростью и легкостью в общении он сочетал в себе все качества, необходимые для успеха у женщин. Только пользовался он этим успехом лишь для удовлетворения сиюминутных потребностей. Посвятить жизнь служению даме, разделить с какой-нибудь красавицей свою судьбу он не хотел. Единственное, в чем он видел смысл своего существования, была слава.

Штернберг дружил с Лихтендорфом с самого детства, и, еще когда они только деревянными палками дрались да скакали на воображаемых конях, Карл старался руководить игрой, всегда выдвигал себя на роль героев и всеми силами пытался сделать что-то лучше других, ярче, значительнее. Штернберг с Лотрингеном звали Лихтендорфа львенком не только потому, что его длинные волосы отливали рыжим и не оттого, что в гербе его рода были два золотых льва на багряно-красном поле, но за то, что на него всегда могли положиться в любом деле, за его исключительное бесстрашие и презрение к боли. Кто воспитал в мальчишке такие качества, никто не знал. Отца своего, погибшего в Крестовом походе, он не помнил, а воспитывавшие его отцовские рыцари особенными дарованиями не отличались. Все родственники и друзья считали, что Лихтендорф просто воплотил в себе лучшие качества своего древнего рода, ведущего начало от некоего Сигиберта, служившего еще Карлу Великому.

Возмужав и сам став рыцарем, Карл фон Лихтендорф объездил половину Европы, участвовал в каждом более или менее крупном военном конфликте, стараясь снискать славу. Причины той или иной войны, в которой он участвовал, его не интересовали, Лихтендорф бился не за деньги, а за возможность отличиться. Так, он еще двадцатилетним неопытным юнцом сражался за Оттона Брауншвейгского против законного государя Филиппа Штауфена, а после поражения узурпатора бежал вместе с ним в Англию. Вернувшись через пару лет, Лихтендорф уже приобрел у друзей славу бывалого вояки. Штернберг завидовал ему и клятвенно обещал в следующую войну отправиться вместе с ним. Но Карл не хотел ни с кем делить свою славу, ему нужно было оставаться для друзей идеалом, на которого стоит равняться, а потому все делать одному. Не сказав никому ни слова, Лихтендорф снова исчез, появившись в плаще крестоносца в Южной Франции, искореняя мечом альбигойскую ересь. А потом Оттон Брауншвейгский снова вернулся на германский трон, и Лихтендорф пошел вместе с ним против французского короля, сражаясь в битве при Бувине. Там он попал в плен и за него запросили огромную сумму выкупа, собрать которую в короткое время было сложно даже для такого богатого человека, как Лихтендорф, поэтому он частично занял деньги у своих друзей – Штернберга, Лотрингена и Касселя, полностью расплатившись с ними лишь перед самым Крестовым походом в Святую землю. Из Франции он и привез Бланш и Габриэль, и теперь они всюду были с ним, почти не ревнуя своего господина друг к другу.

– Жизнь кажется вечной после близости с женщиной! Ты не находишь, Генрих?

Штернберг погрузился в свои мысли и не заметил, как Лихтендорф проснулся и поднялся с ложа.

– Пусть даже эта женщина и потаскуха, – закончил он мысль и поднялся, чтобы одеться. Габриэль тоже проснулась и, потянувшись, посмотрев на Лихтендорфа, залюбовалась его обнаженной мускулистой фигурой. Она даже сделала жест, призывающий маркиза продолжить ночные подвиги, но Лихтендорф, усмехнувшись, грубовато отстранил ее и продолжил одеваться.

Девушки поняли, что на сегодня в их обществе больше не нуждаются, и, быстро накинув одежду, ушли.

– Мне сегодня Кассель приснился, – промолвил Штернберг.

– Ну и что? Вид у тебя какой-то похоронный. Уж не мертвым ли ты его видел?

– Нет, снилось, что мы с ним на конях скачем.

– Вот, может, и он сейчас где-нибудь скачет. Или на какой-нибудь кобылке вроде этих вон. Ха-ха!

– Эх, где-то сейчас наш добрый толстяк-выпивоха Кассель? Он остался в Акре до смерти пьяный. Надо нам было самим нести его на корабль.

– Ему было так плохо, что в море он мог вообще умереть. Данфельд позаботится о нем. Уверен, скоро он будет здесь. Эйснер тогда сказал, что ему бы отлежаться с неделю, не пить вина и тогда он снова оживет. Его со дня на день следует ожидать.

– Ты думаешь, он смог продержаться неделю без вина? – мрачно усмехнулся Штернберг.

Лихтендорф хмыкнул, покачал головой и, найдя в углу палатки недопитый кувшин, жадно припал к нему и не остановился, пока не допил все.

– Вчера ты вспоминал, как два года назад был в Риме, – сказал Штернберг. – Но потом почему-то перестал рассказывать. Из-за чего?

– Не стоит бабам раскрывать то, что у тебя лежит на сердце.

– Да они же почти не понимают по-немецки?

– Все равно при них не хотелось говорить.

– Если ты еще хочешь со мной поделиться – я тебя слушаю.

– На чем я остановился?

– Ты говорил, что тогда был Вселенский собор, и ты видел папу римского, и когда на площади перед его дворцом собралась огромная толпа, все получили от него благословение.

– Да, через год старый хрыч отправился к праотцам, так что увидеть его было знаменательным событием – папа-то был воинственный, ему бы мечом махать, а не молитвы бормотать. Ну да ладно, что он мне? Там, в Риме, я видел огромную колонну, и вся украшена барельефами, изображающими древних воинов, сражения и штурмы городов. Ты даже представить себе не можешь, Генрих, какое это величественное зрелище! От тех людей, что изображены на колонне, и праха-то не осталось, а память об их подвигах жива, и каждый может посмотреть и подумать о них!

– А что за воины? Крестоносцы, которые взяли Иерусалим?

– Какие крестоносцы?! Там такая древность! Ровесница Христа!

– Да что ты!

– Точно тебе говорю. Но знаешь, что самое печальное? Я пять дней искал по всему Риму человека, который смог бы мне рассказать, кто изображен на барельефах, что это была за война и кому воздвигнута статуя наверху колонны. Пять дней, ты понимаешь! Никто не помнит славы прошлого! А ведь она и сравниться не может с тем, что сейчас представляет Рим! Сейчас там правят папы, которые только и умеют, что грозить отлучением от церкви да задабривать дураков куском бумаги, называемой индульгенцией.

Штернберг привык к резкой критике церкви из уст Лихтендорфа и потому оставил ее без комментариев, хотя в душе слова друга его, как истинного католика, возмущали.

– Так ты нашел человека, знающего, что это за колонна?

– Слуги отыскали одного монаха, который хранил какие-то книги, переписанные с других, более старых. Так вот, колонна эта воздвигнута была в честь императора римлян, которого Траяном звали. Его-то статуя и стоит наверху колонны. Представляешь, были когда-то в Риме не папы, а, как у нас, императоры, и Рим тогда владел половиной мира!

– Да не может быть! А где же были папы?

– Да что ты все про пап заладил! Черт бы с ними! Тогда жили люди сильные, те, другие римляне, много народов в кулаке держали, хоть и веры христианской не знали. И вот этот Траян был у них самым могущественным, и в империи его все любили. Он воевал с королевством даков, и эта война и изображена на колонне. Так вот, я что хочу сказать. В Риме сейчас полностью забыли славное прошлое предков, открестились от них, как от язычников. Я сам видел, как какие-то оборванцы валили древние постройки и растаскивали мрамор, а несколько ублюдков-крестьян тащили статую – это было изображение мужчины в доспехах и при мече. Затем и эту статую разбили молотами на куски, и рожи у этих свинопасов были довольные, а потом они даже подрались из-за того, кому какой кусок мрамора достанется. А ведь это наверняка была статуя какого-то знаменитого воина, прославившегося своей доблестью, ибо просто так статуи не воздвигают!

Граф немного помолчал и прибавил:

– Нет ничего вечного, Генрих, и слава меркнет в веках. Люди забывают все.

Лихтендорф умолк. Красивое мужественное лицо его было печальным, и это придавало ему еще больше привлекательности. Штернберг тоже молчал. Он смотрел на друга и удивлялся тому, что Лихтендорфу, наделенному красотой, богатством, знатностью, всего этого было мало и он совсем ими не дорожил, хотя и мог спокойно проживать жизнь, полную удовольствий. Лихтендорф хотел вечности. Штернберг вспомнил, как он рассказывал ему о каком-то древнем герое, о котором ему прочитали в Италии. Сам Лихтендорф читать не умел и не хотел тратить время за учебой, но любил слушать, как другие читают что-то интересное. Героя той книги звали Ахиллес, и был он, как помнил Штернберг, великим рыцарем, чуть ли не в одиночку взявшим огромный город. И Лихтендорф почему-то напоминал графу этого самого Ахиллеса.

– Знаешь, Карл, все в руках Божиих! Те люди были язычниками, и их мир обратился в прах. Мы же с тобой истинные христиане, и слава наша – слава Христа, потому память о нас не перейдет. Будь спокоен!

Штернберг понимал, что сейчас Лихтендорф раскрыл перед другом свою душу, рассказал о переживаниях, о которых раньше даже не намекал. Он знал, что его друг не любил этого делать, стесняясь любого проявления чувств, выходившего за рамки холодной насмешливости, из которой он создал свой образ. И Лихтендорфу просто необходимо было опять скрыться за занавесом непоколебимости, почувствовать себя победителем.

Лихтендорф привычно улыбнулся.

– Я бы сейчас кабана съел! Голод готов меня на лопатки уложить! Пойду к себе, дружище. Если у тебя туго с едой – прошу ко мне!

Откинув полог палатки, он обернулся и спросил:

– Сколько раз ты взял Бланш, Генрих?

– Два раза! – гордо ответил Штернберг.

– И я два раза! – сказал Лихтендорф, и глаза его сияли. – Каждую из них, пока ты спал!

Штернберг покачал головой. Как это было в духе Лихтендорфа, который стремился во всем всех превосходить, порой доходя до абсурда.

Штернберг и сам почувствовал зверский голод, но не стал ждать, когда слуги что-нибудь приготовят, и, собравшись, пошел в палатку к Лотрингену.

Конрад встретил брата холодно и с какой-то тоской в глазах.

– Что-то ты невесел, братец, – улыбнулся Генрих и тут же накинулся на предложенную ему солонину.

– Радоваться будем, когда возьмем Иерусалим. Вместо того, чтобы действовать, мы чего-то ждем в этой пустыне и проводим дни в попойках. Нечего сказать – крестоносцы! Дамиетта неприступна – сразу понятно. Для чего вообще мы высадились именно здесь?

– Не ворчи. Думаешь, надо все-таки было Дамаск штурмовать?

– Может, и стоило!

– Так чего же ты не остался в Сирии? Зачем биться с Деметром Абой выходил после того, как он меня ранил? Вдвоем бы и поскакали к Дамаску и короля Венгерского со всей его армией с собой прихватили бы.

– Зря ты так, Генрих. Я твою честь, нашу честь защищал, сражаясь с сенешалем.

– Ладно, черт с ним, с Деметром. Наверное, сейчас уже у себя дома, в постели нежится да хвастается, какой он славный крестоносец, сколько крепостей взял и сарацин поубивал. Жаль, я не смог его прикончить. А все-таки эта сволочь хорошо бьется! И тебя, и меня ранил.

– Ну и мы его потрепали неплохо. Во всяком случае, нос его всегда будет помнить твой кулак. Ха!

– Вкусная солонина! У тебя есть еще?

– Все уже свое слопал? На вот лепешек.

– Ну что поделаешь? У меня каждый вечер гости! Не голодными же сидеть!

Конрад в ответ только покачал головой. Штернберг отметил, что брат уже несколько дней находится в каком-то тоскливо-злобном настроении, огрызается на всех, за малейшую провинность бьет слуг. Штернберг посоветовал ему спустить пар со шлюхой, но Лотринген тогда послал брата ко всем чертям. Вообще последнее время Конрад мало выходил из палатки, почти не общался с друзьями и предпочитал молча сидеть и чистить доспехи, не доверяя эту работу никому из слуг.

За пологом палатки кто-то кашлянул, обозначая тем самым, что он ждет приглашения войти. Лотринген позвал его, и перед братьями предстал взволнованный оруженосец Ганс Рихтер.

– Сеньоры, прошу прощения за беспокойство, но я счел своим долгом передать вам то, чему сам был невольный свидетель.

– Давай, Ганс, выкладывай живее! – нетерпеливо сказал Штернберг.

– Я ночью случайно оказался рядом с палаткой господина Эйснера и видел, как к нему тайно пришел человек в мусульманской одежде. Он шел крадучись по лагерю в сопровождении двух слуг господина Эйснера. Мне показалось это очень странным, и я, не замеченный никем, притаился за палаткой и слышал, как там заговорили по-арабски.

– А кто говорил? Один незнакомец? – спросил Лотринген.

– Нет, я узнал во втором голосе господина Эйснера.

– Не может этого быть! Ты ошибся, Ганс! – воскликнул Штернберг. – Я знаю Эйснера. Он хорошо говорит по-французски, по-итальянски, знает латынь и греческий, но арабский – это уже слишком! Он никогда нам не говорил об этом, а когда пленные сарацины что-то пытались сказать, мы долго искали толмача, хотя рядом был Эйснер – и он молчал.

– Видимо, ему есть что скрывать, – задумчиво произнес Лотринген.

– Вот и я так подумал, господин граф! – подхватил Ганс. – Я пошел к себе, но заснуть не смог и через несколько часов вернулся к палатке господина Эйснера. Там все еще шла беседа. Меня такое любопытство разобрало, что я не побоялся подползти к самому входу в палатку и заглянуть в щелку. И, господа, что я там увидел!

– Что? – хором сказали братья.

– Господин Эйснер чертил на песке план нашего лагеря, обозначил реку, город на том берегу, и все это показывал незнакомцу. И они говорили на арабском! И незнакомец этот тыкал прутиком в разные места рисунка и что-то, похоже, объяснял. Скажу более – они и теперь там, я проследил.

– Тут что-то темное творится, – произнес Лотринген. – Уж не предатель ли наш Эйснер?

– И не с посланцем ли султана он там так мило беседует?! – вскричал Штернберг. – Я всегда знал, что с этими учеными людишками надо держаться осторожно, все они так и норовят, куда бы свои знания продать, да подороже. Идемте туда немедленно. Необходимо срочно во всем этом разобраться!

Карл фон Эйснер был необычным рыцарем. Он занимался врачеванием, хорошо писал и читал на нескольких языках. Он появился в войске Леопольда Австрийского еще в Европе и быстро привлек к себе внимание своими глубокими познаниями в медицине. Несколько раз ему приходилось лечить Штернберга, Лотрингена и Лихтендорфа и их друзей – Касселя и Данфельда. Его быстро приняли в компанию, и он охотно согласился, однако держались с ним довольно холодно, как с человеком малознакомым. А о себе Эйснер говорить не любил, предпочитая слушать других. Однако, когда Деметр Аба ранил на дуэли Штернберга, Эйснер, добросовестно врачуя его раны, все-таки рассказал, сгоравшему от любопытства графу, что обучался медицине в знаменитой школе в Салерно, что неподалеку от Неаполя, потом много путешествовал, побывав в Кастилии, Франции, империи ромеев, и везде старался глубже проникнуть в искусство врачевания. Эйснер всегда вел себя тихо, чтобы его никто не замечал, однако невозможно было не обращать внимания на его необычный для немца смуглый цвет кожи, каким отличаются жители Сицилии или Южной Италии. Ходили слухи, что рыцарское звание ему было дано не по праву благородного происхождения, а из-за того, что его, мальчишку без рода и племени, усыновил странствующий германский рыцарь.

Братьям пришлось недалеко идти – Эйснер поставил палатку рядом с территорией, занимаемой людьми Штернберга. Эйснер жил довольно скромно. Кроме двух слуг – глухонемого старика по прозвищу Лесовик и глуповатого паренька Гвидо – никто не сопровождал его в походе. Ганс первым подбежал к палатке и, прислонив ухо, стал слушать, но, видимо, топот его был замечен теми, кто сидел внутри, и наружу вышел Лесовик, хмуро уставившись на Ганса. Штернберг побоялся, как бы незнакомец, посетивший Эйснера, не улизнул, решительным жестом отстранил глухонемого и вошел в палатку. За ним последовал Лотринген.

Эйснер сидел на соломенном тюфяке и рассматривал какую-то странную фигурку человека с головой сокола. Рядом с ним в полудреме лежал незнакомец, возраст которого определить было сложно. Абсолютно голое лицо, отсутствие волос и бровей заставляли думать о нем как о довольно старом человеке, но при более пристальном внимании ему можно было дать и не более сорока лет. Когда братья вошли, Эйснер изобразил, будто совершенно не ожидал их прихода, и, поднявшись, улыбнулся, приветствуя их, показывая на фигурку в руке.

– Замечательная вещица, господа! Очень древняя! Вот этот старик предлагает мне ее купить.

Братья переглянулись.

– Довольно занятная! – согласился Лотринген, спокойно и дружелюбно глядя на Эйснера. – Может, этот продавец и нам с братом что-то покажет из своих товаров?

Незнакомец проснулся и испуганно глядел на вошедших.

– Хватит с ним нянчиться, Конрад! – воскликнул Штернберг, все больше распаляясь злостью. – Эйснер не тот человек, которому можно легко зубы заговорить. Отвечай мне, Карл фон Эйснер, кто этот сарацин, что он здесь делает и почему ты показывал ему план нашего лагеря?

Лотринген неодобрительно покачал головой, видя, как брат раскрыл сразу все свои козыри. Но на Эйснера тирада Штернберга произвела должный эффект. Он растерялся и не сразу нашелся, что ответить.

– Говори правду и не вздумай опять начинать про скупку древностей, – угрожающе придвинулся к нему Штернберг.

– Печально, граф, что вы в пылу гнева, вызванного клеветой на меня, забыли все те долгие месяцы тяжелых испытаний, что мы прошли вместе, – отвечал Эйснер. – Вы забыли, как я лечил вас, и вашего брата, и ваших друзей и ничего не требовал взамен. И сейчас, поддавшись первому обманчивому впечатлению, вы готовы назвать меня предателем, заговорщиком, сарацинским шпионом, а этого старика – моим сообщником. Я понимаю, в этом частично моя вина. Вы мало знаете обо мне, но у каждого из нас есть право хранить свои секреты или просто не раскрывать свою душу. Но однажды вы, граф фон Штернберг, и вы, граф фон Лотринген, в благодарность мне за свое поправленное здоровье сказали, чтобы я всегда считал вас в числе моих друзей. Простите, но, похоже, у нас с вами разное понятие о дружбе.

Эти слова, сказанные спокойным, уверенным тоном оскорбленного человека, тронули Штернберга, и он устыдился своего порыва. Лотринген глубоко вздохнул и отвернулся. Лесовик попытался войти, но Эйснер махнул ему рукой, и тот скрылся.

– Ты прав! – медленно произнес Штернберг. – Как человек, обещавший свою дружбу, я поступил плохо, ворвавшись сюда и набросившись на тебя, Эйснер. Но опять же во имя тех самых, поверь мне, искренних слов дружбы, что я и мой брат сказали тебе, объясни нам, кто этот человек, появившийся здесь тайно, с которым ты говорил по-арабски и рисовал план нашего лагеря?

– Я надеюсь, господа, все сказанное мной останется между нами. Пока никто не должен знать об этом человеке.

– Если в том, что мы будем молчать, нет бесчестья, мы с братом это обещаем, – ответил Лотринген.

– Этого старика зовут Али, по прозвищу Осирис. Уверен, это ни о чем вам не говорит.

– Да, прозвище какое-то странное. Ему больше бы подошло Лысый Али! – усмехнулся Штернберг.

– В очень далекие времена в этих краях среди прочих богов почитали Осириса. По легенде, его предательски убили, но, умерев, он снова воскрес.

– Ты что-то путаешь, Эйснер! – строго возразил Штернберг. – Воскрес только Иисус Христос. А ложные боги не могли воскреснуть, ибо их никогда и не было.

– Я и говорю – по легенде, – спокойно парировал Эйснер. – В религиях много схожестей.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? – не унимался граф. – Религия есть только одна, Эйснер, а все остальное – поганое язычество. Мы для чего пришли в эту треклятую землю? Чтобы за веру истинную бороться! Еще пара слов с таким же еретическим смыслом, Эйснер, и я, клянусь, позабуду, что назвал тебя другом. Вера превыше всего!

– Генрих, успокойся, – миролюбиво сказал Лотринген и положил ему руку на плечо. – Не будь фанатиком, как Рауль де Меранкур. Ты сам же над ним смеялся, а вот теперь так же поешь.

– Да чтоб тебя, Конрад! – воскликнул Штернберг. – Я не фанатик, но я христианин. Ты разве не видишь, что Эйснер говорит возмутительные вещи?!

Эйснер презрительно усмехнулся и молча ожидал, когда поток возмущения иссякнет и он сможет продолжать.

Лотринген попросил его быть осмотрительнее в выражениях, и он, уязвленный в душе, сухо и неприязненно продолжал:

– Али не мусульманин. Он взял себе арабское имя, чтобы скрыть свое происхождение. Он египтянин, потомок того древнего народа, что жил здесь, пока эти пески и оазисы вокруг Нила не завоевали арабы. У него много единомышленников, таких же, как и он, египтян. Они, в союзе с местными христианами-коптами, образовали тайное сообщество с целью свергнуть власть султана. Он, словно Осирис, надеется возродить к жизни традиции прошлого. Али многое знает о Дамиетте и окружающих землях, так как вырос здесь, и сейчас он хочет помочь нам, ведь мы, как и он и его люди, воюем против султана.

– А откуда ты узнал про этого Али-Осириса? – недоверчиво спросил Штернберг.

– А вот это мое дело, и, конечно, я не обязан никому рассказывать о нем, – сурово ответил Эйснер.

– Когда же ты по-арабски так лопотать научился?

– Давно, граф, давно, только вас в известность не поставил! – еле сдерживая закипающий гнев, процедил Эйснер.

Вдруг пола палатки отодвинулась, и вошел Лихтендорф.

– О, как замечательно, что все вы здесь! И Али-Осирис вновь посетил нас! Хорошо. Пойдемте, они вернулись. Эйснер, понадобится твоя помощь, бери свои мази, капли и что там у тебя еще припасено. Все сгодится.

– Кто вернулся, Лихтендорф? – удивился Штернберг и добавил: – Так ты знал про этого лысого сарацина? Знал и ничего не сказал?

Глава вторая. Чужая земля

– Черт возьми! Кто-нибудь знает, где мы находимся?! – крикнул барон Арнольд фон Кассель. Он был в одних штанах и рубашке, надувшейся под порывом ветра, словно парус над его объемистым брюшком.

Он огляделся. Песчаный берег желтой лентой тянулся вправо и влево до самого горизонта. Впереди, меньше чем в полумиле, виднелась пальмовая роща. Волна, накатившая на босые ноги барона, заставила его оглянуться.

– Осторожнее тащите эти ящики, болваны! – кричал Кассель своим воинам, мокрым с головы до ног, бредущим по колено в воде с поклажей барона.

В ста метрах от берега, накренившись набок, стоял корабль. Изорванные в клочья паруса тряпками свисали с мачт. С бортов по канатам и лесенкам спускались в воду люди. Слышалась брань на французском языке – это матросы кляли судьбу за то, что их судно, истерзанное бурей, было выброшено на мель и дало течь.

Провалявшись две недели в Акре с тяжелым расстройством желудка, вызванным выпитым вином, оказавшимся очень плохого качества, Арнольд фон Кассель сильно заскучал по своим друзьям – Штернбергу, Лотрингену и Лихтендорфу. Он нанял судно, способное перевезти его небольшой отряд в пятьдесят пять человек, и отправился в Египет, вслед ушедшей туда флотилии крестоносцев. И вот так печально завершилось его плавание.

За все прожитые им тридцать семь лет жизни Арнольд фон Кассель впервые покинул свое баронство, зараженный пламенной речью, услышанной от его соседа Генриха фон Штернберга. Убежденный домосед, для которого выехать к своему сюзерену, епископу Вюрцбургскому, всегда являлось огромной проблемой, Кассель жил весьма уединенно, гостей никогда не приглашал и сам предпочитал в гости никогда не ездить. Всю его жизнь наполняла большая семья – жена, четыре вполне взрослые дочери и маленький сын, а также, одни из самых богатых во Франконии, винные погреба. Политикой, рыцарскими турнирами Кассель интересовался мало. Его родовые черные медведи на синем поле герба вообще не отражали воинственность рода Касселей. Все родственники Арнольда мирно лежали в родовом склепе, прожив долгую тихую жизнь. И ему была уготована та же судьба, чему он был весьма доволен. Но со временем любящая жена Гертруда растолстела, стала злой и всегда всем недовольной. Кассель пытался кулаком привести ее к повиновению, но Гертруда с лихвой отвечала ему тем же. Драки между супругами обычно всегда заканчивались миром, но такие мирные периоды в последнее время случались все реже. Дочери Касселя, не отличавшиеся красотой, унаследовали характер матери и всю вину за то, что в замок к ним никогда не приезжали потенциальные женихи, вполне справедливо взвалили на плечи отца и постоянно донимали и злили его. Кассель в такие дни проводил в компании с бутылочкой вина, потом эти дни стали следовать друг за другом нескончаемой вереницей, и пьянство барона уже угрожало его жизни. Единственной отдушиной Касселя был пятилетний сын, с которым он связывал все свои надежды в будущем. Но Гертруда легко справлялась с пьяным мужем, становившимся под действием алкоголя слабовольным, и пресекала любые попытки его встречи, в таком состоянии, с сыном. И когда барон почувствовал, что дальше не сможет продолжать прежнюю, опротивевшую жизнь, у ворот замка появился Генрих фон Штернберг, с которым они некогда охотились вместе. Граф говорил о священной войне так вдохновенно, что не заразиться благочестивым порывом было просто невозможно. К тому же барон увидел в этом промысел Божий, указывающий ему, как нужно одним махом решить все семейные проблемы…

– Проклятье! Куда это нас занесло?! – кричал барон.

– Успокойтесь, Кассель, все-таки мы на земле Божьей, а не в этом чертовом море! – сказал подошедший молодой мужчина лет двадцати трех с белокурыми волосами, одетый в легкий кожаный жилет, обшитый металлическими пластинами.

– Согласен, Данфельд, но вот насчет Божьей земли я сильно сомневаюсь. Сдается мне, что край этот не ведает истинной веры.

Арнольд фон Кассель смачно сплюнул и окликнул оруженосца, который расположился неподалеку на одном из ящиков.

– Вольф, бездельник, – сказал барон подошедшему оруженосцу, – иди-ка поищи мои вещи, не могу же я щеголять в этом гостеприимном краю в одном нижнем белье! А ты, Данфельд, чего прохлаждаешься? Почему коня своего не выводишь? Вон мои рыцари уже двух в воду пустили, сейчас жеребцы будут здесь.

– Мой конь повредил ногу, когда корабль на мель сел, поэтому я даже не знаю, как теперь быть. Хромой конь не товарищ.

– Вот черт, Данфельд, сам беден, а ничем не дорожишь! Конь-то у тебя хороший, хоть бы пожалел его! Конь что человек, только говорить не умеет. Оставишь его там, в трюме, а сам пешком пойдешь, барон?

– Отстань, Кассель, я сам разберусь.

– У меня для тебя коня лишнего нет. Так и есть – пешком пойдешь!

– И пойду, не гордый.

Герберт фон Данфельд оставил Касселя и направился к пальмовой роще в надежде подстрелить какую-нибудь дичь. Покидая судно, он захватил с собой меч и колчан со стрелами. Вспоминая свою возлюбленную Хильду, Данфельд, весело насвистывая песенку, не спеша приближался к зарослям. Какая-то птица выпорхнула из-за деревьев, взмыв над берегом. Данфельд остановился и развязал колчан. Он вытащил лук и приготовил стрелу на случай, если покажется еще кто-нибудь. И его надежды не замедлили оправдаться. Когда до зарослей оставалось не более ста шагов, прямо на него полетела еще одна птица. Барон мгновенно вскинул лук и натянул тетиву. Стрела пронзила птицу в самом начале полета, и она упала неподалеку от Данфельда. Он, усмехнувшись необыкновенной удаче, пошел за добычей. Но вот над ним пролетела еще пара птиц, а в кустах кто-то зашевелился. Было хорошо слышно, что там медленно передвигаются. Данфельд тихо поднял птицу и всмотрелся в заросли. Никого. Наступила тишина. Он положил добычу за пазуху и, вложив стрелу в тетиву, осторожно пошел вперед. Вдруг в кустах промелькнуло человеческое лицо, послышался треск сломанных веток и ржание лошади. Данфельд бросился на шум, но поздно – он лишь увидел, как среди пальм быстро исчез какой-то всадник.

Данфельд понял, что за потерпевшими кораблекрушение крестоносцами следили. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось. Возможно, что скоро нагрянут гости. И он побежал обратно к кораблю, чтобы сообщить об этом остальным.

Все, что только можно было взять с погибшего корабля, было выгружено и сложено рядом в большую кучу. Из трюма вывели шесть перепуганных лошадей. Моряки во главе с капитаном собрались вместе, а немцы сгрудились поодаль вокруг Арнольда фон Касселя. Барон теперь был одет в кольчугу и опоясан мечом. Он выразил общую мысль – надо разбить лагерь и дожидаться решения моряков о возможности или невозможности починки корабля.

Данфельд еще издали стал кричать, что враг следит за ними и всем надо готовиться к обороне. Воины Касселя и моряки растерялись, не понимая, что бы это значило. Еле переведя дух, жадно хлебая предложенную ему воду, подбежавший Данфельд все подробно рассказал.

– Мы не знаем, в каком количестве появится противник и когда он появится! – резюмировал Кассель. – Как думаешь, Данфельд, нам здесь обороняться или на корабль возвратиться?

Оба барона имели малый военный опыт, основанный только на нескольких сражениях в Сирии, и потому не знали, что лучше предпринять в сложившейся ситуации. Но враг не дремал и заставил их принимать решение немедленно. В пальмовой роще появились всадники, и очень быстро заросли напротив потерпевших кораблекрушение превратились в кавалерийские ряды.

– Эх, сейчас бы частокол да ровик небольшой! – проговорил Кассель.

– Черт возьми! – воскликнул Данфельд. – Скорее на корабль. Там можно укрыться.

– Думаешь, они не пойдут за нами, раз уж решили атаковать? Посмотри, их не так много, наверно чуть больше сотни. Мы справимся.

По команде сеньора воины стали подтаскивать ящики и остальной скарб один к другому и возводить из них полукруглый редут, открытый со стороны моря. За пару минут импровизированное укрепление было построено и все немцы и французские моряки укрылись за ним, ощетинившись оружием.

Атакующие на конях и верблюдах были бедуинами, чьи разведчики давно заприметили чужаков. Бедуины думали быстро расправиться с непрошеными гостями, которые наверняка не являлись приверженцами Аллаха, а заодно и пограбить их.

Когда до немецкого редута оставалось не более трехсот шагов, бедуины дали залп из луков. Стрелы накрыли отряд Касселя, производя в нем опустошение. Не все имели щиты, да многие и не смогли спастись за ними от смертоносного ливня. Более двадцати человек было ранено или убито. Моряки, бросив редут, все побежали к своему кораблю, за ними вслед устремились несколько людей Касселя и Данфельд, кричавший другу, чтобы и он спасался. Однако следующий выстрел бедуинов пришелся именно в спины убегающим по волнам. И трупы почти всех жаждавших укрыться за кормой и в трюме корабля, ощетинившиеся стрелами, словно ежи, плавали у берега.

Крестоносцы Касселя застыли в ожидании страшного мига, когда враг навалится на них всей силой. Барон успел подумать о сыне, прежде чем арабский скакун прямо перед ним легко перепрыгнул редут и копье всадника скользнуло по плечу Касселя. Бедуины лавиной хлынули на редут.

Отряд Касселя постигла быстрая смерть. Одни погибали под ударами копыт, другим отрубали головы ятаганы и пронзали копья. Но немцы сражались и умирали как львы. Вспарывая мечами холеных арабских скакунов, перебивая их тонкие ноги, они падали замертво, увлекая за собой врага.

Не прошло и четверти часа, как торжествующие крики «Аллах акбар» вознеслись с берега в бескрайнее голубое небо. Оставив своих погибших, а их насчиталось тридцать человек, а также убитых коней и верблюдов, бедуины, взяв из ящиков все, что представляло для них цену, скрылись в пальмовой роще.

Красное небо давило на голову и било как по наковальне, красный прибой в глазах тянул вниз. Острая боль в груди не давала подняться, да еще правая рука была чем-то сильно зажата. Он снова попытался встать, но даже опереться на свободную руку не смог. Только стон выдавал в нем еще живого человека. В ушах стоял нестерпимый звон, и ему казалось, что это служат мессу по его душе. Тошнота накатила со страшной силой, и он вновь провалился в темноту.

Он очнулся, когда его кто-то встряхнул и повернул на спину.

– Слава Богу, он жив! – сквозь туман донеслось до его расстроенного сознания.

– Очнитесь, барон!

– Здорово его потрепали.

– Да не дергай ты так, Клаус, руку вывихнешь. Какой тяжелый ваш господин фон Кассель! Я аж спину надорвал!

– Давайте, поднимаем!

Барон полностью пришел в себя, только когда его усадили и обмыли лицо морской водой. Боль в груди стала еще сильнее. Тошнота вновь подступила к горлу.

– Черт! Он сейчас опять потеряет сознание! Михель, держи господина!

– Э! Да у вашего барона ребра сломаны! Клаус, вон сколько убитых, сними с кого-нибудь рубаху да потуже перевяжи своего сеньора. Михель, у тебя еще осталась вода? Дай барону попить.

Когда все эти процедуры были сделаны, барон смог немного прийти в себя и соображать. Боль чуть приутихла, и он старался дышать неглубоко.

Арнольд фон Кассель огляделся. Он сидел, прислонившись к ящику, служившему основой редута, а повсюду лежали трупы. Перед бароном стояли его два воина – здоровые молодые парни Клаус и Михель. Рядом Герберт фон Данфельд копошился в сумке убитого бедуина.

– Мы победили? – еле выдавил из себя Кассель.

– Да как вам сказать, господин барон?.. – нерешительно промямлил Клаус. – Все убиты. Только мы и остались.

– Победили, Кассель, конечно, победили! – проворчал Данфельд. – Раз мы остались живы – значит, уже победа.

– Как же вы смогли? – прошептал барон.

– Успели добежать до корабля и там и укрылись, – пояснил Данфельд, шныряя по сумкам двух других убитых врагов. – Сначала притворились, что нас убили, мы полежали в волнах немного, а потом потихоньку до трюма добрались, пока эти чертовы отродья ликовали. Тут еще капитан был немного живой, да вот только умер. Он нам кое-как объяснил, что Дамиетта, в которую мы плыли, должна быть где-то на востоке.

– Кони? – выдохнул Кассель и закашлялся.

– Кони наши разбежались, когда тут всех перерезали, но три вернулись. Остальных, наверно, сарацины захватили. Сейчас соберем всю воду и провизию, что найдем у погибших, и тронемся в путь. Посиди немного, дружище, пока мы тут покопаемся, наберись сил, путь, возможно, неблизкий.

Глава третья. Свои

Солнце высоко стояло над горизонтом и палило…

Палило так, что хоть кожу снимай. Одежды четырех немцев насквозь пропитались едким потом. Горло нестерпимо горело, требуя воды, которой оставалось все меньше.

Уже третий день Данфельд, Кассель, Клаус и Михель ехали по чужой враждебной стране в поисках Дамиетты. Сначала они двигались вдоль берега, где в пальмовых рощах были небольшие озерки, в которых пополняли запас быстро расходующейся воды, давали напиться лошадям и заночевали в первую ночь. Но уже на второй день немцы заметили на берегу рыбацкие лодки и людей с сетями и поспешили скрыться, ведь рыбаки могли выдать их вооруженным сарацинам. Так как Кассель был плох и не мог принимать решения, Данфельд повел маленький отряд вглубь страны, стараясь все же держаться параллельно берегу. Никакой растительности больше не встречалось, лишь каменистая пустыня беспросветной тоской жгла душу. Клаус и Михель бездумно тратили воду, возражая Данфельду, что они набрали ее много. Кассель чувствовал себя все хуже. Ребра болели, рана на плече нестерпимо ныла и воспалилась, лихорадка захватила его в свой жестокий плен и не отпускала целые сутки. На Касселя уходило много воды, ведь жажда его была нестерпимой.

Пустыня, жарившая днем, ночью холодом пробирала до костей. Все четверо спали, тесно прижавшись друг к другу. Душа Данфельда зароптала. Он клял себя, что отправился в этот безумный поход, который уже завтра может закончиться жуткой и бессмысленной гибелью от жажды. И никогда он больше не увидит озорную улыбку Хильды, не обнимет ее и не поцелует. Думая о возлюбленной, Данфельд почти не ощущал холода, воспоминания грели его, и он засыпал.

Хильда была младшей сестрой Генриха и Конрада и тайной невестой Герберта фон Данфельда. Если бы отец Герберта не пьянствовал целыми днями, а занимался делами, то сыну достался бы крепкий замок и плодородные земли. Но вместо этого после гибели отца на охоте от клыков кабана, Данфельд унаследовал полуразвалившийся донжон с ветхими от времени стенами, земли также находились в удручающем состоянии, крестьяне несколько лет голодали и умирали десятками, и брать с них оброк было просто нечем. Словом, бедность барона не могла сослужить ему добрую службу в сердечных делах. Людвиг фон Лотринген никогда бы не отдал дочь такому, как он. Поэтому оставались только тайные встречи, но они были целомудренны, и потому Штернберг, случайно узнавший о них, ничего не смог предъявить барону, наоборот, испытывая к нему симпатию, он хотел, чтобы его сестра вышла замуж за Данфельда, и позвал его с собой в Крестовый поход. Данфельд слышал, как сказочно обогащались рыцари в Святой земле, но слышал также и то, что большинство не возвращались обратно. И все же, веря в свою звезду, которой была для него Хильда, он отправился со Штернбергом, поклявшись не возвращаться, пока не добудет себе богатства, чтобы попросить у старого графа руку его дочери.

Пески, пески, пески… Желтый океан, и больше ничего. Лишь иногда промелькнет ящерица или змея, напоминая, что и здесь все-таки есть жизнь. Кассель находился в почти бессознательном состоянии и еле держался в седле. Данфельд, ехавший рядом, поддерживал его. Позади плелась лошадь с Клаусом и Михелем. Бедное животное было крайне обессилено этим долгим мучительным переходом в непривычном климате, с двумя крепкими седоками на спине и вот-вот могло упасть. Клаус истово молился, так, как, наверно, никогда в жизни, чтобы лошадь не сдохла, иначе им самим грозила ужасная смерть в пустыне. Глаза Михеля остекленели, да и сам он был похож на сфинкса, уставившегося на горизонт.

Жара стояла настолько невыносимая, что головы гудели, накалившись, словно котел, несмотря на то, что были повязаны тряпками на арабский манер.

Пески, пески, пески… Казалось, жизнь остановилась здесь давным-давно, а времени вообще нет.

Смерть, смерть, смерть… Если есть ад, то он выглядит именно так. Солнце – сковорода, на которой черти жарят грешников.

Воды, воды, воды! Год жизни за глоток воды!

– Господин фон Данфельд, – проговорил Клаус, – у вас есть вода, а то у нас с Михелем уже закончилась?

– Совсем немного.

– Дайте хоть глоток сделать!

– Нет!

– Господин!

– Черт возьми! Сказал же – нет! Сколько мы еще здесь проплутаем?! Думать надо было, а не лакать, как свиньи.

Жара, пески, жажда… Простая формула отчаяния, безумия и гибели.

– А-а-а! – нечеловеческим голосом закричал Клаус и, спрыгнув с лошади, подбежал к Данфельду. – Отдай, сволочь, воду, не то прирежу!

Данфельд пнул его ногой и тут же соскочил на песок. Упавший Клаус быстро поднялся и выхватил меч. В его расширенных зрачках горел злой огонь.

– Отдай воду! – прорычал Клаус.

– Какая же ты все-таки падаль, Клаус! – ответил барон и попытался сплюнуть, но слюны не было. – Сдохни!

Они обменялись ударами. Михель молча наблюдал за ними. Арнольд фон Кассель был без сознания и лежал на шее коня.

Вдруг лошадь под Михелем как-то странно зафырчала, покачнулась и упала. Глаза ее были налиты кровью.

– Это конец, – прошептал, поднимаясь, Михель.

Лицо Клауса стало поистине страшным. Он издал истошный вопль и бросился к лошади. Он называл ее ласковыми словами, умолял подняться, пинал, тянул за узду, но бедное животное уже не подавало признаков жизни.

– Нет! Нет! Нет! Я не хочу умирать в этой дыре! – орал Клаус. – Данфельд, собака, отдавай своего коня и воду, иначе…

– А ты попробуй, отними! – Барон поднял меч и приготовился к обороне.

– Черт с ним! Вон чью лошадь мы возьмем, – сказал Михель, указывая на Касселя.

– Точно, ему все равно подыхать, а мы не хотим пропадать из-за этого борова! – согласился Клаус. – Он повел нас в Крестовый поход, пусть теперь и расплачивается.

– А! Вот как вы заговорили, проклятые трусы! – прорычал Данфельд. – Хотите убить своего господина? Ну уж нет!

Барон вскочил в седло и схватил узду лошади Касселя.

– Стой! – кричали Михель и Клаус вслед удаляющемуся Данфельду. – Прости нас! Мы не хотели! Жажда помутила рассудок! Не оставляй нас!

Высокое голубое небо – как недосягаемый глоток воды. Барханы строем поднимаются друг за другом. Неужели и это создал Господь?

Данфельд и Кассель проскакали недолго – всего только четверть часа – и, взобравшись на песчаный холм, остановились. Все. Конец жажде и жаре. На расстоянии мили впереди раскинулся огромный военный лагерь, а за ним катила воды широкая река, на другом берегу которой стоял большой город, опоясанный тремя кольцами стен.

Герберт фон Данфельд закричал. Давно он уже так не кричал. Радость и безумное счастье оттого, что просто живешь, овладело им. Он толкнул Касселя, приводя его в чувство.

– Очнитесь, барон, мы спасены! Спасены, понимаете?! Слава Христу, что мы не сбили с правильного пути.

Арнольд фон Кассель что-то пробурчал в ответ нечленораздельное и вновь уткнулся в гриву коня.

– Свои, – прошептал Данфельд, не отрывая взгляда от лагеря, и пришпорил коня.

Уже через час Кассель лежал в палатке Лихтендорфа, а Эйснер промыл его раны, посыпал их специальным порошком из трав, очищающим от гноя, и перевязал. Барона напоили свежей водой, накормили. Кассель тут же забылся глубоким сном.

Когда он проснулся, был вечер, он понял это по освещавшей палатку свече. Рядом сидел Карл фон Лихтендорф. Он зевал и грыз финики, лежавшие перед ним на блюде.

– Ну как ты, Кассель? – спросил граф.

– Немного лучше.

– А мы думали – нет больше нашего славного толстяка! Ты родился под счастливой звездой! Эх, сейчас бы пару бутылок рейнского выпить за твое здоровье!

– Да… Только где оно – рейнское? Когда еще вернемся домой!

– Черт возьми! – рассмеялся Лихтендорф. – Да скоро! Вот только разобьем сарацин, возьмем Иерусалим, а там – на корабли и к родной женушке под теплое крылышко.

– Ты все такой же весельчак, Лихтендорф. И как тебе удается быть всегда бодрым и жизнерадостным?

– Эх ты! Когда оказываешься в таком дерьме, как мы сейчас, ничего другого не остается, иначе совсем утонешь в нем.

– Сколько я тебя знаю, ты всегда такой весельчак.

– Потому, что жизнь хороша! А хороша она потому, что я сам так к ней отношусь! У нас с ней все взаимно – я ее люблю, и она меня любит.

– Знаешь, я вот сейчас подумал: а зачем, собственно, все это? Когда цел и невредим, таких мыслей нет, а вот взглянул смерти в глаза – и как-то не по себе от того, что все так просто. Ты есть, и тебя нет. Проклятье! Ведь все, кто были со мной, погибли! А смерть уже стояла рядом со мной, а я лежал и не мог пошевелиться, чтобы отогнать ее. Как хрупка жизнь! Я только сейчас об этом задумался. Для чего же мы тогда живем?

– О! Да ты никак стал философом! Если меня арабы наградят таким же ударом, как тебя, то я предпочту сдохнуть, чем превратиться в комок таких бредовых мыслей. Ты это брось, Кассель. Надо жить и думать только о том, что есть сейчас, что ты видишь, а все остальное – глупости выживших из ума стариков. Знал я когда-то в детстве одного монаха. Он прочитал много книг, жил отшельником и все думал и думал. Говорил, как несовершенен и плох мир, искал во всем смысл. А в один прекрасный день взял да и повесился! Вот и вся философия. Дьявол ее забери! И тогда я понял: жизнь – в каждом глотке вина, в каждом поцелуе женщины, в каждой твоей победе над врагом, а все остальное чепуха, и нечего над ней задумываться!

– Может, ты и прав.

– Ты еще сомневаешься? Фома ты этакий! А знаешь, что самое ценное в жизни?

– Что?

– То, как мы умрем. Все забудется – как мы ели, пили, ненавидели, любили, о чем думали, куда ходили. Но если смерть наша будет достойной, то будут помнить и нашу жизнь. Только королям и великим людям не стоит заботиться о том, будут ли помнить их жизнь, – они уже в истории.

В палатку вошел Штернберг, с радостью отметив, что Касселю лучше. Лихтендорф сказал другу, чтобы он садился рядом.

– Мы тут ведем философские разговоры, но мне они уже порядком опротивели! Есть очень хочется, надоели финики!

– Да ты оставь барону немного, – с улыбкой ответил Штернберг, видя, как Лихтендорф поглощает ненавистные финики.

– Ты прав! Кассель, угощайся! Это, конечно, не сушеное мясо, которым мы тебя сегодня накормили и которого больше нет, но сладко необыкновенно и, думаю, тебе понравится.

– Да, и Эйснер говорил, чтоб ты их ел – сладкое поднимет тебе настроение!

Кассель усмехнулся и, приподнявшись, взял один финик.

– Я послал за твоими людьми, – сказал Штернберг. – Клаус и Михель их зовут? Почти полумертвыми нашли их прямо на том холме, с которого наш лагерь видно. Пару метров бы им еще проползти, и они смогли бы ободриться, а то погибали с отчаяния.

– Вот видишь, и ты говоришь – всего пару метров проползти! – бормотал Кассель. – Какие шутки с нами проделывает жизнь!

– Опять он за свое! – хлопнул себя по коленкам Лихтендорф. – Обычно такие беседы ведут умирающие! А ты жив, Арнольд фон Кассель, и еще не раз своей женушке по ее симпатичному личику кулаком своим съездишь или она по твоей морде!

– Заткнись ты, Лихтендорф! – огрызнулся барон.

– Вот это другое дело! Не раскисай, дружище! Дамиетта ждет нас, а за ней – Иерусалим!

– А Данфельд где? С ним все в порядке?

– А чего ему будет? – усмехнулся Штернберг. – Едва успел одежду переменить, даже не поев и воды не попив, стал писать письмо Хильде. Да в этом он не мастак, уже столько часов прошло, а он только несколько предложений смог накарябать.

Глава четвертая. О дальней земле за морями

Наступала ночь. Холодом потянуло из пустыни и со стороны Нила, христианский лагерь замерцал тысячей костров, а в ответ ему подмигивали мириады звезд на небе.

Лихтендорф был вызван к Леопольду Австрийскому, Лотринген отправился спать, Кассель уже давно спал, изможденный событиями последних дней, Данфельд рыскал по лагерю в поисках того, кто в ближайшее время собирается в Европу, чтобы попытаться всучить ему письмо, написанное для Хильды. Таким образом, Штернберг остался один, спать ему не хотелось, и он спустился из лагеря к реке – побродить и подумать. Позади себя он услышал шаги и обернулся. За ним шел Эйснер.

– Вы следите за мной? – нахмурился граф.

– Нет, я нарочно шел за вами.

– Зачем?

– Мне кажется, утром я не ответил на некоторые ваши вопросы. Если хотите, вы можете снова их задать.

– Да, появление Касселя и Данфельда очень обрадовало меня, и я, признаться, позабыл.

– А я нет, граф, ваши слова были очень запоминающимися.

– Ладно, не будем ворошить неприятное. Скажи мне, почему Лихтендорф, все зная об Али-Осирисе, ничего не поведал мне и брату, его друзьям?

– На этот вопрос ответ надо спрашивать у господина Лихтендорфа.

– Я и спросил. Он ответил, что просто забыл. Но думаю, что это не так. О человеке, который может помочь нашей армии покорить Дамиетту, просто так не забывают.

– Все верно, граф. Но вы же знаете своего друга. Именно по этой причине он и не говорил никому. И дальше бы не стал говорить, если бы вы сегодня не ворвались в мою палатку и не увидели Али-Осириса.

– Он хотел с помощью этого человека прославиться? – грустно усмехнулся Штернберг. – Один получить все! Али-Осирис может сообщить сведения, которым цены нет. Эх, друг Лихтендорф, ты не меняешься!

– Он ведь не из-за денег, – уточнил Эйснер.

– Да, я знаю, ему нужна только слава и известность. Однако мне непонятно, как ты узнал о египтянине, Эйснер? Он что, действительно случайно пытался сторговать тебе статуэтки и ты угадал в нем члена тайного общества?

– Нет, конечно, граф! Но чаще всего члены разных тайных обществ сносятся друг с другом, а руководители их имеют контакты, о которых обычные люди и не догадываются!

– О чем это ты?

– Например, скажу по секрету, тамплиеры не раз сотрудничали с ассасинами.

– Да что ты!

– А альбигойцы вступали в переговоры с тайными папскими посланниками.

– О как! Откуда тебе все это известно? Уж не хочешь ли ты сказать, что и ты состоишь в какой-то секте?

– Ну, я бы не называл так нашу организацию. Она не религиозная.

– Значит, политическая?

– Опять не угадали.

– Так, может, и не надо угадывать? Ты же знаешь, Эйснер, я не любопытен, и если я не должен знать о чем-то, что для тебя является личным, ты можешь и не говорить.

– Я бы и не стал говорить. Но у меня есть просьба, граф.

– Какая?

– Мне нужно отправить в Европу одну посылку, точнее сундучок, вы, должно быть, видели его у меня в палатке. Я пошлю с ним Лесовика. Но один глухонемой человек не может выполнить это поручение.

– Что же ты от меня хочешь?

– Я думаю, что скоро вы кого-нибудь отправите домой с вестями о себе, возможно, пошлете несколько своих воинов.

– То есть твоему сундучку нужна охрана, я правильно понял?

– Да, правильно!

– Значит, там деньги или какие-то драгоценности? Молчишь, Эйснер? Так оно есть! А я думал, зачем это такому ученому человеку понадобилось идти на Святую войну?! Все одно и то же! Даже у тебя, Эйснер! Деньги, сокровища! Неудивительно, что мы не можем вернуть Иерусалим! Бог видит, что мы в своей алчности его недостойны! Помню, Эйснер, как ты участвовал в налете на сарацинское селение, там еще богатый еврейский лекарь жил, и ты потом сказал, что ради него и пошел тогда с нами, дабы спасти его, ведь старик многое знал и ты хотел заполучить его книги и его самого, чтоб он передал тебе свою мудрость. Еврея нам спасти не удалось. Но, признайся, тебе ведь не это нужно было! После того как наши воины обшарили весь его дом, ничего ценного найти не удалось. Это ведь ты все вынес, Эйснер? Признайся, черт тебя подери!

– Да, я, – тихо ответил лекарь. – Но совсем не из корыстных целей. То есть, конечно, из корыстных, но не для себя лично.

– А для кого же?

– Наше тайное общество «Новая жизнь» очень нуждается в деньгах, которые пойдут на благие дела.

– «Новая жизнь»? Название, если честно, не очень!

– А нам и не нужно громкое название, главное – оно отражает сущность наших целей.

– И в чем же они?

– Как вы думаете, граф фон Штернберг, окружающий нас мир большой?

– Кровь Христова! Да он огромен! Десятки народов, стран. Раньше я слышал обо всем из рассказов торговцев, миннезингеров, монахов, мне говорили об этом отец и Библия, но теперь я сам убедился: мир настолько велик, что и нескольких жизней не хватит весь его обойти.

– И самое главное, что мы знаем о нем очень мало!

– Это так.

– Но, граф, мир еще больше, чем вы себе представляете.

– Что ты имеешь в виду, Эйснер?

– За Англией и Ирландией, что севернее ее, за огромным морем на западе есть еще земля.

– Правда? Кто тебе сказал?

– Это давняя история. Несколько сотен лет назад викинги в поисках счастья и новой жизни пересекли это огромное море и пристали к берегам неведомой земли. Там они основали поселение.

– И что?

– К сожалению, через некоторое время почти все они погибли в схватке с местными дикими племенами или растворились среди них, женившись на их женщинах. Мне рассказал об этом один старый викинг. Ему эту историю передал отец, а тому – его отец.

– Да, интересно жили люди. Ну и что дальше?

– Понимаете, Штернберг, там при желании можно построить новый мир, подобный нашему, но лишенный всей гнусности и несправедливости. Мир, где не было бы господ и слуг и каждый был равен друг другу, где все решала бы не родовитость и знатность, а ум и трудолюбие.

– О странных вещах ты говоришь, Эйснер. Человек никогда не откажется от своих привилегий, чтобы жить вдали от родины, у черта на рогах, и стать равным какому-нибудь холопу. Это смешно.

– Вы правы. Людей нашего круга уже не исправить. Поэтому нужно брать людей, не имеющих ничего, чтобы они стали людьми, имеющими все. Простые крестьяне, горожане, рыбаки, торговцы, ремесленники – те, кто смел и силен духом, те, кто хочет изменить свою жизнь. Поэтому я здесь. У меня есть единомышленники в разных странах, мы – Братья Новой жизни. Мы хотим построить корабли, набрать добровольцев (а они уже есть), набрать команду моряков. Но нужны деньги. Много денег. Нужны хорошие корабли, способные выдержать плавание не в береговых водах, а далеко в море, запас провизии, материалы для строительства, предметы первой необходимости, оружие для обороны от дикарей. Естественно, что не все удастся перевезти сразу, а для новых экспедиций опять нужны деньги.

– Великое дело вы задумали, Эйснер. Только кажется мне – вы все просто мечтатели. Даже если все получится, как сможете вы жить без власти? Равенство породит хаос. Вы убьете сами себя, не поделив кружку вина.

– Не стоит сейчас посвящать вас в детали того, как мы хотим устроить новое общество, это не нужно вам, да и мне не хочется просто сотрясать воздух, скажу одно: люди, видящие зло и несправедливость вокруг себя, не захотят повторить его, изменив жизнь к лучшему.

– А если ты погибнешь, Эйснер? Ведь, несмотря на твою осторожность, все мы под Богом ходим. Твои ум, знания так нужны вашему братству и идее новой жизни! Что они без тебя? Не верю, что ты ни разу не думал, что умрешь, так и не осуществив свою мечту.

– Я стараюсь об этом не думать. Теперь вы все знаете, граф. Могу ли я надеяться, что вы никому не расскажете о том, что сейчас услышали, и что вы поможете мне доставить мою посылку в Европу?

– Конечно, ты можешь отправить Лесовика с моими людьми, как только такая возможность будет. Но почему ты не обратился с этим к Лихтендорфу, ведь он благоволит к тебе?

– Я не доверяю ему. Человек, который ставит свои амбиции превыше всего, вызывает опасения, вы же, граф, в Святой войне боретесь за идею, так же, как и я за свою. И потому вам одному я мог доверить свою тайну.

– Значит, Лихтендорф ничего не знает о вашем братстве. Думаю, ты прав, Эйснер, что ничего не говорил ему. По крайней мере, он поднял бы тебя на смех. Откуда же ты узнал про Али-Осириса?

– Кое-кто из Братьев Новой жизни был в Египте и, пытаясь раздобыть для наших дальних экспедиций средства, вошел в контакт с коптскими христианами, а они вывели его на Али-Осириса. Видите, граф, какая ирония судьбы – христиане в борьбе с мусульманами объединяются с горсткой приверженцев древних языческих культов.

– А почему ты рассказал об Али-Осирисе именно Лихтендорфу, а не мне, Лотрингену или вообще какому-нибудь другому сеньору?

– Ну, во-первых, никого другого я в этой армии так хорошо не знаю, как вас, граф, и ваших друзей, а такие важные сведения нельзя доверять абы кому. А именно Лихтендорфу я сказал потому, что он вхож к герцогу Австрийскому, второму вождю после иерусалимского короля, если вообще не первому. А значит, тайны Али-Осириса наверняка будут хорошо оплачены.

Через некоторое время Штернберг и Эйснер расстались. Граф вернулся в лагерь, а Эйснер еще долго бродил по берегу Нила, думая о своем братстве, о том, сколько денег нужно раздобыть и как долго еще придется поступаться своими принципами, добывая их. Думал он и о Штернберге, чьи честность, отвага и прямодушие были бы так необходимы в тех далеких землях за морями. Но Эйснер понимал – граф никогда не будет с ними.

Глава пятая. Штурм Косбари

Грозная цитадель Дамиетта была расположена на расстоянии двух миль от моря, на правом берегу Нила, между рекою и озером Менсал, и укреплена двойным кольцом стен со стороны реки и тройным со стороны суши. Пространство вокруг города прорезали множество каналов, и рос пальмовый лес.

Посреди реки возвышалась башня, прозванная крестоносцами Косбари, и проход для судов был загорожен железной цепью, протянувшейся от города к башне. К тому же Косбари сообщалась с Дамиеттой мостом, по которому небольшой гарнизон постоянно получал пополнение и продовольствие.

Принц Аль-Камиль, сын египетского султана Аль-Адиля и непосредственный наместник Египта, 2 июня, находясь у себя во дворце в Каире, получил голубиной почтой письмо, в котором сообщалось о высадке крестоносцев. Он незамедлительно выступил с войсками к Дамиетте и разбил свой лагерь на несколько миль южнее города. К нему регулярно стали прибывать пополнения из Южной Сирии. Местоположение лагеря мусульман препятствовало крестоносцам перебраться на правый берег Нила по суше, в обход Дамиетты, но, так как численно арабы уступали огромной армии христиан, Аль-Камиль не давал генерального сражения.

Первый свой удар крестоносцы направили на башню Косбари. Захватив ее, можно было бы свободно переправиться на правый берег по реке.

Герцог Леопольд Австрийский и госпитальеры приготовили два судна с большими лестницами для штурма башни. Фризы и немцы оборудовали еще один корабль башней, укрепленной на вершине мачты. Ими командовал недавно приплывший из Германии граф Адольф фон Берг, брат архиепископа Кельнского. Лихтендорф в отчаянии чуть ли не кусал себе локти, что у него нет корабля и не он поведет храбрецов на штурм Косбари. Видя такое рвение, герцог Австрийский предложил Лихтендорфу поучаствовать в штурме на одной из двух первых галер, правда под командованием госпитальеров, но граф, чья гордость при таком предложении была уязвлена, отказался. Корабли поплыли в День святого Иоанна Крестителя. Австрийцы и госпитальеры приставили лестницы к башне и начали по ним взбираться на ее стены. Арабы оказали ожесточенное сопротивление. Обе лестницы были разбиты, и храбрые крестоносцы в полном боевом снаряжении пали кто на палубу кораблей, а кто в воды Нила и камнем пошли на дно. Сарацины с высоты стен смеялись, воздавая хвалу Аллаху, кричали различные оскорбления христианам, били в барабан и трубили в боевые трубы.

Между тем третий корабль графа Адольфа фон Берга бросил якорь между городом и башней. Стрелки, расположившиеся на нем, метко били по арабам, занимающим мост. Их мертвые тела во множестве падали в Нил. Из Косбари и из Дамиетты открыли ответный огонь не только из луков, но и из труб с греческим огнем. Вскоре паруса, мачты и борта занялись ярким пламенем. Крестоносцы работали без устали и все-таки сумели погасить пожар. Весь обгорелый и унизанный стрелами корабль графа Адольфа вернулся к своим.

20 июня и 3 июля после многодневного обстрела из осадных орудий были предприняты новые штурмы башни, но все они закончились полным провалом. Единственной радостью было только то, что удалось разрушить мост, соединяющий башню с городом. В тот самый день скоропостижная смерть удалого графа Адольфа де Берга никого не насторожила, хотя лихорадка, подхваченная им непонятно как и где, свела его в могилу всего за два дня. И вот скоро весь лагерь крестоносцев находился в плену у непонятной болезни, и все больше песчаных холмиков росло на берегу Нила.

24 августа, в День святого Варфоломея, крестоносцы пошли на решительный штурм башни Косбари.

Два корабля – немецкий и фризский – были связаны вместе канатами, а чтобы они не качались, укреплены еще и бревнами. На вершине мачт поместили башню, обитую медью для предохранения от греческого огня. Под башней построили лестницу, которая была привязана и привешена толстенными канатами и выдавалась на тридцать локтей вперед носа. Эту плавучую крепость тянул за собой третий корабль – парусник.

Отряд избранных крестоносцев, в основном немцы и фризы, во главе с герцогом Австрийским погрузился на корабли и поплыл к башне. Герцог позвал с собой и Лихтендорфа, который очень обрадовался такому предложению, ибо под командованием столь прославленного сеньора в бой идти было очень почетно. Лихтендорф рекомендовал герцогу Штернберга и Лотрингена, которые Леопольду Австрийскому были уже знакомы по совету у горы Фавор. Вода в тот день в Ниле сильно поднялась, и корабли долго боролись с течением.

Армия христиан выстроилась на берегу и с замиранием сердца следила за кораблями, уплывающими к победе или смерти. Многие из воинов отдали бы все, только чтобы быть там, в плавучей крепости. Успех дальнейшей осады зависел от сегодняшнего штурма. Пульс войны за Египет сейчас бился в каждом порыве ветра, раздувающего паруса головного корабля. И все молились. И на кораблях, и на берегу. Тайно или явно вожди и простые воины – все обращались мыслями ко Всевышнему, прося победу.

На противоположной стороне – на стенах Косбари – сарацины с тревогой взирали на плывущую к ним смерть. Каждый понимал: не устоять – значит, отдать Дамиетту врагу для блокады, отрезать город от продовольствия. Гарнизон был небольшим, но в его распоряжении имелся главный козырь – единственное, на что уповали арабы в этот день, – «греческий огонь». На стенах Дамиетты воины и жители так же тревожно наблюдали за рекой, вознося молитвы Аллаху. А за их спинами, на городских башнях уже устанавливались камнеметные машины…

Лотринген, Штернберг и Лихтендорф еще не поднялись в крепость и стояли у кормы, как и многие другие рыцари. Они молчали и смотрели на Нил. Свежий ветер обдувал их огрубевшие, загорелые, щетинистые лица. Каждый думал о своем, и говорить не хотелось. Но как только Косбари показалась совсем близко, маркиз, странно улыбнувшись, произнес:

– У меня есть сын. Его зовут Генрих. Ему всего пять, и он почти меня не знает. Если я сегодня погибну, а кто-нибудь из вас вернется домой, разыщите в Провансе баронессу Катрин де Флок, пусть наш сын унаследует мой титул и земли. Завещание я оставил в моем замке у моего священника.

– Бог мой! – воскликнул Лотринген. – И ты ничего не говорил?! Тебя столько раз могли отправить к праотцам, а ты только сейчас рассказал о своем сыне?

– Пойдемте, господа. Башня рядом, – сказал, весело похлопав маркиза по плечу, Штернберг. – Сегодня мы победим, и ты подробно расскажешь о своем приключении в Провансе.

– Лихтендорф, ты ничего не говорил герцогу про Али-Осириса? – спросил Лотринген. – Уже столько месяцев прошло, как этот египтянин таскается к нам, и все без толку?

– Его сведения будут нужны, когда мы перейдем на другой берег и блокируем Дамиетту, а сейчас о них говорить ни к чему.

Друзья поспешили подняться по лестнице в крепость, которую уже заполнил цвет рыцарства Германии и Голландии. Одни стояли плечом к плечу на самой верхней площадке крепости, откуда перекидывался мост. Другие остались на внутренних лестницах, третьи – на нижних площадках.

Лихтендорф улыбался, хотя лица остальных крестоносцев были напряжены. Маркиз знал, что сегодня умрет.

В ночь на 25-е ему во сне явились двое – отец и дед. Ни одного из них он не помнил, но сразу понял, что это они. Дед Оттон еще безусым юнцом отправился во Второй крестовый поход под предводительством императора Конрада III и погиб под стенами Дамаска. Он так и явился Лихтендорфу с залитым кровью лицом, но почему-то с улыбкой, отчего был похож на демона. Оттон смотрел на внука долго и молча, а потом протянул ему обрубок руки. Когда дед погиб, отцу – Леопольду – был всего год. Когда он вырос, единственной его мечтой стало отправиться в Крестовый поход и отмстить за родителя. Леопольд был женат три раза, но лишь от последнего брака у него родился сын – Карл. Проведя с новорожденным не более месяца, он наконец-то дождался исполнения своей мечты и ушел отвоевывать Иерусалим с Фридрихом Барбароссой. Увы, и ему не суждено было видеть, как растет его сын. Леопольд погиб в горах Малой Азии в одной из многочисленных стычек с конницей турок. Перед Лихтендорфом он явился бледным стариком, с седыми волосами, развевающимися на ветру и готовыми вот-вот оторваться. Леопольд говорил громко, как бы стараясь перекричать ветер, но слов его Карл не понял. Наконец ветер поднял отца и развеял, как прах.

Когда маркиз проснулся, он почувствовал легкость во всем теле, а слуга сказал, что взгляд у господина тусклый и безжизненный. Лихтендорф понял, что это его последний день. Он ни о чем не жалел. Жил, как хотел, испытал и любовь женщин, и славу боя. А что еще нужно? Женщины… Сколько у него их было! Любил ли он кого-нибудь из них? Да, наверное. Много детей оставил он после себя – это Лихтендорф знал точно, но никого из них он не видел, и лишь одного волею судьбы повстречал.

С мадам де Флок – бедной молодой вдовой – он прожил всего несколько недель, повинуясь вспыхнувшей взаимной страсти, а потом ушел, как и всегда, на поиски новых приключений. Молодой маркиз не хотел связывать себя никакими обязательствами. Прошло три года, и случай вновь привел его в Прованс, и Лихтендорфу безумно захотелось навестить свою давнюю подругу – Катрин де Флок. Но баронесса, увидев маркиза, не выказала ему никаких признаков радости и лишь молча указала на малыша, теребившего ее юбку. Лихтендорф не знал, как поступить, ведь чувства к Катрин давно прошли, осталось лишь вожделение, но есть сын, пусть и незаконнорожденный… В тот день маркиз оставил все золото, что у него было с собой, и пообещал мадам де Флок вернуться, как только сможет. И не вернулся – начался Крестовый поход. И уже не вернется никогда.

Но есть завещание! Древний род Лихтендорфов не угаснет! Маркиз никогда не боялся смерти, всегда был в первых рядах атакующих, но сегодня та лихорадка, что будоражила его кровь каждый раз перед битвой, улеглась. Он был спокоен и даже безучастен к окружающему. Это Лихтендорфу не нравилось. Умирать – так с яростью и страстью, как погибали его предки! Да, давно семейный склеп Лихтендорфов не пополнялся – тела его предков оставались в чужой земле, на поле брани. Что ж, видно, ему еще долго пустовать.

Корабли наконец-то справились с течением и смогли бросить якоря у северной стены Косбари. Головной корабль очень страдал от «греческого огня», выпускаемого защитниками башни, и от камней, метаемых в него с городских стен. Воины и моряки усердно работали, туша огонь песком и уксусом. Камни падали и в корабли с крепостью, дробили канаты, связывающие их, насмерть валили людей. Поток, льющийся и падающий с неба, был ужасен!

Арабы в башне, воспользовавшись замешательством христиан, вымазали маслом верхнюю часть лестницы, покрыли ее «греческим огнем». Она мгновенно воспламенилась. Крестоносцы наверху сбились в кучу к одному месту, спасаясь от огня, и под их тяжестью подвижной мост, прилаженный впереди, опустился. Знаменосец герцога Австрийского упал с лестницы, и арабы захватили его знамя. Рев радости отозвался со стороны башни, рев ярости – со стороны христиан. Кое-как, все с помощью того же песка и уксуса, теряя людей под обстрелом арабов, огонь удалось сбить.

Лихтендорф в багряном сюрко с родовыми золотыми львами, потрясая огромным мечом и выставив перед собой щит, в горшковом шлеме с черными рогами первым устремился на сарацин. Разрубив на пути четверых, он первым взошел на стену Косбари. За ним устремился молодой фризский рыцарь, привязавший к своей правой руке цеп. Этим оружием он разбил не одну голову и добрался до своего главного трофея – знаменосца. Мозг вперемешку с кровью забрызгал желтое знамя султана, и оно оказалось в руках христиан.

Крестоносцы хлынули на башню, и началась страшная рубка, слепая и яростная. На маленьком пространстве, практически в тесноте рубили меч и топоры, крушили палицы. Штернберг бился рядом с герцогом, не раз прикрывая его своим щитом. Лотринген же прикрывал спину брата.

Лихтендорф, проделав кровавую борозду в плотных рядах защитников Косбари, вдруг понял, что он один, а вокруг только враги. Остальные крестоносцы еще только всходили на башню, преодолевая мощное сопротивление. Спокойствие покинуло графа, он вновь почувствовал упоение битвой. Это придало ему сил и дорого стоило врагу. Лихтендорф сражался, стоя на одном месте, отражая удары, сыпавшиеся на него со всех четырех сторон, и вокруг уже выросла гора из десяти трупов.

Некоторое время чаша весов колебалась. Крестоносцы никак не могли преодолеть сопротивление сарацин. Лотринген упал, споткнувшись о тело раненого араба, и придавил его насмерть своей тяжелой кольчугой. Он попытался подняться, но в толчее не смог, а тут на него самого упал разрубленный от плеча до пояса араб. Чтобы не задохнуться, граф сорвал с себя шлем.

Герцог Леопольд Австрийский, громко призывая имя Господа и Девы Марии, велел рыцарям усилить натиск.

Лихтендорф понял, как он хочет жить! Нет! К черту сны! Еще не все потеряно! Сколько еще предстоит свершить! Зарычав, подобно льву, он ринулся в самую гущу сарацин. Под ударами ятаганов кольчуга разошлась в нескольких местах, сюрко превратилось в лохмотья, изрубленный щит был отброшен, но граф, весь залитый кровью, шел напролом. Солнце било прямо в глаза через прорезь в шлеме. Оно было таким ярким и ослепительным, словно бы десятки светил слились в одно. Но отчего-то холод пробежал по всему телу. Лихтендорф, превозмогая боль, вырвал обломок копья, засаженный ему в левый бок, и, взмахнув мечом, отогнал от себя арабов.

Солнце нестерпимо жгло глаза, и маркиз почти ничего не видел. Он сделал шаг вперед и отбил наугад еще несколько ударов. На него кто-то упал, Лихтендорф отстранился и почувствовал, что стоит между зубцами башни. Он выставил перед собой меч и ждал.

Где-то рядом, в шуме боя он услышал свое имя – это шел на помощь его друг детства граф фон Штернберг. Лихтендорф улыбнулся.

В следующий миг стрела, пущенная со стен Дамиетты, вонзилась ему под правую лопатку. Он еле успел схватиться за зубец стены, чтобы не свалиться с башни в Нил. Штернберг был уже рядом и заслонил собой друга. Еще одна стрела из Дамиетты скользнула по правому бедру Лихтендорфа и неглубоко пронзила голень Штернберга.

Сарацины отступили в нижнюю часть башни, они были обречены, но не деморализованы и готовились стоять до последнего. Крестоносцы, вооружившись молотами и секирами, подступили к небольшой двери в башне. С яростью победителей, которые хотят, чтобы победа была полной, они ломали обитую железом дверь.

Была уже ночь, когда рыцари проникли внутрь башни, устроив жуткую резню в ее узких коридорах. Каждый из крестоносцев мстил за упорство, оказанное им противником, за несколько месяцев неудач, за смерть друзей и за свои раны. Казалось, что от стонов и воплей каменные стены Косбари лопнут, но они выдержали, приняли в себя всю боль и отчаяние обреченных. Многие пытались спастись, выпрыгивая из окон, но все равно гибли в воде, так и не достигнув берега.

Только сто человек после переговоров с герцогом сдались при условии сохранения жизни.

Леопольд VI поднялся наверх башни и, глядя в звездное небо, тяжело дыша и вытирая с лица сарацинскую кровь, громко возблагодарил Господа за дарованную победу.

Глава шестая. День Святой мученицы Агаты

Через два дня после взятия Косбари от лихорадки скончался Великий магистр тамплиеров Гильом Шартрский, управлявший орденом десять лет. Он был славным рыцарем, верным делу крестоносного движения и истинным слугой Господа. Смерть его несколько омрачила радость от победы. Новым магистром был выбран Пере де Монтегаудо – опытный и доблестный рыцарь, из древнего рода королевства Валенсия, ранее занимавший пост магистра в Провансе и Испании и принимавший участие в легендарной битве при Лас-Навас-де-Толоса.

За Гильомом Шартрским в иной мир последовали граф Вильгельм фон Юлих и граф Георг Видский – одни из предводителей немецких крестоносцев. Герцог Леопольд Австрийский закрылся у себя в шатре и почти никого к себе не пускал, опасаясь заразиться. Так же поступили и король Иерусалимский Жан де Бриенн, и граф Вильгельм Голландский. Лагерь крестоносцев сковал страх, каждый думал на своего друга или соседа по палатке, что он заражен. На этой почве не раз возникали ссоры, нередко заканчивающиеся кровопролитием.

В эти мрачные дни совершенно неожиданно пришло радостное известие – султан Аль-Адиль, находившийся в деревне Аликин неподалеку от Дамаска, узнав о падении Косбари, страшно разволновался и умер. Его место занял старший сын Аль-Камиль. Смерть старого султана была воспринята как знак Господнего благоволения, и вся крестоносная армия ждала окончания мора и дальнейших активных военных действий.

После тяжелых ран, полученных при штурме башни Косбари, Лихтендорф долго находился между жизнью и смертью. Эйснер применил все свое искусство врачевания, Али-Осирис приводил местных знахарей, Леопольд Австрийский дал графу своего личного лекаря, но все их усилия в итоге привели лишь к тому, что состояние раненого немного стабилизировалось, раны чуть-чуть зажили, но Лихтендорф был настолько слаб, что не мог самостоятельно даже перевернуться и еле-еле говорил. Друзья боялись, что если он подхватит заразу, свирепствующую в лагере, то ему уже точно не выбраться. Эйснер, впервые столкнувшийся в своей практике с лечением столь тяжелых ранений, все же дал оптимистичный прогноз: через пару месяцев, не раньше, граф будет полностью здоров.

В начале сентября, когда все христианское войско пряталось по палаткам, боясь заразиться, Штернберга и Эйснера позвали к Данфельду. Причем это сделал Ганс Рихтер, сообщивший графу, что у барона собрался целый военный совет, чем очень озадачил Штернберга.

В палатке, выделенной Данфельду Лихтендорфом, собрались Конрад фон Лотринген со своим дядькой Зигфридом фон Когельхаймом, Арнольд фон Кассель и сам Герберт фон Данфельд. Когда все расселись, последний взял слово:

– Господа, мы сегодня собрались с вами обсудить очень важное дело, касающееся всех нас. Все мы здесь можем называть друг друга друзьями, ибо многое уже повидали вместе, сражались бок о бок, терпели тяготы походной жизни. Буду говорить прямо – собрание касается нашего дальнейшего пребывания здесь, под Дамиеттой.

– А что тут обсуждать? – буркнул Штернберг.

– Война зашла в тупик. Взятие башни не изменило нашу ситуацию к лучшему. Пока нет кораблей, чтоб переправиться на другой берег. Да и будь они, что бы изменилось? Цитадель неприступна, это ясно каждому, кто не слепой.

– Слова храбреца, – прошептал Эйснер.

– В общем, нечего долго толочь воду в ступе. Некоторые из нас решили возвратиться домой.

– Да? – опять буркнул Штернберг. – И кто эти смельчаки?

– Не вижу сарказма в том, граф, что я, барон фон Кассель и граф фон Лотринген устали от бессмысленной войны и хотим возвратиться к своим семьям!

– Что? – взревел Штернберг. – Брат, неужели ты поддался не достойному рыцаря унынию?

– Прости, Генрих, но я хочу, чтоб у моего сына был отец, а не только смутная память о нем.

– Это черт знает что такое! А ты, Арнольд фон Кассель, возвращаешься к женским юбкам и соплям? Да где же ваша честь? Вы же крест брали? А те, кто уже погиб, что они скажут там, на небесах, видя такое малодушие во взрослых сильных мужчинах, рыцарях, которые должны быть оплотом и опорой христианства? Значит, они погибли зря, ибо начни рассуждать, как вы, каждый – конец крестовой войне!

– Успокойся, Генрих, – попытался усмирить взбешенного брата Лотринген.

– Оставь меня! Кстати, Данфельд, ты, кажется, сказал что-то про семью? Но я не припомню, чтоб она у тебя была!

– Граф! – укоризненно произнес Эйснер.

– Я возвращаюсь к Хильде, – с достоинством, спокойно произнес Данфельд. – Нас призывали отвоевывать Иерусалим, а не торчать в Богом забытой пустыне, пытаясь взять неприступную крепость. Где обещанные богатства? Где рай земной? Вот этот песок да чертов мор повсюду? С меня хватит бесполезных странствий!

– Ты правильно вспомнил про богатства, барон! Насколько мне известно, ты в Крестовый поход отправился отнюдь не с благочестивыми помыслами, а чтоб привести добычу и иметь возможность предложить руку и сердце моей сестре. Ты говоришь, возвращаешься к Хильде, а зачем ей нужен голодранец? Кем ты вернешься? Трусом, бросившим армию, нищим баронишкой, которого в приличный дом совестно пускать!

– Ты забываешься, Штернберг! – вскипел Данфельд.

– И не тыкайте, мне, барон, вы ниже меня по титулу! Что, правда глаза режет? Я никогда ни словом, ни делом не намекал на ваше плачевное положение, но теперь вы меня вынуждаете! Что вы сможете предложить моей сестре? Тайные встречи в саду? Чтобы потом она ненароком родила ублюдка?!

Данфельд взревел, как раненый бык, и готов был с мечом броситься на Штернберга, но Кассель его удержал.

– Брат, выбирай выражения, когда говоришь о нашей сестре, – сурово сказал Лотринген.

– Проклятье! Но ведь это так и есть! Если он хочет взять в жены нашу сестру, то хотя бы во имя любви к ней должен остаться! А! Наплевать! Я вообще не понимаю смысла происходящего. Хотите бежать – скатертью дорога, но какого черта объявлять это так торжественно, будто мы на приеме у императора?! Хотите еще кого-то с собой переманить? Валяйте! Только, думаю, остальные здесь настоящие мужчины. Все равно, пока нет кораблей, вы будете здесь торчать! Это война для тех, кто поставил дело Господа выше собственных чувств и амбиций, для тех, кому честь и долг дороже всего на свете!

Штернберг в ярости выбежал из палатки.

– Кто-то еще хочет с нами? – спросил, весь красный от неостывшего гнева, Данфельд.

– Мой Крестовый поход еще не закончен, – тихо проговорил Эйснер. – И меня никто не ждет.

– А что ты скажешь, мой дорогой Зигфрид? – спросил Лотринген.

– Я воспитывал вас с Генрихом вдвоем. Ты отправишься домой, к тишине и спокойствию, а он выбрал другой путь, очень нелегкий. Я обещал вашему отцу приглядывать за вами. Теперь в этом больше нуждается Генрих.

Больше месяца Штернберг не разговаривал с братом, Касселем и Данфельдом, избегал их. Кроме того, он даже переставил палатку на другой конец лагеря. Эйснер уверял, что это ребячество и вся ссора не стоит выеденного яйца, но граф ничего не хотел слушать.

Мор, унесший несколько тысяч жизней, наконец прошел. Время тянулось бесконечно медленно и безо всякого смысла. Как правильно сказал Штернберг, кораблей для переправы через Нил не было. Большинство их вернулось в Европу. Кроме того, крестоносцы позволили себе расслабиться в ожидании скорого пополнения и не предпринимать каких-либо решительных действий.

И пополнение пришло. Это были: французы во главе с графом Неверским и графом Ла Маршем, архиепископом Бордоским, епископами Лионским, Анжерским и Парижским; англичане явились для исполнения обета их короля Генриха III под предводительством графов Честера, Арундела, Дерби и Винчестера; большой корпус итальянцев во главе с папским легатом – испанским епископом Альбано Пелагием Кальвани. Легат привез с собой деньги, собранные со всего Запада для продолжения Священной войны.

Аль-Камиль тем временем не бездействовал. Он ввел в Дамиетту подкрепления и построил мост через Нил выше города, так что теперь мог беспрепятственно нападать на лагерь христиан и делал это с завидным постоянством. Сарацины беспокоили крестоносцев почти каждый день. Они убивали фуражиров, дозорных, конные лучники обстреливали лагерь, крупные отряды осмеливались подступать к частоколу и завязывать с христианами кровопролитные стычки.

Кроме того, мусульмане построили дамбу, перекрыв фарватер реки для кораблей христиан. Борьба за дамбу была жестокой. Много крестоносцев положили свои жизни в волны Нила, окропили их своей кровью, прежде чем дамба была разрушена. Казалось бы, самое время ликовать, но упорные сарацины не хотели признавать поражение и открывать реку для христиан. В судоходной части Нила они затопили несколько десятков своих кораблей, снова перекрыв фарватер. Теперь разрушать было нечего, и казалось тогда крестоносцам, что все пропало – Нил преодолеть невозможно.

Во всех этих стычках, поединках и сражениях граф фон Штернберг принимал самое деятельное участие. Вместе с Леопольдом Австрийским он воевал, не зная устали. Под знаменем доблестного герцога он совершал чудеса храбрости, лез в самое пекло. Про него говорили, что это не человек, а дьявол. Были и такие, что считали графа одержимым и откровенно сторонились. Но для большинства крестоносцев он был героем.

9 октября султан Аль-Камиль предпринял штурм христианского лагеря. Четыре тысячи отборной сарацинской пехоты и столько же конницы, сопровождаемые со стороны реки пятьюдесятью галерами и брандерами, подошли к лагерю крестоносцев. Им удалось преодолеть валы и частокол и проникнуть внутрь. С галер били катапульты, и высадился десант. Крестоносцы сражались отчаянно. Жан де Бриенн и герцог Леопольд Австрийский придумали притворно отступить, чтобы заманить врага в ловушку. Так и было сделано. В необходимый момент был подан сигнал к отступлению, и христианская пехота побежала. Но как только сарацины, увлекшиеся преследованием, потеряли строй и всякую бдительность, с флангов их зажала тяжеловооруженная рыцарская конница. Тамплиеры, тевтоны и госпитальеры мчались в первых рядах. За ними – остальные рыцари-крестоносцы. Удар был сокрушительным. Черные плащи госпитальеров и белые тевтонов и тамплиеров, как крылья ангелов смерти, взлетали над полем битвы.

Штернберг, весь залитый сарацинской кровью, топтал конем вражеских пехотинцев, уже переставших сопротивляться и полностью сломленных. Но тут на него сзади налетел арабский всадник – наверно единственный, кто еще не осознал, что наступило поражение и пора спасаться. Он наседал яростно, кривая сабля описывала вокруг головы графа угрожающие круги, а Штернберг, обремененный тяжелым вооружением и в первую очередь длинным мечом, не мог с легкостью вести ближний конный бой. Но тут он заметил, как от людей Вильгельма Голландского отделился рыцарь. Граф узнал свой герб – золотой цикламор, увитый красными розами. Это был его брат Конрад. Лотринген на всем скаку врезался в сарацина и одним махом разрубил его от плеча до седла. Лицо Штернберга, закрытое шлемом, залилось краской стыда за несправедливость к брату. Он вложил меч в ножны и подал Конраду руку. Тот с чувством пожал ее.

Арабов гнали до самого Нила, где лишь жалкая их часть смогла быстро погрузиться на корабли и в страхе отплыть к своему берегу.

Одержав победу, вожди крестоносцев ломали головы над тем, как переправиться через Нил. Очень часто собрания превращались в откровенную перепалку, ибо когда лидеров много, то никто не хочет никому уступать.

Папский легат Пелагий, облеченный папой высшей властью над всеми светскими военачальниками, очень любил играть в знающего и опытного полководца. Гордый и надменный, он почти всегда председательствовал на военных советах, задвигая в тень людей, закаленных в боях. Основной конфликт был между ним и королем Иерусалимским, до этого считавшимся номинальным командующим всей крестоносной армией. Никто из них не хотел уступать сопернику ни по какому вопросу.

Жан де Бриенн, не блиставший талантом стратега и большого политика, не обладал реальной властью и над большинством своих сирийских сеньоров, чего уж там говорить обо всей крестоносной армии. Пелагия же, с его горячностью и религиозным фанатизмом, поддерживали все три ордена и итальянские рыцари. Большинство же крестоносцев не склонялось ни в ту, ни в другую сторону, видя своими вождями лишь тех, кто вел их от самого порога дома.

Было решено, наконец, очистить от песка один из старых заброшенных каналов, соединявших когда-то Нил со Средиземным морем и служивших для орошения окружающей засушливой местности. Канал этот – Аль-Азрак – впадал в Нил выше Дамиетты. Несколько тысяч христиан день и ночь работали, разгребая песок по колено в грязи. Не гнушались работой и некоторые знатные сеньоры, наравне с простыми пехотинцами орудуя лопатой.

Султан пытался помешать расчистке канала. Он послал тысячу всадников порубить и разогнать землекопов, но не тут-то было. Крестоносцы бдительно охраняли своих тружеников. Сарацины угодили в засаду и были поголовно уничтожены. Трупы их бросили в Нил.

29 ноября, ночью, на море разыгрался шторм. Нил вышел из берегов и предательски напал на спящих христиан. Лагерь оказался в воде. Все продовольствие смыло в реку, и если бы крестоносцы заранее не выкопали рвы, то в бурных волнах Нила оказались бы и люди, и скот, а корабли с оружием и провиантом снесло бы к неприятелю. И все же пять кораблей были выброшены на противоположный берег и на глазах у мечущихся в панике христиан подожжены «греческим огнем». После этого шторма несколько кораблей попытались переправиться на другую сторону Нила выше по течению, но им изрядно препятствовали метательные машины, «греческий огонь» сарацин. При этом один корабль тамплиеров подхватило течением и вынесло к городскому берегу. Враги подплыли к нему на легких судах, обтянутых кожей, и, баграми уцепившись за борта, старались удержать на месте, в то время как со стен Дамиетты сбрасывали на корабль камни и поливали «греческим огнем». Но тамплиеры тушили огонь песком, заранее приготовленным на каждом корабле. Потери среди них росли, но они не сдавались. Тогда, быстро вскарабкавшись по бортам, сарацины с судов ринулись на тамплиеров. Бой был ужасен. В тесноте палубы бились несколько сотен людей. Все снасти корабля забрызгала кровь. Тамплиеров было намного меньше противника, но они брали стойкостью и выучкой. И лишь когда их число уменьшилось настолько, что сопротивляться дальше было бесполезно, кто-то из рыцарей спустился в трюм и топором пробил брешь в днище судна. Оставшиеся тамплиеры с несколькими сотнями сарацин пошли ко дну. И долгое время верхушка мачты, одиноко торчавшая над водой, напоминала всем о подвиге рыцарей Храма.

Наступала зима. Начался разлив Нила, и крестоносцам пришлось сменить местоположение лагеря. Бури, частые на море в зимнее время, прекратили сообщение с Акрой и Европой. Начали свирепствовать болезни. Смерть косила людей, как тонкие колоски, не щадя ни простых воинов, ни рыцарей. Многие нашли в песках Египта в ту зиму бесславную смерть от болезни. Ежедневно патриарх Иерусалимский и кардинал Пелагий молились о новых десятках и сотнях усопших.

Из-за трудности с доставками продовольствия голод давал знать о себе с невиданной силой. Все это резко ослабило боевой пыл армии. Началось роптание. Сначала тихое, еле слышное, затем все громче, переходящее в гул. Сомнение и малодушие обуяли крестоносцев.

В январе в лагерь Аль-Камиля под Дамиеттой прибыли подкрепления из Алеппо и Хамы, высланные его братом Аль-Ашрафом. Но султан этим не удовольствовался. Он послал семерых гонцов во все исламские страны с призывом к их правителям лично прийти ему на помощь или прислать войска.

В начале января крестоносцы, несмотря на лишения и упадок духа, все же начали готовиться к переправе на восточный берег. Аль-Камиль принял меры предосторожности. Он велел своим воинам разместить параллельно течению реки скрепленные друг с другом пустые суда. Но это не помогло. 2 февраля корабли христиан вышли через канал в Нил и с легкостью прорвали заграждения сарацин.

Аль-Камиль, разбивший свой лагерь рядом с Дамиеттой, с тревогой наблюдал за передвижениями крестоносцев. Его армия постоянно находилась в боевой готовности. Однако природа была на стороне султана. Разразившаяся в течение трех дней буря и вышедший из берегов Нил не позволяли христианам высадиться. Кроме того, армия султана просто не позволила бы им это сделать.

И вот тут случилось то, что многие люди склонны считать волей случая, другие же – Провидением, третьи – просто счастливым стечением обстоятельств. В арабском лагере, как и в христианском, не было единства. Группа высших эмиров, недовольная султаном, готовила его свержение в пользу младшего брата – Аль-Фаиза. Своих намерений эмиры особенно-то и не скрывали, считая свое дело уже выигранным и рассчитывая на новые почести и привилегии. Вскоре о заговоре знал весь лагерь, не исключая Аль-Камиля. Однажды он даже застал мятежников в тот момент, когда они на Коране присягали Аль-Фаизу. Султан понял, что дело нешуточное и жизнь его под большой угрозой. В ночь с 4 на 5 февраля, когда эмиры хотели привести заговор в исполнение и убить Аль-Камиля, он бежал из лагеря в находящийся юго-восточнее город Ушмум Таннах. Армия, не имея вождя и ввиду близости кораблей крестоносцев, разбежалась. Самые верные последовали за султаном, другие укрылись в Дамиетте, а часть и вовсе разбрелись по окрестностям.

Путь на восточный берег, путь к Дамиетте, был свободен!

Это произошло в ночь на праздник Святой мученицы Агаты. С рассветом счастливая весть пришла к христианам. Не успела еще отзвучать праздничная песнь: «Gaudeamus omnes in Domino (Возрадуемся все ради Господа)», как крестоносцы стали высаживаться с кораблей на берег. Весельем наполнилось сердце каждого крестоносца. Господь внял их молитвам!

Первыми на вражеском берегу оказались проворные тамплиеры. Развернув знамя, они, не дожидаясь остальных, и всего только с несколькими госпитальерами и небольшим отрядом светских рыцарей пустили своих дестриеров по направлению к Дамиетте. Здесь были и наши старые знакомые Штернберг, выздоровевший Лихтендорф и, теперь всюду следующий за братом, Лотринген.

Рыцари подскакали к оставленному лагерю Аль-Камиля. Они думали, что он набит золотом и драгоценностями. И не ошиблись! В панике отступая, сарацины побросали все – и имущество, и оружие. Все досталось христианам. Но не так просто. Сто двадцать арабов не покинули свой пост. Кто это были – отчаянные храбрецы, сумасшедшие или те, кто просто не успел уйти? Неизвестно. Они оказали рыцарям отчаянное сопротивление, пока всех их не изрубили.

Король Иерусалимский, магистр госпитальеров и граф Неверский повели часть перешедшей на берег армии крестоносцев преследовать разбежавшееся войско арабов. С ними пошли и Лихтендорф, и оба брата в сопровождении неутомимого Зигфрида Когельхайма. А Данфельд, Кассель и Эйснер в это время занимались грабежом султанского лагеря.

Вид огромной армии христиан, подходящей к городским стенам, вселил ужас в защитников и горожан Дамиетты. Многие, бросив дома и даже свои семьи, бежали. Они хотели спастись от смерти, но тщетно. Крестоносцы быстро рассредоточились по окрестностям города на несколько миль, взяв под контроль все дороги и мелкие селения. Замкнув Дамиетту железной стеной, они приступили к методичному уничтожению убегающего врага.

Госпитальеры и граф Неверский пустились преследовать многочисленный отряд арабов, уходящих по дороге в Танис, настигли их и устроили кровавую баню. Штернберг с воодушевлением поэта, начинающего новую строку поэмы, работал мечом. В глазах его светилось упоение уничтожением, а меч пел в сильной и беспощадной руке. Подобно графу, рядом с ним неистовствовал один госпитальер. В черном плаще с белым крестом, в черном сюрко и черном шлеме, высокого роста, на могучем коне, он казался детищем ада. Он и был им для сарацин. Врагов – воинов и мирных жителей – давили, рубили, резали, кололи, сбрасывали в реку, топтали копытами. Любое сопротивление оказалось тщетным. Пленных не брали.

Когда все было кончено, Штернберг, остановив коня среди горы трупов, спросил у госпитальера, как его имя. Рыцарь-монах, не снимая шлема, произнес, и голос его звучал сквозь металл глухо и загробно:

– Брат Вальтер! К вашим услугам.

Граф вытер пот с лица, подивившись неучтивости госпитальера, не пожелавшего снять шлем, и, вонзив шпоры в бока дестриера, помчался вслед другим рыцарям, бросив свой шлем скакавшему рядом оруженосцу Гансу. Штернбергу казалось, что он уже видел этого рыцаря и слышал о нем. И тут он вспомнил, как год назад брат Вальтер в битве под горой Фавор первым бросился на всю сарацинскую армию. Штернберг рассказал о встрече с братом Вальтером Лихтендорфу, и тот рассмеялся, ответив, что знакомства с такими выдающимися людьми весьма полезны. Генрих заметил на лице друга досаду – ведь это не он, граф Карл фон Лихтендорф, снискал тогда славу и почет во всем христианском войске, а безвестный госпитальер.

А пока продолжалась погоня за разбегающимся врагом, отряд герцога Австрийского ставил шатры напротив главных ворот цитадели. А король Иерусалимский Жан де Бриенн, с несвойственной его пожилому возрасту мальчишеской энергией, в сопровождении небольшой свиты помчался на вооруженный отряд сарацин, вышедший за городские ворота. Ударил на него, опрокинул вражеских копейщиков, лично поразив нескольких. Оставшиеся в живых скрылись за мощными воротами. Король рукоятью меча стукнул в эти ворота и поднял клинок вверх в знак того, что город все равно будет взят.

Глава седьмая. Кровавая жатва в вербное воскресенье

После прибытия подкрепления из Европы – кардинала Пелагия и других крестоносцев – пыл Данфельда возвратиться домой заметно поубавился. Он ждал, что вот-вот судьба похода изменится и он сможет захватить богатую добычу. Горькие слова, сказанные Штернбергом, были правдой. Он шел в поход, чтобы раздобыть средства и жениться на Хильде, а теперь, поддавшись малодушию, хотел все бросить и вернуться к возлюбленной. Но с чем? Поэтому больше разговоров с Касселем и Лотрингеном о возвращении он не вел. Вообще старался избегать этой темы, переводя беседу в другое русло. Это не ускользнуло от Касселя, который просто бредил домом. Он спрашивал Данфельда и Лотрингена, ну когда же отплывать, а они молчали.

Лотринген, в отличие от двух своих единомышленников, предпочитавших, в знак протеста против дальнейшего похода, отсиживаться по шатрам, участвовал во многих стычках и сражениях с арабами. Он неоднократно встречал среди противостоящих арабам рыцарей своего брата, демонстративно избегавшего его. Лотринген гордился славой, которой был увенчан Штернберг, и каждый день молился за то, чтоб Бог хранил его от вражеских мечей и стрел.

Однажды Генрих был легко ранен стрелой в бедро. Конрад подошел к нему, пытаясь сказать что-то ободряющее, как-то помочь, но брат послал его ко всем чертям и поковылял в противоположную сторону. Странно, но именно тогда Конрад, который был старше всего на несколько лет, почувствовал к Генриху такую непреодолимую привязанность и отеческую любовь, как никогда. Граф ощущал огромную пустоту внутри просто оттого, что не может поговорить с младшим братом. Просто быть рядом. Еще никогда в жизни они так не ссорились, так сильно и надолго. Да разве можно это было назвать ссорой! Просто приступ ребячества, в одночасье охвативший Генриха. Младший брат всегда был отчаянным и увлекающимся, бесшабашным и неуживчивым, почти прямая противоположность ему, Конраду. Но именно за это Конрад его и любил. Да, любил. Впервые он ощутил это чувство братской любви с небывалой силой именно здесь, в далеком Египте. Конрада бесконечно влекло обратно к сыну, жене, родителям, но он понял, что не может оставить брата. Просто не может.

И как же он был рад их примирению в тот тяжелый, но победоносный для христиан день, когда Аль-Камиль предпринял штурм христианского лагеря! Брат спас жизнь брата. Штернберг после боя со слезами на глазах бросился в объятия Лотрингена и просил прощения за свою глупую гордыню.

Видя, что никто из его бывших единомышленников больше не стремится домой, Арнольд фон Кассель решил более ничего и никого не ждать, а уходить одному. Собирать ему было особо нечего. Жил он в палатке, подаренной ему Лихтендорфом, все вещи сгинули на корабле, а из людей осталось только двое. Так что на сборы ему хватило каких-нибудь четверть часа, но в этот самый короткий промежуток времени он почувствовал себя плохо. Еще с вечера накануне барон ощущал слабость, но не придал ей значения, а теперь болезнь в одночасье дала о себе знать. Как всегда, пришел Эйснер, осмотрел Касселя и сказал, что об отправке домой не может быть и речи – барон может умереть по дороге. Лихорадка нарастала на глазах, и вскоре Кассель сам понял, что дело нешуточное.

Так между жизнью и смертью он провалялся около трех недель. Во время штурма лагеря сарацинами Клаус и Михель отнесли своего сеньора на носилках к самым окраинным палаткам, находившимся в тылу. И вовремя. Палатка, подаренная Лихтендорфом, была растоптана наступающей конницей врага. В этот день Касселя никто не пришел навестить, хотя до этого Лотринген, Эйснер и Данфельд приходили с завидным постоянством. Барон не на шутку обиделся и, когда на следующее утро его перенесли в новую палатку, выделенную для него Лотрингеном, он даже слова не проронил в ответ на слова графа. Через некоторое время он осознал, что поступил нехорошо, и поймал себя на мысли, что, наверно, приходит старость и он становится капризным и ворчливым. Примирение со всеми, в том числе и с Штернбергом, состоялось как-то само собой. Все друзья пришли справиться о здоровье Касселя, и он, расчувствовавшись, пустил слезу.

Когда наконец болезнь отступила и силы вернулись к барону, была глубокая осень и море стало неспокойным. Не многие капитаны решались пускаться на кораблях в опасное плавание, грозившее смертью в пучинах. Пришлось Касселю ждать весны, чтобы возвратиться в милую сердцу Германию.

А когда крестоносцы переправились на восточный берег Нила, Кассель вместе с Данфельдом и Эйснером не бросились в погоню за разбегающимся противником, чтобы утолить жажду крови, а приняли участие в разграблении султанского лагеря. При этом Данфельд чуть было не вступил в драку с одним тамплиером из-за добычи, но Кассель вовремя удержал его. А добыча оказалась не такая уж и богатая, ибо охотников до нее было слишком много. Данфельд смог раздобыть лишь два серебряных кувшина с очень замысловатыми узорами в арабском стиле и одно позолоченное блюдо. Касселю достался великолепный ятаган из дамасской стали с позолоченной рукояткой. А вот Эйснер не показал свою добычу. Но по размерам мешка, который он тащил вместе со слугой Серым, все догадались, что врачеватель, как всегда, не остался внакладе.

Крестоносцы обложили Дамиетту со всех сторон, так что и мыши нельзя было проскочить незамеченной. Армия ликовала! Кардинал Пелагий читал одну за другой благочестивые проповеди, в которых восхвалял великое дело Христово и его последователей, попутно доказывая, что именно он главный в лагере христиан.

Крестоносцы были разделены на два лагеря: один – старый – на западном берегу, другой – под Дамиеттой. Чтобы их соединить через Нил, на прочных судах, выстроенных в одну линию, установили мост. Он же закрыл реку для врага. В старом лагере, со стороны моря, устроили гавань для судов из Европы и Сирии.

Арабский мир был объят страхом. Аль-Камиль пал духом и подумывал покинуть Египет, оставив его крестоносцам. Но его более мужественный брат Аль-Муаззам вовремя пришел на помощь. 17 февраля 1219 года он прибыл из Дамаска с большим войском. Тут же встретился с эмиром ибн Мастубом, главным зачинщиком мятежа против Аль-Камиля, и вынудил его покинуть Египет. Аль-Фаиза, в пользу которого заговор составлялся, Аль-Муаззам отправил в Месопотамию призвать на помощь третьего брата – Аль-Ашрафа – и мелких эйюбидских князей. Таким образом расторопный и жесткий султан Дамаска быстро решил проблемы брата, восстановил его уверенность в себе и надежду на победу. Затем братья подняли налоги, чтобы покрыть растущие затраты на армию. А египетских христиан принудили платить за то, что они верят во Христа. В войско призывали всех – ремесленников, горожан, крестьян, людей разных национальностей и разного достатка. Проводился широкий набор наемников. Как когда-то Европа откликнулась на захват Иерусалима несметными толпами крестоносцев, так теперь мусульманский мир отозвался на вопль блокадников в Дамиетте и грозный призыв внуков великого Саладина. Закаленные в боях с крестоносцами воины Сирии, выносливые и беспощадные пустынные всадники Аравии, свирепые хорезмийские и туркменские наемники, черные гиганты нубийцы и главные силы султана – грозные мамелюки – все они спешили в лагерь Аль-Камиля.

Крестоносцы, осаждавшие Дамиетту, сами оказались в окружении. 5 марта мусульмане переправились на западный берег Нила с целью уничтожить старый лагерь христиан. Но сильные бури и дождь, вкупе с весенним разливом реки, вынудили их вернуться обратно. Аль-Муаззам оставил своего брата и вернулся с частью войск в Сирию, где намечались крупномасштабные действия против христианских княжеств.

В Вербное воскресенье Аль-Камиль повел всю свою огромную армию на штурм лагеря крестоносцев. Конница и пехота наступала со всех сторон, стремясь прорвать христианские укрепления. За их спинами ползли катапульты, которых предполагалось заряжать «греческим огнем».

Крестоносцы не вышли из лагеря, а ждали врага за укреплениями. Лучники и арбалетчики осыпали сарацин тучей стрел, не давая приблизиться. Тамплиеры стреляли по толпе атакующих из станковых арбалетов, их огромные стрелы – болты, – пронзая человека насквозь, летели дальше, поражая других. Враги падали сотнями, устилая песчаную почву своими телами. Но за ними шли другие, полные решимости победить или умереть. И умирали…

Особенно жаркая схватка произошла за мост, который охраняли тамплиеры на левом берегу. На помощь рыцарям Христа и Храма пришел герцог Австрийский со своими немцами. Отборная мусульманская кавалерия – гвардия султана и мамелюки – спешилась дать христианам кровавый бой. Пластинчатые и чешуйчатые латы врага ярко светились на солнце, словно бы сделанные из золота. Ятаганы и мечи не уступали в блеске латам. Сарацины медленно приближались. Крестоносцы, выстроившиеся на берегу перед мостом, напряженно ждали.

Два мира – христианский и мусульманский – сходились, чтобы опрокинуть противника. С одной стороны – воины в тюрбанах и конических шлемах, в арабских доспехах, с кривыми мечами и маленькими круглыми щитами, украшенными арабесками, под знаменем пророка. С другой – воины в топфхельмах с рогами, перьями и другими нашлемниками, тотельхемах и нормандских шлемах, в доспехах хауберках, покрытых сюрко с крестами и родовыми гербами, большими щитами с тем же рисунком, что и сюрко, под знаменем Христа и Девы Марии.

Штернберг, Лотринген, Кассель и Данфельд стояли рядом, неподалеку от сомкнутых рядов тамплиеров. Штернберг отметил про себя, как величественно и грозно смотрятся эти рыцари-монахи в белых плащах с красными восьмиконечными крестами. Каждый из них оставил свой дом, родных, отдал все свое состояние ордену, чтобы вот так сейчас стоять рядом с другими такими же мужчинами, посвятившими жизнь вечной войне за веру Христову.

Сарацинские лучники обстреляли христиан из-за спин своей наступающей спешенной кавалерии. Крестоносцы этого не ожидали и мгновенно понесли первые потери. Стрелы, летящие сверху вниз, пронзали шеи сквозь бармицы, пробивали кольчугу на плечах, втыкались в незащищенные лица. Штернберг наклонился поправить слабо прикрепленный наколенник, и стрела, явно предназначавшаяся ему, летящая прямо, угодила в глаз рыцарю, стоявшему позади. Впрочем, граф, выпрямившийся и поднявший над головой щит, этого даже не заметил. Оруженосец Ганс, находившийся рядом, также поднял свой щит, чтобы лучше прикрыть сеньора. При этом ему, оставшемуся почти без прикрытия, несказанно повезло – вокруг него насмерть повалило четверых.

Крестоносцы не дрогнули под обстрелом врага и быстро выровняли смешавшиеся ряды. А мусульмане, подошедшие совсем близко, призывая Аллаха, бросились в атаку…

За день до нападения султана в лагерь пришел Али-Осирис. Он периодически исчезал и возвращался снова, но всегда приходил только к Эйснеру – единственному человеку во всем войске крестоносцев, которому доверял. А Эйснер доверял Али-Осирису. Врачеватель получал от него свитки, чтением которых скрашивал свое пребывание на войне. Они были на арабском, но, судя по всему, списывались с древних первоисточников и рассказывали о далеких временах фараонов и стране бога Ра.

Ждал Али-Осириса и Лихтендорф. Еще год назад Эйснер устами египтянина вручил ему тайну подземного хода, ведущего в город. Ход этот, очень старый, давно не использовался. Кто и когда выкопал его, было неизвестно, однако Али-Осирис знал наверняка, что пройти по нему можно, преодолев в кромешной тьме около мили, ибо сам дважды пользовался им, убегая от воинов султана. Несколько лет назад членов его тайного общества арестовали и после пыток казнили, но Али-Осирис уверял – никто из казненных не знал тайну этого хода. Египтянин жалел, что не сообщил своим товарищам о нем, ведь тогда они смогли бы спастись.

Лихтендорф дорожил этими сведениями, словно самым дорогим сокровищем. Он уверял Эйснера, что обо всем уже рассказал герцогу Австрийскому и, когда наступит момент, крестоносцы воспользуются ходом и застигнутые врасплох жители Дамиетты не смогут оказать должного сопротивления, пока передовой отряд откроет ворота и вся армия устремится к победе. Эйснер ждал и был полностью уверен в награде, которую обещал ему от лица герцога Лихтендорф. А вот Али-Осирис нервничал – он несколько раз указывал на благоприятные моменты, когда можно было спуститься в ход, но крестоносцы ими почему-то не воспользовались, а теперь, когда сарацины окружили христианский лагерь, подземный ход оказался на их территории.

Но Лихтендорф на самом деле ничего не сказал Леопольду Австрийскому. Что лично он мог выгадать от этого? Деньги? Он был богат и не жаждал золотых гор. А вот завладей сведениями герцог, ему, а не Лихтендорфу достанется вся слава при захвате Дамиетты, пусть даже передовой отряд и возглавит граф. Нет, Лихтендорф хотел сам провернуть всю эту операцию – со своим отрядом пройти по подземному ходу и открыть для крестоносцев главные ворота. Он знал, что может погибнуть в самом городе, столкнувшись с превосходящими силами сарацин, но Лихтендорфу было все равно. Слишком высоки ставки в этой игре. Если все получится, тогда о его отваге будут слагать легенды.

Лихтендорф жалел, что слишком ждал и не воспользовался тайным ходом, пока он был на нейтральной территории. Граф рассуждал так: надо ворваться в город, когда войско христиан уже устанет от осады и столь счастливый исход дела еще больше прибавит ему славы и благодарности, кроме того, в Дамиетте пока оставался гарнизон, который мог уничтожить небольшой отряд Лихтендорфа, а спустя несколько месяцев осады защитников станет все меньше и потому шанс прорваться сквозь них будет больше. Но, когда армия султана окружила крестоносцев, Лихтендорф ждал только вот такой мощной атаки, как случилась в Вербное воскресенье, так как именно в этот момент защитники Дамиетты менее всего будут ждать нападения с тыла.

Ночью, когда христиане не спали, а молились и готовили оружие, чувствуя, что завтра будет страшный бой, Лихтендорф сказал Эйснеру, что герцог наконец-то решился и посылает его, графа, первым спуститься в подземный ход. Эйснер все передал Али-Осирису, но египтянину эта идея показалась глупой, ведь ночью легко можно было заблудиться и угодить в лапы к врагу, но Лихтендорф настоял на своем. При свете небольшого числа факелов триста человек, составлявших отряд графа, выдвинулись из лагеря по направлению к пальмовой роще, к северу от города. Вскоре, в виду близости противника, все факелы пришлось потушить. В кромешной тьме, ибо даже небо было беззвездно, отряд быстро заблудился, как и предрекал Али-Осирис. Но Лихтендорф не унывал. Он предложил переночевать в роще на берегу Нила, которая оказалась совсем рядом. Так и решили. Ночь прошла спокойно. Арабские разъезды близко не подходили и отряд не обнаружили.

А утром вся армия Аль-Камиля пошла в атаку на христианский лагерь. Лихтендорф понял, что его маленький отряд будет мгновенно сметен, если выйдет из-под укрытия рощи. Когда мимо проходили плотные ряды сарацинской пехоты, пустынные всадники на верблюдах, люди графа молились, прижавшись к земле. Рыцари зажимали своим лежащим коням рты, гладили гривы. Но как только из лагеря христиан полетели копья, стрелы и арбалетные болты, опасность миновала. Арабы, обезумев от гнева, призывая Аллаха, бросились на штурм укреплений, мешая ряды и ничего вокруг не замечая.

Как только враг прошел мимо, Лихтендорф приказал Али-Осирису вести отряд дальше, к этому чертовому проходу. Роща на берегу Нила тянулась на добрую милю, так что под прикрытием деревьев отряд двигался незамеченным. Наконец они добрались до нужного места. Вход, а точнее выход из подземного хода, был аккуратно замаскирован камнями и зарос травой. Али-Осирис торжествовал. Он не обманул возлагаемых на него надежд и сам первый принялся раздвигать камни. У Эйснера замерло сердце. Воины Лихтендорфа стали помогать ворочать огромные камни. Но каково же было их разочарование, когда, откинув камни, христиане увидели замурованный вход, а среди свежей глиняной кладки торчали полусгнившие человеческие головы. Али-Осирис упал на траву и заплакал. Он узнал останки своих последних друзей и единомышленников. Тайный ход обнаружен, и, вероятно, все его люди в Дамиетте уже схвачены и погибли.

Эйснер побледнел и судорожно сглотнул. Все построенные надежды рухнули. Он взглянул на Лихтендорфа. Лицо графа было каменным, сквозь плотно сжатые зубы он процедил приказ воинам двигаться обратно. Они возвращались тем же путем. Впереди сарацины неистово штурмовали лагерь крестоносцев. Тысячи и тысячи их напирали, гибли под стрелами, кони поднимались на дыбы и, пронзенные, падали вместе со всадниками. Неистовые крики, призывающие Аллаха, леденили душу.

Лихтендорф раздумывал: ударить ли в тыл врагу? Рыцарей у него всего двадцать пять человек, с такой малой силой идти в атаку просто самоубийство, пехота не поспеет за ними. И нет смысла надеяться, что крестоносцы выйдут из-за укреплений и помогут атаке графа! Но отсиживаться в зарослях было недостойно, это прямое проявление трусости! Когда до лагеря оставалось всего несколько сот метров, Лихтендорф в отчаянии повел своих людей в атаку. Но добраться до лагеря ему не удалось. Триста туркменских всадников отделились от уже колеблющейся массы арабов и бросились на немцев.

По команде графа копейщики, сомкнув ряды, образовали круг, прикрывшись щитами и выставив перед собой копья. Десять арбалетчиков из-за стены щитов угостили туркмен порцией болтов. Ни один из них не пролетел мимо. Граф и Эйснер с рыцарями заняли позицию на правом фланге. Али-Осирис спрятался между пехотинцами. Туркмены налетели со свистом и воплями, в упор стреляя из луков, атакуя мечами и бамбуковыми копьями. Плотный строй спас пехоту от смерти в первые минуты столкновения. Но рыцарям пришлось несладко. Против врага их была всего горстка. Граф личным бесстрашием показывал своим людям пример, как нужно смотреть в лицо вечности. Он бился в окружении, еле поспевая отражать удары. Его дестриер, вышколенный в долгих и многочисленных походах, помогал своему седоку. Конь бил туркменских лохматых лошадок мощными копытами, кусал их за шеи. Лихтендорф убил уже десятерых, но чувствовал, что слабеет и еще немного – и он будет повержен. Вокруг его рыцари так же бились на исходе сил и умирали один за другим. Но умирать в планах у Эйснера не было. Поэтому он, притворившись смертельно раненым, повис на своей лошади и еле заметными движениями шпор попытался выбраться из схватки.

Копейщики попытались помочь своему сеньору и, нарушив стену щитов, бросились на туркмен. Но это стало их роковым решением. Пехота всегда была сильна сомкнутым строем, а по отдельности противостоять всадникам она не могла. Не прошло и десяти минут, как половина копейщиков была перебита.

И все бы было уже кончено для отряда Лихтендорфа, если бы в это время сарацины не дрогнули и не побежали прочь от лагерных укреплений, а тевтонские рыцари во главе с Германом фон Зальца не бросились их преследовать как раз напротив погибающего отряда графа. Тевтонцы железной лавиной ударили на туркмен и быстро их уничтожили. Лихтендорф, Эйснер, Али-Осирис и еще девяносто шесть человек, в том числе пять рыцарей, спаслись.

Сражение за мост достигло критической точки. От ярости, с которой резали и рубили друг друга христиане и мусульмане, могло обжечься даже солнце. С обеих сторон было уже много сотен убитых. Живые бились на трупах своих товарищей. Крестоносцы не желали сдавать ни пяди земли и умирали под неистовым напором сарацин.

Герцог Леопольд Австрийский бился верхом в первых рядах, каждое мгновение рискуя погибнуть, но это был не человек, а лев! Опасность не волновала полководца, он постоянно вырывался вперед, и лишь натиск мусульман увлекал его обратно, как корабль, безуспешно борющийся с течением. Его рыцари старались прикрывать сеньора с флангов, но ему, казалось, это было не нужно. Герцог постоянно бросался в самые кровопролитные участки боя, повергал самых грозных сарацин, которые уже сами убили много крестоносцев. Мамлюки в страхе отступали от герцога. Но все больше прогибался фронт христиан. Султан не зря выставил в бой самых лучших своих воинов! Они медленно, но верно прогрызали оборону противника и приближались к мосту. Герцог наконец понял, что, сколько бы крови он ни проливал, а крестоносцы начинают уступать арабам, и он, вернувшись к своим воинам, отдал приказ отступать за мост, на правый берег.

Штернберг и Лотринген бились рядом, несмотря на всеобщий хаос, спина к спине, в окружении своих рыцарей, Зигфрида Когельхайма и Ганса. Меч одного брата не раз спасал другого. Все атаки мусульман разбивались об этот небольшой круг, который ничто не могло сломить. Трупы арабов были навалены бесформенной грудой вокруг сомкнутого кольца рыцарей, и груда эта с каждой минутой увеличивалась. Когельхайм не уступал в силе и ловкости молодым. Казалось, что с каждым взмахом меча его силы лишь прибавляются. Особенно любил старый рыцарь орудовать щитом. Он отражал им удар с такой мощью, что щит валил с ног наступающего, а подчас и раскраивал ему череп. Вот перед Когельхаймом возник высокого роста сарацин из султанской гвардии. По золоченым доспехам и украшениям на груди можно было понять, что это богатый воин, возможно, какой-нибудь эмир. На глазах у Зигфрида он уже располовинил двух крестоносцев и теперь ринулся на него. Мясистое лицо сарацина ехидно улыбалось. Когельхайм отбил несколько страшных ударов, которые любого другого могли свалить с ног, и сам набросился на него. Он ударил сарацина острым концом треугольного щита прямо в рот, превратив в кровавое месиво губы. Щит вошел с такой силой, что, пробив зубы, достал до горла. Грузно повалился мертвый араб к ногам Зигфрида Когельхайма.

Ганс впервые участвовал в такой страшной сече. Сначала он испытал безудержный страх перед наступающими рядами сарацин, но потом, когда бой начался и все перемешались, Гансу некогда было думать о страхе, надо было защищать свою жизнь. С самого начала, волной атакующих, он был разделен со своим сеньором, и жизнь его висела на волоске. Вокруг сарацины проводили страшное опустошение, ломая оборону христиан. Миннезингер получил рану в плечо, но не опасную, и постоянно искал возможности соединиться со Штернбергом. Наконец, отступая и прячась за чужими спинами, он добрался-таки до графа и вступил в оборону его рыцарей. Только тогда он почувствовал себя уверенно и смог достойно сражаться, отбивая нападающих.

Тяжело было дышать и смотреть в горшковых шлемах, но сколько раз сталь, закрывающая лицо, принимала удары ятаганов! Лотринген почувствовал дурноту, подступающую к голове, и хотел было уже сорвать шлем и вздохнуть полной грудью, но арабы лезли, ни секунды не ослабевая натиск, и сделать лишнее движение не было никакой возможности. В глазах у графа потемнело, он попытался привести себя в чувство, кусая до крови губы, но это не помогало. Вот-вот он готов был лишиться чувств. Штернберг, взревев, позвал на помощь своих рыцарей. Трое из них, а также Ганс и Когельхайм откликнулись на призыв графа. Пока Штернберг снимал с Лотрингена шлем, они закрыли братьев своими щитами.

Рядом какой-то рыцарь без шлема, почти юнец, полз по песку, прикрываясь щитом от наседавшего на него сарацина. У рыцаря был меч, но, видимо, он просто не знал, как им пользоваться, ибо мусульманин наносил рубящие удары по щиту, открывая свой корпус, а тот и не думал этим воспользоваться. Смерть явно расправила над незадачливым юнцом свои крылья, но страшный удар, перерубивший сарацину хребет, спас его. Арнольд фон Кассель помог молодому рыцарю подняться. Рука в железной перчатке опустилась юнцу на плечо и круто повернула по направлению к мосту.

Два австрийских рыцаря, дравшиеся неподалеку от Касселя, и не собирались отступать. Они орудовали большими топорами, круша вражеские щиты в щепки, снося головы и отрубая конечности. В рогатых нормандских шлемах они походили на викингов – берсеркеров, не знающих страха и боли. Султанские гвардейцы ложились вокруг них, словно колосья под серпом. Но вот они сцепились с двумя огромного роста нубийцами, которые также предпочитали всему другому оружию топоры. Ужасный это был поединок. Один австриец потерял руку, держащую щит, до локтя, но сам, обливаясь фонтанирующей из обрубка кровью, упал на нубийца, разрубив топором его грудь. Двое оставшихся противников одновременно нанесли друг другу смертельные удары по голове и упали рядом. Их кисти, бившиеся в конвульсиях, отчаянно сжимали древко топоров.

Данфельд вместе с Касселем был отделен от своих друзей в начале боя. Сначала они сражались рядом, а потом Данфельд потерял Касселя из виду. Около пятидесяти арабов, прорвавших на этом участке через христианскую оборону, постепенно оттеснили его к самому мосту. Но вскоре эта горстка сарацин сама была уничтожена тамплиерами, а Данфельд так и остался в задних рядах. И весь остальной бой он провел в мучительном ожидании, когда же враг доберется до моста. Тогда останется только одно – умереть. Данфельд вспоминал Хильду и просил ее образ придать ему сил, когда наступит последний миг. Но вот прозвучал приказ отступать за мост, и Данфельд был одним из первых, кто перешел его. Душа барона рвалась к его друзьям, на передовую. Он жаждал сарацинской крови, но было уже слишком поздно.

Христиане отступали более или менее организованно, особенно тамплиеры, которые погибали, но не нарушали строя и прикрывали отход остальных крестоносцев. Весь залитый кровью магистр Пере де Монтегаудо хладнокровно руководил прикрытием. Сам он был образцом дисциплины и беспрекословно требовал этого ото всех своих подчиненных. Честь ордена была для него превыше жизни – и своей и своих рыцарей. Тамплиеры бесстрашно смотрели в лицо смерти, как и их предшественники и будущие последователи. Казалось, они сделаны из стали. Нет, из стали были их характеры. И когда сарацины погибали от мечей тамплиеров, в их потухающих глазах отпечатывались красные восьмиконечные кресты.

На мосту образовалась давка. Тот, кто падал, оказывался мгновенно затоптанным. Лотринген споткнулся и чуть было не упал в реку. Но Штернберг крепко держал его под руки. Всюду толкались, не убранные в ножны мечи ранили, словно в бою. Проклятия сыпались, как из рога изобилия. Крестоносцы заполнили собой весь мост и уже стали переходить на противоположный берег. Лотринген снова споткнулся, но на этот раз уже более не мог сам встать на ноги и идти даже с поддержкой. Меч вывалился из его рук, а голова безжизненно повисла. Штернберг стиснул брата сильнее и почти поволок на себе. Рядом Ганс Рихтер и Зигфрид Когельхайм прикрывали братьев от необузданной толпы.

Наконец все немцы герцога Австрийского и тамплиеры перешли через мост на правый берег. Преследующие их по пятам сарацины в страхе остановились. За мостом они увидели построенную в боевой порядок рыцарскую кавалерию, готовую броситься на арабов. Ничто не могло бы удержать и оказать сопротивление закованным в броню тяжелым кавалеристам, выставившим перед собой, как таран, копье. Герцог Австрийский и часть его людей, оседлав оставленных на этом берегу своих дестриеров, присоединились к подошедшим рыцарям и готовы были снова вступить в бой. Но арабы оказались благоразумны. Они не пошли на верную смерть и отступили.

В это Вербное воскресенье 31 марта кровь лилась с утра и до вечера. И как говорит очевидец, христианам не дано было носить в этот день никаких других пальмовых ветвей, кроме копий, мечей, арбалетов и луков. Много тысяч человеческих душ покинули в этот день тела под угрюмую музыку стали и арабских барабанов. Но все атаки армии Аль-Камиля были отбиты, а Дамиетта по-прежнему осталась в кольце осады. И победа осталась за крестоносцами.

Глава восьмая. Больше, чем брат

– Черт вас подери, Эйснер! Вы жалкий трус! Сбежали во время боя, в то время как половина моих людей погибла! Я видел собственными глазами, как вы притворились мертвым! Проклятье на вашу голову!

Так говорил Лихтендорф, идя к своему шатру с забинтованной головой и рукой и поддерживаемый оруженосцем. Эйснер, шедший рядом с графом, вместе с Али-Осирисом, только пожал плечами.

– По-вашему, я обязан был погибнуть?

– Вы были обязаны сражаться, и если ничего другого не оставалось, то погибнуть!

– Вот именно – если ничего другого не оставалось!

– И после этого вы еще называете себя рыцарем! Как вы жалок, Эйснер! Мои копейщики были простыми крестьянами, однако сражались и умерли достойно! Чтоб вас чума забрала!

– Послушайте, граф, никто не виноват в том, что мы ввязались в неравный бой…

– Это я и мои люди ввязались в неравный бой, а вы струсили самым подлым образом! И нечего оправдываться! Кто меня уговорил последовать безумной идее с подземным ходом в город? А? Какой я глупец, что поверил россказням сарацина! Эй, ты, лысая голова, убирайся с глаз моих, иначе познакомишься с моим мечом! Как тебя там? Али, что ли? Пошел вон, мерзавец! И тебя, Эйснер, я тоже видеть не хочу! Боже, как болит голова!

Эйснер ничего не ответил на оскорбления Лихтендорфа. Он и ухом не повел. Только что-то шепнул Али-Осирису, и тот быстро исчез среди палаток.

Прав! Тысячу раз прав Лихтендорф! Эйснер попросту струсил. Так, во всяком случае, это выглядело со стороны. Но если бы граф знал истинную причину такого поступка! Нет, лучше ему не знать! Он не поймет, как не понял его Штернберг. Уже много раз Эйснеру приходилось выслушивать о себе подобные слова. Он давно перестал обижаться. Ведь его поступок был обусловлен великой идеей. Своя жизнь не принадлежала Эйснеру, она принадлежала будущему. Во имя его он и жил. Не затем пошел Эйснер в Крестовый поход, чтобы умирать.

Лихтендорф понял, что Эйснер будет хранить скромное молчание и не ответит ни на один упрек. Граф чертыхнулся напоследок, сплюнул и вошел в свой шатер. Эйснера войти он не пригласил.

Лагерь крестоносцев в этот поздний вечер Вербного воскресенья представлял собой сплошную рану, чрезвычайно болезненную и непрерывно кровоточащую. Много полегло в сегодняшней битве, еще больше осталось покалеченными. Всюду можно было видеть перебинтованных воинов в окровавленных одеждах и священников, отпускающих грехи умирающим, чьи предсмертные хрипы рвались в небеса. И в то же время сколько было счастливых лиц – сознание победы окрыляло и вдохновляло на новые подвиги!

Рядом с шатром Лихтендорфа прошла процессия священников в сопровождении нескольких рыцарей. Эйснер узнал кардинала Пелагия, который шел впереди с большим золотым крестом в руках. Он благословлял всех встречавшихся на пути крестоносцев – и раненых и здоровых, а они склонялись перед кардиналом и воздавали хвалу Господу, что Он послал им Своего поверенного. Эйснер скептически улыбнулся.

Тут подбежал Ганс Рихтер. Он запыхался и выглядел очень расстроенным.

– Господин Эйснер, мой сеньор срочно зовет вас и господина Лихтендорфа! С сеньором Лотрингеном беда!

Эйснер бесцеремонно вошел в шатер к графу и объяснил ситуацию. Граф, уже улегшийся отдыхать после ратных трудов, был очень недоволен, увидев рядом фигуру Эйснера, которого только что прогнал от себя. Но, узнав, в чем дело, велел оруженосцу поднимать себя и срочно вести к шатру Лотрингена.

Лотринген лежал на постели, не подавая признаков жизни. Лицо его было бледно, а глаза запали. В тусклом свете двух светильников Эйснер тщательно осматривал обнаженное тело графа. Штернберг остекленевшим взглядом следил за каждым движением врачевателя. Ганс Рихтер стоял у входа в шатер с целью никого не впускать, дабы не отвлекать Эйснера.

Кожа Лотрингена была очень горячей и влажной. Иногда по телу пробегала еле заметная судорога, и тогда казалось, будто граф приходит в себя. Никаких ран на теле Эйснер не обнаружил. Не было и никаких других признаков болезни, кроме лихорадки. Эйснер стал осторожно щипать руки графа, а потом осторожно покалывать кончиком ножа. Лотринген слегка дернул рукой. Штернберг увидел это и судорожно улыбнулся. Однако Эйснер этому нисколько не обрадовался. Наоборот, он еще более сосредоточился и стал таким образом пробовать на боль каждую часть тела. И каждый раз граф слегка постанывал. Но вот он добрался до левой ноги. Никакой реакции на покалывание не было. Сколько бы Эйснер ни колол стопу, голень, бедро, даже вызывая легкое кровотечение, Лотринген оставался безмолвным и безжизненным.

К шатру подошли Кассель и Данфельд. Они присоединились к Лихтендорфу и Когельхайму, сидевшим на скамье перед входом. Все молчали и напряженно ждали, сохраняя скорбное выражение лица. Звезды высоко мерцали в черном полотне неба. Лагерь крестоносцев, освещаемый кострами и факелами, затихал, изнуренный почти двенадцатичасовой битвой.

К шатру нерешительно приблизился молодой человек, одежда которого еще хранила следы недавно снятой кольчуги. Лицо его почти скрыли длинные черные волосы, за которыми парень явно давно перестал следить. Плечи у него были узкие, талия тонкая, да и вся фигура производила женственное впечатление. Молодой человек остановился перед скамьей и, разглядев в свете принесенного с собой факела сидящих рыцарей, сделал шаг к Касселю.

– Простите, что мешаю, – сказал парень с легким акцентом, – но я хотел бы поблагодарить вас. Вы сегодня спасли мне жизнь, и я в неоплатном долгу перед вами, господин фон Кассель. Вам странно, что я знаю ваше имя? Но я запомнил герб и отыскал вашу палатку, а там ваши люди направили меня сюда…

– Послушайте, господин… – сурово сказал Кассель, поднимая на незнакомца усталые глаза.

– О, простите великодушно, сеньор Кассель! Я совсем забыл представиться! Владислав Янош.

– Так вот, господин Янош, откровенно говоря, я вас не помню – слишком долгим был бой, и каждый в том бою думал, как бы самому остаться в живых, а все остальное забывается. Кроме того, вы пришли не в добрый час и сейчас вам лучше удалиться.

Молодой рыцарь растерялся и не знал, как поступить. Он остался стоять на месте в нерешительности.

– Вы что, глухой? Я же сказал вам – идите! Ваша благодарность принята.

Из шатра вышли Эйснер и Штернберг. Рыцари сразу же обступили их с расспросами. Кассель бросил мимолетный взгляд в сторону – парня уже не было.

Эйснер попросил всех замолчать. Штернберг смотрел на врачевателя во все глаза и, как чуда, ждал каждого слова.

– Граф жив, – тихо сказал Эйснер.

Стон облегчения вырвался из уст рыцарей, но Штернберг ждал большего.

– Но это пока, – продолжал Эйснер. – Как ни прискорбно это говорить, но…

– Что с ним? – глухо произнес Штернберг.

– Он все-таки ранен? – воскликнул Когельхайм. – Бедный Конрад!

– Нет, он не ранен. На теле нет и царапины. Но вот внутри… Его пожирает сильнейшая лихорадка.

– Но ведь сегодня брат был совсем здоров! – прохрипел граф. – Ты что-то путаешь, Эйснер! Такого не может быть! Надо найти другого лекаря.

– Господин фон Штернберг, – гордо и надменно произнес уязвленный Эйснер, – я бы сам хотел ошибиться, но, кого бы вы ни искали, помочь вашему брату уже никто не сможет. Он заболел не сегодня и не вчера. Он болен был уже давно. Во всяком случае, несколько месяцев.

– Что вы такое говорите? – возмутился Когельхайм. – Я постоянно был с графом рядом и знаю, что он был здоров как бык.

– Просто тогда он перенес начало заболевания на ногах. Организм графа был могучим и выдержал первую атаку лихорадки, почти ее не заметив. Но именно поэтому сейчас он умирает.

– Эйснер, – взревел Штернберг. – Не смей говорить так о брате! Он не умрет!

– Хорошо, граф, если так вам легче, я не буду употреблять это слово. Дело в том, что некоторое время я жил в Палестине и изучил эту лихорадку. Она там не редкость. Жаркий климат, близость воды, плохое питание, постоянное напряжение физических и душевных сил – все это ведет к тому, что это заболевание возникает исподволь, а потом, спустя время, дает о себе знать с невиданной силой. Видел я подобные случаи и здесь, под Дамиеттой. Болезнь поражает организм так, что начинают отниматься руки и ноги, а потом человек становится полностью обездвиженным и задыхается оттого, что просто уже не может дышать – грудь не поднимается. Так произойдет и с господином Лотрингеном. Мне тяжело это говорить, но увы. Мне он так же дорог, как и вам. Мы стали друзьями.

Штернберг рухнул на скамью, обхватив голову руками. Когельхайм, мертвенно-бледный, опустился рядом. Остальные рыцари скорбно молчали.

– Болезнь не проявилась сразу. Она дремала внутри графа, медленно, но верно подтачивала его силы. Он чувствовал себя прекрасно, а разрушение уже шло. Нужно было какое-то потрясение или, как бы сказать, надрыв всех сил организма, чтобы лихорадка прорвалась наружу. Этим потрясением, надрывом стало сегодняшнее сражение. Вся жизненная энергия ушла на бой, и болезнь всецело завладела графом. Сразу и, скорее всего, навсегда.

– И нет никакой надежды? – тихо, почти шепотом, выдохнул Когельхайм.

– Сожалею, но конец неотвратим. Если бы он залихорадил сразу, то я бы смог его вылечить, а теперь я бессилен. Граф без сознания и, вероятно, уже не придет в себя. Простите за мои жестокие слова, но вы должны знать правду и не тешить себя ложными надеждами.

Повисла томительная пауза. Все молчали, боясь нарушить скорбное безмолвие, но и не зная, как уйти. Рыцари всем сердцем сочувствовали Штернбергу и Когельхайму, они любили и уважали Лотрингена, и для них это была личная потеря.

Наконец Штернберг поднялся со скамьи и почти сквозь слезы поблагодарил друзей за участие и попросил их идти отдыхать после боя. Рыцари, опустив глаза, не зная, что сказать, по очереди обняли Штернберга и разошлись.

Граф и его дядька вернулись в шатер к лежащему неподвижно Лотрингену. Генрих сел подле брата и взял его горячую, уже почти безжизненную руку в свою и стиснул ее, насколько хватило сил. Казалось, так он хочет передать Конраду всю свою жизненную силу и здоровье. Зигфрид сел в изголовье своего воспитанника и стал гладить его свалявшиеся в клоки русые волосы, как в детстве, когда Конрад был еще мальчиком и часто засыпал после тренировок рядом со своим дядькой.

И с этого часа все исчезло – день, ночь, голод, усталость, люди вокруг, война. Ничего не существовало для этих двух людей, кроме безжизненного лица с закрытыми, ввалившимися глазами и еле уловимого дыхания из полуоткрытых, потрескавшихся губ.

Штернберг не чувствовал ничего, кроме бездонной пустоты, которая разрасталась в душе все больше и вскоре полностью заполнила графа. Он не молился. Бесконечно доверяя искусству врачевания Эйснера, Штернберг верил его словам. Никакой надежды. Бог был бессилен. Нет, Бог просто призвал к Себе Конрада. Настал его черед. И это было горше всего. Почему именно сейчас? Конрад молод, его ждут жена, сын, родители! Его ждет еще долгая жизнь! Ждала…

Смерть всегда следовала по пятам за воинами, постоянно заглядывая в лицо. Но видеть смерть, творить смерть и чувствовать ее на себе не одно и то же. Генрих знал, что все может оборваться, погрузиться в вечный мрак в одно мгновение. Однако за два года войны смерть стала привычной, как солнце, воздух, пища, вода. Ее почти перестали замечать, как нечто страшное и потрясающее. А вот теперь она перестала быть чем-то отвлеченно-обыденным, она стала Конрадом. Возможно, если бы он погиб в битве, утрата не казалась бы такой огромной. Случившееся в один миг ударяет обухом по голове, а если непоправимое развивается медленно, но неотвратимо, то это словно громадный пресс, давящий и давящий каждую секунду, не переставая.

Зигфрид, не отрывая глаз от Конрада и продолжая гладить его голову, вспоминал всю свою жизнь, которую провел с семьей Лотрингенов. Все было в ней – и радости и горе, и победы и поражения. С графом Людвигом он вырос, стал рыцарем, вместе воевал, покорял сердца женщин, но случилось так, что своей семьей Когельхайм так и не обзавелся. Для себя ему мало что было нужно – крыша над головой да еда, а верный конь, меч и слава у него были. Но время шло, и все стало восприниматься по-другому. Некому было передать свой меч и доброе имя и рассказать о временах славы. И всю свою нерастраченную отцовскую любовь Зигфрид передал воспитанникам – Конраду и Генриху. Граф Людвиг отдал их ему на воспитание, когда мальчикам было по пять лет. Они выросли у него на глазах. Проводили с Зигфридом целые дни, слушали его рассказы, затаив дыхание, поверяли ему все мысли и сердечные тайны. С отцом, вечно занятым делами графства, они общались только за столом и вечером, когда приходили пожелать родителям добрых снов. Зигфрид гордился братьями, ибо воспитал их истинными рыцарями – справедливыми и великодушными, храбрыми и честными.

И вот теперь Конрад умирает. Часть души Зигфрида умирает вместе с ним. Старый рыцарь плакал. Слезы текли по его морщинистому лицу, теряясь в густой бороде. Он плакал беззвучно, одними глазами, но что творилось в душе, никому не дано было знать. Зигфрид терял сына.

Воспоминания о детстве, да и вообще обо всем, что связано с братом, душили Генриха, но он старался отогнать их прочь, зная, что для них еще время не пришло. Воспоминания уместны тогда, когда все уже прошло, но Конрад еще жив. Поэтому воспоминаниям в эту юдоль скорби врата пока закрыты. Прочь, вестники прошлого! Настоящее еще здесь!

В тупом оцепенении, почти без сна и пищи, притрагиваясь только к воде и никого не пуская внутрь шатра, Генрих и Зигфрид провели у ложа Конрада долгие семь дней. Весь мир сузился для этих несчастных до одного человека. Им стало безразлично и дело Христово, и сам Иерусалим, и страшное поражение, нанесенное крестоносцам через несколько дней после Вербного воскресенья, когда из-за отсутствия согласованности и плохой дисциплины погибло несколько тысяч христиан, а король Иерусалимский едва спасся от пущенного в него «греческого огня». Все это было за тонкой матерчатой стенкой шатра. Там жизнь билась со смертью, а здесь смерть еще не наступила, но не было уже и жизни.

Ближе к вечеру на седьмой день, когда Штернберг и Когельхайм забылись мимолетным сном, Конрад пришел в себя. Он повернул голову, увидел брата и позвал его. Генрих мгновенно вскочил, будя Зигфрида. Слезы радости брызнули из глаз обоих.

– Хвала Иисусу! Ты жив! – воскликнул Генрих, падая перед братом на колени.

– Господь услышал мои молитвы! – прошептал, возведя очи горе, Зигфрид.

– Что случилось? – спросил слабым голосом Конрад. – Мы победили? Мост отстояли?

– О Конрад! Ты истинный рыцарь Христа! Даже в такую минуту ты думаешь о священной войне! – сказал Генрих. – Да, мы победили! Мост отстояли!

– Конрад, скажи, тебе лучше? – спросил Зигфрид.

– Я ничего не помню. Что произошло? Я спал?

– Если это можно так назвать. Ты был без сознания семь суток.

– Что??? – Конрад попытался подняться и не мог. Ни ног, ни рук своих он не чувствовал. Жили еще только грудь и голова, а все остальное забрала болезнь. Граф опустил голову на подушки и облизал сухие, запекшиеся губы. Он все понял.

– Скажи что-нибудь, брат, не молчи! – Генрих наклонился к больному и потрогал его лоб. Он был горячим.

– Я не чувствую своих конечностей, – выдавил Конрад, уставив пустой взгляд в купол шатра.

– Зигфрид, скажи, чтоб Ганс сбегал за Эйснером. Нет, лучше идите и разыщите его вместе. Так будет быстрее.

Когельхайм немедленно пошел исполнять приказание и, выходя из шатра, еще раз взглянул на своего несчастного воспитанника и улыбнулся ему. Конрад, провожавший Зигфрида взглядом, попытался улыбнуться в ответ, но у него получилась только гримаса боли.

– Ты плохо выглядишь, Генрих, – сказал Конрад. – Ты что, совсем не спал? Все семь дней сидел рядом со мной?

– Да, конечно! Разве могло быть по-другому?

На впалых глазах Лотрингена выступили слезы.

– Что со мной произошло? – спросил он.

– Ты заболел и во время боя потерял сознание. Мы вынесли тебя из той мясорубки – я, Зигфрид и Ганс.

– Гм… Мне совсем худо, Генрих. Я тела своего не ощущаю, и сил совсем нет даже говорить.

Штернберг сжал ладонь брата. Она была какой-то безжизненной.

– Ты поправишься… – выдавил он.

Конрад ничего не ответил и только долгим и нежным взглядом смотрел на Генриха.

– Я видел сон. – Вдруг необыкновенно громко сказал Конрад.

– И что же ты видел в нем, брат?

– Я видел нашу мать. Она все время обнимала меня и плакала, а я не мог понять, почему. Во сне я был совсем мальчишкой и просил маму позволить мне пойти погулять на двор, где ты и Лихтендорф играли в крестоносцев. А мама не пускала меня и все время целовала.

Генрих не нашелся, что сказать, и молчал. Умолк и Конрад. Братья смотрели друг на друга, и взгляд этот нельзя было передать словами.

– А еще я видел своего сынишку – Фридриха! – Конрад вновь попытался улыбнуться, но у него поучился лишь оскал. – Он играл в кроватке и смеялся, а рядом сидел соловей и пел. Генрих, укрой меня чем-нибудь, мне холодно.

Штернберг набросил на одетого в штаны и нижнюю рубашку брата одеяло и всю другую одежду, которую нашел в шатре.

– Так лучше?

– Да.

– Знаешь, о чем я думал?

– О чем, Конрад?

– А я ведь умираю.

– Нет, что ты! Ты пришел в себя – это хороший признак! Ты поправишься! Не скоро, но поправишься! Эйснер говорил…

Казалось, Конрад не слышал слов брата.

– Умирать-то как не хочется! – почти крикнул он. – Сына не вырастил…

– Не надо, брат…

– Пустое, Генрих. Я уже почти мертв.

Штернберг плакал так сильно и безутешно впервые в жизни, но тихо, глотая слезы и ком, подступавший к горлу.

– Мой дорогой брат, не плачь. Когда-нибудь это случилось бы…. Я понял одну очень важную вещь. Я уходил в поход, чтобы отдохнуть от жены, от серой обыденности, найти себя самого. Раньше я не ценил, того, что у меня было. Казалось, семья от меня никуда не денется. А вот как получилось… Думал, успею и сына вырастить, и с Хельгой вместе состариться, и мир посмотреть… Ни слава, ни далекие страны и города, ни сокровища ничего не стоят. Знаешь, я сейчас бы все отдал, чтобы хоть раз обнять мать с отцом, поцеловать Хельгу, услышать смех сынишки… Гм! Да что я сейчас могу отдать! Ничего уже у меня нет. Ладно, что теперь! Хорошо, что ты рядом, Генрих. Умирать не страшно, когда рядом родной человек.

– Я отвезу тебя домой! – воскликнул сквозь рыдания Штернберг. – Сегодня же мы покинем эту проклятую землю! Ты не должен оставаться здесь, в песках…

– Нет, Генрих, ты пошел в крестовый поход освобождать Иерусалим, так довершай дело до конца. Я знаю, как много это для тебя значит! Ты настоящий защитник дела Христова. Ты похоронишь меня здесь, а когда все закончится, вернешься и возьмешь мои кости домой, в наш родовой склеп. А теперь иди, позови наших друзей, я хочу с ними проститься.

Генрих, плача и растирая слезы по изможденному лицу, вышел из шатра.

Конрад еще некоторое время пристально и нежно смотрел ему вслед, а потом тихо закрыл глаза. Он был мертв.

Глава девятая. О весенней переправе, письмах и плывущих верблюдах

Наступило время весенней переправы. Средиземное море вновь стало свободным для плавания. В гавань, устроенную крестоносцами, устремились корабли со всей Южной Европы и Сирии. Они везли товары и провиант, собравшихся за зиму и весну новых воинов Христа и новости из далеких родных земель.

Штернберг не стал выполнять просьбу брата и хоронить его в песках, а решил, воспользовавшись весенней переправой, отправить тело Конрада на родину, чтобы похоронить в родовом склепе. Он поговорил с Эйснером о том, как устроить, чтобы тело брата не разложилось в пути, и врачеватель взялся помочь. Али-Осирис добыл все необходимое для бальзамирования, а Эйснер с молчаливого разрешения Генриха, понимавшего, что иного способа нет, чтобы довести Конрада, вскрыл тело и вынул внутренности, зашив обратно только сердце. Эйснер провел эту процедуру вместе с Али-Осирисом, также сведущим в деле бальзамирования и изготовления мумий. Никто об этом не узнал, ибо вскрывать трупы церковью строго запрещалось. Не сказали даже друзьям. Воины Лотрингена сколотили два гроба. Один большой, другой поменьше. Оба были тщательно просмолены.

Штернберг велел Когельхайму отправляться вместе с гробом домой, чтобы лично рассказать родителям и Хельге, как жил и умер их сын и муж. Зигфрид пытался воспротивиться, ведь он был послан в поход старым графом Людвигом, чтобы охранять его сыновей, наставлять их при надобности, и он никак не может покинуть Штернберга. Но Штернберг настоял, твердо сказав, что тело брата он никому не доверит, кроме Зигфрида, и никто, кроме него, не имеет права везти его на родину. Зигфрид был Конраду и Генриху как второй отец, кому же, как не ему, проводить в последний путь рыцаря, которого он любил, как родного сына.

Зигфрид Когельхайм уступил. Вместе с ним отправлялись домой и все оставшиеся воины Конрада. Многие хотели остаться со Штернбергом, но граф им не позволил, сказав, что они заслужили отдых, а славу уже добыли.

Наступил день прощания. Тело Конрада, набальзамированное и обернутое в несколько белых полотнищ, положили в гроб, который был поменьше. Поочередно все подходили и целовали белый саван, лежащий на голове рыцаря. Так простились с другом Лихтендорф, Кассель, Данфельд, Эйснер. И последними встали над гробом граф и его дядька. Слез уже не было. Лица рыцарей были сурово торжественны. Штернберг распорядился не класть в гроб оружие брата, а передать его сыну. По знаку графа два воина поднесли крышку гроба и накрыли ею Конрада. Навеки исчезал под ней славный граф Конрад фон Лотринген, и Штернберг поймал себя на мысли, что вот мгновения, которые переходят в вечность. Стыки крышки и края гроба просмолили и опустили в другой гроб, побольше. Его также еще раз просмолили. Десять воинов, по пять с каждой стороны, взяли его и понесли к гавани, где уже стоял генуэзский корабль, капитан которого согласился доставить тело в Геную, а оттуда лежал сухопутный путь в Германию.

За гробом шли Штернберг, Когельхайм, их друзья и воины обоих братьев.

Вскоре их нагнала, поднимая тучу пыли, многотысячная толпа воинов герцога Леопольда Австрийского. После полутора лет непрекращаемых сражений за дело Христово великий вождь возвращался домой со славой и почетом. Он подарил тевтонцам много лошадей, а тамплиерам пятьсот марок серебром на возведение стен и башен сирийской крепости Атлита.

Стройными рядами немецкие крестоносцы покидали опостылевшую песчаную землю Египта. На заматерелых, загорелых лицах северных воинов играли улыбки, у некоторых больше похожие на оскал из-за увечащих шрамов, у других – вымученные, у остальных – усталые, но радостные. Много друзей осталось лежать в песках. Они никогда не увидят дом. Они обрели вечный приют. И кто знает, что впереди у тех, кто остался жив? Во главе войска ехал сам герцог Австрийский. Пронзительный взгляд его холодных глаз в последний раз осматривал Дамиетту, так и оставшуюся для него неприступной. Лихтендорф знал одну из основных причин, почему герцог возвращался в Австрию, и поделился этим со Штернбергом. Самодурство папского легата Пелагия доводило Леопольда Австрийского до бешенства, но, чтобы не поссориться со Святым престолом, он вынужден был сдерживать свои чувства. Пелагий, откровенно бравировавший благосклонностью к нему папы римского, его именем и именем Господа, продвигал в жизнь все свои идеи, которые чаще всего были бредовыми, показывающими откровенную бездарность человека в сутане, стремящегося играть в полководца. Герцог понял, что, имея рядом с собой Пелагия, нормально вести войну невозможно и конец ее будет печален, если командование окончательно перейдет к нему в руки. Поэтому он решил завершить поход, пока еще есть возможность достойно сделать это.

Вот герцог поравнялся с печальной процессией и узнал графа Штернберга. Они обменялись взаимными приветствиями, и герцог спросил, кого несут в гробу. Штернберг сказал, что это его брат – граф Конрад фон Лотринген. Леопольд Австрийский нахмурил лоб, как бы припоминая этого рыцаря, а потом, видимо поняв, о ком идет речь, высказал графу свои соболезнования и спросил, намерен ли он сражаться дальше или отправляться домой. Штернберг ответил, что он и его друзья будут биться до конца. Герцог пожелал ему удачи и сказал, что никогда не забудет такого славного рыцаря, как граф фон Штернберг. Не мог он проехать мимо и Карла фон Лихтендорфа. Леопольд Австрийский сказал, что ждет его у себя при дворе, когда Крестовый поход завершится. Потом герцог пришпорил коня, оставляя печальную процессию позади.

Пристань была полна народу. Рядом с кораблями, принимавшими крестоносцев, разгружались генуэзские и венецианские галеры. Они привезли много продовольствия и древесины для осадных орудий. В гавань входило судно из Тира, доставлявшее товары для короля Иерусалимского. За ним шли три судна тамплиеров и высокобортный византийский дромон, привезший богатых купцов с вооруженной охраной. И всюду сновали мелкие рыбацкие суденышки, насквозь пропитанные запахами морепродуктов.

Когда гроб с телом Конрада погрузился на корабль, в сердце Штернберга, стоявшего на берегу, что-то дрогнуло и окончательно оборвалось. Он поднял ладонь в знак прощания, и воины Конрада на борту и Зигфрид Когельхайм ответили ему тем же. Граф более не мог оставаться в гавани – ему было здесь плохо, казалось, что свежий морской воздух не освежает, а, наоборот, душит. Штернберг не оглядываясь пошел обратно. Его друзья последовали за ним.

А Зигфрид Когельхайм стоял у кормы до тех пор, пока не исчезли вдали громадные башни Дамиетты, а египетская земля не превратилась в узкую полоску на горизонте. Только после этого он спустился в трюм и припал седой головой к просмоленным доскам гроба.

На следующий день в гавань пришло венецианское судно, и на нем приплыл Лесовик, отосланный Эйснером с заветным сундучком для братства, и Фриц, которого Штернберг посылал домой, как только начались первые штурмы башни Косбари.

Фриц пришел в шатер Штернберга, уже зная о печальной участи Конрада фон Лотрингена. Ему сообщили встретившие его рыцари графа. Фриц, молодой человек лет двадцати, не сдержался и заплакал. Он так и вошел к графу с покрасневшими глазами, растирая по щекам катившиеся слезы.

Штернберг очень обрадовался Фрицу и тут же пригласил его за стол, но молодой слуга отказался, ибо никак не мог успокоиться. Граф грустно улыбнулся и похлопал юношу по плечу.

– Ничего не поделаешь, друг мой, такова жизнь! Вчера мы отправили тело Конрада домой, а сегодня ты принес вести из дома, в которых наверняка многое предназначено моему брату.

– Вы правы, сеньор! Я привез письмо господину графу от его жены, и в письме от вашего отца и матери тоже говорится о нем, уж это точно! Ох, как же тяжело! Как жалко сеньора Лотрингена! Он был таким добрым! И сынишку его жалко!

– Ну, Фриц, не реви. Будь мужчиной! Слезами брата не воротишь. Давай письмо.

– Все три письма? Здесь еще от госпожи Хильды и госпожи Хельги.

– Письмо от Хельги? Что ж, давай и его! Не оставлять же его тебе! Спрячу его подальше, а когда вернусь домой, верну Хельге. А другое отдай барону фон Данфельду, он будет без ума от счастья.

– Вот эти письма, сеньор. А еще вот новый плащ и сюрко, сотканные собственноручно графиней для своего мужа! Они хранят ее слезы и поцелуи! Господи! – Фриц заплакал пуще прежнего. – А эту маленькую глиняную фигурку сделал сам маленький сеньор Фридрих! Так он изобразил своего отца.

Увидев вещи, которые гонец вынул из своей походной сумки, граф сам еле сдержался, чтобы не пустить слезу. Он велел Фрицу идти отдыхать, а сам остался читать письмо из дома.

В письме было много нежной лирики матери и практических советов отца. Граф узнал ее витиеватый почерк. Строчки дышали родиной, домашним очагом, теплом родительских рук. Маленький клочок бумаги принес невыразимое словами ощущение счастья и тоски по дому, приправленное горечью от смерти брата.

У входа в шатер Штернберг услышал голос Касселя. Граф положил письма в свой походный сундук и вышел наружу. Барон стоял, радостно потирая руки, и улыбался.

– Мне Данфельд сказал, что твой слуга привез письма из дому. Ему он принес, а мне нет, почему? Штернберг, это не по-товарищески! Мог бы сказать своему слуге, чтоб и ко мне зашел, а то я вынужден прийти сам просить! Ну да ладно! Где письмо для меня? На днях собираюсь домой отплывать, вот хочется в дорогу хорошее узнать. Ты ведь прочитаешь мне, а, дружище?

– Слушай, Кассель, я сам искренне удивлен, что Фриц не принес тебе письма и даже не упомянул о нем! Но бедный малый так был расстроен гибелью моего брата, что, возможно, просто забыл. Он все время плакал, так что немудрено. Я сейчас его позову.

Штернберг кликнул неподалеку играющих в кости двух своих рыцарей и спросил, где Фриц. Они указали на палатку, куда слуга пошел отдыхать с дороги. Граф подмигнул барону и велел ему немного обождать, а сам направился в палатку. Фриц спал богатырским сном. Видимо, слезы вконец вымотали его, и казалось, ничто не может разбудить молодого храпуна. Но, как только граф, повысив голос, позвал его, Фриц тут же очнулся и стал тереть глаза.

– Ничего, бедняга, сейчас будешь спать дальше. Давай письмо для барона фон Касселя и храпи сколько душе угодно.

– Но, господин граф, письма нет.

– Как нет? Ты потерял его в дороге, растяпа?

– Да, нет же! Его и вправду нет. Ведь и некому его написать!

– Что значит некому? Пусть жена и дочки барона писать не умеют, но у них есть священник, и уж он наверняка…

– Но, господин граф, неужели ваши родные в письме ничего об этом не написали?

– О чем?

– Видно, не написали! Тогда мне придется вам рассказать эту печальную историю.

– Говори, что случилось! Я слушаю.

– Боюсь, как бы с господином фон Касселем чего не сделалось, ведь сказать такое…

– Фриц, хватит пустой болтовни! Говори все по порядку.

– Вся семья господина барона мертва.

– Что произошло? – судорожно сглотнув, вымолвил граф.

– Простуда! Проклятая простуда! Этой зимой в Касселе многие заболели. Говорят, какой-то заезжий гость принес. То ли в женихи старшей дочке барона набивался, то ли уже был женихом? Никто этого уже не узнает, ибо и он преставился. Причем самым первым, всего через несколько дней после приезда. Говорили, целую ночь задыхался, кричал, что горло как в тисках и глотать невозможно, а к утру его уж мертвым нашли в кровати. А уж потом одна за другой все дочки барона и сынишка заболели. Пятнышками какими-то красными покрывались, кашляли сильно и умирали. Что ни день, так один из детей умирал, и это на глазах у матери! А госпоже фон Кассель хоть бы что! Здоровей здоровых была! А только всю семью схоронив, умом тронулась от горя да и повесилась. Вообще тогда половина замка вымерло от этой заразы.

Штернберг перекрестился и сотворил молитву об усопших. Он кусал губы, тер лоб, мучаясь от того, как ему сообщить такую страшную весть своему другу. Но вскоре понял, что, какие тут слова ни подбирай, все без толку. Ничем не смягчить такое горе. И в эти минуты своя собственная трагедия показалась ему несколько менее значительной.

Кассель ни плакал, ни рыдал, услышав от Штернберга о страшной участи своих родных. Это нельзя было назвать ни плачем, ни рыданием. Он выл. Негромко, но с такой бесконечной мукой и тоской, что сердце разрывалось от жалости у каждого, кто его слышал. Кассель закрылся от всего мира у себя в палатке и никого трое суток туда не впускал. Радость от писем у Штернберга и Данфельда сразу улетучилась, ибо каждый из них, гоня от себя эти мысли, все же представлял, что бы произошло с ними, узнай они такое.

Горе общего друга и письма из дому как-то еще более сблизили Штернберга и Данфельда. На следующий день после описанных событий, вечером, они вдвоем пришли к пристани и сели на берегу Нила, глядя на реку. Данфельд очень часто совершал такие прогулки. Он смотрел на корабли и мысленно уносился на них далеко, на север, к своей возлюбленной Хильде. Он завидовал тем, кто мог спокойно вернуться домой после ратных подвигов. Но его Крестовый поход еще не был закончен, Данфельд это прекрасно понимал.

– Все думаешь о моей сестре? – спросил граф.

– Да, конечно, о ней. Кроме нее, у меня никого нет.

– И ее у тебя пока тоже нет.

– Она всегда со мной, каждое мгновение. Мысль о Хильде позволяет мне выжить, дает силы бороться дальше, дождаться победы.

– Слушай, Данфельд, забудь все, что когда-то я говорил по поводу твоей, ну…

– Бедности, – закончил барон и, дернув ногой, ссыпал вниз с песчаного склона камешки.

– Именно так, – заключил Штернберг. – Забудь и уезжай к ней.

– Что так, граф? А как же великая идея похода? – с сарказмом произнес Данфельд.

– Я говорю – забудь! Уезжай, пока не поздно.

Данфельд посмотрел на Штернберга, тот не отрываясь смотрел на Нил.

– Я был глупцом, – тихо проговорил граф, а порыв ветра и вовсе заглушил его слова. – Каждому свое. Нельзя мерить всех людей по себе.

– О чем это ты?

– Я, как мог, удерживал рядом с собой брата, и вот… Он так хотел увидеть сына! Вырастить его. Уезжай! Смерть поджидает нас всегда, но здесь встретиться с ней проще, не осуществив того, что задумал. Пока не поздно, возвращайся к Хильде, Данфельд! Вы любите, друг друга – значит, будете счастливы.

– И все-таки, как бы мне ни хотелось, я не последую твоим словам, Штернберг. Я прислушаюсь к словам, сказанным тобой раньше. Без состояния я не смогу жениться на Хильде. Я остаюсь. От смерти все равно не уйти, если она суждена нам здесь, под Дамиеттой. Я верю – победа не за горами. А вот тогда – в добрый путь!

Штернберг ничего не сказал в ответ и все смотрел и смотрел на убегающую багряную дорожку волн от заходящего солнца.

– А ты, Генрих? – тихо спросил Данфельд. – Разве тебя не тянет домой? Неужели не надоели два года войны?

– Нет, Герберт. Я не создан для домашнего очага. Я с детства мечтал о Крестовых походах, дальних странах, войнах и славе. Как бы это сейчас по-мальчишески глупо ни звучало. Мы были как из одного теста – Лихтендорф и я. Нам никогда не сиделось на месте. Ума не приложу, как это меня еще удавалось заставить выучиться читать и писать? Однажды мы вдвоем убежали в Регенсбург. Ты спросишь, почему именно туда? Я и сам не знаю. Мне было тринадцать, а Лихтендорфу шестнадцать, и он, как старший, казался знатоком всего и вся. Он сказал, что в Регенсбурге намечается турнир, правда, когда мы добрались до города, турнир уже давно закончился. Зато там я впервые познал женщину!

– Ха! Вот как! Интересно!

– Да, Лихтендорф сказал, что знает в городе все бордели. Он часто бывал в Регенсбурге с дядей и, видимо, с ним, за компанию, совершал приятные прогулки в дома продажной любви. А когда мы вернулись через месяц домой, отец мне ничего не сказал, не поругал, не избил за ослушание. Он сам был таким. Я отца-то впервые увидел в шесть лет. Он все по турнирам да по походам пропадал. Так что он меня прекрасно понял. Отец остепенился только после рождения Хильды, да и то, не менее двух раз в год на несколько недель куда-нибудь уезжал. А мать все ждала и нас воспитывала.

– А когда все закончится, когда падет Дамиетта, что ты будешь делать? – спросил Данфельд.

– Ну, тогда наверняка сразу двинемся на Иерусалим! Наш император Фридрих к тому времени все-таки уж соберется исполнить свой обет.

– А после?

– После? Не знаю. Может, отправлюсь еще куда-нибудь. Мало ли мест на свете?

– А по дому не тоскуешь, Генрих? По матери с отцом?

– Ну почему же? Конечно… Бывает. Всему свое время. Есть время воевать, есть время тосковать по дому, но нет времени туда возвращаться! Сколько еще можно пройти!

В течение весны, с марта по май, много немецких, итальянских и французских крестоносцев покинуло лагерь под Дамиеттой и вернулось домой, но на их место постоянно приходили новые и новые толпы, жаждущие крови и победы.

А тем временем Аль-Камиль начал работы по перекрытию фарватера Нила огромной дамбой. В дамбу для прочности были заложены корабли. Однако вскоре она не выдержала напора воды и развалилась. В лагерь Аль-Камиля прибыли подкрепления из города Хама, но это никак не улучшило положение осажденных горожан Дамиетты. Огромный город находился на краю гибели. Голод его убивал.

Было раннее утро. Нил розовел в лучах восходящего солнца. По берегу ехали трое всадников. По плащам и сюрко черного цвета с белым крестом в них явно угадывались госпитальеры. Они двигались молча. Шлемов на их головах не было, и на лицах четко отразилась проведенная без сна ночь. Это был патруль. Рыцари направлялись к Дамиетте.

Ночью один из братьев, еще совсем юнец, только год, как вступивший в орден, самовольно покинул общую палатку, где спали еще десять рыцарей, и скрылся в неизвестном направлении, никому ничего не сказав. Впрочем, его исчезновение не долее чем через четверть часа обнаружилось, и на его поиски выслали пять патрулей по трое человек. Иногда такое случалось – молодой мужчина не мог выдержать обеты послушания и целомудрия, а также очень строгий устав и попросту сбегал. Или причина могла быть другой – не выполнял целибат кто-нибудь по соседству и в час ночной активно домогался брата по оружию. Мужеложство в ордене строго каралось, но все-таки случаи имели место. Четыре патруля уже вернулись и доложили магистру Гарену де Монтегю, что следов беглеца обнаружить не удалось. Пятый патруль все еще искал следы брата-беглеца.

– Куда его черт погнал! – ворчал один из рыцарей патруля – уже совсем седой, с лицом сморщенным, как изюм.

– Да, брат Беренгар, не иначе как лукавый его забрал, – ответил сонным голосом другой рыцарь с белокурыми волосами до плеч.

– Добраться бы до этого подлеца! Я б ему показал, как заставлять людей гоняться за собой всю ночь! Морду ему точно бы расквасил! Слушай, Ансельм, давай обратно в лагерь. Не к сарацинам же в логово полез этот идиот? Чего к Дамиетте-то премся, под стрелы врагу?

– Согласен с тобой, брат, – ответил белокурый. – Поворачиваем.

Третий рыцарь продолжал молча ехать вперед.

– Брат Вальтер! Чего тебе, больше всех надо? Сбег Лотар, и хрен с ним! – проскрипел старый госпитальер Беренгар.

– Приказ был четкий – найти и доставить к магистру, – невозмутимо произнес брат Вальтер.

Он был высок ростом, лет тридцати с ничем не примечательными чертами лица. У него были каштановые волосы и взгляд, полный бесконечной тоски.

– А, чтоб тебя! – Брат Ансельм покачал головой и продолжил путь за Вальтером. Брат Беренгар покряхтел и последовал за ними.

– Я уверен, что это Жан Медведь шалит. – Зевнул Ансельм. – Он постоянно приставал и ко мне. Да только я пару раз в зубы ему дал, он и попридержал свое достоинство. А вот этот желторотый Лотар, видимо, поддался. Хе-хе!

– Улик против Жана Медведя никаких, – сказал Вальтер. – Но донести магистру на него необходимо, во избежание новых подобных случаев побега. Смотрите, вон там, внизу!

Вальтер ударил коня и поскакал по склону берега к самой кромке воды. Остальные поскакали за ним. На песке, омываемый водой, лицом вниз лежал Лотар и не дышал.

– Он мертв? – спросил Ансельм.

Вальтер спешился и осмотрел тело. Оно уже закоченело.

– Мертвее не бывает! – ответил Вальтер.

– Наверно, ничего не видя в темноте, он оступился и упал со склона и шею себе сломал, – пробурчал Беренгар.

– Так и есть! – констатировал Вальтер, нащупывая под вздувшейся кожей на шее кость. – Шею сломал.

– Надо доставить его обратно в лагерь.

– Да, брат Ансельм, давай бери его под руки, а я за ноги. Взвалим на мою лошадь, а на твоей поедем вдвоем.

– Смотрите, там что-то плывет! – крикнул Ансельм, указывая на реку, и бросил руки трупа. – Кажется, это верблюд.

– Ха! – усмехнулся Беренгар. – Где ты видел, чтоб верблюды плавали?!

– Разуй свои слепые глаза! Это труп верблюда!

– Его сейчас к берегу волной прибьет, – сказал Вальтер и бросил ноги Лотара.

– Тем более нечего на него любоваться! Вот занятие нашли. Давайте, берем этого бедолагу – и в лагерь.

– Нет, подожди, брат Беренгар, – промолвил Вальтер. – Вон там, вдалеке, тоже верблюжьи трупы! Их много! Неужели массовый падеж скота в стане сарацин? Тут что-то не так…

Вальтер и Ансельм мечами подцепили подплывший труп верблюда, который очень сильно распух, и вытащили на берег.

– Вы что, верблюдов дохлых не видели? – ворчал Беренгар. – Нечего сказать – прекрасная картина! Погляди ж ты, как его разнесло! Странно, что не пахнет сильно.

Вальтер вспорол брюхо верблюда и приподнял кончиком меча лоскут кожи.

– Что за дьявольщина! – почти одновременно выкрикнули все трое. У Ансельма и Вальтера глаза из орбит полезли.

Изнутри верблюд был выпотрошен и нашпигован завернутыми в материю или большие листья какого-то дерева арбузами, дынями, караваями хлеба, соленой рыбой и мясом.

– А, чтоб меня! – Ансельм так и сел на мокрый песок.

– Я подозревал, что столько трупов плывет к Дамиетте неспроста, – сказал Вальтер. – Я уже слышал о таком способе доставки пищи осажденным. В Дамиетте голод. Нельзя допустить, чтобы эти трупы выловили горожане. Надо срочно сообщить обо всем магистру. Братья, я уверен, осада близится к концу!

Глава десятая. Султан предлагает мир

Крестоносцы стали тщательно следить за тем, что несут воды Нила. Трупы верблюдов и лошадей, а также обернутые в саван человеческие трупы старались тщательно выловить, а вместе с ними лишить жителей Дамиетты скудных припасов, что переправлялись в чреве покойников. Ни одного кокоса, ни одного куска мяса – ничего, что могло бы поддержать силы осажденных. Та жалкая малость, что все-таки доходила по назначению, никому не помогала. Семидесятитысячная Дамиетта вымирала.

Аль-Камиль не мог допустить сдачи города, а она была недалека. Изнуренные жители в любой момент могли открыть ворота. Султан переговорил со своим братом Аль-Муаззамом и от лица обоих отправил к крестоносцам послов договориться о мире.

Вожди христиан приняли послов торжественно и с почетом, а многие даже с радостью. Усталость от войны все больше напоминала о себе, к тому же реальных результатов до сих пор не было. Жан де Бриенн и сирийские бароны готовы были принять любые условия мира, лишь бы закончить войну. А вот кардинал Пелагий принял послов надменно и снисходительно. По не требующему возражений резкому оттенку голоса и по взглядам, которые он бросал на послов, было понятно, что он-то и не собирается ни о чем договариваться с султаном.

Послы предложили отдать христианам Иерусалим и всю Палестину, а замки, принадлежащие мусульманам, как то: Торон, Бониас, Бовуар, Сафет и даже Фавор – были разрушены ими самими. Кроме того, христианам возвращался Святой Крест, захваченный Саладином при Хаттине, и освобождались все христианские пленники. Во власти султана оставались лишь крепости Крак и Монреаль, но за них он соглашался платить дань во все время перемирия. В обмен на все это крестоносцы должны были снять осаду Дамиетты и уйти из Египта.

О таких выгодных условиях можно было только мечтать! Вожди крестоносцев приступили к обсуждению этого предложения. Многие из них радовались, что наступает конец войне и вскоре они увидят Иерусалим, и не понимали, о чем можно совещаться. Король Иерусалимский, Вильгельм Голландский, французские, английские и германские бароны высказались за принятие предложения Аль-Камиля. Этот мир был сколь выгодным, столь и славным. Но кардинал Пелагий и все три магистра орденов и итальянские бароны дружно высказались против мира и предложений султана. «Никакого мира с неверными!» – таков был основной постулат и стратегия Пелагия как главнокомандующего, каковым он себя считал. Несколько дней тянулись споры среди вождей крестоносцев, но ни та, ни другая сторона так и не смогла убедить своих оппонентов.

Пелагий считал, что все предложения Аль-Камиля не более чем уловка, чтобы выиграть время. К тому же, овладев Дамиеттой, можно было самим диктовать какие угодно условия, еще более выгодные! Тамплиеров же не устраивало, что Крак и Монреаль все-таки останутся в руках врага. Оба замка занимали стратегически очень выгодное положение. Они стояли на путях сообщения между Каиром и Дамаском и держали в своей зависимости еще семь других твердынь, к тому же через них проходили караванные пути из Мекки. И Крак, и Монреаль можно было взять только измором, а в бесплодной пустыне, простиравшейся вокруг, голод грозил не только осажденным, но и осаждающим.

Итальянцы – генуэзцы и пизанцы – с алчным блеском в глазах смотрели на Дамиетту, как на огромный перворазрядный порт. Сюда стекались товары не только со всего Египта, но и с Востока. Имея этот город, можно было быстро и легко разбогатеть. Что для людей, у которых кошелек вместо сердца, представлял Иерусалим? Не более чем символ. Средство наживы на идее его освобождения.

В итоге предложения султана все же отклонили и послов выдворили из лагеря. Это решение было обусловлено главенствующей идеей, высказанной еще папой, что Дамиетта является плацдармом для дальнейшего продвижения на Ближний Восток. Пелагий с пеной у рта доказывал, что не нужно поддаваться сиюминутным порывам и идти на поводу у сарацин, знающих, как и чем завлечь христиан. Иерусалим был и остается главной целью похода, но нужно мыслить шире! Святой город никогда не избавится от угрозы, пока его всюду окружают государства мусульман. Их нужно уничтожить, поразив в самое сердце. Дамиетта – это ключи от Египта, а отсюда можно двинуться на Дамаск – вечное осиное гнездо. Кроме того, Пелагий показал письма от папы, в которых его святейшество сообщал о скором прибытии императора Фридриха II с огромной армией. И вот тогда мусульманский мир задрожит от страха.

Штернберг понимал, что не только его мнение, но и мнение намного более знатных и могущественных вождей похода ничего не значит по сравнению с тем, что скажет Пелагий. Но он попытался сам для себя решить, что более полезно сейчас для крестоносцев, да и для всего христианского Востока – принять предложение султана или отклонить его. Граф ясно представлял, для чего он пошел в этот поход – освобождать Иерусалим. И неважно, каким способом будет достигнута эта цель – прямой ли осадой Священного города или передачей его христианам опосредованно, в обмен на снятие блокады Дамиетты. Он, конечно, думал и о тех, кто положил жизнь в бесплодных попытках овладеть этой почти неприступной цитаделью Нила. Если сейчас оставить Дамиетту, то за что же погибли они? И в первую очередь его брат Конрад. Да, они погибли именно во имя этого дня, когда терпение и силы султана и жителей города иссякли, и мусульмане идут на такие небывалые уступки. Штернберг, вопреки своей горячности, теперь рассуждал здраво. Во времена первых походов, когда армии крестоносцев были не в пример больше, чем та, что сейчас осаждает Дамиетту, и к ним постоянно прибывали такие же огромные толпы новых воинствующих пилигримов, во времена расцвета Иерусалимского королевства, христиане не рассчитывали, да и не могли покорить мусульманский мир. Они были каплей в море. А теперь? Завладев Дамиеттой, Пелагий хочет пойти отсюда дальше по Египту на восток, рассчитывая на соединение с сирийскими христианами. Но вряд ли Аль-Муаззам позволит это сделать. В прошлом году в августе он нанес поражение сирийским баронам близ Рамлы и до сих пор постоянно беспокоил христианские княжества. К тому же не следовало забывать о непривычном климате Египта, а, по слухам, вглубь страны, дальше от Нила, нет ничего, кроме песков. За что воевать? За этот песок? Население не покорится – сарацины не из трусов и слабаков. А в самом войске крестоносцев нет единства. Никто не может поручиться за то, что часть вождей со своими отрядами вернется домой после падения и разграбления Дамиетты. А император Фридрих? Штернберг уважал своего сюзерена, но прекрасно понимал, что не просто так тот в течение нескольких лет все оттягивает свое вступление на путь крестоносца. Силы империи очень сильны. И если бы Фридрих II повел такое же воинство, как в свое время его тезка Барбаросса, то действительно мусульманский мир был бы поколеблен. Но не более. Да и не собрать императору такую армию. С каждым десятилетием, с каждым годом идея крестовой войны слабела. Погнавшись за двумя зайцами, можно не поймать ни одного. Загадывая овладеть Дамиеттой, а затем продолжить войну и взять Иерусалим, слишком рискуют не получить ни того ни другого. Но в Священной войне ставки всегда высоки. Ничего тут не поделаешь.

Мысли Штернберга из всех его друзей не разделял никто. Лихтендорф, Эйснер и Данфельд ратовали за продолжение осады. Тот самый Данфельд, который чуть больше полугода назад только и мечтал о том, чтобы война скорее закончилась и он смог вернуться к Хильде! Все изменилось. И он, и Эйснер жаждали добычи, а что они получили бы от того, что сирийским христианам вернули Иерусалим? Ничего. Граф это знал всегда, но все равно ему было противно думать об этом.

А вот Касселю было абсолютно все равно – продолжать войну дальше или завершить дело миром. Он просто пил. Тупо, со злостью. Клаус и Михель где-то постоянно доставали для сеньора вино, хотя сами были не рады своей миссии.

Султан Аль-Камиль не переставал слать в Дамиетту одного за другим гонцов, чтобы убедить жителей не сдаваться и верить в скорое освобождение. Однако очень часто этих гонцов, как и трупы животных, крестоносцы вылавливали сетями, баграми, да и просто руками, потешались над безрассудством храбрецов и обычно их приканчивали. Но город стоял. Жители еще держались. Когда крестоносцы подступали к самим стенам, дозорные зажигали огонь на высокой башне Муркита, и армия Аль-Камиля спешила на помощь. Тогда христиане, которым грозил враг с тыла, отступали в лагерь. Жители завалили изнутри все ворота, чтобы никто малодушный не смог перейти к ненавистным крестоносцам. Они готовы были умереть, но не покориться. Конечно, не все разделяли этот слепой фанатизм. Голод не тетка. Люди пытались спастись от голодной смерти, спускаясь по веревкам и плетеным лестницам со стен. Но также не ускользали от недремлющего ока христиан. Опухшие тела несчастных, их изможденные лица красноречивее всех слов свидетельствовали о плачевном положении тех, кто оставался в Дамиетте.

Глава одиннадцатая. Убить султана

Однажды Лихтендорф пришел к Штернбергу и, застав у него Касселя и Данфельда, распивающих вместе с графом купленное у сицилийского купца вино, позвал всех в палатку Эйснера. После того, как провалилась его идея с подземным ходом в Дамиетту, а герцог Австрийский вернулся в Европу, Лихтендорф заметно погрустнел и все больше искал уединения. Он размышлял над тем, как ему прославиться, чтобы имя его гремело во всем христианском войске, а потом, возможно, и в других странах. Он был храбр и силен, но таких среди крестоносцев нашлось немало. Поэтому ему просто необходимо было совершить нечто, что быстро возвысит его над другими. Лихтендорф додумался до того, что, если только он лично убьет египетского султана, вход в анналы истории ему обеспечен. Но думать об этом и совершить – не одно и то же.

Когда друзья пришли к Эйснеру, в его палатке готовился обед. Лесовик стряпал лепешки, Серый чистил от чешуи нильскую рыбу, Али-Осирис разминал в ступке траву для приправы, Эйснер, безучастный ко всему, сидел в углу и перебирал какие-то свитки. После гибели всех своих единомышленников и друзей Али-Осирис почти не отлучался из лагеря крестоносцев и жил у Эйснера. Лихтендорфу как раз и нужен был египтянин, он позвал всех на воздух, пока слуги готовили пищу, и поделился с друзьями своей идеей.

– Господа, все мы устали от войны, которой не видно конца, устало все христианское войско. Я знаю способ, как все быстро завершить.

– О, черт возьми! – воскликнул Штернберг. – Пелагий не знает, хитрец Герман Зальца ничего не может придумать, да и другие вожди в тупике, а ты нашел-таки выход! Поздравляю! Интересно послушать.

– Не смейся, Генрих, – возразил Лихтендорф. – Способ очень прост, не понимаю, как другие до него не дошли! Нам нужно убить султана Аль-Камиля.

– И всего-то? – усмехнулся Данфельд.

– Лихтендорф, по крайней мере, это очень смело, но слишком нелепо! – возразил Кассель. – Как мы сможем подобраться к нему, ведь его же охраняет целая армия?! Не думаешь ли ты, что нас к нему пропустят?

– К тому же смерть Аль-Камиля повлечет лишь смену правителя, – сказал Штернберг. – У него есть братья, наверняка – дети, неужели они сдадутся? Сарацины – сильные противники, и трусами они никогда не были.

– Вы все рассуждаете правильно! – согласился Лихтендорф. – Но я хотел бы объяснить все более подробно. Если Аль-Камиля устранят, на власть будут претендовать его братья, а Али-Осирис подтвердит, что у султана имеется только один сын и он малолетний, а значит, возможна междоусобная война между Аль-Муаззамом, Аль-Ашрафом и партией законного наследника. Пока правление не перейдет в чьи-то руки, враг может не предпринимать активных действий против нас, и мы, крестоносцы, этим воспользуемся и возьмем Дамиетту, или жители сами сдадут свой город.

– Все это возможно, – задумчиво произнес Эйснер, – но почему тогда братья не передрались между собой, когда умер их отец, Аль-Адиль? Наоборот, они сплотились против нас. Не исключено, что точно так же они договорятся и после смерти Аль-Камиля.

– Это так! И все же законный наследник по прямой мужской линии и боковые претенденты – дядья – очень опасное соседство. И именно на него я и рассчитываю. Вчера я говорил об этом с Жаном де Бриенном, и король согласился со мной.

– Ты был у короля? – удивленно воскликнул Штернберг.

– Зачем тогда мы вам понадобились, граф, раз вы заручились поддержкой предводителя крестоносцев? – недоверчиво спросил Эйснер.

– Я не настолько глуп, чтобы сунуться к султану, имея рядом только вас, да и то я еще не знаю, поддержит ли меня кто-нибудь из вас. Такие дела невозможно решить малыми силами. Как мне ни противно было, но все-таки сначала я пошел к кардиналу Пелагию, ведь фактически Аль-Камиль вел переговоры именно с ним, а не с королем Иерусалимским. В тот момент у Пелагия как раз был Жан де Бриенн и они о чем-то оживленно спорили. Святоша даже вспотел, размахивая руками и тряся своим брюхом, убеждая короля в каких-то своих истинах. Удача, что меня допустили к ним! Помнят еще графа Лихтендорфа, которого сам герцог Австрийский к себе приблизил! Так вот, при моем появлении они спор закончили и, так как я пришел к Пелагию, король хотел уйти. Заметьте, друзья мои, король, который везде должен быть хозяином, собирался покинуть место, где собирались говорить не с ним! Ах ты, черт знает что такое, Жан де Бриенн, как низко ты ценишь себя в кругу ублюдочных выскочек! Я как чувствовал – надо, чтобы и король услышал мое предложение и начал говорить прежде, чем он ушел. Пелагию мое предложение убить султана не понравилось сразу. Он-де христианский священник и не может отдавать приказов об убийстве, пусть даже и неверного. Смешно было слушать этот бред. Но я его все-таки немного понимаю. Ведь я предложил себя в качестве посла в тайных переговорах о мире, будто отказ, данный на предложения султана, – это всего лишь пыль.

– И что же ты собирался предложить султану от лица всех крестоносцев? – поинтересовался Кассель.

– Понятия не имею, ведь это всего лишь предлог. Султана планировалось прирезать до того, как начнем обсуждать новые условия. И вот тут Пелагий чуть ли не возопил – как это так, после такого громкого отказа от щедрых султанских посулов даже ложные предложения уже являются бесчестьем и лягут пятном на его репутации. А вдруг все сорвется и султан будет похваляться, как папский посланник двулично ведет себя по отношению к вождям христианского войска, за их спинами устраивая собственные переговоры. И все-таки мне кажется, причиной отказа мне является то, что он помнил меня как ярого приверженца Леопольда Австрийского, которого Пелагий на дух не переносил, видя в нем соперника на главенство в нашей армии. Этот святоша очень злопамятный, точно вам говорю, я ведь присутствовал при том жестком разговоре, состоявшемся между герцогом и кардиналом, едва Пелагий приплыл к нам и начал подавать голос, претендуя на высшее командование. Герцог тогда в выражениях не стеснялся. Жаль, потом прогнулся под эту сволочь и вынужден был уехать. Я даже уверен, Пелагий хотел использовать мою идею сам, послав своих людей, но тут вмешался Жан де Бриенн и поддержал меня. В общем, мы с королем договорились, что я поеду с маленькой группой сопровождающих действительно как тайный посланец, теперь уже от короля. Поедем ночью, два больших отряда его людей будут сопровождать нас на расстоянии до тех пор, пока нас не встретят сарацинские патрули.

– А что потом? – увлеченный рассказом друга, спросил Штернберг. – Как ты собираешься убить Аль-Камиля? Ты продумал путь к отступлению или мы должны будем все погибнуть, но выполнить задуманное?

– Конечно, я все продумал. Многое зависит от того, сколько людей пойдет со мной. Мне и нужно не более четырех-пяти человек. Отряд большего размера вызовет подозрения – не собираемся ли мы напасть; если же я пойду один, то и это очень подозрительно, ведь одиночки обычно смертники. Кто из вас хочет пойти со мной?

– Ты так до конца и не сказал всего, Лихтендорф! – возразил Данфельд. – Как же мы будем возвращаться?

– Вот именно поэтому я и не говорю, барон! – усмехнулся Лихтендорф. – Тот, кто хочет знать путь к спасению, точно будет думать только о нем, а не о возложенной миссии. Я полагаю, Данфельд, ты не готов рискнуть и пойти со мной?

– Признаться, нет, – строго ответил Данфельд. – Я не самоубийца.

– Ты прав, иначе слезки с глаз прекрасной Хильды будет утирать кто-то другой.

– Вы забываетесь, граф! – воскликнул Данфельд и угрожающе положил руку на рукоять меча.

– Успокойся! Твой меч еще понадобится для будущих битв, ведь у тебя их будет много, не так ли?

Данфельд закусил губу и отвернулся. Он хотел уйти, но подумал, что со стороны его уход всем покажется признаком трусости.

– Я пойду с тобой, дружище! – задорно сказал Штернберг. – Ты был мне как брат, и умрем, если надо, мы тоже вместе. Мне нравится твоя идея!

– Святой Арнольд! – брякнул Кассель, и глаза его увлажнились. – Да неужели же я стану просиживать в этих чертовых песках, когда мои друзья пойдут на великое дело и рискнут своими жизнями ради общего блага?! Я с вами, Лихтендорф и Штернберг!

– Вот это разговор! – обрадованно обнял Касселя Лихтендорф. – Эйснер, ты с нами? И Али-Осирису переведи, он нам тоже нужен.

– Простите меня, граф, но я вынужден отказаться, – ответил лекарь. – Можете считать меня трусом и даже больше не говорить со мной, но я своего решения не изменю.

Штернберг пристально посмотрел на Эйснера, а тот на него. Лихтендорф ничего не знал о Братстве Новой жизни и потому презрительно отнесся к словам Эйснера, но лекарю важно было, чтобы поступок его хоть кем-нибудь был понят.

– Эйснеру действительно лучше остаться здесь, – сказал Штернберг. – Кто вылечит нас, когда мы заболеем или получим раны?

– Ну-ну! А что египтянин?

– Он тоже отказывается.

– Почему? Разве он, даже потеряв всех своих единомышленников, опустил руки и не ведет борьбу с ненавистным для него султаном?

– Али-Осирис говорит, что боится мучений, которым арабы подвергают попавшихся им в плен. Это чудовищные муки. Он и вас всех хочет предостеречь.

– Ладно, Эйснер, этот разговор больше не для настоящих мужчин. Так как мы все выяснили, прошу вас, Штернберг, Кассель, пойдемте ко мне, больше мне нечего сказать остальным.

Штернберг давно не видел друга в таком возбуждении. Каждая интонации голоса, каждое движение мимических мышц и жесты рук отражали кипение его мыслей и надежд. Генрих давно подозревал, что его друг Карл что-то придумывает, ибо он никогда не сидел на месте. Убийство султана было в духе идей Лихтендорфа, но если раньше он никому ничего не говорил, чтобы, не дай бог, кто-нибудь разделил с ним его славу, то теперь задуманное им было не под силу одному человеку и граф обратился к друзьям. Лихтендорф понимал, что зовет их на смерть, но так как без них обойтись не мог, а достичь желаемой славы жаждал, как никогда раньше, то и друзья, по его мнению, должны послужить его цели, пусть даже ценой собственной жизни. Штернберг угадал ход мыслей друга, но нисколько на него не обиделся, так как знал, что Лихтендорф такой, какой есть, – эгоистичный, гордый, несгибаемый. И он его друг, а за друга Штернберг готов на все, ибо хорошо помнил слова из Евангелия: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

– Вот посмотрите, господа, – сказал Лихтендорф, беря в руки маленькую коробочку, когда они вошли к нему в палатку, – этот порошок страшнее любого самого острого меча и топора, а то и всех их вместе взятых.

– Ты, как всегда, шутишь? – усмехнулся Кассель.

– На этот раз нет! Достаточно этот порошок растворить в воде и нанести хотя бы несколько капель на кожу, то человек умрет через несколько минут. Сначала сильно закашляется, а потом задохнется. Мне продал его один алхимик во Франции. Он как раз для таких случаев, которых боится проклятый египтянин.

– Чтобы избавиться от пыток? – уточнил Штернберг.

– От них. Мы возьмем кусок пергамента, обработаем этим порошком и, когда войдем к султану, отдадим его ему лично в руки. Это непременное условие. После того, как он прочтет его, нам надо быстро откланяться и уносить ноги. Уверен, нам придется не сладко, но с нами Бог, Он, конечно, нам поможет!

– А я думал, ты кинжалом хочешь заколоть Аль-Камиля, – сказал Кассель, удивленно и в то же время с опаской разглядывая адскую баночку в руках графа.

– Оружие у нас отнимет первый же сарацинский патруль. К тому же с кинжалом идти – верная гибель, охрана нас сразу зарубит, а я хочу насладиться плодами нашего храброго поступка. Плохо, что с нами не будет Али-Осириса или Эйснера. Человек, знающий арабский, нам бы очень пригодился. Надо выучить несколько необходимых фраз. Завтра вечером нам выступать, господа. Сейчас я пойду к королю и скажу, что у меня все готово, люди найдены. А вы возвращайтесь к египтянину и Эйснеру. Они теперь знают о нашем деле и помогут вам разучить необходимые слова.

Следующей ночью Лихтендорф, Штернберг и Кассель пришли в палатку к королю и Жан де Бриенн благословил их на подвиг и вручил свиток пергамента, искусно составленный одним из его секретарей, знавшим арабский. В знак того, как сильно он чтит их самоотверженность, король подарил Лихтендорфу один из своих мечей. Когда они покинули Жана де Бриенна, Лихтендорф отдал меч Касселю, ибо сам сражался только своим родовым мечом. Барон был безумно счастлив, ведь он, незнатный рыцарь из германского захолустья, получил оружие короля!

Накануне, как и в ночь перед штурмом башни Косбари, Лихтендорфу вновь приснились отец и дед. Мертвецы в рыцарских доспехах с крестами звали его к себе. Граф резко проснулся и послал предков ко всем чертям, рыча, что он еще поборется и смерти его не одолеть. После этого он позвал к себе Бланш и Габриэль и развлекался с ними до утра. Однако и в объятиях красоток граф не мог успокоиться, отец и дед вставали перед его глазами, как только он хотя бы на секунду закрывал их. Тогда, не в силах больше сопротивляться, рано утром он пошел к Данфельду и рассказал ему о своем сыне, прося, в случае своей смерти, разыскать в Провансе Катрин де Флок, обещая за это бедному барону очень щедрое вознаграждение, которое тот получит у его мажордома. Штернберг и Кассель провели день в молитве и общении с Эйснером и Данфельдом, давая им различные поручения на случай, если они не вернутся.

Три друга ехали медленно в сопровождении двадцати королевских рыцарей, к тому же Штернберг и Лихтендорф присоединили к ним своих людей и весь эскорт составлял теперь пятьдесят человек. Лихтендорф молчал, погруженный в свои мысли. Штернберг заметил, что такое с его другом впервые, обычно даже в самые отчаянные минуты граф был словоохотлив и остроумен.

На расстоянии четверти мили от лагеря десять рыцарей короля остановились. Здесь они будут ждать возвращения всех остальных. Еще через столько же оставшиеся вассалы Жана де Бриенна приняли следующий пост. До сарацинских патрулей оставалось немного, их зажженные факелы уже маячили на горизонте. Проехав ровно половину расстояния до них, три друга распрощались со своими людьми и поехали дальше в одиночестве.

Усыпанное звездами небо и раскинувшийся Млечный Путь словно бы обещали безмятежность и настраивали на романтический лад, но в стороне громадной глыбой мрака высилась непокоренная Дамиетта, и вдруг на башне Муркита загорелся огонь. Кассель первым увидел его и обратил внимание остальных. Со стороны лагеря крестоносцев послышался шум.

– Что они делают, ублюдки?! – удивился Штернберг. – Они нападают на город, и жители сигналят султану идти к ним на помощь! Как такое возможно? Ведь мы здесь, разве король не понимает, что наша миссия может быть провалена?!

– Не все решает король, – мрачно проговорил Лихтендорф. – Наверняка Пелагий решил нам таким образом насолить. Он поднял войско в надежде, что мы с вами испугаемся сарацин и повернем обратно и тогда Жан де Бриенн останется в дураках.

– Нам так и следует поступить! – воскликнул Кассель. – Смотрите, дозорных стало больше, да это и не дозорные, там целая армия поднимается!

– Кассель, ты можешь возвращаться! – строго сказал Лихтендорф. – Штернберг, и ты тоже. Я сам вызвался убить султана, и я не могу вернуться назад ни с чем, ни при каких условиях.

– Одумайся, Карл! – пытался уговорить его Штернберг. – Будут еще шансы, если мы будем живы, у нас рано или поздно получится.

– Завтра этот святоша Пелагий рассмеется мне в лицо, потешаясь над моей бессмысленной затеей. Лучше смерть, чем такой позор. Я не сдержусь и прикончу папского прихвостня!

– И прикончи! Всем только лучше от этого станет! – крикнул Штернберг, видя, как Лихтендорф пришпоривает коня и удаляется от них. – Я сам буду рядом с тобой, мы вместе поквитаемся с Пелагием. Да остановись ты! Стой!

Лихтендорф остановился и подождал, когда двое друзей его нагонят.

– Если я убью его, то не видать мне места в Царствии Небесном, – скорбно проговорил Лихтендорф. – Увы, служители Господа часто приводят нас прямиком в ад, а ведь все должно быть иначе! Я попытаюсь один – возможно, именно сейчас самый благоприятный момент, ведь мы вестники мира, а во время битвы они как нельзя кстати. Ночью никто не желает драться, султану вдвойне захочется выслушать нас, ведь тогда может все быстро закончиться и его армии не придется биться при свете звезд.

– Я до конца с тобой, Карл! – сказал Штернберг. – Поедем скорее. Кассель, ты с нами?

– Моих детей больше нет. Кроме вас, друзья мои, у меня никого не осталось. Я вас не брошу. У меня все ж таки королевский меч!

Они пришпорили коней. Не прошло и нескольких минут, как они наткнулись на конный разъезд сарацин. Не успели арабы выхватить оружие, чтобы прикончить возникших из мрака христиан, как Штернберг на их языке объяснил, кто они и для чего очутились здесь. Сарацин было восемь человек, лишь двое из них поняли слова графа, так скверно он изъяснился. Немного посовещавшись, сарацины окружили трех друзей и спешно увлекли за собой. Лихтендорф вынул из складок плаща кожаный футляр, в котором хранилось послание короля. Несмотря на то что он предварительно надел на руки толстые кожаные перчатки, Лихтендорф старался держать футляр только двумя пальцами, опасаясь, как бы сильнейший яд, пропитавший пергамент, как-нибудь случайно не проник за его пределы.

Конный разъезд привел друзей к двигавшейся навстречу Дамиетте большому корпусу султанской армии, казавшемуся неисчислимым из-за множества факельных огней, которыми освещали свой путь воины ислама. Командир разъезда выехал вперед искать военачальника, чтобы передать ему трех христианских парламентеров.

– Я пойду один! – неожиданно сказал Лихтендорф. – Оставайтесь с этим дозорным отрядом и ждите меня.

– Какого черта ты задумал? – проворчал Штернберг. – Мы не покинем тебя, таков был уговор.

– Карл, это не по-дружески! – поддакнул Кассель.

– А я говорю – не смейте ходить за мной! – рявкнул Лихтендорф, и лицо его в свете факелов показалось двум друзьям демоническим. – Никто не отнимет у меня мою славу! Я один убью султана!

Штернберг, чувствуя себя оскорбленным, готов был ударить Лихтендорфа, но тут явился командир разъезда и жестами велел следовать за ним. Лихтендорф что-то сказал этому сарацину, и кольцо дозорных вокруг Штернберга и Касселя сомкнулось, а он сам в сопровождении командира поехал вперед. За ним двинулись и дозорные вместе с графом и бароном. Вокруг них, словно волны, катились к городу ряды мусульманской армии. Штернберг отметил про себя, что если это только один из корпусов всего султанского войска, то силы Аль-Адиля, блокирующие христиан, не только равнялись им по силам, но даже и превосходили их. И граф испытывал гордость оттого, что уже второй год крестоносцы сдерживали такую огромную силу.

– Святые мощи! – возмущался Кассель. – Как он мог так поступить? Завести прямо в лапы врагу и бросить, чтобы мы тут бесславно погибли!

– Ты знаешь, Арнольд, у меня тоже были такие мысли. Но теперь с каждой минутой я все больше уверен, Лихтендорф специально хочет, чтобы мы так о нем подумали. Он не желает нам смерти.

– Думаешь, оставаясь здесь, среди сарацин, мы подвергаемся меньшей опасности, чем он? Армия султана движется вокруг нас, мы в самой ее середине! Я уже не вижу Лихтендорфа. Уж не у султана ли он сейчас?!

– Да и я потерял из виду его спину. Но обрати внимание, Арнольд, сарацин становится все меньше. Сейчас мы пройдем их насквозь и окажемся у ставки султана.

– А вдруг он возглавляет своих воинов и его в ставке не будет?

– Разве изнеженный султан поднимется с сафьяновых подушек, чтобы в очередной раз попугать нас возможным нападением с тыла?! Да сколько раз уж они вот так ночью выступали!

Действительно, вскоре корпус сарацин остался позади и дозорные, еще плотнее сбившись вокруг двух друзей, направились к угадывающимся впереди силуэтам палаток. По тому, что Лихтендорфа нигде не было, Штернберг и Кассель решили: он уже там, возможно, в султанской палатке. Дозорные жестами дали понять, что рыцарям необходимо сдать все свое оружие.

– Не бывать этому! – огрызнулся Кассель. – Я никому не отдам королевский меч!

– Придется подчиниться, Арнольд, – увещевал его Штернберг. – Нас с оружием к султану не пустят.

– К дьяволу султана! Я останусь при мече, и пусть только попытаются эти сарацинские псы его отнять!

– Арнольд, не в нашем положении спорить.

– Спасайтесь, друзья! Предательство! – вдруг раздался крик со стороны сарацинского лагеря. Голос был такой отчаянный, хриплый и совсем чужой, что граф и барон с трудом узнали в нем Лихтендорфа.

Они присмотрелись и увидели, как к ним скачет одинокий всадник, а позади него разгораются в ночи огни факелов преследователей. Двое дозорных немедленно выступили ему навстречу, и Штернберг понял – дальше медлить нельзя. Выхватив меч, он рубанул им ближайшего сарацина. Кассель немного замешкался, и потому узду его коня крепко схватили, а его плечи сжали могучие руки другого дозорного, пытавшегося помешать ему достать оружие. Но барону все же удалось кое-как извлечь меч, и его рукояткой он ударил своего противника в лицо. В спину ему посыпались удары мечей и кинжалов, и, если бы не добротная кольчуга, купленная в свое время у проезжих страсбургских мастеров, барон распрощался бы с жизнью. Кольца кольчуги, мелкие и толстые, выдержали подлые удары сарацин, и лишь острые тонкие кинжалы смогли нанести неглубокие раны барону. И хоть они были не смертельные, зато многочисленные – спину Касселя залила кровь. В это время Штернберг разделался еще с двумя дозорными, не получив и царапины. Двое оставшихся сарацин, один из которых был ранен Касселем, отступили в страхе от Штернберга, позволив ему уйти вместе с бароном. Друзья поскакали параллельно Лихтендорфу, пытавшемуся уйти от двойной погони – двух дозорных и восьми или десяти всадников из лагеря.

Кассель с каждой секундой все больше слабел, хоть и пытался держаться в седле прямо, и Штернберг видел – барон так долго не протянет. Но он не мог бросить в беде и Лихтендорфа, поэтому, оставив Касселя, граф направил своего коня на двух дозорных, очень близко подобравшихся к Лихтендорфу. Два взмаха меча – и оба сарацина рухнули. Гонка продолжалась. Преследователи наращивали темп. Кассель присоединился к друзьям, но совсем обмяк и прильнул к гриве лошади. Штернберг, вплотную приблизившись к Лихтендорфу, увидел, что он весь в крови и правая рука его, сжимающая меч, придерживает его левый бок.

– Что случилось? – крикнул Штернберг.

– Нас предали! – откликнулся Лихтендорф и закашлялся. – Они знали, что мы придем убивать султана. Меня сразу схватили, и там был переводчик, говоривший на франкском языке. Он-то сразу оборвал меня на полуслове. Хорошо, хоть в руках у него послание наше осталось – сдох, наверное, уже. Пелагий выдал нас. Больше некому, Генрих! Он из-за своих проклятых амбиций и споров с королем обломал де Бриенна, а нас на смерть обрек. Я еле вырвался.

– Нам бы до своих добраться! Мы больше не в тылу сарацинского войска, смотрите, справа от нас нет его огней. Поворачиваем! Проскочим ничейную территорию, там ведь еще наши отряды ждут.

– Сарацины догоняют! – провозгласил Кассель. – Нам не уйти!

– Друзья, уходите! – Голос Лихтендорфа перешел на свист и хрип. – У меня дырка в груди и боку – мне все равно не спастись, а я их задержу.

– Нет, Карл, мы умрем вместе!

– Генрих, не глупи, нет смысла умирать всем, этого и хотел проклятый Пелагий. Мне уже тяжело говорить. Спаси Касселя, он еще может выжить. Помни о моем сыне, друг мой. Помни и обо мне и расскажи! Прощай!

Штернберг не успел ничего ответить, как Лихтендорф, круто осадив коня, развернулся и поскакал назад. Штернберг хотел было последовать за ним, но тут Кассель чуть не вывалился из седла, теряя сознание. Граф поддержал барона, и они продолжали мчаться, еще долго слыша за собой погоню, которая потом отстала.

Звездная ночь расплывалась в глазах Штернберга яркими желто-белыми кругами, словно снежный вихрь. Это блестели на глазах графа слезы. Его самый дорогой и самый близкий друг остался далеко позади – мертвый, одинокий. На равнине между двумя лагерями стало тихо. Крестоносцы отступили от Дамиетты в свои палатки, вернулись на свои позиции и сарацины. Штернберг увидел невдалеке какой-то отряд и с твердым намерением умереть двинулся к нему, сжимая меч одной рукой, а другой ведя в поводу лошадь Касселя. Барон тихо постанывал и все силился подняться. Штернберг не удивился, признав в отряде своих людей и людей Лихтендорфа, отступивших ввиду опасности приближения противника, но не возвратившихся в лагерь. Они продолжали ждать своих сеньоров до конца, чего нельзя сказать о рыцарях короля – они уже давно грелись у костров, объявив трех смельчаков погибшими.

Вернувшись в лагерь, Штернберг не спал всю ночь, думая о Лихтендорфе. Потери друга и брата были самыми тяжелыми за всю его жизнь. Он с мрачной решимостью ждал, кто будет следующим. Утром граф, взяв с собой Касселя, чью спину немного подлатал Эйснер, двинулся к Пелагию, с намерением бросить в его наглое, совсем не аскетическое лицо обвинение в смерти Лихтендорфа и провала всего дела. Но до шикарных шатров, раскинутых в центре лагеря кардиналом и его епископами, они не добрались. Толпа крестоносцев увлекла их к защитному валу и частоколу, куда все шли увидеть нечто необычное. Протолкавшись вперед, Штернберг с ужасом увидел своего друга. Неподалеку от укреплений крестоносцев, привязанный к седлу своего коня сидел Лихтендорф, раздетый догола, весь облитый кровью, истыканный стрелами (вероятно, уже после смерти, чтобы придать больше эффекта) и с табличкой на груди, на которой багровела надпись на франкском языке: «Я хотел убить султана». Надпись, конечно, сделали кровью Лихтендорфа. Однако самым ужасным в облике мертвого графа была его голова, отрубленная и сунутая ему в правую подмышку. Конь графа понуро стоял, отворачиваясь от крестоносцев, словно стыдился того, что он сам жив, когда хозяина так зверски убили. Почти никто из столпившихся у частокола христиан не узнал в изуродованном трупе красивого, холеного графа Карла фон Лихтендорфа, входившего в свиту герцога Австрийского. Рыцари и простые воины качали головами в знак сочувствия и скрежетали зубами на сарацин. Штернберг, издав глухой стон, рванулся к ближайшим воротам, расталкивая всех на своем пути. Оказавшись за пределами лагеря, он подбежал к коню и кинжалом перерезал веревки, удерживающие страшного седока в вертикальном положении. Кассель, неотступно следовавший за графом, принял из его рук голову Лихтендорфа, а сам Штернберг взял на руки тело и понес в лагерь.

Крестоносцы расступались перед ними, опуская головы в знак уважения к павшему собрату по оружию. Штернберга душила боль потери и ярость на Пелагия. Он хотел закричать, что в смерти его друга виноват папский легат, предавший его. Но тогда Лихтендорфу было бы мало чести, ведь преданный всегда уступает погибшему из-за собственной отваги. И потому Штернберг громко провозгласил:

– Соратники, братья во Христе, на моих руках тело самого отважного воина Господа! Это граф Карл фон Лихтендорф, осмелившийся в одиночку пробраться в ставку султана и попытавшийся убить его. Увы, это ему не удалось. Но храбрость графа столь велика, что найдется ли тот, кто захочет повторить его подвиг? Лихтендорф был истинным крестоносцем, прошедшим все два года этой войны, уложив в эти пески много проклятых сарацин! Это он первым взошел на башню Косбари и в любом сражении был в первых рядах! Помните, друзья мои, этого рыцаря! Теперь душа Карла фон Лихтендорфа у престола Господа, да пребудет она в вечном блаженстве!

Через несколько дней тело Лихтендорфа, забальзамированное и помещенное в три просмоленных гроба, вместе с остатками отряда графа отправилось на корабле в Германию. Штернберг предполагал, что Лихтендорф, подобно своему деду и отцу, предпочел бы быть погребенным там, где и погиб. Но ради сына Лихтендорфа, которому достанется большое богатство, надо вернуть тело отца в их родовой склеп. Возможно, хоть тогда ребенок, никогда не знавший своего родителя, проникнется к нему уважением, будет навещать его могилу и возмужает, осознавая себя Лихтендорфом, а не просто человеком, волею судеб завладевшим титулом и землями. Перед отплытием корабля Штернберг сообщил одному из рыцарей, где найти в Провансе Катрин де Флок, и взял с него клятву, что он выполнит последнюю волю своего сеньора.

Жан де Бриенн, искренне горевавший над телом Лихтендорфа, стал еще более зол на кардинала Пелагия, хоть и понимал – улик против него нет. Других усилий убить султана король не предпринимал, опасаясь подобных последствий. Все попытки Штернберга и Касселя пробиться к Пелагию не увенчались успехом. Кардинал объявил, что опасается за свою жизнь, после того как произошло покушение на Аль-Адиля, ведь султан мог ответить тем же. И охрана у шатра Пелагия и вокруг него стала такой плотной, что поговорить с ним теперь могли только те, кого он сам вызывал. Как ни странно, этими шагами он завоевал себе еще больше приверженцев и теперь уже почти никто не возражал против его главенства в войске. Лишь небольшие группы недовольных концентрировались вокруг короля Иерусалимского, но и они понимали, что Жан де Бриенн тоже не тот, кто может быть непререкаемым лидером. Все крестоносцы втайне ждали прибытия императора Фридриха II, который бы, с благословения папы римского, взял командование в свои руки.

Глава двенадцатая. Рыцарь страха и упрека

Стоял жаркий полдень начала июня. Небольшая галера генуэзского сеньора Тибальдо Орсини крейсировала по Нилу вдоль стен Дамиетты, обращенных к реке. Уже в течение нескольких дней Орсини – заядлый рыбак – не отказывал себе в удовольствии поохотиться на более крупную рыбу. Беглецы из города очень часто избирали путь через реку, спускаясь по плетеным лестницам и веревкам в воду, стараясь в прибрежных зарослях пробраться в стан сарацинской армии.

Тибальдо Орсини с палубы галеры наблюдал за беглецами, держась от стен города не ближе полета стрелы. У итальянца был очень зоркий глаз, и у себя на родине он слыл одним из лучших лучников. Как только измученный голодом беглец спускался в воду, Орсини натягивал тетиву лука и метким выстрелом обрывал жизнь несчастного.

В этот день долго никого не было, хотя Орсини караулил с самого утра. Но вот наконец показался между зубцами стены тучный мужчина и начал спускаться по веревке. Орсини с улыбкой под тонкими черными усиками принял из рук оруженосца свой покрытый позолотой лук и стрелу. Он никогда не требовал стрел больше одной. Для него было делом чести попасть в дичь с первого раза.

Вот тучный мужчина не удержался на веревке и сорвался вниз. Раздался всплеск. Высота падения была небольшой, поэтому Орсини знал, что жертва вот-вот покажется над водой. Действительно, сарацин вынырнул и закричал что было сил. Видимо, плавал он плохо. Он беспорядочно бил руками по воде и то и дело погружался по макушку. Орсини презрительно сплюнул. Жертва все дальше удалялась от берега и постепенно приближалась к галере. Орсини был явно недоволен этим обстоятельством. Красиво убить жертву – это выстрелить на максимально дальнем расстоянии от нее и попасть. А когда она сама идет в руки, то это и любой холоп сможет. Так рассуждал генуэзец. Он отдал оруженосцу лук и приказал спускать шлюпку.

Орсини велел четырем морякам вытащить из воды сарацина и доставить его на галеру. Шлюпка отчалила. Тибальдо с тревогой следил, как бы со стен не открыли огонь из катапульт. Но вот уже несколько дней стены молчали, поэтому, вероятно, и в этот раз обошлось бы. Так и было. Стены будто вымерли. Моряки без труда вытащили уже совсем отчаявшегося сарацина из воды и доставили его к Орсини.

Толстяк был ни жив ни мертв от страха, его била мелкая дрожь. Он прекрасно понимал, что ждать ему хорошего не приходится. Орсини обошел беглеца, осматривая со всех сторон, и потрогал жировые складки.

– Пухнут с голоду! – бросил он весело команде. – Это не жир, а отек! Ха! Скорее бы все передохли! Странно, как у него еще нашлись силы на побег. Эй, бездельники, поворачиваем к гавани! Шевелитесь! Дружнее налегайте на весла!

Оруженосец предложил сеньору для смеха накормить пленника тухлой рыбой. Орсини оценил шутку и велел принести позавчерашнюю рыбу, оставшуюся в трюме, который еще не был тщательно вычищен. Когда принесли пять жутко вонявших рыб, Орсини, ласково улыбнувшись дрожавшему сарацину, жестами предложил ему отобедать. Несмотря на запах, сарацин накинулся на нее с жадностью много дней голодавшего человека. Матросы даже отвлеклись от работы и гоготали, созерцая эту картину.

Вскоре галера причалила к гавани. Орсини сошел на берег в сопровождении десяти вооруженных человек, двое из них вели под руки пленника. Глаза сарацина лихорадочно бегали, ища спасения, ждать которого было неоткуда.

– Куда вы ведете этого язычника, сеньор? – спросил оруженосец.

– Есть тут у меня одна мысль… – Орсини лукаво улыбнулся.

Пленный знаками пытался попросить пить и умоляюще смотрел на генуэзца. Тот лишь усмехнулся в ответ. Сарацин жалобно заскулил и стал просить больше прежнего. Орсини рассвирепел и ударил пленного кулаком в лицо. Пленный продолжал ныть. И неизвестно, что бы с ним сделал генуэзец, если бы не увидел своего хорошего знакомого – тоже итальянца – священника, отца Стефания, входившего в свиту кардинала Пелагия. Отец Стефаний в этот день собирался домой, в родной Рим. Недруги Пелагия полагали, что этот священник возвращается в Ватикан с доносами от кардинала на тех сеньоров, которые не желали признавать его за главнокомандующего. Но слухи оставались слухами.

Отец Стефаний был несказанно рад покинуть армию крестоносцев и возвратиться в спокойный и сытый мир папской курии, что за версту отражалось на его полном довольном лице. Он никому не давал объяснений о причине своего внезапного отъезда. О них-то и решил узнать у священника его старый приятель Тибальдо Орсини.

Как только генуэзец отошел от своих моряков, к пленнику приблизился молодой рыцарь с черными длинными волосами, ниспадающими на лицо. Он поднес к губам сарацина мех с водой. Но моряки оттолкнули мех, подняли ор и схватились за кинжалы. Орсини, услышав крики, вернулся и, узнав в чем дело, покраснев от ярости, выхватил меч. Он направил клинок на молодого рыцаря, крича по-итальянски, что убьет ублюдка, посмевшего пожалеть проклятого сарацина.

Смысл иностранных слов, прозвучавших с ненавистью и презрением, быстро дошел до сердобольного юнца.

– Иштван Янош, – представился по-венгерски рыцарь и поклонился, вынимая меч. – Я к вашим услугам.

Орсини только грубо рассмеялся в ответ, но через секунду без всякого предупреждения молниеносно бросился на венгра. Отец Стефаний, со стороны наблюдавший эту картину, быстро прочитал короткую молитву по покойному Иштвану Яношу.

И не зря. Вызов, брошенный Яношем, явно не соответствовал умению молодого венгра сражаться. Он все время отступал и лишь парировал, как мог, мощные удары разъяренного Орсини. Вокруг быстро собралась толпа.

Вот Янош не выдержал очередного удара и упал, выронив меч. Генуэзец не спеша приблизился, поднимая клинок для последнего удара. Но лезвие опускающегося меча со звоном ударилось о другое лезвие. Орсини в бешенстве отскочил, готовый к новой схватке. Арнольд фон Кассель протянул венгру руку, и тот поднялся, с благодарностью глядя на своего спасителя.

Последнее время барон любил прогуляться в одиночестве по берегу Нила или по гавани. В одиночестве он постоянно уносился мыслями в родные места, в прошлое, где все были живы и счастливы.

Орсини подал знак, и его моряки стали кольцом смыкаться вокруг Касселя и Яноша. Но тут на поле дуэли появились Штернберг и Данфельд, также любившие прогулки в гавани и на берегу, а в этот раз увидавшие одиноко бродившего друга и последовавшие за ним. Оба рыцаря грубо растолкали моряков и встали рядом с Касселем. Орсини закричал в толпу, но итальянцев там не оказалось, и никто более вмешиваться в новую ссору не хотел. Отец Стефаний тоже не стал впутывать в это дело свою вооруженную свиту, но громко произнес, обращаясь к немцам, что они ведут себя бесчестно, что суют свой нос куда не надо и пусть Тибальдо Орсини сам разберется со своими противниками. Никто слов итальянца не понял, но Штернберг, зная отца Стефания, как приближенного кардинала Пелагия, сделал в его сторону неприличный жест.

Перепалка зашла в тупик. Орсини чуть ли не ногой рыл землю под собой, но не отдавал приказа своим морякам напасть на немцев и взятого ими под защиту венгра. Он прекрасно понимал, что рыцари серьезные противники и еще неизвестно, как будет реагировать толпа. Иштван Янош тем временем подобрал меч и приободрился. Он вспомнил, что Кассель – тот самый барон, что уже однажды спас его жизнь. Почти ангел-хранитель! Сарацинский пленник, оказавшийся виновником свары, от пережитого волнения, жары и жажды лишился чувств и повис на руках двух моряков.

Первым нарушил томительное бездействие Кассель. Он вложил меч в ножны и велел Яношу следовать за ним. Штернберг и Данфельд проконтролировали, не будет ли агрессии со стороны людей Орсини, и тоже удалились вслед за другом. Генуэзец, изрыгнув поток всевозможных итальянских ругательств и проклятий не только в адрес немцев, но и на своих моряков и на пленника, быстро попрощался с отцом Стефанием и продолжил свой путь по гавани.

– Слушай, мальчик, я, как помнится, второй раз спасаю тебя от смерти, – говорил Кассель Яношу, когда они шли от гавани по мосту к лагерю. – В следующий раз меня может не оказаться рядом. Ты не пробовал, прежде чем вступать в схватку, сначала научиться владеть мечом?

Штернберг и Данфельд шли рядом, оглядывая нового знакомого барона.

– Я благодарен вам, господин фон Кассель! Так ваше имя? Я правильно помню?

– Правильно. А вот твое имя я не помню.

– Иштван Янош. Я мадьяр.

– Скажи, Янош, откуда ты так лихо говоришь по-немецки? Ты жил в Германии?

– Нет, я из Венгрии. Пошел в Крестовый поход вместе со своим сеньором, у которого служил оруженосцем. Когда же наш король Андраш покинул Святую землю, мой господин не последовал за ним, а вместе с другими крестоносцами отправился сюда, под Дамиетту. Но этой зимой он погиб вместе со всей своей небольшой свитой, остался только я.

– Странно, что он один остался, – тихо сказал Штернберг Данфельду. – Видимо, оттого, что просто струсил идти в битву.

– Простите, я не знаю, как вас зовут, но я никому не позволю говорить о себе так! – воскликнул, услышав слова графа, Янош.

– Вот как? Хотите вызвать меня на дуэль? – усмехнулся Штернберг. – Думаете, вас снова спасет, теперь уже от моего меча, господин фон Кассель?

– Успокойтесь, Штернберг, малый явно горячий, только мастерства ему не хватает, – примирительно сказал Кассель.

Барон представил Яношу своих друзей и предложил ему продолжить свой рассказ.

– Я знаю немецкий потому, что моя мать из Австрии, хоть и венгерка. Наше поместье лежит прямо на границе с этим герцогством.

– Так ты рыцарь?

– Да, господин барон, но только по рождению, меня еще не посвящали.

– Тебя разве не учили владеть оружием?

– Учили, но… Я знаю, вы человек благородный и добрый и не будете смеяться, если я вам все расскажу.

– А есть над чем?

– Увы, да. Смех сквозь слезы. Кроме того, я хотел попросить вас…

– О чем?

– Вам не нужен оруженосец? Хотя у такого знатного рыцаря, конечно, есть и оруженосец, и толпа слуг, и…

Кассель устало смотрел на Иштвана Яноша. Он до сих пор был погружен в свои невеселые думы и отвечал юнцу скорее автоматически, не вникая в значение слов. За несколько месяцев, что прошли со времени получения известия о его семье, барон резко похудел, глубокие морщины избороздили его щеки и лоб. Теперь он казался старше своих лет. Ничего для него не было, кроме собственного горя. Но тут Кассель встретил человека, к которому у него вдруг возник неподдельный интерес, и после того, как он уже дважды спас его от смерти, просто отмахнуться от Яноша казалось барону чем-то нехорошим и даже подлым, что так претило израненной душе.

– Не стоит мне льстить, Янош, – сказал Кассель. – Хотя, скорее всего, ты и не знал.

– Что, простите?

– Все мои люди погибли, и у меня только два оруженосца и осталось. Но ты не отчаивайся, посмотрим, что можно с тобой придумать! Кстати, а чем ты живешь? Ведь сеньор твой погиб?!

– Парень, вид у тебя такой, как будто ты давно не ел, – сказал Штернберг.

– Вы правы, господин граф, я со вчерашнего утра ничего не ел. Сейчас я живу в гавани. Нанимаюсь к купцам в охрану, грузы перетаскиваю, корабли разгружаю, а где и с рыбаками на лов выхожу.

– Незавидная участь для рыцаря! – прокомментировал Данфельд.

– Вы правы, но что поделаешь!

– Воруешь? – спокойно продолжал Данфельд.

– Что?

– Я спрашиваю, кроме работы носильщиком и охранником, может, еще и воруешь? Так-то проще! Тем более если заниматься этим постоянно…

– Господин барон, вы оскорбляете меня! – Иштван Янош остановился и с вызовом посмотрел Данфельду прямо в лицо.

– Неужели? – усмехнулся барон.

Штернберг явно забавлялся, глядя на эту картину. А Кассель хмуро сказал:

– Довольно, Данфельд! Прекратите.

– Ладно. Я, так же как и Штернберг, просто хотел проверить мальчишку – действительно ли он печется о своей чести или там перед итальяшками был просто фарс.

Янош побледнел и сжал губы.

– Я вам не мальчишка, господин барон! Вы не намного меня старше!

– А, правда, сколько тебе лет, Янош? – спросил Кассель. – Восемнадцать?

– Через месяц исполнится двадцать! – с достоинством ответил венгр.

– А, ну это меняет дело! – усмехнулся Данфельд.

– Ты хотел нам что-то рассказать, – напомнил Кассель. – Мы слушаем тебя.

– Но господин фон Данфельд…

– Барон также внимательно слушает тебя, Иштван, как я и граф. Если твоя история покажется мне интересной, я постараюсь что-нибудь сделать для тебя.

– Благодарю вас.

– Подождите, – сказал Штернберг. – Мы скоро подойдем к моей палатке. Надо перекусить. Правда, Янош? На голодный желудок и мысли не идут.

– Вы правы, господин граф. Буду вам очень признателен.

Когда они пришли к палатке, слуги графа уже приготовили обед, и как обычно, на несколько персон. Штернберг не любил есть в одиночестве, особенно после того, как потерял брата и Лихтендорфа. Сегодня обед состоял из жареной рыбы, пшеничных лепешек, купленного у греческих торговцев меда и красной кислой жидкости, что громко назвалась продавцами «кипрским вином».

– Ну, как видишь, Янош, мы тоже не шикуем, – сказал граф и пригласил всех к столу.

Когда голод был удовлетворен, Иштван Янош начал свой рассказ:

– Мой род очень древний. Со стороны отца далекая прабабка была из рода славного венгерского вождя Булкчу, наводившего ужас на Германию.

– Ну, это ты привираешь, малый! – возмутился граф.

– Вовсе нет! Ведь когда-то давно мои кочевые предки постоянно делали набеги на германские герцогства. А Булкчу осаждал Аугсбург. Предание о знаменитом вожде передается из уст в уста много поколений. А потом ваш король Оттон разгромил его войско на реке Лех.

– Вот видишь, разгромил же! – торжествующе заключил Штернберг.

Янош промолчал, зная вечное немецкое тщеславие, и продолжил:

– Так вот, а прадед пришел в Венгрию из Руси. Он служил дружинником в свите русской принцессы, которая вышла замуж за нашего короля. Род был знатный, но бедный. И с каждым годом все беднел. Моя мать тоже была не из богатой семьи. Отец ее очень любил.

Данфельд грустно улыбнулся и поставил пустую чарку на стол.

– У моих родителей родилось трое сыновей. Старший получил имение, средний стал священником, ну а мне по традиции – конь да кольчуга с мечом… Отца убили у меня на глазах. Мне было тогда тринадцать.

– Что произошло? – спросил Кассель.

– Ссора. Отец поссорился со своим двоюродным братом за бутылкой вина из-за какого-то пустяка. Пошли взаимные оскорбления, обиды. Это происходило в нашем доме. Я услышал крики и брань и вместе с братьями вбежал в комнату отца. Как раз в это время они взялись за мечи… Дядя убил отца. Мечом вспорол ему живот… Мне никогда не забыть истошный крик отца. Он навсегда ворвался в мою голову и засел в ней. Это был просто чудовищный рев боли. Отец плакал, собирал руками вывалившиеся внутренности, которые походили на окровавленных жирных червей. – Янош глядел в одну точку, и казалось, что в это самое мгновение он вновь переносится на много лет назад, в тот злополучный день. Воспоминание причиняло юноше невыносимые страдания. – Он умер у меня на руках в страшных муках. Братья схватили в камине по кочерге и насмерть забили дядю.

– Да, веселенькая история, – прокомментировал Штернберг.

– С этого дня я стал бояться смерти. Нет, не самой смерти – она неотвратима, а того, что предшествует ей – боли, нечеловеческих мук. С деревянным мечом я управлялся довольно легко, но стоило мне взять в руки настоящее оружие и почувствовать его удар о другое железо, как внутри меня все холодело, руки отказывались повиноваться, ноги подкашивались. Да, со стороны это смешно и позорно, но это так. Я боролся со страхом, как только мог, говорил себе высокие слова о рыцарской чести и отваге, но каждый раз предо мной вставало перекошенное болью лицо отца и его вывалившиеся кишки. Но тогда я еще не осознавал, каково жить с такой проблемой.

В шестнадцать лет я влюбился в дочку нашего соседа – юную Агнесс. Я тоже ей нравился. Моя мать всячески старалась содействовать нашим безобидным детским свиданиям и хотела, чтобы мы поженились. Но однажды случилось следующее. Можно мне еще вина?

Кассель взял новый мех с кипрским вином и подал его Яношу. Венгр налил себе, но пить пока не стал.

– Мы с Агнесс гуляли в лесу, говорили о нашей любви, о нашем будущем, слушали пение птиц, собирали цветы и целовались. Мы даже не заметили, как на повороте дороги появилось двое мужчин, явно разбойного вида. Они оскалились, глядя на Агнесс, и, вынув длинные ножи, сказали, чтобы я уходил прочь. Агнесс испугалась и спряталась за моей спиной, а я выхватил меч, который всегда носил с собой.

– Тебя парализовал страх, а они ее изнасиловали? – спросил Данфельд и поморщился от отвращения к Яношу. Штернберг тоже презрительно посмотрел на юношу и уже хотел прогнать труса прочь.

– Разбойники обменялись со мной лишь парой ударов и сразу поняли, что я для них неопасен. Они даже не стали лишать меня оружия, ибо видели, что оно беспомощно свисает у меня в руках. Они схватили Агнесс…

Кассель смотрел во все глаза на Яноша. Никогда он не слышал, чтобы человек рассказывал о себе такое. Он догадывался, сколько все-таки нужно мужества, чтобы признаться в своем ничтожестве. Барону было искренне жаль беднягу. Иштван Янош одним махом осушил чарку с вином и продолжил, глядя себе под ноги:

– Они порвали на ней платье и повалили на траву. Агнесс кричала, рыдала, звала меня на помощь, а я стоял и не мог пошевелиться. И тут, хвала Господу, появились люди отца Агнесс. Они на расстоянии следовали за нами всегда во время наших прогулок, как это выяснилось впоследствии (а мы, влюбленные, их и не замечали!). Так вот, они быстро зарубили разбойников и спасли Агнесс. Они, а не я! Я стал всеобщим посмешищем! Агнесс не хотела больше знать меня, не говоря уже об ее отце! Мои братья посоветовали мне взяться за прялку, а мать… Мама ничего не сказала, а только плакала. Я остался один. Один со своим страхом.

Янош поднял глаза и посмотрел на рыцарей. Лица их были суровы. По щекам его катились слезы. Он вытер их рукавом.

– И я ушел. Собрал все, что оставил мне отец, и ушел. Конь был добрый, кольчуга крепкая, меч длинный… А дух слабый. Мне посчастливилось стать оруженосцем одного сеньора, который отправлялся в Крестовый поход. Он ничего не знал о моем страхе, и, слава Богу, ему ни разу не представилось случая увидеть его. Я больше помогал ему одеваться, прислуживал за столом и помогал охотиться. Перед тем как отправиться в поход, я еще раз побывал в родных местах. Я не стал заходить в дом, чтобы меня никто не видел, и лишь издали попрощался с мамой. Она гуляла в саду, бледная и печальная. Братьев я не видел. Единственное, что мне хотелось больше всего на свете – это напоследок посмотреть на Агнесс. Она к тому времени была уже три месяца как замужем за знатным и богатым бароном. Я увидел ее в окне отцовского дома, куда она приехала погостить вместе с мужем. Агнесс была веселой и беззаботной, лицо ее сияло самой очаровательной в мире улыбкой, и эту улыбку она дарила мужу. Она не видела меня, ибо я спрятался в кустах. Она радовалась весне, ветру, всему миру. И это милое лицо запечатлелось в моей памяти навеки! И вот ветер, ворвавшийся в комнату, сорвал с нее легкий белый шелковый шарф и отнес его прямо к кусту, за которым я сидел. Может быть, это был знак свыше?! Я поднял шарф Агнесс и ушел. Я ни секунду не забывал о своем страхе, но старался преодолеть его именно тем, что бросался в бой. И у меня стало немного получаться! Теперь я не замирал истуканом, видя опасность. Наоборот, я шел на нее. Но руки все же немели, и я не мог полноценно драться, всегда отступая перед противником. Теперь бы это побороть, и тогда все будет в порядке.

– Как же случилось, что ты до сих пор жив, Янош? – спросил Штернберг.

– Люди моего сеньора несколько раз спасали меня. Потом они все погибли. Я не стал больше участвовать в сражениях и полностью покорился судьбе.

– Хорошо жить по милости других, правда, Янош? – с долей презрения бросил Штернберг. – И как ты себя чувствуешь? Совесть не грызет?

– Вы правы, господин граф, я человек пропащий! – сказал Янош и так весь сжался и покраснел, что нельзя его было не пожалеть.

– А сегодня ты снова решил попробовать преодолеть свой страх? – спросил Кассель.

– Мне нанесли оскорбление, и я должен был на него ответить, – тихо произнес Янош.

– Вот видишь – значит, не все потеряно! – подбодрил его барон. – Ты уже почти поборол его! Ты постоял за себя, и это говорит о многом! Ладно, будешь теперь при мне. Осада еще долго продлится, делать нечего, поэтому займемся тем, что будем окончательно выбивать из тебя твой страх.

– О! Большое спасибо, господин барон! – все еще смущенно проговорил Янош, но уже с радостью в голосе. – Я поклялся себе, что буду достоин шарфа Агнесс, которым наградил меня Бог. Я надену его в тот день, когда страх полностью уйдет. И я буду биться в этом шарфе ради Агнесс, ради памяти отца, ради дела Христова!

А тем временем в гавани Тибальдо Орсини устроил целое представление. Он вывалил перед пленным сарацином около пятидесяти тухлых рыбин и под веселые улюлюканья толпы крестоносцев и моряков предложил ему съесть все это в обмен на свободу. Причем для большей убедительности Орсини поклялся в этом на нательном кресте. Сарацину кое-как перевели слова генуэзца, и он с искрой надежды в почти уже потухших от отчаяния глазах набросился на рыбу. Он ел жадно, постоянно озираясь по сторонам, а толпа веселилась, кидала ему какие-то отбросы. На двадцатой рыбине беднягу стошнило так, что он упал и больше уже не поднялся.

Глава тринадцатая. Давид и Голиаф

Осада Дамиетты продолжалась.

31 июля сарацины повели на лагерь крестоносцев новую мощную атаку. После продолжительного натиска они сокрушили христианскую пехоту, сражавшуюся на подступах ко рву, и подступили к частоколу. Рыцари не смогли их отбить. Напрягая все имеющиеся у них силы, сарацины готовы были вот-вот ворваться в лагерь. Тогда магистр тамплиеров с маршалом и остальными братьями через узкий пролом в частоколе, проделанном врагом, ринулись на сарацин. Напор тамплиеров был непреодолимым. Они секли арабов нещадно, давили их копытами коней. Враги заколебались, но все же бой шел, пока его не остановили вечерние сумерки. Смелая атака рыцарей Храма не позволила сарацинам прорвать христианские укрепления. Оставляя во рвах множество убитых и подобрав только раненых, они отступили.

У крестоносцев были восемь огромных требуше, которые постоянно метали в городские стены и башни каменные валуны. Один из них, самый большой, бросал камни по сто восемьдесят пять килограммов. Убойная сила такого удара была велика. Одна из городских башен была полностью разрушена. Камни сбивали защитников со стен, вносили страх и хаос в мирных жителей. Отсиживаться в домах стало губительно, ибо снаряды требуше пробивали их насквозь, но и на улицах тоже грозила смерть, падающая с неба. Гордостью тамплиеров был большой камнемет, прозванный сарацинами «Эль Метерфейс», то есть «Вертушка», из-за того, что он метал камни то в одну сторону, то в другую и всегда на разные расстояния.

Но и у сарацин тоже имелись требуше. Они заряжали их бочками с «греческим огнем» и успешно использовали против кораблей крестоносцев, атакующих стены со стороны реки, и против таранов, регулярно ползущих к воротам. Горели осадные машины, горели приводящие их в движение люди.

Смельчаки гарнизона Дамиетты делали вылазки и поджигали тараны и требуше. Гибли сами, но своим подвигом срывали готовящийся штурм. Кроме того, как только армия христиан подходила к городу вплотную, со штурмовыми лестницами и развернутыми знаменами, готовая к приступу, сарацины жгли огонь на башне Муркита, и это был сигнал для Аль-Камиля. Войско султана снималось с лагеря и шло на крестоносцев. Опасаясь нападения с тыла, христиане обычно прекращали едва начавшийся штурм.

Летом в рядах сарацин появился некий эмир Абу Зайнан Аль-Хафиз. Эмиров в армии султана было достаточно, но этот ярко выделялся на фоне остальных. Он не был слишком высок ростом и могуч в плечах, но зато слыл одним из лучших воинов в Египте. Долгое время Аль-Хафиз воевал с христианами то в Испании, то в Сирии и очень многому у них научился. В первую очередь турнирному бою на копьях, который совершенно не был популярен и известен на Востоке. Кроме того, он великолепно владел всеми видами холодного оружия, начиная от кинжала и кончая алебардой. В детстве Аль-Хафиз поклялся в вечной ненависти и борьбе с христианами и всю свою сорокалетнюю жизнь неукоснительно следовал этой клятве. Он был истинным воином пророка, и равных ему надо было еще поискать. Смерть отца и собственная тяжелая болезнь, приковавшая его на несколько месяцев к постели, не позволили Аль-Хафизу зимой присоединиться к армии султана. Но зато теперь, оправившись духовно и физически, эмир прибыл под Дамиетту из далекого Мосула, дабы продолжить выполнение клятвы.

Каждое утро Аль-Хафиз в позолоченных доспехах, украшенных сапфирами и рубинами, в позолоченных шлеме и поножах, выезжая на ничейную территорию между лагерем христиан и мусульман, ждал, когда кто-нибудь примет его вызов. Но ждал он не просто так, спокойно, нет, он выкрикивал выученные во многих походах франкские слова, составлявшие оскорбительные фразы о христианском Боге, Деве Марии, папе римском, да и вообще обо всех христианах. Все это вкупе с заманчивой перспективой завладеть богатыми доспехами, оружием и чистокровным арабским аргамаком заставляло рыцарей с легкостью принимать вызов Аль-Хафиза.

В первые четыре дня пребывания под Дамиеттой Аль-Хафиз в поединках убил пятнадцать человек. Все они были храбрые, алчные до наживы воины из разных уголков Европы. Некоторые участвовали в Крестовых походах уже не один раз, побеждали на турнирах и слыли лучшими рыцарями в армии христиан. Постепенно поединщики набрали своих зрителей. С обеих сторон за схватками стали следить сотни воинов. Каждый из них молил своего бога даровать победу единоверцу.

Не пропускал ни одного боя и Данфельд. Он приходил каждый день к месту поединков и внимательно следил за сражающимися. Упрекнуть ни Аль-Хафиза, ни рыцарей было не в чем. Бились честно. Сначала сшибались на лошадях, а если это не решало исход, продолжали бой пешими. Христиане подметили за четыре дня, что пять раз рыцарям все-таки удавалось выбить из седла сарацинского Ахиллеса. Это свидетельствовало о том, что он все-таки не так крепок в седле, как казалось вначале. Но в пешем бою эмиру не было равных. Аль-Хафиз, чрезвычайно подвижный, быстро уходил из-под любого удара, с легкостью парировал, казалось, безнадежно смертельные выпады и максимум за четверть часа расправлялся с противником.

На пятый день за схватками пришли понаблюдать магистр тамплиеров Пере де Монтегаудо, магистр госпитальеров Гарен де Монтегю и граф Вильгельм Голландский. В первые дни благословить рыцарей против безбожника приходил кардинал Пелагий, но, видя, что все усилия тщетны, а храбрецы погибают один за другим, он, сославшись на нездоровье, более не посещал поединки.

В этот пятый день схваток Генрих фон Штернберг мучительно размышлял – выйти ему против эмира или поостеречься и не лезть на рожон. Кассель, как только мог, отговаривал графа, но того продолжали терзать сомнения. Он уже заслужил себе славу отчаянного и храброго рыцаря среди крестоносцев, и нужно было поддерживать свой статус. Карл фон Лихтендорф не медлил бы ни секунды, думал Штернберг и этим укорял себя. Ганс Рихтер и Иштван Янош, быстро нашедшие общий язык, и всегда сопровождавшие своих сеньоров, лишь посмеивались над тем, как глупо люди расходуют свою жизнь, вступая в изначально проигрышный бой.

Было ясное утро. Абу Зайнан Аль-Хафиз вышел на охоту, как всегда, в блеске своих бесценных доспехов и, улыбаясь в тонкие черные усики, зычно позвал христианских собак выходить на смерть, если еще остались смельчаки. Из ворот лагерных укреплений выскочил рыцарь и, оглянувшись на толпу зрителей, стоявших у частокола, быстро поскакал на эмира. Это был саксонский бедный рыцарь Арндт фон Люхов. Он наклонил копье и покрепче прижал к груди щит. Аль-Хафиз, выкрикнув имя Аллаха, также наклонил копье и бросился на своего врага. Они сшиблись. Арндт фон Люхов удержался в седле, но сломал копье о щит эмира. А копье сарацина, намеченное в голову, только снесло шлем и слегка оцарапало кожу лица. Противники схватились за мечи. Арндт избрал тактику глухой обороны, но это лишь отсрочило его гибель на пару минут. Аль-Хафиз раскроил ему череп одним ударом.

Стон вырвался из рядов христиан. Аль-Хафиз никогда не брал имущество побежденного. Вот и сейчас, легким движением сбросив на песок все еще покачивающийся в седле труп рыцаря, эмир поскакал обратно к позициям мусульман, чтобы взять у слуги новое копье. Вернувшись, он обезглавил рыцаря, надел на копье голову Арндта фон Люхова и, громко рассмеявшись, восславил Аллаха.

Не выдержав этого, на сарацина бросился итальянский рыцарь Спинелло дель Сото. Сбросив голову фон Люхова, эмир поскакал на нового противника. Пронзенный в живот, итальянец вылетел из седла через мгновение после стычки. Он был еще жив и, заливая кровью песок, пытался заткнуть рану плащом, когда не спеша сошедший с коня Аль-Хафиз перерезал ему горло.

– Это возмутительно! – кричали в свите графа голландского. – Почему мы позволяем этому нечестивцу глумиться над телами павших и смеяться над нами? Надо быстро прикончить его из арбалета! И делу конец!

– Правильно! – неслось со всех сторон. – Зовите лучших лучников, пусть они разберутся с ним! А доспехи поделим!

– Молчать! – рявкнул граф Вильгельм. – Неужели вы не понимаете? Здесь затронута честь всего христианского войска. Если мы убьем эмира не в честном бою, то это даст право мусульманам обвинять нас в трусости! А разве воины Христа – трусы?! Стыдитесь, рыцари! Мы убьем его, но убьем со славой, как и подобает крестоносцам!

Магистр Пере де Монтегаудо с яростью смотрел на гарцующего и невредимого эмира. Он готов был сам хоть сейчас броситься на него, но высокий пост и правила ордена, запрещающие поединки, сдерживали его. Желваки ходили ходуном на его худом загорелом лице. И возможно, в эту минуту он пожалел, что является предводителем грозного ордена, а не простым рыцарем, чтобы выйти на дуэль. Пять рыцарей, находившихся при нем, в нетерпении сжимали древки копий и переглядывались. Они ждали, что магистр вот-вот разрешит им выехать против Аль-Хафиза.

– Проклятье! Он неуязвим! – прорычал по-немецки стоявший у забора рядом со Штернбергом госпитальер.

– Я бы сказал, что его трудно поразить, но не невозможно, – возразил граф.

– Вы правы, и скоро вы все это увидите!

– Еще бы! Я сам его убью! Эй, Ганс, приведи моего коня.

– Позвольте, но я испросил разрешения у своего магистра и намерен первым сделать это!

– Мы с вами где-то встречались?

– Да, я узнаю ваш герб. Мы встречались зимой, когда, переправившись через реку, гнались за убегающими сарацинами. Я брат Вальтер. Помните меня?

– Припоминаю. А я Генрих фон Лотринген граф фон Штернберг. Будем еще раз знакомы!

– Толпа здесь большая, многие хотят покончить с эмиром. Думаю, всем представится такая возможность. Будем соревноваться за честь погибнуть первыми! – Госпитальер грустно улыбнулся и позвал слугу. Тот привел его коня. Следом за ним коня подвел графу и Ганс.

– Кто первый из нас выскочит за ворота, тот первый и сразится с эмиром, – сказал брат Вальтер и направил коня к воротам. Штернберг проследовал рядом с ним.

А тем временем с Аль-Хафизом дрался Австрийский барон Вольфрам фон Танненфельд. Немец был высокого роста и очень крепкого телосложения, но вместе с тем быстр и ловок. Когда противники сшиблись, у них сломались копья, и теперь они вели в седле бой на мечах.

Кассель давно заметил, что с Данфельдом творится что-то неладное. Он был молчалив, бледен и необычайно сосредоточен на поединках. Кассель пошутил, что не собирается ли Данфельд принять участие в самоубийстве и выступить против эмира, на что не получил вразумительного ответа, а только какое-то нечленораздельное мычание.

Вольфрам фон Танненфельд сделал-таки то, что не удавалось никому до него – ранил Аль-Хафиза в правую руку и правое бедро. Раны были не очень тяжелыми, но кровь и боль явно поубавили боевой пыл и напористость сарацина. Правда, это стоило Танненфельду жизни. Эмир пронзил его горло своим кривым мечом, ловко перекинутым в левую руку.

Не успели слуги Спинелло дель Сото и Вольфрама фон Танненфельда убрать тела своих сеньоров с поля боя, а Аль-Хафиз перевязать раны, как в новый бой мчался госпитальер Вальтер. Он опередил Штернберга на пару секунд и первым выскочил за ворота.

Эмир был не уверен, что сможет больной рукой действовать копьем, поэтому он отъехал от слуг, перевязавших его, и взял булаву, притороченную к луке седла. В тот момент, когда госпитальер готов был ударить его своим копьем, сарацин прикрылся щитом, нагнулся и сполз на левый бок коня. Страшный удар прошел мимо. Мгновенно поднявшись, эмир метнул булаву в затылок брата Вальтера. Шлем не раскололся, но госпитальер тут же вывалился из седла.

Следующим готовился вступить в бой граф Генрих фон Штернберг. Он был уже в шлеме и с копьем, но попридержал дестриера, давая дорогу орденской прислуге, которая торопилась поднять брата Вальтера и отнести в лагерь. Граф от ярости сжал зубы и мысленно посылал проклятия сарацину. Ему было искренно жаль каждого, кто погиб в поединке с эмиром, но этого госпитальера особенно. Штернберг чувствовал к брату Вальтеру симпатию, видел в нем родственную душу и очень хотел с ним подружиться.

Но тут произошло неожиданное. Опередив графа и промчавшись мимо него, распугав орденскую прислугу, из ворот выскочил барон фон Данфельд. Штернберг не поверил собственным глазам. Однако зрение не обманывало его. Через прорезь в топфхельме он явно видел фигуру и герб Данфельда.

– Безумец! – прошептал граф. – Ему ли выходить против такого искусного бойца! Моя сестра овдовеет, так и не выйдя замуж! Конрад, Лихтендорф, встречайте нашего друга!

Кассель, отлучившийся от созерцания поединков по малой нужде, не уследил, таким образом, за Данфельдом и не успел принять меры, чтобы тот не шел на верную смерть. А барон все сделал быстро. Конь его был заранее подготовлен, но стоял в стороне. Как только эмир сразил госпитальера, Данфельд подбежал к своему дестриеру, несмотря на возгласы удивления вокруг, ибо все знали, что сейчас в бой вступит граф фон Штернберг.

Иштван Янош, недолюбливающий барона за то, что тот смеялся над ним в день знакомства, с интересом прильнул к забору посмотреть, как Данфельд собирается победить эмира.

Аль-Хафиз сильно страдал от ран на руке и бедре, но показать свою боль было для него бесчестьем. Он многое отдал бы хотя бы за час передышки. Но христиане сочли бы это трусостью. Нет! Он не мог проявить перед ними свою слабость. Видя мчащегося на него Данфельда, эмир понимал, что умрет сегодня. Вызывая рыцарей на бой, он слишком надеялся на свою недюжинную силу, ловкость и верил в собственную неуязвимость. Он не думал о возможности ранения. А вот теперь перед ним замаячила смерть. Он убьет этого наглеца, но на его место встанет другой, а потом еще и еще. Христиане не дураки, они видят, что их враг ранен и рано или поздно силы его иссякнут, поэтому они будут вновь и вновь выходить против него. Что ж! Значит, нужно убить как можно больше этих хваленых рыцарей! Аль-Хафиз взял в левую руку секиру, а в правую перенес щит и спокойно ждал приближающегося Данфельда.

Данфельд мчался, опустив копье и низко пригнувшись к шее коня. Когда до сарацина осталось несколько метров, барон перевел древко копья в поперечное положение. Убить коня в поединке было бесчестно, но можно ударить его, имитируя атаку на всадника.

Так и случилось. Древко на скорости ударилось о холку арабского скакуна и разлетелось от встречи со щитом Аль-Хафиза. Лошадь дико заржала от боли и поднялась на дыбы. Это не позволило эмиру ударить Данфельда вдогонку секирой. Барон выхватил меч и помчался от эмира в сторону пальмовой рощи, что росла прямо посередине ничейной территории, несколько севернее от места поединков. Аль-Хафиз, приведший животное в повиновение, с торжествующим воплем погнался за Данфельдом. Впервые его противник показал перед ним тыл, и эмир посчитал труса легкой добычей.

Сарацины на своей стороне ликовали и потрясали оружием. Крестоносцы хранили гробовое молчание. Всем было ясно – отступление Данфельда лишь продляет его неминуемую агонию.

Пока шла погоня, брата Вальтера подняли и перенесли в лагерь. Он был жив. Стальной шлем выдержал удар и спас рыцарю жизнь. Госпитальер потерял сознание, а при падении вывихнул руку, но и только! С трудом братья рыцари сняли с него шлем с огромной вмятиной на затылке. Вальтер еле стоял на ногах из-за сильного головокружения. А когда его, взяв под руки, повели торжественно к магистру, Вальтера вырвало и он потерял сознание вторично. Подобрать тело Арндта фон Люхова, видимо, было некому, поэтому, отдавая дань его храбрости, Кассель приказал Клаусу и Михелю принести останки смелого рыцаря в лагерь, чтоб воздать ему последние почести, а потом похоронить.

Тем временем Данфельд, а за ним и Аль-Хафиз исчезли в пальмовой роще, к глубокому сожалению зрителей. На это и рассчитывал Данфельд. У седла его был приторочен походный мешок, а под ним барон спрятал арбалет – небольшой и поэтому очень удобный для ведения стрельбы с лошади. Барон как-то подобрал его после боя у одного мертвого воина и упорно тренировался во владении им. Арбалеты долгое время считались предательским оружием, ибо от него не уберегали никакие доспехи, а тем более применить его в дуэли было невозможно. Но здесь среди деревьев, когда никто не видит…

Данфельд не мучился угрызениями совести, не считал это бесчестьем, ибо для него эмир был просто язычником, с которым не нужно соблюдать правила рыцарской морали, опасным животным, которого надо непременно убить, не гнушаясь ничем. Сейчас он находился один на один с этим кровожадным зверем. Только пальмы да кустарники и высокие травы являлись свидетелями их поединка.

Данфельд остановил дестриера и, развернув его навстречу эмиру, выхватил из-под седельного мешка арбалет. Вложив болт, он прицелился в приближавшегося врага. Эмир подлетел, опуская секиру. Барон нажал на спусковой крючок арбалета. И тут же почувствовал, как секира скользнула по плечу, разорвала кольчугу, одежду и кожу до мяса. Но он не обратил тогда на это внимания. Взгляд его был прикован к выпадающему из седла эмиру, чье горло пронзил болт. Глаза сарацина страшно выпучились, а открытый рот был полон черной крови.

Данфельд спешился и перевязал свою рану. Она была неглубокой – Аль-Хафиз рубил, уже смертельно раненный. Затем барон вынул меч и, подойдя к бездыханному телу эмира, отрубил ему голову. Он ударил как можно ниже, отделяя вместе с головой и шею. Чтобы след меча закрыл собой дыру от болта. Когда это было сделано, Данфельд снял с эмира все его доспехи, взвалил на принадлежащего теперь ему арабского скакуна, положил в мешок и арбалет, и счастливый болт и не спеша поехал обратно в лагерь, горячо благодаря Господа за дарованную победу.

Как только из-за деревьев показался всадник, все стали напряженно всматриваться – кто он. Крик ярости и разочарования вырвался из глоток сарацин. Крик изумления и радости – в рядах крестоносцев. Штернберг первым помчался навстречу другу, чтобы поздравить его. За ним устремились Кассель, Иштван Янош и Ганс Рихтер.

В этот день Данфельд едва не задохнулся от объятий и чуть было совсем не впал в грех гордыни. Ибо его поздравили, кроме бессчетного множества крестоносцев, сам Жан де Бриенн – король Иерусалимский, легат Пелагий, обещавший рассказать о его подвиге папе римскому, Вильгельм Голландский, магистр госпитальеров и Пере де Монтегаудо, во всеуслышание сожалевший, что славного барона фон Данфельда нет в рядах тамплиеров. Генрих фон Зальца – магистр тевтонцев, не присутствовавший на поединках, тоже прислал барону свои поздравления.

В течение недели, ежедневно, крестоносцы толпами приходили к шатру Данфельда полюбоваться искусством арабских оружейников, так как барон выставил доспехи поверженного Аль-Хафиза на всеобщее обозрение. Сам он находился постоянно рядом, бдительно следя за своим сокровищем и принимая бесконечные поздравления и слова восхищения. В голосе его во время разговора с друзьями стали все больше проскальзывать нотки высокомерия, хотя сам Данфельд этого и не замечал.

Но однажды ночью Штернберг подошел к барону и шепнул на ухо, указывая на прореху в вороте кольчуги, которую неопытный глаз мог принять за вырез для красоты:

– Друг мой, ты говорил, что убил нечестивца мечом, отрубив ему голову, но вот это не что иное, как след арбалетного болта. Так что прими мой совет – будь скромнее, герой, и убери доспехи, пока, кто-нибудь еще не заметил твоего подвига.

Улыбка мгновенно слетела с уст Данфельда, и он, с досадой посмотрев вслед удаляющемуся графу, к великому сожалению крестоносцев, убрал в шатер кольчугу и оружие эмира Абу Зайнан Аль-Хафиза.

Глава четырнадцатая. Город мертвых

Уставшие от бесконечных нападений врага, крестоносцы, вопреки запрету Жана де Бриенна, решили сами раз и навсегда покончить с этим осиным гнездом – лагерем султана Аль-Камиля – и 29 августа атаковали его. Войско двигалось между озером Менсал и рекой. Было жарко. Солнце палило, как в преисподней. Многие крестоносцы просили кардинала Пелагия, возглавляющего войско, отдохнуть, но надменный легат, сам поливаясь водой и употребляя ее в несметных количествах, требовал от воинов стойкости и упорства. Он не разрешил сделать привал и все подгонял и подгонял крестоносцев идти вперед. Наконец пехота не выдержала. Изжариваясь в доспехах, изнывая от жажды, пехотинцы совсем пали духом, остановились, а потом стали отступать. Некоторые попали под ноги лошадям, упали и задохнулись под тяжестью собственных доспехов, в клубах густой пыли, не в силах подняться от усталости. Все это происходило на виду у сарацин, ибо крестоносцы уже приблизились к лагерю. Вначале, испуганные большой численностью христиан, арабы начали спешно сворачивать лагерь, но, видя замешательство противника, воспользовались им и смело атаковали. Несколько знатных баронов и епископов, а также тридцать три тамплиера попали в плен. Кроме того, с поля боя сарацины принесли султану пятьсот голов убитых христиан. Среди них была голова маршала госпитальеров и многих братьев этого ордена.

После этого султан через одного из пленных попытался еще раз договориться с крестоносцами, предлагая те же условия, что и в начале лета. А кроме того – восстановить собственными силами все крепости, разрушенные по его приказу, и передать их христианам. Но упрямый и непреклонный кардинал Пелагий ни на шаг не хотел отступать от своих принципов. Несмотря на поражение, он твердо верил, что осада Дамиетты близится к концу. Все больше ходило слухов о скором прибытии императора Фридриха II, а значит, нельзя было уступать султану. Идея захвата Египта и наступления дальше на Восток все сильнее укоренялась в мозгу папского легата. Послы Аль-Камиля вновь вернулись к своему государю ни с чем.

Но султан не стал ждать, когда придет германский император и поставит его правление под угрозу. Он разослал по землям Египта приказ собирать все имеющиеся в наличии войска и наместникам провести новую мобилизацию. Все это, конечно, стоило немалых денег. Налоги с простых крестьян, ремесленников и торговцев стремительно поползли вверх. Недовольство населения стало расти, и поэтому нужна была новая победа, которая бы все оправдала.

21 сентября большая армия султана, расположившаяся по обоим берегам Нила, атаковала лагерь крестоносцев. Так случилось, что в этот день граф Штернберг со своими людьми держал оборону рядом с отрядом госпитальеров, где был и брат Вальтер. После истории с эмиром, убитым Данфельдом, рыцарь-монах и граф очень сдружились. Они подолгу беседовали о походе и воинских приключениях, но никогда Штернбергу не удавалось вывести брата Вальтера на откровенность о собственной жизни. Госпитальер сразу замолкал, как только граф спрашивал его о чем-либо личном. Он даже не ответил на вопрос о том, почему вступил именно в орден госпитальеров, когда обычно немцы охотно шли в исконно свой, Тевтонский орден. Личность брата Вальтера была окутана мраком какой-то тайны, которую граф очень хотел разгадать. Госпитальер никогда не смеялся, а улыбка на его лице была большой редкостью. Он всегда говорил грустно и мало, предпочитая слушать и только отвечать на вопросы, но самому никогда их не задавать. Казалось, его мало интересуют окружающие люди и он постоянно находится под воздействием каких-то своих мыслей.

Атаки сарацин были яростными. Сначала они обстреливали лагерь крестоносцев из луков, а потом шли на штурм. Отряд госпитальеров во главе с братом Вальтером выехал за укрепления и бросился навстречу наступающим. Храбрецов была всего горстка, но они подали пример остальным, и за ними покинули оборонительную позицию Штернберг и несколько английских баронов со своими отрядами. Рыцари как вихрь врывались в толпу сарацин, призывая Господа себе в помощники и выкрикивая девизы.

Под братом Вальтером убили дестриера. Один из братьев спешился, чтобы помочь Вальтеру освободить ноги, придавленные мертвым конем, но сам бы заколот копьем. Штернберг увидел беспомощного друга, к которому уже подбирались полуголые нубийские воины с шипастыми дубинами. Граф подскочил к ним, опрокинул и раздавил копытами коня. Затем, соскочив с седла, помог Вальтеру подняться и предложил место позади себя на крупе. Но госпитальер только молча кивнул головой в знак благодарности и продолжил сражение пешим. Вскоре на этом участке боя в атаку пошли тевтонские рыцари под предводительством своего магистра Германа фон Зальца. Штернберг присоединился к ним и гнал врага к самому Нилу, где тех, кого не изрубили, сбросили в воду. Вообще в этот день армия султана потерпела жестокое поражение. Много тысяч убитых сарацин осталось в песках и на берегу. Крестоносцы не дали врагу забрать трупы своих соотечественников, и они гнили на солнце, терзаемые хищниками.

Вечером Штернберг встретился с братом Вальтером и спросил, почему он не сел на коня позади него, ведь пешим наверняка мог погибнуть.

– Ну и что? – тихо ответил госпитальер. – Смерть – значит, смерть.

В сентябре в лагерь крестоносцев пришел Франциск из Ассизи, основавший монашеский орден францисканцев и позже причисленный к лику святых. Но уже при жизни проповеди этого великого человека, духовного подвижника, были известны всей Европе. Он был большим поборником христианской веры, призывая действовать против язычников и иноверцев не мечом, но словом.

Этого безграмотного простого человека в грубой рясе с благоговейным трепетом встречали закаленные в боях суровые крестоносцы, склоняя перед ним головы и прося благословения. Но Франциск пришел под Дамиетту не просто поддержать воинство Христа, он хотел закончить большое кровопролитие миром и убедить султана принять христианство. Кардинал Пелагий, понимавший, что только силой можно завладеть богатствами Египта, и упорствовавший в продолжение войны, был против любого мира и во всеуслышание осудил действия Франциска, обвинив его в вероотступничестве, когда тот пошел в лагерь Аль-Камиля.

Дозорные армии султана схватили бедного монаха, но он сказал им спокойно и с достоинством: «Я христианин, отведите меня к вашему господину!»

И удивительно дело! В то самое время, когда султан, терпевший поражение за поражением, в момент наивысшей ненависти к христианам, на которых начались масштабные гонения по всему Египту, увидев Божьего человека, проникся к нему милостью и не только не велел его казнить, но внимательно выслушал проповедь и позволил несколько дней читать ее своим людям.

Франциск предложил султану пройти испытание огнем вместе с сарацинским священником и таким образом неопровержимо доказать истинность христианской веры, но Аль-Камиль ответил, что никто из мусульманских священников не пожелает добровольно войти в огонь за веру свою.

Вскоре султан велел бережно доставить Франциска Ассизского к крестоносцам, побоявшись того, что кто-либо из его воинов внемлет силе убеждения этого маленького одухотворенного человека и перейдет в христианство. На прощание Аль-Камиль сказал бушующему святому:

– Молись за меня, чтобы Господь открыл мне наиболее угодные Ему закон и веру.

В ночь со 2 на 3 ноября сарацины вновь пошли на приступ крестоносного лагеря. Атака была неистовой. При свете звезд и факелов шли на смерть тысячи, и закипела жаркая битва. Напор мусульман был столь мощный, что они быстро преодолели рвы и частокол лагеря и прорвались в его центр. Они гибли во множестве, но с упорством фанатиков, а может, просто людей, которые любят свою родину, бросались в пекло. Кардинал Пелагий вместе с другими священнослужителями вознес горячую молитву небесам, в то время как вожди христиан, возглавив свои отряды, стягивали вокруг арабов кольцо. С обеих сторон воины бились отчаянно, ибо никогда еще сарацины не проникали в самое сердце христианского лагеря и никогда еще у крестоносцев не было такой возможности, окружив, перебить крупные силы противника.

В этом адском пекле, когда в темноте трудно было разобрать, кто свой, а кто чужой, Арнольд фон Кассель, постоянно находясь рядом, бросал Иштвана Яноша в самые опасные схватки. Молодой венгр все-таки никак не мог с собой совладать, и, если бы не помощь барона и двух его людей, Янош давно бы погиб, причем бесславной смертью. Штернберг, Данфельд, Эйснер сражались вместе в первых рядах. В суматохе боя они не замечали, идут ли за ними другие крестоносцы или они сами окружены арабами. Бывало так, что меч останавливался в каких-нибудь дюймах от плоти, когда в ночи все-таки выплывало лицо соотечественника. В ту страшную ночь Бог снова даровал победу крестоносцам. В долгом и упорном бою почти все арабы были перебиты, и лишь их жалкие остатки спаслись бегством.

А в ночь с 4 на 5 ноября христиане, воспользовавшись разгромом врага, пошли на решительный приступ цитадели Нила.

Пелагий проходил перед стройными рядами воинов Христа, воодушевляя их и обещая победу.

– Во имя Господа и Богородицы мы идем на приступ Дамиетты, и с помощью Божьей мы ее возьмем! – так говорил папский легат.

И из тысячи грудей вырвался воодушевляющий клич:

– Да будет воля Божья!

В ту ночь бушевала сильная гроза. Молнии отражались искрами на стали доспехов. Казалось, небо оплакивает печальную участь Дамиетты. Потоки дождя обрушивались на замерший город и идущую на приступ в полном молчании, развернув знамена, армию крестоносцев. Огни на башне Муркита уже не зажигались. Возможно, их просто некому было зажигать.

Несколько отрядов отделились от основного войска и, приставив штурмовые лестницы, начали взбираться на стены. В одном из отрядов были Штернберг, Кассель и Данфельд. Граф, поднимаясь по лестнице, подставлял лицо холодному дождю и смеялся. Он был счастлив. Больше года напряженной борьбы увенчались успехом. Грозный исполин Дамиетта молча покорялась завоевателям. Поднявшись на стену, на которой было пусто, Штернберг воздел руки к небу и воскликнул:

– Брат мой и Лихтендорф, этот день ваш! Хвала вам и вечная слава!

Данфельд, вытирая железной перчаткой мокрое лицо, кричал имя своей возлюбленной. Поднявшийся вслед за ними Кассель молчал. Ему некому было посвятить эту победу.

Слабое сопротивление небольших групп дозорных, до того истощенных, что кольчуги болтались на них как мешки, было быстро подавлено, и трупы их сбросили вниз. А там, внизу, огромные тараны тамплиеров уже начали разрушать ворота. Армия, выстроенная в боевой порядок у подножия стен, пела песни, восхваляющие Господа.

На рассвете крестоносцы вошли в город.

И страх обуял гордых завоевателей. Огромный портовый город Дамиетта, где жили семьдесят тысяч человек, и где с трудом можно было протиснуться как в переулках, так и на базарах и площадях, где человеческий говор заглушал все остальные звуки, превратился в склеп. Голод и быстро распространившиеся заразные болезни убили почти всех. Площади, дома, сады, мечети, бани, медресе были сплошь завалены трупами, источающими страшное зловоние. Тела были распухшими, наваленными грудами друг на друга или лежали в тех позах, где их застигла смерть.

Крестоносцы молча озирались по сторонам, суеверно крестясь. Они брезгливо отшвыривали ногами трупы, завалившие дорогу. Кони фыркали, и люди закрывали нос рукой. Кое-где из домов выглядывали истощенные люди и тут же захлопывали ставни.

Неприступная Дамиетта не была взята настоящим штурмом, она не склонила головы. Она просто умерла. Жителей насчитывалось теперь едва три тысячи человек, да и то это были уже не люди, а тени потустороннего мира, как призраки, бродившие среди мертвых. Но в этом гигантском некрополе сохранились все богатства восточного портового города. Золото, серебро, драгоценности, шелка лежали нетронутыми, а мертвые, казалось, были их немыми стражами. Но алчность всегда побеждала страх и брезгливость. Крестоносцы быстро разбрелись по городу, с жадностью хватая все, что потом можно было спустить за звонкую монету.

Граф Генрих фон Штернберг остановил свой отряд у большого двухэтажного дома, стены и окна которого утопали в зелени. Он спешился и, подойдя к двери, толкнул ее. Она была закрыта. Тогда он подозвал Ганса, носившего его щит. Штернберг, с гордостью посмотрев на свой герб, прислонил щит к стене дома. Отныне этот дом и все, что в нем находилось, принадлежало графу фон Штернбергу.

Он взял у одного из своих рыцарей секиру и за пару минут разнес дверь в щепки. Она упала. Штернберг, рассмеявшись, в сопровождении рыцарей вошел в дом. Пехоте был дан приказ занять сад и все подступы к дому, дабы никакой другой сеньор-крестоносец не покусился на новые владения графа. В доме царил беспорядок. Казалось, жители в спешке покидали его. Мебель была опрокинута, сундуки раскрыты. Люди бросили все, даже самое ценное. Хотя чем можно было дорожить в умирающем от голода городе? И все же материальных ценностей в доме имелось предостаточно. Дом, вероятно, принадлежал богатому купцу. Рыцари нашли в комнатах большое количество мотков шелка, неописуемой красоты ковры, золотую утварь. Все это снесли в одну кучу для дальнейших распоряжений графа. Штернберг оглядел богатство и, усмехнувшись, демонстративно поставил ногу на один из мотков сукна.

– Друзья мои, – сказал он – сегодня великий день! Мы ждали его так долго! Каждый из вас заслужил его своей кровью и доблестью! И каждому из вас будет воздано по заслугам. Вносите сюда свои вещи и оружие. Устроим пир из всего, что у нас есть из еды! А потом по справедливости разделим эти сокровища.

Пока рыцари пошли выполнять указания графа, в дом вошли пятеро воинов во главе с Гансом. Они вели старика и двух девушек.

– Господин граф, эти сарацины пытались бежать через сад, но мы поймали их! – сказал Ганс, похотливо осматривая девушек.

Все трое, несмотря на дорогую красивую одежду, были сильно истощены и еле держались на ногах. Они со страхом смотрели на крестоносцев.

– Правильно сделали. Молодцы! Получите от меня награду. А теперь можете идти.

Граф подошел поближе и стал внимательно рассматривать хозяев дома. По тому, как одна из девиц подобострастно вела себя со стариком и второй девушкой, стало понятно, что она, наверно, просто служанка. Но она-то и была очень симпатичной. Смуглая, с полными чувственными губами и высокой грудью, она вызвала у графа сильное желание. У него давно не было женщины, и Штернбергу не терпелось утолить зов плоти.

Старик с длинной бородой не вызвал у графа никакого интереса. А дочь его с курносым носом и выступающими вперед двумя верхними зубами заставила Штернберга поморщиться.

Тут рыцари внесли вынутые из седельных сумок рыбу, вино, хлеб, фрукты, вяленое мясо и стали раскладывать все это прямо на один из ковров. Пленники, увидев еду, жалобно заскулили, протягивая к ней руки.

Штернберг, немного насладившись сценой унижения и той безграничной властью, что теперь имел над этими сарацинами, взял каравай хлеба и пару кусочков мяса и поднес их к лицам пленников. Те с жадностью потянулись за ними. Граф разжал руки, и еда упала на пол. Старик и девушки стали подбирать их с остервенением. Пока они дрожащими руками отправляли в рот куски нехитрой снеди, граф пристально смотрел на служанку. Она заметила его взгляд и ответила на него таким же пламенным блеском глаз. Штернберг не ожидал такого, но был очень обрадован – не придется брать арабку насильно. Он взял мех с вином и, наполнив им трофейную золотую чашу, протянул служанке.

Через час граф лежал в чане с горячей водой, разомлевший и довольный. Из кувшина ему на плечи лилась вода. Полуобнаженная служанка, представившаяся Тукелью, растирала ему спину. Графу были очень приятны ее нежные движения, но он, дернув плечами, остановил их и, повернувшись, притянул девушку к себе. Она почти не сопротивлялась. Штернберг сорвал с нее одежду и опрокинул к себе в чан, расплескав воду. Он отметил, что ее худоба временна и, если Тукель подкормить, она станет самим воплощением сладострастия.

Часть вторая. Ангел и демон

Глава пятнадцатая. Битва при Бувине

С самого раннего утра молодой граф Оливье де Ла Мэр не вылезал из седла. Находясь в центре походной колонны, он не мог даже перестроиться в другой ряд, не говоря уже о том, чтобы вообще покинуть отряд герцога Фландрии, хотя приставленный к нему оруженосец герцога давно перестал за ним следить. На полях, где ярко-зеленая трава и душистые цветы нежились под жарким летним солнцем, стоял зловещий, все нараставший гул. Топот тысяч коней сливался с бряцанием оружия, задиристые французские слова смешивались с грубой немецкой бранью и английским бахвальством. Армия союзников, наступавшая широким фронтом, уже села на хвост французскому королю, и всех охватил задор предстоявшего долгожданного большого сражения.

Уже много веков не видела французская земля так много врагов, как этим летом 1217 года от Рождества Христова, объединившихся, чтобы разодрать ее в клочья и ухватить каждый себе кусок. В середине шла колонна немцев под предводительством императора Оттона Брауншвейгского, по примеру древних воителей правившего колесницей, на которой был укреплен штандарт – орел с позолоченными крыльями, попирающий дракона. Оливье де Ла Мэр повернул голову направо и зло посмотрел на германский штандарт. Сколько раз он слышал, как похвалялись друг перед другом немецкие рыцари в том, сколько они уже убили и еще убьют французских рыцарей и как будут делить щедрый французский край, особенно бездонные богатства французских монастырей. Но ничего, думал Оливье, рыцарей у Филиппа II значительно больше, чем во всем войске союзников, и отваги у его соотечественников не меньше, а значит, сломают они хребет немецким псам. Еще дальше, за войском императора, шла колонна, состоявшая из англичан герцога Солсбери, по прозвищу Длинный Меч, и наемников-брабантцев графа Булонского. Вот кого Оливье люто ненавидел. Английские лучники, хвастая своим умением стрелять, грозились воткнуть по стреле каждому французу, что встанет на их пути, а их женам кое-чего другого, чтобы те навсегда запомнили английскую меткость. Брабантские алебардщики и копейщики, как и все наемники, ждали хорошего грабежа, и им было абсолютно наплевать, что когда-то они служили королю, а теперь идут его разорять. Оливье мучился вопросом – как мог граф Булони Рено де Даммартен, друг детства короля, вдруг забыв все, обратить против него оружие. Неужели узы дружбы ничто по сравнению с жаждой власти и наживы? Оливье горько усмехался своей наивности. Если уж Рено, с кем Филипп делился своими сокровенными мыслями, планами, мог предать его, то чему удивляться, что первый союзник и лучший из королевских вассалов – граф Фландрии Ферран – стал злейшим его противником? Непомерное честолюбие Феррана явно звало его к престолу.

Оливье было стыдно. Он ненавидел себя за то, что оказался в рядах врагов своего короля, своей родины. И лишь один человек был его оправданием – барон Франсуа де Мо. Его он хотел встретить и убить, а барона, числившегося в рядах королевских рыцарей, Оливье мог встретить только в битве, ибо путь в Париж ему был закрыт. В сотый раз, перемалывая жерновами своей огрубевшей от нанесенных ран души дни недавнего прошлого, перевернувшие его жизнь и жизнь его семьи, Оливье все-таки приходил к выводу, что поступил правильно, примкнув к армии союзников.

Еще год назад двадцатилетний Оливье де Ла Мэр с гордостью носил звание королевского рыцаря, жил в Париже и довольно успешно выступал на рыцарских турнирах. Он был счастлив своей успешностью и любовью королевской фрейлины Катрин де Понтейл. Оливье уже собирался предложить ей руку и сердце, но тут на горизонте ветреной Катрин замаячил Франсуа де Мо, недавно вернувшийся из Крестового похода против альбигойцев. И пусть он не слыл при дворе храбрецом, но зато был очень богат, молод, хорош собой и умело выслуживался перед королем, к тому же Филипп помнил его отца, сопровождавшего своего государя в Палестину, и потому постоянно держал при себе. Словом, о любви Франсуа и Катрин говорил весь двор. А Оливье ходил, повесив нос. И возможно, со временем бы он и смирился, но де Мо, знавший о чувствах молодого графа к Катрин, постоянно издевался над ним. Прямых оскорблений не было, поэтому де Ла Мэр не мог вызвать де Мо на дуэль, да к тому же благородное сердце графа щадило чувства Катрин, ведь один на один он бы убил барона. Вскоре Катрин стала баронессой де Мо. Но счастье продлилось недолго. Не выносив ребенка и половину срока, она умерла, родив недоразвитый мертвый плод. Не прошло и месяца после ее смерти, а де Мо уже обзавелся любовницей. Узнавший об этом, Ла Мэр не мог простить де Мо такой подлости и пошел вызвать его на поединок.

Но как раз в тот день пришло известие о том, что его семья лишена титулов и земель, а ему следует как можно быстрее покинуть двор и вообще Париж. Оливье тогда не сразу понял, каким образом на его род, верой и правдой служивший королю, легло чудовищное обвинение в альбигойской ереси. Уже потом отец рассказал ему, кто нанес им удар в спину. Симон де Монфор – один из лучших полководцев своего времени, злой гений Альбигойской войны, возглавивший поход протии еретиков, не простил отцу Оливье – графу Роберту – обиду далекого прошлого и припомнил королю дальнее родство рода Ла Мэр с семьей Сен-Жилль, к которой принадлежал возглавивший еретиков граф Раймонд Тулузский. Кровожадный и беспощадный, он хорошо поживился за счет несчастных еретиков и теперь вознамерился присоединить графство Ла Мэр к своим владениям. Победоносному военачальнику, принесшему королю ключи многих городов и награбленные богатства, король охотно поверил, и Оливье в одночасье стал никем. И когда он встретился с де Мо, барон, злорадно усмехнувшись, высказал ему в лицо все, что он думает о нем и его семье еретиков, а потом приказал слугам бить проклятого альбигойца палками. Застигнутый врасплох и потому тяжело избитый Оливье не хотел больше жить. Он думал покончить с собой, не в силах выдержать позора, но перед этим хотел в последний раз повидаться с родителями. Однако, встретившись с отцом и матерью, вспомнив сестру, воспитывавшуюся в монастыре, Оливье передумал. Он решил мстить.

Обстановка вокруг Франции накалилась. Англия, Германская империя и мятежные бароны подняли свои мечи против короля Филиппа. Оливье ничего не стал говорить отцу, ибо тот бы его не одобрил. Даже в опале Роберт продолжал хранить верность своему королю. Поэтому, убрав с доспехов герб, чтобы остаться неузнанным, Оливье присоединился к войскам союзников. Но появился он в их лагере ночью, поэтому был принят за шпиона и утром предстал перед Оттоном Брауншвейгским. Император даже не поднял глаз с карты Франции, над которой склонился, обсуждая с остальными сеньорами преследование армии Филиппа, а просто махнул рукой, чтобы шпиона увели и немедленно казнили. Оливье закричал, что он не шпион, что он ненавидит короля и хочет сражаться против него. Сам он не чувствовал никой ненависти к своему государю, только обиду. И накануне стал сомневаться, надо ли ему вступать в армию врагов Франции. Но теперь путь назад был отрезан. Граф Фландрии, приняв участие в судьбе Оливье, попросил Оттона передать молодого человека ему. Император рявкнул, что ему все равно, главное – пусть этот юнец проваливает из палатки. Так Оливье де Ла Мэр оказался под знаменем Фландрии. Ее граф Ферран велел Оливье быть всегда у него на виду, иначе ему грозила смерть, как предателю.

Погрузившись в себя и предаваясь воспоминаниям, Оливье и не заметил, как армия остановилась и стала строиться в боевые порядки. Какой-то рыцарь рядом с ним сказал, что французы встали у селения Бувин, и эти слова вернули его в реальность. Оливье вспомнил, что два года назад он проезжал через Бувин вместе с Катрин де Понтейл, сопровождая ее в Париж, и они даже остановились в Бувине на ночлег. Катрин была со своей матерью и сестрой и возвращалась в столицу из дома, где скончался ее отец. Оливье тогда весьма неуклюже пытался ее утешать, а она словно и не замечала его неуместных ухаживаний и все время плакала.

Оливье слегка тряхнул головой, как бы отгоняя воспоминания. Он понял, что судьба привела его на это поле близ Бувина. Поправляя кольчужный капюшон, он оглядел фронт французских войск, занявших весьма удобную оборону в долине реки Марки. Впереди стола пехота и лучники, за ними многочисленная рыцарская конница. Оливье разглядел и дорогую его сердцу Орифламму, грозно развернувшуюся над королевскими рыцарями Филиппа.

Было три часа пополудни. Высоко стоящее солнце било в глаза армии союзников.

Наступил момент, когда вот-вот начнется бой и нервы натянуты тугой тетивой лука, когда что-то глубоко в сердце дрожит, прикрытое решимостью и сознанием величия момента, но ты понимаешь – это страх. Страх перед смертью, уже расправившей крылья над полем брани. Тысячи воинов сейчас почувствовали почти одно и то же, их мускулы напряглись в унисон душе, а все чувства сошлись в одном.

И вот, как хохот ангела смерти, заиграла боевая труба – корникс.

Граф Фландрии и его фламандские рыцари, щуря глаза, ждали, когда же французы пойдут в атаку. Бранясь на французского короля, они горячили коней, видя, как центр союзного войска, состоявший из немцев, выдвинулся вперед и несколько тысяч саксонских пехотинцев, подняв лес копий, неспешно стали пересекать долину.

Наконец французы решились, и от их правого фланга, которым командовал герцог Бургундский, отделились полторы сотни всадников и, проехав через ряды собственной пехоты, аллюром помчались на фламандцев. По мере их приближения стало понятно, что это не рыцари, а легкая конница. Это были сержанты из аббатства Святого Медарда, простые служивые люди, лишенные тяжелых доспехов рыцарей. Увидев людей «подлого» происхождения, фламандцы возмутились, они хотели славы и достойных соперников, равных им по древности родов и титулам. Оливье с усмешкой наблюдал за бешенством своих союзников и думал о том, что чувствует сейчас каждый из этих легких конников, идя на верную смерть.

Изрыгая проклятия, фламандцы не стали двигаться навстречу сержантам, а ждали их с холодным презрением неприступной стеной.

Передние ряды конных сержантов сшиблись с рыцарями…

Так волны разбиваются об утес. Легковооруженные конники герцога Бургундского не могли противостоять закованным в доспехи рыцарям и погибали под их мечами один за другим. Фламандцы разили врага и его лошадей, но упорные сержанты продолжали бой пешими и также наносили урон рыцарям. По мере того как все меньше становилось воинов герцога, фламандцы стали вырываться вперед, ища себе более достойного противника. Оливье де Ла Мэр не отставал от остальных.

Граф Фландрский, поклявшийся лично убить Филиппа, вырывался вперед, нагнув копье. Рядом с ним летел знаменосец, высоко подняв колыхавшуюся на ветру хоругвь Фландрии с изображением черного льва на желтом поле.

Ополченцы Шампани и Пикардии, стоявшие в первом ряду на правом фланге французов, с ужасом смотрели, как к ним, заставляя дрожать землю, неумолимо приближаются беспорядочной толпой фламандские рыцари. Горшечники, оружейники, пекари, красильщики, ткачи и мелкие лавочники, наспех вооруженные за счет городской казны в час великого испытания для их родины, они были бодры, когда уходили из родных домов, обещая родным принести назад славу, а возможно, и богатство. Но теперь, когда покрытые пеной оскаленные морды фламандских коней и рыцарские копья нависли над ними, ополченцы дрогнули. Страх обуял людей, никогда не видевших и не знавших войны. Они даже не смогли оказать сколько-нибудь организованного сопротивления. При первом же ударе фламандских рыцарей, мчавшихся впереди всего левого фланга, пехотинцы, в панике оставив свои позиции, побежали, настигаемые копьями, мечами и топорами.

Странно, но Ла Мэр не чувствовал удовлетворения от своей мести. Он резал и топтал простых людей, не имевших к трагедии его семьи никакого отношения. Он окончательно пожалел, что пришел в армию союзников и выступил против своего короля. Но уже ничего поделать было нельзя. Захваченный бурей боя, увлекаемый потоком фламандцев, Оливье де Ла Мэр двигался все вперед и вперед, топча копытами коня шампанских и пикардийских ополченцев, туда, где стояли грозным строем французские рыцари.

Выкрикивая девизы, с именем святого Дени на устах, французские сеньоры бросили коней во встречную атаку на приближающегося врага. Престарелый грузный герцог Эд Бургундский по-молодецки легко поднял и опустил тяжелое боевое копье, прижал к груди стальной щит. Сегодня день, когда старики становятся вновь молодыми, а молодые навеки таковыми и остаются. Герцог спешил, чтобы не остаться в хвосте атакующего отряда. Его вороной конь, давно привыкший к большому весу седока, с ходу набрал скорость и вынес герцога прямо на фламандских рыцарей, пронзивших французские ряды. Оливье де Ла Мэр мощным натиском опрокинул Эда Бургундского на землю. Но оруженосцы следовали за сеньором неотступно. Раненый вороной был уже не боец, и герцогу тут же предоставил своего дестриера один из оруженосцев. На Оливье мчался Готье де Шатийон, граф де Сен-Поль, которого он часто видел при дворе. Окрыленный победой над самим герцогом Бургундским, он хотел свалить и графа де Сен-Поля, но тот не позволил проделать с ним то же самое. Противники сшиблись, и Ла Мэр еле удержался в седле, получив легкую рану на правом плече, а де Сен-Поль рвался дальше, туда, где вздымалось над сражающимися знамя Фландрии. Там и был граф Ферран.

Бой между рыцарями с обеих сторон шел ожесточенный. Разноцветные рыцарские сюрко и попоны дестриеров перемешались, создавая впечатление карнавала смерти. И тут с фланга появились войска барона де Монморанси, шедшие с левого берега на соединение с герцогом Бургундским. Рыцари Монморанси горячили коней, желая скорее рвануться в битву. Там их ждала слава и богатые пленники. Как только колонна конницы перешла через брод, она рассыпалась на берегу. Матьё де Монморанси понимал – лучше ударить сомкнутым строем, подобно его пехоте, что, прикрывшись длинными щитами и выставив копья, лавиной надвигалась на левый фланг союзников. Но Матьё сам был рыцарем и знал, что удержать дворян в строю, заставить каждого из них сравняться с другим и идти вперед, покорными воле одного человека – военачальника, было не реально. И когда рыцари Иль-де-Франса, стараясь опередить друг друга, бросились на врага, барон де Монморанси закричал что было сил свой девиз: «Да поможет Бог первому барону христианского мира!» и, покачивая плюмажем на шлеме, помчался вслед за остальными.

Ла Мэр один из первых понял, что все кончено, и поспешил отступить. И вовремя. Пехота Монморанси в сомкнутом строе ударила по фламандцам. Рыцари Иль-де-Франса завершили окружение. Началась резня. Зажатые со всех сторон, фламандцы крутились на месте, не находя выхода, а те, кто был с самого края, уже гибли под давлением мощных клещей французов. Храбро сражались фламандцы, но уступили силе. Граф Фландрии Ферран, сбитый с коня, раненый, кипя от ярости, сдал свое оружие под блеск направленных на него мечей, а жалкие остатки его войска рассеялись. Хоругвь Фландрии больше не развевалась над полем боя.

Разгромив левый фланг противника, войска герцога Бургундского и графа Монморанси поспешили на выручку центру.

Тем временем в центре дела для французов складывались плохо. Три сотни имперских рыцарей под предводительством Конрада Дортмундского, Оттона Текленбургского, Герхарда фон Рандероде и Карла фон Лихтендорфа атаковали и опрокинули многочисленное пешее ополчение Иль-де-Франса и Нормандии. Затем они расступились и пропустили три с половиной тысячи саксонских пехотинцев, идущих железной стеной во фланговом строе. Рыцари Филиппа ничего не могли поделать против сметающей все на своем пути фаланги и клиньев и в отчаянии врубались в их ряды, проделывая узкие кровавые полосы, и тут же поглощались железным потоком. Закрепляя свой успех, имперские рыцари уже под предводительством императора Оттона устремились прямо к французскому королю.

Сюда в кульминационный момент боя и вынесло Оливье де Ла Мэр. Теперь уже жалеть о своем участии в битве вообще не приходилось: главное – остаться в живых! А это возможно, если сам будешь убивать. Он рубил, не жалея сил, давя упавшего врага копытами дестриера. Его сердце пылало яростью и отвагой. Слепое ожесточение полностью поглотило все его существо, уничтожив все другие чувства. Бледное от природы лицо Оливье стало красным от бившей фонтаном крови после каждого взмаха меча. Он видел недалеко перед собой короля Филиппа и несколько королевских рыцарей, что еще остались со своим государем. Они с трудом отражали натиск саксонской пехоты.

Король Филипп сражался отчаянно. Немецкие пехотинцы падали, сраженные ударом королевского меча, но продолжали лезть в бой. Они окружили короля. Крючьями, прикрепленными к древкам копий, они стащили Филиппа с лошади. Ему нанесли несколько ударов, но толстая тяжелая кольчуга и стальной шлем выдержали. В это время королевский знаменосец Галлон де Монтеньи, опуская и поднимая Орифламму, требовал помощи. Пьер Тристан, разметав своих противников, первым пришел на выручку государю. Он примчался к упавшему королю, спрыгнул с коня и перебил нескольких немцев, находящихся над беспомощным Филиппом. Затем он помог королю подняться и предложил ему своего дестриера. Пока король садился в седло, храбрый Пьер Тристан прикрывал его от вражеских мечей и копий своим мечом и грудью.

Видя, как ловко действует Пьер – его былой товарищ, Оливье залюбовался им и на секунду задумался. Его отделяло от короля какие-нибудь пятьдесят шагов, и жажда мести, возможно, могла быть утолена, но он знал, что рука его не поднимется ни на государя, ни его былых друзей, защищавших Филиппа. Даже ненависть к де Мо исчезла. Оливье все бы отдал сейчас, чтобы оказаться рядом с Пьером Тристаном, Галлоном де Монтеньи, Генрихом де Баром и биться за своего короля до последнего вздоха. Что ж? Не все еще потеряно. Рядом с ним по направлению к королю помчался немецкий граф Карл фон Лихтендорф с тремя оставшимися при нем рыцарями, и Оливье во что бы то ни стало решил остановить его. Заставив коня сделать прыжок, он почти догнал Лихтендорфа, но тут перед ним красной молнией пронеслось древко с Орифламмой и сбило его на землю. Галлон де Монтеньи, не узнав в Оливье своего былого товарища, как ему казалось, предотвратил еще одну опасность, грозящую Филиппу II.

Ла Мэр упал очень неудачно. Он сломал себе левую лодыжку, и его чуть не затоптали еще несколько немецких рыцарей под предводительством Герхарда фон Рандероде. Пытаясь подняться и нащупать рядом с собой выпавший меч, он видел, как отчаянно рубится молодой граф Генрих де Бар сразу с двумя немецкими рыцарями, как Пьер Тристан и еще несколько французов пленяют израненного Карла фон Лихтендорфа. К королю со всех сторон спешила подмога. Войска графа де Монморанси и герцога Бургундского мчались на помощь истекающему кровью центру французской армии. В это время упорные немцы вновь пошли в атаку на короля. Удар правого фланга был ошеломляющим. Немецкие пехотинцы и рыцари во множестве гибли, теснимые французами.

Видя, что вокруг него не осталось сражающихся, Оливье попытался подняться, опираясь на меч. Но неожиданно меч был выбит из его руки, и граф повалился на землю. Кто-то грубо схватил его за шиворот и подставил к горлу кинжал.

– Это ты, малыш Ла Мэр! – услышал он позади себя ненавистный голос барона де Мо. – Я так и знал, что ты будешь сегодня здесь вместе с предателями Франции.

– Я был с ними, чтобы найти тебя! – прохрипел Оливье.

– Ха-ха! А первым нашел тебя я, маленький ублюдок. Что, готов предстать перед королем? Или боишься? Кажется, ты напустил в штаны?

– Заткнись, де Мо! Уверен, ты сам появился рядом с государем, когда опасность миновала, а до тех пор отсиживался в тылу! Ведь ты же трус, это все знают.

Оливье почувствовал, как его шея освободилась от кинжала и барон больше не держал его. Он вновь попытался подняться. Франсуа де Мо – стройный, черноволосый, в черных доспехах – стоял перед ним, словно ангел смерти.

– Ты хочешь драться со мной? – усмехнулся Оливье. – Весьма благородно, несмотря на то, что у меня сломана нога. Как только могла Катрин полюбить такое ничтожество?!

– Нет, Ла Мэр, я не буду драться с тобой. Слишком много чести для еретика и предателя. Я здесь, чтобы казнить тебя.

Оливье понял – барон не шутит. Граф поднял глаза к небу, пытаясь прочитать молитву.

– Умри без покаяния, Ла Мэр!

Барон, с перекошенным от ненависти лицом, с размаху вонзил меч в грудь Оливье. И мир вокруг перестал существовать.

Большой ворон, медленно обведя окрестность черными угольками глаз, словно принюхивался, чуя смерть. Он взлетел с крыши дома старосты Бувина и, немного покружив, выбрал точное направление. Он не спешил, ожидая своих сородичей, уже показавшихся на горизонте. Ворон был старый, но за всю свою долгую жизнь ему еще не выпадал шанс так попировать вволю, как в этот день. Со знанием дела он смаковал смерть, глядя на поле под собой. Вот тень от его крыльев проползла над трупами девятисот наемников-брабантцев, полегших в жестокой сече, но не отступивших ни на шаг с занимаемой ими позиции. Сотни мертвых коней, легких французских сержантов и рыцарей, лежащих вперемешку с брабантцами, молча говорили, каких трудов стоило сокрушить неприступную стену из копий и алебард. Ворон летел дальше, туда, где валялся в грязи штандарт Оттона Брауншвейгского и копыта французских коней, мчавшихся в погоню за убегающим императором, все глубже вдавливали в землю гордого немецкого орла. Ворона привлекли красные накидки английских лучников, как снопы поваленных под серпом бешеной атаки. Бахвальство и меткость не помогли им, и они, мечтавшие покорить французскую землю, вскоре, брошенные в братскую могилу, сами станут этой землей. Ворон начал спускаться к одному лучнику, но тут стрела просвистела рядом с ним, и он, зло глянув, на тех, кто мешал его добыче, взмыл вверх. Он покружил над скопищем пленных, громким карканьем предсказывая скорую расплату для графа Булонского Рено де Даммартена и графа Фландрского и словно смеясь над графом Солсбери, потерявшим на поле Бувина все свое войско.

Ворону надоело кружить. Он изрядно проголодался и опустился на живот одного из трупов. На одежде убитого белокурого юноши не было герба, а рыцарские шпоры уже были сняты мародерами. Ворон, быстро перебирая лапами, добрался до головы, смотревшей в небо тусклыми безжизненными глазами.

Глава шестнадцатая. Кристабель

В ясный полдень октябрьского дня 1217 года к воротам замка Шос, стоящего на высоком берегу Луары, подъехал экипаж в сопровождении пяти вооруженных слуг. В замке приезжих давно ждали – вся челядь высыпала к воротам. Из экипажа первым вышел высокий седовласый мужчина, выглядевший много старше своих сорока пяти лет. На нем был рыцарский пояс и длинный меч, торчавший из-под плаща. На груди его коричневого камзола был изображен герб – белые волны на синем поле. Это был граф Роберт де Ла Мэр. Он протянул руку своей спутнице. Она оперлась на нее и вышла из экипажа. Ступив на землю, она скинула с головы капюшон длинного, до пят, плаща и глубоко вздохнула.

– Вот я и дома! – громко сказала девушка. – Столько лет прошло, а почти ничего не изменилось!

Она окинула взглядом замок и улыбнулась.

– Пойдем, Кристабель, – сказал отец, – все уже собрались и ждут.

– Я хочу посмотреть на реку, батюшка!

– Позже, моя дорогая. Знатный обед в честь твоего возвращения уже стынет. Да и матушке не терпится тебя обнять!

– Тогда пойдем скорее! Я так по всем вам соскучилась!

Ворота замка открылись, и Кристабель с отцом пешком вошли внутрь (так пожелала сама Кристабель), а карета со слугами ехала сзади.

Челядь тут же осыпала свою молодую госпожу заранее приготовленными букетиками полевых цветов, заиграли пастушьи рожки, стражники, одетые по-праздничному во все новое, склонились пред Кристабель. У ворот донжона дочь встречала с распростертыми объятиями мать – Луиза де Ла Мэр. В свои сорок три года она была стройна, пышногруда и еще чрезвычайно привлекательна для мужчин.

– Матушка! – закричала Кристабель и, подбежав к ней, с нежностью обняла. Луиза заплакала от радости и поцеловала дочь.

Затем Кристабель отправилась в свою комнату и была несколько неприятно удивлена, что в ней оказалось все по-другому. Исчезли ее детские игрушки, кровать стояла в другом месте и под другим балдахином, да и все было чужим. Прежними остались только гобелены. На вопрос, почему все так изменилось, служанки смутились и сказали, что сеньор граф сам расскажет.

Кристабель переодели в специально приготовленное для нее платье небесного цвета, а шею украсили ожерельем из мелких драгоценных камней. После пяти лет, проведенных в монастыре, наряды для девушки были высшим счастьем. И вообще, зная, что она теперь дома, рядом со своими близкими, Кристабель все время улыбалась. Ее веселый голос, словно ручей, звучал в полутемных комнатах и коридорах замка.

Наконец все расселись в гостиной за большим столом. В честь возвращения Кристабель был устроен настоящий пир. Кроме графа и графини, были приглашены еще несколько вассальных рыцарей, сохранявших верность Роберту де Ла Мэр и во время опалы. В основном это были старые вояки, спутники его молодости. Родственников не было. Да и их осталось-то всего двое. Двоюродная сестра Луизы Маргарита жила в Тулузе. Ехать было далековато, и поэтому она отсутствовала – не такое уж и важное событие, чтобы ехать за тридевять земель! А со стороны графа Роберта был лишь уж совсем дальний родственник – епископ Нармэ Гийом де Буле. Старик пользовался дурной славой, и Ла Мэр с ним не общался уже много лет.

Итак, во главе стола сидел сам граф Роберт де Ла Мэр, по правую руку от него – жена, по левую – дочь. Место Оливье пустовало. Дальше за столом расселись гости. Слуги стали носить блюда: жареные гуси, кабанья голова, рыба в заманчиво пахнущем соусе, виноград, целые горы пирогов с различной начинкой – грибами, яблоками, зайчатиной – и, конечно же, вино – местное из виноградников Ла Мэр.

Прибежал старый огромный волкодав Жермен. Кристабель ласково потрепала его по лохматой шее, и он лег у ее ног. После короткой молитвы обед начался. Рыцари интересовались, чему Кристабель обучили в монастыре, хорошо ли теперь она знает латынь. Некоторые шутили, что теперь есть кому написать для них завещание. Мать все время молчала и почти ничего не ела. За долгие годы разлуки с короткими свиданиями она так истосковалась по дочери, что просто не отводила от нее глаз. Да просто от такой красавицы, которой стала Кристабель, и невозможно было отвести глаза!

Большие миндалевидные серые глаза из-под длинных ресниц смотрели немного задумчиво. Золотые локоны, слегка завиваясь, волнами струились на худые, еще детские плечики. Кораллового цвета губы, когда Кристабель улыбалась, создавали впечатление распустившегося бутона розы. На правом плечике, как одинокая звезда, лежала маленькая мушка. А ручки! Эти маленькие розовые ручки, почти прозрачные, казалось, были подарены ей Создателем, чтобы дарить восхищение своей трогательной невинностью и изяществом. Обтягивающее платье подчеркивало ее очень стройную фигуру, высокую грудь и тонкую талию. Казалось, что от Кристабель исходит какое-то сияние. Сияние молодости и беспечности.

А вот граф Роберт, несмотря на улыбку на лице, все-таки был грустен. Как ни скрывал он свою печаль о сыне, это ему не удавалось. По дороге в Шос Кристабель спрашивала о брате, но граф пока не сказал ей правды, отговорившись, что Оливье давно и далеко уехал.

Когда обед закончился и рыцари стали расходиться, граф ушел в свою комнату, а за ним, держа в зубах кость, топал Жермен. Графиня пошла отдавать приказания на кухню, а Кристабель, выждав немного, отправилась к отцу.

Роберт де Ла Мэр сидел в кресле, обитом красным бархатом, смотрел на пылающий в большом камине огонь и потягивал из серебряного кубка вино. Жермен лизал его правую руку. Граф вспомнил, как в детстве его сын играл с матерью этого пса. Маленький Оливье души не чаял в своем четвероногом друге. Ложась спать, он читал молитву не только за себя, но и за свою собаку. А когда на охоте ее задрали волки, Оливье отказался от еды и целую неделю провел в своей комнате, прося Бога, чтобы его собаку приняли в рай. Мальчик настолько ослабел, что не поднимался с постели, а потом заболел. Больших трудов стоило тогда родителям поднять сына на ноги. Оправившись от болезни, юный граф обратил внимание на маленькую вислоухую собачонку, почти копию погибшей. Это был ее щенок. Оливье назвал его Жерменом.

А теперь вот старик Жермен жив, а графа Оливье уже нет на этом свете, никто не знает, где его могила. То, что сына нет в живых, Роберт де Ла Мэр знал наверняка. Сильно привязанный к семье, Оливье, будь он хоть очень далеко, дал бы о себе знать. Много раз граф мог осведомиться у короля о судьбе сына, но он этого не сделал. Да и знал ли король? Вряд ли. Какое ему, могущественнейшему монарху Европы, дело до одного из многих тысяч провинциальных дворян?

Граф услышал стук в дверь и разрешил войти. Увидев, что это Кристабель, он улыбнулся.

– Я не помешала вам, батюшка?

– Ну что ты, милая! Ты мне никогда не мешаешь! Мы столько лет были в разлуке, а теперь я рад видеть тебя каждую минуту. Садись вон в то кресло, у камина. Гости уже разошлись?

– Да. Никогда не думала, что мое возвращение домой может стать таким важным событием!

– Ты наше с Луизой сокровище! Мы очень ждали тебя.

– Батюшка, расскажи мне, как вы жили, пока я воспитывалась в монастыре.

– Так же, как и сейчас, только скучали без нашей маленькой принцессы.

– Я вижу, что в Шосе многое изменилось за время моего отсутствия. Появились новые люди, комната моя стала совсем чужой…

– Кристабель, милая моя, все меняется.

– Но еще в монастыре у меня возникло странное подозрение, что вы некоторое время не жили в нашем замке.

– Что ты такое говоришь?

– Да, я краем уха слышала, как говорила матушка настоятельница про немилость, в которую впал у короля наш род. К тому же раньше вы приезжали навещать меня по дороге из Мюпертюи в сопровождении слуг и охраны, а потом по дороге из Орлеана с двумя-тремя слугами и без охраны. Я все это видела из окна. И несмотря на то, что во время наших кратких свиданий вы улыбались и радовались мне, я видела в глазах ваших и матушкиных печаль и боль.

– Не выдумывай, Кристабель, тебе все это показалось!

– Батюшка, шила в мешке не утаить. Рано или поздно тебе или матушке все равно придется мне рассказать. Мне уже двадцать первый год!

Граф Роберт и сам прекрасно понимал, что объяснений не избежать, но он был не готов давать их прямо сейчас. Ему хотелось, чтобы его дочь в день своего приезда не печалилась. Праздник должен быть праздником, а остальное потом.

– Прошу тебя, я ведь не отстану. Не надо жалеть меня, говори все как есть.

– Хорошо, Кристабель. Будь по-твоему, – со вздохом сказал граф и залпом допил вино в кубке. – С чего бы мне начать?..

– Время у нас есть. Давай с самого начала.

– Давно это было. Когда еще твоя мать была моложе, чем ты сейчас. В нее разом влюбились два человека – я и некий Симон де Монфор. Мы оба как могли добивались ее благосклонности, и в итоге повезло мне. Монфор же затаил обиду. Дело темное, да и всего не упомнишь. Я нанес ему оскорбление, а он открыл на меня в своей голове особый счет. И этот счет оплатил спустя много лет. Монфор поднялся высоко, возглавил Крестовый поход против альбигойских еретиков, а я так и оставался всего лишь провинциальным дворянином. Главой еретиков в этой войне был граф Раймонд Тулузский из рода Сен-Жилль, с которым Ла Мэр находятся в дальнем родстве. Кто для него раскопал генеалогическое древо – не знаю. Но это-то родство нам и не простили. Разбогатев на землях и золоте убитых еретиков, Монфор хотел все больше и больше. Позже он вообще получил большую часть Тулузского графства, герцогство Нарбоннское, виконтства Безье и Каркассон. Слава и власть его опьяняли, а кровь еще больше распаляла. Вообще это отпетый мясник. Под его началом и с его прямого согласия над этими альбигойцами творились страшные зверства. Тех, кто не мог заплатить за себя выкуп, кидали в подземелья, где они умирали голодной смертью. Однажды он захватил пленников – отца и сына. А потом себе в удовольствие наблюдал, как палач пытками заставил отца собственноручно повесить сына, после чего изрубил несчастного старика.

– Какой ужас!!! – воскликнула Кристабель.

– Ну да ладно! Я о них не сожалею – еретики заслужили эту участь. Так вот, Монфор захотел получить для себя и наш Шос, а для этого оболгал меня перед его величеством. Меня объявили пособником еретиков и отобрали все земли. Хорошо, хоть в живых оставили! Но король взял наше графство под свое покровительство, Монфору же не досталось ничего. А у нас остался только дом в Орлеане… Честь наша, как я тогда считал, была окончательна погублена! Много раз я писал королю, чтобы он еще раз рассмотрел наше дело, но тогда началась война с Англией, германским королем и мятежными баронами. Ему было не до нас. После победы над врагом я возобновил попытки. Три раза лично ездил просить аудиенции у короля. Но у него было много дел – в Париже его было не застать. И только третья моя попытка увенчалась успехом.

Роберт де Ла Мэр замолчал, собираясь с мыслями. Кристабель слушала его, почти не дыша.

– Продолжайте, батюшка! Прошу вас!

– Король принял меня и выслушал. Мы с твоей матушкой тогда были доведены до крайней степени нищеты. Я стоял перед королем почти в обносках и готов был уже упасть на колени и просить, но все-таки сдержался. Его величество внимательно смотрели на меня и долго молчали, пока я излагал суть дела, а потом пригласили меня к королевскому столу. Да, доченька, я обедал рядом с могущественнейшим из королей! Он вернул мне земли и свое былое расположение, а перед моим отъездом из Парижа вызвал меня и сказал, что ему очень понравилось, как я, несмотря на свою жалкую сущность, не упал на колени и не умолял. Он сказал, что многие знатные сеньоры, некогда задиравшие нос, а затем разгромленные им, унизительно просили пощады, позабыв в одночасье свою спесь и поступившись честью.

– А что же это за ересь такая, альбигойская, кажется? Я слышала в монастыре, как монахини с ужасом отзываются о ней. Но на мои вопросы они отвечали общими, ничего конкретно не значащими словами и все время крестились.

– Альбигойцами их назвали из-за города Альба, где она впервые и возникла. Приходили сюда, в Шос, двое. Странные люди! Много плохого о них говорят, а вроде все такие же, как мы. Твоя матушка приютила их, но я, зная, чем это грозит, на следующий день выгнал еретиков прочь. Они считают, что есть два начала – доброе и злое. Доброе – истинный Бог, Который сотворил невидимый простому смертному мир духов и дал людям Новый Завет.

– А кто же тогда создал Ветхий Завет? – удивилась Кристабель.

– Ветхий Завет, как считают еретики, дал людям Иегова – он и есть дурное начало, падший дух, сотворивший видимый мир, в котором мы живем. Сын Иеговы, Люцифер, пылавший непомерной гордыней, соблазнил часть небесных ангелов и заточил их в тела. Чтобы освободить пленных ангелов, составляющих особую, избранную группу людей, сошел с небес другой ангел – Иисус Христос, не принявший ни человеческой природы, ни истинного тела.

– Странное учение, – задумчиво промолвила Кристабель. – Но в чем смысл, чего они добиваются?

– Они разделяют всех людей на две группы, из которых лишь одна принимает участие в искуплении и может достигнуть спасения, другая же, ввиду своего происхождения от злого духа, неспособна к освящению, что освобождает ее от нравственности и чести. Мудрено? Понимаю. Забьешь этой дрянью голову, и можно с ума сойти или вообще превратиться в животное. Про это все те двое еретиков твоей матушке поведали, думали к своим поганым идеям приобщить. А после того как я их выгнал, Луиза мне рассказала, и мы вместе посмеялись от души. Но самое главное, в чем их первейшее зло, за что они и должны быть раздавлены, как слизни, – это то, что они отрицают любую власть – и королевскую, и церковную.

– Как же может человек жить без власти? Ведь даже в Библии сказано, что кесарю – кесарево, а Богу – Богово! – удивилась Кристабель. – Она была всегда, есть и будет, ибо без нее… Страшно подумать!

– Да, доченька, мир превратится без власти в кровавый кошмар. Вся мерзость наружу вылезет. Подлые людишки будут наравне с благородными! Нет, этого никогда не случится! С нами бог! Но это не единственное, за что их следует уничтожить. Еретики осуждают все, что связано с обычной человеческой жизнью, с окружающим нас миром.

– Не понимаю, батюшка…

– Ну, например, они осуждают употребление в пищу мяса животных, проклинают союз между мужчиной и женщиной, любую собственность человека! И самое страшное – они не почитают Святой крест, наши христианские таинства, да и всю церковь! В этом они подобны грязным язычникам.

– Какой ужас! Боже, наставь их на путь истинный! – вполне искренно воскликнула Кристабель, прижав руки к сердцу.

– Нет, – жестко сказал граф, – их истинный путь прямиком в ад. Там им самое место. У них есть Consalamentum – таинство, освобождающее человека от любых грехов без всякого покаяния. И знаешь, что для этого нужно?

– Нет, что?

– Да говорят, что совсем ничего. Просто возложение рук на Евангелие.

– И после этого можно так же убивать, грабить?..

– Нет, это своеобразное крещение обязывает альбигойцев жить суровой жизнью, в полном отречении, опасаясь любых грехов. Но я знаю случаи, когда проклятые еретики, для большей верности, заставляли людей отказываться от пищи, склоняли больного не пить лекарства и не есть и эти бедняги умирали голодной смертью!

– Бог покарает их! – сурово заключила Кристабель.

– Да, но мы должны покарать их прежде на земле, а Господь припомнит им все на том свете. И вот в этой-то ереси меня и обвинили, представляешь себе? Меня, доброго католика?!

– Слава Богу, теперь все позади! Осталось только, чтобы Оливье поскорее вернулся.

Граф Роберт опустил голову и ничего не сказал. Но его печальный вид не ускользнул от Кристабель.

– Вы не говорили мне, батюшка, но куда же он уехал? Почему так давно не давал о себе знать? Вижу, что вы что-то знаете, но скрываете от меня. Ах, зачем же? Сегодня вы решили мне все рассказать, так зачем останавливаться на середине пути? Он мой брат, я его очень люблю! Я должна знать все!

Кристабель подошла к отцу и обняла сзади его могучие плечи.

– Вижу, что вас что-то тревожит. Поделитесь со мной, – сказала она, склонив свою голову к голове отца.

Граф не пошевелился и долго смотрел прямо перед собой в пустоту. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском горящих в камине бревен.

– Мы тогда уже жили в Орлеане… Оливье приехал внезапно, – тихо начал Роберт де Ла Мэр, – и сказал, что в Париже для него больше нет места и он хочет проститься. Он был чем-то очень подавлен. На все вопросы он отвечал молчанием, и это нас еще больше тревожило. У меня появилась страшная мысль: уж не против ли короля Оливье собирается выступить, чтобы отомстить за поруганную честь нашей семьи? Я высказал ему это. Он постарался как-то уйти от прямого ответа, но я понял, что так оно и было. На следующий день я думал серьезно поговорить с Оливье: грозить, умолять – словом, делать все, чтобы он оставил свои безумные намерения. В этот вечер мы все втроем сидели за ужином и вспоминали тебя. Оливье очень горевал, что не увидел тебя. Твоя матушка сказала, что у вас еще вся жизнь впереди – налюбуетесь, наговоритесь друг с другом. Оливье тогда как-то особенно посмотрел на нас и сказал, что бесконечно нас любит. А утром, когда я пошел с ним поговорить, его уже не было в своей комнате. Он уехал еще засветло. С тех пор мы его больше не видели.

Кристабель рыдала, прижавшись к плечу отца. Роберт де Ла Мэр сам, еле сдерживая слезы, гладил головку дочери.

– Прошли недели, месяцы, а о нем не было никаких известий. Но мы продолжали ждать и верить, что Оливье объявится. И только когда пришло сообщение о страшном разгроме войск союзников при Бувине, во мне что-то внутри оборвалось. Я понял, что Оливье мы больше не увидим.

– Бедный, любимый мой Оливье! – пуще прежнего зарыдала Кристабель, сев на колени к отцу и скрыв лицо в складках его одежды.

– Я ничего не стал говорить Луизе о своих подозрениях. Да это и не нужно было. Человек живет надеждой. Она вот уже три с лишним года каждый вечер выходит на замковую стену и смотрит на дорогу, по которой уехал Оливье. Ты знаешь, милая моя, я и сам, как-то глядя на нее, вопреки здравому смыслу, стал верить, что он вернется.

– Он вернется! – почти в исступлении крикнула Кристабель. – Оливье обязательно вернется!

Глава семнадцатая. Франсуа де Мо

Холодным ноябрьским вечером по дороге, вьющейся по берегу Луары, ехал барон Франсуа де Мо с отрядом из десяти всадников. Он держал путь из Парижа в свои новые владения, оставшиеся ему после смерти родственника – шевалье де Брезе. Путь уже в течение двух дней был скучным. В это утро шел дождь, и все дороги развезло. Тучи нависали низко над землей. Луара дышала холодом и отчуждением.

Барон поминутно зевал и напряженно думал о ночлеге. Несколько попавшихся на пути грязных деревень не внушали доверия, и отряд продолжал путь в полном молчании. Рядом с де Мо ехал его оруженосец – Ариберт по прозвищу Черная Борода. Это был небольшого роста коренастый мужчина лет сорока пяти с густой черной бородой и усами. В отличие от остальных спутников барона, одетых в кольчуги, он был в простой дорожной одежде и в кожаной шапочке. Глаза Ариберта, маленькие, глубоко посаженные, и большой толстогубый рот придавали его лицу хищное выражение. Он периодически прикладывался к фляге с вином, отчего был уже изрядно пьян. Это явно не нравилось де Мо, и он бросал на Ариберта презрительные взгляды.

– Да перестанешь ли ты пить, грязная ты свинья?! – наконец не выдержал барон. – Того и гляди вывалишься из седла!

– Не беспокойтесь, хозяин, я крепок как дуб. В меня еще целая бочка поместится! – засмеялся оруженосец и смачно рыгнул.

– Тьфу ты, черт! – выругался де Мо и отвернулся.

Впереди показалась повозка с хворостом, в которую была запряжена дохленькая клячонка. Управлял повозкой отчаянного вида крестьянин. Увидав отряд, направляющийся прямо на него, он остановился.

– Эй, – крикнул де Мо, – ты знаешь, есть здесь поблизости какой-нибудь замок?

Крестьянин молчал и смотрел исподлобья.

– Ты что, оглох, дурень?! – заревел Ариберт. – Не видишь, тебя удостоил беседы сам высокородный барон де Мо?! Отвечай, негодяй!

– В миле отсюда, дальше по дороге, начнутся владения графа де Ла Мэр. Там его замок Шос. Граф – сеньор гостеприимный, он не откажет путникам в ночлеге, – тихо сказал крестьянин, поворачивая в сторону свою повозку и освобождая путь отряду де Мо.

– А ты чей будешь? – грубо спросил барон.

Крестьянин молчал.

– А ну его к дьяволу! – воскликнул Ариберт. – Поехали, сеньор, надо добраться в Шос до темноты.

– И то верно. Посторонись, холоп!

– О чем вы так задумались, мой господин? Уж не о встрече ли с отцом убиенного вами изменника?

– Ты, как всегда, прав, Ариберт. Признаться, я несколько удивлен. Не думал я о такой встрече. Впрочем, что мне в ней? Дело прошлое! К тому же король вернул семье Ла Мэр свое расположение.

– Интересно, а папаша знает, как погиб его сынок? Если да, то вас он и на порог не пустит, а то еще и на поединок вызовет!

– Откуда он может знать? Тогда была такая мясорубка, что трупы были навалены друг на друга, и большинство из них поглотила братская могила. К тому же я точно помню, что Оливье был без герба.

– Тогда отец, я уверен в этом, все еще ждет сына. Мечтает узнать о нем хоть что-нибудь! Думаю, вы могли бы ему сочинить нечто интересное.

– Ты хоть и пьян как сапожник, а соображаешь хорошо! За это я и держу тебя рядом с собой! Да, надо будет придумать историю покровожаднее. Ха-ха!

Некоторое время скакали молча. Де Мо погрузился в размышления. Ариберт наконец-то допил вино и, спрятав флягу, громко икнул. Вскоре показались стены и башни замка Шос. Отряд пришпорил лошадей. Но вот де Мо увидел на берегу, среди голых деревьев, сразу за стеной замка, фигуру девушки и приказал своим людям остановиться. Он отделился от них и один поскакал к незнакомке. Девушка, закутавшись в плащ, смотрела на серые волны Луары и, казалось, ничего не замечала. И только когда позади нее раздалось фырканье коня, обернулась.

– Приветствую вас, прекрасная сударыня! – сказал, улыбаясь, де Мо. – Имею честь представиться вам – барон Франсуа де Мо.

– Очень приятно, барон, а я Кристабель де Ла Мэр. Чем я могу быть вам полезна?

Кристабель любила под вечер выйти на берег Луары и в одиночестве смотреть на катящиеся волны. Отец говорил ей, что можно смотреть на реку и со стены замка, но Кристабель так долго жила в монастыре, что любые стены ей опротивели, ей постоянно хотелось простора.

Де Мо несколько опешил. Он не знал, что у Оливье есть сестра, и теперь был просто сражен ее красотой, несмотря на всю скромность одежд и капюшон. Несколько секунд он, не отрываясь, смотрел на нее. Пауза становилась уж совсем неловкой, и Кристабель повторила вопрос. Барон почувствовал, что сегодняшний вечер и эта встреча изменит его жизнь. Это чувство возникло внезапно, без каких-либо колебаний, из неоткуда. Он просто знал, что так будет, и все. Он понял, что свернул с дороги неспроста, повинуясь не просто интересу к женскому полу, а по велению судьбы. Барон спешился.

– Я с небольшим отрядом держу путь в одно из своих новых владений. Сегодняшняя погода не очень располагает к ночевке в дороге, и я позволю себе смелость просить вас, госпожа де Ла Мэр, впустить нас переночевать у вас в замке.

– Видимо, вы были уже осведомлены, что Шос – владения Ла Мэр?

– Не буду скрывать – да. Один крестьянин указал нам дорогу к ближайшему замку, и им оказался ваш Шос.

– Что ж, я думаю, мой отец, граф де Ла Мэр, не откажет вам в гостеприимстве. Пойдемте, я тоже немного замерзла, и пора домой.

– Вы часто совершаете подобные прогулки? – спросил барон, шагая рядом с Кристабель и ведя в поводу лошадь.

– Раньше, пока было тепло, почти каждый день, а сегодня, если бы не необходимость, я бы не вышла и вы меня не встретили.

– А что случилось?

– Наш пес Жермен каким-то образом нашел лазейку, перебрался за стену и убежал к реке. Я со служанками пошла его ловить. Жермена кое-как поймали, а я задержалась. Вот и вся история.

– Вы, видимо, очень любите своего пса!

– О да! Жермен нам как член семьи!

Де Мо махнул рукой своим людям, чтобы они следовали за ним. Те быстро подскакали, и барон представил им Кристабель. Воины почтительно приветствовали графиню. Ариберт, незаметно для Кристабель, сделал барону похотливый жест, и глаза его загорелись недобрым огнем. Де Мо, также незаметно для Кристабель, показал оруженосцу кулак. Тот усмехнулся.

Вся компания приблизилась к открытым воротам Шоса. Стражники по первому слову Кристабель пропустили гостей. Де Мо с людьми остался во дворе замка, а Кристабель пошла сообщить о них отцу.

Вскоре граф де Ла Мэр сам спустился поприветствовать гостей и пригласить их под свой кров. Барон де Мо кратко рассказал, как он очутился в этих местах. Граф пригласил барона отужинать с его семьей, и тот с радостью согласился. Де Мо был необычайно молчалив, и супругам де Ла Мэр стоило больших трудов его разговорить. Его спрашивали о столичной жизни, о королевском дворе, но барон хоть и отвечал с любезной улыбкой на эти вопросы, но часто невпопад, и было видно, что он о чем-то напряженно думает. Граф первым прекратил расспросы, объяснив себе поведение гостя усталостью с долгой дороги. Луиза де Ла Мэр, напротив, продолжала осаждать барона всевозможными вопросами. Кристабель, занятая вкусным ужином, молчала.

– А кому принадлежит то пустое кресло за столом? – вдруг, прервав поток вопросов графини, сказал де Мо.

На несколько мгновений повисла пауза. Семья де Ла Мэр переглянулась друг с другом. Барон, бледный и чрезвычайно взволнованный, не отрываясь, смотрел на них. Наконец граф произнес:

– Это место принадлежит нашему сыну – Оливье. Он покинул дом несколько лет назад, и мы до сих пор ждем его возвращения.

Барон, справившись с волнением, выпил кубок вина одним залпом.

– Должен вам признаться, что не все вам рассказал, – начал де Мо. – То, что нахожусь здесь по личным делам – это правда, но я не случайно проезжал именно через ваши владения.

– Вот как? – насторожился граф.

– Я знал вашего сына.

Вздох удивления вырвался у всех троих де Ла Мэр.

– Более того, он был моим другом.

– Но Оливье ничего не говорил о вас, – сказала графиня.

– Оливье был вообще скрытный молодой человек. Уверен, он мало что рассказывал о своей жизни в Париже. Ведь так?

– Был?.. – еле слышно произнесла графиня.

– Вы сказали «был»? – вслед за ней проговорила Кристабель.

Стало понятно, что сейчас мать и дочь разрыдаются, но сделать с этим уже ничего было нельзя. Барон взглянул на графа. Роберт де Ла Мэр ни одним мускулом лица не выдал душевную бурю.

– Да, как это ни прискорбно говорить, – медленно сказал де Мо, – но Оливье больше нет с нами. Он погиб в битве при Бувине.

Графиня, не стесняясь гостя, лила слезы. Обняв ее, плакала Кристабель. Граф опустил глаза в пол. Барон тактично молчал.

– Вы приехали, чтобы сообщить нам об этом? – спросил граф, и голос его показался де Мо металлическим.

– Нет, не только для этого. Поверьте, я не хотел быть вестником несчастья! Я был уверен, что вы все знаете, и хотел навестить семью моего друга.

– Скажите, скажите, что это неправда! – давясь слезами, проговорила графиня. – Нельзя отнимать у людей надежду!

– Соболезную вам от всей души, но, как бы ни было это прискорбно сознавать, Оливье теперь в лучшем из миров.

– Как он умер? – спросил граф. – Вы были с ним рядом? Он сражался за короля?

– Увы, нет. Оливье был на стороне союзников. Я отговаривал его, но в своем решении он был непреклонен. Он не говорил причины, но я понял, что таким образом он мстит за несправедливость короля по отношению к вашему дому.

– Да, все так. Узнаю своего мальчика. Оливье даже нам ничего не сказал. Он всегда был молчуном. – На последних словах голос графа дрогнул, но он справился с собой.

– Я видел, как погиб Оливье.

В это мгновение все трое де Ла Мэр с надеждой сквозь слезы посмотрели на барона. Де Мо выдержал паузу. Он был доволен собой.

– Оливье погиб как герой!

Мать с дочерью улыбнулись, утирая струившиеся по щекам слезы. Граф как-то весь выпрямился, и на бледном лице его отразилась гордость.

– Многих рыцарей он поразил, но уступил лишь грубой силе, когда на него напали сразу шестеро. Они окружили Оливье. Он отчаянно защищался, убил троих, но и сам пал смертью храбрых. Я сражался неподалеку и все видел. К сожалению, он не носил герба, и после битвы его тело вместе со многими тысячами простолюдинов поглотила братская могила. Я пытался разыскать его останки, но трупы были навалены друг на друга горой и мои усилия оказались тщетными.

Отец, мать и дочь с благодарностью смотрели на барона и с жадностью ловили каждое его слово. Де Мо торжествовал. Теперь Ла Мэр расположены к нему, возможно, чувствуют себя его должниками. Этого ему и нужно было.

Еще раз выказав свои соболезнования, барон предложил Ла Мэр дружбу и сказал, что они всегда могут им располагать. Граф Роберт от лица всей семьи поблагодарил де Мо, сказав, что друг его сына всегда радостный гость в их доме. После этого де Мо, сославшись на усталость, отправился в приготовленную для него комнату. Там его поджидал Ариберт, отужинавший вместе с остальными людьми барона в отдельной комнате.

– Ну что вы им сказали, хозяин? – с нетерпением спросил оруженосец, лишь только де Мо переступил через порог.

– Сказал то, что посчитал нужным. Они теперь меня обожают!

– Так вы сделали из змееныша героя? – с отвращением проговорил Ариберт.

– Да! А теперь оставь меня одного.

Ариберт не сдвинулся с места.

– Ты что, не слышал? Я хочу побыть один! Пошел вон!

– Гм! Вы необычно взволнованы, хозяин. Вам приглянулась графская дочка?

– Пошел к черту! Я хочу спать!

– А! Ну, теперь все понятно! Мне нравится ваша затея. Здорово вы придумали! Все-все, я ухожу. Оставляю вас с вашими мечтами и вожделением! Ха-ха!

– Убирайся! – Де Мо пинками выпроводил хохочущего оруженосца и бросился, не раздеваясь, на постель.

– Боже! – шептал он, сминая подушку. – Кристабель, как ты прекрасна! Я желаю тебя! Проклятье!

Де Мо вскочил и, подойдя к окну, раскрыл ставни. Ветер разогнал тучи, и месяц стоял высоко в черном, без единой звезды, небе. Барон закрыл глаза, и ему ясно представилась пышная, покрытая красным атласом постель. А на ней – она, обнаженная и нестерпимо желанная. Ему показалось, что он подходит к ней, садится рядом и начинает ласкать ее грудь и бедра… Она закидывает свою стройную ножку ему на плечо, и из полуоткрытых губ Кристабель вырывается стон.

Де Мо понял, что еще немного, и он не сможет с собой совладать. Он открыл глаза и полной грудью вдохнул холодный ночной воздух. Это немного отрезвило его. Во тьме ему показались ее глаза, такие большие и ласковые. Нет, это всего лишь свет факелов стражников.

Сон стал одолевать барона, но, несмотря на это, он отметил про себя чувство переполнения в груди, какой-то непонятной радости и тесноты комнаты, желания отодвинуть стены до бесконечности. Упав на кровать, засыпая, де Мо вновь увидел обнаженную Кристабель, но это длилось всего секунду. Она исчезла, и остались только ее глаза. Глаза превратились в белые крылья, которые с каждым взмахом уносили де Мо куда-то в неизвестность.

Глава восемнадцатая. В Париже

На следующее утро, позавтракав с семьей Ла Мэр, барон де Мо покинул Шос. Он уезжал со спокойным сердцем, ибо знал, что вскоре вернется и его будет ждать самый радушный прием. К тому же перед самым отъездом он в разговоре с глазу на глаз с графом очень восхищался его дочерью и выразил «свою безумную мечту, каждый день, каждую минуту видеть рядом с собой Кристабель – лучшее создание Господа Бога – и возносить Ему за это неистощимую хвалу». Теперь, после того как уладятся дела с наследством, де Мо твердо решил вернуться в Шос и попросить руки молодой графини.

А тем временем граф Роберт, полностью покоренный де Мо и проглотивший наживку, которую тот ему бросил, решил поговорить о бароне с Кристабель. Это было как раз после отъезда барона.

– Как ты находишь господина де Мо? – спросил граф, гуляя с дочерью по облетевшей листве сада.

– Он был другом Оливье, сообщил нам о его последнем дне… Я уважаю господина де Мо и бесконечно ему благодарна. Думаю, то же скажете и вы?

– Да, конечно, но я имею в виду нечто другое.

– Что же? Объяснитесь, батюшка.

– Ты уже взрослая, Кристабель, но твое затянувшееся пребывание в монастыре и воспитание, полученное там… Словом, тебе пора думать о замужестве…

– Что вы, батюшка?! Уж не в женихи ли вы прочите мне барона де Мо?! – удивленно воскликнула, останавливаясь, Кристабель.

Граф тоже остановился и пристально посмотрел на дочь.

– Тебе не нравится барон?

– Ну да, он недурен собой, богат, имеет связи при дворе, состоит в свите самого государя, но…

– Что «но»?

– Не знаю, конечно, Оливье не мог выбрать себе в друзья дурного человека, да и все поведение барона говорит об обратном, но вы не обратили внимание на его взгляд? Это взгляд волка. Господин де Мо не так прост, как нам кажется, как нам это он показал. Батюшка, ведь мы знаем о нем только то, что он сам рассказал! Кто поручится, что все это правда? Я ваша дочь и должна буду подчиниться вашей воле в любом вопросе, но умоляю, не принимайте быстрых решений! Подождите! Если барон Франсуа де Мо человек хороший и все, что он говорил о себе – правда, я, так и быть, откажусь от своих ничем не обоснованных подозрений и выйду за него замуж, хотя и не хочу этого.

– Ты умная девочка! – качая головой, сказал граф. – Ты права. Барон обещал вернуться, тогда мы все хорошенько и выясним. Ты единственное любимое дитя, которое у нас с твоей матушкой осталось, и мы хотим, чтобы ты была счастлива!

Кристабель улыбнулась и обняла отца.

Прошел месяц. Барон де Мо не появлялся в Шосе, и от него не было никаких вестей. О нем понемногу забыли. Зима принесла скуку и тоску. Дни в замке тянулись медленно, рутинно. Кристабель, привыкшая в монастыре к такой жизни, сейчас, в родном доме, чувствовала себя птицей в клетке.

И тут пришло письмо от барона. В нем он тысячу раз извинялся, что не смог заехать на обратном пути – спешные дела ждали его в Париже. Теперь же он приглашает всю семью Ла Мэр к себе в гости в Париж, где намерен устроить их встречу с королем. Отец, мать и дочь были очень рады письму. Наконец-то разрешатся все подозрения по поводу барона, Кристабель впервые увидит Париж, и смена обстановки всем пойдет на пользу. Ла Мэр тут же стали собираться в дорогу.

На следующий день, в сопровождении нескольких слуг и конных стражников, они отправились в Париж. В письме было сказано, чтобы они обязательно сделали остановку в Орлеане. Граф распорядился так и поступить. И не зря. В Орлеане их встретил барон де Мо. Он был в расшитом золотом камзоле, застежку плаща украшал рубин, а на голове элегантно сидела шляпа с алым пером. Он был не один. С собой де Мо привел до полусотни человек – слуг, сокольничих, трубадуров, бродячих артистов. Все они развлекали семью де Ла Мэр, пока она гостила в течение двух дней в доме де Мо близ городской ратуши. Барон был не надоедлив, учтив и ни словом, ни вздохом не намекал о своих чувствах к Кристабель. Это нравилось девушке и ее родителям. Он рассказывал им о короле, его жене – Бланке Кастильской, о наследнике – принце Людовике, о Симоне де Монфоре – герое Альбигойской войны. Потом граф де Ла Мэр в свою очередь рассказал, какую роль этот последний, сыграл в судьбе их семьи. В общем, атмосфера в общении царила самая добродушная. Беспокойство Кристабель улеглось, и она не прочь была проводить время в обществе господина де Мо.

Наконец Ла Мэр в сопровождении де Мо отправились в Париж. Снега было немного, и он подмерз, так что ехали быстро. Когда впереди показались стены и башни столицы, Кристабель высунулась из окна кареты и ахнула от восторга. Она, дитя глухой провинции, выросшая в рыцарском замке в окружении бедных деревень и долго воспитывавшаяся в монастыре, была покорена таким большим и, как ей казалось, красивейшим в мире городом.

Они въехали в Париж через ворота Сен-Жак и проследовали по одноименной улице. Школяры, торговцы, воины, крестьяне, ремесленники, воры, попрошайки, калеки – все смешались на узких улочках города. Снега здесь не было – он быстро таял под тысячами ног, превращаясь в грязь. Король Филипп, живший среди непрекращающихся войн, заковал Париж в цепь мощных оборонительных башен и высоких стен, так что город, не имевший возможности расширяться, стал расти внутрь и вверх. Дома лепились друг к другу, словно стараясь выдавить соседа с занимаемого места, их этажи росли, дворы и площади застраивались и исчезали в море жилых кварталов, узкие улицы еще более суживались.

Проехав по мосту Богородицы, путники оставили позади себя Сорбонну и оказались на острове Сите – некоем огромном корабле посреди Сены. Проезжая мимо строящегося собора Богоматери, Кристабель попросила остановиться и, выйдя на площадь, окинула взглядом, полным восхищения, эту романскую громаду. К этому времени собор был по большей части завершен, величественный фасад собора с окнами-розетками был закончен, но башни еще стояли в лесах. На паперти толпились нищие и калеки. Увидев знатных особ, они, жалобно причитая и воздевая к небу руки, неистово крестились и приближались к карете. Де Мо хотел было, вынув меч, прогнать попрошаек, но это, возможно, не понравилось бы Кристабель, тогда он отстегнул от пояса кошелек и, достав несколько монет, бросил их нищим.

– Пойдемте, графиня, – сказал он, – вы еще успеете налюбоваться красотами Парижа.

Вскоре впереди показался королевский дворец. Однако сразу туда они не поехали. Де Мо попросил семью Ла Мэр остановиться в его доме, неподалеку от дворца, где они смогут отдохнуть и переодеться перед встречей с королем. Из окон двухэтажного дома де Мо дворец был виден очень хорошо, и вскоре граф де Ла Мэр мог наблюдать, как барон, вскочив в седло, отправился докладывать о гостях королю.

Он вернулся скоро. Бросив поводья слуге, де Мо даже не вбежал, а влетел в дом. Ла Мэр встретили его с удивлением. Барон, переводя дух, сказал, что сегодня король уезжает к одному из вассалов и приема не будет, но его величество на несколько минут окажет честь этому дому и почтит его своим присутствием. Ла Мэр, уже переодетые для торжественного приема, несколько огорчились, что не увидят королевского дворца, но все-таки были обрадованы тем, что король задержится в Париже только для того, чтобы поприветствовать их.

Мать и дочь были одеты в великолепные платья бордового и голубого цвета соответственно. Талии дам охватывали шелковые пояса – предмет тогдашней роскоши, – украшенные золотой обкладкой и мелкими рубинами. Ножки их скрывались под прелестными полусапожками из цветной кожи с нашитым на нее бисером. Роберт де Ла Мэр приготовился к встрече с королем, надев новый фиолетовый камзол с гербом, на шею повесил золотую цепь. В общем, Ла Мэр были во всеоружии.

Де Мо, засвидетельствовав дамам свое глубочайшее восхищение, отвел графа в сторону и сказал:

– Господин граф, у нас мало времени, но дело, о котором я бы хотел говорить, не требует отлагательств. Мы должны решить его сейчас.

– Я слушаю вас, барон.

– Дело в том, что я никак не ожидал, что свидание с королем произойдет так скоро, и хотел спросить вас об этом несколько позже, но спрашиваю теперь: не согласитесь ли вы отдать за меня вашу дочь, прекрасную Кристабель?

– О барон, это так неожиданно…

– Я говорил с королем, он одобрит этот брак и, думаю, не оставит нас в своей милости.

– Ваше предложение не только заманчиво, но и честь для нашей семьи. Уверен, Оливье был бы рад этому!

– Значит, вы согласны?

– Да, но надо спросить Кристабель. Думаю, она будет счастлива стать вашей женой!

Де Мо весь задрожал от радости. Но тут на улице послышался шум, и все поняли, что прибыл король. Барон пошел встречать Филиппа II. Ла Мэр прошли в гостиную и приготовились засвидетельствовать королю свое почтение.

Де Мо, только шагнув за дверь, чуть было не налетел на его величество, оставившего многочисленную свиту на улице и ступающего на порог. Барон тут же склонился перед королем и открыл перед ним дверь, пропуская вперед. Но Филипп II не спешил заходить внутрь.

– Что-то случилось, ваше величество? – спросил, недоумевая, де Мо.

Лицо короля, несколько скрытое в тени огромной шляпы с пером, было спокойным, но в то же время суровым. Он молча смотрел на барона. Де Мо судорожно сглотнул слюну.

– Вы более нужны сейчас во дворце, чем здесь, – наконец произнес Филипп II. – Дофин ждет вас.

– Но, ваше величество, как же…

– Дело крайней важности. Не заставляйте моего сына вас ждать.

Де Мо понял – что-то произошло и перечить королю нельзя. Возможно, что сегодня все сорвется, но согласие графа де Ла Мэр на брак получено, поэтому благословение короля пусть откладывается.

– Ваше величество, а как же моя просьба…

– Не волнуйтесь, барон, все будет так, как должно быть, а теперь идите.

Де Мо подчинился. Оседлав лошадь, все еще находящуюся на улице под присмотром слуги, он направился во дворец. Свита короля провожала его с какими-то странными улыбками.

Филипп II вошел в дом барона. Слуги склонились в глубоком поклоне и проводили короля в гостиную. Он вошел бодрым шагом, с приветливой улыбкой и, казалось, полностью заполнил собой весь дом. Граф Роберт поклонился, Луиза и Кристабель де Ла Мэр сделали глубокий реверанс. Сердце девушки бешено забилось, она то краснела, то бледнела. Шутка ли – перед ней сам король Франции, великий человек своего времени. Тот, кто заставил ненавидеть себя добрую половину Европы; тот, кто был крайне суров к заносчивым вассалам и охотно привлекал к себе людей незнатных; тот, кто разбил армию союзников при Бувине; тот, кто объединил почти всю Францию; тот, кто совершил Крестовый поход; и наконец, тот, кто был просто интересным и привлекательным мужчиной, откровенным с друзьями и замкнутым с теми, кто ему не нравился, большим мастером хорошо выпить и поесть, предусмотрительным и очень упорным человеком, в общем – настоящим баловнем судьбы. Он был так близко, что казался нереальным.

– Рад видеть вас в добром здравии, граф! – сказал король, протягивая Роберту де Ла Мэр руку для поцелуя.

– Благодарю вас, ваше величество!

– Вы были у меня около года назад. Все ли в порядке с вашим замком? Надеюсь, мой управляющий держал его в надлежащем виде?

– О да! Благодарю вас!

– Что с вашим сыном? Он когда-то служил у меня, но потом куда-то пропал. Вы никогда не говорили о нем, а я помню его как очень хорошего молодого человека, благородного и смелого!

– О государь! – воскликнула Луиза де Ла Мэр, прижимая руки к груди.

Муж остановил ее энергичным жестом и ответил:

– К сожалению, ваше величество, он погиб.

– Мои соболезнования! Каких рыцарей мы теряем! Но что же мы стоим? Садитесь!

– Простите, ваше величество, я сам должен был предложить вам… Но дом принадлежит барону де Мо…

– Ничего! Кстати, о бароне – его не будет. Он выполняет одно мое поручение. Я бы даже сказал, последнее поручение. А это прекрасное дитя ваша дочь?

– Да, это наша Кристабель! – отвечал с гордостью граф.

– Что же вы так засмущались, дитя мое? – Филипп II поднялся из кресла и подошел к Кристабель. – Перед вами всего лишь король Франции, а не Господь Бог!

– Ваше величество, – прошептала Кристабель, потупив взгляд в пол.

– Поздравляю вас, граф! Ваша дочь не только красива, но и скромна, что весьма редко встречается в наше время.

Граф и графиня поблагодарили короля за чрезвычайное внимание к их семье.

– Вероятно, у такой девушки, красота которой подобна небесной, уже есть жених – какой-нибудь благородный рыцарь, рвущийся к подвигам во имя своей любимой?

– Моя дочь, ваше величество, – ответил граф, – недавно вернулась из монастыря, где долгое время воспитывалась, и у нее пока нет жениха. Но вот господин де Мо…

– Забудьте о нем, граф! Это человек без чести и совести, он не пара вашей дочери.

– Что? – воскликнули Ла Мэр. – Мы не ослышались, ваше величество?

– Да, вы не ослышались. Уверен, он пустил вам пыль в глаза, старался показать себя в лучшем свете. Не верьте. Это ложь. Долгое время я тоже верил ему, но теперь, хвала Богу, все разрешилось. Барон Франсуа де Мо предал своего короля, убил много невинных людей, и все ради собственной выгоды, наживы. Теперь он понесет заслуженное наказание. Советую вам покинуть этот дом как можно скорее и подыскать себе другое жилище в Париже. Я бы хотел, вернувшись из поездки, увидеть вас у себя во дворце. Клянусь честью, если вы останетесь в нашем прекрасном городе, то уже через несколько дней красота Кристабель станет известна даже в предместьях и под ее окнами соберется целая толпа моих лучших дворян, только и мечтающих об одном ее взгляде!

– Ваше величество, мы очень удивлены тем, что вы нам сказали, но, конечно, последуем вашему совету, – сказал граф.

– Что ж! Рад слышать! А теперь мне пора, свита и долгая дорога ждут меня. Прощайте!

Ла Мэр попрощались с королем и пошли проводить его до дверей. Уже на пороге Филипп II обернулся и подозвал Кристабель. Она подошла, робея и смущаясь.

– Жизнь будет заставлять вас подчиниться себе, но никогда, слышите ли, никогда, Кристабель, никогда не сдавайтесь без борьбы. Боритесь и тогда обретете счастье. Я его искренне вам желаю.

И Филипп II Август вышел, оставив Кристабель в полном ошеломлении.

Глава девятнадцатая. И мертвые умеют говорить

По дороге во дворец де Мо напряженно думал, что бы могло значить поведение государя и что его ждет на приеме у дофина. Он постарался припомнить все с самого начала. После того как барон вернулся из своих новых владений, он пошел прямо к королю и рассказал ему о своей любви к Кристабель де Ла Мэр. Затем он попросил Филиппа II посодействовать в сватовстве, замолвить, так сказать, за него словечко перед графом де Ла Мэр. Помня заслуги самого де Мо, который всегда исправно выполнял любые поручения, а также отдавая дань памяти его отцу – храброму спутнику в Крестовом походе, Филипп согласился. Барон ясно помнил, что король был к нему благосклонен и сердечно говорил с ним. После этого де Мо отправился за семьей Ла Мэр. По приезде в Париж он сразу помчался к королю. И вот тут уже была перемена! За неделю отношение государя к нему изменилось. Филипп II со свитой был во дворе дворца и готовился отбыть в провинцию. Барон подошел к нему, когда король садился в седло. Он поприветствовал короля и, осведомившись, куда его величество держит путь, осторожно напомнил о своей былой просьбе. Филипп II как-то странно и холодно посмотрел на него и через минуту ответил, что просьба не забыта и пусть де Мо едет вперед, предупредить Ла Мэр, и он сам вскоре прибудет в дом барона. Дальше была сцена с королем на пороге собственного дома. Де Мо чувствовал, что все это неспроста, над его головой нависло нечто очень опасное. Каменное лицо короля и его сухие слова не предвещали ничего хорошего. Но самое главное – о чем говорил король с семьей Ла Мэр? Конечно, Филипп II даже словом не обмолвится о просьбе де Мо, но это не самое страшное. Страшно то, что король может сказать Ла Мэр то, что известно пока только ему и неизвестно барону. И это нечто, возникшее внезапно за неделю, могло сломить де Мо хребет. И вот этого де Мо боялся больше всего.

Барон вошел во дворец и одному из слуг, повстречавшихся навстречу, сказал, чтобы тот доложил о нем его высочеству дофину Людовику. Через несколько минут барона позвали. Де Мо вошел в шикарные апартаменты дофина и в нерешительности остановился на пороге. Наследник французской монархии сидел спиной к де Мо в позолоченном кресле, обитом красным бархатом, и трепал за шерсть красивую борзую, лежавшую у его ног. Казалось, дофин был настолько поглощен эти занятием, что не заметил прихода де Мо. Чтобы как-то обозначить свое присутствие, барон слегка кашлянул. Но и тут не последовало ответа. Де Мо понял, что над ним просто издеваются и нужно ждать от разговора только худшего. Наконец дофин поднялся из кресла и, отпустив борзую, повернулся к барону. Его высочеству было тридцать два года, он был строен, имел приятную внешность, слыл человеком храбрым и добродетельным. Лицо его сейчас было суровым и строгим, и он так сильно напоминал в гневе своего отца, что де Мо испугался пуще прежнего, но все же с достоинством поприветствовал дофина.

– Его величество лично хотел говорить с вами, барон, но неотложные дела ему не позволили этого, поэтому он попросил меня, и все, что я вам скажу, является его решением. – Так без всякого приветствия со своей стороны начал свою речь дофин Людовик.

– Я вас слушаю, ваше высочество, и приму все, что вы скажете.

– Известен ли вам некто шевалье де Брезе?

Де Мо вздрогнул, что не ускользнуло от проницательного взгляда дофина.

– Ну как вам сказать…

– Будет лучше, барон, если вы сразу начнете отвечать правдиво. Это в ваших же интересах. Так знаком ли вам этот человек?

– Да, ваше высочество, – твердым голосом отвечал де Мо, смотря дофину прямо в глаза, – это мой дальний родственник, который, к несчастью, недавно умер, да упокоит Господь его душу.

Дофин пристально посмотрел на де Мо и усмехнулся.

– А вы все-таки храбрый человек, господин де Мо, несмотря на то, что о вас при дворе некоторые склонны думать обратное.

– Благодарю вас, ваше высочество, но разве храбрость состоит в том, чтобы говорить правду?

– Да, барон, иной раз, чтобы сказать всю правду, какой бы она ни была, требуется изрядное мужество, но в данном случае оно вам потребовалось, чтобы бессовестно лгать в глаза наследнику престола!

– О, ваше высочество, как вы могли такое подумать? Что из сказанного мной было неправдой?

– Сядьте, барон, разговор предстоит не из легких. Если вы намерены строить из себя недотрогу – извольте. Я все расскажу за вас, но это лишь усугубит ваше и так незавидное положение.

Де Мо сел в кресло и, приняв невозмутимый вид, приготовился к самому худшему.

– У шевалье де Брезе не было родных. Его единственный сын погиб под Константинополем, а со своим дальним родственником – вами – он не общался. Шевалье был искренне предан государю, моему отцу, и поэтому нет ничего удивительного, что после своей смерти завещал свои владения, славившиеся прекрасными виноградниками, своему королю. Господин де Брезе тяжело заболел и своим душеприказчиком назначил местного епископа, который составил завещание. Но в доме шевалье был предатель – ваш человек, барон. Он-то обо всем и передал вам. Вы давно зарились на владения шевалье и направились к епископу, который под страхом расправы переписал завещание в вашу пользу. Как только стало понятно, что шевалье скоро умрет, ваш человек послал за вами в Париж и вы, не теряя ни минуты, поспешили к своей добыче. Это было больше месяца назад. Вы прибыли как раз вовремя. Господин де Брезе умирал, и вы силой заставили его подписать подложное завещание, а как только он испустил дух, вы убили свидетелей – епископа и двух монахов, читавших молитвы.

Нечеловеческих усилий стоило де Мо внешне сохранять самообладание. Он понимал, что сейчас над ним навис карающий меч и он вот-вот отрубит его голову.

– Ваше высочество, вас ввели в заблуждение. Эта страшная история не имеет ко мне никакого отношения. Меня, верно, оклеветали!

– Вы хорошо держитесь, барон, но это вам не поможет. Как вы думаете – кто мог бы рассказать королю всю эту историю?

– Понятия не имею.

– Только тот, кто остался жив после резни. Тот, кто все знал…

Де Мо поднялся.

– Ваше высочество, я бы хотел представить доказательства, что в это самое время…

– Господин де Мо, у меня есть лишь одно неоспоримое доказательство – доказательство вашей вины. Это показания епископа, который чудом выжил. Сейчас он находится на излечении, а всю историю он изложил письменно и отослал к королю со своим поверенным.

– Нет! – вскричал де Мо. – Все это ложь!

– Вы уличаете принца крови во лжи?! – Лицо дофина стало красным от гнева.

– Нет, ваше высочество, я уличаю во лжи этого епископа де Буле!

И тут барон понял, что ступил в пропасть.

– Я не называл имени епископа, – медленно произнес дофин. – Теперь вам незачем отпираться. А я думал, вы более крепкий орешек!

– Что со мной будет? – глухо спросил де Мо.

– Во-первых, вы незамедлительно покинете Париж до конца своих дней и удалитесь в свое родовое поместье. Во-вторых, вы возвращаете короне владение де Брезе, а также все земли и подарки, которые вы получили на службе у короля. В-третьих, за убийство двух монахов и покушение на жизнь епископа де Буле вы будете преданы церковному суду, который и решит вашу дальнейшую участь. Теперь вы можете идти. Да, господин де Мо, заметьте, король еще был к вам снисходителен, помня ваши былые заслуги и заслуги вашего отца. Прощайте.

Не знавший дотоле поражений, барон де Мо был полностью уничтожен. Он превратился в пыль. Годы тонких интриг, лжи и двуличия, когда он так ловко втерся в доверие к самому королю, теперь позади. Все, что он создал, рухнуло. У него отняли все, осталось лишь родовое гнездо. Нет и не может быть больше честолюбивых планов, надежд вернуть хоть часть былого. Да, воистину, зло когда-нибудь все равно обратится против того, кто его творит. Так думал барон, идя по галереям и коридорам, не замечая никого, с каменным лицом уставившись себе под ноги. Он не заметил, как вышел во двор королевского дворца, сел на лошадь и медленно поехал по улицам Парижа. Вокруг толпился народ, гомон которого мог разбудить даже мертвого, но де Мо ехал как будто в пустыне, погрузившись в туман своих мыслей, и в мыслях этих была пустыня.

Он проклинал епископа де Буле, который сам лично за умеренную плату рассказал ему о завещании шевалье, а теперь как жертва выходил сухим из воды. Он проклинал себя, что не удосужился проверить, мертвы ли свидетели, проклинал короля и весь его род, проклинал весь свет и боялся суда, хотя тайно надеялся договориться, отдав пусть даже все скопленные в тайнике сокровища. И тут он вспомнил о Кристабель.

Мгновенно, как молния он развернул коня и помчался обратно к своему дому. Лицо его раскраснелось от волнения и скачки. Он расшвыривал по сторонам прохожих, хлестал кнутом тех, кто загораживал дорогу, и с силой вонзал шпоры в бока коня. Каждая секунда казалась барону вечностью. И вот наконец его дом. Де Мо не вбежал, он влетел в него. Слуги шарахались от господина, который лихорадочно носился по дому, открывал каждую комнату и осматривал ее отчаянным воспаленным взглядом, как будто кто-то пытался от него спрятаться. Не найдя тех, кого он хотел найти, барон вышел на улицу и грузно, будто ему на плечи навалили огромный мешок, сел на пороге. Де Мо расстегнул камзол, ему было жарко, несмотря на падающий снег. Он глубоко вдохнул холодный воздух и поднял взгляд в молочно-белое небо. Он понял все.

Глава двадцатая. Черные времена

Семья де Ла Мэр недолго задержалась в Париже. После разговора с королем граф Роберт распорядился немедленно покинуть дом де Мо. В этот же день он снял несколько комнат в двухэтажном доме на улице Сен-Антуан. Кристабель очень хотела пожить в столице, тем более что его величество сам приглашал Ла Мэр остаться и после его возвращения посетить королевский дворец, но отец был непреклонен. Граф Роберт хорошо понимал, что слова короля были всего лишь вежливостью, сказанными в непростую для Ла Мэр минуту. У короля была масса дел, и то, что он улучил немного времени, чтобы поговорить с Ла Мэр о бароне де Мо, раскрыть им глаза на этого человека, уже было неслыханной благосклонностью, и просить чего-то большего было бы просто неприлично.

Через три дня пребывания в Париже семья Ла Мэр уехала в свое графство. Там их ждали неприятные вести. В отсутствие графа в замке случился пожар, бушевавший в течение суток. Огонь разрушил конюшни, амбары с зерном и несколько домов прислуги. Граф Роберт хотел сурово наказать виновных, но, несмотря на расследование, которое он учинил, виновные так и не нашлись. Восстановление разрушений, вызванных пожаром, происходило с трудом, ибо зимой нужные материалы достать было тяжело. Особенно беспокоило уничтожение половины зерновых запасов, что грозило голодом всему замку. Пришлось закупать зерно по двойной цене у соседей. Устав от бытовых забот, граф хотел уехать погостить к сестре своей жены – Маргарите в Тулузу, но тут же понял, что это дело опасное во всех отношениях. Во-первых, в Тулузском графстве было неспокойно. Во-вторых, посещение оплота еретиков, хоть и находившегося под властью Симона де Монфора, могло навлечь подозрения, тем более основательные, что в пособничестве альбигойцам Ла Мэр уже обвинялся. Поэтому граф Роберт пригласил тетушку Маргариту к себе в Шос.

Она прибыла очень скоро, не смотря на зиму и многочисленные опасности пути, но не одна, а в сопровождении какого-то дальнего родственника своего покойного мужа – шевалье Жоржа де Мована, недавно вернувшегося из Палестины. Взглянув на барона, Кристабель сразу же почувствовала к нему непреодолимое отвращение. Он был худ при чрезмерно высоком росте, плешив, несмотря на свои тридцать лет, и имел гнилые зубы. Однако в Святой земле он слыл храбрым воином и приобрел на Востоке немало богатств. Тетушка Маргарита настоятельно рекомендовала его кандидатуру в женихи Кристабель. Но шевалье не понравился не только Кристабель, а и ее отцу и матери, поэтому пришлось ему уехать несолоно хлебавши. Впрочем, тетушка Маргарита не обиделась и предложила съездить в Орлеан, чтобы не скучать всю зиму в Шосе. Так и порешили. В Орлеане они пробыли около двух ничем не примечательных недель. Наконец в город прибыл один из героев Альбигойской войны – бургундский барон Герберт де Варенс. Тетушка Маргарита немедленно посоветовала графу Роберту пригласить его к себе в дом, ибо, по слухам, он был замечательно хорош собой. И действительно – белокурый, мужественный и веселый барон де Варенс очень понравился всему семейству Ла Мэр, особенно Кристабель, а девушка произвела впечатление на барона. Но в одной из приватных бесед с графом Робертом де Варенс рассказал ему о своих подвигах под началом Симона де Монфора. В этот же день Роберт де Ла Мэр пожелал барону всего наилучшего и сказал, что он с семьей возвращается к себе в поместье и дальнейшее их общение, к сожалению, более невозможно, ибо у Кристабель уже есть жених. Варенс недолго переживал по этому поводу, ибо поклонниц у него было очень много, и вскоре он вообще забыл про Кристабель.

А Кристабель горевала и не могла понять причины, заставившей ее вернуться в Шос. Отец после долгих уговоров сказал дочери, что барон де Варенс уже обручен, а с Кристабель хотел завести лишь непродолжительную предсвадебную интрижку. Об этом граф якобы узнал из очень верных источников. Девушку этот ответ очень опечалил, и она несколько дней плакала. Но монотонность быта и ужасная скука постепенно притупили душевную боль. Зима подходила к концу. Тетушка Маргарита уехала обратно в Тулузу.

Кристабель чувствовала какую-то необъяснимую пустоту и безразличие ко всему окружающему. Теребя рукой лохматую шерсть Жермена, она, уставившись через узкое окно на клочок серого неба, вспоминала прошлое. В далеком детстве, когда ей было лет восемь или девять, они с братом любили лежать на стоге сена и ночью считать звезды. Оливье рассказывал ей, что когда вырастет и станет рыцарем, то отправится в далекую-далекую страну, где живут люди с тремя головами, где птицы свирепы, как звери, а звери летают как птицы, и там он обязательно отыщет запертую в темнице принцессу, прекраснейшую на земле. Он освободит ее и, преклонив колено, пообещает сорвать для нее все звезды, непременно выполнит обещание и подарит их своей возлюбленной принцессе в серебряном лукошке. Тогда Кристабель спрашивала его: «Если ты сорвешь для принцессы все звезды, то чем же мы будем с тобой любоваться по ночам?» Оливье тогда рассмеялся и, назвав сестру глупышкой, щелкнул ее по носу, а она дернула его за волосы. Да, счастливое было время.

Потом вдруг вспоминался монастырь и то, как Кристабель, ложась спать, долго ворочалась и ей виделся красивый храбрый рыцарь, бледный и немного печальный, добивавшийся ее руки. Тогда она с замиранием сердца сильнее зажмуривала глаза, чтобы греза не исчезла.

Но все оказалось иначе, чем во снах и мечтах. Оливье так и не исполнил детскую мечту – погиб на заре жизни. А она? Она тоже была несчастлива. Де Мо, Варенс, Мован казались ей странными тенями, слегка коснувшимися ее жизни и тут же умчавшимися прочь.

Весной в графство Ла Мэр пришла оспа. Люди покрывались черными пятнами и умирали десятками от сильнейшей лихорадки. Деревни стали пустеть. Крестьяне обертывали лица тряпками и переставали не только общаться друг с другом, но и вообще показываться из своих домов. А смерть не считалась и с этим. Обычным явлением стало видеть почти каждый день, как растут кладбища. Граф Роберт поехал к соседям-сеньорам искать врачей, ибо нескольких лекарей катастрофически не хватало. Но соседи, у которых тоже свирепствовала оспа, в помощи наотрез отказали. Пришлось бороться с заразой своими силами.

Смерть вскоре пришла и в Шос. Вначале умерли два стражника и конюх, потом несколько слуг. Луиза и Кристабель де Ла Мэр заперлись в донжоне, и к ним никого не впускали. А граф, не принявший мер безопасности, слег в постель. Несмотря на строжайший запрет лекарей, мать и дочь не отходили от постели больного ни днем ни ночью, неустанно взывая к Христу и Деве Марии. В те редкие минуты, когда они выходили из комнаты графа перекусить и немного вздремнуть, на каждом шагу им встречались следы ужасной болезни. Те, кому удалось выкарабкаться, теперь были обезображены оспинами и еле волочили ноги после изнуряющей лихорадки.

Молитвы двух любящих сердец и усилия лекарей помогли Роберту де Ла Мэр. Оспа протекала у него легко, не оставляя своих отметин, и уже через неделю он был снова на ногах.

Жизнь всегда берет верх. В каких бы сложных ситуациях ни оказывалось человеческое общество, подчас на краю гибели, жизнь всегда побеждала смерть. Все проходит в нашей судьбе, пусть оставляя разрушительные следы, но проходит. Прошла и оспа. Больше двухсот человек она унесла с собой по всему графству.

В начале июня барон де Эгмон, воспользовавшись временной слабостью соседа, напал на Шос. Граф Роберт выставил на защиту замка всех мужчин, способных носить оружие. Деревни горели по всему графству. Трупы людей уже некому было хоронить. Крестьяне в ужасе бежали под защиту высоких стен Шоса. Эгмон обложил замок и начал осаду. Через неделю в замке закончились все припасы съестного и начался голод. Положение было отчаянным. Кристабель и Луиза Ла Мэр уже считали себя погибшими и исповедовались, но обреченных спас счастливый случай.

Однажды барон в сопровождении пяти рыцарей, прикрывавших его щитами, подъехал к воротам Шоса и уже в который раз предложил осажденным сдаваться на милость победителя. Но, получив отказ, отправился восвояси. И тут один крестьянин, укрывшись за деревом, бросился с дубиной на рыцарей. Исступленное поведение и искаженное злобой лицо этого человека было понятно, ибо воины барона сожгли его дом и изнасиловали жену. Несмотря на то, что бедняга сразу же получил копьем в живот, он успел ударить дестриера барона по морде. Конь поднялся на дыбы и сбросил седока. Этим не замедлил воспользоваться один из арбалетчиков на стене Шоса. Пока де Эгмон поднимался, его никто не прикрывал, и арбалетный болт вонзился ему чуть ниже левой лопатки. Барон грузно вновь повалился на землю. Этим же вечером захватчик скончался, а его войско, оставшись без предводителя, сняло осаду и, разграбив все, что только еще было можно, ушло из графства.

Роберт де Ла Мэр выслал вдогонку отряд рыцарей, который изрядно потрепал неприятеля. Опасность миновала. Но что осталось после нее? Почти все деревни, мельницы, амбары были разрушены или сожжены. Людям графства вновь грозил лютый голод.

На восстановление утраченного и на покупку зерна были потрачены все имеющиеся в казне Ла Мэр деньги, но их катастрофически не хватало. Нужно было срочно раздобыть деньги, и как можно больше. Граф Роберт хотел обратиться к тетушке Маргарите, имеющей хороший доход от своего поместья, но тут случилось непредвиденное. Уже давно бурлящее в Тулузском графстве недовольство наконец вылилось в восстание против ненавистного Симона де Монфора в пользу Раймонда VII. Тетушка Маргарита спешно покинула Тулузу, превратившуюся в осиное гнездо. Вскоре ее поместье с лихвой ощутило на себе все ужасы вновь разразившейся Альбигойской войны. Граф понял, что отсюда помощи ему не видать. Однако была и хорошая весть. Симон де Монфор, изгнанный повстанцами из Тулузы, вскоре возвратился с войском под ее стены и начал штурм. Но выстрел из камнемета, произведенный защитниками города, оборвал его жизнь. Как свидетельствовали хроники, «камень был пущен точно и попал графу Симону прямо в железный шлем, снеся половину черепа, так что глаза, зубы, лоб и челюсть разлетелись в разные стороны, и он упал на землю замертво, окровавленный и почерневший». Бич еретиков, легенда Альбигойского крестового похода, один из талантливейших военачальников Франции наконец встретился со своими жертвами. Семья Ла Мэр была отомщена.

Не желая брать деньги взаймы у ростовщиков под большие проценты, граф Роберт решил навестить своего родственника – епископа Нармэ Гийома де Буле, с которым не общался уже много лет. Он отправился к нему, совершенно не рассчитывая на теплый прием, но весьма ошибался.

Гийом де Буле, епископ Нармэ, был маленьким толстым стариком с очень добродушным выражением лица, что людей незнакомых быстро располагало к общению с ним. Но ближайшее окружение и немногочисленные оставшиеся в живых враги знали, что с епископом шутки плохи. За простоватой внешностью и приветливым обращением скрывается демон. Деньги и власть были для Гийома де Буле единственными страстями с самого детства. Должность епископа Нармэ он получил, убив своего соперника. Он, не имея тяги к рыцарству, с малолетства мечтал когда-нибудь стать кардиналом, а потом и папой. Буле умел пускать пыль в глаза, выгодно представить себя перед светскими сеньорами и высшими духовными иерархами.

Едва Роберт де Ла Мэр переступил порог епископского дома, как Буле, сердечно поприветствовав гостя, тут же стал сетовать на свою несчастную судьбу, на многочисленных завистников и недоброжелателей, поведав уже, наверное, в сотый раз, как его пытался убить барон де Мо. Вот так граф де Ла Мэр узнал все, о чем умолчал в свое время король. Буле причитал очень жалостливо, пускал слезу и все порывался показать оставшиеся на теле шрамы. Ла Мэр, сам чуть было не попавший в сети де Мо, искренне сочувствовал епископу, потеряв свою бдительность, основанную на дурной славе Буле. Когда же граф заговорил о займе, Буле отнюдь не стал по своей старой привычке голосить о безденежье вследствие плохого дохода от земель и безбожии народных масс, а сразу же спросил, о какой сумме идет речь. Узнав ее, Буле задумался, попутно вежливо осведомившись о здоровье семьи графа. Слова, что у жены и дочери прекрасное здоровье, привели Буле в восторг. Он воздал хвалу Господу и с радостью сообщил графу, что сможет ему помочь. Причем даст необходимую сумму без всяких процентов, но с единственным обязательством – потрудиться во славу веры христианской. Крестоносцы, высадившиеся на египетском берегу и осадившие крепость Дамиетта, постоянно нуждались в пополнении. Уже многие французские сеньоры отправились сражаться с язычниками и стяжали славу рыцарей Христовых, негоже храброму графу де Ла Мэр оставаться в стороне, когда христианский мир вновь пошел на Восток.

Граф Роберт после краткого раздумья согласился, но просил дать ему отсрочку на восстановление разрушенного, ибо без его руководства две слабые женщины мало что могли организовать. На том и порешили.

В первых числах сентября, окончив все полевые работы и отстроив сгоревшие деревни, граф Роберт де Ла Мэр, приняв крест из рук Гийома де Буле, под прощальный плач жены и дочери с малым отрядом в тридцать человек отправился в Крестовый поход.

Глава двадцать первая. В Египет

Заботы о ведении хозяйства тяжким бременем легли на слабые женские плечи графинь Ла Мэр. Гийом де Буле как мог помогал родственницам – где делом, где добрым подбадривающим словом. Он вообще стал частым гостем в Шосе.

В феврале от графа Роберта пришло первое письмо. Его привез один купец, возвращавшийся домой из Сирии, а ему передал письмо один из рыцарей графа, умерший в Марселе. В письме граф подробно описывал осаду громадной крепости на берегу египетской реки Нил – Дамиетты. По его словам, осада сильно затянулась и конца ее не предвидится. Граф очень скучает по жене и дочери, но вскоре надеется возвратиться обратно, ибо, не дожидаясь падения египетской твердыни, нашел иное средство разбогатеть. Он завладел сведениями об очень древнем кладе египетских царей и хочет его отыскать.

Радости от письма и от того, что в нем написано, не было предела. Луиза де Ла Мэр по этому поводу собрала праздничный ужин. Буле был тоже здесь, все время улыбался, восхвалял графа и все крестовое воинство.

На следующее утро он уехал в Нармэ, а еще через пару дней Луиза де Ла Мэр заболела и слегла в постель. Ее страшно мучили боли в животе, от которых она не могла ни есть, ни спать. Открылась кровавая рвота, и состояние стало крайне тяжелым. Кристабель не отходила от матери. Лекари ничего не могли поделать – ни одно из прописанных ими лекарств не помогало. Луиза впала в беспамятство и через день после этого скончалась. Кристабель, до конца наблюдавшая агонию матери, как только та перестала дышать, вскрикнула и упала на смертное ложе в глубоком обмороке. На похороны со всех ног примчался епископ Буле.

Холодным январским днем, когда хлопьями валил мокрый снег и солнце скрылось за молочно-белой пеленой, графиня Луиза де Ла Мэр отправилась в свой последний путь в семейный склеп. Памятуя о доброте графини, проводить ее пришло все дворянство графства и сеньоры соседних земель, а простого люда было и не счесть. Кристабель за дни болезни, а затем похорон и поминок превратилась в тень. Она сильно похудела, лицо осунулось, и под глазами появились темные круги. Кристабель почти не разговаривала и все время плакала. Всю организацию похорон взял на себя Буле. После этого он пробыл в Шосе еще неделю, успокаивая Кристабель и наводя порядок в замке, а потом вновь уехал в Нармэ. Смерть Луизы, как сказал лекарь, наступила в результате отравления. Решили, что во всем виноваты грибы, которые в праздничный ужин подавали к столу. Хотя было странно, что умерла только хозяйка замка, а остальные, кто ел эти грибы, остались здоровы.

Еще никогда в жизни Кристабель не чувствовала себя такой одинокой. Она даже представить себе не могла, что когда-нибудь останется совершенно одна и уйдут те, кто всегда были рядом. В душе возникло ощущение бездонной пустоты, которая, словно пресс, давила ее каждую минуту, каждую секунду, и это было ужасно. Сначала брат, а теперь вот и мать. А отец? Где он теперь? Может, лежит в песках, пронзенный сарацинской стрелой, и труп его клюют хищные птицы. Нет! Она не должна об этом думать, иначе сойдет с ума! Но она думала…

Тяжелые предчувствия не обманули Кристабель. Иногда в жизни бывают такие случаи, когда то, чего боишься более всего, внезапно случается. Мы начинаем бояться этого, даже если нет никаких видимых причин, и вот оно, пожалуйста, на пороге и стучится в дверь. Плохие мысли притягивают плохое.

В начале апреля в Шос вернулся Вальтер – один из воинов графа Роберта. Он сказал, что через несколько дней после того, как было отправлено письмо, граф с десятью людьми ночью скрытно покинул лагерь крестоносцев и ушел в неизвестном направлении. Оставшимся своим воинам он сказал, что если он не вернется, то пусть они разыщут Поющую гору. Он будет там живой или мертвый. Больше его никто не видел, не возвратились и его люди. Бесплодные попытки разыскать эту Поющую гору ничего не дали. Видимо, граф сам точно не знал, где она находится, и пытался найти вслепую. Одно было ясно – гора на территории, контролируемой сарацинами. Оставшиеся воины решили послать Вальтера обратно во Францию за деньгами для выкупа, ибо прошел слух, что сарацины захватили в плен какого-то французского сеньора, и все думали, что это был граф де Ла Мэр.

Кристабель как стояла, так и упала в кресло. Отец пошел в поход, чтобы раздобыть денег и расплатиться с долгами, а теперь вот нужны деньги, чтобы его вызволить из плена. Где их взять? Девушка находилась в полной растерянности. Единственный родной человек – отец – на волосок от смерти, а она не знает, как ему помочь. Тут Вальтер вспомнил, что по дороге в Шос он проезжал через Нармэ и останавливался у епископа Буле. Святой отец подробно расспрашивал о судьбе своего родственника и сказал, что и на этот раз готов помочь несчастной молодой графине.

Кристабель не знала, как и благодарить единственного благодетеля своей семьи. Она отправила ему письмо, и вскоре от епископа явился небольшой отряд, который привез деньги, достойные для выкупа графа. Девушка не спрашивала и даже не думала, откуда столько денег у простого епископа, пусть и с хорошим доходом. Не думала она также, что такие деньги даже близкие родственники подчас не могут одолжить без гарантий возврата, ведь выкуп может не удаться, а граф погибнет, тогда чем придется расплачиваться? Сам епископ не приехал, сославшись на неотложные дела, но через слуг передал Кристабель свое отеческое благословение во всем, что бы она ни предприняла.

Теперь перед Кристабель встал вопрос: кто повезет деньги в далекую заморскую страну? Кому можно довериться? Кто честен и не прикарманит выкуп себе? Молодая графиня не знала, что и делать. Ответ пришел неожиданно с человеком из прошлого.

Однажды ярким апрельским днем Кристабель прогуливалась по замковой стене и увидела, как к Шосу приближается вооруженный отряд человек в сто. На рыцарях, ехавших впереди пехоты, были сюрко с крестами. На флажках, прикрепленных к копьям, тоже были кресты. Кристабель поняла, что это крестоносцы. Отряд остановился у ворот Шоса, возглавлявший его рыцарь назвал себя стражникам. Кристабель спустилась со стены и подошла к воротам. Стражник сказал, что графиню хочет видеть рыцарь, отправляющийся в Крестовый поход и пожелавший до времени сохранить инкогнито. Кристабель ответила, что примет рыцаря, но только одного, весь его отряд пусть остается снаружи. Девушка пошла в тронный зал замка, где гостей обычно принимал ее отец. Она уселась в его кресло и попыталась выглядеть уверенно и с достоинством, но в то же время благосклонно. Через несколько минут в зал вошел рыцарь-крестоносец. Вглядевшись в него внимательнее, Кристабель с удивлением узнала барона де Мо.

Последний раз она видела его больше года назад, и печальные события этого времени, навалившиеся на всех Ла Мэр, затуманили у Кристабель неприятные воспоминания об этом человеке. Он казался пришельцем из какого-то очень далекого прошлого, из совсем другой жизни. Кристабель сдержанно приветствовала барона, не вставая с кресла. Де Мо подошел ближе и в знак приветствия и глубокого почтения преклонил перед графиней колено.

– Что вам угодно, барон? Признаться, я никак не ожидала вас еще когда-нибудь увидеть.

– Да, сударыня, мы расстались с вами при странных обстоятельствах, так и не сказав друг другу ничего, и я не смог объясниться. Вам все сказал король. Уверен, он не упустил ничего…

– Дело прошлое, барон, стоит ли сейчас об этом?

– Стоит, именно поэтому я здесь.

– Ладно, говорите.

– Позвольте вначале принести вам свои соболезнования по поводу вашей матушки…

– Благодарю.

– За преступления, которые я совершил, я понес заслуженное наказание и раскаялся. Я расстался почти со всеми своими владениями в пользу его величества, а вот теперь по решению церковного суда я отправляюсь в Крестовый поход искупать свои грехи, воюя с неверными.

– Вы приехали в Шос, чтобы рассказать мне об этом?

– Нет, графиня. У меня никого не осталось из родственников, бывшие друзья от меня отвернулись. Единственное, что осталось дорогого для меня во Франции – это вы…

– Прошу вас, барон, не начинайте опять…

– О нет, графиня, вы меня не так поняли. Просто мне очень хотелось напоследок увидеть ту, которую люблю и буду любить всегда, до последнего вздоха. Выслушайте меня, не перебивая. Это займет всего несколько минут, потом я уйду навсегда. Вы ничего не теряете.

Кристабель внимательно смотрела на стоявшего перед ней барона и старалась угадать: искренен он с ней или вновь лжет? За прошедший год многое изгладилось из ее памяти. Доброе сердце Кристабель было склонно помнить только хорошее. Вот и теперь былых обид по отношению к де Мо она не чувствовала. Все плохое заслонило только одно – с этим человеком был в дружбе ее любимый брат Оливье.

– Я многое осмыслил за год, что не видел вас, графиня. Многое в жизни я сделал неправильно, многое упустил, погнавшись за сиюминутными победами. Думаю, ваш брат, увидев меня сейчас, не подал бы мне руки, а, скорее всего, сделал бы вид, что не знает меня, и был бы прав. Там, на небесах, он горько качает головой, видя, во что превратился его друг.

Кристабель отвела глаза. Напоминание об Оливье всколыхнуло ее душу.

– Жаль, что я не погиб вместе с ним на поле Бувина. Всем бы от этого стало легче. Единственное, за что я благодарен судьбе – это встреча с вами. Она наполнила светом мою бессмысленную, серую и подлую жизнь. Жаль, что я вовремя не пошел ему навстречу, а продолжал жить, как жил раньше, лишь любуясь им. Когда состоялся суд и огласили приговор, я, чего греха таить, проклинал весь мир, короля, Бога!

– Что вы такое говорите, барон! – воскликнула в ужасе Кристабель.

– Да, это правда. Как бы ужасно это ни звучало. У меня не осталось ничего – все было отнято, всюду для меня закрылись двери, осталась лишь любовь к вам. И только она и помогла мне. Она – дар, ниспосланный мне свыше по великому милосердию Господа нашего, чтобы я осмыслил свою жизнь. Я захотел измениться, но было уже поздно.

– Изменить себя никогда не поздно, барон, – тихо сказала Кристабель и, встав с кресла, подошла к окну.

– Не поздно для себя, но для тех, кто тебя окружает, тех, кто тебя осудил – уже поздно.

– Иисус прощал и нас учил прощать. – Кристабель повернулась к барону, и лицо ее было полно сострадания.

Де Мо не сводил с нее глаз и продолжал свою исповедь:

– Крестовый поход стал для меня надеждой. Я знаю, за что буду биться – за веру и за свою любовь. Два дня назад я получил крест, как и поставил суд, из рук того, кого пытался убить – вашего родственника епископа Нармэ – и сразу же направился к вам.

– О, дядюшка Гийом настолько добр, что всегда помогал нашей семье и никогда не вспоминал про ваш с ним конфликт! Это просто святой человек!

Лицо барона на мгновение исказила гримаса отчаяния, но она тут же исчезла.

– Я бы хотел получить от вас благословение и прощение за все, что сделал вам плохого. Я уношу ваш образ в своем сердце, и пусть он хранит меня от вражеских стрел и ятаганов. Кто знает – встретимся ли вновь? В любом случае прощайте, графиня де Ла Мэр. Я буду любить вас всегда. А теперь, прошу, благословите.

Барон встал перед Кристабель на колено и преклонил голову. Кристабель смотрела на де Мо широко раскрытыми глазами. Ей казалось, что этот человек искренен с ней, возможно впервые в своей жизни. И еще она понимала, что он единственный из оставшихся в живых, кто ее по-настоящему любит. Кристабель знала, что никогда любовь его не будет ответной, но впервые за все их знакомство барон вызывал в ее израненном горем сердце теплоту.

– Я прощаю и благословляю вас, барон Франсуа де Мо. Но прошу вас оказать мне услугу.

– Все, что в моих силах, сударыня.

– Возьмите меня с собой. Думаю, вы знаете, что мой отец сейчас в Крестовом походе. Говорят, он попал в плен, и я повезу выкуп, ибо доверять, кроме себя, мне некому. Я очень хочу его найти. Отец – все, что осталось у меня.

Барон схватил руку девушки, которую она положила ему на голову, и крепко прижал к губам.

О, если б знала Кристабель, что все произошедшее в тронном зале замка Шос было подстроено! Тонкая игра ума злого гения!

Как только в Нармэ появился Вальтер, рассказавший, что случилось с графом де Ла Мэр, у епископа Буле созрел последний пункт его страшного плана. Буле давно хотел заполучить графство в свои руки, но после того, как граф Роберт обратился к нему за помощью, это стало реальным. Буле отправил его в Крестовый поход, из которого обычно мало кто возвращался. Затем он отравил графиню Луизу, до времени пощадив Кристабель, чтобы не вызвать каких-либо подозрений. А теперь графство Ла Мэр само шло к нему в руки. Злое стечение обстоятельств работало в пользу Буле. Он дал девушке большую сумму для выкупа ее отца, но эта сумма было ничтожной по сравнению с той, что стоило графство. Тонкий психолог, он понимал, что Кристабель никому не доверит везти эти деньги, но сама отправиться в дальние края не решится без чьей-либо помощи. Буле помнил, что вот-вот к нему должен был прибыть за благословением и крестом его давний знакомый – барон де Мо. К слову надо сказать, что барона судили за убийство и покушение на убийство сначала светским судом, но благодаря высоким покровителям, которые у него еще остались, дело де Мо было передано в церковный суд. Дело в том, что он был более гуманный, чем светский. Церковь не допускала казней, пыток и других жестокостей. Обычным было наложение эпитимьи, взимание штрафа, который шел на богоугодное дело, или взимание обязательства совершить паломничество к святым местам. Самым суровым было отлучение от церкви, но до него доходило в исключительных случаях, когда проступки подсудимого были просто вопиющими и направленными против самой церкви. Таким образом, де Мо добился, на его взгляд, достаточно легкого наказания в виде обязанности отправиться в Крестовый поход.

Епископ знал, что барон когда-то сватался к Кристабель, и теперь решил это использовать в своих целях. Он отправил барону послание, чтобы тот поторопился, а когда де Мо явился, предложил ему сделку. Буле рассказывает ему нечто имеющее отношение к тому, как заполучить Кристабель, а тот платит за это не очень скромный гонорар. Барон согласился, но денег пока не заплатил – ждал рассказа. Буле пришлось согласиться с таким раскладом, и он во всех подробностях поведал об обстоятельствах последнего года жизни семьи Ла Мэр. Из последующего разговора епископ понял, что де Мо не просто хотел Кристабель, но действительно любит ее, и это еще больше облегчит его задачу – не надо будет притворяться. Но де Мо был с Буле одного поля ягодой. Он прекрасно понимал, что не ради какого-то вознаграждения епископ его учит, как завладеть Кристабель, и поход отца, и смерть матери тоже не простые стечения обстоятельств. Когда разговор был закончен, де Мо объявил, что воспользуется советами Буле, но не даст ему за это ни гроша. Барон высказал свои подозрения и то, что теперь его роль в этом деле меняется – из простого соблазнителя, хоть и любящего, он превращается в спасителя, ибо, если он не увезет Кристабель сейчас, Буле убьет ее. Епископу ничего не оставалось, как только утереться. Но он знал простую истину, сработавшую уже с графом де Ла Мэр, – из Крестового похода возвращаются не все, и пусть даже по наущению барона Кристабель напишет в пользу кого-нибудь завещание, все равно Ла Мэр станет его: преданные ему люди есть в Шосе, а большие покровители – в Париже. Графство не уйдет от него. Буле не беспокоился, что барон расскажет Кристабель о подозрениях насчет него. Девушка во всем верит своему благодетелю, и попытка настроить ее против Буле будет воспринята как месть за прошлое и сыграет не положительную, а только отрицательную роль и еще больше отдалит Кристабель от де Мо.

Барон не лгал, когда говорил Кристабель, что любит ее, но лгал во всем остальном. Он не хотел идти в Крестовый поход, но суд был непреклонен и строг. Де Мо и так, как мог, откладывал его, ссылаясь то на болезнь, то на хлопоты по возвращению земель королю. Он озлобился на весь мир и готов был вступить в тайный сговор с врагами короля, которые потихоньку поднимали головы после Бувина, но любовь к Кристабель и память о ней преследовала его постоянно. Оруженосец Ариберт каждый день приводил своему сеньору шлюх, чтобы в их продажных ласках он забыл молодую графиню, но это не помогало. А теперь мечта о Кристабель могла сбыться. Он ловко подводил свою исповедь к тому, чтобы она сама предложила разделить с ним все тяготы похода. А там времени много, и многое может случиться. Только для себя де Мо решил, что силой он никогда не овладеет Кристабель, он изменится, будет всем, кем она захочет, чтоб он был, лишь бы она полюбила его.

Часть третья. Дорога к вечной любви

Глава двадцать вторая. Кузен и кузина

В конце апреля Кристабель де Ла Мэр вместе с бароном де Мо отправилась в Египет на поиски своего отца, потерявшегося в вихре Священной войны и, по слухам, находившегося в плену у сарацин. Ее сопровождал лишь небольшой эскорт из двадцати вооруженных слуг и воинов замка, основную же защиту в пути молодой графине оказывал барон де Мо со своим отрядом крестоносцев в сто человек.

Покидая свой замок – родной Шос, Кристабель в последний раз погладила старого пса Жермена, шепнув ему в мохнатое ухо, чтобы он приглядывал за ее отчим домом, в последний раз постояла на берегу Луары, вдыхая свежий весенний воздух, пахнущий распустившимися зелеными листочками, и посетила могилу матери в семейном склепе.

Уже находясь на дороге, Кристабель выглянула из окна кареты и долго смотрела на Шос, пока он не исчез из виду. К горлу подступили слезы. Еще никогда в своей жизни она не покидала замок, отправляясь в такое длинное путешествие, итог которого был туманен. Графиня все время смотрела в окно, стараясь ухватить взглядом и надолго сохранить в памяти родные места – каждое дерево, каждую мельницу и луг, каждый поворот дороги. Чувство тревоги не покидало ее.

Барон де Мо ехал рядом с каретой Кристабель, но пока они еще следовали по территории графства и прилежащих к нему земель, которые были для девушки родным краем, он и не пытался заговорить с ней, давая ей возможность погрузиться в свои мысли и переживания. Барон очень любил Кристабель, и время, что провел он вдали от нее, ничуть не притупило это чувство, наоборот, оно вспыхнуло с новой силой. Конечно, он прекрасно осознавал, что, вопреки исповеди, с которой он явился в Шос и благодаря которой Кристабель попросила его взять ее с собой в Крестовый поход, сам барон мало изменился. Ложь и коварство продолжали быть его неизменными спутниками. Вся исповедь была подстроена его вечным лютым врагом – епископом Нармэ Гийомом Буле, ставшим из-за собственной черной выгоды его союзником. Он отравил мать Кристабель, а теперь, после отъезда молодой графини, собирался прибрать к рукам и все графство. Только вот он рассчитывает на то, что Кристабель не вернется больше во Францию. Черта с два! Она вернется! Вернется женой барона де Мо! И он, барон, кроме любимой женщины, получит еще и новый, более высокий титул и земли. Единственной проблемой было то, что Кристабель ищет отца и, если найдет его, неизвестно, как он отреагирует на желание и предложение ее спутника. Однажды граф де Ла Мэр чуть было не согласился, но король, открыв ему глаза на настоящего барона де Мо, разрушил все многоэтажное здание хитроумной интриги. Барон знал, что Кристабель его не любит и, возможно, никаких других чувств, пока кроме благодарности за то, что он ее сопровождает, не питает. Но и это уже немало! Надо сделать все, чтобы любовь в ее сердце расцвела! Быть всем, кем она хочет, чтоб он был, отказывать себе во всех желаниях и выполнять все ее желания, быть ненавязчивым, но в то же время всегда рядом. Трудно это для горячей, жаждущей сразу всего души барона, но ничего не поделаешь! Да, а граф де Ла Мэр, если только он еще жив и его можно спасти, заплатив выкуп, будет бесконечно благодарен барону за его поступок и, скорее всего, позабудет о былом.

Для того чтобы в пути, а тем более на Востоке, среди крестоносцев не возникало каких-либо вопросов и неприятных ситуаций, Франсуа де Мо предложил Кристабель называться его кузиной. Она, немного подумав, согласилась.

Путь их лежал на юг, в Марсель. Во Франции с ними не случилось никаких происшествий, и они благополучно добрались до этого портового города. Всюду с улыбками и благоговением встречали воинов Христа, предлагали ночлег и пищу. Барон никогда не отказывался. Однажды к ним попытался присоединиться со своим небольшим отрядом крестоносцев молодой сеньор Серж де Воленкур, но де Мо, патологически ревновавший Кристабель ко всем мужчинам, сказал, что им не по пути и он сначала хочет побывать в Риме.

В Марселе барон нанял большую фелуку – корабль, который мог идти и на веслах, и под парусами. Хозяин, он же капитан судна, происходивший из итальянцев, сначала заломил непомерную цену за перевозку крестоносцев в Египет, и даже просьбы Кристабель, рассказавшей печальную историю об отце, не помогали. Но позже капитан, которого звали Джованни, хоть и был жадным до наживы, немного смягчился и предложил приемлемую сумму. Он вспомнил, что его отец сам ходил в Крестовый поход и потерял в схватке с сарацинами все пальцы на правой руке, а его сын тоже сейчас где-то в Святой земле, вопреки воле отца сбежал на войну и служит в войске графа Триполи.

Таким образом, все разрешилось хорошо для обеих сторон, и фелука отплыла от берегов Франции. Чтобы хоть как-то скрасить однообразие морского путешествия, Кристабель с помощью Ариберта – оруженосца барона де Мо, долгое время жившего в Германии, – стала изучать немецкий язык, который ей мог пригодиться в поисках отца, ибо среди крестоносцев в Египте было много немцев. Надо сказать, что Ариберт не горел желанием обучать Кристабель, но барон приказал ему во всем слушаться графиню. Старый проходимец и пьянчуга, Ариберт Черная Борода не раз выказывал барону свое неудовольствие этим занятием, но всегда подчинялся. Он подговаривал де Мо не нянчиться с «девкой», а взять ее силой, ибо она в его полной власти. Для большего эффекта и продуктивности своего предложения он описывал прелести Кристабель и то, как она будет извиваться и стонать под бароном. Де Мо часто подмывало последовать словам своего оруженосца, но когда он уже шел к каюте Кристабель с горящим похотью взглядом, в последнюю минуту совершить непоправимое его останавливал внутренний голос. Это была любовь. И тогда барон сам себя ненавидел. Ненавидел за то, что так сильно любит, ненавидел за то, что так сильно хочет ее.

Капитан сделал остановку на Сицилии, с целью пополнить запас воды и продовольствия. Кристабель упрашивала его как можно быстрее выйти в море, а вот барон потихоньку сказал капитану, чтобы он не торопился. Так и произошло. Кристабель в знак протеста не захотела покидать фелуку, но де Мо все-таки ее уговорил, объяснив, что хоть фамилия Ла Мэр и означает «море», но находиться так долго на колеблющейся палубе, среди ветров, вредно для ее здоровья. В конце концов девушка согласилась, и спущенная на воду шлюпка унесла их на берег.

Фелука бросила якорь в живописной бухте, где прямо к берегу с небольшого холма спускалась большая рыбацкая деревня, где капитана уже давно и хорошо знали и тут же стали предлагать свои услуги. На холме, среди деревьев, раскинулись развалины какой-то древней крепости. Местные жители говорили, что она была здесь всегда, еще до появления этой деревни. Вероятно, крепость стояла здесь с древнеримских времен и была форпостом, откуда легионеры следили, не подбираются ли к римским владениям дерзкие карфагеняне. Так или иначе, Кристабель изъявила горячее желание посетить эти развалины. Барон, который так настаивал, чтоб графиня сошла на берег, теперь был явно недоволен ее прихотью, но виду не показал. Ему совершенно не прельщало лазить по холмам с риском для жизни, да ему это было и неинтересно. Но, чтобы угодить Кристабель, он согласился.

Их сопровождало шесть слуг барона, трое шли впереди, трое сзади. Дорога тянулась вверх по достаточно крутому склону, и де Мо постоянно поддерживал графиню под руку, чтоб она не упала. День был солнечный и очень теплый. Птицы пели среди зеленых ветвей, с моря дул свежий ветер. Кристабель видела неудовольствие на лице барона, но ничего не сказала ему и только вздохнула. Ей так захотелось сейчас быть рядом с любимым мужчиной, о котором она мечтала, чтобы вместе с ним разделить красоту и романтику этого древнего места. Когда они добрались до развалин, пред ними предстала арка ворот. Кристабель обогнала шедших впереди слуг и первой вошла в крепость. Природа поглотила древний форпост изнутри, и только стены, поросшие мхом, говорили, что здесь жили люди. Сохранилась каменная лестница, ведущая на стену, и графиня, с легкостью прыгая по ступенькам, быстро взобралась на самый верх. Барон кричал ей, чтоб она была осторожной и не ходила туда, но девушка не слушала его. Она стояла на стене и смотрела на бухту и море впереди себя. Солнце ласкало ее, окутывало своими лучами. В высоком голубом небе парил альбатрос. На том месте, где суровые легионеры, опираясь на щиты, смотрели вдаль в ожидании опасности, Кристабель де Ла Мэр впервые за долгие месяцы радовалась жизни. Жизни во всех своих проявлениях. Радовалась и молилась про себя Богу, чтобы Он помог ей найти отца и дал ей любимого жениха, рыцаря ее мечты.

На стену поднялся барон и мягко намекнул, что пора возвращаться. Делать было нечего, Кристабель подчинилась. Этот день они провели в рыбацкой деревне, где гостям отвели дом, по убранству и внешней опрятности непохожий на лачуги простых тружеников моря. Давно в этой деревне был построен специальный дом «для гостей», в котором часто останавливались путешественники, иногда даже сухопутные. Люди здесь жили простые, но умеющие постоять за себя. Каждый рыбак был одновременно и воином. Крестоносцев в деревне еще не видали ни разу и устроили небольшой праздник. Капитан Джованни, видимо очень уважавший этих людей, сразу сказал барону, чтобы он держал своих вояк в узде, дабы никакой неприятной ситуации во хмелю не вышло. Де Мо вообще не хотел посещать веселье «черного люда», но Кристабель не чуждалась простых людей и уговорила барона пойти с ней на праздник. При свете костров и факелов рыбаки, их семьи и даже многие крестоносцы плясали под нехитрую мелодию свирелей и кожаных барабанов. Пустилась в пляс и Кристабель, увлекая за собой Франсуа де Мо. Преодолевая отвращение к подобным развлечениям, барон все же последовал за девушкой, твердя про себя, что все это делается для его же блага, для будущего его и Кристабель.

На следующий день фелука отплыла от берегов Сицилии.

Барон понимал, что плыть прямо в Египет было бы для Кристабель полным безрассудством, ведь там постоянно шли бои и вообще военный лагерь не место для девушки, но ее упрямое желание самой найти отца заводило де Мо в тупик. К тому же ему самому не очень-то хотелось выполнять свой крестоносный долг и подвергать жизнь опасности. Наконец он придумал. Однажды вечером он пришел в каюту Кристабель и поведал ей свой план. Он привел доводы, что графине не следует плыть в пекло войны под Дамиетту, где самой ей найти отца все равно не представится возможным, а продолжить путь до Святой земли в Акру. Там можно будет снять дом и ждать падения сарацинского города, и только тогда отправляться в Египет. Но ждать не значит бездействовать. Пока Кристабель находится в безопасности, он, барон де Мо, со своими людьми отправится на поиски графа де Ла Мэр. И если ему посчастливится найти его даже до падения Дамиетты, то барон сразу же пошлет за Кристабель.

Девушка выслушала своего названого кузена внимательно, но не без протеста в душе. Она хотела сказать, что не согласна, но голос разума оказался сильнее чувств. Барон был прав. И возражать было бы глупо. Кристабель согласилась.

Де Мо сообщил капитану новое направление, и тот сразу же изменил курс. Плавание проходило на редкость спокойно. Ни штормов, ни пиратов. Много раз попадались корабли, шедшие из Египта и направлявшиеся туда. При одном виде их сердце Кристабель замирало. Она почти все время проводила на палубе, глядела на необъятную морскую гладь и грезила о счастье. Никогда у нее даже не возникало мысли, что ее счастьем станет Франсуа де Мо. Он был для нее временной опорой, помощью, которую судьба послала ей, но не более того.

В первых числах июля фелука бросила якорь в порту Акры. Это была огромная крепость, твердыня Святой земли, ее сердце после падения Иерусалима. Барон снял для Кристабель небольшой домик в генуэзском квартале, неподалеку от моря, чтобы графиня могла постоянно совершать прогулки к берегу. Он оставил ей для охраны двадцать своих воинов под негласным командованием Ариберта, а сам стал готовиться к отплытию в Египет.

Графиня осталась довольна домом, в котором ей придется жить. Он был скромным, уютным и достаточно вместительным, чтобы в нем расположились, кроме самой хозяйки, ее слуги и несколько человек охраны. Остальных воинов, в том числе и людей де Мо, пришлось поселить в близлежащих домах на постое у итальянских торговцев.

Через три дня после прибытия в Акру де Мо отправился в Египет. Когда он пришел к Кристабель попрощаться, графиня ждала его со слезами на глазах. Она просила барона найти отца, за что будет ему бесконечно благодарна, и напоследок поцеловала новоявленного крестоносца в лоб, благословив таким образом на ратные труды. Де Мо, в порыве чувств, прижал попеременно к губам ее маленькие ручки и край голубого шелкового платья. Деньги за выкуп оставались у Кристабель. Так решила она, и барон с горячностью подтвердил ее правоту.

Только Франсуа де Мо в Египет и не собирался. Он не хотел рисковать своей жизнью, искать человека, которого, скорее всего, уже нет в живых. А даже если и есть, то что с того? Что лучше – когда девушка тебе благодарна, ибо все, что ты для нее сделал, увенчалось успехом, или когда она потеряна, убита горем и ты единственный человек, который близок ей и может ее утешить? Барон предпочел второе. Конечно, он собирался поехать в Дамиетту с Кристабель, но уже после падения города. А сейчас необходимо было сделать видимость того, что он отправился на поиски графа де Ла Мэр, в действительности же не двигаясь с места. Де Мо попросил Кристабель, чтоб она его не провожала в гавань, ссылаясь на то, что разлука для него слишком тяжела. А когда он со своим отрядом вышел из генуэзского квартала, то направился в противоположную сторону, к воротам Святого Лазаря, где снял для себя и своих людей несколько домов. Под страхом смерти воинам барона запрещалось посещать не только генуэзский квартал, но близлежащие к нему кварталы, да и вообще всю южную часть Акры, чтобы никто из людей Кристабель не встретил их и не донес своей госпоже.

Первым делом де Мо посетил все городские притоны, где он старался утопить в продажных ласках любовь к Кристабель. Любовь для него была настолько мучительна, насколько безответна. Разумом он понимал, что невозможно полюбить человека, если он не пришелся по сердцу сразу, никакие уловки и угождения не помогут. И Кристабель никогда не ответит ему взаимностью. Но душа и сердце отказывались верить. Именно поэтому он здесь, в Акре, и ждет своего часа! И пусть он сейчас лжет в глаза любимой, но все это только ради ответного чувства в будущем!

Де Мо пил. Долго и беспросветно. Порой рыча от злости, проклиная себя и Кристабель. А когда приходил в себя, то, вспомнив эти проклятия, падал на колени и слезно просил прощения, обращаясь к графине. Так он провел месяц. Деньги стали кончаться, и рыцари и воины барона, которые тоже вели веселую жизнь, уже не раз уходили от него с пустыми руками. И это стало их очень напрягать. Возник ропот. Однажды барон после очередной попойки, небритый и злой вышел к своим людям, собравшимся на дворе его дома, и приказал всем собираться в дорогу. Один из рыцарей спросил: куда они отправятся? В Египет? Де Мо ответил, что с него хватит этой чертовой Акры, которая только развращает честных людей, и они отправятся в Тир.

Тир – мощная портовая крепость, также одна из твердынь христианской Сирии – находился севернее Акры. Барон прибыл туда в надежде наняться на службу, чтоб пополнить походную казну, но, проведя там всего несколько дней, прошедших в новых попойках и оргиях с проститутками, де Мо повернул обратно в Акру. Он поймал себя на том, что не может теперь долго находиться вдали от Кристабель.

Однако его люди продолжали роптать. Они шли в Крестовый поход и хотели добычи, а некоторые еще и славы, но пока ни того ни другого не было. Бесцельное блуждание по песчаным каменистым просторам Сирии им надоело. Рыцари спросили барона, когда он собирается отплыть в Египет. Франсуа де Мо пришел было в ярость от дерзости вассалов, но потом поразмыслил, что держать их рядом без толку, да и убыточно. Поэтому, как только отряд прибыл в Акру, барон не замедлил отправить своих людей воевать на первой же галере, следующей с грузом под Дамиетту. Он заплатил только за их перевозку, сказав, что остальное они должны будут добыть себе сами. Однако барон строго наказал без цели жизнью не рисковать и дожидаться его прибытия, которое уже не за горами. С ним остались только десять человек, с которыми он и вернулся к Кристабель, представив все так, будто только что сошел с корабля, прибывшего из Египта.

Все это время Кристабель жила очень уединенно. Ни с кем не заводила знакомства, редко бывала на улице. Она была очень осторожной, боясь не только за деньги для выкупа, но и за свою жизнь. Чужой, незнакомый город пугал ее, хоть в нем и жили в большинстве своем христиане. Необычные одежды, архитектура построек, климат отнюдь не привлекали графиню к себе, а, наоборот, ее отталкивали. Кристабель не нравился Восток. Его уклад жизни был для нее непонятен и чужд. Неприятно было, когда на рынках торговцы сладкоречиво упрашивали ее купить что-нибудь и никак не хотели отставать, даже когда охрана девушки грозила им. Люди здесь были какими-то разнеженными, слащавыми, придававшими большое значение нарядам и украшениям. Особенное отвращение у Кристабель вызвали верблюды. Они обычно привозили в город тюки товаров. Их маленькие, вечно жующие головы, тонкие ноги и крупное тело казались ей чем-то несуразным. Итальянские купцы, в квартале которых Кристабель жила, думали только о наживе, и жены их были под стать мужьям. Очень часто среди купцов возникали ссоры, некоторые бывали и со смертельным исходом.

Одним словом, не с кем было графине поделиться своими мыслями, кроме служанок, не с кем поболтать просто ни о чем, не с кем помечтать. Ариберт, обучавший ее немецкому, делал это с явной неохотой. Кристабель грустила и тревожилась за отца и за свою дальнейшую судьбу. Все было так непонятно. А если отца не найдут, то что потом? Возвращаться обратно во Францию. Одной, без верного провожатого? Страшно. Только случайные встречи на улицах проезжающих рыцарей радовали сердце Кристабель. Особенно ей нравились тамплиеры, чей замок стоял неподалеку от генуэзского квартала. Их строгие белые плащи с восьмиконечными красными крестами вызвали восхищение и ощущение силы, уверенности. Графиня вздыхала, думая о своем рыцаре. О том, которого она обязательно встретит. Она свято в это верила.

Когда на пороге ее дома появился барон Франсуа де Мо в пыльной одежде, небритый и весь какой-то помятый, Кристабель, не помня себя от радости, бросилась к нему и в самом деле готова была обнять его, но сдержалась из-за приличия. Барон был несказанно рад такому приему, но, грустно потупив глаза, сказал, что пока поиски ее отца не дали результатов. Битвы под Дамиеттой не прекращаются, султан бросает в бой все новые и новые силы. В таких условиях мало кого можно найти, а идти в стан врага, чтобы узнать, не является ли граф де Ла Мэр пленником, никак невозможно – сарацины убивают каждого, кто выйдет из лагеря крестоносцев и удалится от своих на сколько-нибудь значительное расстояние. Надо ждать падения города, и тогда, на правах победителя, любой христианин может предложить султану все, что захочет.

Кристабель сильно огорчилась. Она надеялась, что может узнать об отце хоть что-нибудь, но увы. Де Мо всячески утешал ее, говорил ласковые слова, целовал руки и край платья. Девушке это нравилось, что не ускользнуло от опытного глаза барона. В душе он торжествовал маленькую победу. Да, он избрал правильный путь к ее сердцу, и пусть еще многое предстояло сделать и много потерпеть, но игра стоила свеч.

Так прошел сентябрь. Война в Египте не утихала, хотя уже давно ходили слухи, что Дамиетта вот-вот падет. Де Мо каждый день приходил к Кристабель, и они подолгу беседовали, а иногда и просто сидели молча. Барон пожирал ее глазами, а она, погруженная в мысли об отце, этого и не замечала. С каждым днем тревога в ее сердце росла. Она сидит на одном месте в Акре, а отец неизвестно где, быть может, днями и ночами призывает дочь к себе, молит небо о встрече с ней. Для такого вот пустого бездействия в чуждом ей городе покинула Кристабель родной дом! Она пустилась на поиски отца, а к чему пришла? Девушка все чаще стала намекать барону, что хочет сама продолжить поиски, но тот взывал к ее здравому смыслу и так же продолжал сидеть рядом. Наконец она не выдержала и прямо спросила, когда де Мо снова отправится в Египет. Он не ожидал такого поворота событий, будучи полностью поглощен графиней. Однако теперь ему деваться было некуда. Показаться трусом перед дамой своего сердца никак нельзя.

И вот в начале октября вместе с отрядом из сорока человек он отправился под Дамиетту. Там он кое-как отыскал своих людей, что летом выслал вперед себя. Они были оборваны и хотя злы, но обрадовались сеньору, ибо ждали, что он их накормит и будет, как прежде, содержать. Пришлось барону отдать для этого свои последние деньги. К слову, и осталось-то из шестидесяти человек всего двадцать пять. Остальные погибли в битвах и умерли от болезней.

Де Мо особенно в схватки не лез, стараясь сохранить не только себя, но и своих воинов. А когда через месяц Дамиетта пала, он рвался грабить город в первых рядах. Неподалеку от главной городской мечети, превращенной крестоносцами в церковь Богородицы, он завладел домом, в котором когда-то жил имам или какое-то другое духовное лицо. Все жильцы умерли, и трупы их, уже изрядно разложившиеся, воины де Мо выбросили на улицу. Дом был богатым, так что барон остался доволен приобретением. Через пару дней он лично отплыл в Акру за Кристабель.

Глава двадцать третья. Встреча судьбы

Вскоре после падения Дамиетты отряд крестоносцев в тысячу человек погрузился на легкие гребные суда и отправился на разведку вдоль берегов Нила, имея целью еще и поиски продовольствия. Среди мелких озер и болот они увидели мощный замок, называемый Танис. Окруженный со всех сторон озером, имеющий семь мощных башен, две высоких стены и два рва, замок казался неприступным. Рыцари приуныли, ибо, несмотря на огромное желание штурмовать сарацин, они понимали, что это предприятие вряд ли увенчается успехом. Но гарнизон замка бежал, завидев приближение христиан. Это была крупная и, самое главное, бескровная победа крестоносцев. Однако она добавила христианам беспечности, сознание того, что теперь все укрепления на их пути будут сданы без боя, а ведь дела обстояли совсем не так. Нелепая потеря Таниса еще более укрепила султана в убеждении драться до последней возможности, не считаясь ни с какими потерями. Народ Египта думал так же. Ненависть к христианам достигла своего апогея, и по всему Востоку прокатилась над ними волна зверских расправ. В Европе же все ликовали, ожидая, что теперь-то и весь Египет падет, а вместе с ним и владычество мусульман над святынями Палестины.

В самой же Дамиетте, вопреки ожиданиям, спокойствия на лаврах победы не было. Сразу же возникли споры, кому владеть городом. Большинство вождей и самих крестоносцев выступали за передачу Дамиетты королю Иерусалимскому, но кардинал Пелагий, движимый желанием неограниченной власти, поддерживаемый духовенством, яростно воспротивился этому, считая, что такой важный стратегический объект должна удержать за собой папская курия. Популярность его в войске, и так небольшая, упала еще ниже. И только итальянцы были довольны любой властью. Они быстро превратили город в центр своей торговли с Востоком.

Во все концы христианского мира были отправлены гонцы со счастливой вестью о падении Дамиетты, чтобы во всех церквях прославляли победоносное воинство Христово и его оружие, а в первую очередь самого кардинала Пелагия.

Ранним утром Эйснер сидел перед окном и разглядывал свою левую руку. На предплечье, ближе к кисти, он обнаружил пару еле заметных серых пятнышек, которые были нечувствительны к уколу иглой. Рыцарь-лекарь судорожно сглотнул и вытер холодные капли пота, выступившие на лбу. С отчаянием он посмотрел на небо, кусая усы.

– Это конец, – прошептал Эйснер. – Конец всем моим мечтаниям, всем надеждам когда-нибудь построить новый мир и жить в нем. Конец мне, но не нашему делу, только это и утешает. Ах! Как я мог быть так неосторожен! Видно, плохой из меня врачеватель, раз сам себя не уберег! Чума на мою голову! Гм! Чума… Да, тут дело более гнусное, чем чума. Чума, по крайней мере, убивает сразу, а вот проказа мучает долго! Нет, я не отправлюсь в лепрозорий, пока хватит сил, буду работать для нашего братства!

Но как бы Эйснер ни пытался себя успокоить, у него это не получалось. Шутка ли! Он только что сам поставил себе страшный, смертельный диагноз, и, все осознавая, он должен был жить дальше и не показывать другим, сколько это возможно, свое душевное и телесное состояние.

В комнату постучали.

– Войдите! – Эйснер поднялся и, накинув маску беспечности, что далось ему с трудом, пошел навстречу двери.

Вошел его слуга – юноша-дурачок, по прозвищу Серый – и, низко поклонившись, сообщил, что все уже собрались в гостиной и ждут только сеньора. Эйснер, бросив завистливый взгляд на Серого, стал спускаться вниз, в гостиную. Да, он завидовал. С этого утра отныне он будет завидовать всем, у кого нет проказы, всем, кто может спокойно жить, не думая о том, что тело его разваливается и гниет заживо.

Этот дом, находящийся неподалеку от дома, которым завладел граф фон Штернберг, Эйснер делил вместе с Касселем, его двумя воинами, Иштваном Яношем и Данфельдом. Дом оказался достаточно богатым, как и много других домов в Дамиетте, так что всем его новоявленным жильцам было чем поживиться. На следующий день после падения города какой-то английский рыцарь с небольшим отрядом попытался вышвырнуть горстку немцев из этого дома и самому занять его, но не тут-то было. Данфельд, уже знакомый с устройством арбалетов, а также Клаус и Михель – воины Касселя – угостили англичан порцией тяжелых болтов, а вовремя подошедший со своими людьми Штернберг окончательно отбил у жителей Туманного Альбиона охоту сражаться за этот дом.

Прошла всего неделя, и Данфельд засобирался домой. Крестовый поход для него был закончен. Он завладел достаточным количеством всякого добра, которое можно было обратить в звонкую монету, а этих монет должно хватить для свадьбы и, возможно, на первые шаги по восстановлению собственного замка. Барон так долго ждал этого дня, что ему и самому не верилось, что теперь он мог свободно возвращаться к возлюбленной Хильде.

Штернберг решил отпустить домой вместе с Данфельдом десять своих воинов. В основном молодых людей, у кого не было семьи или сыновей. Они должны были сопровождать барона и охранять его награбленное добро, а также добро, добытое самим Штернбергом и теперь отправляемое родителям.

Когда Эйснер спустился вниз, в гостиной уже никого не оказалось – все вышли на улицу. Врачеватель вышел следом. На узкой пыльной улочке толпились десять воинов Штернберга, при них было пять больших сундуков, три из которых принадлежали графу, а остальные – барону. Сам Штернберг находился тут же, одетый во все чистое, в начищенных до блеска доспехах, он возглавил колонну своих людей, чтоб проводить их в гавань. Данфельд, также по случаю возвращения домой, был гладко выбрит, вымыт, надел новую, захваченную у врага кольчугу, взамен старой, дырявой. Только конь у барона был прежний. Трофейный аргамак Аль-Хафиза стоял рядом, покорный и послушный новому хозяину. Но ни за десяток вот таких арабских чистокровных скакунов не променял бы барон своего верного гнедого, с которым прошел все огни и воды Крестового похода.

Кассель не любил долгих прощаний и потому сказал, что лучше простится с другом здесь, у порога их хоть и недолгого, но общего дома, и не пойдет провожать его в гавань. Слезы выступили на глазах толстяка. Он был рад за Данфельда, что ему есть куда и к кому возвращаться! Впереди новая долгая жизнь, полная счастья у семейного очага. А он, Кассель, теперь навек скиталец. Сердечно обняв друга, он махнул ему рукой и, пожелав удачной дороги, вошел обратно в дом. Клаус и Михель, попросив барона сказать их родителям, что с ними все в порядке и они к ним обязательно вернутся, вернулись в дом вслед за своим сеньором.

Эйснер тоже не захотел провожать барона в гавань. Он был не в том расположении духа, чтобы сентиментальничать. Его собственная судьба занимала его теперь гораздо больше других людей. Эйснер просто похлопал Данфельда по плечу и пожелал счастья. И только Иштван Янош, которого Данфельд явно недолюбливал, решил проводить барона до корабля.

Пока они ехали по улицам Дамиетты, им всюду попадались пьяные крестоносцы, горланившие песни и затевающие между собой драки из-за какого-то арабского тряпья или посуды. Повсюду в лавках прежних купцов теперь сидели генуэзцы, венецианцы, греки, киприоты и многие другие, скупающие у победителей награбленное ими добро или продающие еду и вино. В боковой улочке двое бродяг насиловали сарацинскую женщину. В одной из бань мылись несколько рыцарей, которые явно впервые в жизни видели баню и потому громко кричали и смеялись.

Данфельд с наслаждением вдыхал пыльный воздух улиц. Это был воздух свободы, воздух возвращения домой. Все осталось позади. Он смог выжить, пройти нелегкий путь воина Христа! Барон чувствовал себя победителем. Не только оттого, что участвовал в победоносном походе, но и оттого, что был победителем самого себя. Из жалкого нищего баронета он станет теперь всеми уважаемым и богатым, увенчанным славой и почетом. И самое главное, он обретет Хильду! Данфельд закрывал глаза и представлял, как она кинется ему на шею, как он обнимет ее и запечатлеет на устах поцелуй победы и долгого пути.

Штернберг видел задумчивость и улыбку друга и все понимал. Он был рад за него. И пусть триумф над Аль-Хафизом и его доспехи достались барону нечестным путем, Штернберг все ему прощал. Главное – сестра будет счастлива, а остальное неважно!

Остался позади город, мост, и вот уже пристань. Для Данфельда вся дорога показалась длиной всего в несколько минут. Он погрузился в себя и не заметил, как очутился у корабля. Большая галера готовилась к отплытию. По трапу несколько носильщиков несли последние тюки. Голые спины сотни гребцов палило солнце.

Штернберг спешился и подошел лично к каждому из своих воинов и коротко поблагодарил за хорошую службу.

– Вы уплываете домой победителями! – громко сказал граф. – Помните это! Расскажите о том, что вам пришлось перенести, своим детям и внукам! Пусть они помнят своих храбрых отцов и следуют вашему примеру! Пусть помнят об этом Крестовом походе! Слава вам, моя храбрецы!

– Да здравствует граф фон Штернберг! – радостно закричали воины.

Штернберг велел им идти на корабль. Еще вчера он договорился с капитаном, чтобы тот взял на борт его людей. Галера шла в Брундизий – гавань многих Крестовых походов. Там немцы должны были пересесть на другой корабль, который бы шел в Венецию или к северо-восточным берегам Адриатического моря. А оттуда возвращаться в Германию. Когда все уже были на борту галеры, Штернберг обнял Данфельда.

– Сделай мою сестру счастливой! – сказал граф, и голос его дрогнул. – Скажи моим родителям, что я их люблю!

– Обязательно, Генрих! – ответил барон. – А когда сам вернешься домой? Они меня спросят. Что мне отвечать?

– Я вернусь, я обязательно вернусь, Герберт! Так и скажи! Вернусь, как только увижу Иерусалим. И еще… рад был биться рядом с тобой, друг!

– А я рядом с тобой! Ты – великий рыцарь! Побольше бы таких. Береги себя.

– А ты – себя. Ради Хильды.

– Ну что же, прощай, Генрих.

– Прощай, Герберт.

Они еще несколько секунд глядели друг на друга, а потом Данфельд резко повернулся и пошел по трапу на борт галеры. Он ни разу не обернулся. А когда галера медленно отчалила, он ушел в свою маленькую каюту, так и не посмотрев в последний раз на воды великой реки Нил, на громадину Дамиетты, за которую сражался, и оба берега, служившие ему пристанищем более года и густо политые кровью христиан и сарацин. Для него это было уже прошлое, а барон думал о будущем, думал о Хильде.

Штернберг грустно улыбнулся. Все больше друзей покидает его – кто умирает, кто уходит домой, а он остается и, как всегда, продолжает путь. Граф тронул узду и повернул коня обратно.

Иштван Янош, молча наблюдавший за прощанием двух друзей, когда Данфельд шел по трапу, махнул ему рукой и прокричал вдогонку пожелания счастья. Теперь внимание молодого венгра привлекла красивая девушка, сходившая неподалеку на берег с фелуки. Ее сопровождали слуги и воины, несшие сундуки и другую дорожную поклажу. У борта корабля стоял высокий стройный черноволосый рыцарь и о чем-то оживленно беседовал с капитаном, то и дело бросая взгляд на девушку.

– Господин граф! – окликнул Штернберга Иштван Янош. – Смотрите, какая красавица!

Граф обернулся в седле и посмотрел, куда указывал венгр.

Золотистые локоны, выбившиеся из-под капюшона плаща, нежное лицо, с любопытством рассматривающее гавань и весь берег Нила, пленили Штернберга. Он остановил коня и залюбовался девушкой. Вдруг двое слуг, несших большой сундук, замешкались на трапе, один из них споткнулся и стал падать в реку, утягивая за собой второго. Несколько крестоносцев, уже спустившихся на берег, бросились им помогать и случайно толкнули девушку. Она не удержалась и упала. Штернберг подлетел с быстротой молнии. Соскочив на землю, он бережно поднял незнакомку.

– Мерси! – сказала она, застенчиво и с благодарностью улыбаясь графу и поправляя сбившиеся волосы.

Граф понял, что перед ним француженка, но все равно представился.

– Генрих фон Лотринген, граф фон Штернберг! К вашим услугам, мадам.

Девушка улыбнулась еще нежнее и весело, с сильным акцентом ответила по-немецки:

– Очень приятно, граф! Графиня Кристабель де Ла Мэр.

– О! Вы говорите по-немецки, мадам! Я, признаться, приятно удивлен!

В это время, оборвав беседу с капитаном судна, по трапу на берег сбежал черноволосый рыцарь, ругая слуг и воинов, проявивших неуклюжесть и непочтительность к сеньоре.

– Кристабель, с вами все в порядке? – спросил он, подходя к девушке и подозрительно оглядывая Штернберга.

– Да, господин де Мо, все хорошо! Спасибо графу фон Штернбергу.

– Барон Франсуа де Мо! – представился по-французски черноволосый рыцарь.

Штернберг представился в ответ. Барон пожалел, что по примеру Кристабель не учил немецкий с помощью оруженосца Ариберта.

– Барон мой двоюродный брат, – пояснила Кристабель.

В душе графа сразу потеплело. Он не сводил восхищенного взгляда с девушки и, когда появился де Мо, подумал, что это ее муж или жених, но теперь другое дело!

– Что привело вас в Египет? – спросил граф. – Неужели вы тоже хотите воевать с неверными?

– О нет, господин фон Штернберг! Я ищу своего отца, который отправился в Крестовый поход и исчез. Среди мертвых его не нашли, но очень возможно, что он в плену у сарацин. Мой брат-крестоносец сопровождает меня и принимает самое активное участие в поисках.

– Вы были здесь все время осады Дамиетты или прибыли только что? – спросил граф у де Мо.

Барон вопросительно посмотрел на Кристабель.

– Нет, мой брат прибыл сюда только этой осенью, но принимал участие во взятии города. А я пока жила в Акре. Сейчас мы вплотную займемся поисками моего отца.

– Можете располагать мной, прекрасная мадам де Ла Мэр! – Штернберг поклонился, считая неучтивым продолжать разговор, когда собеседникам надо было собираться в дорогу. – Вы уже знаете, где остановитесь в Дамиетте?

– Да, мой брат завладел домом неподалеку от церкви Богородицы.

– О! Да это совсем близко от дома, в котором живу я! Буду рад помочь вам в поисках вашего отца. Лишние люди не помешают. У меня есть друзья, и они также помогут вам.

– Я буду очень признательна, граф! Приходите к нам завтра. Спросите дом барона де Мо. Там будет герб – голова синего волка на белом поле.

– Обязательно приду! Это честь для меня! До свидания, мадам де Ла Мэр!

– До свидания, граф фон Штернберг.

Граф еще раз поклонился графине и барону и вскочил на коня. Иштван Янош, с интересом наблюдавший всю сцену со стороны, прошептал:

– Похоже, сегодня родилась любовь.

Глава двадцать четвертая. Дела военные, дела сердечные

На следующий день Штернберг проснулся рано. Тукель, лежавшая рядом, тоже сразу пробудилась. Она изогнула спину, как кошка, и прильнула к обнаженному телу крестоносца. Граф ощутил горячие поцелуи, но тут перед его еще полусонными глазами возник образ прекрасной француженки Кристабель де Ла Мэр. Граф отстранил Тукель и стал одеваться. Та обиженно посмотрела на господина и вновь откинулась на шелковые подушки, пытаясь заснуть.

Граф сошел вниз в общий зал, где его ждал зевающий Ганс.

– Господин граф, мы будем сегодня завтракать или сразу в собор? Не люблю воскресений. Чуть глаза открыл, не успел желудок набить, размяться, а от тебя уже требуют отдать свой долг христианина и посетить службу.

– Не ворчи, дружище! – Штернберг нашел на столе немного вчерашнего вина и несколько кусков хлеба, оставшихся после хорошей попойки накануне. – Давай немного подкрепимся – и в собор. А потом нас ждет очень приятный визит к мадам де Ла Мэр.

– Француженке? – с интересом спросил Ганс, уплетая за обе щеки хлеб и запивая вином.

– Да, она с братом прибыла в Дамиетту вчера, и я уже успел понравиться ей и напроситься в гости.

– Вот как! И когда вы все успеваете, хозяин? А вы точно знаете, что понравились ей?

– Конечно! Это сразу видно по глазам! Мы так смотрели друг на друга…

– Завидую вам.

– Ну а как эта… дочка бывшего хозяина этого дома? Ты, наконец, справился с ней?

– Да, вчера я с ней хорошо повеселился! За все те дни, что она сопротивлялась мне! Но, в общем, ничего особенного. А лицо ей все-таки пришлось прикрыть ее же собственным подолом – не могу я, когда девушка некрасивая! Желание сразу пропадает!

– А потом что? Ты ее отпустил?

– Да. Только уже засыпая, слышал, как до нее ваши люди добрались. И немудрено – столько сражаться и не видеть женской ласки! Отец ее всю ночь вопил, вы не слышали?

– Нет, Тукель устроила мне очень жаркую ночь.

– Да, повезло вам! Вот все бы пленницы так! Сами бы шли к нам в объятия, и не было бы никакого насилия.

– Сегодня, как вернемся, надо выпроводить этого купца с дочкой. Хоть они и нехристи, но пусть попытаются жить заново. Все, нам пора, Ганс! Пойдем.

В церкви Богородицы, что раньше была главной мечетью Дамиетты, в это воскресное утро набилась тьма народу. Люди стояли такой густой толпой, что протиснуться вперед от дверей было невозможно. Поэтому немного опоздавшим Штернбергу и Гансу пришлось подпирать спинами стену у входа. Помещение церкви было достаточно большим, но имело еще мало сходства с христианскими обителями. Ни икон, ни алтарей, ни каких-либо других атрибутов не было, кроме части Животворящего Креста, перед которым и проходила служба. С купола бывшей мечети сорвали полумесяц и тоже водрузили крест. Тысячи воинов Христовых возносили молитву там, где совсем недавно воздавали хвалу Аллаху тысячи мусульман. Мессу служил недавно прибывший в Дамиетту патриарх Иерусалимский Рауль де Меранкур. В первых рядах находились вожди крестоносцев, король Иерусалимский, магистры орденов и кардинал Пелагий.

Жан де Бриенн с неприязнью смотрел на стоявшего рядом папского легата. По старческому, испещренному морщинами лицу короля было видно, что он думает отнюдь не о Всевышнем, а о земных проблемах. После взятия Дамиетты он захватил целый квартал, назначил в нем бальи, стал чеканить собственную серебряную монету (хотя чего греха таить, серебра в ней было мало), и даже то, что после долгих споров Пелагий признал его власть в городе, не прибавило ему реальной власти. Кардинал отлучил от церкви всех, кто стал проживать в квартале, принадлежащем королю. Дисциплина в армии неуклонно падала, и это видели все, но никто, казалось, не хотел ничего предпринимать. Тяжелую ношу взвалил на себя король, но ведь и у Христа крест был не по Его плечу, и тем не менее Он нес его! Мысли Жана де Бриенна путались, подчас устремляясь к Господу с просьбой о помощи. Еще одно терзало его – на Крестовый поход он брал заем в размере двухсот золотых марок у генуэзского ростовщика, срок оплаты уже заканчивался, а платить было нечем. Почти вся добыча ушла на покрытие военных расходов, оплату войскам. Расходы, предполагаемые вначале, намного превысили сумму займа.

Штернберг вставал на цыпочки, пытаясь поверх голов разглядеть, нет ли среди молящихся Кристабель де Ла Мэр. Но, увы, найти ее в толпе не представлялось возможным. Было очень жарко, и пот струился по лицу графа, хотя он стоял почти рядом с открытой дверью храма, и страшно было подумать, какое пекло в глубине зала.

Когда наконец утренняя служба закончилась, граф с оруженосцем первыми вышли на площадь перед церковью и сели на коней. Тут к ним подъехал госпитальер Вальтер. Они с графом не виделись целую неделю, и оба были рады встрече.

– Куда направляетесь? – спросил Вальтер, наблюдая за потоком людей, струившимся из церкви.

– Я приглашен одной знатной французской дамой, которая только вчера прибыла в Дамиетту. Она ищет отца, исчезнувшего во время осады. Я намерен помочь ей в поисках. Видели бы вы ее, Вальтер! Она восхитительна!

– Да, много пропало без вести за полтора года, – угрюмо произнес госпитальер, не обратив внимания на веселый тон собеседника, – и большинство из них спят вечным сном в этих проклятых песках. Искренне сочувствую вашей француженке – вряд ли она сможет найти отца, не только живым, но и мертвым.

– Дело трудное, согласен! – кивнул Штернберг. – Но ради того, чтоб просто видеть мадам де Ла Мэр, я готов перекопать хоть все чертовы пески Египта.

– Господин граф! – вмешался в разговор Ганс. – Давайте отъедем в сторону, а то вся толпа прет на нас. Какой-то проходимец чуть не стянул у меня седельную сумку. И вам надо быть осторожнее! Многие сейчас только молились, а уже вновь грешат против Господа. Вон смотрите, какой-то рыцарь затеял перепалку со священником.

– Рыцарь этот, судя по всему, из свиты короля, а этот священник – из окружения кардинала, – прокомментировал Вальтер. – Старая история!

– И то правда, давайте отъедем в сторону! – сказал граф. – Вон в ту улочку.

Мимо проследовал король Иерусалимский с баронами и рыцарями свиты. Штернберг, Ганс и госпитальер Вальтер склонились в седлах в знак почтения. Жан де Бриенн, поглощенный своими мыслями, не обратил на них никакого внимания.

– Мне немного жаль короля, – сказал Вальтер, когда государь и свита удалились, – он изо всех сил старается быть первым среди равных! И все же не такого лидера ждали крестоносцы! Нет сейчас таких, как Готфрид Буйонский, Ричард Львиное Сердце, Фридрих Барбаросса. Вожди мельчают.

– Да, ты прав, Вальтер. Единственным, кто был достойным первенства среди вождей, это герцог Леопольд Австрийский, но, судя по слухам, скоро прибудет наш император с армией, вот он и возглавит поход!

– Вот именно – судя по слухам! Дай Бог, чтоб они оказались правдой, иначе ни к чему хорошему это не приведет.

– Что именно?

– Наше пребывание здесь, в Дамиетте. Разве ты не видишь, Штернберг, что войско Христа с каждым днем теряет свою боеспособность? Победа опьянила крестоносцев, заставила поверить в свою неуязвимость, хотя еще месяц назад мы страдали от непрерывных атак султана! Люди погрязли в праздности, роскоши, пьянстве и распутстве. Всюду появляются шлюхи, на улицах вчерашние братья по оружию убивают друг друга, не поделив добычу. Мы в чужой земле, среди населения, которое ненавидит нас, и если пока терпит, то это до поры до времени. Султан не разгромлен, он только поколеблен, и в его распоряжении почти весь неисчислимый исламский мир! Мы не можем и не должны расслабляться! Нельзя медлить ни дня! Надо наступать, пока враг еще не оправился от поражения.

– Ты все верно говоришь, друг мой! Жаль, что вожди не думают так, как ты! Но, видишь ли, много крестоносцев уже покинули Дамиетту и продолжают покидать. Крестовый поход для них закончен. Для наступления пока мало сил. Может статься, что в скором будущем, кроме короля Иерусалимского, трех орденов и кардинала Пелагия, никого не останется в Египте. Ведь и когда рыцари Первого похода взяли Иерусалим, большинство сразу же вернулось домой, а предание гласит, что с Готфридом Буйонским осталась всего тысяча храбрецов!

– А для тебя Крестовый поход закончен? – спросил Вальтер, глядя графу прямо в лицо.

Вроде бы простой вопрос, на который ответ был для Штернберга всегда очевиден, теперь вдруг поверг его в замешательство. Перед глазами вновь возник образ прекрасной Кристабель де Ла Мэр.

– Нет! Конечно, не закончен! – нетвердым голосом ответил граф и усмехнулся, чтобы придать словам весомости. – Я с детства мечтал, по примеру отца, идти отвоевывать Иерусалим, и отступиться на полпути никак нельзя! Мой меч и конь рвутся в бой, к стенам Святого города!

– Это хорошо, граф. Побольше бы всем крестоносцам твоего пыла! А вот я, признаться, устал.

– Устал биться за Христа, Вальтер? Странно слышать это от госпитальера!

– Нет, я не устал сражаться за веру, я устал от Востока. От песчаной земли, жары, сухих ветров, от неприютного неба, от людей, закутанных с ног до головы, от мечетей, мерзких голосов муэдзинов, от еды и одежды, от всего восточного! О! Как я все это ненавижу! Уже много лет я здесь, на границе христианства, как и мои братья, держу форпост. Мы те, кто своим присутствием сдерживает мусульман. Не будь нас – маленькой занозы в большой заднице Востока, – арабы двинулись бы, как и много веков назад, распространять веру пророка на Запад. Но пока они прилагают все усилия, чтобы уничтожить Иерусалимское королевство, Европа может спать спокойно. Я полжизни отдал бы, чтоб вновь ощутить холод снега, увидеть непроходимые зеленые леса, сбрасывающие разноцветную листву по осени, поговорить с людьми под родным небом. Да, здесь и немцев, и других христиан хватает, но все они здесь не такие, как у себя дома, их изменил Восток.

– Изменил? Каким образом?

– Поживешь здесь еще немного и сам поймешь.

Штернберг увидел, что они подъехали к дому, где на дверях висел щит с гербом – голова синего волка на белом поле. Это был двухэтажный дом с маленьким внутренним двориком и плоской крышей. Граф многозначительно посмотрел на оруженосца, и тот понял, что они прибыли на место. Госпитальер тоже увидел, что его собеседник остановился и смотрит в сторону дома.

– Видимо, это и есть обитель прекрасной мадам? – сказал Вальтер. – Что ж, не буду более задерживать, граф. Еще встретимся!

– Приятно было поговорить, Вальтер! Кстати, я никогда не слышал, чтобы ты был так разговорчив, как сегодня! Обычно ты молчишь.

– Всякое нападает на человека, даже словоохотливость! Но на меня – очень редко. Всего хорошего!

Когда по дороге в Дамиетту Кристабель сказала Франсуа де Мо, что она назавтра пригласила посетить их дом графа фон Штернберга, барон стал сильно возмущаться. Он говорил, что такая легкость в заведении знакомств непозволительна для девушки, к тому же ни она, ни он не знают толком немца, неизвестно чего можно от него ожидать. Но Кристабель ласково положила свою маленькую ручку на руку де Мо, и, заглянув в глаза, попросила успокоиться и не переживать. Барон, покачав головой, уступил даме. К тому же она заверила, что зовет графа в гости только для того, чтоб он помог ей в поисках отца. Весь день ушел на обустройство в новом доме. Кристабель заняла комнаты с окнами, выходящими на внутренний дворик, в котором был разбит цветник и стоял маленький фонтан.

На следующее утро, в воскресенье, Кристабель не пошла в церковь, ибо чувствовала себя нехорошо. Наверно, давала о себе знать усталость с дороги. Однако она твердо помнила, что их должен посетить граф фон Штернберг. Пересилив себя, она все же поднялась с постели и, позвав служанок, оделась. Франсуа де Мо тоже ожидал визита графа, поэтому у него даже и в мыслях не было оставить Кристабель одну и пойти на службу.

Ганс Рихтер постучал в дверь. Открыл Ариберт Черная Борода.

– Генрих фон Лотринген граф фон Штернберг с визитом! – торжественно объявил оруженосец.

– О! Вас ждут. Проходите, ваша светлость.

Ганс Рихтер посторонился и пропустил графа. Ариберт провел их во внутренний дворик и велел обождать.

Штернберг сел на скамейку рядом с цветником, скинул плащ. Ему сразу бросилось в глаза, что за клумбами давно не ухаживали, ибо среди цветов густо разрослись сорняки. Прежним хозяевам дома было уже не до красоты, они умирали с голоду. Ганс подошел к фонтану и попробовал воду на вкус.

Тут во дворик вошла Кристабель, в белых одеждах, улыбающаяся и прекрасная. За ней Франсуа де Мо и Ариберт. Девушка весело приветствовала графа, и он учтиво поцеловал ее руку, спросив, хорошо ли она устроилась в Дамиетте. Де Мо поклонился графу, а тот ему. Ариберт представился оруженосцем барона и сказал, что будет переводчиком, ибо господин де Мо тоже хочет знать, о чем пойдет беседа, а сеньора Ла Мэр не очень хорошо понимает по-немецки и помощь человека, много лет прожившего в Германии, ей не повредит.

Они уселись на скамью. Граф кратко рассказал, откуда он родом, как пошел в Крестовый поход, потерял друга и брата. Опустив подробности осады, он подчеркнул, что война еще не кончена, впереди покорение всего Египта и дорога на Иерусалим. Когда речь зашла об отце Кристабель, Штернберг посоветовал не отчаиваться. И хотя те, кто отправил гонца к графине с сообщением об исчезновении отца, скорее всего, уже мертвы, ибо битвы шли жаркие, поэтому барон де Мо и не нашел их, но это не значит, что сам граф де Ла Мэр умер. Конечно, сейчас не просто узнать, находится ли он в плену у султана или где-то еще, но попробовать можно. Штернберг рассказал о египтянине Али-Осирисе, у которого всюду были тайные связи и, который, думал граф, не откажется помочь. Кроме того, есть еще друзья – Кассель, Эйснер, госпитальер Вальтер, они славные рыцари и не откажут в помощи даме.

Все это несколько ободрило Кристабель и разозлило де Мо. Он не подавал виду, но в душе он уже возненавидел немца, вторгнувшегося в жизнь графини, а значит, и в его жизнь. Помощь нужна была Кристабель, но не ему. Только он должен был разыскать Роберта де Ла Мэр, и никто более, иначе не видать ему взаимности.

Дальше разговор как-то не клеился. Генрих и Кристабель чувствовали, что они многое бы хотели сказать друг другу, но присутствие барона де Мо сковывало их речи. Граф видел нежность в лице девушки, обращенную к нему. Ее излучал взгляд, улыбка, тембр голоса. И сам он чувствовал такую же нежность, и это видела Кристабель. Пространство между ними незримо сузилось до дюйма, а то и меньше. Незримую связь ощущали оба. И даже несмотря на скованность в разговоре, они чувствовали себя счастливыми тем, что могут вот так сидеть друг против друга и смотреть в глаза, слушать голос.

Наконец Штернберг поднялся, давая понять, что собирается уходить. Ему этого совсем не хотелось, но, чтобы соблюсти приличия и не возбудить никаких подозрений в бароне, он был вынужден откланяться. Напоследок он сказал, что поговорит с друзьями, египтянином и сообщит Кристабель о дальнейших действиях.

– Графиня, на прощание в знак дружбы и нашей весьма плодотворной и интересной беседы вы не подарите мне вон тот лиловый цветок с вашей клумбы?

Кристабель улыбнулась и, подойдя к цветнику, сорвала цветок. Граф подошел к ней и, когда она протянула ему подарок, почтительно поцеловал ей руку, прошептав:

– Завтра в полдень у озера напротив южных ворот! Приходите без брата. Я буду вас ждать.

Со стороны показалось, что граф просто благодарит девушку за цветок и визит, поэтому Франсуа де Мо ничего не заподозрил, хотя уже чувствовал жгучую ревность.

Выехав на улицу, граф и оруженосец отправились в свой дом. Ганс заметил, какой отталкивающий тип этот Ариберт, переводил таким тоном, будто одолжение делал, и взгляд у него волчий. Штернберг ничего не ответил, возможно, он даже не слышал, погрузившись в сладкие грезы о завтрашнем свидании.

На пороге дома их встретили толпа слуг и воинов.

– Что случилось? – отрешенно спросил граф.

– Та девка, сарацинка, с которой мы сегодня ночью забавлялись, разбила себе голову о стену, а ее папашу с горя удар хватил. Он немного подергался, а потом умер. Мы стену от крови отмыли, но не знаем, куда тела девать. Здесь закапывать нехристей не хочется.

Штернберг неприятно поморщился. Он почувствовал, словно его красивые мечты облили грязью.

– Возьмите трупы, поднимитесь на городскую стену и сбросьте их в реку. Сами не могли догадаться? – сказал граф и, зайдя в дом, с досады громко хлопнул дверью.

Глава двадцать пятая. Похищение

На следующий день Генрих фон Штернберг проснулся рано и все утро посвятил подготовке к предстоящему свиданию. Тукель еще накануне постирала его лучшую одежду и привела в порядок его волосы. Она чувствовала, что ее господин собирается не на дружескую пирушку, а к женщине, и поэтому делала все с неохотой. Рабыня очень привязалась к графу, можно сказать полюбила, и поэтому, страдая от ревности, была резкой в движениях и кусала себе губы. Штернберг заметил ее поведение и, понимая, что скоро ему предстоит с ней расстаться навсегда, не оттолкнул девушку, а постарался успокоить и приласкать. Она нравилась ему своей сладострастностью и беззаветной преданностью, которую не встретишь ни у одной из пленниц.

Перед выходом граф обнял заплаканную Тукель и поцеловал в губы. Рабыня улыбнулась, растирая слезы, и бросилась ему в ноги. Штернберг поднял ее, еще раз обнял и вышел. На нем была красивая, темно-синего цвета туника, расшитая родовым гербом. Кольчугу граф не надел и щит не взял, посчитав, что ни к чему такой наряд на свидании, но меч – истинное украшение рыцаря и продолжение его руки – он не преминул нацепить на пояс. Кроме дестриера, коней у графа не осталось. Обычные верховые кони, что он брал с собой из дома, погибли в пути. Поэтому пришлось ему ехать на свидание на боевом коне. Слуги надели новое седло, сбрую, покрыли дестриера синей попоной, расшитой единорогами и звездами.

Граф, кроме оруженосца Ганса, никому ничего не сказал, куда направляется, но по тому, как он наряжался, воины и слуги сразу поняли, что их сеньор едет к девушке или к вождям крестоносцев. Но первое казалось более вероятным, хотя и странным, ведь в Дамиетте христианок было очень мало, и то только те, кто разделили со своими мужьями все тяготы Крестового похода.

Итак, Генрих фон Штернберг вскочил на дестриера и помчался по узким улочкам города к воротам, что выходили в сторону озера Менсал. По пути его несколько задержали итальянские купцы, привезшие новый товар и разгружавшие его с повозок прямо на улице, полностью загородив ее. Разогнав торгашей кнутом и окриком, граф продолжил путь. Было жарко, пыль стояла в воздухе столбом. Но Штернберг ничего не замечал, погрузившись в сладкие мысли. Выехав за город, он встретился с небольшим отрядом тевтонских рыцарей, видимо курсировавших по территории вокруг Дамиетты. Они сказали, что в окрестностях неспокойно. Попадаются разрозненные шайки бродяг и мусульманских разбойников, которые уже разграбили один торговый караван. Это несколько обеспокоило графа, и он, поблагодарив тевтонцев за сведения, помчался к озеру.

Берега озера Менсал поросли пальмовой рощицей и тростником почти по всему периметру, но со стороны города они были пустынны. Солнце высоко стояло над горизонтом, и граф был точно уверен, что сейчас полдень. Но прекрасная француженка, вероятно, опаздывала. Граф не стал скрываться от зноя в тени пальм, чтобы его было хорошо видно издали.

Покрутившись немного на границе зеленых зарослей, он вдруг увидел лежащего в траве человека. По кольчуге и поясу было понятно, что это рыцарь. Граф подошел поближе. Рыцарь лежал лицом вниз, и это насторожило Штернберга. Он окликнул незнакомца. Тот не шелохнулся. Штернберг спешился и подошел вплотную к рыцарю и только теперь заметил, что песок рядом с ним красный. Граф перевернул рыцаря. Он был мертв, в груди сквозь разорванную кольчугу зияли несколько ран. И тут, к своему ужасу, Штернберг увидел герб на окровавленной тунике рыцаря – герб мадам де Ла Мэр! Рядом с телом несчастного рыцаря обнаружились следы отчаянной борьбы – трава была сильно примята, ветки кустарников сломаны и покрыты кровью, висели оторванные куски от женского платья, а ближе к берегу, в кустах, лежал сарацин. Весь залитый кровью, он еще дышал и пытался ползти.

Штернберг выхватил меч и встал ногой на грудь сарацина.

– Что вы с ней сделали, ублюдки? Куда увезли? Отвечай, собака!

Сарацин со страхом смотрел на графа, но не мог ничего ответить, ибо не понимал его речь. Штернберг вернулся и подобрал клок женского платья и вновь приставил меч к шее раненого.

– Отвечай или умрешь! Куда вы увезли девушку?!

Сарацин понял, что от него хочет рыцарь, и указал рукой на восток.

– Ты разбойник и все равно заслуживаешь смерти! – сурово сказал граф и вонзил меч в горло раненого.

Перед ним сразу же возникла картина разыгравшейся здесь трагедии. Графиня в сопровождении одного рыцаря ждала Штернберга. Тут появились разбойники, сколько – пока неизвестно. Они напали. Рыцарь защищал свою госпожу, но погиб в неравном бою, успев ранить одного из нападавших. Коней жертв разбойники увели с собой. Оставалось только молиться, что Кристабель жива и пока невредима. Штернберг внимательно изучил следы, оставленные в большом количестве на траве и песке, и помчался по ним в сторону, указанную разбойником.

Сначала на пути попадались небольшие селения, разоренные войной, но вскоре дорога вышла на бескрайнюю каменистую равнину. Не было ни души. Штернберг сильнее давил шпорами на бока коня. Ветер, дувший со стороны Нила в спину, подгонял графа. Все мысли его притупились, но в душе он посылал немую просьбу Господу, чтобы Кристабель была жива, и он успел нагнать сарацин. Странно и романтично выглядел со стороны одинокий рыцарь, мчавшийся по пустыне под высоким голубым небом, поднимая клубы пыли. Дестриер был выносливый конь, приученный ко всему, но через пару часов стало заметно, что он начал уставать и снижать темп. Однако именно в это время Штернберг увидел на горизонте черные фигурки всадников, удалявшихся от него. Сколько их, разобрать было трудно, но, во всяком случае, больше пяти.

– Ну же, миленький, поднажми еще немного! – уговаривал коня граф. – Мы почти настигли мерзавцев!

Видимо, очутившись на просторе, вдали от крестоносцев, разбойники не стали загонять лошадей и поскакали медленнее, ибо, несмотря на усилия графа, дестриер ходу не прибавлял, а расстояние между ними все же сокращалось. Вскоре Штернберг смог различить, что похитителей девять, они держат в поводу двух захваченных коней, а девушка, вероятно, находится у одного из разбойников. Но они тоже заметили, что за ними гонятся. Трое отделились от остальной группы и поскакали навстречу графу.

Штернберг пожалел, что на нем нет брони, нет щита и другого оружия, кроме меча. Придется изрядно попотеть.

Противники стремительно сближались. Один из троих сарацин вырвался вперед, желая в одиночку победить рыцаря. Он направил на графа копье. Штернберг еле увернулся от удара и сам тут же нанес ответный. Разбойник с разрубленной головой вывалился из седла. Но тут подскочили два других. Грудь дестриера пробило копье, и он упал. Штернберг еле успел высвободить ногу из стремени. Упав, он тут же поднялся, приняв оборонительную стойку.

Разбойники не торопились. Один из них лишился копья, и теперь у него остался только кинжал. Штернберг отметил, что сарацины не имели защитного вооружения и доспехов. Для набегов главное было стремительность атаки и быстрота отхода, а для этого надо как можно больше облегчить вес, который несет лошадь. Графа душила ярость. Его верный друг – боевой конь, прошедший все тяготы Крестового похода, – теперь убит!

– Сдохните, сволочи! – закричал Штернберг и ринулся на разбойников, воспользовавшись их кратким замешательством.

Он ударил по голове лошадь разбойника с кинжалом. Череп арабского скакуна треснул. Сарацин хотел выскочить из седла, но меч крестоносца настиг его, зарубив насмерть. Оставшийся разбойник атаковал копьем. Сталь резанула графа в бок, но он успел увернуться и потому остался жив. И тут же сам бросился на врага. Но тот понял, что имеет дело с серьезным противником, и помчался догонять своих товарищей.

Жалко было графу оставлять своего дестриера на растерзание хищникам пустыни, но ничего не поделаешь – надо было убить беглеца.

– Прощай, друг! – крикнул он мертвому коню и оседлал лошадь первого из нападавших, не покинувшую хозяина и стоявшую рядом с его трупом.

Арабский скакун мчался легко и не сопротивлялся новому седоку. Вскоре Штернберг стал нагонять беглеца-сарацина. Когда между ними оставалось всего несколько метров, но было ясно, что больше приблизиться графу не удастся, он на свой страх и риск бросил в спину разбойника меч. Тяжелая рукоятка ударила разбойника по голове и оглушила. Он зашатался и вывалился из седла. Граф, натянув удила, остановил лошадь. Подобрав с земли меч, он подошел и прирезал находившегося в полуобморочном состоянии сарацина. Затем, раздев его, накинул на себя его одежду, чтоб издалека быть неузнанным, и продолжил свой путь.

Больше часа понадобилось Штернбергу, чтобы увидеть разбойников на горизонте. Разбойники, видимо, приняли графа за своего, но скорость не сбавили, предлагая, таким образом, ему самому догонять их. Но граф и не собирался пока их догонять. Сарацин осталось шестеро, и одному с ними не справиться в открытом бою, надо выждать, пока они остановятся, ведь невозможно столько времени скакать без отдыха, если, конечно, уже поблизости не ждут их товарищи.

Наконец среди песчаной каменистой равнины впереди показался холм, а на нем крепость. Штернберг подумал, что все пропало, но повернуть назад не мог. Лучше погибнуть, пытаясь спасти девушку, чем жить трусом. Однако сарацин никто не встретил у подножия холма. Они сами поднялись по крутой дороге до стен крепости, и больше граф их не видел. Он остановился, обдумывая, что ему предпринять дальше. Но, как ни старался, ничего не шло на ум. Оставалось наудачу идти вперед. Меч в руке крепок, а остальное – как распорядится Бог.

Штернберг приблизился, ведя коня легкой иноходью. Крепость была старая, не большая, но неприступная. Хотя граф видел ее только с одной стороны, но можно было с уверенностью сказать, что и с других сторон, стены крепости высоки, сложены из огромных камней, а на холм можно забраться только по склону, ведущему к воротам. Над стенами возвышалась башня, стоявшая где-то в глубине крепости. Кто построил ее среди пустыни и когда – Штернберг терялся в догадках. Может быть, когда-то это был стратегический форпост на границе или перекрестке караванных путей, кто знает?

Подъехав к крепости, граф вынул меч и насторожился. Но никто его не заметил, не встретил. Каменный колосс безмолвно возвышался над ним и окружающей пустыней. Ворота были открыты вовнутрь, а некогда крепкие створки дверей еле держались на петлях. Штернберг спешился и побрел по склону холма к воротам, осматривая стены и держа лошадь в поводу.

– Мустафа, это ты? Остальные где? Убиты? Кто нас преследовал? – Граф услышал арабскую речь, когда уже подошел к воротам.

Он замер, ожидая, когда появится говоривший.

– Мустафа, чего молчишь? Я в дозоре, давай со мной, расскажешь, что там с вами случилось.

Голос доносился неподалеку. Наверно, сарацин был сразу за воротами и поднимался на стену. Штернберг отпустил поводья лошади и медленно двинулся на голос.

– Мустафа, чего ты крадешься? Ты онемел, что ли, дурень?

Сарацин заметил графа, остановился на каменной лестнице на полпути к дозорному ходу стены, а потом начал спускаться. Штернберг, войдя за ворота, теперь тоже заметил разбойника и, сделав пару прыжков, оказался у него на пути.

– Э! Да ты не Мустафа! – только и успел промолвить разбойник и упал вниз со вспоротым животом.

Граф взял у мертвеца ятаган и кинжал, оставил лошадь у ворот и медленно двинулся по внутреннему двору крепости. Отовсюду он был виден как на ладони, поэтому прятаться по углам не имело смысла. В центре двора находился колодец, а за ним начиналось здание казарм, а по бокам от него домики, служившие складскими помещениями, кухней, конюшни и т. д. Над казармами возвышалась башня, в основании которой, вероятно, было помещение для начальника крепости. Везде стояла тишина. Казалось, уже давно здесь не было никакого гарнизона и никто не жил. Стены и здания крепости кое-где поросли скудной пустынной растительностью, а в некоторых местах начали разрушаться. Время точит камень.

Штернберг подошел к казармам. Дверей не было, скорее всего, они уже давно сгнили. Он заглянул внутрь и прислушался. В комнатах, где когда-то жил гарнизон, дверей тоже не было, и помещения жутко зияли черными провалами, еле освещенными лучами заходящего солнца. В конце коридора, вероятно, был большой зал, сообщавшийся с комнатой коменданта и башней. Оттуда доносились голоса. Штернберг, стараясь не шуметь, шел к нему, осторожно наступая на битый глиняный кирпич и остатки какой-то утвари, валявшиеся на полу коридора.

Вопреки ожиданиям, дверь в зал сохранилась, и это было графу на руку. Он мог появиться неожиданно, а его присутствие никто не заметит до времени. Подойдя, Штернберг прильнул к щели в неплотно прикрытой двери и увидел следующую картину. Трое разбойников сидели на копне гнилой соломы, неизвестно как оказавшейся в этом заброшенном месте, и вполголоса о чем-то разговаривали. Рядом с разбойниками на голом полу на животе лежала Кристабель, связанная по рукам и ногам, во рту у нее был кляп. Девушка шевелилась, пытаясь перекатиться на спину. Штернберг вспомнил, что разбойников было десять. Четверых он убил сам, одного убил рыцарь графини. Значит, кроме сидящих в зале троих сарацин, где-то находятся еще двое. Но где? Этот вопрос был очень важен. Жизненно важен! Не нападут ли они со спины, когда граф будет атаковать этих троих? Штернберг подумал, что, наверно, один точно в башне, может, только поднялся туда, ибо если бы он сделал это раньше, то заметил бы непрошеного гостя еще во дворе крепости. Теперь еще один. Где? Обзор из щели был узким. Вдруг он тоже в зале? Одному идти против троих сложно, против четверых – безрассудно. Но что еще оставалось делать, ведь Кристабель надо спасать!

Вот сарацины о чем-то договорились и поднялись с соломы. Один из них развязал девушке руки и ноги, но кляп оставил. Кристабель попыталась отползти от разбойников, но они окружили ее и начали снимать с себя штаны. Больше ждать было нельзя. Штернберг ударил дверь ногой, и она упала. Ворвавшись в зал, он метнул кинжал в ближайшего сарацина, успевшего лишь обернуться на шум. Разбойник захрипел, хватаясь за рукоятку, торчащую из груди. Двое других тоже были застигнуты врасплох и немедленно поплатились. Орудуя одновременно мечом и ятаганом, Штернберг за несколько секунд зарубил обоих. Кристабель с ужасом смотрела на кровавую сцену, она все еще не могла прийти в себя и не понимала, что сейчас происходит ее спасение.

Из комнаты коменданта, находившейся сбоку от побоища, выскочил огромного роста разбойник с топором. Штернберг отступил, но тут же услышал шаги за спиной. По лестнице, ведущей в башню, спускался последний сарацин. Недолго думая, граф побежал по лестнице навстречу разбойнику. В короткой схватке он одолел его и сбросил тело на голову великана, уже взбиравшегося по ступенькам. Великан упал, но топор не потерял и, когда Штернберг приблизился, стал размахивать им перед собой. Но тут на голову сарацина обрушился камень. Великан сразу же обмяк, и топор с грохотом упал на каменный пол. Штернберг подошел и добил разбойника.

Перед ним стояла Кристабель.

Глава двадцать шестая. Двое в ночи

– Хороший бросок, мадам! – усмехнулся Штернберг, стирая струившийся со лба пот.

– О, вы пришли за мной… – растерянно проговорила девушка.

– Конечно! Ведь у нас намечалось свидание, кто бы мог подумать, что при таких обстоятельствах!

– Я очень благодарна вам, граф. Вы спасли мою жизнь и честь! Вы следовали за мной все время, и, когда я уже отчаялась и была на краю гибели, вы появились как ангел Господень, ангел с карающим мечом.

Штернберг устало улыбнулся.

– Мадам де Ла Мэр, спускается ночь. Видимо, мы застряли здесь как минимум до следующего дня. Мне надо убрать трупы этих сарацин, а то они станут вонять. Кстати, я ужасно хочу пить, а вы?

Кристабель кивнула, не сводя восхищенного взгляда с графа.

Штернберг подал девушке один из пяти мехов, что принесли разбойники, а сам, в несколько глотков, опорожнил другой до половины. Остаток воды он вылил себе на голову и шею. Затем граф стал оттаскивать трупы в комнату коменданта.

Кристабель умылась, расправила спутавшиеся волосы, отряхнула платье.

– Вы и так очень красивая, графиня! – сказал Штернберг, заметив ее действия. – Истинную красоту не испортит ни пыльное платье, ни прическа. Я никогда и нигде не встречал такой прекрасной девушки, как вы!

– Ну что вы, граф! – потупилась Кристабель, и лицо ее залилось краской.

– Это так! Наверное, Бог меня очень любит, раз подарил мне встречу с вами.

Солнце докатилось до горизонта, и в зал его лучи проникали очень слабо. Стоял полумрак и тишина.

– Хотите осмотреть крепость? – предложил граф.

– Очень хочу! – Кристабель подала Штернбергу руку, и они вышли из зала.

Тишину заката нарушал лишь храп и топтание сарацинских лошадей в конюшне. Становилось все прохладнее, а ночь вообще обещала быть холодной, как и всегда в пустынях. Граф снял с себя плащ и накрыл им Кристабель.

– Благодарю вас, господин фон Штернберг.

– Зовите меня просто Генрих, пожалуйста.

– Хорошо.

Они подошли к колодцу, и граф заглянул в него. Но так как колодец был глубоким, а света мало, то он ничего не увидел. Граф поднял камень и бросил в колодец. Где-то далеко раздался гулкий удар камня о камень.

– Это все объясняет, – кивнул сам себе Штернберг.

– Объясняет что? О чем вы? – спросила Кристабель.

– Крепость забросили не оттого, что она стала старой или стратегически бесполезной. Камни не стареют. Но колодец высох, а без него жить в крепости среди пустыни невозможно, вот люди и ушли отсюда.

– Интересно, сколько лет этой крепости? – задумчиво проговорила Кристабель, оглядывая обветшалые стены.

– Эти камни видели многое и, может быть, еще хранят в себе ярость проходивших здесь битв и радость победы, но, увы, нам они этого никогда не расскажут.

Они обошли крепость мимо внутренней поверхности стен. Во многих местах стены частично обвалились, и огромные валуны загораживали путь. Перепрыгивая через них, Кристабель держалась за руку графа, и ей хотелось, чтобы валуны эти не кончались и тепло крепкой мужской руки ощущалось постоянно. Разговор как-то не получался, как тогда, в доме де Мо. Каждый из них хотел тогда остаться вдвоем и поговорить наедине, а когда это случилось, они не находили слов.

За зданием казарм была навалена куча всевозможного полусгнившего хлама, присыпанного песком. Штернберг предположил, что здесь периодически все же останавливаются люди, но только до тех пор, пока у них есть вода. Может, караванщики, или отряды воинов, или, как в этот раз, разбойники.

Солнце закатилось, и сразу стало холоднее, подул ветер. В чистом небе все ярче стали разгораться звезды. Тишина казалась торжественной и всеобъемлющей. Штернберг предложил вернуться в башню и там развести огонь. В одном из ярусов башни, на нескольких метрах согреться было легче, чем если бы огонь пылал в зале и отдавал бы тепло в это большое пространство. Так и поступили.

Граф нашел в одежде одного разбойника трут, перенес солому и валявшиеся остатки двери в нижний ярус башни. Через окно в стене можно было видеть всю крепость и пустыню вокруг на много миль. Кристабель, кутаясь в плащ Штернберга, обняв руками колени, сидела около разгоравшегося огня. Пепел садился на сюрко графа, пока он раздувал костер, и девушка легким прикосновением стряхнула его.

Это легкое прикосновение и стало той последней каплей, что переполнило их обоюдное терпение. Штернберг посмотрел на Кристабель, а она на него. Так продолжалось всего несколько секунд, и взгляды их сказали друг другу больше, чем все слова на свете. Граф приблизился к Кристабель, и их губы стали одним целым, раскрыв сердца самому древнему притяжению – притяжению любви. Ладони, с дрожью искавшие ладони, соединялись и вновь разлучались, срывая одежду и обнажая тела. И в какой-то миг все перевернулось. Он стал частью ее, а она частью его, и в потоке ускользавшего сознания вспыхивали и гасли картины прошлого, исчезал весь окружающий мир в неутолимой жажде губ и соприкосновения бедер. Влюбленные все глубже погружались в мгновения вечности, разрывая стонами тишину сумерек, поднимаясь вверх к нестерпимому наслаждению. Ничего, ничего нет, кроме этих отсветов пламени! Ничего, ничего нет, кроме этих объятий, когда нечем дышать! И только эти глаза, и только эти поцелуи. И дальше, не разнимая душ, и выше, и легче, и быстрее! И все ярче, и ближе, и бесконечнее! И небеса упали на них…

Кристабель лежала на груди Генриха и нежно целовала его. Кроме потрескивания костра и дыхания двух влюбленных в башне заброшенной крепости, на земле в этот час было тихо. Луна плыла, оставляя шлейф тусклого света. Граф гладил рукой золотые волосы Кристабель, в бликах огня отливавшие багрянцем, и смотрел на высокое звездное небо. Он поправил накрывавший их плащ и теснее прижал к себе девушку.

– Знаешь, милая, – прошептал Генрих, – всю свою жизнь я хотел посвятить Крестовому походу, отвоевать Иерусалим и заслужить вечную славу. Об этом мечтают многие, но не каждому дано. Хотя, наверное, я готов был идти и дальше, после того как Святой город будет возвращен христианам. Идти, потому что мир огромен и, дойдя до одной цели, всегда на горизонте маячит другая, и все хочется увидеть, всего достичь. Но теперь мой Крестовый поход закончен, Кристабель! У каждого в жизни есть свой Иерусалим, который надо еще завоевывать или только сохранять. Ты – мой Иерусалим! У нас впереди новый Крестовый поход – один на двоих! Ты ведь пойдешь со мной в Святую землю, Кристабель?

– На край света с тобой!

– А потом мы решим, что делать дальше – возвращаться ли в Европу или отправиться еще куда-нибудь! И главное – вместе! Знаешь, я вот думаю, что было бы, если б Иштван Янош – парень, что сопровождал меня провожать друга, – не обратил мое внимание на тебя, сказав, какая ты красавица… Мы сейчас бы не были вместе?

– Ты моя судьба. Иначе и быть не могло. Я ждала тебя всю жизнь! – прошептала в ответ Кристабель. – Верила, что и для меня наступит время счастья и невзгоды останутся в прошлом. Вот только бы найти отца! Он был бы очень рад за нас. Это так необычно – мы едва знаем друг друга и виделись всего несколько раз, а кажется, что мы просто встретились после долгой разлуки и были вместе всегда.

– С начала времен!

– И будем всегда, что бы ни случилось с нами! Обещай мне, Генрих.

– Обещаю! Кристабель, ты заметила, мы даже ни разу не сказали друг другу слов любви?

– Да, но наше чувство больше и понятнее всех слов! Я люблю тебя!

– А я тебя! Ты – моя жена! Сейчас только перед Богом, но как только вернемся в Дамиетту, мы обвенчаемся и я назову тебя при всем христианском войске моей женой. А сегодня нас благословляют и венчают тысячи звезд, ночное небо и этот костер.

– Анри! Я буду звать тебя Анри, так ласково зовут у нас во Франции Генриха. – Кристабель улыбалась, долгим преданным взглядом глядя на графа.

– Знаешь, мне так хочется, чтобы эти мгновения не кончались!

– И мне тоже, но мгновения тем и важны и дороги, что они проходят.

– Да, все проходит. И когда нас уже не будет, никто не узнает, что когда-то здесь, в заброшенной крепости в пустыне были двое в ночи, которые нашли друг друга, несмотря на огромные расстояния, разделяющие их.

– Только небо будет помнить нас.

И еще долго Генрих и Кристабель шептались, целуясь и наслаждаясь своим счастьем. А далекие звезды мерцали.

Глава двадцать седьмая. Долг и ревность

Они проснулись поздно. Костер давно догорел, и от углей поднималась только тонкая струя дыма. Солнце стояло высоко. Было жарко. Одевшись, Генрих и Кристабель стали готовиться к возвращению в Дамиетту. Оба чувствовали жуткий голод, ибо не ели ничего целые сутки. В дорожных сумках разбойников, кроме нескольких кусочков вяленого мяса, ничего не оказалось. Должно быть, сарацины не собирались нигде задерживаться и возвращаться сразу в свое логово, а что и брали с собой, все съели.

Граф хотел отдать все кусочки мяса Кристабель, но она категорически отказалась есть одна. И они разделили этот скудный завтрак. Лошади разбойников в конюшне стояли нерасседланными. Кристабель взяла себе одну из них, а Штернберг предпочел ту лошадь, на которой прискакал в крепость. Она, почуяв собратьев, сама пришла в конюшню. Но остальных пять лошадей оставлять было жалко, поэтому граф решил взять их всех, перевязав их уздечки между собой. Троих он поведет сам, а двух Кристабель. Напившись в дорогу воды, они вышли из крепости, напоследок оглянувшись на башню – место своего любовного приюта.

– Интересно, что скажет твой брат, когда узнает, что мы хотим обвенчаться? – спросил граф.

– Я должна сказать тебе правду, Анри. Господин де Мо мне не брат.

– Вот как? Кто же он, если всюду сопровождает тебя и даже караулит? – нахмурился Штернберг.

– Он друг моего погибшего брата. Господин де Мо оступился в жизни, совершил плохие дела, за что и был обязан церковным судом совершить Крестовый поход. Когда я узнала, что отец пропал, то немедленно хотела ехать на его поиски и собрала деньги для выкупа, но как я могла сделать все это одна? А тут появился он, и я решила воспользоваться подвернувшимся случаем и попросилась с ним в поход. И чтобы не было никаких лишних толков, мы решили, что назовемся братом и сестрой.

– Гм! Как-то уж очень рьяно он исполняет роль брата! Ты не находишь?

– Барон просто очень привязался ко мне. – Кристабель предпочла умолчать о том, что де Мо некогда сватался к ней.

Они сошли по склону к подножию крепости. Штернберг остановился, вглядываясь в даль. Со стороны, где находилась Дамиетта, мчались всадники. Сначала граф насторожился и подумал вернуться назад в крепость, но вскоре смог четко различить кресты на флагах. Всадников было двадцать или чуть больше.

– Это, наверное, за нами? – спросила Кристабель.

– Должно быть. Иначе кому понадобится забираться в пустыню.

Всадники тоже заметили двух людей рядом с крепостью и направились к ним. Первым, вздымая тучи пыли, к Кристабель и Штернбергу подскакал Арнольд фон Кассель.

– Слава Богу, вы живы! – Толстяк, тяжело дыша, спешился. – А мы уж не чаяли вас найти!

– Кассель, ты ли это?! – воскликнул граф, ступая навстречу другу.

Тут подскакали остальные всадники. Это были пятнадцать оставшихся при Штернберге его рыцарей, Эйснер, Иштван Янош, Клаус и Михель – воины Касселя, Али-Осирис и барон Франсуа де Мо с двумя своими рыцарями, Арибертом и тремя вооруженными слугами графини де Ла Мэр.

– Кристабель! Как я рад, что вы живы! – Барон де Мо соскочил с коня и подбежал к девушке. – С вами ничего не случилось? На вас напали сарацины? Почему вы ушли из дома одна, без меня, ведь вы могли погибнуть?!

– Спасибо графу фон Штернбергу, он спас меня! – ответила Кристабель. – Все разбойники убиты.

Барон метнул на Штернберга взгляд, полный ненависти, но граф, увлеченный беседой с друзьями, не заметил его.

– Как вы нас нашли? – спросил граф у Эйснера.

– Ганс не дождался вас к ужину и пришел сначала к барону де Мо, а потом к нам. Ганс сказал, что вы встречаетесь с госпожой де Ла Мэр у озера, а дальше оставалось лишь идти по следам, которых, к счастью, было много. Да и Али-Осирис хороший следопыт. Но мы двигались медленно, охватывая поисками как можно большую территорию, и к тому же с нами были ваши копейщики. Кстати, Ганс остался с ними не так далеко отсюда. В часе езды.

– Да, вот твои доспехи и оружие! – добавил Кассель, указывая на лошадь, которую держал в поводу Иштван Янош. – Ганс подумал, что это вам может понадобиться.

– Еще как пригодится! – ответил вместо Штернберга Эйснер. – Смотрите туда!

Он указал рукой на восток. На горизонте появились всадники, их было не меньше сотни, и они мчались к крепости.

– Это сарацины! – сказал Штернберг. – Нас мало.

– Кони устали, нам не уйти от погони, – добавил Кассель.

– Мы можем сражаться, но с нами девушка! – Граф посмотрел на Кристабель. – Пусть она и барон де Мо скачут в Дамиетту на свежих лошадях, что остались от разбойников, а мы привлечем внимание сарацин, закроемся в крепости и подождем, когда подойдет наша пехота. Тогда сможем пробиться.

– Это безумие! – сказал Кассель. – Мы не выдержим и часа осады!

– Выдержим! Я вчера осмотрел крепость. Кристабель, вы все слышали, скачите! Не забудьте сказать копейщикам, чтобы шли к нам на выручку, барон знает, где они остановились.

– Я не уйду без вас, Генрих! – Кристабель умоляюще смотрела на Штернберга.

– Сейчас не время спорить! Скачите! Сарацины уже близко! Вы должны жить!

Кристабель подошла к графу вплотную и произнесла срывающимся голосом:

– Ты моя жизнь!

– Я люблю тебя! – прошептал Штернберг.

Они смотрели друг на друга всего несколько секунд, отдавая взглядом всю нежность и любовь, все невысказанные слова.

После этого она села на лошадь, которую уступил ей граф, а де Мо, его рыцари и слуги Кристабель – на остальных свежих коней. Ариберт тоже хотел с ними, но на него не досталось свежей лошади, а де Мо шепнул ему:

– Останешься с ними и убьешь Штернберга, понял?

– Слушаюсь!

Французы помчались так быстро, как только могли. Половина сарацин устремилась за ними, а остальные приблизились к крепости. Рыцари закрыли ворота. Кассель, Эйснер и Янош остались охранять их. Два рыцаря Штернберга, имевшие при себе луки, взобрались на стену и стали стрелять в сарацин. Граф с остальными побежал к разрушенной части стены. Рыцари, кто по трое, кто по четверо, стали поднимать большие каменные глыбы и относить их к воротам.

Сарацины не спешили атаковать. Они рассыпались вокруг крепости и, видимо, чего-то ждали. Они были хорошо вооружены и носили кольчуги. Вскоре вернулись те сарацины, что помчались за отрядом де Мо и Кристабель. Вернулись без пленных. Штернберг, смотревший на них со стены, вознес горячую молитву Богу, чтоб его возлюбленная оказалась жива и благополучно добралась в Дамиетту.

Общими усилиями удалось укрепить ворота изнутри грудой плотно наваленных камней, доходившей до половины створок. Рыцари обливались потом, скидывали с себя все, оставаясь в одних рубашках и штанах, и тянулись к мехам с водой, что привезли с собой.

– У всех ли есть с собой запас воды? – спросил их граф, сам жестоко страдая от жажды.

– Мы взяли каждый по полному меху, – отвечали рыцари.

– Дело в том, что в этой крепости нет воды. Колодец пересох, поэтому здесь давно нет гарнизона.

Ответом было холодное молчание. На лицах рыцарей застыла печать безысходности и укора.

– Я понимаю вас, – сказал Штернберг. – Никому не хочется умирать непонятно за что. Но мы остались здесь, не только чтобы спасти графиню де Ла Мэр, хотя долг каждого рыцаря спасать даму, но и спасти самих себя. На усталых конях мы далеко бы не ускакали, сарацин много больше, и в открытом бою нам не устоять. Здесь же мы можем выдержать их атаку, к тому же нам на помощь идут наши копейщики, а мадам де Ла Мэр и барон пришлют еще кого-нибудь из Дамиетты. Надо только экономить воду.

Франсуа де Мо, Кристабель и их люди мчались в Дамиетту. Когда позади себя они увидели погоню, то барон предложил разделиться. Он с графиней направился несколько севернее, а остальные южнее от дороги, по которой скакали.

С самого начала, как только де Мо увидел Кристабель с Генрихом фон Штернбергом, он понял все. Мосты, что он так искусно наводил к мадам де Ла Мэр, рухнули в пропасть. От той Кристабель, которую барон безумно любил, не осталось ничего. Он был в этом деле не новичок и хорошо знал, как взгляд девушки, если она провела ночь с мужчиной, резко отличается от взгляда на того же мужчину, если между ними нет ничего, кроме поцелуя и нежных слов. Она спала с ним! А барон так любил ее и лелеял надежду, что Кристабель будет принадлежать только ему! Де Мо душили дикая ревность и гнев. Как она могла, такая нежная, наивная, с такими маленькими ручками и ножками, вызывающими умиление, взять и просто переспать с человеком, которого знала всего два дня! Так думал барон. Он убил бы их обоих на месте, будь у него возможность. Казалось – все потеряно. Кристабель вернется в Дамиетту со Штернбергом, и он, де Мо, никак не сможет этому помешать. Но тут на помощь злополучному барону пришли сарацины! Теперь Кристабель только с ним! Пусть Штернберг будет жить в ее памяти героем, пожертвовавшим ради нее жизнью, но Кристабель останется с бароном!

Когда сарацины отстали, поняв, что им не догнать беглецов, Кристабель сказала де Мо, что надо отыскать отряд копейщиков, как просил граф, и сообщить им о запертых в крепости рыцарях. Но барон ничего не захотел слушать. Он ответил, что место, где остановились копейщики, уже далеко позади и возвращаться небезопасно. Когда же Кристабель хотела повернуть обратно одна, он схватил поводья ее лошади и силой увлек за собой.

– Я делаю это ради вас, графиня! Вы можете погибнуть или, еще чего хуже, быть обесчещенной в лапах безбожников. Ваши слуги и мои люди могли наткнуться на этих копейщиков и все им объяснить, пусть даже и жестами!

Был вечер, когда они примчались в Дамиетту. Лошади были на последнем издыхании, когда де Мо и Кристабель спешились у дома. Да и графиня очень устала и еле держалась на ногах, голова кружилась. Барон помог ей подняться в свою комнату. Затем он снял кольчугу, пошел в гостиную и созвал своих людей. Он приказал им собрать всех слуг и воинов Кристабель в одной комнате и сторожить их. Сделать это было просто, ведь почти все люди графини ушли на ее поиски и находились сейчас где-то в пустыне вместе с пехотой Штернберга. Те же конные воины, с кем Кристабель и де Мо, спасаясь от сарацин, поскакали в разные стороны, еще не возвращались.

Барон постучал в дверь Кристабель. Открыла служанка. Графиня переодевалась и хотела потом помыться. Де Мо грубо вытолкнул служанку. Кристабель, стоявшая в одной сорочке, вскрикнула и прижала к себе платье, которое хотела надеть после купания.

– Господин барон! – гневно сказала она. – Что вы себе позволяете! Извольте выйти!

– Я должен с вами поговорить, мадам.

– Это можно сделать и позже! Я собираюсь принять ванну, а потом пойти к вождям крестоносцев просить помощи для графа фон Штернберга и его друзей.

– Не торопитесь. Я отвернусь, а вы пока наденьте платье. Что же до помощи у вождей крестоносцев, то это, право, забавно.

– Что здесь забавного? – гордо бросила Кристабель, одеваясь.

– К кому же конкретно вы хотите пойти? К папскому легату, королю Иерусалимскому? Или, может, еще к кому? Например, к магистрам орденов?

– Я пойду к королю!

– Гм! Ему больше делать нечего, как только слушать ваши сказки! Ведь никто же вам не поверит. Вы хотите сейчас, когда уже большинство крестоносцев пьяны или заняты своими делами, поднять их, собрать, заставить идти в пустыню! Это смешно, мадам. Даже если вам и удалось бы каким-то образом попасть к королю и убедить его, то, чтобы организовать спасательный отряд нужно по меньшей мере несколько часов, а сейчас уже вечер, ночью никто не пойдет.

– Я так понимаю, вы не хотите мне помочь, барон! – Кристабель переоделась и собиралась выйти из комнаты.

– Конечно, нет! – Де Мо загородил ей дорогу.

– Что вы делаете? Пустите меня, де Мо!

– Не раньше, чем мы поговорим, – невозмутимо ответил барон.

– Ладно, говорите. – Кристабель скрестила руки на груди и холодно посмотрела на барона.

– Выходите за меня замуж.

– Что?! – Кристабель не верила своим ушам.

– Да, да, вы не ослышались, графиня. Я предлагаю вам руку и сердце.

– А я думала, что вы изменились, барон! Ведь вы же обещали никогда не возвращаться к прошлому и вот опять за свое!

– Обещал, но человек, который любит, может нарушать обещания. Ведь вы же всегда знали, что я люблю вас, Кристабель! И не отрицайте этого.

– Я не отрицаю, барон. Но я никогда не вспоминала о ваших чувствах.

– Вы даже себе не представляете, мадам, как горько слышать такие слова от любимой девушки!

– Я сожалею, господин де Мо! – примирительно сказала Кристабель, чувствуя искреннюю жалость к барону. – Но ведь вы же знали, что я не питаю к вам ответных чувств. С тех пор, как вы появились в Шосе крестоносцем, а потом великодушно взяли меня с собой и согласились помочь в поисках отца, я стала считать вас другом. Другом! Но не больше. Простите, что обманула ваши надежды.

Де Мо закусил губу, в груди клокотала любовь, смешанная с обидой и разочарованием.

– А я так старался понравиться вам, выполнял любую вашу просьбу и прихоть. Отца вашего искал… – Де Мо сел на стул, уронив голову на руки. – Думал, что вы меня полюбите за все добро, что я вам сделал…

– Простите, простите меня! – Голос Кристабель срывался, и в глазах стояли слезы.

– Но вы предпочли меня другому, человеку, которого знаете всего два дня!

– О чем вы? – Кристабель резким движением вытерла слезы.

– Не притворяйтесь, мадам. Вы прекрасно знаете, о чем и о ком я говорю. О ваших отношениях с этим немцем Штернбергом.

– Но позвольте, барон, считая вас своим другом, зная, как много вы для меня сделали, я тем не менее никогда не собиралась давать вам отчет в своих личных делах и чувствах. Вас они не касаются!

– О, еще как касаются! – Де Мо вскочил и схватил девушку за локоть. – Ведь я же не чурбак, я человек! Любящий человек! Вы знаете, каково это мне видеть вас вместе с ним?! Видеть ваши взгляды, обращенные друг на друга! Взгляды, полные нежности! Видеть и знать, что на меня вы никогда так не посмотрите! А потом он назначил вам свидание, спас от сарацин! Конечно, как не любить его!

– Оставьте меня, барон! Мне больно!

Де Мо отпустил Кристабель и продолжал, не сводя с нее горящего взгляда:

– Вы переспали с ним! Вы, которую я боготворил!

– Довольно! Все это очень гнусно! Я ухожу.

– Не раньше, чем я позволю вам уйти! – вскричал барон, отталкивая Кристабель от двери.

– Как вы смеете!

– Смею! Потому что люблю вас! Все еще люблю вас, несмотря на то, что вы отдались проклятому немцу, как какая-нибудь шлюха! А ведь я мог сто раз овладеть вами за время путешествия сюда. Вы были в моей полной власти, и я этого не сделал, потому что хотел по-хорошему, по любви!

– Если вы сейчас же не прекратите, барон, я позову своих людей!

– Зовите, Кристабель! Зовите! Только никто не придет! Вы забыли, что в доме их осталось мало? А те, кто здесь под пристальным наблюдением моих воинов. Вам никто не поможет!

– Что вы хотите? – Кристабель с ненавистью смотрела на барона, лицо ее пылало от гнева.

– Хочу, чтобы вы вышли за меня замуж! Заметьте, я согласен вас взять в жены даже после всего случившегося!

– Этому не бывать! Никогда!

– Не торопитесь, мадам. Подумайте. Если вы согласитесь, я пошлю своих людей сообщить о запертых в крепости рыцарях отряду копейщиков, они еще могут поспеть вовремя. Не думайте, что воины, с которыми мы разделились, спасаясь от погони, наткнулись на них. Они поскакали в сторону, противоположную той, где остановилась пехота. Мы с вами были близко от копейщиков, но в мои планы тогда не входило что-то им сообщать.

– Вы мерзавец, де Мо! – Кристабель готова была броситься на барона, но сдержалась, опасаясь, как бы он не ударил ее в ответ.

– Мерзавец? Очень даже может быть! Но это ничего не меняет. Итак, если вы откажетесь, ваш благоверный умрет, а еще я велю убить всех ваших слуг и воинов. Подумайте! От вашего решения зависят жизни многих!

Кристабель прислонилась к стене, чтобы не упасть. Ее всю трясло. Бездна отчаяния разверзлась в душе. Слезы ручьем полились по алым от гнева щекам. Франсуа де Мо стоял напротив и ухмылялся. Он торжествовал, как ему казалось, полную победу. И тут в ее голове возникли слова, когда-то сказанные ей королем Франции: «Кристабель, никогда не сдавайтесь. Боритесь и тогда обретете счастье!» Да, это сказал король, который сам всю свою жизнь боролся, не опускал рук ни перед какими трудностями.

– Нет! – собравшись с духом, ответила Кристабель. – Я никогда не буду принадлежать вам, барон! Вы – ничтожество!

– Но тогда столько людей умрет, Кристабель! И самое для вас главное – умрет граф фон Штернберг.

– Вы думаете, я наивная девочка, барон? Неужели я не понимаю, что если я выйду за вас, то граф, вернувшись, вызовет вас на дуэль и убьет, и вы это прекрасно знаете. Он встанет на мою защиту, ибо я не буду молчать. Вы ведь не хотите умирать и поэтому не пошлете никого, чтоб сообщить отряду копейщиков о запертых в крепости горстке рыцарей. А, возможно, моего любимого Анри уже и нет в живых. Я вижу, вас покоробило это слово, барон? Да, любимый мой Анри! Любимый! Вам этого слова никогда не услышать! Никогда!

– Вам не жаль своих людей?! – вскричал де Мо.

– Жаль. И скорее всего, я попаду за это в ад, но в ад я также попаду и выйдя за вас замуж, потому что покончу с собой в любой представившийся мне миг. Так и знайте!

Барон понял – так оно и будет. Ничего не сможет он сделать с этой непокорной гордой графиней де Ла Мэр. Кристабель была очень напугана, но теперь, глядя на лицо де Мо, ее охватил ужас. Оно будто окаменело, а глаза стали бешеными и налились кровью. Кристабель попятилась вдоль стены к двери. И тут де Мо сорвался с места. Он, как зверь, прыгнул на девушку и ударил ее по лицу. Она упала на ковер и закричала.

– Кричи, тварь! – голосом, словно из потустороннего мира, проговорил барон. – Кричи! Тебя никто не услышит! А я лишь больше распаляюсь!

– Я вас ненавижу, де Мо! Будьте вы прокляты! – кричала Кристабель, растирая по щекам слезы и кровь.

Де Мо снова ударил ее, а потом поднял с пола за волосы.

– Да, я проклят тобой, Кристабель! Проклят любовью! Проклят всем вашим чертовым родом! Ты ненавидишь меня?! Ненавидь! Я даже хочу этого, сейчас ты будешь моей! Я изнасилую тебя так, что у тебя отовсюду кровь пройдет! – Он сжал ее лицо в своей руке. – Но сначала, хочу, чтобы ты знала – я никогда не был другом твоему брату Оливье! Мы взаимно ненавидели друг друга. И это я убил его! Проткнул копьем в битве при Бувине! Слышишь, Кристабель?! Ненавидь меня еще больше! У тебя больше нет дома! Дядюшка твой, епископ, отравил твою мать, а мне посоветовал прийти к тебе и повиниться в прежних грехах. Ты купилась и попросилась со мной в Крестовый поход, а тем временем жирный увалень Буле завладел твоим замком! Вот вся правда жизни! Ты думала, что я беру тебя с собой, помогаю и ничего не потребую взамен?! Запомни, мужчина никогда ничего не делает для женщины просто так, за спасибо!

Кристабель изловчилась и, собрав всю свою силу, ударила барона коленом в пах. Он отпустил ее и закряхтел. Но это было всего пару мгновений. Он настиг Кристабель в дверях, схватил и бросил на пол. Барон разорвал на ней платье и сорочку. Вид обнаженного тела привел его в неистовство. Он ударил графиню ногой в живот, и, пока она корчилась от боли, отстегнул меч и скинул штаны.

Кристабель закричала что есть сил:

– Господи, спаси!

Барон навалился сверху и стал лизать языком ее щеки, прижимая к полу руки графини. Она дергалась всем телом, мешая насильнику и стремясь сбросить его с себя. Ей удалось укусить его за ухо. Барон взвыл, обливаясь кровью, и с размаху опустил кулак на голову Кристабель. Графиня потеряла сознание.

Де Мо поднялся, зажимая ухо, и натянул одной рукой штаны. Не найдя ничего, что можно было бы приложить к ране, он оторвал от платья Кристабель кусок и стал останавливать им кровь. Возбуждение прошло. Он хотел, чтобы Кристабель извивалась под ним, кричала, от этого он получил бы удовольствие, а теперь она лежит неподвижная и еле дышит.

– Что-то я перестарался, – проворчал барон. – Надо привести ее в чувство, тогда и продолжим.

Он хотел облить ее водой, чтобы она очнулась, но в комнате воды не оказалось. Де Мо прицепил на пояс меч, опасаясь, как бы Кристабель чего с собой не сделала, если вдруг придет в себя. Закрыв за собой дверь, барон пошел во внутренний дворик набрать воды. Он слышал, как слуги и воины графини кричали, пытались прийти ей на помощь, но его люди зорко следили за ними, наставив мечи. Не успел де Мо выйти во внутренний двор, как во входную дверь постучали. Все еще прижимая к уху лоскут платья, он пошел открывать сам, предположив, что это вернулись пятеро воинов, с которыми он и Кристабель расстались во время погони сарацин. Среди них было трое вооруженных слуг графини, а значит, надо срочно усыпить их бдительность и обезоружить.

Глава двадцать восьмая. Крепость Святого Георгия

Солнце стало клониться к горизонту, но жара все еще стояла страшная. Дозорные рыцари на стене напряженно вглядывались в даль – не появится ли пехота. Но ее не было. Арабы разбили лагерь напротив ворот крепости. Они готовили еду, о чем-то смеялись и вообще всем своим видом говорили, что здесь они хозяева положения.

Штернберг поднялся на самый верх башни. С открытой площадки он смотрел в сторону Дамиетты – туда, где сейчас его Кристабель. Прислонившись к зубцу стены, он погрузился в воспоминания прошедшей ночи. И в эти минуты казалось, что нет никакой опасности, что любимая его рядом, стоит только протянуть руку и коснуться ее.

– Чему улыбаешься, друг мой? – спросил поднявшийся на башню Кассель. – Тебя забавляют те сарацины внизу?

– Да нет, просто я вспомнил прекрасные мгновения…

– Проведенные ночью с мадам де Ла Мэр?

– Ничего-то от тебя не скроешь, Кассель! – усмехнулся граф. – Да, мы с Кристабель любим друг друга и, как только все это закончится, обвенчаемся в Дамиетте.

– Как все у вас быстро произошло! Ведь ты знаешь ее всего несколько дней, кажется?

– Не считая сегодняшнего – тря дня.

– Но, на мой взгляд, сейчас не время для таких воспоминаний, Штернберг. Я не узнаю тебя, дружище! Оглянись вокруг – мы по уши в дерьме, а ты про любовь заладил! В общем-то, мы здесь именно из-за твоей любви.

– Ты обвиняешь меня, Кассель? – Лицо графа стало серьезным и печальным.

– Если честно, то да, Штернберг. Однако в моей жизни не осталось никого, кроме друзей, и я с радостью отдам за них жизнь! За тебя и твою Кристабель. Чтоб вы оба были счастливы! Счастливы за меня, Лихтендорфа, твоего брата! Жаль только, что другие могут погибнуть, так и не узнав, во имя кого и во имя чего.

– Нет, Кассель, мы не погибнем! Пробьемся! Я уверен – помощь близка. А если все же нам суждено сложить здесь свои головы, то мы погибнем во имя Христа, защищая свою веру! Неужели ты забыл это?

– Забыл? Нет. Просто все в этой крепости перепуталось – твои сердечные дела и идея похода.

– Эта крепость – испытание для каждого из нас! Для тебя, меня, для всех рыцарей, что остались здесь! Эта крепость – наше испытание сердца, наш рубеж, наш Крестовый поход! Не тот общий поход, где тысячи тысяч жизней сталкиваются в волнах истории! Нет! Это наш Крестовый поход. Здесь, находясь в меньшинстве, в ловушке, мы должны доказать всем, друг другу и прежде всего самому себе, что каждый из нас достоин Иерусалима, каждый из нас достоин быть воспетым в балладах, каждый из нас достоин слез любимых. Поэтому мы назовем эту крепость крепостью Святого Георгия!

– Ты всегда умел красиво говорить, Штернберг. – Кассель хлопнул графа по плечу. – Теперь сойди вниз и скажи это каждому рыцарю.

– Ты прав, Кассель! Так и поступим.

Штернберг спустился вниз и хотел созвать всех во двор, но тут к нему подбежал один из его рыцарей с расширенными от ужаса глазами.

– Что случилось, Бертольд?

– Господин граф, вы спустились с башни, разве вы не видели?

– Что не видел? Да говори ты толком!

– Сарацины! Они прибывают!

– Что?! – Штернберг рванулся с места и в мгновение ока вбежал по лестнице на стену к двум другим дозорным.

С востока надвигались отряды конных сарацин. В том, что это были именно они, сомнений не возникало, ибо христиане не могли появиться со стороны, контролируемой султаном. Видимо, они появились только что, поэтому граф с башни их не видел. Вскоре можно было почти с точностью сказать, что их не менее двух сотен. Арабы, раскинувшиеся лагерем перед крепостью, возрадовались и возблагодарили Аллаха, посмеиваясь над осажденными.

С тяжелым сердцем сошел Штернберг со стены. Новоприбывшие сарацины, вопреки слабым надеждам графа, не промчались мимо, а остановились перед крепостью. Видимо, это был один отряд, разделенный надвое по каким-то своим причинам, а возможно, и те разбойники, которых граф убил накануне, тоже были из этого отряда.

Штернберг понимал, что ему надо что-то сказать рыцарям, как-то подбодрить их, но слов не находил. У пересохшего колодца собрались все двадцать человек, исключая двух, стоящих в дозоре на стенах. Лица рыцарей были мрачны. Они ждали слов Штернберга, хотя для большинства они были уже не важны. Все и так было понятно.

– Господа! – начал граф, тяжело вздохнув. – Положение наше изменилось и в худшую сторону. Сарацин – около трехсот, а это значит, что даже если и подойдут наши копейщики, шансы спастись у нас невелики. Если сказать честно, то я не знаю, что сейчас можно предпринять! На мой взгляд, можно только достойно умереть, забрав с собой побольше врагов. Не думайте, что для меня это просто и я готов с легкостью умереть. Нет! Я, так же как и все вы здесь, хочу жить, и, может быть, теперь даже больше, чем вы! Не в этом дело. Думаю, что крепость эта, которую я предлагаю назвать крепостью Святого Георгия, и наше заточение в ней без воды и надежды на спасение есть промысел Божий. Испытание нашей веры, нашей доблести. Буду откровенен, вы здесь потому, что я предложил вам остаться, отвлекая на себя внимание врага и спасая девушку, которую люблю. Своим поступком я лишил вас жизни, возможности покорить Иерусалим, вернуться домой к женам и детям. Простите меня, если просьба о прощении вообще уместна в такую минуту. Простите меня, всем сердцем прошу вас. Если же нет, выдайте меня арабам, быть может, это поможет вам спастись, я не буду сопротивляться! И все же повторюсь – я думаю, что те обстоятельства, приведшие вас сюда спасать меня и мой поступок, повлекший наше бедственное положение, часть замысла Всевышнего! Пути Господни неисповедимы! Если кто считает, что своими словами я просто оправдываю свою роковую ошибку, прикрываясь именем Господа, тот пусть скажет об этом, а лучше всего убьет меня, ибо мне нечем больше оправдаться перед вами, друзья мои.

Штернберг вынул меч из ножен и бросил перед собой. В глазах его стояли слезы. Рыцари молчали. Никто не хотел поднять меч, убить или выдать Штернберга арабам. Вперед выступил Эйснер.

– Граф, не стоит так горячиться. Давай попробуем сделать вот что.

Арабский командир Юсуф Аль-Азис ибн Аббас, посланный султаном Аль-Адилем на разведку к владениям крестоносцев и возглавлявший отряд из трехсот всадников, не спеша прохаживался около шатра, поставленного напротив ворот крепости. Он сильно устал и хотел отдохнуть, но одна мысль не давала ему покоя – как там его беременная жена. Уже много месяцев командир не был дома, и сейчас, по его расчетам, у него вот-вот должен был родиться пятый ребенок. Ребенок от любимой жены – восемнадцатилетней Фатимы. Остальные четверо родились от других жен обширного гарема, и все были девочки. Юсуф Аль-Азис ибн Аббас жаждал сына. Ему самому было всего тридцать лет, и половину из них он провел в войне с неверными. Беспрерывные войны наскучили ему. Командир с детства имел тягу к астрономии, математике, медицине, неплохо сочинял стихи. Он мечтал оставить военную службу, удалиться в свое имение, заняться любимым делом и воспитывать сыновей, а их он загадал не менее четырех.

И вот теперь новое поручение султана – выяснить, как обстоят дела с боеспособностью христианской армии, много ли из ее рядов вернулось на родину и много ли вновь прибывших, высылают ли крестоносцы дозоры и патрули, что думает местное население, готово ли оно восстать по первому зову. Таких отрядов, как у Юсуфа, султан послал несколько, стремясь собрать как можно более полноценную и правдивую информацию. Отдельные мелкие группы переодевались торговцами, рыбаками, разбойниками. Как раз десять арабов, изображающих разбойников, имевших цель захватить языка, и были порублены графом фон Штернбергом.

Командир Юсуф смотрел на закатное небо, и блики заходящего солнца, словно огнем, играли на его кольчуге и шлеме. Он улыбнулся в тонкие усики, представляя, как будет держать на руках маленького Аббаса – так, в честь своего отца, он решил назвать своего сына. Мысли и переживания командира прервали двое арабов, подбежавшие к нему.

– Что случилось? – спросил Юсуф Аль-Азис.

– Господин, посмотрите на ворота крепости! Там неверные собаки спускают кого-то из своих по веревкам!

Командир нахмурил брови и, повернувшись, посмотрел на ворота. Там действительно по веревке спускали человека. Только одет он был не как рыцарь, а скорее, наоборот, как араб. В просторных белых одеждах, безоружный, лысый, маленький, он заинтересовал собой Юсуфа и весь арабский отряд. Человек спускался по веревке, привязанной к зубцу стены. Несколько арабов натянули луки, но Юсуф движением руки остановил их. Он хотел знать, кто этот смельчак.

Наконец человек спустился и, посылая проклятия засевшим в крепости крестоносцам, побежал к шатру арабского командира. Его встретили подозрительно и наставили на него копья. Юсуф Аль-Азис увидел, что перед ним такой же араб, как и он сам. Затравленный, злой на весь христианский мир маленький лысый человек упал перед командиром на колени и заплакал.

– Великий эмир! – рыдал человек. – Не вели казнить своего верного слугу! Выслушай меня! Аллах тебя вознаградит!

– Говори! – сурово сказал Юсуф Аль-Азис.

– Проклятые христианские дьяволы отпустили меня потому, что не хотели тратить на меня свою еду и воду, а еще троих моих собратьев жестоко убили. Они просили передать тебе, о владыка, что не боятся тебя и ждут с нетерпением, когда ты их атакуешь, чтобы убить тебя и всех твоих воинов! Так они велели мне передать.

– Сколько человек укрылось в крепости?

– Сто десять, о светлоокий эмир!

– Странно! Мне докладывали, что там врагов значительно меньше! Не лжешь ли ты мне, а?

– О нет! Как можно, великий эмир! Христиане действительно сделали вид, что их мало, укрыв в глубине крепости основные силы, чтобы твои воины на них напали и потерпели поражение! Теперь же, когда твоих славных воинов прибавилось в числе, они, видимо, поняли, что нет смысла таиться, сколько их. Они уверены в победе над тобой, о надежда ислама, ибо у них достаточно воды! Да дарует тебе Аллах долгие годы счастья и благоденствия!

– Как зовут тебя? – спросил Юсуф Аль-Азис уже более дружелюбно и доверчиво.

– Али, о эмир!

– Я не эмир, но все же надеюсь когда-нибудь им стать.

– И обязательно станете! Аллах и султан вас не забудут в своей бесконечной щедрости!

– Как ты попал к христианам, Али?

– Я рыбак, и меня с моими товарищами по ремеслу проклятые рыцари захватили неподалеку от озера Менсал. Они хотели выведать у нас о каких-то сокровищах древних фараонов, так мне сказал один из них, знающий наш язык. Давно уже среди христиан ходят слухи об этих сокровищах, и многие отправлялись на их поиски, но никто не возвращался. Аллах не даст мне соврать – я сам не уверен, что они существуют, но алчные псы с Запада жаждут золота и готовы рискнуть ради него всем. С ними была одна девушка – несколько рыцарей умчались с ней обратно в Дамиетту. Вот все, что мне известно, о милосердный владыка.

– Твой рассказ похож на правду, Али, – сказал Юсуф Аль-Азис. – Что ты хочешь в награду, храбрый человек?

– Отпусти меня домой. Больше мне ничего не надо! Дома жена и дети.

– Хорошо! Езжай домой, Али, и помни Юсуфа Аль-Азиса ибн Аббаса! Молись за него Аллаху! Эй, подайте этому человеку одну из наших запасных лошадей!

– О! Непременно буду молиться! Да дарует тебе Аллах десятерых сыновей!

Пока Али-Осирис разбирался с лошадью, командир отдал приказ всем своим воинам зажечь огненные стрелы. По команде воины подняли луки и выстрелили в ворота. Триста огненных стрел вонзились в толстые бревна, чтобы сжечь их.

– Посмотрим завтра, кто из нас победит! – сказал Юсуф Аль-Азис. – Если у них так много воды, пусть тушат!

Али-Осирис с отчаянием посмотрел на горящие ворота и крепость. И все же он надеялся, что успеет предупредить крестоносцев в Дамиетте и они поверят ему и пришлют помощь осажденным. Вознеся молчаливую молитву своим египетским богам, он быстро заколотил босыми пятками по бокам коня и помчался.

Из-за зубцов на стене крепости Штернберг и Эйснер следили за тем, как спускался по веревке Али-Осирис, а затем предстал перед арабским военачальником.

– Только бы ему поверили и отпустили! – шептал граф.

– На Али вся наша надежда теперь! – вторил ему Эйснер.

– Ты говоришь, что он скажет арабам, будто мы ищем золото фараонов?

– Да, это самое правдоподобное объяснение.

– Отец Кристабель пропал под Дамиеттой, отправившись еще во время осады именно за сокровищами фараонов. И где только он смог узнать о них?!

– Штернберг, неужели ты еще не знаешь?

– О чем?

– О том, что все эти рассказы о сокровищах тайно распространяли лазутчики султана. Так они подрывали наше войско изнутри. Ослабляли нас. Не один отряд отправился на их поиски, но еще никто не вернулся! Всех убили арабы. Лазутчики наводили простаков именно на засады, указывая, что там находятся сокровища. К счастью, не без тайной помощи нашего славного друга Али-Осириса, этих лазутчиков удалось поймать и казнить. Это огласке не предавалось, поэтому ты, наверно, так удивлен.

– Да… Неутешительные вести для Кристабель.

– Ты все о графине де Ла Мэр думаешь, даже в такую минуту, а вот думает ли она о тебе? Она со своим братцем давно могла послать нам помощь!

– Я сам в мучительных раздумьях. Вдруг их все же настигли сарацины и убили? Что-то другое могло случиться по дороге! Места дикие, чужие. Кроме того, в Дамиетте могли им не поверить или никто не захотел идти к нам на выручку. А наших копейщиков во время погони они могли обскакать стороной. Догадок много! Но где же истина?

– Теперь уже все равно. Воды осталось только на завтра. Если Али не приведет помощь – нам конец.

– Смотри, Эйснер, кажется, нашему египтянину поверили и дали лошадь! Слава Богу!

– Не спеши, Штернберг. Сарацины что-то задумали. Вон как засуетились.

– Они поджигают стрелы, Эйснер!

– Стреляют!

– Боже! Ворота начинают гореть!

– Они из толстых бревен. Должны долго выдержать.

– Хорошо занялись! К утру прогорят, и тогда арабы нападут.

– Тогда мы будем ждать их!

– Да, только мы. Двадцать против трехсот! Храни нас Бог!

– Сарацины думают, что нас сто десять.

– Они могут думать, как им угодно, нам это теперь не поможет.

Когда Штернберг и Эйснер сошли вниз, рыцари уже знали, что ворота подожжены. Кто чистил оружие и кольчугу, кто точил о камень меч, кто молился, кто, махнув на все рукой, резался в кости. Граф подошел к оруженосцу барона де Мо, опершемуся спиной на пустой колодец.

– Как звать тебя? Я совсем забыл, – сказал Штернберг.

– Ариберт, сеньор! К вашим услугам.

Граф замялся. Он хотел спросить у оруженосца о Кристабель, но не знал что. Этот человек и сам находился в полном неведении, поэтому вряд ли он мог что-то сказать определенное, но все равно хотелось спросить, ведь Ариберт был единственным связующим звеном сейчас между Штернбергом и госпожой де Ла Мэр. И тем не менее граф не нашелся, что спросить. Чтобы как-то завершить неловкое молчание, он похлопал оруженосца по плечу и сказал:

– Будь завтра храбр!

– Буду следовать вашему примеру, сеньор! – ответил Черная Борода.

Граф печально кивнул и пошел к своим рыцарям.

С первых минут, как только крестоносцы оказались в крепости, Ариберт думал, как бы выполнить приказ барона де Мо и убить графа фон Штернберга. Сначала он хотел разбить его сердце, сказав наедине, что Кристабель де Ла Мэр, как только вернется в Дамиетту, станет женой барона, ибо никакая она ему не сестра. Девушка она ветреная, увлекающаяся мужчинами, а барон де Мо в своей огромной любви к ней всегда прощал ей неверность и теперь готов все простить, тем более на пороге свадьбы. Поверил бы Штернберг или нет, но это посеяло бы в его душе смятение, ревность. Он был бы уничтожен морально, но захотел бы отомстить, поэтому, как только показались бы копейщики, графа следовало убить, но так, чтобы не попасться самому на этом мокром деле. Однако шли часы, а копейщиков все не было. Рыцари, и в первую очередь сам граф, ломали голову, почему не идет подмога. Но только Ариберту Черной Бороде наконец все стало ясно. Ради чего де Мо стал бы присылать подмогу? Ради того, чтобы спасти его, Ариберта, верного оруженосца, собутыльника, поверенного всех темных дел барона, и при этом, если бы убийство графа не удалось, нажить смертельного врага? Нет, не таков барон Франсуа де Мо. И Черная Борода это, как никто другой, прекрасно знал. Тогда, оставаясь в крепости, он не подумал об этом и обещал выполнить приказ. Какая роковая ошибка! Сеньор заведомо обрек своего слугу на смерть, в то же время рассчитывая на его преданность.

А как не хотелось Ариберту умирать! Отправляясь в Крестовый поход, он понимал, его господин не будет лезть на рожон, а возможно, вообще избегнет битв, поэтому то, что он выживет, казалось самим собой разумеющимся. И вот теперь – верная смерть! Негодяй и похотливый пьяница Черная Борода в душе проклинал себя за свою глупость, проклинал барона за его предательство. Но внешне он старался оставаться спокойным.

«Нет, подлый барон, – думал оруженосец, – больше ты мне не господин, а я тебе не слуга! Я не стану выполнять твой приказ! Пусть я умру, но ты, я уверен, недолго меня переживешь. Подохнешь, как собака! И ничего у тебя не получится с мадам де Ла Мэр! Она девка сильная, тебе не по зубам. Ты всегда был только мелким пакостником, трусом, а не истинным злодеем, каким хотел казаться. Ты всегда рассчитывал не на себя, а на помощь других, и именно поэтому ты слаб и ничтожен! Пусть я плохой, конченый человек и некогда мне исправляться, но я умру как воин. Граф фон Штернберг – вот рыцарь, которому стоит служить, он один достоин Кристабель, а ты нет. Будь же ты проклят, Франсуа де Мо!»

Был поздний вечер. Ворота горели, освещая внутренний двор зловещим пламенем. Штернберг сказал всем идти спать, ибо завтра надо иметь свежие силы. Пятеро дозорных дежурили на стенах по три часа, потом их сменяли следующие пять, и так до утра.

Арнольд фон Кассель, как и все рыцари, лег спать в общем зале, положив под голову седельную сумку. Во рту оставался вкус только что съеденного вяленого мяса, и барон был доволен и спокоен. Не то чтобы он не знал, что завтра, скорее всего, его последний день, не то чтобы не думал об этом. Просто все чувства Касселя притупились со смертью семьи. Больше уже ничто его не трогало, не волновало. Он просто жил, повинуясь самому древнему из всех инстинктов – инстинкту жить. Его радовало самое простое – еда, выпивка, хороший сон. Если это было – значит, все остальное не важно. Вот и теперь, поев, барон почувствовал приятную теплоту внутри и обволакивающую мысли дремоту. Ну и что, что завтра может быть конец? Сейчас-то главное – поспать. Барон улыбнулся, засыпая и оглашая темный зал богатырским храпом. Ему снилось его детство.

Рядом с ним лежал, глядя в потолок, Иштван Янош. Сон никак не шел к нему. Молодой венгр подводил итог своей короткой жизни. Иллюзий по поводу того, что может чудом, но удастся завтра выжить, у него не было. Что было у него за эти двадцать лет? Странствия, войны, любовь… А славы не было! Ни одного мгновения славы! Только трусость. И от этого на душе разливалась горечь. И близости с женщиной тоже не было. Так глупо и обидно! Но зато Иштван Янош испытал любовь, а это немало! И пусть она было только платонической, но, может быть это много больше, чем просто переспать с женщиной. И завтра, в свой последний день на земле, Иштван будет впервые чувствовать себя достойным носить рыцарское звание, достойным своего отца и матери, дальнего-дальнего предка вождя Булкчу, наводившего ужас на Германию, достойным Агнесс! Он просто знал это. Страх, его вечный спутник, навсегда покинул его. И завтра, когда лязгнут мечи, Иштван Янош не отступит ни на шаг, он повяжется шарфом Агнесс и будет биться до последней капли крови. Но, несмотря на уверенность в себе, сон все равно не шел. Единственное, о чем жалел Янош по-настоящему – что больше не увидит и не обнимет свою мать.

Прячась за зубцами стены, поневоле вдыхая запах горевших ворот, сидел в дозоре Карл фон Эйснер. Кутаясь в плащ, он смотрел на черный горизонт и черное небо без звезд. Ничего не было видно во мраке ночи, спустившейся на пустыню, но Эйснер видел мир, в котором ему никогда не жить. Далекий край земли, где растут высокие деревья, почва, никогда не знавшая человека, плодородна и мягка, ручьи сливаются в реки и мчатся по долинам и горам. И все это свободно и никому не принадлежит. Когда-то в этот земной рай приплыли викинги, а теперь колонисты из Братства Новой жизни построят там новое государство Равенства и Справедливости. Конечно, пройдет еще несколько лет, прежде чем корабли с поселенцами отплывут от берегов Европы, но это будет! Правда, без него, Эйснера. Его знания и навыки врачевателя так нужны людям, которые должны будут как бы родиться заново на новой земле, но что поделаешь! Все равно бы он не дожил до тех счастливых дней. Проказа разрушила бы его тело до отплытия, и кому он нужен там больным и немощным? Единственно, что радовало Эйснера – он смог раздобыть достаточно средств, которые приблизят заветный день. В Германии, Франции, Англии, в Скандинавских странах Братья Новой жизни неустанно трудятся втайне от властей и всех непосвященных людей. Желающих вступить в некогда маленькое братство становится все больше, а, значит, Эйснер не зря прожил жизнь.

Генрих фон Штернберг решил заступить в дозор на исходе ночи, чтобы самому все знать о передвижениях сарацин и о состоянии ворот под утро. Усталость этого тяжелого дня навалилась на графа сразу, как только он засобирался прилечь спать. Но все же, пересилив себя, он еще раз проверил дозорных, посмотрел на врага за стеной, посмотрел, сколько осталось на всех воды, кратко поговорил с теми, кто не спал, заверяя их в необходимости уснуть. Потом он поднялся в башню на то самое место, где вчера провел ночь с Кристабель. Здесь он разжег небольшой костерок и, глядя на огонь, вспоминал свою единственную, любимую графиню де Ла Мэр. В сполохах огня он видел ее золотистые локоны, улыбку, веселую и ласковую, нежный шепот трех самых простых и самых дорогих в мире слов.

– Я тоже тебя люблю, Кристабель! – закрывая глаза, шептал граф. – Все ли с тобой хорошо? Как странно, я только нашел любовь, и тут уже надо умирать… Господь не допустит… Мы, рыцари Христа, все равно победим, сколько бы сарацин против нас ни было… Придай мне завтра сил, милая… Пришли нам помощь… Иди в мои объятия…

И так каждый рыцарь в крепости Святого Георгия в свою последнюю ночь думал о своей жизни, вспоминал близких и молился Господу.

Глава двадцать девятая. Расплата

Брат Вальтер долго ждал этого дня. За долгие годы службы магистр Гарен де Монтегю никогда ни обращал на него внимание, хотя ему много раз докладывали о подвигах брата Вальтера. Но магистр удостаивал его лишь сухими словами скупой похвалы. Вальтер не был честолюбив, жил службой и не помышлял ни о чем, кроме своего долга, но иногда ему хотелось, чтобы его дела отмечал кто-нибудь, кроме Бога. Его силе и отваге многие завидовали в ордене, а зависть – плохая основа для дружбы. Впрочем, Вальтер никогда и не хотел с кем-нибудь сдружиться. Он понял, что Гарен де Монтегю, называемый втихомолку скрягой, просто рыцарь высоких моральных принципов, не любящий выскочек и карьеристов. Все, что происходило в ордене, он замечал и со временем всем воздавал по заслугам. Вот и теперь брат Вальтер совершенно неожиданно под вечер был вызван к магистру, и тот молча вручил ему письма к папе римскому и в нескольких словах отдал приказ завтра рано утром выдвигаться в Рим. Это была неслыханная честь, и Вальтер выразил глубокую благодарность Гарену де Монтегю. Вальтеру хотелось с кем-нибудь поделиться, но его огрубевшее сердце вспомнило только одного человека – Генриха фон Штернберга. Брат Вальтер, против своей воли оказавшийся в ордене и отдавший ему всю свою жизнь, давно считал себя мертвецом, лишенным всех человеческих чувств, кроме ненависти к сарацинам, да и вообще ко всем людям. Но в Штернберге он увидел себя – живого, жизнерадостного, деятельного, каким бы мог быть, не поступи он в братство, и потому его тянуло к графу, рядом с ним он ощущал себя другом. Поэтому Вальтер сразу же направился к дому Штернберга. Ему пришлось бы проститься с графом на несколько месяцев, и досада шершавым скребком прошлась по его душе. Впервые за долгие годы он чувствовал досаду оттого, что с кем-то расстается.

Но в доме Штернберга не оказалось, слуги наперебой рассказывали брату Вальтеру об исчезновении графа и как его друзья, собрав все имеющиеся силы, отправились на его поиски. Был среди этих слуг и один паренек-француз, слов которого никто не понимал. Очень напуганный, он все старался обратить на себя внимание госпитальера. Вальтер заметил это и попросил остальных помолчать. Зная французский язык, на котором в ордене говорили все без исключения, он предложил пареньку поделиться своими опасениями. Парень рассказал, что является слугой графини де Ла Мэр, с которой, по слухам, и исчез граф фон Штернберг. Графиня вернулась сегодня вместе с так называемым кузеном – бароном де Мо, который кузеном как раз не является. Графа с ними не было, и они ничего о нем не говорили, но по прибытии барон де Мо велел своим людям обезоружить слуг графини, а сам поднялся к ней в комнату. Парень утверждал, что ему чудом удалось ускользнуть, и он побежал искать дом графа фон Штернберга, ведь его госпожа никого в Дамиетте больше не знала, и если ей сейчас нужна помощь, то, кроме него, ей рассчитывать не на кого. Узнав, что молодой человек появился в доме графа всего несколько минут назад, Вальтер понял, что еще не все потеряно и если поспешить, то можно успеть помешать свершиться непоправимому.

Вальтер не знал, как он должен поступить в такой ситуации, но смутно догадывался, что Штернберга и француженку Кристабель де Ла Мэр связывает нечто большее, чем просто знакомство. Абсолютно неискушенный в сердечных делах, госпитальер все же считал своим долгом вмешаться в задуманное господином де Мо, что бы это ни было, и попытаться найти решение, наиболее выгодное для его друга Штернберга. Во всем он думал разобраться на месте. Доехать до дома барона де Мо не составило труда – парень, назвавшийся Пьером, показывал дорогу.

У дома никого не было, однако за стенами явно слышался какой-то шум. Не придав этому никакого значения, Вальтер попросил Пьера спрятаться, а сам твердой походкой подошел к двери и постучал. Сначала ему никто не открывал, но после третьего стука дверь отворилась. На пороге стоял барон де Мо. Ни один мускул не дрогнул на лице Вальтера, а барон, видимо, очень удивился, ибо ожидал увидеть кого-то другого. Несколько секунд они стояли молча и рассматривали друг друга. Госпитальер заметил, что де Мо чем-то взволнован и весь растрепан, но меч был при нем, а значит, медлить не стоило.

– Кто вы? – спросил наконец де Мо. – Что вам здесь нужно?

– Я к графине де Ла Мэр, – сухо ответил Вальтер, не сводя пристального взгляда с барона.

– Кто вы? – нетерпеливо и настойчиво повторил де Мо.

– Дайте пройти, иначе я просто убью вас, – грозно произнес Вальтер.

Он не знал, как следует себя вести и что говорить в таких щекотливых ситуациях, поэтому он просто сказал то, что думал, тем более, повидавший в ордене всяких людей, он хорошо изучил их поведение и понял, что перед ним слабак, которого можно усилием воли согнуть в дугу.

Услышав угрозу от незнакомца в одежде госпитальера, Франсуа де Мо побледнел от неожиданности и злости. Тем не менее он так же продолжал стоять, всматриваясь в незваного гостя и стараясь понять, как сейчас лучше поступить. Наверху без чувств лежала Кристабель, и похоть барона требовала удовлетворения, к тому же девушка могла очнуться и попытаться сбежать. С другой стороны, кто бы ни был этот человек, намерения у него явно серьезные и просто закрыть дверь перед ним не удастся. Барон хотел было позвать кого-нибудь из своих людей, но не успел. Брат Вальтер, видя, что де Мо в раздумье, грубо двинулся на него, пытаясь оттолкнуть в сторону. Де Мо чуть не упал на пол, но, удержавшись на ногах, выхватил меч и бросился на госпитальера. Он не понимал, кто это и что ему нужно, откуда он мог знать Кристабель, но в условиях, когда время так дорого и работает против тебя, это было уже не важно. Главное теперь – убить наглого незнакомца.

Брат Вальтер отступил на несколько шагов и спокойно вынул свой меч. Убивать он умел и часто даже любил это делать, а тут самое простое решение проблемы само шло к нему в руки.

– Последний раз говорю, уйди с дороги и дай мне увидеть госпожу де Ла Мэр, – угрюмо проговорил Вальтер.

– Черта с два! – вскричал де Мо и сделал выпад.

На поединок, происходивший на улице, сбежалась посмотреть толпа зевак. Однако они быстро разочаровались. Хладнокровие и расчет победили горячность. Не прошло и пары минут, как Вальтер нанес Франсуа де Мо смертельный удар в грудь. Меч рассек надвое не защищенную кольчугой грудную клетку барона. Де Мо умер почти мгновенно, так и не узнав, кто его убил, даже не успев удивиться своей быстрой и нелепой гибели и не успев пожалеть напоследок, что Кристабель никогда не будет принадлежать ему.

На поднявшийся перед домом шум выбежали четыре воина барона. Они увидели своего сеньора в луже крови, а его убийца обтирал об его одежду свой меч. Воины были вооружены кто мечом, кто кинжалом, но без кольчуг. Они, недолго думая, стали окружать незнакомца. Вальтер не спеша снял с дестриера свой щит и приготовился к обороне.

Кристабель очнулась, чувствуя сильную головную боль. Оглядев себя, она пришла к выводу, что самого страшного с ней барон не сделал, и облегченно вздохнула. В комнате никого не было, но с улицы доносился сильный шум. Поднявшись, девушка отерла платком кровь с разбитой губы, затем сняла разорванную одежду и переоделась в новую. Звать кого-то она опасалась, ведь на голос мог прийти де Мо, неизвестно каким чудом оставивший ее в покое, хотя, скорее всего, ненадолго. Никакого оружия в комнате не оказалось. Тогда, подняв табурет и крепко зажав его в руках, Кристабель осторожно открыла дверь и стала спускаться по лестнице. Шум усилился. Теперь графиня явно слышала звон стали. Обрадовавшись, что это, может быть, пришли на помощь ей, она подбежала к входной двери и открыла ее. Перед домом валялись пять трупов, в том числе и тело барона де Мо. Незнакомый ей рыцарь, чье черное сюрко с белым крестом забрызгалось кровью, тяжело дыша, снимал шлем. Радость и удивление заполнили сердце Кристабель при виде мертвого Франсуа де Мо.

Вальтер был несколько обескуражен, увидев перед собой девушку. Но догадался, что она и есть та самая французская графиня, в которую влюбился его друг Штернберг. Присмотревшись к девушке, граф понял, что с ней произошло что-то нехорошее и, возможно, в этом виноват де Мо. На лице Кристабель виднелись синяки, а разбитая губа опухла и кровоточила.

– Кто вы, рыцарь? – спросила по-французски Кристабель. – Вы друг Генриха фон Штернберга?

– Я друг… – смутился Вальтер, никогда не общавшийся с женщинами. – Для вас я тоже друг, мадам, как и для графа фон Штернберга. Ваш слуга Пьер сказал, что вы в беде и граф куда-то исчез, и я до конца не понимаю, что вообще происходит, но эти люди пытались помешать мне увидеть вас и обо всем расспросить, и мне пришлось убить их. Простите, ведь я убил вашего кузена.

– О нет, мессир! Барон вовсе не мой брат, вас ввели в заблуждение! Он был плохим человеком и понес заслуженное наказание. Вы спасли меня и отомстили за вашего друга Штернберга.

– Вот как? – забеспокоился Вальтер. – Что случилось с графом? Этот негодяй убил его?

– Нет, не убил, но… Он сделал все, чтобы мой жених умер!

– Умер? Ваш жених? – Вальтер не понимал, о чем говорит эта девушка.

– Как вас зовут, мессир? – спросила Кристабель. – Кого я должна вспоминать в своих молитвах?

– Я брат Вальтер, госпитальер, мадам.

– Пойдемте отсюда, мессир Вальтер! Нам нельзя здесь оставаться. Люди барона стерегут моих людей в комнате и в любую минуту могут нагрянуть сюда, как это уже случилось!

– Пусть приходят! Вы же видите, что стало с теми, кто пытался остановить меня! Я хочу знать, что происходит.

– Я все вам расскажу, но прежде давайте освободим моих людей и уйдем из этого проклятого дома! Ведь вы сможете мне помочь? Вы такой сильный и храбрый!

– О, конечно! – ответил Вальтер и весь просиял, ведь его еще никогда так не хвалила ни одна женщина – Что надо делать?

– Напасть на воинов барона сзади, а там мои люди помогут вам.

– Ведите меня, мадам, я к вашим услугам!

Все произошло так, как и планировала Кристабель. Как только за спинами баронских воинов показался со вскинутым мечом госпитальер Вальтер и те отвлеклись, люди Кристабель завладели своим оружием, сложенным тут же в комнате, и вступили в бой со своими стражниками. Бой был короткий. Воины барона сразу сдались. Кристабель посоветовала им убрать тела барона и четырех его верных слуг с крыльца дома и похоронить. Сама же она вместе со служанками собрала свои вещи и спустилась вниз, где ее ждал Вальтер, ее воины и слуги с сундуком, в котором лежал выкуп за отца.

– Куда мы пойдем? – спросил Вальтер.

– В дом моего жениха – графа фон Штернберга! По дороге я все расскажу вам.

Наступила ночь. Темная, без звезд. По пустыне мчался одинокий всадник, маленький, лысый. По лицу его сложно было сказать, сколько ему лет, ибо оно было абсолютно гладким, без единой морщинки. Это Али-Осирис мчался в Дамиетту разыскать Кристабель и предупредить крестоносцев о том, что горстка их братьев по вере заперты в заброшенной крепости. Как сделать все это, египтянин не знал, ибо говорил только по-арабски. Но он надеялся на чудо и помощь небес.

Вот впереди из мрака гигантской черной глыбой показался город. Али-Осирис знал, как проникнуть за стену, минуя ворота, которые обычно закрывались на ночь. Лаз со стороны реки показал ему еще его отец, и им всегда пользовались люди из тайного общества сопротивления арабам. Оставалось только до него добраться и разыскать.

Вдруг откуда-то сбоку возникли огоньки. Они двигались и стремительно приближались. Али-Осирис понял, что это всадники с факелами. Они выехали перед ним неожиданно из-за пальмовой рощи на берегу озера Менсал. Возможно, крестоносцы, а возможно, и разбойники. Оказаться мог кто угодно. Надо было избегнуть встречи. Но, увы, было слишком поздно. Всадники в скудном свете факелов все же заметили египтянина, и тем более они слышали топот его коня. Они окружили Али-Осириса. Он насчитал двенадцать человек. Лиц их различить было невозможно, ибо свет факелов они направили на него, однако по разговору он понял – это крестоносцы. Возможно, какой-то дозорный отряд замешкался и вовремя не успел вернуться в Дамиетту еще засветло, а может, их специально послали в ночной дозор. Оставалось только гадать. Но времени на это не было. Крестоносцы, рассмотрев Али-Осириса, поняли, что перед ними араб. А что может делать араб ночью в окрестностях завоеванного у его единоверцев города, да еще и скачущий из пустыни? Только шпионить! Египтянин почувствовал недоброе и стал быстро повторять имена Эйснера, Штернберга, Касселя в надежде, что их знают эти люди и отпустят его. Но не тут-то было. Крестоносцы приняли его слова за какое-то сарацинское заклинание, ибо произносил он имена по-арабски, да к тому же торопясь, волнуясь.

– Сеньор Филипп, – сказал один крестоносец другому, видимо начальнику отряда, – отведем этого сарацина завтра к королю? Может, он знает что-то важное!

– К черту этого язычника! – проворчал сеньор Филипп. – Таких шпионов ловят каждый день! Они толком все равно ничего сказать не могут, сколько ни пытай их, потому что их самих ни во что не посвящают, они только обязаны следить за нами, и все. Ребята, кончайте его!

И не успел Али-Осирис понять, что происходит, как длинный меч погрузился в его живот. Египтянин упал на песок, а крестоносцы, завладев его лошадью, ускакали прочь. И лежал он еще долго, корчась от боли и медленно умирая, пока холод ночи и смерти не сковал его тело. Так ушел из жизни египтянин по прозвищу Али-Осирис, непримиримый борец с исламом, мудрец, посвященный в тысячелетние знания Древнего Египта и единственный человек, кто мог бы провести отряд для спасения запертых в крепости Святого Георгия ночью через пустыню. С его смертью дело борьбы с султаном угасло насовсем.

Ночь ложилась на землю, когда графиня де Ла Мэр со своими людьми, в сопровождении госпитальера Вальтера, вошла в дом Генриха фон Штернберга. Некоторые из слуг графа видели Вальтера вместе со своим господином, поэтому его краткие объяснения, что гости прибыли сюда, чтобы утром отправиться на его поиски, быстро успокоили всю челядь и те, уплотнившись, дали место для ночлега людям Кристабель.

Едва притронувшись к принесенной для нее еде, она стала вслух размышлять, что можно предпринять немедленно, а что можно отложить до утра. Вальтер не сводил с нее глаз, поглощенный ее красотой, неукротимой энергией и мужеством. Он понимал, что барон избил ее, возможно, пытался изнасиловать, но прошло всего немного времени после тех событий, а она ведет себя так, словно ничего и не было, поглощенная мыслями о спасении возлюбленного. Давно подавивший в себе чувство зависти, брат Вальтер неожиданно вновь ощутил ее укол. Он опустил глаза и, собравшись, заговорил:

– Присядьте, мадам, хорошенько поешьте и отдохните. Вы собираетесь завтра отправиться в пустыню, и потому вам нужны силы. Сейчас бесполезно куда-либо идти и кого-то просить о помощи. Вы говорите, что можно вооружить слуг – графа и ваших, – но их все равно недостаточно. К тому же держали ли они когда-нибудь оружие? Они и минуты не продержатся против сарацин. Нам нужны рыцари. Но мало времени. Чтобы подойти к крепости после полудня, нам нужно выехать засветло и еще найти отряд заночевавших в пустыне копейщиков. Если мы промедлим, ища тех, кто бы согласился присоединиться к нам, возможно, любая помощь будет уже бесполезной. Я знаю сарацин. Они не атакуют ночью. И если граф и его люди еще живы, то до следующего утра им точно ничего не угрожает. По вашим словам, к крепости подошло около сотни сарацин – значит, это разведывательный отряд, он не станет без нужды отвлекаться от поставленной ему задачи и штурмовать крепость. У нас есть шанс. Успокойтесь, прошу вас, и молитесь Богу.

– Вы такой опытный, мессир Вальтер, скажите, мы сможем одолеть сарацин своими силами?

– Конечно, нет, мадам.

– Что же нам делать? – горестно всплеснула руками Кристабель.

– С нами будут мои братья.

– Ваши братья?

– Да, госпитальеры. Завтра я должен был отправиться с отрядом в двадцать рыцарей с заданием от магистра, придется нам немного свернуть с намеченного пути и выполнить приказ несколько позже.

– О, какой же вы благородный и отзывчивый, мессир Вальтер! – воскликнула, обрадовавшись, Кристабель. – Вы настоящий друг! Вы настоящий рыцарь!

Вальтер смутился и вновь потупил взор. Разве могла она знать, чего стоило ему обещать ей помощь? Ослушаться приказа магистра означало не только полностью утратить с таким трудом завоеванное доверие, но и подвергнуться наказанию, духовному или физическому – не важно, главное, что оно навсегда запятнает имя и честь. Он должен будет обмануть своих собратьев и повести их отнюдь не в Рим, а на смерть, пусть даже и все они привыкли к ней. Пытаться уговорить Гарена де Монтегю дать ему людей, чтобы освободить горстку немцев, было бы бессмыслицей. Строгий и превыше всего уважающий устав ордена магистр никогда не станет рисковать своими рыцарями без особой нужды, к тому же на сегодняшний вечер назначен совет у кардинала Пелагия, где соберутся все магистры, король Иерусалимский, граф голландский и другие знатные сеньоры. Совет затянется за полночь, а возможно, и до утра, и к Гарену де Монтегю раньше полудня не попасть, а медлить нельзя. Что ж! Брат Вальтер готов рискнуть своей честью и жизнью ради Генриха и его Кристабель. Для него самого это твердое решение, возникшее совершенно безотчетно, было удивительно, ведь он совсем не знал этой девушки и с графом пуд соли не ел. Но рядом с ними он чувствовал себя живым, нужным человеком, с которым можно поговорить и на кого можно положиться, ведь все годы службы, совершенно обезличенный, как и сотни других рыцарей ордена, он был лишь частью большой системы, созданной только убивать врага. Его жизнь мало стоила, никто не будет горевать над его телом, заупокойная месса в орденской капелле пройдет не по Вальтеру фон Беку, родившемуся там-то, жившему так-то, погибшему и вознесшемуся к Богу, а по брату Вальтеру, госпитальеру, чьи ряды с его уходом поредеют.

Вальтер слабо улыбнулся. Завтра он все сделает правильно.

Глава тридцатая. Последний бой

К утру ворота в крепости Святого Георгия почти полностью прогорели. Остались лишь бревна, с помощью которых ворота крепились к стенам, да и те обуглились.

Генрих фон Штернберг, проведший остаток ночи в дозоре, не заметил никакой активности в лагере сарацин. И только утром, как только на горизонте появилось солнце, впрочем, тут же спрятавшееся за грозовыми тучами, враг закопошился. Граф сошел со стены и лично разбудил всех рыцарей, которые еще спали.

Все крестоносцы выстроились во дворе перед казармами и, воткнув меч в землю, истово помолились. Штернберг вышел перед ними и, немного помолчав, сказал:

– Друзья мои, братья! Рыцари Христа! Сегодня наш последний бой. Не буду лукавить – я и сейчас еще надеюсь, что вот-вот к нам придет подмога. Но если мои надежды тщетны, что ж! Тогда мы умрем, как подобает истинным воинам Христовым – с мечом в руке и именем Господа на устах. Пусть сейчас каждый вспомнит тех, кто дорог его сердцу, и бьется и за них тоже! Главное – убить как можно больше сарацин. С нами Бог, братья! С нами Бог!

После этого каждый занял свою позицию согласно плану, что вчера разработал Штернберг. По пять рыцарей поднялись над воротами с обеих сторон на стену и легли. Девять рыцарей во главе с графом встали у колодца, обнажив оружие. Карл фон Эйснер стоял с зажженными факелами в конюшне, где храпели и били копытами о землю могучие дестриеры.

Юсуф Аль-Азис выехал на коне перед своими спешенными воинами и произнес ободряющую речь, в которой не преминул употребить главную и всем мусульманам очень знакомую фразу о том, что все погибшие в бою тут же попадут в сады Аллаха. Затем он послал вперед первую сотню воинов под командованием молодого сотника Сулеймана, его дальнего родственника. Сулейману было всего двадцать лет, и своим достаточно высоким для его возраста положением он был обязан отнюдь не воинской доблести, а только протекции Юсуф Аль-Азиса. Молодой араб еще не участвовал ни в одном деле и теперь очень нервничал, ведь ему дали столь ответственное поручение.

Обнажив кривые мечи, сарацины в полном молчании поднимались по холму к прогоревшим воротам. Большинство из них являлись новобранцами, которые, как и их сотник, еще ни разу не видели войны. Крестьяне и горожане, поставленные в строй мобилизацией, хоть и испытывали ненависть к захватчикам христианам, но отнюдь не хотели умирать. Вот они подошли к воротам и стали взбираться по еще горячим камням, загородившим им путь, обжигая руки и ноги. Увидев перед собой всего девять рыцарей, они приободрились и стали быстрее перебираться через камни и заходить внутрь крепости. И тут Штернберг гулко ударил мечом о щит. Услышав условный сигнал, Эйснер сунул горящие факелы в обеих руках под брюхо дестриерам, которые стояли позади остальных. Кони заржали от боли и бросились вперед, напирая на тех, что стояли впереди. Эйснер напоследок бросил факелы на гривы двух передних дестриеров. Все двадцать коней сорвались с места и помчались прочь из конюшен. Девять рыцарей быстро отошли к казармам, а тем временем дестриеры на скаку врезались в сгрудившихся у ворот арабов, топча их и обращая в бегство. Тут же десять рыцарей, прятавшиеся на стенах, сбежали вниз по каменным лестницам и неожиданно для врага обрушились на него. Арабы пришли в полное замешательство. Большинство их, охваченные паникой, пытались бежать, но им мешали идущие сзади. Десять рыцарей нещадно резали сарацин как баранов, а взбесившиеся дестриеры били их копытами. Подбежали рыцари во главе со Штернбергом и продолжили смертоубийство. На маленьком пятачке перед воротами, полностью деморализованная, со всех сторон уничтожаемая впятеро меньшими силами крестоносцев, первая сотня арабов потеряла половину состава прежде, чем смогла спастись бегством. Потерь среди рыцарей не было ни одного человека, а вот коней было убито пять.

Штернберг, тяжело дыша после рубки, ненадолго снял свой рогатый топфхельм. Посмотрев на груду трупов врагов, граф улыбнулся. Но улыбка получилась вымученной, обреченной.

– Кристабель, где же ты и подмога из Дамиетты!? – прошептал он. – Милая моя, мы здесь погибаем!

Иштван Янош, находившийся во время атаки арабов на стене и спрыгнувший им на спины, впервые в жизни бился, не зная страха. Пусть пока это была всего лишь резня врага, потерявшего боеспособность из-за неожиданности, но все же! Шарф Агнесс, которым Янош обвязал шею, был забрызган кровью. Арнольд фон Кассель, находившийся рядом с ним, поздравил за славную работу и похлопал его по плечу.

Тем временем добежавшие до подножия холма остатки первой сотни, крича и ругаясь, посеяли смуту в рядах остальных сарацин. Спасшиеся наперебой говорили, что в крепости засели не люди, а злые духи, покровительствуемые шайтаном, и их там очень много. Даже кони помогали им и напали на верных слуг Аллаха. Сотник Сулейман вскочил на свою лошадь и стал кричать брату, что нужно поскорее убираться отсюда.

– Сопляк! Трусливая собака! Вперед, в бой! – закричал на него командир второй сотни, закаленный во множестве боев старый Ахмет. Это был ярый противник христиан. Он гордился тем, что начал войну с ними с двенадцати лет, еще под началом легендарного Саладина. И хвастался, что на его счету не менее тысячи голов неверных.

– Уймись, Ахмет, – сказал Юсуф Аль-Азис. – Сулейман показал себя не с лучшей стороны, но это не дает тебе права так говорить о нем при всех. Он все-таки мой родственник и человек благородного происхождения, а ты простой воин, только дослужившийся до сотника.

– Я не просто дослужился до этого чина! – огрызнулся Ахмет. – Я заслужил его своей кровью, что проливал в войне с неверными, и никогда не отступал!

– Ладно, хватит разговоров! – властно промолвил Юсуф Аль-Азис. – Всем собраться! Мы наступаем! Все три сотни сразу. Спешиться! Мечи наголо! Уничтожим христиан!

Воспользовавшись замешательством противника, крестоносцы собрали тела убитых сарацин и наложили их друг на друга на камнях, тем самым перекрыв ворота почти доверху. Они встали за этой импровизированной стеной в два ряда и стали ждать сарацин.

Вот наконец одна голова в тюрбане показалась над грудой тел, затем другая. Трупы шевельнулись и стали скатываться в сторону арабов. Один из рыцарей ткнул копьем прямо в лицо одному сарацину, затем второму. Послышались стоны, и головы исчезли. Но тут же гора трупов шевельнулась еще больше. Видимо, ее стали разбирать, уже не утруждая себя уважением к покойным.

Рыцари не стали ждать, когда враг разберет преграду, и сами, упершись в нее руками, столкнули тела прямо на головы сарацин. Нескольких врагов из передового отряда задавило, большинство же отпрянули назад, расступились. Трупы подкатились к ногам Юсуфа Аль-Азиса, стоявшего в центре своего маленького войска.

– Во имя Аллаха милостивого и милосердного, вперед! – скомандовал он и сам первым побежал к воротам, но его сразу закрыли собой телохранители.

Крестоносцы поднялись на камни, прикрывшись щитами и выставив мечи, они непоколебимо ждали врага. Сарацины ударили на них, словно волна, стараясь опрокинуть своей массой и растоптать. Но не тут-то было. Тяжело пришлось рыцарям, но они все же выдержали первый натиск. Рубя мечами сверху вниз, отталкивая врага щитами, они стояли на камнях, словно ангелы смерти. В центре бился граф фон Штернберг, наводя на сарацин ужас рогами топфхельма. Улучая секунды, между взмахами меча, он бросал полный надежды взгляд на пустыню и молил Господа о помощи.

Однако, какая бы ни была на крестоносцах тяжелая и крепкая броня, какой бы отвагой ни пылали их сердца, они стали уступать сарацинам. Слишком врагов было много, слишком рыцарей было мало. Пали четыре рыцаря Штернберга. Строй крестоносцев под напором сарацин прогнулся и распался. Они соскочили с камней и отступили во двор крепости, впустив врага вовнутрь.

– Держаться вместе! – прокричал Штернберг, но было поздно.

Сарацины наводнили весь двор и нападали на рыцарей сразу по десять человек, не давая им собраться. Кололи их со всех сторон, били мечами и копьями уже мертвые тела крестоносцев. Юсуф Аль-Азис лично устремился на высокого рыцаря в шлеме с рогами. Он понял, что это командир христиан. Штернберг защищался от наседавших сарацин из последних сил. Сюрко его было все изрублено и висело лохмотьями, кольчуга во многих местах лопнула, щит готов был вот-вот развалиться. Командир арабов, приблизившись к графу почти вплотную, ловким ударом снес ему левый рог на шлеме. Вторым ударом ранил Штернберга в руку, но большего сделать ему не удалось. Штернберг пронзил его насквозь. Так умер Юсуф Аль-Азис, не узнав, что в это самое время на берегу Нила в его доме молодая жена произвела на свет сына, которого он безумно ждал. Вытащить меч из тела командира сарацин графу не удалось, да и времени не было. Схватив саблю, валявшуюся у его ног, граф продолжил обороняться. Рядом с ним сражались четыре его рыцаря, больше никого он не видел. После гибели своего предводителя арабы пришли просто в неистовство. Всюду, куда ни кинь взгляд, можно было видеть искаженные от гнева смуглые бородатые лица, а в уши, защищенные сталью шлемов, зловеще врывались крики «Алла!», переходившие в рев.

– Кристабель! – крикнул Штернберг, то ли призывая придать ему мужества в последний свой час, то ли произнося ее имя, как последнее слово в жизни.

Сотня арабов одновременно бросилась на пятерых рыцарей. Крестоносцы успели сделать только один взмах мечом, убив первых нападающих, остальные же просто раздавили их. Штернберг получил сильный удар по голове, шлем раскололся, и граф лишился чувств. На него тут же свалился мертвым один из его рыцарей, прикрыв сеньора своим телом. Два других упали рядом, изрубленные, а последнего обезоружили и еще живому под всеобщее улюлюканье отрезали половые органы, а потом и голову. Надругавшись над телом несчастного рыцаря, они хотели сделать это и с другими, уже мертвыми телами, но тут сотник Ахмет зычным голосом приказал всем остановиться. Он принял на себя командование отрядом после смерти Юсуфа Аль-Азиса.

– Вы воины султана, а не дикие звери! – покрывая гул, кричал Ахмет. – Не надо уподобляться христианским собакам, что постоянно чинят насилие и несправедливость над поверженным врагом! К тому же нам сообщили, что в крепости не менее сотни крестоносцев, а здесь лежит лишь горстка. Проверьте казармы и башню! И добейте тех, что на стене.

Воины послушались своего нового вождя и с воем бросились к казармам в поисках укрывшихся там рыцарей. А около пятидесяти их приблизились к восточной стене, где на дозорном ходу отбивались от наседавших сарацин Арнольд фон Кассель, Клаус, Михель, а также Иштван Янош, отступившие сюда, как только враг ворвался в крепость.

Барон видел гибель Штернберга и всех остальных рыцарей, и сердце его обливалось кровью. Его маленький отряд остался один среди сонма врагов, и барон гордился тем, что сейчас умрет, как и подобает истинному крестоносцу. Он знал, что Господь на небесах сейчас смотрит на него и улыбается, пусть печально, но улыбается, и он покрепче сжимал огромных размеров секиру.

Иштван Янош всегда находился рядом с бароном, прикрывал его правый фланг, хотя на узком дозорном ходу стены мог уже много раз свалиться вниз. Молодой венгр смеялся. Странно и дико было видеть это со стороны. Весь залитый кровью – чужой и своей, он впервые в жизни сам бросался на врага и смеялся. Быть может, перед лицом смерти у него сдали нервы, а может, наоборот, он просто радовался своей победе над страхом. Шарф Агнесс превратился на его шее в красную мокрую тряпку.

Михель упал первым. Клаус наклонился поддержать брата, и тут же ему рассекли мечом голову. Тыл у Касселя и Яноша теперь был открыт. Янош обернулся к сарацинам, которые в ужасе перед ним отступили на несколько шагов. Он снова засмеялся. Теперь точно от счастья. Он сам внушил страх. И это была его самая большая победа!

Уже десяток сарацин разрубил барон своей страшной секирой, но вот один из нападающих, только что поднявшийся по лестнице, сделал удачный выпад и ранил Касселя в руку. Секира упала на трупы. Барон ударил этого сарацина щитом и сбросил со стены. Но на него тотчас же бросились еще шестеро.

В это время Иштван Янош отбил мощный удар меча, направленный ему в шею, однако сталь срезала шарф Агнесс, и он упал к ногам рыцаря. Парировав несколько атак, Янош нагнулся подобрать дорогую его сердцу реликвию, но почти двухметрового роста сарацин подскочил к нему. С размаху он отсек голову Иштвана Яноша. Она полетела вниз и упала к подножию холма.

Кассель остался один, безоружный, отбросив разбитый щит, он пошел на сарацин с кулаками. Все арабы со стены и со двора крепости с изумлением уставились на него.

– Господи! – воскликнул барон. – Прими раба Своего в Царствие Твое и дай увидеть там моих детей!

С этими словами он бросился на столпившихся на стене сарацин. Он ударил одного кулаком в лицо, второго в живот, но враг не стал больше смотреть на геройство обреченного. Спереди и сзади Касселя ударили копьями. Кольчуга разошлась под мощным напором, и стальные наконечники глубоко вошли в плоть. Барон схватил древко одного из копий, стараясь вырвать его из себя, но сил на это уже не было. Его подняли на копьях вверх над стеной. Сотник Ахмет первым крикнул «Аллах акбар!» – и за ним этот клич повторили все остальные сарацины. Барон Арнольд фон Кассель захрипел, черная кровь ручьем полилась у него из горла. Подняв глаза к темному небу, готовому разразиться грозой, он умер.

Капли дождя густо падали на голову Штернберга. Волосы слиплись от крови, и прядь их прикрыла глаза. Граф с трудом разлепил веки, но ничего вокруг не видел, только песок под собой. Придя в себя, он почувствовал, что придавлен чем-то очень тяжелым. Шевелиться было трудно, но он попытался, и вскоре у него получилось немного сдвинуть с себя тело погибшего рыцаря. Вокруг стояла тишина, если не считать шума от дождя. Собравшись с силами, граф наконец освободился полностью и поднялся на колени. С трудом переводя дыхание, он глянул исподлобья на двор крепости. Он был завален трупами. Мертвых сарацин было как минимум в три раза больше, чем крестоносцев. Это обрадовало графа. Но вот в еще затуманенном мозгу всплыл вопрос: а где же враг? Ведь сарацин было три сотни. Прислушавшись, Штернберг нашел ответ.

Арабы спрятались от дождя в казармах и башне. Сотник Ахмет, принявший командование отрядом, распорядился, чтобы все воины отдохнули, пока идет дождь. Затем надо было подобрать тела своих и похоронить в песке, а с убитых крестоносцев снять доспехи и все ценное, что найдется при них.

Сарацинам, сидевшим в проемах казарменных дверей, Штернберга пока видно не было, ибо он находился сбоку от казарм. Но граф понял, что это ненадолго. Вот послышались заунывные сарацинские песни и негромкие разговоры. Воины отдыхали от ратных трудов, ярость их успокаивалась, и душа приходила в равновесие. А крупные капли дождя падали и падали на мертвых. Граф пошарил глазами и увидел свой меч в теле вражеского командира. Выдернув его, он медленно, стараясь держаться в стороне от казарм, побрел вдоль стены. Куда он шел, граф и сам не знал. Голова гудела – удар чудовищной силы, раскроивший стальной шлем, не прошел даром. Бежать он не мог – не было сил, а только попытайся он двинуться к воротам, его тут же заметят и убьют. Да и не ушел бы он далеко, пеший, раненый в руку, с тяжелой головой. Оставалось одно – умереть. Судьба, не позволившая ему погибнуть вместе со своими друзьями, давала ему второй шанс – убить еще хотя бы несколько сарацин и только потом отдать Богу душу.

Штернберг решил подняться на стену и там дать врагу свой последний бой – рано или поздно его все равно обнаружат. Взобравшись по каменной лестнице, он встал на стене и окинул взглядом сверху вниз всю крепость Святого Георгия. Воистину, это было впечатляющее зрелище! Горстка рыцарей уничтожила столько сарацин! По приказу Ахмета арабы подсчитали свои потери за это утро и недосчитались ста двух воинов. Этого граф не знал, но предполагал, судя по раскинувшейся под ним мрачной и торжественной картине. Уже ни на что не надеясь, он посмотрел на пустыню на западе. Она, как и прежде, была бескрайней и бесприютной, а сейчас, во время грозы, еще и темной. Ударил гром, и дождь полил еще сильнее. Вода потоками лилась со стены, окрашенная кровью. Штернберг увидел невдалеке знакомую тучную фигуру. Благодаря впившимся в нее пяти копьям она и после смерти продолжала стоять, слегка нависая над склоном холма между зубцами стены. Граф подошел и опустил руку на правое плечо своего друга. Лицо Касселя выражало спокойствие и безразличие, словно он умер в постели, а не вел перед смертью страшный бой обреченного. Рядом лежал безголовый труп, чья рука все еще сжимала красную тряпицу, в которой с трудом угадывался женский шарф. И в это мгновение Штернберг почувствовал себя бесконечно одиноким, чужим этому миру. Все его друзья погибли, и только он еще задержался на земле. Мысли о Кристабель больше не посещали его, и граф был даже этому рад. Так легче умирать. Вода лилась по его лицу, смывая все переживания и порывы души, очищая графа и приготавливая его к новому, неизведанному.

Наконец его заметили. Двое сарацин, вышедшие под дождь умыться от пота и крови, набирая воду в пригоршни, увидели одинокую фигуру на стене. Сначала, в суеверном страхе, они подумали, что это призрак, но потом опомнились и побежали доложить сотнику Ахмету. Старый араб сам вышел поглядеть на рыцаря. Усмехнувшись безрассудству и глупой смелости христианина, он приказал этим двум воинам, что увидели Штернберга, привести его к нему живым.

– Он составит компанию своему единоверцу, – промолвил Ахмет. – Сегодня мы славно повеселимся! Я кое-что придумал.

Двое сарацин, выхватив ятаганы, побежали к Штернбергу. Граф ждал их с ледяным спокойствием. Облизнув губы, он почувствовал освежающую влагу дождя и шагнул навстречу врагу. Сарацины легко взбежали по лестнице, но забраться на стену не смогли – граф загородил им путь и резким взмахом меча разрубил пополам сначала одного, затем смертельно ранил в грудь второго. Два трупа скатились вниз. Ахмет, пристально наблюдавший за этим коротким боем, подозвал двухметрового воина из своей сотни по имени Якуб. Это он обезглавил Иштвана Яноша. Якуб выслушал приказ сотника, улыбнулся, показывая гнилые зубы, и медленно пошел к стене. Перешагивая через тела убитых арабов, он намеренно наступал на тела рыцарей, чтобы его противник наверху все видел. Да, Штернберг все видел, но оставался хладнокровным. Вся ненависть и ярость уже ушли. Осталась ледяная решимость и непоколебимость. Он нисколько не испугался исполинского роста Якуба и его физической силы, угадывавшейся в мощных мускулах, рельефно выступающих из-под одежды.

Пока Якуб не спеша поднимался по лестнице, поигрывая большим топором с двумя лезвиями и продолжая ухмыляться, Штернберг столкнул ему под ноги тело Михеля. Якуб споткнулся, переступая через него, а в этот миг граф налетел на него сверху и снес ему голову. Словно вековой дуб повалился Якуб на лестницу и покатился по ней вниз. Ахмет пришел в бешенство. Он не хотел больше терять людей, но просто расстрелять рыцаря из луков тоже не мог – он нужен был для его маленькой затеи. Сотник послал против Штернберга сразу десять воинов.

Они взобрались на стену с двух сторон, окружив графа. Весь отряд сарацин наблюдал за ними. Оплошать было нельзя, да и они не могли оплошать – десять против одного! У Штернберга не было шансов, и тем не менее он успел убить одного из нападавших прежде, чем его обезоружили и потащили к Ахмету. Граф сопротивлялся изо всех сил, но тщетно. Спустившись со стены, сарацины заломили ему руки за спину и повели. Вдруг он почувствовал, что кто-то схватил его за лодыжку. Посмотрев под ноги, Штернберг увидел, что это Ариберт Черная Борода. Оруженосец был ранен в живот и одной рукой прикрывал страшную рану, из которой торчали кишки. У Ариберта не было сил даже стонать от дикой, невыносимой боли, он просто открывал рот и вращал глазами, со зрачками, расширенными от ужаса. Схватив графа за ногу, он израсходовал последние силы, и в тот момент, когда Штернберг посмотрел на него, оруженосец прошептал:

– Убей де Мо…

Граф не расслышал, но искренне пожалел оруженосца, видя его рану. Впрочем, он тут же поймал себя на мысли, что, возможно, ему уготована еще горшая участь. Один из конвоирующих графа сарацин увидел, что кто-то из христиан все еще жив и задерживает пленного. Наклонившись, сарацин вонзил меч в шею Ариберта, избавив тем самым его от мучений.

Штернберга подвели к Ахмету. Сарацин стоял в окружении верных людей из сотни и придирчиво осматривал графа.

– Сильный воин! – сказал старый сотник. – Сколько верных слуг Аллаха пало сегодня от его руки!

Граф хмуро смотрел прямо в глаза сарацину. Лицо его было каменным и не выражало никаких чувств.

Дождь прекратился, и Ахмет приказал расчистить двор крепости от трупов. На глазах у Штернберга мертвых рыцарей грабили и раздевали почти донага, а потом арабы делили между собой доспехи и личные вещи крестоносцев. Тела арабов же аккуратно сносили в одну сторону, чтобы потом захоронить. Когда двор был расчищен, рыцарей, одного за другим, сбросили в колодец, чтобы кости их на веки вечные отпугивали забредших в крепость и захотевших попить случайных путников. Сердце Штернберга сжалось, но внешне он ничем не выдал своего возмущения.

Наконец Ахмет приказал привести пленника. Граф с изумлением уставился на приведенного сарацинами, связанного по рукам и ногам Эйснера.

– Как ты оказался в плену? – спросил граф. – Я думал, что все убиты!

– Признаться, и я так думал! – ответил Эйснер. – Меня захватили в башне, куда я отступил, когда сарацины прорвались через нашу оборону в воротах.

– Нас ждет невеселая участь.

– Если будут пытать, не знаю, выдержу ли я! – сокрушенно проговорил Эйснер.

– Да, это непросто, – подтвердил граф.

– Слушайте меня, неверные собаки! – воскликнул Ахмет, подойдя к рыцарям. – Я знаю, что один из вас, – он указал на Эйснера, – понимает наш язык. Ты кричал по-арабски, чтобы тебя не трогали и ты внесешь за себя выкуп. Глупец! Истинный мусульманин никогда не пойдет на сделку с неверным. Но это хорошо, что ты знаешь, что я сейчас говорю. Тебе и твоему единоверцу предстоит испытание. Кто выйдет из него живым, тот получит свободу. Переведи ему.

Эйснер перевел. Штернберг остался так же безразличным ко всему.

– Что за испытание? – спросил Эйснер, и в горле у него мгновенно пересохло.

– Вы будите биться друг с другом, а кто останется в живых, тот сможет уйти из крепости нетронутым. Я даже дам ему коня. Даю слово! Если вы откажетесь, вас подвергнут мучительной смерти.

Глубоко задумался Эйснер прежде, чем перевести слова сотника Штернбергу. Но только после того, как Ахмет ударил его по спине плашмя мечом и приказал перевести, Эйснер сделал это. Граф скривил край губ в подобие улыбки.

– Я предполагал, что двор расчищают именно для этого. Скажи ему, что мы отказываемся.

– Нет, Генрих, давай подумаем!

– О чем тут думать? Я не смогу убить тебя, своего друга! Или ты сможешь убить меня?

– Я тоже не смогу этого сделать, но ведь пытки чудовищны. Я некоторое время жил на Востоке и знаю, что в этом деле сарацины поднаторели! Они причиняют чудовищную боль с особым наслаждением и даже изяществом.

– Боишься?

– Да, боюсь! Очень боюсь! – Лицо Эйснера перекосилось отчаянием. – А ты разве нет?

– Я тоже боюсь, друг мой. Все боятся пытки. Ведь мы не святые, да и они боялись, это точно.

– Ну вот! Тогда я вижу только один выход.

– Какой?

– Я никому не говорил, думая, что вы от меня отвернетесь, будете избегать моего общества, хотя пока это было и не обязательно.

– О чем ты?

– Я болен проказой, и мне все равно умирать. Умирать долго и отвратительно. Смерть сама по себе меня не страшит, я даже жду ее.

– А как же твое братство?

– Для меня уже все кончено. Я никогда не увижу той благословенной земли за морями! Но я трудился, как мог, чтобы ее увидели другие. Я не зря прожил жизнь. И теперь ты должен, нет, не убить меня, а оказать дружеское, я бы даже сказал братское, милосердие и избавить меня, а таким образом и себя от мучительной смерти. Кроме того, ведь ты тогда сможешь вернуться в Дамиетту, рассказать о том, что здесь произошло, и, самое главное, вновь обрести Кристабель!

Упоминание о девушке всколыхнуло душу графа. Именно сейчас, в эту самую минуту, он, как никогда прежде, почувствовал, как безумно любит Кристабель, как хочет хотя бы раз еще увидеть ее, как бесконечно она ему дорога! Сердцем Штернберг уже принял предложение Эйснера, но разум отказывался сделать это.

– Это унизительно – драться на потеху сарацинам, проклятым безбожникам! – сказал он.

– Оставшись в живых, ты отомстишь за наше унижение, убьешь во много раз больше сарацин, чем остались сейчас здесь, и честь твоя будет спасена, а что ты сможешь сделать мертвым? Ни Кристабель, ни славы побед тебе уже никогда не видать! Живи и борись за всех нас – за Касселя, меня, Лихтендорфа, своего брата! Это твой шанс, и ты не имеешь права его упустить.

Штернберг согласился с доводами Эйснера, но сам не мог сказать этого. Слова, которые обрекут друга на смерть, застряли у него в горле. Однако по лицу графа Эйснер понял, что предложение принято, и передал это сотнику Ахмету. Сарацинский военачальник хищно улыбнулся и приказал воинам отпустить рыцарей, развязать Эйснера и дать каждому по мечу. Весь сарацинский отряд высыпал на двор и встал кругом, внутри которого сошлись в смертном бою два друга. Но Штернберг просто не мог вести себя так, словно Эйснер его враг, и атаковать его в полную силу. Наоборот, граф сам отражал удары, но так вяло, что это вызывало ругань и крики неудовольствия среди зрителей.

– Если вы так и будете топтаться на месте, – проворчал Ахмет, – то вас обоих ждет мучительная смерть! Это не бой мужчин, а женские шалости! Вперед! Деритесь, христианские собаки!

Сотник Сулейман, дотоле молча стоявший в стороне, сейчас более остальных орал, махал кулаками, подбадривая рыцарей, чем вызвал презрительную усмешку Ахмета. После смерти Юсуфа Аль-Азиса, который был не только начальником всего отряда, но и одним из трех сотников, Ахмет не воспринимал Сулеймана за одного из командиров. Он открыто сказал ему, чтобы тот не мешался и вообще не подавал признаков своего присутствия, ибо старый воин ненавидел трусоватых молокососов.

– Штернберг! – сказал Эйснер, легко отбивая удар. – Дерись по-настоящему, ибо в противном случае нам не миновать мучений, а тебе не видать Кристабель!

При каждом упоминании девушки граф оживлялся и начинал биться по-настоящему, но вскоре затухал, и Эйснер старался чаще напоминать ему о ней.

– Если мы здесь сгинем, кто-то другой может жениться на ней! Другой человек, а не ты, Штернберг, слышишь?! Кто-то другой будет ласкать ее, а она стонать в его объятиях и никогда не вспомнит о тебе!

Граф с яростью напал на Эйснера, оскорбленный его словами.

– Да, вот так, Штернберг! Убей меня, или с Кристабель будет спать кто угодно, но только не ты! Вон, например, ее кузен де Мо! Чем не подходит ей?

– Замолчи! – прорычал граф, и его меч, описав дугу, выбил оружие у Эйснера и остановился у его шеи. Оставалось только нажать на рукоять, и с ним будет покончено. Но, как бы ни был зол Штернберг, он никак не мог этого сделать, и Эйснер видел это.

– Прости, друг, мне мои слова! Живи и будь счастлив! – сказал Эйснер и сам, подавшись вперед, напоролся на меч.

Кровь брызнула во все стороны, и сарацины завопили от восторга. А Штернберг отбросил оружие и заплакал, прижав к себе обмякшее тело друга. Ахмет приказал привести к нему графа. Трое воинов еле смогли оторвать Штернберга от тела Карла фон Эйснера.

– Ты честно победил, и тебя ждет обещанная награда – свобода! – торжественно произнес Ахмет. – Но прежде одно маленькое условие.

Сотник подал знак, и к нему подошел воин, державший белое знамя с полумесяцем.

– Поцелуй край святого знамени пророка, и можешь идти куда хочешь, конь ждет тебя.

Чтобы пленный понял смысл сказанного им, Ахмет сам поцеловал знамя и, взяв его в руки, протянул графу. Штернберг понял, что все жертвы напрасны. Своей смертью Эйснер избавил от мучений только себя, но не его. Никогда он больше не увидит Кристабель, мать и отца, никогда ему больше не биться в славных рядах воинов Христовых, да и жить ему осталось всего ничего, ибо не может он изменить своей вере и поцеловать знамя нечестивого пророка. Подлый сарацин знал это с самого начала и специально оставил невыполнимое условие напоследок, так как не хотел отпускать никого из христиан живым.

– Целуй! – приказал Ахмет.

Вместо поцелуя Штернберг плюнул на знамя пророка.

Глава тридцать первая. Дорога к вечной любви

Когда Кристабель заснула, брат Вальтер покинул дом графа. Он вернулся ранним утром с двадцатью рыцарями и велел заспанным слугам будить мадам де Ла Мэр. Она собралась быстро. Ночью к ней прибыли трое воинов, спасавшиеся вместе с Кристабель и де Мо из крепости. Тогда, по приказу барона, они отделились от них, чтобы увести часть сарацин за собой. С ними были двое слуг барона, но они остались в его доме. Эти три воина сообщили, что, убегая, наткнулись на отряд копейщиков графа, разбивающих палатки, и потому теперь легко могут показать дорогу. Все складывалось как нельзя хорошо, и Кристабель повеселела. Вальтер предложил ей остаться в Дамиетте, но она, возмутившись, наотрез отказалась.

Рассвета как такового не было. Черные тучи, застилавшие небо, скрадывали почти весь свет, и казалось, что ночь продлится еще долго. При свете факелов маленький отряд, как только мог быстро, мчался по пустыне. Пошел дождь, но это нисколько не остановило рыцарей, надо было во что бы то ни стало найти отряд копейщиков и уже с ними спешить на помощь осажденным крестоносцам. Сделать это удалось без особого труда.

Копейщики разбили лагерь рядом с дорогой. Они ждали весь прошлый день, когда за ними явится кто-нибудь с сообщением, что делать дальше и куда двигаться. Благо запас воды у них с собой был. Однако то, что они находились на территории, фактически враждебной, хоть и примыкавшей к Дамиетте, заставляло большинство роптать. Вечером на общем совете они приняли решение следующим утром возвращаться назад, ибо, если столько часов за ними никто не прискакал – значит, в них и не нуждаются. Ганс Рихтер убеждал их еще подождать, но слов его никто не слушал. Большинство из оставшихся при графе копейщиков были ветеранами, служившими еще с отцом Штернберга. Закаленные во многих боях и походах, они не признавали ничего, кроме силы, а ее в Гансе они не видели.

Копейщики, несмотря на раннее утро, уже давно не спали. Дождь, начавшийся так некстати, разбудил их. Воины ждали, когда он закончится и они смогут свернуть лагерь. В это время и примчались госпитальеры с известием о том, что совсем недалеко от места их остановки, в заброшенной крепости осаждены рыцари и в первую очередь граф фон Штернберг. Несмотря на продолжающийся дождь, отряд быстро собрался и выступил в поход. Вскоре дождь стал слабее, и небо начало немного светлеть.

Граф Генрих фон Штернберг уже больше часа висел распятый на кресте в воротах крепости Святого Георгия.

Когда он плюнул на знамя пророка, вокруг поднялся яростный вой сарацин. Они выхватили оружие и хотели разорвать графа на куски. И в первую очередь сотник Сулейман, проявивший ранее не замечавшийся за ним фанатизм. Однако Ахмет с трудом, но все-таки удержал своих воинов от расправы. Он не любил излишней жестокости. Зная, что пленник откажется предать свою веру, он думал его казнить, отрубив голову, как когда-то его отец казнил захваченных после поражения при Хаттине тамплиеров. Но не тут-то было. Оскорбление знамени, а значит, и самого пророка требовало особого подхода к расплате.

Как бы Ахмет в душе ни восхищался смелостью и силой христианского рыцаря и даже после его столь безрассудного поступка ни желал причинять ему мучения, он не мог пойти против мнения большинства. Воины просто не поняли бы командира и начали бы роптать. А большинство хотело именно мучительной смерти для дерзкого христианина. Особенно усердствовал Сулейман. С пеной у рта он орал, что пленника надо четвертовать, содрать с него живым кожу, и толпа воинов с радостью поддерживала молодого сотника. Ахмет понял, что, воспротивься он, командование легко может перейти к этому презренному Сулейману, который, что ни говори, после смерти Юсуфа Аль-Азиса имеет равные с ним права командовать отрядом. Тут кто-то крикнул, что христианина надо распять. Через мгновение весь отряд кричал о распятии, потрясая оружием и призывая Аллаха. Ахмет молча кивнул в знак согласия.

Створы ворот, крепившиеся на петлях к стенам крепости, обугленные, но еще довольно крепкие, сорвали и веревками связали вместе в виде Х-образного креста. До этого момента совершенно не понимавший, что кричат сарацины, граф задрожал от ужаса. Он всей душой взмолился Господу, чтобы Он помог ему вынести смертную муку. Его схватили и начали сдирать кольчугу и одежду. Делали это сарацины очень грубо, сломали ребро, и у графа вновь стала кровоточить рана. Когда на Штернберге осталось лишь одно нижнее белье, сарацины подняли его и положили на крест.

Граф истово молился, дрожа всем телом. Холодный пот выступил у него на лбу и катился по лицу. Гвоздей не было, зато почти у каждого сарацина был с собой нож. Выбрали ножи с прямым и узким лезвием. Принесли большую секиру Касселя, чтобы ее обухом забивать нож.

Штернберг дергался изо всех сил, но его руки и ноги крепко держали. В распрямленную с трудом, огрубевшую ладонь рыцаря поставили нож, и один из сарацин, пожелавший быть палачом, взмахнул секирой. Тяжелый обух ударил о нож, вгоняя его по самую рукоятку в плоть и дерево. Ладонные кости хрустнули. Острая, невыносимая боль, словно молния, обожгла всю руку графа. Он выгнулся на кресте всем телом и вновь упал на крест.

– Кристабель! – закричал он, даже не осознавая, о чем кричит.

От боли он прикусил кончик языка, и кровь потекла изо рта.

Новый удар, теперь в другую руку.

– Кристабель! – вновь закричал граф, тут же переходя на хрип, ибо кровь заливала горло.

– Что, собака, больно тебе? – усмехнулся, наклонившись над графом, Сулейман. – Давайте теперь ноги!

Ахмет отвернулся и приказал подвести ему лошадь. Некоторые из сарацин, тоже не горевшие желанием смотреть на мучения пленного, отошли от толпы.

Резким движением ступни графа поставили на крест и крепко прижали за лодыжки.

– Господи, помоги! – хрипел Штернберг, выплевывая сгустки крови. – Отец наш Небесный, пусть же прославится имя Твое…

Нож пронзил правую ступню.

– А-а-а-а-а-а-а! Да придет Царствие Твое… Да будет воля Твоя…

Сулейман сам взял последний нож из рук палача и прибил его к левой ступне.

Крик графа стал уже нечленораздельным, больше похожим на вой, жуткий, нечеловеческий. Даже видавшие виды старые арабы отшатнулись. В душе каждый чувствовал неприятный осадок, и тем не менее они громко возблагодарили Аллаха.

– На земле, как и на небе… – шептали одни губы, а разум графа уже проваливался в черную бездну.

Нет, он не умер. Пока еще не умер. Хотя смерть для него была теперь так сладка. Он впал в глубокий обморок. Он не видел, как поднимают крест и с трудом волокут его к воротам двадцать воинов, как уводят захваченных рыцарских дестриеров, как быстро враги покидают крепость, ставшую некрополем, как гордо реет над ними знамя пророка.

Штернберг пришел в себя, и первое, что почувствовал – была страшная боль в конечностях, и всю тяжесть собственного тела, державшегося на пронзенных ножами ладонях и ступнях. Каждый вздох давался с трудом. Голова графа свесилась на грудь, и просто поднять и посмотреть перед собой для него было уже трудно. Разум отказывался служить графу и медленно угасал. Горло горело, словно печь. Запекшиеся кровью губы слиплись, и ему больших усилий стоило разлепить их.

Крест, на который его прибили, стоял в воротах, чуть наклоненный назад и таким образом упиравшийся в кирпичную арку над воротами. Только за счет этого он и удерживался в вертикальном положении.

– Кристабель… – еле слышно прошептал Штернберг.

Перед ним у подножия холма собрался весь отряд арабов. За то время, пока он находился в обмороке, по приказу Ахмета вырыли неглубокую общую могилу, куда начали складывать всех погибших сарацин. Но взор графа туманился, он уже не понимал, что видит перед собой. Одна только боль стала единственным его чувством. Весь окружающий мир стал этой страшной болью.

Перед ним оказались все его друзья. Вот Карл фон Лихтендорф в красном плаще и с кубком вина. Он медленно пьет рейнское и о чем-то оживленно переговаривается с Конрадом фон Лотрингеном. Конрад такой румяный, живой, задорный. И Лихтендорф, и Лотринген смотрят на Штернберга и машут руками, подзывая к себе. Откуда ни возьмись, появляется Арнольд фон Кассель со всей своей большой семьей. Он чего-то ворчит на свою жену, а она не остается в долгу и отвешивает ему оплеуху. Дочки Касселя смеются, а потом вместе с родителями складывают ладони в трубочку у рта и кричат Штернбергу, но он, как ни старается, не слышит их. Иштван Янош, скромно стоящий в стороне, целует шарф Агнесс. Карл фон Эйснер, ученый и мечтатель, как и прежде, смотрит вдаль и, медленно повернув голову к Штернбергу, кивает ему.

Граф старается вспомнить – кого не хватает в этой толпе. Ах да, Данфельда и Когельхайма. Слава Богу! Значит, они благополучно добрались домой и живут. Живут!

Но вот ряды друзей расступились, и между ними прошел Тот, Который ждет с распростертыми объятиями нас всех. Иисус в белых одеждах не шел, а словно плыл по песку и протягивал к Штернбергу руки. Граф заплакал, с надеждой глядя на Господа.

– Избавь меня от мук, – прошептал он. – Прости мне мои прегрешения и прими в Царствие Твое.

Но вдруг и Господь, и его друзья исчезли, и перед собой Штернберг увидел арабов, суетящихся, вскакивающих в седла и оставляющих непогребенными тела убитых. С запада, как мог видеть граф из-под опухших век, приближался отряд.

Заметив, что они теперь не одни в пустыне, сарацины насторожились. Незнакомцы были еще далеко, и можно было понять, что большинство из них пешие. Но кто еще мог появиться с западной стороны, где лежала захваченная крестоносцами Дамиетта, кроме самих крестоносцев? Сотник Сулейман отреагировал первым. Он крикнул воинам, что нужно отступать, и первым вскочил на коня. Ахмет, багровый от ярости, выругался, поминая и мать, и отца Сулеймана, и приказал всем оставаться на месте и готовиться принять новый бой.

Но Сулейман не уступал. Он отвечал, что воины устали и ряды их значительно поредели и хоть крестоносцев и не много, но бой принимать не стоит. Надо в первую очередь выполнять приказ султана, а он заключался только в разведывательных действиях, а вступать в схватку надо только по крайней необходимости. Ахмет ничего не мог возразить. «Трусливый змееныш», как он назвал Сулеймана, был прав. Именно так и приказывал султан. Но отступить перед лицом ненавистных христиан Ахмет не хотел и не мог, несмотря ни на какие приказы.

– Кому дорога честь, тот останется со мной! – заревел он.

Честь была дорога всем, но для многих жизнь была дороже. Сулейман и еще шестьдесят воинов, в основном из его оставшейся сотни, спешно покинули окрестности заброшенной крепости, уходя на юго-восток.

Ахмет, изрыгая проклятия в спины отступающим, приказал остальным не ждать нападения, а атаковать самим. И сарацины, потрясая мечами и копьями, помчались на крестоносцев.

Когда отряд христиан увидел вдали крепость, воодушевления у всех значительно прибавилось. Даже у копейщиков, которые очень устали от марш-броска, когда им пришлось идти не ускоренным шагом, а почти бежать по пустыне около двух часов. Расстояние между лагерем и крепостью можно было покрыть за час верховой езды, но в связи с тем, что большую часть отряда составляла пехота, пришлось двигаться значительно медленнее. Однако рядом с крепостью копошились люди и, судя по их численности, это никак не могли быть Штернберг с рыцарями, а если не они, значит – сарацины. Брат Вальтер отдал приказание: всем госпитальерам и трем воинам Кристабель образовать треугольник; Ганс, который тоже был верхом, должен охранять графиню и скакать позади остальных.

Расстояние между противниками быстро сокращалось. Госпитальеры опустили копья и прикрылись щитами. Сарацины, ненавидевшие больше всех христиан именно тамплиеров и госпитальеров, пришли в ярость.

– Алла! – неистово кричали они.

– С нами Бог! – в ответ ревели госпитальеры из-под топфхельмов.

Острое жало крестоносцев на всем скаку впилось в тело сарацинского отряда, опрокидывая всадников и коней, пронзая их копьями. Но тяжело пришлось бы горстке рыцарей, если бы обливающиеся потом копейщики не подоспели вовремя. Закипела схватка.

Ганс и Кристабель отстали от остальных и объехали сражающихся. Они поскакали прямо к крепости. В воротах они увидели распятого на кресте человека. Понять, кто это, пока не представлялось возможным. Вид распятого привел их в ужас. Рядом с крепостью, в выкопанной братской могиле, находились тела двух десятков сарацин, остальные, непогребенные, лежали на краю.

Сердце Кристабель бешено заколотилось. В воздухе, несмотря на недавно прошедшую грозу, стоял запах крови и мертвечины. Первым понял, кто висит на кресте, Ганс. Он содрогнулся от ужаса и, подумав, что графине знать это не стоит, хотел попросить ее не смотреть, но было поздно. Кристабель сама все поняла. Она остановила лошадь и со страшным воплем отчаяния пешком бросилась вверх по склону к стоящему в воротах кресту.

– Не-е-е-ет!!! – кричала и рыдала Кристабель. – Любимый мой!!! Что же они с тобой сделали?! Господи, за что?! Анри!!! Мой Анри!!!

Она подбежала к кресту и обняла брус, весь залитый кровью из правой ступни графа. Только подняв дрожащие руки, она смогла коснуться ног. Штернберг узнал Кристабель и слабо улыбнулся. Дышать стало совсем невыносимо. Каждое движение грудной клетки, поднимающей все тело распятого, было адской мукой.

– Ты пришла… – прошептал он.

Кристабель не услышала, но почувствовала сердцем невнятное движение губ своего возлюбленного.

– Да, я здесь, мой родной, любимый Анри!!! Прости меня, что я так поздно!!! Хотя мне нет прощения!!! Сейчас мы поможем тебе!!!

Ганс подъехал к воротам и быстро спешился. У верного оруженосца в глазах стояли слезы, и он растирал их тылом ладони.

– Господи, возможно ли такое! – не веря своим глазам, шептал он.

Роняя клочья пены с запыхавшегося коня, подскакал брат Вальтер. Вложив в ножны окровавленный меч, он, быстро оценив ситуацию, понял: еще не все потеряно – и крикнул оруженосцу:

– Ганс, чего ты там шепчешь? Не заупокойную ли по своему сеньору? Еще рано! Подведи коня к кресту с той стороны, а я буду с этой. Сможешь встать ногами на седло? Ну и хорошо! Давай вытаскивать кинжалы.

Ганс последовал словам госпитальера, и, ухватившись за рукоятки ножей, они одновременно дернули их на себя. Штернберг охнул. Руки его повисли плетьми, и теперь он держался на кресте только ногами, да еще за счет наклоненного назад положения креста. Боль в ногах, таким образом, стала просто чудовищной. Но недолго. Лезвия ножей прибили плоть к обугленной части бревен, из которых был сделан крест, поэтому вытащить их не представляло большого труда. Вальтер и Ганс резким движением вырвали и оставшиеся два ножа, с трудом удерживая заскользившее вниз тело графа. Спустившись сами на землю, они осторожно спустили и Штернберга. Кристабель с благодарностью посмотрела на них заплаканными глазами и припала к груди графа.

Штернберг с трудом понимал, что происходит с ним, но, оказавшись на земле, вздохнул уже немного легче. Кристабель, рыдая, целовала его запекшиеся губы, лицо, лоб, называя всеми ласковыми словами, что знала по-немецки, и всеми французскими, которые только приходили на ум. Страшные раны на конечностях она принялась перевязывать лоскутами своего платья, подол которого, не задумываясь, разорвала.

– Ты пришла… – все время шептал Штернберг, пытаясь улыбаться Кристабель. – Ты пришла. Я так тебя ждал!

– Я здесь, любимый! Здесь отныне и навек! Никогда мы больше не расстанемся!!! Зачем, зачем ты остался в этой проклятой крепости, задерживая врага, чтобы спасти меня? Это я должна была остаться с тобой! О, какая же я дура! Анри, родной мой, ты поправишься! Вот я уже перевязала твои раны, и кровь больше не идет! Все у нас теперь будет хорошо!

Штернберг посмотрел на Ганса, стоявшего рядом и молившегося. Оруженосец уловил его взгляд и наклонился.

– Вы поправитесь, господин граф!!! – срывающимся голосом сказал Ганс.

Штернберг сделал усилие, поморщился от боли и, подняв правую руку, положил ее на плечо оруженосца.

– Будь рыцарем, Ганс! – прошептал он, и рука его бессильно упала на землю.

Новоявленный рыцарь Ганс фон Рихтер разрыдался. Вальтер беспокойно оглянулся. Сарацины рассеялись и теперь сражались по одному или малыми группами, почти всюду уступая крестоносцам. Но к воротам крепости мчался один сарацин. Это был сотник Ахмет, не захотевший мириться с поражением и готовый умереть, но убить кого-нибудь из христиан. Группа людей рядом с распятием представлялась ему отличной мишенью. Опытный стрелок, он на всем скаку вложил стрелу в тетиву лука.

Вальтер выхватил меч, вскочил в седло и ударил шпорами коня, бросая его на сарацина.

Кристабель слегка приподняла Штернберга и прижала его голову к груди, гладя его спутавшиеся волосы и ежесекундно целуя их.

Сотник Ахмет, прицелившись в ненавистного госпитальера, выстрелил и тут же был пронзен брошенным в него мечом Вальтера. Стрела в его руке дрогнула и пролетела мимо цели. Но, выпущенная с короткого расстояния, она обладала страшной пробивающей силой, тем более если попадала в не защищенное доспехами тело. Длинная стрела с тонким, как нож, наконечником, которой так гордился сотник Ахмет, пробила насквозь хрупкий стан Кристабель и вонзилась в шею Штернберга.

– Анри… – хватая ртом воздух, которого неожиданно стало так мало, прошептала Кристабель и замертво упала на бок. Кровь потоком хлынула из шеи графа, он еще пытался что-то сказать, но не смог и вскоре затих, последним движением положив ладонь на пояс Кристабель, словно обнимая ее.

Ганс в отчаянии схватился за свои волосы.

Вальтер, остановив коня, обернулся и, увидев гибель тех, кого хотел спасти, вытащил из умирающего Ахмета меч и со злости изрубил сарацина.

Потом, все еще дрожа от ярости, Вальтер опустился перед телами Штернберга и Кристабель на колени, вонзая меч в песок.

И тут из-за туч, все утро густо покрывавших небо, выглянуло солнце. И первый луч его, такой яркий, длинный и широкий, упал прямо к воротам крепости. Брат Вальтер поднял голову и, зажмурившись, посмотрел на этот луч. И ему показалось, что по лучу, словно по дороге к вечной любви, идут, держась за руки, двое. Генрих фон Штернберг и Кристабель де Ла Мэр. А там, у самого конца солнечного луча, среди расходящихся в стороны туч, стоит сам Христос и протягивает к ним Свои ладони.

Эпилог. Конец крестового похода

Полтора года недвижимо простояли крестоносцы в Дамиетте.

А тем временем мусульмане не бездействовали. Брат египетского султана Аль-Камиля, султан Дамаска Аль-Муаззам в конце 1219 года осадил город Цезарею в Сирии. Защищавшие ее генуэзцы не смогли выдержать осады, подкрепленной обстрелом из мощных катапульт, и эвакуировали население на своих кораблях. Войдя в Цезарею, Аль-Муаззам приказал разрушить стены. В 1220 году он привел большую армию к крепости тамплиеров Атлит, стоявшую на скалистом мысе. Спешно приплывший из Дамиетты магистр Пере де Монтегаудо возглавил оборону. У него было только триста рыцарей, но они, словно триста спартанцев царя Леонида, крепко держали оборону. У Аль-Муаззама имелись три катапульты, три баллисты и требуше, но они ничего не смогли сделать с толстыми стенами Атлита. Тамплиерам удалось вывести из строя требуше и одну катапульту. Через месяц осада была снята, и султан ушел ни с чем, разорив по пути окрестности Тира и Акры.

Аль-Камиль, как и брат, тоже не бездействовал. Он приказал возвести в юго-восточной части дельты Нила, за Ашмонским каналом крепость, которую назвали Мансурой, что означает «Победоносная». Сначала это был просто военный лагерь, где построили дворец для султана, а вокруг него стены. Но потом вокруг дворца выросли дома, бани, лавки торговцев, целые кварталы. Сюда стекались войска со всего Египта и Востока. Аль-Муаззам отправился к третьему брату – Аль-Ашрафу, правителю Месопотамии, чтобы склонить его идти против крестоносцев. В начале августа 1221 года войска обоих братьев пришли к Мансуре.

29 марта король Иерусалимский покинул Дамиетту, устав соперничать с кардиналом Пелагием и решив заняться делами Сирии, разоренной султаном Дамаска и делами Киликийской Армении. Дело в том, что после смерти его жены Марии, оставившей наследницей иерусалимской короны малютку Изабеллу, Жан де Бриенн женился на Стефании – дочери армянского царя Левона II. Царь этот недавно умер, и Жан выдвинул претензии на трон. Кроме того, надо было отдавать долги заимодавцам. Для этой цели направлялись все доходы от приморских городов – Тира и Акры. К слову сказать, что доходы эти сильно уменьшились, ибо крупнейшим торговым портом на Средиземном море у христиан стала Дамиетта, и именно туда плыло большинство кораблей. Правда, в 1221 году Герман фон Зальца то ли по доброте душевной, то ли корыстно думая о будущем, поделился с королем половиной своей добычи, захваченной в Дамиетте.

Весной 1221 года султан Аль-Адиль попытался еще раз завершить миром эту затянувшуюся войну и предложил христианам отдать Дамиетту, в обмен на восстановление Иерусалимского королевства в границах 1187 года и, кроме того, оставляя за собой только крепости Крак и Монреаль, соглашался выплачивать за них ежегодную дань. На этот раз все – тамплиеры, тевтонцы, госпитальеры и другие крестоносцы, что находились в Дамиетте, – были согласны на такие условия, но Пелагий, взявший после отъезда Жана де Бриенна всю полноту власти в свои руки, вновь категорически отказался.

Он продолжал проповедовать наступательную тактику, веря в прибытие германского императора Фридриха II. Но вместо императора со всей грозной ратью в 1221 году в Египет прибыло скромное подкрепление в лице герцога Людвига Баварского с четырьмя сотнями рыцарей.

Так обстояли дела Крестового похода, застрявшего в Дамиетте, несмотря на все призывы Пелагия.

Генриха фон Штернберга и Кристабель де Ла Мэр похоронили в одной могиле на высоком берегу Нила. Вальтер и Ганс фон Рихтер позаботились о том, чтобы могила не осталась безвестной. Над ней поставили каменный крест и выгравировали имена усопших.

Как и ожидал Вальтер, за своеволие он был наказан. Капитан корабля, ожидавший госпитальеров для отплытия в Рим до полудня, не получил от них никаких известий и сам отправился в Дамиетту и там предстал перед магистром. Лишь поздно вечером потрепанный отряд Вальтера вернулся в город. Он привез тела семи погибших братьев, а также Генриха и Кристабель. Но были с ними три пленных сарацина, фактически спасшие Вальтера от суровой расплаты. Он не стал ничего утаивать и прямиком направился к Гарену де Монтегю. Под пытками у сарацин развязались языки, и крестоносцы получили важные сведения о передвижении вражеских войск. Воспользовавшись ими, христиане смогли напасть на спешащий с юга Египта к султану трехтысячный отряд и полностью уничтожить его. Таким образом, Вальтер удостоился только суровой епитимьи, заключавшейся в строгом посте в течение двух месяцев, который помогали соблюдать ему четыре облезлые стены маленькой тюремной комнаты.

После отъезда домой копейщиков и слуг Штернберга Ганс остался в Дамиетте. Он долго искал Тукель, которую вожделел с самого первого дня встречи, но, как ни старался, сделать ему это не удалось. Она, казалось, исчезла, словно ее никогда и не было. Новоиспеченный рыцарь погоревал, а потом забыл предмет своей страсти. Без своего сеньора он влачил жалкое полуголодное существование, постоянно пытаясь наняться к какому-нибудь сеньору. Поэтому, когда Вальтер и Ганс встретились через два месяца, оба были настолько истощены, что еле держались на ногах, но искренне обрадовались друг другу. В итоге Гансу удалось поступить в штат городской стражи и получать заветные медяки и пару мисок в день наваристой похлебки.

Люди графини де Ла Мэр покинули Дамиетту сразу после похорон госпожи. И прихватили с собой сундучок, полный золота, предназначавшийся для выкупа ее отца. Некоторые из них вернулись на родину, в Шос, где уже хозяйничал епископ Буле.

7 июля 1221 года крестоносная армия наконец-то выступила против сарацин. Незадолго до этого на совете вождей Пелагий, герцог Баварский, магистры трех орденов и другие сеньоры решили идти навстречу султану, а значит, на новую крепость Мансуру. Жану де Бриенну папский легат сообщить об этом не удосужился, и король сам еле-еле поспел вовремя к началу похода. Несмотря на то, что прибыл с войском и флотом, он трезво оценил ситуацию. Король считал, что крестоносцы к походу не готовы, ибо уступали мусульманам в численности, к тому же начался разлив Нила. Но Людвиг Баварский, находившийся на правах представителя германского императора, постоянно твердил, что прибыл в Египет не томиться в праздности, а воевать с сарацинами, и к этим словам прислушивалось большинство крестоносцев, на самом деле уставших от полуторагодового безделья. А кардиналу Пелагию только того и надо было. Да и папа римский Гонорий III, направивший крестоносцам большую материальную помощь через тамплиеров, требовал активных действий.

Таким образом, армия христиан 24 июля подошла к Мансуре и разбила лагерь. Это было началом конца. Флот сарацин, вошедший в Нил через одни из его рукавов, перекрыл водный путь доставки продовольствия христианам. Галеры крестоносцев постоянно подвергались нападениям, горели и шли ко дну. С тыла по суше христиан обошли войска Аль-Камиля, завершив окружение. Вышедший из берегов Нил затопил прибрежную полосу. Крестоносцы, с таким воодушевлением выступившие в поход, приуныли.

Султан, теперь находясь в более выгодном для себя положении, нежели его враги, снова пошел на переговоры. В обмен на Дамиетту крестоносцы потребовали восстановление Иерусалимского королевства в его старом виде до завоеваний Саладина. Но переговоры прервались, так как Аль-Камиль был не согласен предоставить затребованные крестоносцами дополнительно уступки в виде замков Крак и Монреаль и выплаты 300 000 динариев на восстановление укреплений. Тогда по его приказу открыли шлюзы в Ашмонском канале, и вода из Нила хлынула на равнину, где стояли лагерем христиане.

Оказавшись в столь отчаянном положении, крестоносцы в ночь с 25 на 26 августа 1221 года сожгли свой лагерь и, взяв с собой самое необходимое, начали пробиваться к Дамиетте. Но это им не удалось. Армия султана держала их в плотном кольце окружения, а вода шла за христианами по пятам. В ту ночь много их погибло в схватках с сарацинами и утонуло. В этом отчаянном положении не оставалось ничего другого, как попытаться договориться с султаном. Жан де Бриенн, вновь вставший во главе крестоносцев вместо утратившего популярность кардинала Пелагия, так и сделал. Правда, теперь и речи быть не могло требовать от Аль-Камиля его прежних уступок. Наоборот, крестоносцы получали свободный проход из окружения только в обмен на Дамиетту. Кроме того, король и султан договорились об обмене пленными и установлении перемирия сроком на восемь лет.

Султан снабдил крестоносцев судами, продовольствием и лично следил с берега за их отплытием. Как только Египет покинул последний корабль, унося с собой неудачливых рыцарей Христа, Аль-Камиль вернулся в Каир. Но перед этим он сделал остановку в Мансуре. Там три брата – Аль-Камиль, Аль-Муаззам и Аль-Ашраф, олицетворявшие собой почти весь мусульманский мир, – отпраздновали окончание войны и победу.

Так бесславно окончился Пятый крестовый поход, стоивший, как и предыдущие Священные войны, десятки тысяч жизней христианам и мусульманам. Иерусалим – главная цель и идея похода – так и остался в руках потомков Саладина. Восстановленный хрупкий мир постоянно готов был рухнуть. В Египте началось преследование местных христиан. Многих из них убили, ограбили или продали в рабство. Всюду уничтожались храмы и церкви.

Несмотря на то, что все винили в провале Крестового похода Пелагия, его непомерные амбиции, приправленные изрядной долей бессмысленного фанатизма, и полное отсутствие дальновидности политика и военного тактика, папа римский все видел иначе. Гонорий III созвал к себе всех основных действующих лиц этого похода – иерусалимского короля Жана де Бриенна, магистра госпитальеров Гарена де Монтегю, а вместо Пере де Монтегаудо присутствовал командор тамплиеров Гийом Кадель. Папа обвинил во всех неудачах германского императора Фридриха II, который, вопреки данному слову, так и не участвовал в походе. Гонорий III в письме грозил отлучить его от церкви. В свою очередь Жан де Бриенн старался убедить папу в том, что в следующем походе вся полнота власти должна сконцентрироваться в одних руках – руках короля Иерусалимского, чтобы впредь не допустить разногласий в командовании войском. В ответ Гонорий III предложил выдать замуж дочь Жана де Бриенна за императора Фридриха, обеспечивая, таким образом, поддержку Святой земле в лице могущественнейшего из монархов Европы. Король с радостью согласился. С неменьшей радостью соглашался и Фридрих II, который столь выгодным браком прибавлял себе еще одно королевство и мирился с папой. Правда, женитьба обязывала его все-таки стать крестоносцем, но это уже совсем другая история.

Ганс фон Рихтер вернулся домой в Германию. Он стал служить у Людвига фон Лотрингена и в подробностях рассказал его семье о жизни Генриха, о его любви и смерти.

Герберт фон Данфельд и Хильда сочетались браком спустя год после его возвращения домой. Невеста выходила замуж уже с маленьким животиком, который тщательно скрывала от посторонних. У них родился мальчик, Хильда назвала его в честь брата Генрихом. Данфельд любил носить малыша на руках, особенно показывать ему золоченые доспехи могучего эмира Аль-Хафиза, которые он так и не продал, а держал на самом видном месте – в тронном зале своего заново отстроенного замка.

Закат полыхал, словно небо кто-то поджег. Командир дозорных госпитальер Вальтер вышел из сторожевой башенки замка Крак де Шевалье и начал выполнять свою привычную службу – обходить воинов, стоявших на стене и зорко смотревших на горизонт. Все было в порядке. Пустыня вокруг была, как и прежде, пустой, злой и жаркой. Брат Вальтер поднял голову и почувствовал, что окунулся в багряный прибой заката. Это заставило его очерствелое сердце биться чуточку быстрее. Брат Вальтер любил закат. Потом он бросил взгляд на юг, но не для того, чтоб проверить, не крадутся ли полчища сарацин, а для того, чтоб в который раз вспомнить графа фон Штернберга – единственного своего друга за всю жизнь.

Но сегодня память о Генрихе и Кристабель вызвала из глубин подсознания другое воспоминание, далекое, казавшееся чем-то нереальным. Раньше, когда оно возникало, Вальтер старался тут же заглушить его, думая о войне. Но теперь ему совершенно не хотелось гнать его от себя, наоборот, хотелось поддаться ему, броситься в него.

– Я еще увижу тебя… – прошептал Вальтер и впервые за долгое время слабо улыбнулся.

И закат загорелся еще ярче.

Словарь

Бармица – элемент шлема в виде кольчужной сетки (иногда вместо кольчуги использовался ламелляр), обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях грудь и нижнюю часть лица. Бармица встречалась в основном на Руси или в восточных странах, европейские воины использовали бувигер или хауберк с койфом. Бармица может быть открытой или закрывать низ лица (в этом случае часть, закрывавшая лицо, отстегивалась с одной или с двух сторон), часто к ним приплетались наносники (особо популярные в Германии).

Борьба Вельфов и Штауфенов – война за трон Священной Римской империи в начале XIII века между старейшими династиями Германии.

Вселенский собор – собрание епископата христианской церкви, в данном случае упоминается IV Латеранский собор 1215 года.

Дестриер – рыцарский боевой конь.

Котта – европейская средневековая туникообразная одежда с узкими рукавами. Мужская котта была относительно короткой (до колена), но чем она длиннее, тем выше статус носившего ее.

Личина – часть шлема в виде металлической маски. Полностью закрывает лицо, защищая его от не очень сильных ударов, к тому же оказывает психологическое воздействие на противников.

Мадьяры – самоназвание венгров.

Мамелюки (или рабы) – набирались из кипчаков, кавказцев, были среди них и венгры, и другие европейцы, попавшие в детьми в плен и воспитанные в мусульманской вере. Из них готовили высокопрофессиональных воинов, не уступавших в силе европейским рыцарям и фанатично преданных исламу. Их учили ездить без седла и стрелять на полном скаку из лука, как вперед, так и назад; заставляли по тысяче раз в день разрубать комья глины, чтобы укрепить мышцы рук.

Миннезингер – средневековый поэт-музыкант.

Норманнский шлем – тип средневекового открытого шлема конической, яйцевидной или сфероконической формы, Как правило спереди крепился наносник. Могли изготавливаться как с бармицей так и без. Широко были распространены в Западной и Восточной Европе с X по XIII–XIV век.

Сюрко – в XII веке длинный и просторный плащ, украшавшийся гербом владельца. Обычно сюрко было длиной чуть ниже колена, имело разрезы в передней и задней части, без рукавов. Этот плащ рыцари носили для защиты кольчуги от нагрева солнцем, а также он служил во время плохой погоды, защищая легко разъедаемые ржавчиной кольца от дождя и грязи, а также от крови во время сражения.

Топфхельм (от нем. topfhelm – горшковый шлем или англ. Great Helm/Grand Helm – большой, великий шлем) – европейский тип шлемов, появившийся во времена Крестовых походов. По форме цилиндрический, горшкообразный, бочкообразный или в форме усеченного конуса, полностью скрывает лицо воина. Ниже прорезей для глаз часто сверлились небольшие отверстия для улучшения вентиляции. Важной деталью классического топфхельма являлись две длинные металлические полосы, скреплявшие пластины, из которых был склёпан шлем, располагались на лицевой части в форме креста.

Франкония – историческая область в Германии. В описываемое время была герцогством.

Хауберк – кольчуга с капюшоном и рукавицами, часто доходившая до колен.

Цикламор – геральдическая фигура в виде кольца.

Шоссы – кольчужные штаны рыцаря.

Ятаган – клинковое колюще-режущее и рубяще-режущее холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб; нечто среднее между саблей и тесаком.

Сноски

1

Пояснения к словам, выделенным курсивом, см. в Словаре в конце книги.

Content

Сергей Вишняков
Пятый крестовый поход

Пролог. Рыцари Христа

Часть первая. Цитадель Нила

Глава первая. Утро под Дамиеттой

Глава вторая. Чужая земля

Глава третья. Свои

Глава четвертая. О дальней земле за морями

Глава пятая. Штурм Косбари

Глава шестая. День Святой мученицы Агаты

Глава седьмая. Кровавая жатва в вербное воскресенье

Глава восьмая. Больше, чем брат

Глава девятая. О весенней переправе, письмах и плывущих верблюдах

Глава десятая. Султан предлагает мир

Глава одиннадцатая. Убить султана

Глава двенадцатая. Рыцарь страха и упрека

Глава тринадцатая. Давид и Голиаф

Глава четырнадцатая. Город мертвых

Часть вторая. Ангел и демон

Глава пятнадцатая. Битва при Бувине

Глава шестнадцатая. Кристабель

Глава семнадцатая. Франсуа де Мо

Глава восемнадцатая. В Париже

Глава девятнадцатая. И мертвые умеют говорить

Глава двадцатая. Черные времена

Глава двадцать первая. В Египет

Часть третья. Дорога к вечной любви

Глава двадцать вторая. Кузен и кузина

Глава двадцать третья. Встреча судьбы

Глава двадцать четвертая. Дела военные, дела сердечные

Глава двадцать пятая. Похищение

Глава двадцать шестая. Двое в ночи

Глава двадцать седьмая. Долг и ревность

Глава двадцать восьмая. Крепость Святого Георгия

Глава двадцать девятая. Расплата

Глава тридцатая. Последний бой

Глава тридцать первая. Дорога к вечной любви

Эпилог. Конец крестового похода

Словарь

Сноски