Пол Андерсон

Безопасность

4

POUL ANDERSON

«SECURITY», 1953

Перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

В мире, где Безопасность всемогуща, ничто не может быть безопасным. Подъем на горы может кончиться в глубоком космосе. Верность окажется государственной изменой. Но у этого есть и свои вознаграждения.

Быль очень тяжелый день в лаборатории, один из тех дней, когда все идет не так, как нужно. И, конечно, это был именно тот день, когда Хеммонд, инспектор по эффективности, решить сунуть свой нос. Еще одна запись в его блокноте – достаточное количество таких записей означает понижение в должности, а у Контроля есть привычка посылать пониженных в должности работников на Венеру. Это не наказание за преступление, но по существу то же самое. Аллен Ланкастер не боялся за себя: шеф сектора Проекта находится в прямой юрисдикции Контроля, а не Службы Эффективности, а Контроль его ценит. Но очень не хочется видеть, как наказывают Роджерса: мальчишка всего неделю назад женился.

И в завершение дня на стол Ланкастера лег отчет Седьмого Сектора Проекта. Безопасность наконец дала допуск к передаче отчета главам всех секторов – и это была конструкция электронного клапана, над которой лучшие люди в собственном секторе Ланкастера трудятся уже полгода. Полгода работы спущены в канализацию, все ни к чему, и теперь Ланкастеру нечего будет показать в следующем отчете по Проекту.

Он несколько минут громко бранился, привлекая восхищенные взгляды помощников. Для высокопоставленных работников безопасно ворчать по поводу Безопасности – в сущности это даже более или менее ожидалось. У ученых есть свои привилегии.

Одна их них – трехкомнатная квартира. Другая – дополнительный рацион алкоголя. Придя сегодня вечером домой, Ланкастер решил воспользоваться этим преимуществом. Как обычно, ужинал он в буфете, но не остался, чтобы поболтать. Всю дорогу домой в метро он думал о виски с содовой.

Теперь виски мягко блестит в стакане. Ланкастер вздохнул, и на его красивом лице появилась легкая морщинка. Он рослый мужчина, слегка сутулый, одежда его – мундир и штатское платье – постоянно слегка помяты. Одинокий по характеру, он все еще не женат, несмотря на налог на холостяков, и у него только один сын. Мальчику сейчас десять лет; он, должно быть, в «Молодой гвардии»; Ланкастер не знал этого, он никогда не видел сына.

За окнами темно, но свечение над стенами на небе говорило ему, что там пульсирует и рокочет город. Он любил одинокие вечера в своей квартире и выдержал сильное личное и официальное давление, чтобы не служить в одной из многочисленных патриотический организаций. «Да пошла она, эта служба, – отбивался он. – Я ведь выполняю не обычную скучную работу. Я в Проекте, и мне нужно расслабляться так, как я считаю необходимым».

Он выбрал запись из библиотеки. «Маленькая ночная серенада» окутала его, когда он отыскал кресло и сел. Контроль еще не дошел до того, чтобы выпустить списки одобренной музыки, но, конечно, Моцарта никогда не услышишь в публичных местах. Ланкастер достал из коробки сигару и поместил свое длинное тело в кресло на подушечке. Табачный дым, виски, хорошая музыка – это избавляло его голову от тревоги и раздражения; постепенно он погрузился в туман бесформенных сновидений. Да, этот мир совсем не плох.

* * *

Звякнула труба пневмопочты, и он с бранью открыл глаза. Какое-то время он испытывал соблазн оставить пневмопакет там, куда он упал, но привычка оказалась слишком сильна. Он прошел к корзине и достал пакет.

Надпись на пакете сразу заставила его прийти в себя.

Официально. Секретно. Только для адресата. И печать безопасности!

Он постарался успокоить сильно бьющееся сердце. Это не может быть серьезно – во всяком случае в том, что касается его лично. Иначе у его дверей был бы уже взвод мониторов и не было бы пакета по почте… Он сломал печать и осторожно развернул тонкий листок. Медленно принялся изучать его. Под официальной шапкой было короткое сообщение. «Срочно. Совершенно Секретно. Письмо и пакет уничтожить. Завтра, 15 июня, в 21:30 нашего времени, идите в обсерваторию, в ночной клуб на 57–30 улицы Виктория и спросите у метрдотеля мистера Берга. Скажете мистер Берг ваш старый друг, у вас с ним встреча. За неаккуратность исполнения обычное наказание».

Никакой подписи. Ланкастер несколько мгновений стоял, пытаясь понять, что бы это значило. На коже выступил холодный пот. Потом он подавил эмоции. Ему бояться нечего. Его прошлое чисто, и арестовать его не могут.

Ему снова пришла в голову мятежная мысль. Конечно, новая фонетическая орфография эффективней прежней, хотя и не так эстетична; но в новой орфографии переиздается немного книг; многие работы по истории, политике, философии и тому подобное, а также некоторые научные тексты объявлены подрывными и сохраняются только по причинам безопасности; одно за другим старинные великие творения забываются.

Что ж, время сейчас трудное. Нет возможности тратить материалы и энергию на несущественные подробности. Несомненно, когда будет достигнут полный мир, начнется возрождение. А тем временем у Ланкастера есть Еврипид, Гете и другие, которых он любит, и он знает, у кого взять на время еще.

А что касается послания, он нужен для чего-то очень серьезного и, может быть, очень интересного.

Однако вечер испорчен.

* * *

Обсерватория, как и все разрешенные места отдыха, большое шумное помещение, где продают нерационированную еду и выпивку, где проходят развлечения по неконтролируемым ценам; львиную долю выручки при этом забирает правительство. Темой этого места была астрономия. На потолке в голубой дымке медленно вращались созвездия, и стриптизерши начинали выступление в воображаемых космических скафандрах. На стенах хорошие фрески, изображающие этапы завоевания космоса. Одна из этих фресок позабавила Ланкастера. Когда он был здесь три года назад, на фреске изображалась первая высадка на Ганимед: группа людей разворачивала немецкий флаг. Ему это запомнилось, потому что он случайно знал, что первую высадку на самом деле совершили русские. Но тогда Германия была нашим союзником, так что изображение было уместно. Но теперь Европа все больше недовольна американским господством в мире, и пионеры на Ганимеде держат, конечно, звездно-полосатый флаг.

Ладно. Надо, чтобы массы были довольны. Они не должны понимать, что все их жертвы и случающиеся недолгие войны необходимы, чтобы предотвратить катастрофу, какая случилась семьдесят пять лет назад. Раздражение Ланкастера направляли на недружественные иностранные государства и на недовольных в его собственной стране. Из-за них наука должна подвергаться строгому контролю со стороны Безопасности.

Метрдотель поклонился ему.

– Я ищу друга, – сказал Ланкастер. – Мистера Берга.

– Да, сэр. Сюда, пожалуйста.

Ланкастер пошел за ним. Он был в мундире офицера Проекта, но чувствовал, что все замечают его неряшливость. Мэтр вел его между столиками, за которыми сидели полупьяные клиенты: могучие космические стражники в черных мундирах, офицеры армии и воздушного флота, богато одетые промышленники и боссы профсоюзов, чиновники в штатском, их жены и дети. Все официанты – рабы-марсиане, заметил он, их фосфоресцирующие совиные глаза тлеют в тусклом голубом освещении.

Его провели в забранный занавесями кабинет. В нем автоподатчик, чтобы слуги не мешали тем, кто пользуется этим кабинетом; ультразвуковой шар на столе уже вибрировал, предотвращая возможность подслушивать. Ланкастер посмотрел на сидящего здесь человека. Он невысок, но широкоплеч и плотен в сером костюме. Лицо круглое, в веснушках, почти ангелоподобное под копной светлых волос, но в глазах мелькают дьявольские огоньки.

* * *

– Добрый вечер, доктор Ланкастер, – сказал этот человек. – Садитесь, пожалуйста. Что хотите выпить?

– Спасибо. Я бы выпил шотландского с содовой.

Можно сделать заказ подороже, раз уж счет оплачивает правительство. А если этот – Берг – решит, что пить импортное виски непатриотично, что с того? Ученые сел против хозяина.

– Кстати, я закажу себе то же самое, – мягко сказал Берг.

Он повернул циферблат и бросил в щель автоподатчика несколько пятидолларовых монет. Когда появился поднос, Берг с удовольствием сделал глоток и через край стакана посмотрел на Ланкастера.

– Вы высокопоставленный ученый в Проекте «Аризона», не так ли, доктор Ланкастер? – спросил он.

Согласиться достаточно безопасно. Ланкастер кивнул.

– А чем конкретно вы занимаетесь?

– Вы знаете, что я не могут вам сказать.

– Все в порядке. Вот мои документы.

Он достал бумажник. Ланкастер просмотрел карточки и вернул их.

– Хорошо, вы из Безопасности, – сказал он, – но я все равно без соответствующего разрешения ничего не могу вам сказать.

Берг дружелюбно улыбнулся.

– Отлично. Я рад, что вы скрытны. Слишком многие работники лабораторий не понимают необходимости сохранения тайны, даже между разными ветвями одной организации. – С неожиданной, как хлыст, резкостью: – Вы никому не говорили об этой встрече?

Вопреки своему желанию Ланкастер ответил громче, чем следует:

– Конечно, нет. Точнее подруга пригласила меня сегодня на вечер, но я сказал, что у меня встреча с кем-то другим.

– Хорошо. – Берг с улыбкой расслабился. – Можем перейти к делу. Вам оказывают большую честь, доктор Ланкастер. Вам поручается одна из самых важных работ в Солнечной системе.

– Да? – Глаза Ланкастера за контактными линзами расширились. – Но никто не информировал меня…

– Никто из ваших знакомых об этом не знает. Но скажите, вы ведь работали над диэлектриками?

– Да. Собственно изоляционные материалы – это моя специальность. Я написал диссертацию по теории диэлектрической поляризации, а потом… но нет, дальше закрытая информация.

– Хм. – Берг сделал еще один глоток. – А сейчас вы просто винтик в компьютерном Проекте. Видите, я кое-что знаю о вас. Однако было решено – выше, понимаете, на самом высоком уровне – временно снять вас с этой работы и дать вам другое задание, связанное с вашей специальностью. Больше того, вы перестанете быть частью огромной организационной машины, но будете в основном предоставлены сами себе. Чем меньше об этом узнают, тем лучше.

Ланкастер не был уверен, что ему это нравится. После того как работа будет кончена, если он будет обладать всей информацией, он будет представлять угрозу для Безопасности и его могут посадить в лагерь или даже расстрелять. Такое случается. Но он ничего не может сделать.

– Не бойтесь. – Берг словно прочел его мысли. – Вознаграждение вы можете получить не сразу, но в должное время получите. – Он искренне наклонился. – Повторяю: это совершенно секретный проект. Он важное звено в чем-то гораздо большем, чем вы можете себе представить, и мало кто ниже президента знает о нем. Поэтому сам факт, что вы в нем участвовали – вы будете заняты на периферии – должен оставаться неизвестным даже руководителям вашего Проекта.

– Вы, может, справитесь с такой трудной задачей, – сказал Ланкастер. – Но я нет. Безопасность внимательно следит за всем, что я делаю.

– Так мы работаем. У вас через две недели отпуск – трехмесячный, верно? Как вы собирались его провести?

– Хотел побывать на Юго-западе. Походить в горах, посмотреть каньоны и индейские реликты и…

– Да, да. Очень хорошо. Вы получите, как обычно, билет, у вас будет забронирован номер в отеле «Тихо» в Фениксе. Вы отправитесь туда и в свой первый вечер рано ляжете спать. Не стоит добавлять, что ляжете один. Мы будем вас ждать в вашем номере. Будет очень старательно подготовлен ваш двойник – хирургическая маскировка, пластиковые отпечатки на пальцах, двойник будет знать все о ваших привычках, вкусах и манерах. Он останется и проведет ваш отпуска, а вас мы увезем. Аналогичный обмен будет проведен по вашему возвращению; вам расскажут все, что делал летом ваш двойник, и вы возобновите свою нормальную жизнь.

– Хммм… да… – Слишком все это неожиданно. Ланкастер начал возражать. – Но послушайте, я вернусь из отпуска на свежем воздухе, загоревший и хорошо отдохнувший. Кто-нибудь обязательно заподозрит…

– Там, куда вы отправитесь, будут ультрафиолетовые лампы, мой друг. И думаю, совершенно самостоятельная работа, которая вам очень интересна, для отдыха гораздо лучше летнего отпуска. Я знаю ментальность ученых. – Берг усмехнулся. – Да, знаю.

* * *

Обмен прошел так гладко, что был лишен всякого драматизма, хотя у Ланкастера было несколько неожиданных странных мгновений, когда он смотрел на своего двойника. Как будто на него в этом безличном номере смотрело его собственное лицо, а сам он сидел на фоне развевающихся занавесок и темной ночи. Потом Берг жестом велел ему идти за собой, и они спустились по веревочной лестнице, свисавшей из окна номера. Машина, ждавшая внизу в переулке, взревела и пошла, как только они оказались в ней.

В машине были шофер и еще один человек на переднем сидении, оба казались тенями на фоне уличных фонарей и ночи. Берг и Ланкастер сидели сзади, и тайный агент всю дорогу разговаривал. Но не сказал ничего содержащего информацию.

Когда они по шоссе далеко углубились в одиночество пустыни, машина свернула, пошла по разбитой сельской дороге, пересекла хребет, и они подъехали к гигантскому закрытому трансконтинентальному грузовику. Из кабины грузовика вышел человек, неторопливо махнул рукой, и машина объехала грузовик и остановилась за ним. Задняя дверь фургона открылась, образовав рампу; за ней большая двойная дверь открывалась в темную пещеру. Машина поднялась по рампе, человек за ними закрыл дверь. И грузовик пошел.

– Поистине тайна, – присвистнул Ланкастер. Он чувствовал себя слегка испуганным и беспомощным.

– Совершенно верно. Безопасность не любит, когда правая рука правительства знает, что делает левая. – Берг улыбнулся, на его темном лице сверкнули белые зубы. Потом он стал серьезен. – Это необходимо, Ланкастер. Вы не знаете, как сильны и хорошо организованы подрывные элементы.

– Они…

Физик закрыл рот. Это правда, он ничего не знает. Он следил за новостями, но поверхностно, не пытаясь анализировать их смысл. Да будь они прокляты, у него есть о чем думать. Очень хорошо, что выборы отложены и все продолжают беспрекословно повиноваться. Если даже он, представитель интеллигенции, недостаточно знает политические и военные факты, чтобы принимать разумные решения, плохо образованным массам тем более надлежит повиноваться.

– Можно передохнуть, – сказал шофер. – Дорога предстоит долгая.

Он выбрался со своего места и включил свет в фургоне.

* * *

Внутренности фургона оказались очень просторными, даже машина оставляла много места. Внутри были койки, стол и стулья, небольшой холодильник и кухонная печь. Шофер, худой мрачный человек, который как будто вечно жевал жвачку, начал готовить кофе. Второй человек сел и принялся монотонно высвистывать. Молодой и сильный, но вместо правой руки протез. Все они были одеты в непримечательные штатские костюмы.

– Предстоит около десяти часов пути, – сказал Берг. – Космический корабль дальше в Колорадо

Он поймал удивленный взгляд Ланкастера и улыбнулся.

– Да, друг мой. Ваша лаборатория в космосе. Удивлены?

– Ммм… да. Я никогда не улетал с Земли.

– Все в порядке. Корабль движется с ускорением, у вас не будет космической болезни.

Берг подтащил стул, сел и откинулся на спинку. Под ровный гул двигателя он заговорил:

– Интересно рассмотреть взаимоотношения правительства и военной технологии. Сильные авторитарные правительства всегда возникали в такие времена эволюции техники, когда появлялись успешные боевые машины, сложные, дорогие и доступные для изготовления только профессионалам. Как в Римской империи. Требовались годы, чтобы подготовить легионера, и много денег для вооружения армии и содержания ее в поле. Поэтому Рим стал автократическим. Однако это было не настолько дорого, чтобы какой-нибудь мятежный полководец не мог подготовить собственную армию, он мог платить ей добычей. В результате возникают гражданские войны. Потом, когда империя рухнула и войны вели отдельные варварские племена со своим оружием, правительство стало не таким сильным. Ему пришлось быть таким: правитель, который набирал слишком много силы, тут же сталкивался с восстанием. Потом, когда война снова стала искусством… ну, видите, как это развивается. Есть, конечно, другие факторы, типа религии – идеология в целом. Но в основном все развивается так, как я описал. Потому что всегда найдутся люди, готовые сражаться, если считают, что правительство наступает на их свободы, а правительство всегда старается эти свободы ограничить. Так что равновесие зависит от сравнительных сил. Американские колонисты в 1776 году рассчитывали на гражданские отряды, а оружие было таким дешевым, что его мог раздобыть почти каждый. Поэтому правительство долго оставалось слабым. Но сегодня кто, кроме правительства, может производить атомные бомбы и космические ракеты? И поэтому мы имеем абсолютные государства.

* * *

Ланкастер осмотрелся, чувствуя, как его охватывает одиночество. Шофер по-прежнему гремел котелком с кофе. Однорукий сидел молча с бесстрастным лицом. А Берг улыбался, продолжая свои циничные рассуждения. Может, это какая-то проверка? Испытывают его верность? Какого ответа от него ожидают?

– Мы демократическое государство, и вы это знаете, – сказал он.

Но прозвучало это слабее, чем он думал.

– Конечно. Просто чрезвычайное положение, которое продолжается очень долго, точнее семьдесят два года. Если бы мы не проиграли Третью Мировую войну и не потребовалась бы ремилитаризация, чтобы мы могли победить Советы… – но мы проиграли войну. – Берг достал пачку сигарет. – Курите? Я просто пытался объяснить вам, почему подрывные элементы так опасны. Они должны быть такими, иначе у них не будет ни одного шанса. Когда вы пытаетесь уничтожить что-нибудь такое грандиозное, как правительство Соединенных Штатов, тут уж все или ничего. У них было достаточно времени, чтобы организоваться, и всегда есть много недовольных, которые их поддерживают.

– Недовольных? Послушайте, Берг, вы специалист и, конечно, знаете свое дело, но, когда обычный человек ворчит на условия, это совсем не означает революционные настроения. Сейчас не такие уж плохие времена. У людей есть работа, и их потребности удовлетворяются. Никто не хочет, чтобы снова началась Война Полушарий.

– Стандартный аргумент революционеров, – терпеливо сказал Берг, – они не хотят уничтожить государство, а только пытаются восстановить конституционное и либертарианское правительство. Общеизвестно, что у них есть помощь и финансирование из-за рубежа, но они утверждают, что это малые латиноамериканские и европейские государства, которые устали от доминирования в мире Америки, но не могут думать о том, чтобы завоевать нас. Вы ведь знакомы с подрывной литературой?

– Ну, да. Невозможно не обнаружить их памфлеты. Они повсюду. И…

Ланкастер замолчал. Нет, он на за что не скажет, что знает трех сотрудников, которые слушают мятежные пропагандистские передачи. Это просто глупые безвредные ребята. Зачем навлекать на них неприятности? Их еще могут сослать в концентрационный лагерь.

* * *

– Вы, наверно, не представляете себе, как много интеллектуалов разделяют такие мысли – и обычные толпы тоже, – сказал Берг. – Естественно, вы этого не знаете: если бы у вас были такие настроения, эти люди не стали бы скрывать от вас свои мысли. А еще есть подкупленные, и еще шпионы, и… ну, не стану много говорить об этом. Достаточно сказать, что к нам внедрили много противников, и у большинства этих агентов абсолютно безупречные досье. Мы не можем всех подвергать проверке на неоскопе, Безопасности приходится удовлетворяться выборочными проверками и тщательным изучением ключевых персонажей. Но с такой большой организацией, которая у них есть сегодня, не может быть подлинно ключевых людей, и несколько шпионов, стратегически размещенных в нижних эшелонах, могут собрать очень много информации. Есть еще колонисты на планетах – наш контроль над ними поневоле слаб из-за проблем с транспортом и связью. И, как я сказал, другие государства. Маленькие страны, такие, как Швейцария, или Дания, или Венесуэла, многое могут сделать сами, но когда международные ресурсы концентрируются… У нас есть основания подозревать существование большого, хорошо финансируемого, хорошо организованного подполья, с подготовленными бойцами, с большими запасами оружия и с саботажниками, ждущими только сигнала. – не говоря уже просто о беспокойном населении и о тайных сочувствующих, которые примкнут, если начальная вспышка даст хорошие результаты.

– Или плохие, судя с какой стороны рассматривать.

Однорукий улыбнулся.

Ланкастер поставил локти на колени и подпер голову трясущимися руками.

– А какое это имеет отношение ко мне? – возразил он. – Я не герой какой-нибудь шпионской истории плаща и кинжала. Я никого не умею разоблачать. Что вам от меня нужно?

– Очень просто, – спокойно ответил Берг. – Сила все еще на стороне правительства, потому что у него больше настоящего тяжелого оружия, чем у любой другой группы. Алфавитные бомбы, артиллерия, ракеты, броня, космические корабли и космические снаряды. Понимаете? Но недавние исследования показали, что в области вооружения начинается новая эра – оружие, такое же решающее, как македонская фаланга, порох или боевые самолеты в свои дни. – Подняв голову, Ланкастер увидел почти лихорадочный блеск в глазах Берга. – И это оружие может все повернуть. Это должно быть простое и дешевое оружие, которое каждый сможет изготовить и использовать. Оружие-уравнитель. И нам необходимо получить его раньше, чем оно появится у мятежников. У них есть свои лаборатории, и то мастерство, с каким они крали наши секреты, не позволяет нам рассчитывать на Проект обычным образом. Чем меньше людей будет знать об этом оружии, тем лучше, потому что не в тех руках оно может привести – к Армагеддону!

* * *

Полет от Земли был недолгим, потому что космическая лаборатория располагалась недалеко – по межпланетным масштабам. Ланкастеру ничего не говорили о ее орбите, но он предположил, что она в миллионе миль от Земли ближе к Солнцу и сильно наклонена по отношению к эклиптике. Это обеспечивает почти идеальное укрытие, потому что никакой космический корабль обычно не станет удаляться на север или на юг от плоскости, в которой вращаются планеты.

Во время перелета Ланкастер был слишком занят, чтобы определять данные орбиты. Он видел много съемок, сделанных в открытом космосе, и некоторые были великолепны. Но реальность невероятно превосходила все представления. Нет просто никакой возможности описать это обнаженное великолепие; если вы хоть раз попытались это сделать, больше не захотите. Его спутники – Берг и однорукий Джессап, пилотировавший космическую шлюпку, – уважали потребность Ланкастера в тишине.

Станция была выкрашены в черный, неотражающий цвет; это усложняло контроль температуры, но делало почти невозможным случайное обнаружение. На фоне холодного великолепия звезд станция была пропастью абсолютной черноты, и Джессапу пришлось подводить корабль по радару. Когда наконец за ним защелкнулась дверца шлюза и тесный коридор закрыл вид на звездное небо, Ланкастер ощутил невыносимую потерю.

Но это ощущение исчезло, как только он заметил, что за ним наблюдают. С полдюжины человек, пестрая группа в потрепанной одежде, никакого следа полувоенной дисциплины Проекта. На заднем плане марсианин, которого Ланкастер вначале не заметил. Берг небрежно всех представил. Коренастый седовласый мужчина, по имени Фридрикс; долговязый молодой человек с космическим загаром – Изаксон; женщина средних лет и ее муж – Дюфре; спокойный восточный человек, отзывавшийся на имя Ванг; рыжеволосая женщина, представленная как Карен Марек. Берг объяснил, что это техники, которые будут помогать Ланкастеру. В этом конце космической станции находились лаборатория и фабрика; по причинам безопасности Ланкастеру не разрешалось идти в другие места, но Берг выразил надежду, что здесь ему будет удобно.

– Гм… прошу прощения, но группа кажется мне очень смешанной, – сказал физик.

– Да, очень, – согласился Берг. – Дюфре французы, Ванг китаец, Карен из Норвегии, хотя ее муж был чехом. Не говоря уже… А, вот вы где. Я вас не заметил! Доктор Ланкастер, позвольте познакомить вас с Ракканом, из Тилы, Марс, очень хорошим лабораторным работником.

Ланкастер глотнул, переступив с ноги на ногу и глядя на маленькое серое, покрыто перьями тело и клювастое совиное лицо. Раккан вежливо поклонился, избавив Ланкастера от решения пожимать ли его руку с когтями. Он решил, что Раккан – чей-то раб, но с каких пор с рабами обращаются как с социально равными?

– Но вы сказали, что проект совершенно секретный, – выпалил он.

– Так и есть, – улыбнулась Карен Марек. У нее приятный хрипловатый голос, и хотя она слишком худа, чтобы казаться прекрасной, фигура у нее хорошая, а глаза большие, серые и привлекательные. – Уверяю вас, неамериканцы способны хранить тайну. Даже лучше большинства американцев. У нас нет связей с Землей. Некому выбалтывать тайны.

– Сейчас это мало кому известно, но Манхэттенский проект, в ходе которого была создана первая атомная бомба, носил международный характер, – сказал Берг. – Его осуществляли немцы, итальянцы, венгры, хотя Соединенные Штаты тогда вели войну с этими странами.

– Идемте, мы покажем вам ваше помещение, – пригласил Изаксон.

Ланкастер пошел за ним по длинному коридору, слегка ошеломленный происходящим. Он заметил, что космическая станция выглядит грубоватой и незаконченной, как будто она наспех собрана из имевшихся под рукой материалов. Не похоже на правительственный проект, каким бы секретным он ни был.

Берг словно снова прочел его мысли.

– Мы работали в обстановке серьезных препятствий, – сказал он. – Только представьте себе, сколько ценных материалов и оборудования нужно было переправить в космос. Если это обычное государственное предприятие, только подумайте, сколько будет световых лет бюрократии. Требования должны представлять на утверждение в три разных организации, каждая заклепка должна быть учтена и по ней сделал отчет – слишком много возможностей для шпиона врага все разузнать. Гораздо безопасней использовать подручные материалы из разобранных кораблей или благодаря отдельным покупкам на разных планетах. Когда-нибудь слышали о «Вайкики»?

– Ммм… кажется… это ведь большой фрейтер, исчезнувший много лет назад?

– Он самый. Попал в метеорный рой по дороге из Венеры. Один из метеоров нарушил управление двигателями, и корабль вышел из плоскости эклиптики и перешел на эксцентричную асимметричную орбиту. Когда этот проект только начинался, один из наших астрономов подумал, что обнаружил рой – у него собственная регулярная орбита вокруг Солнца, хотя она такая наклонная, что вряд ли рой когда-нибудь могли увидеть с космического корабля. Зная орбиту роя и орбиту «Вайкики» того времени, он смог рассчитать, где произошла катастрофа, и это дало нам возможность отыскать корпус корабля. После ряда попыток мы его отыскали, переместили сюда и построили внутри него станцию. Очень удобно. И абсолютно тайно.

Ланкастер всегда подозревал, что Безопасность слегка не в себе. Теперь он это знал. Что ж…

* * *

Его каюта была маленькой и аскетичной, но он был в ней один. Работники лаборатории ели в общей столовой. Дальше массивная переборка закрывал доступ к трем четвертям территории космической станции. Ланкастер был уверен, что там живет много людей и несколько марсиан, потому что в последующие дни он видел немало появлявшихся в разрешенном ему отсеке и исчезавших незнакомцев. В основном это были работники, приглашенные, чтобы помочь в лаборатории, если в этом была необходимость, но все они были неразговорчивы. Должно быть, их предупредили, чтобы разговаривали с гостем, только если очень нужно.

Жизнь на станции была спартанской. Станция вращалась, создавая силу тяжести, но даже у внешней оболочки тяготение составляло только половину земного. Несколько молчаливых марсиан готовили ничем не примечательную еду и прибирались в помещениях. Не было ни кино, ни других организованных видов развлечения, хотя Ланкастеру сказали, что в запретной для него части станции есть хороший спортивный зал.

Но группе, с которой он работал, казалось, это все равно. Здесь было большое собрание книг и музыкальных записей, которые все передавали друг другу. Мастерски играли в шахматы и покер. Вначале в присутствии Ланкастера разговоры были сдержанные, и большинство шуток было связано с тем, чего он не знал и поэтому не мог понять, но он заметил, что эти люди говорят более оживленно и умно, чем его друзья на Земле. Вели себя все неформально и вскоре к Ланкастеру стали обращаться по имени; но работали все согласно, и не было злословия и подсиживания, типичных для работников Проекта.

И эта работа заполняла их жизнь. Ланкастер включился в не в «день» своего появления и был ею захвачен. Берг не солгал: это было грандиозное дело!

Создание совершенной изоляции.

Такова во всяком случае была цель проекта. Ланкастеру объяснили, что некий доктор Софулис увидел возможность создания такой изоляции и организовал работу. Работа продвигалась медленно из-за отсутствия необходимых материалов и опытного персонала. После смерти Софулиса ни один из его помощников не смог возглавить работу и вести ее с необходимой скоростью. Все они были компетентны в своих различных специальностях, но, чтобы возглавить работу, этого оказалось мало: необходимо было врожденное интуитивное чутье. Поэтому послали на Землю запрос на нового босса – Ланкастера.

Физик в недоумении чесал затылок. Просто неразумно, чтобы такую важную работу вел оставшийся технический персонал. Безопасность или нет, но здесь должны работать самые лучшие на Земле специалисты и им должны доставлять абсолютно все необходимое. Но потом увлечение работой заставило его забыть об этом недоумении.

* * *

Люди давно искали совершенный диэлектрик. Дело не в том, что нужно было найти идеальную электрическую изоляцию, хотя это тоже важно. Главное то, что такая изоляция позволяла создавать по-настоящему хорошие конденсаторы. Обладая такими конденсаторами, в электронике можно творить чудеса. Если бы удалось запасать большие количества электричества в аккумуляторах малого напряжения, без сколько-нибудь заметных потерь и протечек, можно было создать генераторы, рассчитанные на обычные, а не максимальные напряжения – с соответствующим удешевлением; можно делать электрические моторы, содержащие в себе достаточный запас электричества и потому переносные, а это означает электрические автомобили и, возможно, самолеты; можно использовать неудобно расположенные ресурсы, такие, как далекие водопады, или рассеянные источники, как солнечный свет, для того чтобы увеличить, а возможно, и полностью заменить сокращающиеся источники горючего и расщепляющихся материалов; можно… Ланкастер не мог охватить все открывающиеся перед ним возможности и принялся решать непосредственные ближайшие задачи.

– Оригинальный материал был найден на Венере, в стране Кобру-ваштар, – объяснила Карен Марек. – Вот образец. – Она показала ему глыбу плотного грубого материала, который на свету отбрасывал радужные отблески. – Вначале это был просто любопытный сувенир, пока кто-то не догадался проверить его электрические особенности. Они оказались просто фантастическими. Конечно, сейчас у нас есть все химические и физические данные об этом материале, а также прекрасное представление о его кристаллической структуре. Это необычная смесь бария и титана с некоторыми редкоземельными элементами и… прочтите сами этот отчет.

Ланкастер пробежал стопку листов, которые она ему передала.

– Из этого нельзя делать хорошие конденсаторы, – заметил он. – Материал слишком хрупок. И заметьте, как его свойства меняются с температурой. Практичная изоляция должна быть стабильной в любых условиях – по крайней мере в тех пределах, в которых вы намерены ее использовать.

Она кивнула.

– Конечно. И вообще этот материал очень редок на Венере, а вы знаете, как трудно что-нибудь отыскивать в Кобру-ваштару. Но главное. то, что он подсказал Софулису идею. Видите ли, диэлектрическая константа этого материала совсем не константа. Она увеличивается с увеличением напряжения. Посмотрите на эту кривую.

Ланкастер присвистнул.

– Какого дьявола – это невозможно! Такая вариантность означает кристаллическую структуру, которая… гибкая, черт возьми! Но ведь это хрупкий материал.

Согласно общепринятой теории диэлектричества это невозможно. Ланкастер в ударами сердца в венах понял, что теорию придется пересмотреть. Это скорее совершенно особый феномен, а не обычная изоляция.

Он предположил, что какие-то особые геологические условия сформировали этот материал. Венера – вообще странная планета. Но это неважно. Важно то, что необходимо понять этот процесс. Он счастливо погрузился в паутину квантовой механики, теории колебаний и периодические функции сложный переменных.

* * *

В труднейших условиях Софулис и его люди проделали героическую работу. Была сформулирована пробная теория механизма, и началась работа по поиску материалов, более подходящих для создания совершенной изоляции. Но по мере того как Ланкастер знакомился с местом и работой, он начинал думать, такими ли уж трудными были условия.

Конечно, оборудование старое и капризное, большинство частей соединено наспех, многое пришлось выдумывать с нуля. Но марсианин Раккан, несмотря на отсутствие формально образования, обладал невероятными способностями к созданию аппаратов и к тому, чтобы заставлять их работать. Фридрикс – потрясающий дизайнер. Лаборатория имела все необходимое – что еще нужно?

И вся остальная команда не хуже. Дюфре – превосходные химики, Изаксон – гениальный кристаллограф, хорошо владеющий математикой, Ванг – специалист по квантовой теории и внутриатомным взаимодействиям, Карен – экспериментатор, обладающая ярким воображением. Ни у кого из них не было способности к синтезу, необходимому для того, чтобы увидеть всю картину и определить общее направление работы: эту роль исполнял Софулис, а теперь должен был исполнять Ланкастер, но все прекрасно справлялись с конкретными заданиями и способны были делать предложения в плане теории.

И еще не было никакого подсматривания и разнюхивания со стороны Безопасности, никакой борьбы за признание и повышение, никакой бюрократии. И что еще важнее, Ланкастер начал сознавать личную природу заинтересованности в результатах. В Проекте шеф устанавливал порядок, и подчиненные следовали ему, причем чем ниже должность, тем меньше свободы действий. Делаешь то, что тебе сказано, получаешь или не получаешь результат и держишь рот на замке за пределами своего сектора Проекта. У тебя лишь очень смутное представление о том, что создается и почему и как оно укладывается в общую картину.

Однажды «вечером», за ужином, когда все привыкли к присутствию Ланкастера и расслабились, Ванг и Раккан заговорили об этом.

– Думаю, было неизбежно, чтобы научные исследования стали корпоративными, – сказал китаец. – Нужно так много оборудования и так много разнообразных специалистов, что у одинокого гения с несколькими помощниками нет никаких шансов. Жаль. Это губит инициативу многих перспективных молодых людей. Сейчас самый главный совсем не ученый – он администратор с некоторой технической подготовкой. Подчиненные могут проявлять инициативу, но только в пределах указанного задания. Если возникают какие-нибудь интересные побочные направления, они не могут ими заниматься. Они могут только представить меморандум шефу, и если что-нибудь и будет сделано, то сделает это скорее всего кто-то другой.

– И что вы можете сделать с этим? – пожал плечами Ланкастер. – Можете только признать, что старомодный гений не способен конкурировать с такой организацией работы.

– Нет, но небольшой творческий коллектив специалистов, в котором каждый хорошо разбирается в области других, каждый работает свободно, сотрудничая с остальными, может. И результаты будут гораздо лучше. Вы знаете, что так когда-то уже было. Так работали создатели кибернетики в прошлом столетии.

– Я бы хотел, чтобы у нас были биологи и психологи, – сказал Раккан. Он прекрасно говорил по-английски, хотя голосовой аппарат придавал его речи неопределенный акцент. – Клеточные и невральные исследования в области диэлектрики кажутся… многообещающими. Может, позже.

– Что ж, – сказал Ланкастер, – большой Проект кажется безопасней, меньше вероятности утечки сведений.

Ванг ничего не ответил, но еле заметно поднял брови.

* * *

Когда Ланкастер начал изучать уравнения Софулиса, ему показалось, что он нашел ошибку, мешающую прогрессу. Софулис использовал упрощенную квантовую механику, не внося поправки на эффекты относительности. Это делало математические уравнения более аккуратными, но не позволяло учитывать пространственно-временные аспекты пси-функции. Ошибка объяснимая: Софулис не был знаком с матрицей Беллони, математическим инструментом, который принес порядок в то, что казалось непостижимым хаосом. Работа Беллони все еще была закрытой информацией; она слишком полезна при создании новых сплавов для общего потребления. Ланкастер принялся поправлять уравнения. Но когда кончил, понял, что не имеет права показывать результат без соответствующего разрешения.

Он мрачно отправился в лабораторию. Здесь была одна Карен, она готовилась к новому испытанию при высокой температуре. Рабочий халат делал ее бесформенной, великолепные волосы были перевязаны носовым платком, но она все равно выглядела прекрасно. Ланкастер, с его застенчивостью, был более подвержен ее притягательности, чем хотел бы.

– Где Берг? – спросил он.

– На Земле с Джессапом, – ответила Карен. – А что?

– Проклятие! Все задерживается до его возвращения.

Ланкастер объяснил, в чем трудность.

Карен рассмеялась.

– О, в этом отношении все в порядке, – сказала они низким голосом, который так ему нравился. – Мы все получили разрешение.

– Неофициально. Я должен видеть документ о разрешении.

Карен посмотрела на него и топнула.

– Как вы можете быть глупы, если вас не кормят с ложечки? – выпалила она. – Вы видели, как мы здесь относимся к правилам. Выкладывайте уравнения, Мак.

– Но, черт побери, Карен, вы не понимаете, насколько нужна безопасность. Берг объяснил мне это как-то: как опасны мятежники и как легко они могут красть наши тайны. И они ни перед чем не остановятся. Хотите еще одной Войны Полушарий?

Она очень странно посмотрела на него, а когда заговорила, голос ее звучал мягко.

– Аллен, вы действительно в это верите?

– Конечно. Это очевидно. Наша страна поддерживает мир в Солнечной системе; если мы выпустим вожжи, начнется настоящий ад.

– А что плохого во всемирной федерации, в которую входят все страны? Остальные государства на это согласны.

– Но это – непрактично!

– Откуда вы знаете? Никто ведь никогда не пробовал.

– Ну, все равно, не нам определять политику. Это просто не для нас.

– Соединенные Штаты – демократическая страна, помните?

– Но… – Ланкастер отвел взгляд. Несколько мгновений он стоял молча, а она серьезно смотрела на него и ничего не говорила. Потом, сам не понимая, почему он это сделал, вызывающе поднял голову. – Хорошо. Будем работать – и если Берг всех нас отправит в лагерь, не вините меня.

– Не отправит. – Она рассмеялась и хлопнула его по плечу. – Знаете, Аллен, иногда я думаю, что вы все же человек.

– Спасибо. – Он сухо улыбнулся. – Как насчет… ну, как насчет того, чтобы выпить со мной пива? Отметить.

– Конечно.

* * *

Они пошли в буфет. Здесь в холодильнике стояло пиво; его вместе с другими необходимыми припасами привез с Земли Джессап. Ланкастер открыл две бутылки, и они с Карен сели на скамью, свесили ноги и смотрели на молчаливые, ждущие машины. Большинство персонала станции сейчас, в условную «ночь», отдыхало.

Он наконец вздохнул.

– Мне здесь нравится.

– Я рада этому, Аллен.

– Необычное место, но мне оно нравится. Станция и ее чокнутые обитатели. Они неортодоксальны, как дьявол, и дома их не взяли бы на работу даже как ловцов собак, но здесь они на месте. – Ланкастер щелкнул пальцами. – Так вот оно что! Вот почему вы все здесь! Правительству нужны ваши таланты, но вам не доверяют, поэтому вас убирают подальше от шпионов. Верно?

– Неужели вы под каждой кроватью видите мятежника с блокнотом в руках? – устало спросила она. – Говорят, первая поправка еще не отменена. [Первая поправка к Конституции США запрещает Конгрессу посягать на свободу слова. – Прим. пер.] Теоретически мы все имеем право на собственные мнения.

– Хорошо, хорошо. Не будем спорить о политике. Расскажите мне о здешних людях. Очень странная команда.

– Не могу вам много сказать, Аллен. Изаксон – марсианский колонист; вы, вероятно, об этом уже догадались. Джессап потерял руку в… бою с какими-то врагами. У Дюпре был сын, погибший в Марокканском инциденте. – Ланкастер вспомнил, что тогда силы Америки использовались для того, чтобы разгромить гнездо шпионов, укоренившееся в Северной Африке. От суверенитета отмахнулись. Но, черт возьми, нужно же ради собственного выживания сохранять статус кво. Вангу пришлось отправиться в изгнание, когда несколько лет назад в Китае сменилось правительство…

– Да? – сказал он, когда она замолчала.

– О, могу сказать. Мы с мужем, поженившись, жили в Америке. Он был хорошим биотехником, и у него была работа в одной из больших фармацевтических компаний. Только… его отправили в лагерь. Там он умер, или его расстреляли. Не знаю точно.

Она говорила безжизненно.

– Очень жаль, – неуместно сказал он.

– Самое любопытное, что он совсем не был изменником. Его вполне удовлетворяло положение … Ну, говорил немного лишнего, но так все делают. Думаю, какой-нибудь конкурент или враг донес на него.

– Такое случается, – сказал Ланкастер. – Плохо, но случается.

– Оно должно случаться в полицейском государстве, – сказала она. – Простите, мы ведь не собираемся спорить о политике?

– Я никогда не говорил, что мир совершенен, Карен. Он далек от этого. Но только какая у нас альтернатива? Любая перемена может оказаться такой опасной… человек просто не может позволить себе ошибки.

– Да, не может. Но я думаю, не совершает ли он ошибку прямо сейчас. Ладно. Дайте мне еще пива.

Они говорили на разные темы, пока Карен не сказала, что ей пора спать.

Ланкастер проводил ее до ее каюты. Она странно посмотрела на него, когда он попрощался, потом повернулась и ушла в каюту. Ланкастер никак не мог уснуть.

* * *

Исправленные уравнения позволили создать адекватную теорию сверх-диэлектрики – теорию с дразнящими намеками на еще другие феномены – и дала исследователям точное представление о том, какая кристаллическая структура им нужна. На самом деле получившаяся субстанция должна быть полукристаллической, с особенностями пластики, и все это сплетено в решетке из связанных углеродом атомов. Оставалось только создать это вещество. Расчеты показали, какие элементы потребуются и каким должно быть их пространственное расположение, но только как заставить атомы занять нужно место и связаться должным образом?

Теория довела до этого места, дальше предстояло действовать методом проб и ошибок. Ланкастер вместе со всеми остальными засучил рукава, лидерство перешло к Карен – она была лучшим экспериментатором. Он провел несколько великолепных бессонных недель, засаленный, грязный, живущий в путанице аппаратов с неизменной логарифмической линейкой. Было много неудач, много расстройств и проклятий, иногда травмы, но они шли дальше и в конце концов пришли.

Наступил день – или это была ночь? – когда Карен достала слиток с темной блестящей поверхностью из печи, где вещество проходило тепловое старение. Раккан разрезал его на несколько частей для испытаний. Ланкастер определял его электрические свойства.

Он усиливал напряжение, пока генератор не застонал, и с благоговением смотрел, как стрелки на шкалах движутся все дальше, не собираясь останавливаться. Он разрядил накопленную энергию в единой вспышке, которая заполнила лабораторию громом и запахом озона. Он проверял временнóе отставание электрического сигнала, думая, не уснул ли он где-нибудь от усталости.

Из разных концов длинной комнаты доносились возбужденные отчеты о результатах, люди били друг друга по спине. Вот оно. Конец радуги!

* * *

Вещество и его свойства были физически и химически стабильны в пределах промежутка в сто градусов. Для разрушения вещества необходимо было напряжение в миллионы вольт. Изоляции с таким сопротивлением наука Земли еще не знала.

Диэлектрическая постоянная могла меняться по желанию при приложении обычного электрического поля нормального напряжения, такое поле могли создать, если потребуется, несколько сухих элементов; менялась она от сотен тысяч до примерно трех миллиардов. Для всех практических потребностей это была совершенная изоляция.

– Мы сделали это! – Фридрикс так хлопнул Ланкастера по спине, что у того как будто затрещали ребра. – Мы его получили!

– Ура! – кричала Карен.

Неожиданно они взялись за руки и начали танцевать вокруг индукционной печи. Ланкастер сжал когти Раккана, не думая о том, что тот марсианин. Они пели, пели, пока в дверях не начали появляться головы любопытных и зазвенела посуда.

Мы идем вокруг шелковицы, вокруг шелковицы, вокруг шелковицы… [Английская детская народная песня; дети берутся за руки и поют, идя вокруг дерева или какого-нибудь предмета. – Прим. пер.]

Прекрасный повод для праздника. Конец Проекта означал только заполнение последних форм и ожидание нового назначения, но здесь все по-другому. Кто-то открыл бутылку с венерианской горячей водой, кто-то выбросил из кладовой содержимое и украсил гирляндами из использованной компьютерной ленты. Раккан забыл свое марсианское достоинство и принялся наигрывать кадриль, а Изаксон приглашал на танец. Народ из других секций заполнил помещение. Получилась настоящая пирушка.

Несколько часов спустя Ланкастер смутно ощутил, что лежит на полу. Голова его была на коленях Карен, и она гладила его волосы. Более устойчивые пели с Дюфре французские застольные песни, которые, как известно, лучшие во вселенной. Скрипка Раккана аккомпанировала пению; пели неровными, но полными торжества голосами.

Sur ma tomb’ je veux qu’on inscrive: ‘Ici-git le roi des buveurs. Sur ma tomb’ je veux qu’on inscrive: ‘Ici-git le roi des buveurs. ici-git, oui, oui, oui, Ici-git, non, non, non…

Ланкастер понял, что никогда раньше не был так счастлив.

* * *

Берг появился спустя несколько дней. Выглядел он встревоженным. Время отпуска Ланкастера почти истекло. Услышав новость, Берг обрадовался и потрепал физика по руке.

– Отличная работа, парень!

– Нужно еще кое-что сделать, но это мелочи, – сказал Ланкастер. – Кто угодно это сделает.

– А этот материал… кстати, как вы его назвали?

Карен улыбнулась.

– Между собой мы называем его овстещев, – сказала она. – Это вещество наоборот.

– Хорошо, хорошо. Его легко производить?

– Да. Теперь, когда мы знаем как, каждый может приготовить его у себя дома – если сумеет соединить несколько аппаратов.

– Отлично, отлично! Именно то, что нужно. Это ваш билет. – Он повернулся к Ланкастеру. – Можете паковаться. Улетаем через несколько часов.

Физик переступил с ноги на ногу.

– Если возможность вернуться сюда? – спросил он. – Мне здесь очень понравилось. Теперь я все равно об этом знаю…

– Понятно. Но помните: это совершенно секретно. Вы вернетесь к своей обычной работе и никому, кто ниже президента, не скажете об этом – что бы ни случилось, понимаете?

– Конечно, – раздраженно ответил Ланкастер. – Я знаю свой долг.

– Да, знаете, – вздохнул Берг. – Знаете.

* * *

Расставание для всех было нелегким. Ланкастер, спокойный и робкий, всем нравился, а что касается его самого, то он думал, как ему снова общаться с нормальными людьми. Эти люди его типа. Карен откровенно плакала и поцеловала его с такой страстью, что потом это долго тревожило его во сне. Потом она в отчаянии ушла в свою каюту. Даже Берг выглядел угрюмым.

Однако по пути домой он обрел свою обычную самонадеянность и настоял на том, что проводит Ланкастера до метро. Физик, который хотел остаться наедине со своими мыслями, был раздражен, но с людьми Безопасности не спорят.

– Вы понимаете важность этого дела и необходимость держать все в тайне? – приставал Берг. – Я говорю не о промышленных и научных приложениях, только о военных.

– Конечно. Если хотите, можете бросать молнии. И вы решите проблему горючего. Имея аккумуляторы из овстевщев, вы сможете заряжать их из любых пригодных источников и создадите военные машины, не нуждающиеся в горючем, что невероятно упростит логистику. И можно создать очень мощное ручное оружие – пистолеты, которые будут почти равны пушкам. – Голос Ланкастера звучал мертвенно. – Ну и что?

– А то, что это только немногие приложения. Если напряжете воображение, сможете придумать десятки других. И главное в том, что овстевщев и произведенное из него оружие дешево, его можно изготовить в больших количествах, им легко управлять – это идеальное оружие для солдата-гражданина. Или для мятежника! Конечно, этого недостаточно, чтобы решить исход войны, но именно это оружие может лишить правительтсво военного превосходства.

– Да, я помню. Но это ваше дело, не мое. Позвольте мне забыть об этом.

– Да, вам лучше забыть, – сказал Берг.

* * *

Месяц после возвращения Ланкастер жил как обычно. Несколько раз ему выговаривали за рассеянность и отсутствие энтузиазма в работе над Проектом, но не очень серьезно. Он стал более замкнутым, чем всегда. Ему было трудно засыпать, и он обратился к успокоительным средствам, а потом в резкой реакции – к стимулянтам. Но внешне бушевавшая в нем буря никак не проявлялась.

Он не знал, что думать. Он всегда был верноподданным гражданином – не фанатиком, но верным, и ему трудно было пересматривать исходные положения. Но он испытал нечто абсолютно чуждое всему, что он считал нормальными, и понял, что оно ему ближе, человечней, чем норма. Он дышал другой атмосферой и теперь не мог не видеть, что воздух Земли отравлен. Он с новым пониманием перечитал «Гимн дикаря» Киплинга и начал думать о том, о чем не думал раньше. Он теперь внимательно изучал новости, и вскоре его критический взгляд увидел их предвзятость – а есть ли в этой редакционной или тематической статье хоть какой-то смысл или это только болтовня и заранее определенные коннотации? Он начал сомневаться в приводимых фактах – их нужно проверить по другим источникам или – еще лучше – увидеть собственными глазами.

Он стал внимательней читать антиправительственные памфлеты, слушал подпольные передачи и попытался очень неловко поговорить с теми, кого подозревал в мятежных мыслях. Все это нужно было делать очень осторожно, и были кошмарные моменты, когда ему казалось, что за ним следят; и правильно ли, что человек должен опасаться услышать иное мнение?

Он гадал, что делает его сын. Ему пришло в голову, что главная задача современного образования – подавлять независимую мысль.

В то же время он не мог отказаться от того, во что верил всю жизнь. Мятеж – это мятеж, а измена – это измена; уйти от этого невозможно. Войн больше нет – много мелких стычек, но это не настоящие войны. Экономика стабильная, и никто не нуждается в самом необходимом. Всемогущее государство, возможно, не лучшее решение проблем во времена кризиса, но все же это решение. Перемены могут быть немыслимо опасными.

Опасными для кого? Для власти и ее шакалов. Но угнетенным людям Земли терять нечего, кроме своей жизни, и многие готовы принести эти жизни в жертву. Заключается ли право человека в том, чтобы набить живот, или есть и другие права?

Он пытался найти убежище в цинизме. В конце концов с ним ведь все в порядке. Он успешный шакал. Но и это не работало. Нужна какая-то более основательная философия.

Одна мысль удерживала его: если он станет мятежником, то выступит против своих друзей – и не только на Земле, но и против необычной команды в космосе. Он не мог себе представить, что будет сражаться с ними.

Были еще очень практичные соображения: он понятия не имеет, как связаться с подпольем, даже если захочет. А конспиратор из него ужасный.

Он был погружен в несчастья и нерешительность, когда за ним пришли мониторы.

* * *

Как у них принято, они постучали в дверь в полночь, и он был в такой панике, что едва смог пройти по квартире и открыть им. Четверо сильных мужчин колебались у него перед глазами, и в голове были громкий рев и темнота. Его бесцеремонно арестовали по подозрению в государственной измене, а это означало, что хабеас корпус и даже право на суд неприменимы. Двое отвели его в машину, остальные двое остались обыскивать квартиру.

В управлении его посадили в камеру и на несколько часов оставили. Потом два человека в мундирах федеральной полиции отвели его в комнату для допросов. Его попросили сесть, и улыбающийся человек с мягким голосом, с полными щеками и седыми волосами, почти по-отцовски предложил ему сигарету и начал разговаривать.

– Успокойтесь, доктор Ланкастер. Это самое обычное дело. Если вам нечего скрывать, то нечего и бояться. Просто говорите правду.

– Конечно.

Произнесено сухим шепотом.

– О, вы хотите пить. Алек, дайте доктору Ланкастеру стакан воды, пожалуйста. Кстати, меня зовут Харрис. Назовем это дружеской беседой.

Ланкастер жадно выпил воду. Манеры Харриса действовали обезоруживающе, и физик начал успокаиваться. Это просто… ну, просто ошибка. А может, выборочная проверка. Бояться нечего. Его не отправят в лагерь – не его. Такое случается с другими, но не с Алленом Ланкастером.

– Вам делали прививку против неоскопа? – спросил Харрис.

– Да. Это обычно в моей работе и при моем уровне допуска. На случай, если нас похитят, но зачем я вам говорю это?

Ланкастер попытался улыбнуться. Он чувствовал, что лицо его застыло.

– Гм. Да. Это плохо.

– Конечно. Я не возражаю против использования детектора лжи.

– Отлично, отлично. – Харрис улыбнулся и сделал жест одному из полицейских с бесстрастным лицом. – Я рад, что вы готовы сотрудничать, доктор Ланкастер. Вы не представляет, от каких хлопот избавляете меня – и себя самого.

Ему задали несколько безвредных калибровочных вопросов. Потом Харрис, по-прежнему улыбаясь, сказал:

– А теперь, доктор Ланкастер, расскажите, где вы на самом деле были этим летом.

Ланкастер почувствовал, как сердце подпрыгнуло в груди, и с ужасом понял, что прибор регистрирует его реакцию.

– Я был в отпуске… – сказал он, запинаясь. – Поехал на Юго-запад…

– Гммм… Машина с вами не согласна.

Харрис оставался озорно добродушным.

– Но это правда! Вы можете проверить…

– Знаете ли, есть такая вещь, как двойники. Послушайте, давайте не будем тратить всю ночь. У нас обоих есть много других дел.

– Я… слушайте. – Ланкастер пытался подавить панику и говорить спокойно. – Предположим, я лгу. Машина скажет вам, что я делаю это не из-за предательства. Есть вещи, которые я никому не могу сказать без разрешения. Например, если вы спросите меня о моей работе в Проекте – я ничего не смогу вам сказать. Почему бы вам не проверить по обычным каналам Безопасности? Был человек, по имени Берг – так он во всяком случае себя называл. Вы узнаете, что все это согласовано с Безопасностью.

– Мне можете все рассказать, – мягко сказал Харрис.

– Не могу. Не могу никому ниже президента. – Ланкастер спохватился. – Конечно, если я действительно провел лето не в отпуске. Но…

Харрис вздохнул.

– Я этого боялся. Мне жаль, Ланкастер. – Он кивнул полицейским. – Начинайте, ребята.

* * *

Ланкастер несколько раз терял сознание. Его возвращали к жизни стимулирующими инъекциями, энергично хлопали по щекам и продолжали работать. Время от времени они отпускали его, и перед ним из тумана боли возникало лицо Харриса, улыбающееся, дружелюбное, сочувственное. Харрис предлагал сигарету или глоток виски. Ланкастер всхлипывал. Больше всего в жизни ему хотелось сделать то, о чем просит этот добрый человек. Но он не смел. Он знал, что бывает с теми, кто выдает государственные тайны.

Наконец его снова бросили в камеру и оставили в покое. Придя в себя от беспамятства – это был очень медленный процесс, он понятия не имел, сколько прошло дней или часов. В камере был кран, и он жадно напился, его вырвало, и он сел, зажав голову руками.

Пока, тупо думал он, ничего особенно плохого с ним не сделали. Берг предпринял тщательные предосторожности, настолько тщательные, что пока Харрис не нашел ни следа того, что произошло летом, и действует только на основе подозрений. Но что прежде всего заставило его подозревать? Анонимный донос – но чей? Может, какой-то враг, какой-то конкурент в Проекте решил таким образом избавиться от начальника сектора.

В конце, устало подумал Ланкастер, он все равно расскажет. Почему бы не сделать это сейчас? В таком случае его только расстреляют за то, что обманул доверие Берга. Это будет легкий выход.

Нет. Он еще продержится. Всегда есть слабая возможность.

Дверь камеры открылась, и вошли два надзирателя. Он уже не отшатывался от них, но на пути в помещение для допросов его пришлось поддерживать.

Здесь сидел Харрис. Он по-прежнему улыбался.

– Как поживаете, доктор Ланкастер, – вежливо с казал он.

– Не очень хорошо, благодарю вас.

От улыбки заболело лицо.

– Мне жаль это слышать. Но на самом деле это ваша вина. Вы это знаете.

– Я ничего не могу вам сказать, – ответил Ланкастер. – Я давал Безопасности клятву. Я не могу говорить об этом ни с кем ниже президента.

Харрис выглядел раздраженным.

– Вы ведь не думаете, что у президента только и дел, что бежать к каждому врагу государства и выслушивать его признания?

– Говорю вам, тут какая-то ошибка, – умоляюще сказал Ланкастер.

– Я согласен. И ошибку допустили вы. Начинайте, ребята.

Харрис взял журнал и начал читать.

* * *

Немного погодя Ланкастер стал думать о Карен Марек. Это помогло ему держаться. Если они там, на станции, узнают, что с ним случилось… они его не забудут, но не станут делать вид, что никогда его не знали, как обычно поступают мелкие трусливые люди на Земле. Они будут говорить о нем и попытаются спасти своего друга.

Удары приходили как будто очень издалека. На станции так никогда не делают. Ланкастер понял это, но не удивился. Это самое естественное в мире. И теперь, конечно, он никогда не заговорит.

Может быть.

Когда он пришел в себя, рядом стоял человек. Лицо его расплывалось, приобретало гигантские размеры, потом придвигалось откуда-то из бесконечности. Голос Харриса звучал, поднимаясь и опускаясь.

– Хорошо, Ланкастер, перед вами президент. Вы настаивали, и он пришел.

– Давайте, американец, – сказал этот человек. – Расскажите мне. Это ваш долг.

– Нет, – сказал Ланкастер.

– Но я президент. Вы хотели меня видеть.

– Скорее всего двойник. Докажите вашу личность.

Человек, похожий на президента, вздохнул и отвернулся.

* * *

Ланкастер снова пришел в себя, лежа на койке. Должно быть, его привели в себя с помощью стимулирующих средств, потому что рядом стоял человек в белом халате и держал в руке шприц. Здесь был и Харрис, он выглядел раздраженным.

– Говорить можете? – спросил он.

– Я… да.

Голос Ланкастера звучал глухо. Он пошевелил головой, чувствуя тупую боль.

– Послушайте, приятель, – сказал Харрис. – До сих пор мы обращались с вами очень мягко. В сами не случилось ничего такого, что нельзя было бы излечить. Но мы теряем терпение. Очевидно, что вы предатель и что-то скрываете.

Что ж, да, подумал Ланкастер, он предатель – по какому-то определению. Но ему кажется, что человек имеет право выбирать, кому быть верным. Испытав на себе, что значит полицейское государство, он будет не верен себе, если сдастся.

– Если вы не ответите на мои вопросы, – сказал Харрис, – следующая встреча у нас будет очень трудной.

Ланкастер молчал. Чтобы говорить, требовались слишком большие усилие.

– Не считайте себя героем, – сказал Харрис. – В человеке под допросом нет ничего приятного и человечного. Вы будете кричать так же громко, как все.

Ланкастер посмотрел в сторону.

Он услышал голос врача.

– Советую дать ему несколько дней отдыха, прежде чем начать снова, сэр.

– Вы здесь новенький? – спросил Харрис.

– Да, сэр. Меня сюда назначили несколько недель назад.

– Что ж, мы с предателями не обращаемся в лайковых перчатках.

– Я имел в виду не это, сэр, – сказал врач. – У человека есть болевой предел, за которым он просто не реагирует. К тому же меня беспокоит сердце этого человека. В нем слышны шорохи, а допрос подвергает его большому напряжению. Вы ведь не хотите, чтобы он умер у вас на руках?

– Мммм – нет. Что вы посоветуете?

– Несколько дней в больнице, с лечением и отдыхом. К тому же он будет думать о том, что его ждет, и это будет иметь психологический эффект.

Харрис ненадолго задумался.

– Хорошо. У меня есть много других дел.

– Отлично, сэр. Вы не пожалеете об этом.

Ланкастер слышал шаги, смолкающие в тишине. Вскоре врач вернулся и остановился перед ним. Это был невысокий человек с вьющимися волосами и непримечательной внешностью. Мгновение они смотрели в глаза друг другу, потом Ланкастер свои глаза закрыл. Он хотел сказать врачу, чтобы тот уходил, но не стоило тратить силы.

Потом его положили на носилки и по бесконечным коридорам отнесли в другую камеру. Эта камера чем-то напоминала больничную палату, и в ней сильно пахло антисептикой. Когда Ланкастера положили на кровать, подошел врач и сделал укол в руку

– Тихий час, – сказал он.

Ланкастер уснул.

* * *

Проснувшись, он почувствовал темноту и движение. Он осмотрелся, думая, не ослеп ли, и дыхание со свистом вырывалось из его разбитых губ. Ему на плечо легла рука, и из темноты послышался голос.

– Все в порядке. Успокойтесь. Допросов больше не будет.

Это был голос врача, а врач совсем не похож на Харона, но Ланкастер подумал, не перевозят ли его через реку смерти. Вокруг что-то гудело, и он слышал свист ветра.

– Куда мы направляемся? – спросил он.

– Далеко. Сейчас мы в страторакете. Не волнуйтесь.

Немного погодя Ланкастер снова уснул.

Дальше последовал неопределенный период, во время которого он лишь смутно ощущал движения и разговоры. В поле зрения плыли тени, они что-то говорили ему, но он не понимал. Но послушно выполнял, что ему говорили. Постепенно сознание прояснилось, и он увидел, что лежит на койке и смотрит на металлический потолок. тело дрожало от пульса ракет. Космический корабль?

Космический корабль!

Он сил с сильно бьющимся сердце и осмотрелся.

– Эй!

В дверях появилась знакомая фигура Берга.

– Здравствуйте, Аллен, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

– Я… вы…

Ланкастер без сил опустился на подушку. Он понял, что его старательно забинтовали и наложили шины и что он больше не чувствует боли. Ну, не очень чувствует.

– Я себя хорошо чувствую, – сказал он.

– Прекрасно. Док говорит, что с вами все будет в порядке. – Берг сел на край койки. – Не могу здесь долго оставаться, но к черту все. Скоро будем на станции. Вы заслуживаете кое-что знать, например, как вас освободили.

– Ну, это очевидно, – сказал Ланкастер.

– Мы вас освободили. Мятежники. Подполье. Подрывные элементы.

– Это тоже очевидно. И спасибо.

Это слово было настолько неадекватным, что Ланкастер рассмеялся.

* * *

– Полагаю, вы почти обо всем уже догадались, – сказал Берг. – Для нашего проекта нам нужен был ученый вашего калибра. Мы больше всего нуждаемся в техническом персонале, поскольку такое образование можно получить только на Земле, а большинство выпускников находят удобные ниши в существующем обществе. Как вы, например. Поэтому мы сыграли с вами трюк. Мы использовали часть нашей организации – да, у нас большая организация, умная и обладающая большими возможностями, – чтобы убедить вас, что это правительственная совершенно секретная работа. Именем Безопасности можно сделать и больше… – Берг прищелкнул языком. – Большинство тех, кого вы встретили на станции, конечно, играли роли. Все было сделано, чтобы одурачить вас. Возможно, если бы мы выбрали кого-то другого, более знакомого с такими делами, обмануть бы не удалось, но мы изучили вас и знали, что вы дружелюбны и не склонны к подозрительности, слишком заняты своей работой, чтобы гоняться за ведьмами.

– Об этом я догадался, – признался Ланкастер. – После того как какое-то время провел в камере. Ваш образ жизни и мыслей так отличался от всего…

– Да. Мне очень жаль, Аллен. Мы думали, что вы просто вернетесь к нормальной жизни, но почему-то – из-за какой-нибудь случайности или злобного намерения, которые неизбежны в полицейском государстве, где каждый шпионит за соседями, – за вас взялись. Мы сразу узнали об этом – да, у нас есть свои люди даже в тайной полиции – и решили что-нибудь предпринять. Помимо той опасности, которую вы представляли для нас, рассказав все, что знаете, – эту опасность мы могли устранить очень просто, незаметно убив вас, – оставался тот факт, что мы вас втянули и мы у вас в долгу. Мы смогли переместить доктора Паппаса туда, где вас допрашивали. Он дал вам наркотик, превратив внешне в труп, подменил вас другим человеком, который умер во время допроса. Я использовал свое удостоверение службы Безопасности, чтобы забрать ваше тело для специального вскрытия, вместо обычного в таких случаях кремирования. После этого мы просто добрались до подготовленной к полету страторакеты, которая доставила вас на космический корабль, и теперь вы в пути на станцию. Большую часть пути вас держали под снотворными, чтобы вы отдыхали – во время допросов над вами основательно потрудились. Так что… – Берг пожал плечами. – Паппас, конечно, не может вернуться на Землю, но на станции всегда нужен врач, и стоило постараться, чтобы спасти вас.

– Я польщен, – сказал Ланкастер.

– Я все равно неприятно себя чувствую из-за того, что с вами случилось.

– Все в порядке. Не могу сказать, что я наслаждался этим, но теперь, когда я узнал кое-что … забудьте о том, каким болезненным был этот урок. Со мной все будет в порядке. И я возвращаюсь домой!

* * *

Джессап поддерживал Ланкастера, когда они вошли в космическую станцию. Старая команда ждала его. Все очень радовались его возвращению, хотя Карен горько плакала у него на плече.

– Все в порядке, – сказал он ей. – Я не в такой плохой форме, как выгляжу. Честно, Карен, со мной все хорошо. А теперь, когда я вернулся и знаю, где мое настоящее место, – что ж, это того стоило!

Она смотрела на него глазами, серыми, как дождливый рассвет.

– Ты с нами? – шепотом спросила она. – Ты один из нас? По своей воле?

– Конечно. Дай мне неделю-две отдыха, и я вернусь в лабораторию и буду гонять вас, как Саймон Легри. [Жестокий рабовладелец, персонаж романа Г.Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». В переносом смысле – вообще тиран, деспот. – Прим. пер.] Дьявольщина, мы только начали работу над сверхдиэлетриком. И есть много других вещей, которые я хотел бы попробовать.

– Но это означает изгнание, – сказала она. – Больше не будет голубого неба, и зеленых долин, и океанского ветра. Не будет возвращения на Землю.

– Что ж, есть и другие планеты, верно? И бьюсь об заклад, что в следующее десятилетие мы вернемся на Землю. Начнем новую американскую революцию и напишем Билль о правах на небе, чтобы все его видели. – Ланкастер застенчиво улыбнулся. – Я не умею произносить речи и очень не люблю их слушать. Но я узнал правду и хочу громко говорит о ней. Самое фундаментальное право человека – это право на свободу, и если он отказывается от этого права, то со временем откажется и от всего остального. Вы боретесь за то, чтобы вернуть честность, и свободу, и возможность прогресса. Надеюсь, здесь нет фанатиков, потому что фанатизм – это именно то, с чем мы боремся. Я говорю «мы», потому что отныне я один из вас. Конечно, если вы меня примете.

Он неловко замолчал.

– Все. Речи конец.

Карен с дрожью выдохнула и улыбнулась ему.

– И все остальное еще только начинается, Аллен, – сказала она.

Он кивнул, чувствуя слишком многое, чтобы выразить словами.

– Немедленно в постель, – приказал Паппас.

* * *

Джессап увел Ланкастера, и один за другим все остальные занялись своей работой. Наконец у шлюза остались только Карен и Берг.

– Держите свой красивый рот на замке, моя дорогая, – сказал Берг.

– Конечно. – Карен невесело вздохнула. – Я бы хотела никогда не знать о вашем плане. Когда вы объяснили мне его, я хотела застрелить вас.

– Вы сами настояли на объяснении, – защищаясь, сказал Берг. – Когда Аллен улетал на Землю, вы хотели, чтобы мы рассказали ему, кто мы такие, и удержали бы его. Но это бы не сработало. Я изучил его досье. Он не из тех, кто легко переходит с одной стороны на другую. Если мы могли его получить, то только с его полного согласия. И теперь он наш.

– Но все равно трюк был грязный, – сказала она.

– Конечно. Но у нас не было выбора. Нам совершенно необходим первоклассный физик.

– Знаете, – сказала она, – вы давно уже настоящая крыса.

– Да, верно. И в основном я этим наслаждаюсь. – Берг поморщился. – Хотя должен признать, что от этой работы у меня бывает дурной вкус во рту. Мне нравится Аллен. Донести на него полиции – это было для меня трудней всего.

Он повернулся и ушел, слегка улыбаясь.

Content

Пол Андерсон
Безопасность

4