Борис Воронов, М. Карачёва, Евгений Карачёв, Владимир Гринфельд, Африкан Александрович Шебалов, Сергей Сергеевич Прага, Генрих Саулович Альтшуллер, Вячеслав Петрович Фелицын, Иосиф Исерович Маляр, Юрий Дмитриевич Бочков

Снаряд инженера Попова

Сборник советской «газетной» фантастики (публикации 50-х, 60-х годов)

О сборнике

Сборник советской фантастики, произведения которого были опубликованы в различных газетах 50-х, 60-х годов.

Большая часть публикаций относится к фантастике «ближнего прицела», в которых рассказывается о научных достижениях советских ученых в различных сферах, о их новых разработках и изобретениях, за чертежами которых охотятся коварные и хитрые шпионы засланные в нашу страну иностранными разведками. К этой теме относятся фантастические повести: «На дне морской границы», «Снаряд инженера Попова» Б. Воронова. «Тайна двойного удара, «Сигнал СКРД» Генриха Альтшуллера и Вячеслава Фелицына, «Дело № 12/к» И. Маляра, «Ласточка» Африкана Шебалова, известного многим читателям по приключенческой повести «Тайна стонущей пещеры».

В повести М. Карачевой, Е. Карачева «Робот Леонида» рассказывается о советском контрразведчике, выполнявшем специальное задание в секретной, подводной лаборатории, находящейся в акватории одного из островов Тихого океана.

В фантастическом рассказе Владимира Гринфельда «Катастрофа» затронута актуальная для всего человечества тема — тема «вечного» хлеба.

О встрече с представителями внеземной цивилизации «Сноуменами» (снежными людьми) в горах Гималаев рассказывается в фантастической повести Сергея Праги «Экспедиция мистера Уилла».

То, что деньги и слава в буржуазном, капиталистическом мире дороже человеческой жизни, наглядно отражено в фантастико-приключенческой повести Юрия Бочкова «Тайна ракеты „Феномен”». До настоящего издания, единственной публикацией автора являлся фантастический рассказ-шутка «По закону „невероятности”», который был напечатан в 11-м номере журнала «Техника-молодежи» за ноябрь 1961 года.

Борис Воронов

На дне морской границы

Научно-фантастическая повесть

Газета «Советская Балтика»; орган парткома, Управления Балтийского морского пароходства и Бассейнового комитета профсоюза рабочих морского и речного флота; №№ 139, 140, 141, 142, 143, 144, 145, 146, 147. 1956 г. Ленинград.

1. Случай у острова Малый Джон

…Океан бушевал. Волны обрушивались на берег острова «Малый Джон», с грохотом разбиваясь о скалы.

С моря остров казался необитаемым, и только внимательно вглядевшись, можно было в метрах ста от берега, в расщелине скалы, заметить одноэтажный каменный домик. В нем расположилась метеорологическая станция.

В этот день, как и всегда, за стенами станции шла обычная деловая жизнь. Синоптик-радистка Нина Соловьева, черноглазая, невысокая девушка, сидела у пульта управления, наблюдая за показаниями приборов.

Висящие у входа в комнату стенные радиевые часы мелодично пробили два. Начальник партии Владимир Иванович Лось, мужчина лет пятидесяти, склонившись над картой, рассматривал свой район.

— Так, — бормотал он, делая какие-то вычисления. — До острова Питт от нас семь миль… Значит…

Остров Питт был авангардом станции. Там были расположены самые удаленные от материка приборы, которые замеряли температуру воздуха, влажность, давление атмосферы, силу и скорость ветра, температуру и соленость воды и вообще все то, что представляло интерес для метеорологов.

— Как-то там, на «Питте»? — вдруг повернулась к Лосю Нина. — Погода совсем разбушевалась…

— Боюсь, приборы не отказали бы, — ответил Лось, взглянув в окно. — Давайте-ка, посмотрим, как там дела…

Нина включила стереотелевизор станции. На экране появилось изображение острова. Казалось, он был весь залит водой. Волны, перекатываясь, разбивались о треножники мачт контрольных станций. Видно было, как вибрировали стойки.

— Дайте вращение приемнику, — попросил Владимир Иванович.

Изображение острова медленно поплыло по экрану. Везде была вода. Нина и Лось внимательно всматривались в даль.

— Ничего, мачты не сорвет, пройдет шторм — подправим, — успокоительно проговорил Лось.

Нина включила радиоприемник и одела наушники. Эфир был полон обычными передачами: звучала реклама на различных языках, слышалась концертная музыка, где-то завывал джаз.

— Океан точно взбесился, а в эфире легкая музыка. Жизнь идет своим чередом! — задумчиво произнесла девушка.

— Да! У жизни свои законы, — ответил Лось.

Радистка замолчала, внимательно вслушиваясь в звуки…

Так прошло несколько минут. И вдруг в эфире отчетливо раздались сигналы бедствия.

— Владимир Иванович, кто-то попал в беду. Сигналы принимаются по УКВ, — встревожено обратилась она к Лосю.

Тот быстро поднялся со стула и подошел к ней.

— Три точки, три тире, три точки через равные промежутки. Это Автоматическая станция «Кобра» подает сигналы бедствия, — пояснила Соловьева.

— Да! Но почему не сообщает координат? — спросил Владимир Иванович.

— Судя по длине передающей волны это совсем недалеко от нас, — ответила Соловьева.

— Что же это такое? — пробормотал Лось, включая автомат поиска радиопеленгатором.

Электромотор, вращающий привод рамочной антенны, загудел, два электронных луча на экране стали сходиться вместе.

— Северо-восток! — воскликнула Соловьева.

Электронные лучи скрестились. Автоматически остановился электромотор привода антенны радиопеленгатора. Лось быстро снял координаты места излучения радиоволны передатчиком и бросился к карте.

— Это в районе острова Питт, — сказал он. — На нашей станции № 2… Нина, свяжитесь с континентом. Видимо, на судне вышли из строя передающие устройства. Включите телевизор, осмотрите горизонт.

Соловьёва нажала на ряд кнопок, и на экране телевизора снова появился остров. Прямо на него с большим креном на правый борт шло судно.

— Смотрите!..

Лось протянул руку к экрану стереотелевизора. Но не успел он закончить фразу, как большая волна подхватила судно, на экране показалась полоса ватерлинии, потом днище. Волна — и все исчезло. Экран приемника стал светиться спокойным голубоватым светом.

— Станцию разбило… Корабль погиб… — Передайте о случившемся на континент! — упавшим голосом сказал Лось и, закурив папиросу, стал ходить по комнате.

Нина почти вплотную наклонилась к микрофону передатчика.

— «Альфа», «Альфа»! Говорит «Омега», — передавала она. — В районе острова «Питт» неизвестное судно разбило станцию. Связь установить не удается.

Владимир Иванович подошел к Соловьевой.

— Добавьте, — обратился он к ней. — Глубина у острова — триста метров. Остров окружен подводными рифами. Помощи оказать не могу. Шторм десять баллов. Лось… Все!

2. Доклад капитана Седова

Несколько рядов вертолетов выстроились на площади, у подъезда десятиэтажного здания Научно-исследовательского института аварийно-спасательной службы.

Часы на здании института показывали без четверти десять, когда в вестибюль здания вошел морской офицер с погонами капитана третьего ранга. Оставив пальто на вешалке, он легкой походкой прошел в актовый зал.

— А, товарищ Седов, — приветствовали его собравшиеся. — Здравствуйте.

Раскланиваясь на ходу, Седов взошел на кафедру, оглядел присутствующих и, секунду-другую помолчал, и приступил к докладу.

— Сегодня я намерен, товарищи, рассказать о новой конструкции индивидуального глубоководного водолазного скафандра. Как вы знаете, препятствием для увеличения глубины погружения водолаза в любых скафандрах, кроме, жесткой конструкции, служит гидростатическое давление воды, а с этим связано и давление подаваемого для вдыхания воздуха или гелио-кислородной смеси. Чем больше глубина погружения, тем большим должно быть и давление подаваемого в скафандр дыхательного газа…

— Необходимо было создать такой костюм или скафандр, — продолжал Седов, — который разрешал бы водолазу долговременно находиться на больших глубинах, свободно там двигаться и быстро подниматься, не опасаясь возникающих в таких случаях кровоизлияния и кессонной болезни…

— А как же жесткие глубоководные камеры? — спросил кто-то из зала.

— Минуточку внимания товарищи, сейчас я к этому подхожу, — отвечал Седов. — Действительно, у нас есть глубоководные жесткие скафандры, но они ограничивают свободу движения на грунте за счет тросовой подвески. Водолаз в нем может погрузиться до трехсот метров, передвигаться, выполнять несложные работы, но разве в нем он пройдет в отсек корабля?..

— Конечно, нет! — произнес тот же голос.

Седов повернул голову в сторону говорившего и встретился глазами с известным водолазом-глубоководником мичманом Ивиным.

— Сергей Васильевич, — обратился к нему Седов, — мне хотелось бы знать ваше мнение о новом скафандре.

И раздвинув небольшую ширму, стоявшую в глубине сцены, он показал собравшимся скафандр.

— Этот скафандр, — продолжал Седов, — послужит для освоения больших глубин. Состоит он из шлема, изготовленного из сверхпрочного прозрачного пластиката, разъемного корпуса и четырех шарнирных рукавов, для ног и рук. Материал скафандра выдерживает гидростатическое давление водяного столба в пятьсот метров. Этот аппарат, — Седов показал на небольшой ящик, — обеспечивает дыхание водолаза в течение пятисот часов. А здесь расположена атомная батарея емкостью до семи тысяч амперчасов. Этого достаточно для работы портативной гидроакустической и радиоприемной станции, освещения и обогрева тела внутри скафандра. Используя полупроводниковую схему гидроакустической станции, водолазы в скафандре могут держать подводную связь между собой, кораблем и берегом…

Аудитория ответила изобретателю долгими и бурными аплодисментами.

Когда Седов возвращался с доклада, его срочно вызвали в Главное аварийно-спасательное управление. Он сел в вертолет и через десять минут был на месте. Там его уже ожидал адъютант адмирала.

— Прошу, Леонид Степанович, адмирал ждет вас.

Навстречу Седову из-за письменного стола поднялся высокий седой человек.

— Видите ли, Леонид Степанович, — заговорил адмирал. — Только что из штаба получено приказание найти и поднять на Охотском море, в районе острова Питт, судно, исчезнувшее при странных обстоятельствах. Принадлежит это судно «Сэр Хиль и К», на борту его руда для выработки полупроводниковых элементов. Ценность груза — два миллиона долларов… Вот, вы сможете там практически использовать свое изобретение…

— Я готов, товарищ адмирал.

— Тогда ознакомимся с предполагаемым районом гибели «Китти», — сказал адмирал, подводя Седова в карте. — И учтите, Леонид Степанович, что здесь, — адмирал карандашом провел линию, — минная завеса из управляемых мин. Работы ведите осторожно.

— А как производить поиск «Китти»? — спросил Седов.

— Вот новый сверхчувствительный магнитный искатель, — ответил адмирал и передал Седову круглую, напоминающую футляр от карманных часов, коробочку. — Он предназначен для неконтактного поиска металлических корпусов. Оденьте его на руку, а при поиске нажмите на эту кнопку. При наличии контакта внутри прибора загудит пищак, его звук хорошо слышен под водой. А эта стрелка дает курс на поисковый объект.

Адмирал открыл ящик стола и достал второй искатель.

— Кого возьмете в помощь?

— Мичмана Ивина.

— Отлично! — улыбнулся адмирал. — Значит, сегодня в двадцать ноль-ноль вас и Ивина ждет гидроракетоплан. К острову Питт из Владивостока уже вышло аварийно-спасательное судно «Океан». Капитан Воробьев в курсе всех дел…

3. Секретное совещание

В эту ночь в одном из апартаментов сорокаэтажного небоскреба, в кабинете мистера Грея, шло секретное совещание.

Мистер Грей, тучный мужчина с большим подбородком, прохаживался по ковру, покрывавшему весь кабинет. Потом, подойдя к подоконнику, он отдернул штору и посмотрел в огромное зеркальное окно. Внизу по широкой асфальтированной улице бесконечным потоком двигались машины. Ярко освещенная светом многочисленных реклам улица, стиснутая небоскребами, казалась каким-то фантастическим ущельем.

— Хэлло, Грей! Долго вы будете любоваться видом из своего окна?

Грей с неожиданной для его полноты легкостью обернулся. Его маленькие, заплывшие глаза с синими веками выжидательно посмотрели на своего компаньона, сидевшего в глубоком кресле. Тот, положив ноги на край стола, молча смотрел на хозяина.

Сегодня у Брайтона должна была состояться встреча с мисс Глорией, они договорились провести вечер в Луна-парке, и он уже предварительно заказал там номер, а этот толстяк Грей его задерживал! Ругая про себя его, Брайтон, скрестив руки на животе, крутил большими пальцами.

— Как вы думаете, Джон, — спросил Грей Брайтона, не сорвалась ли операция? Все ли было разработано так, как я говорил?

— Господи, боже мой, Грей, — воскликнул тот. — Ведь я же давал вам на утверждение точный план операции и инструкции, которые отослал Гулю, — ответил Брайтон.

Джон Брайтон в душе даже хотел, чтобы операция, которую затеял Грей, провалилась, на его, Брайтона, текущем счету уж давно числилась круглая сумма, вполне достаточная для обеспеченной жизни, поэтому он решил порвать с Греем и повести дело на свой риск.

Опустив ноги, Брайтон встал.

— Тридцать минут назад мисс Глория доложила, что субмарина покончила с командой «Китти», но на этом связь с Гулем оборвалась. Видимо, он «нырнул» и не может пока показать носа на поверхность, — сообщил он.

— Как тяжело работать в водах красных, у этих русских чутье на наши дела, — вздохнул Грей.

— Да, я сам не люблю сталкиваться с ними. Но на этот раз нам с вами нечего бояться. Субмарина Гуля охотилась за «Китти» в нейтральных водах.

Они подошли к большому глобусу.

— Вот в этот район, вероятно, Гуль увел «Китти» и теперь перегружает груз к себе, — сказал Грей, — указывая на один из островов Тихого океана.

— Да, но Гуль сообщал, что там сильный шторм!

— О! Так это ему только на руку, — усмехнулся Грей. — Сейчас русским не до Гуля и «Китти!»

Закуривая папиросу, Грей продолжал:

— Эта затея обещает мне не менее миллиона долларов чистой прибыли. Я уже заключил с одной фирмой контракт о поставке руды.

В кабинет вошла миловидная голубоглазая блондинка.

— Что у вас, мисс Глория? — спросил Грей.

— Плохи дела, мистер, — ответила секретарша и протянула хозяину раскодированную радиограмму. — Только что капитан Гуль сообщил, что «Китти», наскочив на подводные рифы, затонула вблизи острова Питт в Охотском море. Капитан Гуль просил доложить вам, что он здесь ни при чем, все получилось из-за шторма. Гуль считает, что груз «Китти» теперь достать нельзя. Эхолот субмарины показывает до трехсот пятидесяти метров глубины у берегов острова.

— Щенок! Я его рассчитаю! Мальчишка! — внезапно взревел Грей, потрясая кулаками. — Бездельник, бездарность, трус! Прошляпил «Китти», не сумел разделаться с ней раньше, а теперь я должен платить неустойку!

Когда первый приступ бешенства прошел, Грей уже более спокойно приказал секретарше:

— Мисс Глория, передайте этому болвану, что он может рассчитывать на мою, милость только в том случае, если достанет груз. В противном случае я его увольняю.

Глория направилась к дверям кабинета, но Грей задержал ее.

— Подождите-ка минутку. Надо дать другую радиограмму, а то он еще, чего доброго, удерет, и груз утянет… Никому верить нельзя, никому! Так что радируйте…

Глория открыла блокнот и приготовила тонкий карандаш.

— Радируйте, — повторил Грей. — Пишите: «Мистеру Гулю. Во что бы то ни стало достать груз. Не считаться с опасностью. Два процента вознаграждения».

— До завтра, Грей. Пойду отдохнуть от делового дня, — сказал Брайтон.

Проходя мимо столика Глории, он быстро наклонился к ней и прошептал чуть слышно:

— Сегодня в Луна-парке.

— Жду!

— О-кей, милый, — ответила та.

Когда Брайтон ушел, Глория быстро закодировала радиограмму капитану Гулю. Подумав, она в конце добавила от себя: «В случае неудачи Грей тебя уволит. Учти это. Глория».

4. Встреча на «Малом Джоне»

В десять часов утра ракетоплан приземлился на аэродроме острова «Малый Джон». Там его уже поджидал гидровертолет начальника метеорологической партии Лося.

Лось приветливо встретил Седова и Ивина.

— Ждем вас с нетерпением, — сказал он, пожимая руки прибывшим. — О вас специально из Владивостока радировали… Идемте, гидровертолет уже наготове.

Седов с Ивиным в сопровождении Лося направились по берегу острова. Водитель ракетоплана помог им захватить аппаратуру, привезенную для подводных работ.

В трехстах метрах от места посадки ракетоплана, у песчаной косы, прижавшись к небольшому деревянному пирсу, их ждал гидровертолет. В открытой кабине показался пилот. Он был одет в синий непромокаемый комбинезон, на руках его были замшевые перчатки. Глаза закрывали темно-желтые защитные очки.

— Принимайте пассажиров, — крикнул Лось пилоту и, положив на настил пирса чемоданы, помог летчику ракетоплана снять с плеч ящик с баллончиками.

Седов легко вспрыгнул на борт гидроплана.

Навстречу ему поднялся пилот.

— Здравствуйте, товарищи, с благополучным прибытием, — услышал Седов звонкий, девичий голос.

— Женщина-пилот, да еще в таком районе, — удивился он, пожимая тонкую протянутую руку. — Ну, давайте знакомиться!

— Нина Соловьева, — улыбаясь, представилась девушка. — А теперь — по местам! Пора в путь-дорогу!

Зажужжали пропеллеры, вертолет плавно оторвался от воды, поднялся вверх и, на секунду замерев в воздухе, полетел вперед.

— Вот там, — закричала Соловьева, — показывая глазами вниз, — «Океан»…

Седов увидел островок и в полутора милях от него — аварийно-спасательное судно.

— Вы тоже с нами? — спросил он Нину.

— Нет. Нам на «Малый Джон».

Вертолетный гидроплан мягко сел на ют корабля. К нему подбежали моряки.

— Капитан-лейтенант Воробьев, капитан «Океана», — представился Седову средних лет офицер.

— Седов! Ивин! — в свою очередь представились капитан 3-го ранга и мичман.

— Здравствуйте, Нина Владимировна, здравствуйте, Владимир Иванович, — поздоровался Воробьев с остальными прибывшими. — Ну, Робинзоны, как живете?

— Ничего, спасибо, — усмехнулся Лось. — Не то, чтобы очень весело, но и скучать не приходится…

Выпив чай в кают-компании, Лось и Соловьева начали прощаться с моряками, и через несколько минут вертолет был уже в воздухе.

Детально познакомившись у Воробьева с планом поиска и подъема «Китти», Седов и Ивин стали готовиться к спуску под воду. Они достали скафандры, аппаратуру, проверили каждую деталь.

— Ну, кажется, все в порядке, — сказал Седов.

— Вроде бы так, — согласился Ивин.

Когда они уже стали одеваться, к ним подошел Воробьев. В руках у него были две радиограммы.

— Вот, смотрите, сам сэр Хиль пожелал прилететь к нам в гости. Вот его запрос в Москву с просьбой допустить его к нам, а вот разрешение нашего командования, — и Воробьев показал Седову бланки.

— Видимо, компания сэра Хиля и вправду терпит большие убытки от потери «Китти», если сам босс изволит сюда пожаловать, — усмехнулся Седов.

— Видимо, да. Он даже сообщил, что в случае, если «Китти» будет благополучно поднята, половину груза он отдает нашему государству. Значит, стоит того, чтобы найти и поднять со дна моря «красавицу» с таким изящным именем, — пошутил Воробьев.

Леонид Степанович посмотрел на часы.

— Пожалуй, пора начинать! — сказал он Ивину и стал одевать скафандр. Ему помогал Воробьев. Ивин, уже готовый к погружению, стоял, держа в руке прозрачный шлем.

— Значит, поехали за «красавицей», — сказал Седов, и перед его взором встал образ Нины Соловьевой.

— Да уж как бы эта «Китти» хороша ни была, перед Ниной все же не устоит, — точно прочитав его мысли, откликнулся Ивин, и Седов почувствовал, что горячая волна залила его лицо.

Образ молодой девушки-радистки, отважного пилота, живущей и работающей в трудных условиях отдаленного северо-востока, на крошечном островке в бушующем океане, пленил воображение моряка.

5. В поисках «Китти»

Капитан Гуль, получив шифровку от мисс Глории, понял, какая неприятность ему грозит. Он знал, что хозяин жесток и несправедлив, особенно тогда, когда в погоне за долларами терпит неудачу.

Гуль был в неплохих отношениях с Глорией. Она никогда не отказывалась принять от него сувенир или провести с ним вечер в каком-либо веселом заведении.

Гуль любил танцевать и танцевал отлично. И Глория была прекрасной партнершей, она была красива, хорошо одевалась и охотно соглашалась за приличную цену доставить удовольствие кавалеру…

Глории, в свою очередь, нравился расточительный, высокий и корректный капитан. Она не интересовалась, какими путями он зарабатывал деньги, денег у него, по всему видно, было много, и тратил их он легко и весело. Она считала его «чудесным парнем» и частенько вспоминала его, когда он, выполняя задание хозяина, уходил в море…

Гуль еще раз перечитал радиограмму мисс Глории и усмехнулся:

— Нет! Меня не так легко выбросить за борт!

Подойдя к микрофону, он приказал электрику включить носовые подводные прожекторы и приемники телевизора, с помощью подводного телевидения он решил еще раз обследовать все дно. Субмарина увеличила глубину погружения и на малой скорости, сохраняя осторожность, чтобы не налететь на рифы, начала искать «Китти».

Работать в районе советских вод было опасно, но круглая сумма, которую мистер Грей обещал Гулю в случае успеха, перетянула, тем более, что деньги одновременно сулили и любовь Глории…

Но вот квадрат за квадратом был исследован, а кроме скал и водорослей субмарина ничего не встретила.

В это же время, в том же районе, ту же «Китти» искали моряки «Океана», корабль также курсировал вокруг острова Питт.

Воробьев приказал включить гидролокаторы и подводный телевизор. Перед его глазами на стереоэкране то и дело возникали острые пики рифов, но «Китти» не было видно, судно словно исчезло.

Рядом с Воробьевым в кресле сидел сэр Хиль. Он недавно прибыл на своем ракетоплане на судно, ход поисков очень его интересовал.

— Не пойму, как все это получилось, — размышлял Хиль. — Капитан «Китти», проходя нейтральные воды океана, сообщил, что все в порядке, если не считать шторма, потом связь вдруг оборвалась… Правда, в океане был десятибалльный шторм, но ведь «Китти» была новым атомоходом, она легко могла выдержать и более сильный шторм.

Хиль вспомнил, как однажды, попав в эпицентр урагана в районе Маршальских островов, «Китти» вышла из него почти целой, если не считать оборванных снастей.

— Хорошо еще, что я застраховал груз и судно, — пробормотал он, — а то бы совсем плохо дело было…

Неожиданно Хиль вспомнил, что Грей настойчиво не советовал ему заключать сделку с «красными».

«От этого гангстера всего можно ожидать», — подумал он, продолжая вглядываться в стекло экрана, но перед его глазами по-прежнему появлялись только рифы. Несколько раз в освещенном квадрате экрана показывались Седов и Ивин, сообщив о своем самочувствии, они снова исчезали в темной воде.

Вдруг на экране мелькнуло что-то похожее на исполинского кита.

— Морское чудовище! — проговорил Хиль.

Но тут на контрольном щите магнитного искателя вспыхнула неоновая лампа и тонко зазвенел звонок.

— Нет, — ответил Воробьев, — это подводный корабль. Видите, как бурлит вода. Это субмарина, и она имеет водяной реактивный движитель.

Он встал и наклонился к трубке радиотелефона.

— В радиорубке!

— Есть! — раздался ответ.

— Передайте на материк: «В квадрате 45–63 обнаружил реактивную субмарину. Продолжаю поиски «Китти».

— О, боже мой! — воскликнул мистер Хиль. — Теперь мне все ясно. Это субмарина Грея утопила «Китти». Капитан, субмарина в ваших водах — ее надо уничтожить. Ее капитан Гуль — пират.

— Ничего! Все в свое время, — спокойно ответил Воробьев. — Теперь она от нас никуда не уйдет.

«Океан» шел вперед, стремясь найти курс субмарины, и вскоре в луче прожектора появилась огромная темная сигара. Она шла прямо под «Океаном», но капитан Гуль не видел, что за ним сверху наблюдают, он осматривал среду только носовыми, донными и кормовыми телеприемниками…

И вдруг в поле зрения телеприемника «Океана» снова одновременно появились Седов и Ивин.

6. Встреча на глубине

Ивин и Седов, пользуясь светом прожектора телеприемника «Океан», исследовали глубину в разных направлениях. Положение осложнялось тем, что ручные магнитные искатели бездействовали, на дне не было ни одной металлической детали.

Правда, полчаса назад индикатор Седова дал сигнал, но когда водолаз, пеленгуя по индикатору искателя, приблизился к металлическому предмету, то оказалось, что на небольшой площадке рифа лежит обросшее ракушками ведро.

«Видимо, с какого-то парохода уронили или выбросили, — подумал Леонид Степанович. — Видимо, оно давненько тут лежит!»

Время от времени Седов и Ивин разговаривали между собой по акустическому приемнику. Вначале они подозревали, что на большой глубине индикаторы по какой-то причине отказывают, но, обнаружив при помощи искателя ведро, поняли, что это не так, и с новой энергией продолжили поиск. Поминутно включая и выключая реактивные движители, они быстро передвигались по дну.

Из небольшого баллончика время от времени автоматически внутрь скафандра выпускались маленькие порции газа закиси азота. Этот «веселящий газ бодрил водолазов, поэтому Седов и Ивин совсем не чувствовали утомления. Наоборот, у обоих было чудесное настроение, им даже хотелось петь.

Третий час был на исходе, а «Китти» все не удавалось обнаружить.

— Куда же скрылась наша «красавица»? — обратился Ивин к Седову. — У меня за время поисков, даже аппетит разыгрался.

— А вы проглотите жидкого шоколада из термоса! — посоветовал тот.

— Спасибо за предложение. Все уже выпил, — шутя, развел руками Ивин. — Я знаете, не умею экономить!

И вдруг Ивин весь как-то насторожился.

— Смотрите, там что-то светится! — сказал он, показывая рукой на скалу, из-за которой действительно струился мягкий голубоватый свет.

— Поплыли туда! Посмотрим, что там за бестия, — предложил Седов. — Может, что-нибудь новое для ихтиологов откроем, какую-нибудь светящуюся рыбу, что ли… Я взял с собой фотоаппарат. Вот где он у меня.

И Седов показал на темя шлема скафандра, где у него в самом деле был укреплен какой-то небольшой приборчик.

Включив движитель, водолазы вместе направились к источнику света. Когда они приблизились к кромке скалы, которая отделяла их от источника света, у Ивина и Седова одновременно сработали искатели.

— Ага, — крикнул Ивин. — Теперь она попалась, наша ненаглядная «Китти»…

Оба водолаза, точно по сговору, увеличили скорость.

«Неужели в самом деле «Китти»? — пронеслось в мозгу Седова. — Да, но откуда же свет?»

Ивин и Седов осторожно высунулись из-за выступа скалы, и их взорам открылось просторное подводное плато, а выше, будто повиснув на глубине, стоял большой подводный корабль. С носа и кормы его били лучи света, разгоняя темноту океанской пучины.

Седов и Ивин, стараясь не попадаться в световой луч, стали приближаться к субмарине.

— Сейчас передам сообщение «Океану», — сказал Седов.

— Да, с этим тянуть не следует, — согласился Ивин. — Пусть наверху знают об этой «сигаре»…

— «Океан!», «Океан!» Передайте на материк — Вижу субмарину, — прокричал Леонид Степанович в микрофон акустической станции.

Вдруг сильный звук оглушил их обоих.

— Полундра! Она хочет нас погубить, — заскрипел зубами Седов. — Держись, Ивин!.. Ох черт! Смотри-ка!..

Субмарина, вздрогнув корпусам, выпустила из кормовых дюз струи горячей воды и газа и сразу же начала быстро скользить вперед.

Но Седов и Ивин уже пришли в себя. Увеличив скорость до предела, они стали преследовать корабль.

— Не уйдешь! Не уйдешь! — громко твердил Седов, как будто на субмарине могли его слышать.

А субмарина, словно соревнуясь с водолазами, все увеличивала и увеличивала скорость.

— Ивин, дай максимальную подачу, — отдал приказ Седов.

Оба моряка понеслись вперед с еще большей скоростью. Но и субмарина не сдавалась. Время от времени из ее дюз, взбудораживая воду вокруг, вылетали горячие струи, они могли сварить все живое, попавшее в их поток. Однако Седов и Ивин почти не чувствовали высокой температуры окружающей воды, их надежно защищало термоизоляционное покрытие скафандра.

Субмарина снова прибавила скорость. Теперь Седов и Ивин уже начали отставать… Вскоре корабль выключил свет и исчез в темноте.

— Стой, Ивин! Дальше нам нельзя. Там минировано! — крикнул Седов Сергею Васильевичу.

Ивин резко сбавил скорость. Оба пошли на глубину, они чувствовали, что охладить поверхность скафандров все же не мешало.

Неожиданно для обоих загудел пищак магнитного искателя.

— В чем дело? Неужели опять корабль? — громко сказал Седов и скомандовал: — Ивин, за мной, вниз!

7. Гибель капитана Гуля

Пытаясь разыскать пропавшую «Китти», капитан Гуль все время менял, глубины.

Положив ноги на пульт управления и удобно усевшись в своем глубоком кресле, Гуль напряженно наблюдал за экраном телевизора. До ушей капитана доносился мерный приглушенный стук машин, субмарина жила ровной, привычной жизнью. Но на душе у Гуля было неспокойно. То и дело в голову приходила назойливая мысль — бросить все и уйти.

— Субмарину можно продать в Испанию, — рассуждал он сам с собою. — Мне уже не раз это предлагали.

Гуль решил:

— Отставка! Я покажу кукиш этой старой свинье Грею. Этот грязный боров решил меня уволить! Но мои доллары надежно лежат в банке. Переберусь в Испанию. В конце концов, не все ли равно, где жить?

Он переменил положение в кресле и закурил. На минуту его мысли приняли другое направление.

— Глория, правда, девушка стоящая, но, в конце концов, можно и ее сменить, — усмехнулся Гуль. — Она, наверно, тоже не скучает… А ребятам моим все равно…

Гуль хорошо знал свою команду, набранную из отпетых головорезов, и не сомневался, что за небольшое вознаграждение успокоит их головы…

«Ну, а если все же найти «Китти»!.. Руда! О, это стоит игры, — подумал он, и глаза его загорелись алчными огоньками. — Если бы найти «Китти» и продать руду в Испанию. Вот это был бы бизнес! Сам бог видит — это была бы чудная жизнь, доллары, доллары, доллары… А доллары — это власть, это все радости жизни».

Вдруг Гуль вспомнил, что находится в русских водах, и лицо его сразу же омрачилось.

— Если я вляпаюсь здесь, мне никто и ничто не поможет… Они не очень-то жалуют пиратов… Нет, надо уходить!..

Гуль уже собирался дать команду — лечь на обратный курс, как вдруг заметил, что на экране кормового телевизора субмарины появились два водолаза. Они быстро передвигались, явно преследуя субмарину.

— Полный вперед! Самый полный вперед! — громко крикнул в микрофон Гуль.

Он понял, что его обнаружили. Но кто? И как могли водолазы очутиться на такой глубине, и притом, так легко и быстро передвигаться?

— Самый полный! — снова закричал в машинный отсек Гуль. — Только самый полный!

С грохотом заработали дюзы. Субмарина рванулась вперед, к линии границы. Там океан, там безопасность!..

На экране было видно, как водолазы понемногу стали отставать. Субмарина, набрав скорость, шла напрямик.

Но Гуль не знал, что на дне пограничной зоны его поджидали самонаводящиеся, управляемые торпеды. Он не знал также, что русские суда, проходя эту опасную зону, излучали специальный акустический кодированный сигнал, который временно выводил торпеды из действия.

Гидрофоны торпед приняли шум, излучаемый дюзами субмарины Гуля. И сразу же из головной части мощных торпед, где были расположены вибраторы точнейшего самоуправляемого механизма, раздался тонкий высокочастотный звук. Аппараты самонаведения, установленные на торпедах, автоматически перешли из режима шумопеленгования в режим эхопеленгования.

Три торпеды плавно отделились от державшего их тонкого стального тросика и, оставляя за хвостовой частью густую газовую струю, набирая ход, устремились навстречу субмарине.

— Конец, — вскрикнул Гуль, увидев на экране, что три сигарообразные торпеды, разрезая воды, летели ему навстречу. — Как только я этого не предвидел! Эти черти красные… Конечно же, иначе и быть не могло!

Но сдаваться? Нет. Это не в его правилах! Он еще попытается сопротивляться.

— Право руля! — крикнул Гуль в микрофон. — Самый полный.

Субмарина, послушная рулю, резко повернула вправо. Торпеды, на какие-то доли секунды, замерев на месте, сделали несколько спиральных движений, как бы разыскивая в потемках потерянную цель, а затем, поймав аппаратами отраженное звуковое эхо, шедшее от корпуса субмарины, уверенно, полной скоростью устремились ей вдогонку. Было видно, как изображение движущихся торпед быстро вырастает на экране телевизора…

Не помня себя от страха, понимая, что дальше бороться уже бесполезно, Гуль бросился к щитку и выключил экран, смотреть в лицо смерти он не мог, на этот раз нервы его сдали.

И в ту же секунду что-то подкинуло его и со страшной силой бросило об пол. Он услышал оглушительный взрыв.

Это было последнее, что Гуль слышал. Огромная субмарина, как яичная скорлупа, раскололась на несколько частей и медленно пошла ко дну. Точно провожая ее в последний путь, вокруг тонущих обломков кружились мелкие рыбешки; потом они уплыли, и над останками когда-то опасной подводной лодки, мирно закачалась тонкие стебли морских водорослей.

Субмарина капитана Гуля перестала существовать.

8. Тайна атомохода «Китти»

Жизнь на «Океане» шла своим чередом. Точно в установленное время сменялись вахты, матросы придирчиво поддерживали чистоту в служебных помещениях, на палубе, в каютах. И только капитан Воробьев почти не отходил от экрана подводного телевизора. Рядом с ним неотлучно находился Хиль. Он заметно нервничал и все время делал какие-то вычисления в своей записной книжке.

— Это будет ужасно, — бормотал он. — Такие убытки!..

Внезапно в районе запретной зоны выросли два огромных водяных столба. «Океан» качнуло с кормы на нос. Все, кто были в этот час в каютах, выбежали на палубу.

— Что это? — спросил мистер Хиль, обращаясь к Воробьеву. — Что это значит?

— Это значит, — ответил Воробьев, — что где-то поблизости на большой глубине произошел взрыв огромной силы.

— Взрыв? Отчего?

— Видимо, торпеда, а то и две, попали в подводную лодку. Тут ведь, знаете, пролегает наша государственная граница, а мы держим ее на замке…

— Да, — многозначительно проговорил предприниматель. — Да, да!.. Теперь все понятно. Благодарю за разъяснение. Полагаю, что уважаемый мистер Грей не досчитается теперь одной субмарины. Таким образом, мы с ним квиты… Правда, я потерял больше, моя «Китти» с грузом стоит дороже его проклятой лодки…

— Ничего, мистер Хиль, не расстраивайтесь, — усмехнулся Воробьев. — Мы еще найдем вашу «Китти». Вы ведь знаете, мистер Хиль, что русские водолазы — отважный народ. И техника у нас подходящая… Словом, грустить вам не следует.

— О, кей! Вери гуд, очень хорошо сказал! — произнес мистер Хиль и снова уставился на экран подводного телевизора.

Там снова на секунду показались Ивин и Седов — и снова исчезли…

Следуя указаниям индикаторов, они настойчиво продвигались по направлению к максимальным сигналам пищака. Наконец, они увидели корпус какого-то судна.

— Вот она, наша «Китти», — воскликнул Седов, — наконец-то!

Ивин направил на судно фонарь. Вдоль киля широкой большой полосой шла пробоина с рваными краями.

— Здорово «Китти» себя полоснула. Видимо, напоролась на риф, — сказал Седов. — Но не понимаю, как это с ней произошло? Ведь капитан «Китти» знал фарватер, как свои пять пальцев, а судно это — новое и хорошо могло держать курс в любую штормовую погоду…

Водолазы осторожно проникли внутрь мертвого судна. Седов в первую очередь прошел в аппаратную и склонился над приборами.

— Все ясно, — сказал он через несколько минут, распрямляя спину. — Какой-то подводный пират, оснащённый мощной техникой, сумел при помощи дальнодействующих атомных излучателей вывести приборы «Китти» из строя. Судно потеряло управление. А в море, как помните, свирепствовал шторм… Дальнейшая картина ясна…

Картина, которую нарисовал Седов, обследовав приборы «Китти», была совершенно верна. Действительно, направив на атомоход мощные излучатели, Гуль вывел технику корабля из строя.

Не прошло и минуты, как «Китти» свернула с курса и, беспомощно рыская в океанских водах, пошла прямо на остров Питт.

Гуль хотел нагнать «Китти», взять ее на буксир, отвести в какую-нибудь укромную гавань и забрать ее груз… Но сильный шторм, который с каждой минутой разыгрывался все больше и больше, не позволил ему произвести этот маневр. Подгоняемая ветром, «Китти» резко увеличила скорость. Гуль видел, как она приближалась к каким-то треножным мачтам, которые, как ему казалось, стояли прямо в бушующих и ревущих волнах. Он догадался, что это была русская метеорологическая станция на острове Питт…

На карте было обозначено, что в этом месте мореходу грозят густые ряды мощных рифов. Боясь продырявить борт субмарины, Гуль прекратил преследование и издали наблюдал, как судно беспомощно кидало с волны на волну, «Китти» несло прямо к острову. Вскоре огромный вал подхватил, ее и на мгновение, как бы поднял над островом…

Над водой мелькнуло красное днище «Китти». Гуль видел, как, будто в предсмертной агонии, по воде замолотили винты корабля. Раздался треск — «Китти», наскочив на скалу, повалилась на борт и, описав дугу, начала носом погружаться в воду.

Прошло еще пять минут — и на поверхности, кроме высоких волн и согнутой мачты островной метеостанции, ничего не осталось.

«Сорвалось!» — выругался Гуль.

Но терять драгоценный груз он не хотел, Поэтому он решил обязательно найти «Китти».

— Такими «призами» не бросаются, — сказал он сам себе, — «Китти» — не булавка, найдем.

И, приказав погружать субмарину, он удобно уселся в кресле перед экраном подводного телевизора.

А что произошло с подводным пиратом на дне моря — читатели уже знают.

9. Задание выполнено

Найдя «Китти», Ивин и Седов всплыли на поверхность, к борту «Океана», и по трапу поднялись на палубу. Сняв скафандры, они рассказали о том, что с ними произошло на глубине.

— На сторожевом поле морской границы погиб неизвестный подводный корабль, — доложил Седов Воробьеву. — Судя по всему, он вывел из строя аппаратуру «Китти», и это привело к гибели атомохода…

— Да, да, — подхватил мистер Хиль, — я уверен, что это не случайность. Это была субмарина Грея, которая охотилась за «Китти». Грей решил перехватить руду, которую везли в Россию. Я могу с кем угодно держать любое пари, что это так и есть…

— Ну, и дьявол с ней, с субмариной, — сказал Воробьев. — Жаль вот команду, люди все погибли…

— Страховая компания выплатит вознаграждение семьям погибших членов экипажа, — спокойно возразил мистер Хиль.

— Ну, вознаграждение, — это еще не все, — невесело усмехнулся капитан Воробьев.

— Не все, но очень многое, — цинично улыбнулся мистер Хиль, он вспомнил, что хорошо застраховал «Китти», так что за судно он не в убытке. — Жаль, конечно, капитана Артура и команду, но что поделаешь — такова судьба моряка…

— В нашей стране без риска бизнеса не сделаешь, — закончил он свою мысль.

…Через два часа по координатам, данным Седовым, «Океан» подошел к месту гибели «Китти», и в подводный телевизор стало видно то, что осталось от атомохода.

— Как, капитан, сможете вы поднять «Китти»? — спросил мистер Хиль Воробьева.

— Не пройдет и часа, как все будет в порядке.

— О’кэй! — удивился Хиль. — С глубины двести метров!.. Да, Россия, видно, далеко обогнала наши добрые штаты!

«Океан» остановился точно над «Китти» и на тросах спустил к ее корпусу специальные электромагнитные присоски. На экране телевизора было ясно видно, как присоски прилипли к бортам, палубе, к носу, к корме атомохода. Вскоре десять присосков, как пиявки, облепили «Китти».

— Включить сверла! — приказал капитан Воробьев.

По электрокабелю к присоскам был подан ток. Сверла врезались в металл обшивки корпуса «Китти». Когда отверстия были готовы, сверла остановились, и по стальным тросам отверстия опустили надувные понтоны.

— Дать сигнал наполнения!

С пульта управления судна в воду пошел акустический сигнал. Сигнал был принят автоматическим реле наполнительного устройства понтонов.

— Малый задний! — передал в машинное отделение Воробьев. «Океан» стал медленно отходить от места гибели «Китти». Все напряженно смотрели на место, где должна всплыть «Китти». И в самом деле, через несколько минут на поверхности спокойной воды стали появляться воздушные пузыри.

— О! Колоссально! Колоссально! — воскликнул мистер Хиль. — Русский ум — колоссальный ум!

Но он явно нервничал, опасаясь, что «вдруг», что-нибудь у моряков «не выйдет»… Ивин и Седов сидели на раскладных шезлонгах и, дымя предложенными мистером Хилем сигарами «Гаванна», тоже смотрели на воду, но гораздо спокойнее, чем американский делец, они были уверены, что отечественная техника не откажет.

И они не ошиблись — вскоре метрах в ста пятидесяти от носа «Океана» вода словно закипела. Большие пузыри, лопаясь и набегая друг на друга, окрашивали поверхность моря в белый цвет.

— Сейчас «Китти» появится на поверхности, — сказал Седов. — Смотрите, вот она!

Разрезая бурлящую поверхность, над водой медленно всплывал корпус атомохода.

Громкое «ура» пронеслось по палубе «Океана», моряки приветствовали отважных водолазов.

— Ну, вот и ваша «красавица», — сказал капитан Воробьев, обращаясь к Хилю.

— «Красавица», пробормотал тот. — Да, она в самом деле красавица — моя «Китти»…

Над водой уже виднелся нос «Китти», всплыли обломки деревянного рангоута, потом вынырнул и весь корабль, поддерживаемый огромными понтонами. Теперь все отчетливо видели зияющую пробоину, из которой с шумом бежала вода.

— А как же субмарина, — вдруг забеспокоился Хиль. — Она ведь тоже денег стоит. Она — приз победителей…

— Ну, субмарина — это дело другое, пират получил, что ему положено, и пусть останется там, куда попал по своей же вине, — ответил Воробьев, и брови его сурово нахмурились. — Пусть это будет уроком для других…

Мистер Хиль смущенно замолчал.

Тем временем «Океан», взяв на буксир пострадавший атомоход, повел его на мелководье, к западной стороне острова Питт.

Наблюдая в бинокль за приближающимся островом, Седов увидел на берегу фигуру Нины Владимировны. Она приветственно махала белым платком в сторону спасательного судна, и Седов почему-то почувствовал глубокую уверенность, что еще не раз встретится с этой славной, отважной девушкой.

Борис Воронов

Снаряд инженера Попова

Фантастическая повесть

«Флаг Родины» ежедневная газета Черноморского флота; №№ 20, 21, 22, 24, 25. 1958 г. Севастополь.

1. Защита изобретения

Несколько рядов электромобилей выстроилось на площади у высотного здания научно-исследовательского института аварийно-спасательной службы. Атомные часы на здании показывали без четверти десять, когда на площадь плавно приземлился двухместный пассажирский вертолет.

Кандидат технических наук инженер Попов, высокий блондин, поставив машину в квадрат стоянки у подъезда здания, захлопнул дверцу и быстро направился к эскалатору. Движущиеся ступеньки лестницы подняли Валентина Михайловича к широкой прозрачной пластмассовой двери парадного входа. Фотореле любезно открыло дверь в вестибюль. Попов торопился на заседание научно-технической комиссии. Он оставил на вешалке синтешелковый плащ, шляпу и вошел в лифт. Через несколько секунд кабина подъемника плавно доставила Валентина Михайловича на площадку десятого этажа. Попов хорошо знал расположение помещений судо-подъемного отдела. На ходу расстегивая молнию портфеля, он легкой походкой прошел в зал. Там его уже ждали представители из Академии наук, инженеры и товарищи по заводу. Многие и раньше часто сталкивались с Валентином Михайловичем по работе и, зная его точность, не беспокоились, что до начала доклада оставалось всего пять минут. Но те, кто об этой точности не знал, уже ерзал от нетерпения в креслах.

— Может быть, запоздает Попов? — спросил инженер Васильев, посматривая на пустующую сцену, где перед комиссией был поставлен закрытый небольшой ширмочкой снаряд Попова.

— Что вы! — ответил ему пожилой, с седеющими висками, академик Соколов. — Мы-то уж узнаем Валентина Михайловича.

Вдруг в зале все повернулись в сторону сцены. Раскланиваясь на ходу, Попов взошел на кафедру, оглядел присутствующих и, секунду помолчав, улыбнулся и открыл портфель.

— Сегодня я должен! Рассказать о новой конструкции судоподъемного снаряда, изготовленного на нашем заводе. Вам всем хорошо известно, что до сего времени перед нами стояла проблема глубоководного подъема затонувших судов. Разрешите, я вам приведу несколько цифр. За истекшее трехлетие на всех океанах и морях земного шара от различных катастроф, аварий утонуло судов общим водоизмещением на семьсот тысяч тонн. Из них различными судоподъемными организациями, по данным статистических бюллетеней, поднято судов всего лишь на сто десять тысяч тонн, а остальные шестьсот тысяч и до сего времени остаются недоступными на глубине. Вы теперь хорошо можете представить эту материальную потерю для человечества. Особенно, если учесть, что современные суда изготовлены из нержавеющей стали, не подвергающейся разрушениям. Раньше подъем судов ограничивался тем, что водолаз не мог в скафандре работать на глубине свыше двухсот пятидесяти метров, а глубоководные панцирные скафандры обеспечивали погружение водолаза лишь до четырехсот метров.

Валентин Михайлович посмотрел в зал. Все внимательно слушали его, некоторые записывали речь Попова на карманные магнитофоны.

Попов подошел к экрану и включил светокарту, где были крестиками, помечены затонувшие суда, рядом стояли цифры, обозначающие глубины.

— Видите ли, уважаемые коллеги, в основном все еще не поднятые суда покоятся на глубине свыше пятисот метров. Они хорошо могут быть просмотрены подводными телевизорами, но, увы, недоступны!

— Как же их поднять? — не выдержав, спросил Попова Васильев.

Валентин Михайлович встретился взглядом с инженером.

— Николай Иванович! Я понимаю ваше нетерпение. Ваша конструкция магнитноакустического разведчика безотказна, и в большинстве случаев места гибели были обнаружены им. Так вот…

Попов подошел к ширме и, раздвинув ее, легко выкатил на тележке свой судоподъемный снаряд, потом подошел к кафедре и нажал на одну из кнопок пульта. На светоэкране появился чертеж снаряда.

— Разрешите доложить вам устройство, — обратился к присутствующим изобретатель.

Включив лучевой фонарик, он начал объяснять.

— После обнаружения места гибели, используя подводный телевизор и это судоподъемное устройство, можно легко поднять судно любого водоизмещения даже с небольшого катера.

По залу прошла волна удивления.

— Да, да, товарищи. Теперь для этой цели водолазы больше не понадобятся.

— Ну как же, Валентин Михайлович, без водолазов? — снова, не выдержав, спросил Васильев.

— Вот корпус. — Попов показал светоуказкой на сигарообразный снаряд. — Он предназначен для создания нулевой плавучести всей аппаратуры, которая размещается следующим образом. Здесь впереди имеется электромагнит. Назначение соленоида — притягиваться к корпусу судна. А это рули глубины, — Попов показал на оперение, состоящее из двух горизонтальных и вертикального рулей.

— Движение снаряда в воде производится за счет реактивного водяного двигателя. Двигатель работает по принципу движения каракатицы. В этом цилиндре (Валентин Михайлович стал водить светоуказкой по экрану) располагается поршень, впереди имеется клапан. Поршень имеет прямолинейно-возвратное движение. Движется он за счет переменного магнитного поля.

— Таким образом, — продолжал Попов, — снаряд не имеет ни сальников для вала с винтом, ни электродвигателя. Все его детали находятся в воде, и поэтому снаряд, за исключением дифферентовочного баллона, не имеет пустоты, значит, он не боится и колоссальных глубоководных давлений. Мы его испытывали давлением в тысячу атмосфер.

— Теперь объясняю принцип управления движением снаряда.

Попов нажал на вторую кнопку пульта, и экран засветился зеленоватым светом. Потом появились кадры, снятые на водном полигоне. Короткометражный фильм сопровождался дикторским текстом:

«С борта небольшого катера в воду сброшен судоподъемный снаряд инженера Попова».

На поверхности воды появился сигарообразный снаряд. От него тянулся тонкий кабель управления. Когда успокоилась поверхность, снаряд медленно пошел в воду за счет принятия балласта в дифферентовочный баллон. Из его кормовой части выходила струя воды. Оператор, управляя с борта катера, переложил рули на погружение и, действуя вертикальным рулем, подвел его к утопленной большой толстостенной цистерне.

Диктор между тем пояснял происходящее:

«Снаряд подошел к имитируемому цистерной борту корабля. Оператор включил магнит и акустическим вибратором проверяет толщину борта. Отметчик показывает, что в данном месте материал обшивки цистерны имеет малую толщину. Оператор обесточивает электромагнит и, действуя рулями, подводит к другому месту цистерны. Отметчик показывает достаточную толщину металла. Электромагнит прижимает снаряд к цистерне, ставя корпус снаряда вертикально к борту».

В этом месте Попов выключил экран.

— Надеюсь, эта часть вам понятна? — Спросил он присутствующих.

— Но разве электромагнитом можно поднять суда больших водоизмещений? — спросил какой-то молодой доцент.

Валентин Михайлович улыбнулся, увидев, с каким любопытством и настороженностью смотрели на него члены комиссии и все присутствующие.

— Конечно, подъем судов с помощью сверхмощных электромагнитов — это удел писателей фантастических рассказов. Но мы, товарищи, решили этот вопрос. Подъем судов не требует колоссальной энергии, которую фантасты, не подсчитав, придавали магнитам! Дело гораздо проще. Смотрите.

Валентин Михайлович снова включил экран. Чертеж показывал головную часть снаряда.

— Вот здесь, — Попов показал светоуказкой, — в середине катушки электромагнита располагается ствол пушки. Как видите, в нее вставлен гарпун. Пушка работает по принципу известного вам водолазного подводного дыропробивного пистолета. Подведя снаряд к прочному месту борта и направив электромагнитом снаряд, оператор замыкает контакт. Электрозапал срабатывает, и гарпун проникает в корпус судна. Назад он не может выйти, его удерживают вот эти автоматические откидные стопоры. К стержню гарпуна прикреплен трос. После каждой пробивки электромагнит обесточивают, и снаряд отводят для перезарядки и последующего прострела судна.

Попов снова включил короткометражный фильм.

«Внимание! — послышался голос диктора. — Оператор производит обстрел корпуса».

Из динамика послышался глухой выстрел. Корпус снаряда на экране отскочил назад и снова прижался к борту цистерны в стороне. На экране хорошо было видно, как прочный гарпун легко вошел в двухсантиметровый корпус цистерны. От гарпуна вверх шел трос, конец которого на поверхности был прикреплен к буйку. После этого снаряд своим ходом пошел вверх для перезарядки.

Попов выключил экран. Несколько секунд, пораженные простым способом глубоководного подъема судов, присутствующие молчали, потом в зале раздались аплодисменты.

2. Гибель атомохода

Океан бушевал. Волны обрушивались на берег острова Свобода, с грохотом разбиваясь о скалы.

С моря остров казался необитаемым, и только внимательно вглядевшись, можно было метрах в ста от берега, в расщелине скалы, заметить одноэтажный пластмассовый домик. В нем расположилась метеорологическая станция.

В этот день, как и всегда, за стенами станции шла обычная деловая жизнь. Синоптик-радистка Нина Соловьева, черноглазая, невысокая девушка, сидела у пульта управления, наблюдая за показаниями приборов.

Висящие у входа в комнату стенные радиевые часы мелодично пробили два. Начальник станции Владимир Иванович Лось, склонившись над картой, рассматривал свой район.

— Так, — бормотал он, делая какие-то вычисления. До острова от нас семь миль. Значит…

Остров Лебяжий был авангардом станции. Там были расположены самые удаленные от материка автоматические приборы, замерявшие температуру воздуха, влажность, давление атмосферы, силу и скорость ветра, уровень воды, соленость ее и вообще все то, что представляло интерес для метеорологов.

— Как там, на Лебяжьем? — вдруг повернулась к Лосю Нина. — Погода совсем разбушевалась.

— Боюсь, приборы не отказали бы, — ответил Лось, взглянув в окно. — Давайте-ка посмотрим, как там дела.

Нина включила стереотелевизор станции. На экране появилось изображение острова. Казалось, что он весь был залит водой. Волны перекатывались, разбиваясь о треножники мачт контрольных станций. Видно было, как вибрировали стойки.

— Дайте вращение приемнику, — попросил Владимир Иванович.

Изображение острова медленно поплыло по экрану. Везде была вода. Нина и Лось внимательно всматривались вдаль.

— Ничего, мачты не сорвет, пройдет шторм — подправим, — проговорил Лось успокоительно.

Нина включила радиоприемник и надела наушники. Эфир был наполнен обычными передачами. Звучала реклама на различных языках, слышалась концертная музыка, на некоторых волнах завывал джаз.

— Океан точно взбесился, а в эфире легкая музыка, — проговорила девушка.

Лось включил тучевой локатор. Стрелка одного из приборов резко подпрыгнула вверх.

— Смотрите, Нина, какие плотные тучи идут на континент.

Локатор, принимая тяжелые тучи, показывал на счетчике большую скорость движения.

— Через час они достигнут континента, надо предупредить выпадение града… Видите, Нина, — начальник показал на шкалу прибора, — эти тучи прольют крупный град, как только попадут в слои воздуха с более высокой температурой. Плохо придется полям, если мы не успеем.

Нина вспомнила, как неделю назад, собираясь с Лосем вылететь на смену партии, она собирала букеты васильков, любуясь спелыми, тяжело налившимися колосьями хлебных полей.

— Да, и сады могут пострадать. Эти тучи большой район заденут, — тревожно выразила вслух Соловьева свою мысль.

Владимир Иванович ничего не ответил. Сосредоточенный, он подошел к щиту, вделанному в одну из стен помещения и, включив решающе-счетную машину, дал команду рассчитать необходимое количество противоградовых ракет, их траектории и высоты разрывов.

Аппаратура решающе-счетной машины, принимая отраженные радиоволны локатора и электрических полей грозовых туч, через несколько минут произвела необходимые вычисления. Лось нажал на одну из кнопок пульта управления. Из датчиков станции на батарею ракет пошли электрокоманды.

Установленные на специальной площадке невдалеке от станции, ракеты пришли в движение. Множество направляющих, похожих на короткие рельсы, стали принимать заданные углы возвышения, разворачиваясь в разные стороны навстречу летящим тучам. Наконец, на щите загорелась индикаторная лампочка, прогудел электроревун.

— Батарея готова. Включить телеприемник станции!

Лось нажал на одну из многочисленных кнопок пульта.

Сквозь рев ветра были слышны звуки высокого тона стартующих ракет. На экране хорошо было видно как, шевельнувшись на направляющих, ракеты выбросили облака белого дыма и стрелами ринулись ввысь. Уже через несколько секунд они, достигнув несущихся туч, начали разрываться небольшими красноватыми облачками. Каждая метеоракета имела в головной части заряд с порошком йодистого серебра. Микроскопическая серебряная пыль, подхваченная струями воздуха, разносилась по всем направлениям. На экране стереотелевизора хорошо было видно, как в небе стали появляться просветы. Тучи надвигались на остров в сторону континента. Но они редели, разрывались на куски, точно их рубил невидимый меч.

— Коагулятор действует безотказно, восхищенно проговорил Владимир Иванович.

Там, в воздухе, каждая пылинка заряда притягивала влагу, отчего она, становясь тяжелой, падала вниз. Когда тучи достигли острова, на него извергся поток крупного града и дождя.

Было слышно, как гранулы били по крыше, стенам, окнам метеостанции. Со склонов острова потекли потоки воды.

Так продолжалось около двадцати минут.

Нина Соловьева, лишь изредка поглядывая вверх, продолжала обзор горизонта. Ей было приятно, что они не пропустили градовых туч на континент и оказали неоценимую услугу совхозам края.

Неожиданно в эфире раздались сигналы бедствия.

— Владимир Иванович, кто-то попал в беду. Сигналы принимаю по УКВ.

— Вот еще этого не хватало в такую погоду? — забеспокоился Лось и подошел к Соловьевой.

— Это автоматическая корабельная станция подает сигналы. Судя по ультракоротковолновому диапазону, это где-то совсем недалеко.

— С кем случилось несчастье? — взволнованно промолвил Лось, включая радиопеленгатор.

Электромотор антенны начал вращать рамку. На экране азимутного приемника радиопеленгатора появились два луча, медленно сходясь вместе.

— Северо-восток! — воскликнула Соловьева.

Автоматически антенна прекратила свое вращение.

— Это в районе Лебяжьего… Ну и дела… Свяжитесь с континентом. Видимо, на судне вышли из строя передающие устройства, — быстро произнес Лось. — Включите телевизор, осмотрите горизонт.

Соловьева нажала на ряд кнопок, и на экране снова появился скалистый остров. Прямо на него, с большим креном на правый борт, шло судно.

— Это атомоход! — определил Владимир Иванович по обтекаемым надстройкам судна.

Но не успел он закончить фразу, как большая волна подхватила судно. На экране показалось красное днище атомохода. Было видно, как он бортом врезался в один из многочисленных пиков надводных рифов. Еще волна — и все исчезло. Экран приемника засветился спокойным голубоватым фоном.

— Станция на Лебяжьем повреждена… Корабль погиб… Передайте о случившемся на континент, — упавшим голосом сказал Лось и, закурив папиросу, в волнении начал ходить по комнате.

Нина почти вплотную наклонилась к микрофону передатчика.

— «Альфа», «Альфа»! Говорит «Омега». В районе острова Лебяжий погибло неизвестное судно. Разбило станцию. Связь установить не удалось.

Владимир Иванович подошел к Соловьевой.

— Добавьте, — обратился он к ней. — Глубина у острова пятьсот метров. Остров окружен подводными рифами. Помощь оказать нельзя. Шторм десять баллов. Лось… Все…

3. На подъем атомохода

Когда Попов возвращался с доклада к своему вертолету, его в вестибюле нагнал Васильев.

— Валентин Михайлович, вас срочно просит к себе директор аварийно-спасательного управления Горелов.

— Зачем?

— Не знаю.

— Летим! — коротко бросил Попов.

Они вошли в вертолет и через десять минут сели на специально оборудованную крышу управления. Там их уже поджидал секретарь директора.

— Прошу, Валентин Михайлович. Директор ждет вас.

Попов и Васильев вместе с секретарём вошли в лифт, который их доставил к площадке кабинета директора. Васильев остался в приемной. Когда Попов вошел в кабинет, навстречу ему из-за письменного стола поднялся невысокий, плотный седой человек.

— Извините, что потревожил вас, Валентин Михайлович. Дело срочное… Только что из Владивостока получена радиограмма. На Охотском море вблизи острова Лебяжьего затонул наш атомоход «Звезда» с грузом нового антибиотика. Получено приказание найти и поднять судно. Время очень дорого, так как антибиотик от воды может испортиться. Это очень ценный и дорогой груз! К сожалению, о команде атомохода ничего неизвестно. Предполагается, что произошла случайная авария реактора. Надеюсь, команду найдем.

Попов внимательно слушал директора.

— Я прошу вас отправиться на остров испытать свой судо-подъемный снаряд. Вот вам и практическая проверка. А защитили вы проект блестяще! Я из кабинета наблюдал по телевизору…

Горелов замолчал.

— Я готов, товарищ директор! — ответил решительно Валентин Михайлович.

— Тогда ознакомимся с предполагаемым районом гибели «Звезды», — сказал Горелов, подводя Попова к карте. — Учтите, здесь подводные рифы. Если удастся поднять атомоход, его следует отбуксировать к острову. Там есть отмель.

Горелов стал показывать район.

— А как же будет произведен поиск «Звезды»? — спросил Попов.

— К Лебяжьему из Владивостока уже вышло судоподъемное судно «Седов», на нем установлены телевизионные акустикомагнитные искатели инженера Васильева.

Попов улыбнулся.

— Что это вы? — спросил Горелов.

— Удачное обстоятельство! У вас в приемной сам. Николай Иванович. Он, видимо, чувствовал, что и ему придется отправиться в путь.

— Да! — прервал Попова Горелов. — Вылет через час. Я отдал приказание, чтобы ваш снаряд погрузили на атомолет. Пилот ожидает на атомодроме.

4. Судьба команды «Звезды»

Атомоход «Звезда» шел своим обычным рейсом из Калькутты во Владивосток. Капитан судна Виктор Владимирович Михайлов торопился в базу.

— Что-то не нравится мне сегодня океан, смотрите, Николай Петрович, — обратился он к механику Колосову, который, расположившись в мягком кожаном кресле, наблюдал за показаниями приборов реактора.

— Да! — с тревогой в голосе ответил механик. — Океан точно взбесился. Вода так и норовит опрокинуть судно.

И точно желая подтвердить его слова, большой вал темно-зеленой воды, поднявшись горбом, обрушился на надстройку мостика. Через окно рубки хорошо было видно, как побелевшая от пены вода, на секунду замерев, быстро покатилась к противоположному борту.

— Нам во что бы то ни стало надо успеть в базу, продолжал с беспокойством Михайлов. — В этом антибиотике нуждаются люди, от нас зависит сейчас жизнь многих.

Капитан посмотрел на курсограф. Писчик автоматического курсографа на ленте вел ломаную кривую. «Здорово сносит с курса. Как бы не наскочить на рифы», — подумал он.

Взглянув на механика, Михайлов заметил на его лице тревогу.

— Что там у вас? — спросил он у поднявшегося с кресла Колосова.

Николай Петрович, расставив широко ноги, стоял у пульта, и внимательно смотрел на показания приборов.

— Кажется, что-то с реактором. Неужели автоматика отказывает?

На большом контрольном щите то и дело загоралась красная индикаторная лампочка. Стрелки приборов, показывающие степень радиации реактора, резко проходя красную черту, отклонялись почти до самого конца шкалы.

— Виктор Владимирович, — серьезно посмотрев в глаза капитану, сказал механик, — нам всем угрожает лучевая болезнь. Реактор сейчас излучает смертельные лучи. Смотрите, приборы показывают около тысячи рентген.

Колосов быстро вращал штурвальчики, включал и выключал рубильники, стараясь опустить в недра реактора кадмиевые стержни, которые должны были принять на себя поток нейтронов и этим затормозить реакцию урана в котле.

— Ничего не выходит. Вероятно, от болтанки где-то заклинило или оборвалась цепь в системе управления.

На лице Колосова появились капельки пота. Он лучше всех понимал, что неожиданно вышедший из повиновения реактор в лучшем случае может поразить всю команду своими невидимыми лучами, а в худшем — вызвать взрыв всего уранового котла.

— Надо спасать команду! Время не терпит, Виктор Владимирович… Сейчас ваше присутствие в рубке лишнее. Находиться вне биокамеры опасно…

Капитан включил трансляционную установку и наклонился к микрофону:

— Внимание, говорит капитан «Звезды», — произнес он четким, твердым голосом. — На судне вышел из строя реактор. Всему экипажу немедленно войти в защитную камеру. Это мой приказ.

Потом капитан снял ленту с курсографа и, захватив, судовой журнал, покинул рубку.

Механик достал из аптечки две таблетки, которые на некоторое время могли бы защитить организм от проникающей радиации и быстро проглотил их.

«На пять минут хватит», — подумал он и, нажав на кнопку автоматической аварийной станции, привел ее в действие. Через минуту реактор перестал выделять избыточные нейтроны. Температура в котле начала падать. Остановились турбины. Винты атомохода прекратили вращение. Теперь «Звезда» из мощного судна превратилась в неуправляемую металлическую посудину, судьба которой была полностью во власти стихии.

Колосов взглянул на радиолокатор. На экране появилась светящаяся точка.

Это был остров.

Еще раз, осмотрев рубку, как бы прощаясь с ней навсегда, Николай Петрович быстро направился в камеру. В нее он вошел последним.

Михайлов вопросительно посмотрел на механика и по его сжатым губам понял, что все средства снова ввести в режим реактор исчерпаны.

Биологическая спасательная камера являлась убежищем для команды. Ее толстые стены не только защищали людей от смертоносных лучей радиирующего котла, но и в случае гибели судна могли выдержать большое давление воды, а затем и поднять команду на поверхность.

Вдруг послышался резкий скрежет, весь корпус вздрогнул.

«Наскочили на риф!» — пронеслось в голове Колосова.

Сильный толчок повалил людей с сидений. Выключилось освещение. В наступившей тишине было хорошо слышно, как через борт начала поступать вода внутрь корпуса.

Михайлов первым поднялся на ноги, включил аварийный свет.

— Всем взяться за поручни! — приказал он.

Эта команда была своевременной, атомоход резко накренился на правый борт. Креномер камеры показывал двадцать градусов.

— Внимание, товарищи! Сейчас будем всплывать, — спокойно проговорил механик.

В этот момент еще раз подхваченная большой волной «Звезда», как бы прощаясь с морем, поднялась над залитым островом. Ударившись форштевнем в треногу мачты станции, она свернула в сторону и начала медленно погружаться носом в пучину. Вскоре над ее палубой сомкнулась вода.

Когда атомоход начал погружаться, Колосов произвел выстрел камеры. Цилиндр аварийно-спасательной камеры под воздействием пороховых газов вылетел из корпуса судна и пошел вверх. Вскоре он уже покачивался на поверхности.

Шло время. Понемногу успокаивался шторм. Члены экипажа для того, чтобы легче переносить болтанку, лежали в подвесных гамаках. Внутри камеры все это время бесперебойно работала регенерационная установка, очищающая воздух от углекислоты. Дышалось легко. Николай Петрович отдраил иллюминаторы. Через кварцевые круглые окна было видно, как смирялся океан.

Виктор Владимирович, связавшись по рации с континентом, держал непрерывную связь. Ему обещали, как только стихнет ветер, прислать помощь. Поэтому он, наблюдая за компасом и лагом, все время вел вычисление, определяя свое местонахождение в океане. По его расчетам, камера была в сорока пяти милях от острова Лебяжий.

На душе у него было отвратительно. Он то и дело возвращался к мысли, что не успел доставить дорогостоящий антибиотик, не смог помочь людям, которые в нем сейчас очень нуждались. Жаль было и нового судна, которым он командовал уже около года. Виктор Владимирович знал, что антибиотик, изготовленный из особых южных растений, все же значительно дороже атомохода, которые отечественная промышленность на автоматических судостроительных заводах выпускала сериями. Но все же это был его любимый корабль…

— Что вы там рисуете? — спросил он вдруг Колосова.

— Да вот, нет худа без добра, — ответил Николай Петрович. — Кое-какое техническое усовершенствование. Надо на судах, обслуживающих экваториальные зоны, во-первых, все электрооборудование и механизмы покрыть гидрофобными соединениями, чтобы они не коррозировались, а вот эту автоматическую схему сделать так… — механик протянул капитану блокнот с чертежом. — По-моему, эта схема, если ее внедрить на новом атомоходе, будет защищена от вероятного выхода из строя при большой болтанке и вибрации.

Михайлов взял блокнот. Не успел он вникнуть в смысл предложения механика, как загорелся сигнал вызова.

— Я Михайлов. Перехожу на прием, — произнес капитан и включил динамик.

Из эфира донесся голос диспетчера аварийно-спасательного управления морского театра.

— Как ваше самочувствие?

— Отличное. Колосов изобретает даже.

— Держитесь, товарищи. По нашему прогнозу шторм через два часа утихнет. К месту гибели «Звезды» для подъема атомохода вышло аварийно-спасательное судно «Седов». Воронцов примет вас на борт.

Команда знала, что Родина еще никогда не оставляла без своей заботы тружеников ее морских просторов.

5. Воскрешение атомохода

Атомолет стремительно поднялся в небо. Через три минуты он достиг высоты в двадцать тысяч метров и со скоростью пять тысяч километров в час стал держать курс к Лебяжьему. Атомолет, напоминающий удлиненную стрелу, казалось, неподвижно висел в воздухе. В герметической кабине не чувствовалось никакой вибрации. Полет атомолета можно было определить лишь по калейдоскопически меняющимся облакам, которые в голубом воздухе мелькали внизу.

У Попова и Васильева впереди было два с половиной часа. Оба изобретателя еще раз для убедительности проверяли судоподъемный снаряд, поставленный посередине просторной кабины. Механизмы снаряда работали безотказно.

Пилот прервал их занятие, предложил сесть в кресло и закрепиться ремнями.

— Приводняемся к месту! Пятнадцать тысяч километров от Ленинграда пройдено за два с половиной часа.

Атомолет был новейшей конструкции. Васильев и Попов на таком корабле летели впервые.

— Валентин Михайлович, а зачем в кресло да еще и ремнями обвязываться?

— Как же иначе? Мало ли что может при посадке произойти. В аварийном случае пилот скатапультирует кабину, а мы на парашюте спустимся! — ответил, улыбаясь, Валентин Михайлович.

Васильев потуже затянул ремни.

— Ничего. Это я пошутил, — засмеялся Попов.

— Идем на посадку! — предупредил пилот.

Сбавив скорость за сто километров до места посадки, атомолет по пологой кривой пошел на снижение. На высоте семь тысяч метров он пробил облака. А еще через несколько минут атомолет плавно коснулся воды. В иллюминатор теперь хорошо был виден приближающийся «Седов». Замедлив скорость, атомолет, держась фюзеляжем на воде, близко подошел к судну. С палубы «Седова» оторвался гидровертолет. Через несколько минут Попов с Васильевым были на борту «Седова». Их встретил капитан.

— Воронцов! — представился он. — Могу вас порадовать, нами обнаружен атомоход.

— Отлично! — Валентин Михайлович пожал ему руку. — Половину дела сделали. Искатели инженера Васильева оправдали себя. Это же последнее слово техники.

— А вот и он сам! — представил Николая Ивановича Попов.

— Рад вас видеть! — обрадовался Воронцов. — Прошу в радиорубку.

Попов и Васильев спустились, вниз. Там, на большом экране, было отчетливо видно, как два прожектора, разгоняя темноту, освещали дно океана. «Звезда» лежала на правом борту.

— Здорово досталось атомоходу! — тихо проговорил Васильев, осматривая зияющую длинную пробоину.

— Рифы здесь кремневые! — осведомил Воронов. — Опасный район. Давно не бывало таких случаев. Видимо, ураган занес атомоход на рифы.

Васильев подошел к пульту управления искателей.

— Разрешите-ка, я поработаю? — спросил он у Воронцова.

— Пожалуйста!

Николай Иванович начал управлять движением подводного телевизора. Телеприемник, расположенный в небольшом движущемся стальном корпусе, обходил атомоход, показывая на экране его очертания.

— А ведь разрушение небольшое, — произнес Попов.

— Это еще посмотреть надо! — вставил Воронцов, поднимаясь со стула. — Пойду готовить снаряд.

Через полчаса судоподъемный снаряд Попова был на воде. Валентин Михайлович снова появился в рубке.

— Хорошая погодка! В море полный штиль. И не верится, что недавно шторм бушевал.

— На Охотском море перемены резкие, — сокрушенно ответил Воронцов. — Достается частенько морякам.

Валентин Михайлович, протянув с палубы в рубку кабель, идущий от снаряда, сел у экрана.

— Начнем, товарищи! — сказал он и стал оперировать кнопками на небольшом переносном пульте управления снарядом. На экране было хорошо видно, как в лучах подводного прожектора снаряд, подобно небольшой подводной лодке, погружался навстречу атомоходу.

Вскоре снаряд достиг борта «Звезды». Васильев включил дополнительные прожекторы. Со дна вверх поднимались узкие ленты темно-зеленых водорослей. Промелькнула какая-то напоминающая угря рыба. Попав в свет прожектора, она, испугавшись, резко вильнула в сторону. Вслед за диковинной рыбой проплыло два кальмара. Один из них в щупальцах держал добычу. Везде мерцали огоньки.

Попов подвел к борту снаряд и включил электромагнит.

— В хорошее место попал! — обрадовался он. — Видимо, в районе шпангоута. Прибор показывает толщину борта пять сантиметров. Вот сейчас и зацепим «Звездочку».

Вздрогнув, снаряд отскочил от борта и снова притянулся рядом. Присутствующие в рубке увидели на экране торчащий из корпуса атомохода гарпун, от него вверх шел к буйку стальной трос.

— Надо поднять снаряд для перезарядки, — сказал Попов.

Обстрел корпуса «Звезды» занял два часа. Теперь на поверхности моря плавало двадцать буйков, от которых вниз шли стальные тросы, впиваясь гарпунами в корпус атомохода.

— Пора подвести понтоны к тросам, не так ли? — спросил Воронцов.

Валентин Михайлович утвердительно кивнул головой.

Все вышли на палубу. Было около трех часов дня. Высоко в небе светило солнце, обогревая чинно сидящих на воде чаек. Некоторые из них низко парили над водой, ища рыбешку.

«Седов» на малом ходу подошел к буйкам и с помощью кранов выгрузил из трюма надувные понтоны. Команда аварийно-спасательного судна начала буксировать на катере понтоны, прикрепляя их карабинами к тросам-буйкам. Наконец эта работа была закончена.

«Седов» отошел в сторону. Двадцать понтонов, изготовленных из прочного пластического материала, сморщенные, покачивались на воде. Воронцов подал команду:

— Открыть клапаны затопления!

С пульта управления судна в воду пошел акустический сигнал. Сигнал был принят автоматическими реле наполнительного устройства понтонов.

— Малый задний! — передал в машинное отделение Воронцов. «Седов» медленно отошел на безопасное расстояние.

В этот момент, повинуясь акустической команде, поданной с судна, открылись клапаны вентиляций и кингстоны понтонов. Выдохнув воздух, поплавки быстро заполнились водой, и пошли на глубину. Достигнув борта «Звезды», карабины понтонов автоматически закрепились за подъемные тросы.

Все вышедшие на палубу «Седова» ждали торжественной минуты. Вокруг стояла тишина.

Валентин Михайлович немного волновался, хотя всем своим видом старался этого не показывать.

Когда все поплавки закрепились на тросах, наступило время подъема атомохода. Снова по команде к исполнительным реле пошел акустический сигнал. Достигнув реле, звук произвел одновременное воздействие на все понтоны. Из баллонов, расположенных внутри подъемников, начал выходить сжатый воздух, распрямляя оболочку поплавков.

Атомоход вздрогнул и покачнулся на грунте. Прошло еще некоторое время, необходимое для полного распрямления оболочки понтонов. Теперь они приобрели форму шаров и медленно начали поднимать судно.

На поверхность воды, с шипением лопаясь, всплывало множество воздушных пузырей. Вода в районе гибели «Звезды» кипела. Большие пузыри окрашивали поверхность моря в белый цвет.

— Сейчас «Звезда» появится на поверхности, — сказал Воронцов, наблюдая в выносной экран подводного телевизора. — Смотрите, вот она!

И действительно, разрезая бурлящую поверхность, медленно всплывал корпус атомохода. Громкое «ура» загремело на «Седове», моряки приветствовали появление погибшего судна. Под аплодисменты, поддерживаемый понтонами, появился корпус судна. В воде плавали пробковые матрацы, какие-то ящики и обломки дерева. Теперь все хорошо видели зияющую пробоину, из которой с шумом выливалась вода.

«Седов» взял на буксир «Звезду». Медленно и осторожно начал он буксировать атомоход к мелководью острова.

Ценный груз был спасен.

Валентин Михайлович, облокотившись на фальшборт, смотрел на воду. Надвигалось время захода солнца. Горизонт покрывался багряным светом. Солнце садилось в воду.

— Хорошо! Как хорошо на море! — произнес он вслух.

— Да, временами море очень затейливо раскрашивает себя. Этот заход нам на руку, — ответил Воронцов. — Если солнце село в воду, жди хорошую погоду.

— Валентин Михайлович, — обратился к Попову Васильев. — Смотрите атомолет нас ожидает.

Он показал на громадную длинную стрелу с короткими крылышками, качавшуюся невдалеке на воде.

— Да, сегодня часикам к одиннадцати вечера будем в Ленинграде.

— Что, любуетесь морем? — вплотную подошел к ним Воронцов. — Красиво море. И вести хорошие.

— Какие? — спросил его Попов.

— Вот, читайте, — он протянул радиограмму. Валентин Михайлович быстро вслух прочитал содержание.

— Значит команду принимаем на борт. Раненых и погибших нет. Хорошо. Как хорошо!

М. Карачёва, Евгений Карачёв

Робот Леонида

Фантастическая повесть

Орган Краснодарского крайкома ВЛКСМ

Газета «Комсомолец Кубани»; Орган Краснодарского Крайкома ВЛКСМ. №№ 115, 116, 117, 118, 119, 120, 121, 122, 123. 1967 г. Краснодар

1. Свободный поиск

Фототелеграфный аппарат щелкнул и, подмигнув оранжевым глазком-индикатором, выплюнул, очередной бланк с широкой красной полосой.

— Экстренное сообщение, — сказал необычно высоким приглушенным голосом Лео Донами и поморщился. Он никак не мог привыкнуть к странностям гелиево-кислородной атмосферы подводной станции, до неузнаваемости искажающей звук. Встав из-за стола, Лео взял бланк и вежливо передал его начальнику станции Джоану Меллону.

— Ага! — буркнул Джон, читая сообщение СНОГ — службы наблюдения и оповещения гидронавтов. — Предлагают немедленно включиться в поиски исчезнувшего технического робота с подводной буровой… сектор «икс-три-эм»… Где это?

Лео развернул карту Каролинских островов.

— Остров Пуло-Анна. Южнее нас.

Джон встрепенулся, Встал из-за стола и гулко зашагал по лаборатории.

— Район подводного бурения мантии Земли… там всегда что-нибудь случается, — раздраженно заметил он. — К черту твоя акклиматизация! К Дьяволу моя работа!.. Надо лезть в воду. Робот уникальный. Только в его умной башке иногда появляется дурь. Месяц тому назад он всплыл и упорно не желал вновь опускаться к буровой — вся годовая работа пошла насмарку.

— А какой он, этот робот? — робко спросил Лео. — Вы его видели?

— Урод на пневматических гусеницах. — Джон разочаровывающе взмахнул рукой. — Стальное чудовище с длинными клешнями. Вес две тысячи фунтов!

Лео иронически усмехнулся.

— Вам не кажется, Джо, что гибель двух гидронавтов, взрывы на скутерах, исчезновение робота — все это выглядит э… подозрительно?

— Ха! — сказал Джон. — Ты еще мало хлебал соленой водички! Пусть подозревают и разбираются что к чему агенты из ФБР! С нас хватит и того, что мы ежечасно подвергаем себя риску. Одеваемся!

Они напялили голубые гидрокостюмы, помогли друг другу закрепить прозрачные колпаки, перекинули через плечо ракетные пистолеты и спрыгнули в круглый люк выходного тамбура.

Лео опустился рядом с Джоном, подняв легкое облачко серого ила. Проверив работу газообменного дыхательного аппарата, радиогидрофона, гидролокатора, доложил:

— Аппаратура в порядке. Готов приступить к поиску.

Рядом покачивалась на толстых якорях сферическая лаборатория-дом, обросшая водорослями, с красным сигнальным фонарем на макушке, она смахивала на голову неведомого подводного чудовища с ярко светящимися иллюминаторами-глазами. Лео посмотрел вверх. Над ними с большой скоростью пронеслись тени крупных кальмаров. Джон двинулся в сторону белеющей вдали арки, поучая новичка:

— Береги энергию. Локатор включай короткими импульсами. Постоянно включенным держи «Угриный нос». Хеморецепцию знаешь?

— Знаю, — ответил Лео. — Лаборатория пахнет мускусом, ты — ландышем, а робот…

— Камфарой, — подсказал Джон. Он вдруг остановился и поднял обе руки вверх. — Внимание! Будет говорить СНОГ!

Лео только сейчас обратил внимание на прерывистое гудение в переговорном устройстве, настроенном на общую волну связи. Раздался резкий щелчок, и далекий хриплый голос сказал:

— Хелло! Старина Джо! В твоем секторе опять появились черные акулы! Уходи в укрытие. Высылаю патруль!

— Кита тебе в глотку! — проворчал Джон, отталкиваясь от дна и взмахивая ластами. — За мной, Лео! Вечно СНОГ подкидывает какую-нибудь гадость…

Они не доплыли до белой арки. На их пути стремительно промелькнули длинные черные тени. Джон сорвал с плеча ракетный пистолет.

— Стреляй!

Сигарообразный снаряд с шипением ринулся в сторону ближайшей акулы, оставляя за собой огненный бурлящий след. Лео прижался спиной к товарищу и тоже нажал на спуск. Ракета за ракетой исчезали во мраке, взрывов не было, и тени акул, словно издеваясь над гидронавтами, все уже и уже стягивали кольцо вокруг них.

— Цеторхинус максимус, — с завидным спокойствием произнес Джон. — Один из подвидов. Я прозвал их «бешеными»… Если вовремя не подоспеет патруль, они нас сожрут.

И потряс разряженным пистолетом. Лео с удивлением обнаружил, что и он успел за несколько минут израсходовать все десять ракет. Быть съеденным? Ну, нет! Лео вытащил из чехла кинжал и встал в оборонительную позу. Джон рассмеялся, затем одобрительно сказал:

— Ол райт! Только все это ни к чему. Они проглотят нас, как кит глотает планктон… А вот и обещанный патруль!

Лео оглянулся. Грозные черные тени исчезли. В поле зрения появились головастые, клюворылые животные.

— Дельфины! — с удивлением воскликнул Лео.

— Только они умеют успешно бороться с акулами, — произнес Джон. — Правда, на глубине не свыше ста метров. Теперь можно полчаса быть спокойным.

Меллон издал серию свистков, Дельфины ответили, и Лео с невольным уважением посмотрел на американца. Разговаривает с дельфинами!

Вот бы подробно расспросить Джона. Лео с сожалением поплыл за шефом, который уже достиг белой арки и вытягивал из ажурной ниши двухместный подводный скутер. Две соседние ниши были пустыми.

— Последний, — хмуро сказал Джон. — Если и этот не дай бог! взорвется, будем ходить пешком. Теперь тебе нет времени копаться в атомных кишках реактора. Садись на место водителя и на ходу изучай капризы «Морского дьявола».

— Какого дьявола? — не понял Лео.

— Скутера, — коротко пояснил Меллон. — Садись. Будем надеяться, он не превратит нас в атомное состояние.

Осмотрев реактор, Лео отрегулировал автоблокировку и включил реактивную струю. Скутер легко набрал скорость и помчался в район поиска.

Осмотр квадрата продолжался уже свыше четырех часов. Тщательно просматривались каждая щель, каждый подозрительный бугор и заросли гигантской ламинарии. Лео поочередно включал прожектор, гидролокатор, проносился на «бреющем», взмывал ввысь и оттуда обозревал зелено-голубой полусумрак.

— Все! — решительно сказал Джон. — Возвращаемся. Наш квадрат чист.

Донати заложил крутой поворот и пошел вдоль подводного склона крошечного островка Рошель.

«Автоблокировка в полном порядке, — подумал Лео. — Надо будет исследовать химический состав замедляющих стержней».

И вдруг он уловил запах камфары.

— Джо! Кажется, завоняло больницей.

— А ну, сделай круг! — скомандовал Меллон и включил свой «Угриный нос». Но сколько они ни крутились, сколько ни принюхивались, запах бесследно исчез. Лео заволновался, стал утверждать, что в последний момент отказали аппараты, но Джон авторитетно заявил:

— Подводная галлюцинация обоняния. Тебе не приходилось наблюдать световые галлюцинации? Нет? А мне приходилось…

Однажды я целый час гонялся за собственной тенью, а подумал черт знает что. Пусть меня слопает морской змей, если я вру… — Он внезапно замолчал и уставился на плоский экран локатора. Лео скосил глаза на свой, но экран был пуст. — Э… ты ничего не заметил? — тихо спросил Джон. — Нет?.. Странно! А ну, дай полный ход и вылетай на поверхность! Быстро!

Лео форсировал двигатель. Скутер с шипением выскочил наверх, и понесся по отлогим волнам к обширной лагуне с ослепительно белым песком. Лео оглянулся вокруг. На траверзе островка, примерно в трех милях, едва вырисовывался силуэт притопленного рыболовецкого судна. В мелководной лагуне Лео опустил на дно скутер, и они вплавь добрались до песчаной косы. Островок был разочаровывающе голым, необитаемым, скудным. Они остановились на пригорке, обложенном камнями.

— Лео!

— Что?

— Здесь погиб француз Рошель! Островок переименовали в знак его памяти.

— Как это произошло?

— Понимаешь, — задумчиво ответил Джон, — я все время поддерживал с ним связь. Он был особенно болтлив на своем несносном языке, и я попросил его перейти на английский. Он сказал: «Ви… жуме…», затем связь оборвалась. Его нашли вот здесь, уже мертвого, выброшенного из воды взрывной волной. А от скутера — ни кусочка!

И в этот момент в лагуне раздался взрыв. Падая, Лео успел заметить, как на том месте, где они оставили «Морского дьявола», оседал широкий водяной столб, перемешанный с паром. Когда прошла ударная волна, они приблизились к берегу лагуны, пристально посмотрели друг другу в глаза.

— Что ты теперь скажешь, Лео, — казалось, говорили глаза Джона. — Всему, виной твои недоделки-реакторы!

— Святая Мария! — говорили глаза Лео. — Третья роковая случайность? Извини, старина, но это уже закономерность, за которой что-то скрывается. Сдается мне, что ты, Джо, что-то затеял… но что? Клянусь своей матерью, но я докопаюсь до истины…

Но вместо этого Лео сказал:

— «Дьявол», взорвался, как атомная бомба!

— Угу! — промычал Джо. — Скоро, здесь появятся вертолеты СНОГ. Они перебросят нас в лабораторию.

— Понятно, — сказал Лео, вставая. — Послушайте. Джо, а не кажется ли вам странным, что скутер Рошеля — вдребезги, а сам он цел, хотя и мертв?

— Ничего нет странного, — нахмурился Джо и поспешно отвернулся. — Он был… он копался в зарослях зостеры, а скутер находился вдали…

— Он вам так сказал?

— Нет. Я так предполагаю. Брось допрашивать.

Джо молча пожал плечами. Донати крепко сжал губы. В его душе вновь зашевелилось неприязненное чувство. Теперь Лео твердо уверился, что Джо знает больше, чем говорит.

Они стояли и смотрели в разные стороны, поглощенные своими мыслями, и между ними все росла и росла невидимая, глухая стена.

Вдали послышался резкий стрекот вертолета.

Когда вертолет поднялся в воздух, Лео посмотрел вниз и заметил небольшое суденышко с высоко задранным носом и широкой кормой. Крошечные фигурки бегали по палубе. От кормы в сторону островка тянулась длинная белая полоса. Судно явно удирало, от места взрыва. Лео живо представил переполох среди команды и улыбнулся…

2. Первая заповедь

Лео проснулся оттого, что сквозь сон почувствовал, будто за ним кто-то наблюдает. Он раскрыл глаза и быстро вскочил. В каютке никого не было. В соседнем отсеке громко храпел Джо. Лео повернул голову к иллюминатору и от неожиданности едва не закричал. Сквозь толстенное силоновое стекло на него смотрел громадный меченосец, лениво пошевеливая необычно длинными грудными плавниками. Донати бросился к иллюминатору, на ходу протирая глаза. Он горячим лбом приник к прохладному стеклу, но видение исчезло. Перед ним расстилался пустынный пейзаж. Тогда Лео кинулся к автоматическому киноаппарату, трясущимися руками вынул кассету с отснятой позитивной пленкой и сунул ее в экспресс-проявительную машинку. Через три минуты тихо затрещала проекционка. На экране мелькали мелкие рыбешки, каракатицы. Вот степенно проплыл огромный скат. Рыбешки бросились врассыпную. И опять подводная пустыня. Никакого меченосца не было. Лео вытер с лица обильный пот и раскрыл чемодан. На мгновение задумался. Очень заманчиво было вот сейчас же испытать в настоящем деле глубоководный гидрокостюм с новым аквалангом, работающем на сжиженной глубинной смеси. Вот они, два сверхпрочных пластиковых баллона с преобразователем и дыхательным автоматом! Шесть часов автономного плавания! Можно и погоняться за неуловимыми меченосцами, заодно поискать металлические обломки погибшего скутера. Это — прямой его долг.

Лео поспешно натянул отливающий голубизной гидрокостюм, прицепил баллоны и дыхательный аппарат, свинтил три короткие штанги. Это было оружие и прибор. С одной стороны штанги холодно поблескивали металлические штырьки молниевого разрядника, на другом конце был металлоискатель со световым индикатором. Смешно поднимая лягушачьи ноги, Лео приблизился к люку, сполоснул маску и натянул ее на голову. Взяв в рот загубник, он нырнул и только тогда вспомнил, что вышел под воду один, без страховки. Это было грубейшим нарушением первой заповеди гидронавтов еще и потому, что Лео никого не известил о своем выходе.

Но дыхательный аппарат так хорошо работал, и так тепло было в гидрокостюме с электрообогревом, что Лео резво взмахнул ластами и поплыл вокруг лаборатории. Не встретив призрачного меченосца, Лео сориентировался по часам-компасу и поплыл в сторону сброшенного им вчера буя. Счетный механизм часов показывал 06–15.

Лео увлекся. Безотказная работа глубинного акваланга притупила осторожность. По расчету, где-то здесь разметались по дну осколки взорвавшегося «Дьявола». Лео включил искатель и поплыл зигзагами, постепенно смещаясь в сторону островка. Ярко окрашенные заросли багрянки утомляли глаза. И вдруг индикатор мигнул раз, другой и засветился оранжево-красным светом. Донати раздвинул водоросли и в неширокой расщелине рассмотрел лежащего робота. Тускло поблескивали гусеничные «ноги». Уродливые руки-клешни были согнуты и наполовину уходили в илистый грунт. Большая кабельная катушка на спине делала робот горбатым. Лео только сейчас обратил внимание на светящийся буй возле робота.

Подавляя в сердце восторг, Донати взмахнул ластами и подплыл к неожиданной находке. И тут он почувствовал, как его кто-то схватил за ноги. Лео бешено заколотил руками и ногами, стараясь освободиться. Перед маской промелькнуло щупальце с рядами желто-белых пуговиц. Вторая живая петля захватила его правую руку с оружием. Осьминог!

Только секунду находился Лео в шоковом состоянии, затем забился, стараясь левой рукой дотянуться до молниевого разрядника. Третье щупальце перехватило его туловище. Повернув голову, Донати встретился с жутко-холодным пристальным взглядом огромных глаз.

Свободной рукой Лео нащупал на штанге предохранительное кольцо и повернул его вправо. Теперь перехватить штангу и направить оружие в голову осьминога не составило большего труда. Осьминог выкинул еще одно щупальце на перехват штанги и на миг коснулся разрядника. Небольшая молния поразила чудовище. Щупальца обмякли и безвольно упали. Все еще не веря в свое спасение, Лео с яростью тыкал в голову чудовища разрядником, стараясь поразить мозг.

Убедившись, что осьминог мертв, Донати оттащил его подальше от робота и решил отдохнуть. Его взгляд упал на часы. Счетчик показывал 12–04. Лео вскочил. Дыхательной смеси хватит ровно на одиннадцать минут. Если плыть налегке, то времени хватит в обрез, чтобы выбраться на песчаный пляж острова. Но робот! Сумеет ли он потом вновь найти его? И тут его осенило. Он схватился за конец кабеля и потянул. Защелкала, поворачиваясь, катушка. Тогда Лео перекинул через плечо кабель и двинулся в сторону острова, стараясь пореже дышать. Ему казалось, что он идет бесконечно долго. Вот и заросли ламинарий — бурых водорослей лагуны. Лео ускорил шаг, с трудом волоча за собой потяжелевший кабель. Когда до прибойной полосы осталось с десяток метров, акваланг стал давать перебои, а Донати уже с трудом волочил тяжелый кабель. В висках стучало. Он опустился на колени и пополз. Уже в прибойной полосе, вытолкнув языком бесполезный загубник, Лео широко раскрыл рот и, захлебываясь, хватил первый глоток свежего морского воздуха.

Последним усилием воли он поставил на место предохранитель молниевого разрядника, на другой конец штока насадил светящийся буй и глубоко воткнул разрядник в песок. Теперь он знал, что его обнаружат даже ночью. Лео подумал о найденном роботе, об отлично работающем акваланге и, ткнувшись лицом в песок, закрыл глаза. На его окровавленных губах появилась счастливая улыбка.

3. Потомок Омиками

В шоковом состоянии, с признаками кессонной болезни и аноксии Донати был доставлен в ближайший декомпрессионный пункт вертолетом СНОГ. Его сопровождал Джон Меллон и только что прибывший на подводную станцию молодой индийский врач-аквалангист. Вскоре, захватив гидрокостюм и акваланг Лео, они отбыли в подводную лабораторию. Донати, тщательно осмотренный врачами декомпрессионного пункта, был срочно переправлен в Манильский госпиталь. Когда его жизни перестала угрожать опасность, неожиданно обнаружилось непонятное психическое расстройство, иногда Лео терял нить мысли, в памяти получались какие-то непонятные провалы, все чаще и чаще возникали вспышки буйного веселья. Тогда врачи госпиталя пригласили на консилиум знаменитого филиппинского психиатра — японца Хибати Мицубиси. Осмотрев и послушав Лео, Мицубиси, как бы жалеючи, слегка качнул круглой головой и, сверкая золотой оправой темных очков, предложил поместить пациента в свою частную психиатрическую лечебницу. Нет, насчет платы он не настаивает! Просто очень редкий и весьма любопытный случай. Гарантии о выздоровлении? О, Хибати Мицубиси через месяц вернет пациента совершенно здоровым!

Так Лео Донати попал в распоряжение Мицубиси. Доктор, тщательно изучив рентгенограммы головного мозга больного, провел небольшую операцию. Через сутки, после фантастических видений и кошмаров, Лео вдруг уснул сном здорового человека. Через двое суток у него появился зверский аппетит. А еще через неделю он мог до мельчайших подробностей вспомнить свою Каролинскую одиссею. Доктор Мицубиси довольно потирал смуглые руки с длинными подвижными пальцами.

Прошел месяц. Разгуливая по роскошному саду, Донати жмурился от удовольствия, подставляя похудевшее лицо под горячие, лучи филиппинского солнца. Здесь его нашла медицинская сестра-Мулатка и направила в кабинет Мицубиси.

Донати переступил порог уютного помещения, мельком осмотрел красные стены, расписанные золотыми драконами и, улыбнувшись, с поклоном сказал по-итальянски:

— Буон маттино!.. Ми каписко?[1]

— Си, каписко тутто. Ди хи коза соффре?[2] — ответил доктор и слегка склонил голову-шар.

— Аригато́![3] — совершенно машинально поблагодарил по-японски Лео. — Вы гений, доктор! Правда, сегодня утром меня немного беспокоил зуб, но стоило мне войти в ваш кабинет, как зубная боль совершенно пропала! Сейчас я чувствую себя превосходно… Может быть, действительно эти красные стены приносят счастье…

Мицубиси, блеснув золотой оправой очков, стремительно встал с бамбукового, кресла.

— Донати был в Японии?

— Только проездом, доктор!

Мицубиси открыл ящик стола, порылся и протянул Лео электровую пластину в виде болотной птицы.

— Может быть, Донати скажет, что это?

Лео осторожно взял пластинку, осмотрел ее, даже прикинул на ладони ее вес.

— Длинноногая птица Цуру, символ благополучия…

Мицубиси буквально подпрыгнул за столом.

— Цуру! О, вы знаете и это! В таком случае пусть она будет и вашим благополучием… я дарю вам эту вещицу! Я люблю эрудированных людей. — Доктор быстрой скользящей походкой приблизился к Донати и первый подал руку. — Мы расстаемся. Вы можете выписаться из госпиталя и взять там деньги и направление на работу…

— Простите, доктор! — перебил Лео. — Но я совершенно не знаю города.

— Вас проводят. До скорой встречи, Донати-сан! На земле или под водой…

— Вы аквалангист? — встрепенулся Лео.

— Я, прежде всего врач… — уклончиво ответил Мицубиси. — Кажется, за вами уже приехали из госпиталя, — торопливо закончил он, выглядывая в окно. — Буона фортуна![4]

У парадного подъезда Донати встретил широкоскулого, с длинными, как у саблезубого тигра, желтыми зубами японца водителя эйби — так сокращенно назывались электромобили. «Опять японец!» — почему-то подумал Лео, медленно спускаясь по мраморным ступенькам… Водитель учтиво поклонился и распахнул дверцу. Лео сел в открытую малинового цвета машину и благодушно откинулся на спинку. В госпиталь ехать тотчас не хотелось. Лео подумал, что хорошо бы сначала осмотреть город, вкусно поесть и только после этого заняться делами. Японец, скаля некрасивые зубы, молча протянул ему пакет.

— Документы? — удивился Лео. — Уже выписали! Хорошо!.. О, и деньги! Письмо!

Пока он читал направление на прежнюю работу в подводную лабораторию Меллона, японец тронул с места машину и почти бесшумно покатил по извилистым и живописным улицам филиппинской столицы. Словно повинуясь негласному приказу пассажира, водитель-гид с шиком проехал по району Интрамурос, и Лео показалось, что он внезапно попал в средневековый испанский город. Затем эйби покатил по набережной, по бульвару Дювей — деловой части города — по мосту Джонс перебрался в район Сан-Мигель, где Лео полюбовался знаменитым президентским дворцом Малаканьян, и, наконец, свернул в тихую северо-восточную часть города, застроенную уютными двухэтажными коттеджами. Наконец, эйби остановился перед небольшим зданием с иероглифом на фасаде. Водитель открыл дверцу и, скаля желтые зубы, сказал:

— Здесь Донати может попробовать лучшие японские блюда, особенно скияки!

С минуту Лео растерянно смотрел на гида-волшебника. Он отлично помнил, что ничего не говорил японцу, однако тот каким-то непонятным и необъяснимым образом сумел разгадать его желание.

— Говоришь, скияки? — медленно проговорил он. — А откуда ты знаешь, чего я хочу? А эта скияки, случаем, не отрава, наподобие рыбы фугу?

Саблезубый нахмурился, потемнел. Теперь он стал удивительно похож на древнего японского божка из храма Камикура. Он шумно втянул воздух сквозь крепко сжатые уродливые зубы.

— Отрава? Скияки — отрава?.. Пойдем Господин Донати, скияки будет готовить потомок богини Аматэрасу Омиками[5].

Лео снял башмаки и вслед за японцем вошел в ресторан. Ему было неловко за неосторожно сказанное слово. Он считал, что незаслуженно обидел внимательного гида и теперь своим послушанием хотел частично загладить свою вину.

Сложив перед грудью пухлые ладошки и кланяясь, к ним спешил хозяин ресторана.

— Коннитива! Конншива![6] — тоненько выкрикнул он. — В моем заведении вы найдете все, что пожелает ваша душа и… желудок!

Саблезубый бросил ему несколько коротких, японских фраз. Хозяин исчез. Лео опустился на пышную татами[7] возле низенького лакированного столика и спросил:

— А, как тебя звать?

— Фуро, — ответил саблезубый, усаживаясь напротив. — Фуро Доибара.

Донати вздрогнул и с любопытством уставился на собеседника.

— Доибара? Случаем, ты не сын того самого Доибары?

Лео заметил, как полыхнули огнем щелки глаза Фуро.

— Я сын того самого Доибары, величайшего разведчика Японии во время японо-китайской войны… Отец — генерал, а сын — водитель эйби, гид! — Он рассмеялся коротким, тихим смешком, поправил три хризантемы в узкогорлой фарфоровой вазе.

Перед ними присела миловидная, хрупкая японская девушка, с огромным деревянным, подносом. Она проворно выставила на столик чашки с нарезанными ломтями сырого мяса, специями, маленькую бутылочку масла, запотевшие бутылки с пивом, красным вином и сакэ, две крохотные чашечки и еще что-то похожее на коричневую вермишель. Перехватив взгляд Лео, Доибара поспешно пояснил:

— Это сурумэ, сушеная каракатица. Очень вкусно!

Он почмокал губами. Лео переведя взгляд на сырое мясо, слегка побледнел.

— Это… это и есть скияки?

— Нам уже несут жаровню и сковороду, — широко ухмыльнулся Доибара.

Девушка-служанка поставила перед Доибарой круглую медную жаровню с газовыми горелками и чугунную сковороду с ручкой. Девушка была так прекрасна и воздушна, что Лео невольно залюбовался ею. Он взял ее руку и спросил:

— Ты и есть потомок богини Омиками?

Девушка испуганно отшатнулась и вырвала руку.

— Уходи, Сакура! — вдруг резко бросил Доибара. — Ты нам больше не понадобишься. Ты же знаешь, что скияки я готовлю сам.

Девушка не ушла — упорхнула, Лео стал молча следить за священнодействием саблезубого у жаровни. Сняв пиджак и засучив рукава белоснежной рубашки, Доибара налил на раскаленную сковородку масло, опустил ломоть мяса и, переворачивая его острой бамбуковой палочкой, постепенно добавлял специи. Когда мясо слегка поджарилось, он ловко сбил в чашке яйцо. Лео разочарованно хмыкнул. Обыкновенный бифштекс! В омлете! Руки сами потянулись за бутылкой пива.

— Не надо пива! — вежливо попросил Доибара. — Лучше попробуйте прекрасное сакэ. Почувствуйте его тонкий аромат!

Он добавил в сковороду сок и влил туда немного пива. От этого мясо приобрело золотистый цвет. Опустив мясо в сбитое яйцо, Доибара с легким поклоном поставил скияки перед Лео и наполнил чашечки подогретым сакэ.

— Ешьте и помните, что вас угощает… э… потомок богини Аматэрасу Омиками!

Ели в молчании. Затем Доибара, как бы нехотя спросил:

— Я слыхал, что вы направляетесь на Каролинские острова… Так вот, я могу, вас устроить на траулер, который сегодня же выходит туда… Там мой друг…

Лео отрицательно покачал головой. Щелки глаз японца еще более сузились.

— Я лучше воспользуюсь вертолетом СНОГ.

— Напрасно. — Доибара цокнул языком и налил снова сакэ в чашечку Лео. — Вам после болезни некуда спешить. А плавание на специальном траулере доставило бы много удовольствия… Может быть, вы боитесь морской качки? Нет? Тогда не понимаю, зачем отказываться. Вы увидите на судне много удивительных вещей… Соглашайтесь!

Лео несколько удивила эта вежливая настойчивость. Впрочем, почему бы и не согласиться? Времени вполне достаточно, и задержка в несколько дней не имеет никакого значения. Донати смущало только одно обстоятельство: в письме прямо говорилось о немедленном прибытии в подводную лабораторию Меллона.

— Меня торопят, — сказал он, хлопая ладонью по карману. И вдруг его лицо вытянулось. Карман был пуст. — Документы! Где мои документы?

Лео лихорадочно стал рыться в карманах, выкидывая все на столик. Вот платок, перочинный нож. Монеты. Электровая пластинка птицы Цуру. При виде Цуру Доибара икнул. Схватив пластинку, он долго, с каким-то недоверием ее рассматривал, затем осторожно положил перед Лео.

— Документы? Сейчас мы найдем ваши документы. — Он осмотрелся по сторонам, встал и пружинящей походкой приблизился к хозяину ресторана.

— Оиха! Нехорошо у знатного иностранца… гм… отбирать его документы… Достань!!

Обескураженный хозяин молча посмотрел по направлению указующего пальца Доибары и по лесенке полез на верхнюю полку стойки. Невидимые руки тревоги слегка сжали сердце Лео. Вся эта история ему не нравилась. Собственно, что он знал о Доибаре? Почти ничего! Можно что угодно о себе наплести…

— Уходи…

Лео оглянулся. За его спиной, делая вид, что собирает посуду, неслышно продвигалась служанка Сакура. Лео показалось, что он ослышался.

— А, Сакура…

— Уходи… Бойся этого человека… Он принесет тебе, несчастье. Поверь мне бедной девушке.

Лео напрягся, посерьезнел.

— Кто он? — так же тихо спросил он.

— …Не знаю… Он из секты «Сока таккай»[8]. Он хуже морских пиратов, — прошептала девушка. — Беги! Я буду за тебя молиться…

Она поспешно собрала посуду и заскользила на кухню.

— Я это сделаю ради тебя, Сакура, — вслед тихо промолвил Лео, направляясь к стойке. Он небрежно принял из рук Доибары свои документы, и пошарил глазами вокруг в поисках двери туалетной комнаты.

— А… Вот эта дверь, — догадался Доибара. — Я провожу.

Саблезубый предупредительно распахнул дверь. «Войдет или не войдет?» — подумал Лео. Саблезубый вошел. — Почувствовав на шее его дыхание, Доната, не оглядываясь, внезапно ударил его пяткой в живот, стремительно развернулся и нанес хук левой в челюсть. Нокаутированный Доибара мешком свалился на кафельный пол. Доната, сорвал с окна длинный шелковый шнур, связал им японца и, усадив на раковину клозета, запер дверь.

— Отдохни здесь, потомок богини! — пробормотал Лео, вытаскивая из-за пазухи японца длинный газовый пистолет. Засунув его под рубашку, он как ни в чем не бывало, вышел в зал и вразвалку направился к стойке. Только краем глаза он уловил, как за ним исподтишка следит с посеревшим лицом Сакура. Лео улыбнулся девушке и потребовал бутылку кока-колы. Ему хотелось чуточку побравировать, испытать свои нервы, «поплясать на острие иглы», как говорили индийские йоги. Небрежно и щедро расплатившись, Доната медленно вышел на ковровую дорожку и направился к выходу. Слабо гудел полузаполненный зал. Никто, казалось, не обращал на итальянца внимания. Возле самой стеклянной двери Лео обернулся, бросил прощальный взгляд на гостеприимный зал и… похолодел. Выставив вперед уродливые зубы, Доибара восседал на своем месте и потягивал из чашечки сакэ. Его узкие, блестящее глаза смеялись. Доната выхватил газовый пистолет.

— Томарэ! — раздался над его ухом возглас. — Букки осутэру!![9]

Лео вскинул пистолет и нажал на спуск. Но пистолет не сработал. На его голову, кто-то набросил кожаный, мешок, а на руках, и ногах повисли тугие, пахнущие потом тела. На горле все туже и туже стал стягиваться ремень. Лео, задыхаясь, рванулся их последних сил, но от сладкого дурманящего запаха внезапно ослабел. Последнее, что он услыхал, это была резкая команда саблезубого:

— В машину! Быстро!

Эйби сорвался с места и на предельной скорости, нарушая правила движения и преследуемый свистками полицейских-регулировщиков, покинул район Тондэ, по мосту выскочил на оживленную улицу Эскольта, затем свернул к заливу, в сторону причала.

Машина остановилась возле низкой и широкой кормы рыболовного траулера. Доибара распорядился перенести пленника на судно, а сам бросился к ближайшей будке видеофона. Набрав номер, он опустил ладонь на красную кнопку и стал ждать. Когда на голубом экране появилась круглая, очкастая голова доктора Хибати Мицубиси. Доибара нажал кнопку и заговорил по-японски:

— Донати вел себя идеально!

— Прекрасно! — розовое лицо доктора расплылось в улыбке. — Значит, операция по вживлению приемника в мозг прошла успешно…

— Прошу прощения, Мицубиси-сан! Но я сказал не все… Потом начались непонятные перебои. Правда, когда я вынимал у него документы, он был в невменяемом состоянии не более тридцати секунд. Он ничего не заметил. Под конец повел себя агрессивно и пришлось применить мешок. Сейчас он находится на моем судне. Я не гарантирую дальнейшее его подчинение…

— Понятно, — быстро ответил доктор. — В таком случае применяй биоизлучатель номер два, тот, что находится у тебя во внутреннем кармане пиджака. И главное. Приказываю тебе сохранять жизнь итальянцу до самого последнего момента…

— Мицубиси-сан! Служанка Сакура — предатель.

— Хорошо! Я займусь ею сам! Запомни: в дальнейшем связь разрешаю только телепатией. Все!

Экран погас. Доибара опустил руку и долго стоял в будке не шевелясь и о чем-то размышляя. Затем он, словно очнувшись, тряхнул головой, вслух произнес длинное и витиеватое японское ругательство и побежал на корабль. Едва нога Доибары ступила на палубу, как застучал двигатель, и матросы сбросили с кнехтов причальные концы. Подавая сиреной сигналы, траулер, набирая скорость и лавируя среди громадных лайнеров, вышел в Манильский залив.

Когда за кормой скрылся зеленый берег, по знаку Доибары траулер стал изменять свой облик и через два часа превратился в двухмачтовую шхуну. В судовом журнале появилась свежая запись о том, что частновладельческая шхуна «Лотос» из Сасебо направляется к Каролинским островам за грузом копры. На мачте взвился сингапурский флаг.

В полдень, полицейский патрульный вертолет, повиснув над шхуной, сделал запрос о судне, получил исчерпывающий ответ и полетел дальше. Доибара проводил вертолет пристальным взглядом и широко улыбнулся. Пройдя в капитанскую каюту, он повернулся в сторону камидана [10], поклонился искусно сделанной статуе богини Канкон[11] и зажег две ароматические свечи. Только после этого он открыл сложным ключом ящик стола и вынул плоскую коробочку размером с папиросную коробку. Нажав одну из многочисленных разноцветных кнопок, он небрежно сунул коробку во внутренний карман капитанского кителя и замурлыкал под нос популярную морскую песенку о влюбленном капитане и морской деве…

Когда Лео, положенный на мягком матрасе под тентом, открыл глаза, перед ним на корточках сидел Доибара.

Он мечтательно раскачивался в такт старинной хокки:

И синее небо бездонно, таинственно.

И темное море под нами загадочно.

А разве человек не такой?..

— Эй! Саблезубый! Куда ты меня везешь?..

Лео потянулся и сел. Ни тени тревоги и злости. Даже хотелось обнять и поцеловать Доибару.

Фуро оборвал хокку и встрепенулся.

— А, проснулся!.. Я везу тебя на судне моего друга к месту твоей будущей работы.

Лео оглянулся. Зевнул, Хлопнул по плечу японца. Засмеялся.

— Однако на тебе почему-то китель капитана, а вместо обещанного траулера я вижу… бриг… нет, шхуну! Настоящую двухмачтовую шхуну!

Доибара рассыпался мелким смешком, встал.

— А ты, Донати, очень сметлив и обладаешь великолепной памятью!

Лео уставился на японца, будто увидел его впервые. На какую-то долю секунды почувствовал нелепость своего положения, хотел спросить о чем-то важном, но никак не мог вспомнить — о чем?

— Не знаю… У меня сейчас такое ощущение, будто я раздвоился… Вот я все время хочу тебя спросить… хочу спросить… впрочем, пошли вы все к дьяволу! Лучше я спою!

И он довольно приятным тенором запел неаполитанскую песню. Потом затянул знаменитую русскую «Черные глаза», получив в награду дружные аплодисменты японской команды. Под конец этого своеобразного концерта Лео плясал джигу. Тяжело дыша и отдуваясь, он неожиданно потребовал есть.

В кают-компании он ел долго и не спеша, смакуя каждый кусочек. Сейчас для него не существовало ничего, кроме еды. Прошел час, когда Лео смог оторваться от тарелок и чашек. Он встал и в туалетном отсеке тщательно вымыл руки. На другом конце стола, в кают-компании одиноко и неподвижно восседал Доибара, засунув руку в карман кителя.

— Лео! Ты сейчас захочешь спать! — неожиданно крикнул он вошедшему Донати. — Я не ошибся?

С минуту Лео стоял и непонимающе смотрел на японца. Затем широко и сладко зевнул.

— Пожалуй, ты прав.

Он повернулся и, тычась, словно слепой, в переборки, усталой походкой побрел в свою каюту. Им овладело только одно желание — спать! Не раздеваясь, он повалился на подвесную койку и захрапел. В щелку двери за ним настороженно следил черный раскосый глаз саблезубого. А Лео безмятежно спал и видел во сне Москва-реку. Сквозь толщу воды он неожиданно заметил подводную лабораторию. Возле дома стоял Джо и призывно махал рукой. Лео, не раздумывая, нырнул и поплыл ему навстречу.

4. Робот нищего студента

Сегодня Доибара был чрезвычайно вежливым. Когда Лео в полдень поднялся на капитанский мостик, к его изумлению саблезубый не стал торопливо выпроваживать его вниз, а завел оживленный разговор о морских приключениях. Внезапно он, хлопнул себя по лбу и исчез в рубке. Через минуту он, широко улыбаясь, протягивал Доната толстую тетрадь в темно-синем пластиковом переплете.

— Вот! Нашумевшая в свое время история о самообучающемся роботе. Советую почитать!

Донати с некоторым трепетом взял тетрадь. Разумеется, он слыхал, и кое-что читал об этой удивительной истории, случившейся лет восемь назад в Соединенных Штатах. Но лучше всего прикинуться простачком. Лео перелистал тетрадь. Это был дневник, написанный от руки несмываемыми чернилами на пожелтевшей от времени бумаге. Донати раскрыл первую страницу и стал читать:

«…мы были, нищими студентами. И друзьями. Мой друг Биль имел сестру Маргарет. Я сам никогда ее не видел, но, судя по слухам в университете, она была прехорошенькой. Они были близнецами, и жили без родителей. Что там случилось у них в семье — я никогда не расспрашивал, а Биль не распространялся.

Я был сиротой, в шесть лет остался без отца, которого придавило на заводе машиной. Мать поступила в механическую прачечную и всеми силами, старалась дать мне образование. Она угасала на моих, глазах. И уже, когда я сумел поступить в университет, она скончалась. Я старался во всю и был первым, студентом. Погоревав с год, я подружился с Билем, и мы вместе с ним увлеклись кибернетикой. Затем я погрузился с головой в электронику и бионику, а Биль… Да, Биль неожиданно получил наследство богатой тетушки, он охладел к наукам и учился спустя рукава. Я, чуточку завидуя, искренне поздравил своего друга и загрустил.

— Что с тобой? — удивился сияющий Биль.

Я пробормотал что-то насчет золотой кошки пробежавшей между нами, и указал на улицу. У подъезда дома, возле открытой спортивной машины, нетерпеливо прохаживалась молоденькая девушка с длинными и пышными, золотыми волосами. Биль почти, наполовину вылез из окна и заорал:

— Крошка! Топай! наверх! Боги ждут тебя!

Я почти с ненавистью уставился на Биля, потом стал прятать под кровать грязное белье, прибирать в холостяцкой комнатке. Но все было напрасно, от моей суеты беспорядок стал еще большим. И тут вошла «крошка». Я ахнул. До того она была прелестна. Она просто протянула мне свою перламутровую ручку и сказала:

— Познакомимся! Я Маргарет, сестра Биля.

Биль глядя на мое глуповатое лицо, хохотал. Я плохо помню, что было дальше. Кажется, мы организовали миниатюрную пирушку и обмыли неожиданно свалившееся, буквально с неба, наследство.

В полночь мы расстались, Я не спал всю ночь и с больной головой отправился утром в университет. Рассеянно слушая профессора, я косился на молчаливого и надутого Биля. Гордец! Без пяти минут Крез! Он даже не подал мне руки и ничего не сказал о Маргарет. Маргарет! А я-то, глупец, всю ночь думал о ней…

— Подите вы к чертовой бабушке! Ты и твоя Маргарет! — прошипел я со слезами на глазах.

— Дурак! — спокойно прошептал Биль, слегка оборачиваясь ко мне. — Ты вчера был великолепен, как граф Калиостро. Ты произвел потрясающее впечатление на Маргарет…

Я вскочил, шлепнул Биля по взлохмаченной макушке и выскочил из аудитории.

Я искал Маргарет.

Вечером мы обменялись первым поцелуем. На следующий день я совершил непростительную глупость: рассказал в университетском городке, что Маргарет моя невеста. Представляете, какой там поднялся хохот!

Я растерялся.

Маргарет плакала.

Биль, вооружившись длинным кухонным ножом, с пеной у рта бегал за насмешниками, но больше всего он хотел укокошить меня или, как минимум, отрезать мой несносный язык.

После этого меня вызвал ректор. Я понял, что это конец моей студенческой карьере. Я настроился агрессивно и, переступив порог роскошного кабинета, рявкнул:

— Да, я люблю ее! Смейтесь, паяцы, над разбитой любовью!

И хлопнул дверью.

Я возненавидел весь мир. Я даже пытался разлюбить Маргарет. Но все было напрасно.

— Та, та, та! — раздался с порога моей мансарды насмешливый голос Биля. — Я уже остыл и потому пришел все обсудить за, круглым столом. Она считает, что ты ее скомпрометировал. Ревет, как бабуин в клетке, и клянется, что никогда не выйдет замуж за нашего брата.

— Ну и пусть выходит за гориллу или… или за кибернетическую машину! — в сердцах, брякнул я.

— Молчи и слушай! — начальнически перебил меня Биль. Я про себя отметил эту новую черту в характере друга. Очевидно, если у кого заводятся в кармане деньги, тот автоматически приобретает эту манеру обращения с другими людьми. — Молчи и слушай, повторил он. — Ты же знатный бионик, и еще черт знает кто! Ты как-то похвалился насчет успешной разработки «мозгов» к давно задуманному роботу!

— Ну и что? — осторожно спросил я, чувствуя, что я со своими идеями не одинок. — Изобретал. На бумаге…

— Точнее!

— Ого! Он уже покрикивает!

Я стиснул зубы и нехотя пояснял:

— Я хотел, с помощью «мозга и памяти» создать, уникального робота с человеческим обликом, похожего на меня. В общем, моего двойника.

— Прекрасно! — с воодушевлением заключил Биль. Сколько тебе надо времени на разработку?

— Один, год, — уныло ответил я.

— А на постройку?

— Ну, еще год, — неуверенно начал я. — Только учти, такой робот может тебя разорить.

— Пусть разоряет! — беспечно сказал Биль. — Я же твой друг. Помогаю. Поможешь и ты мне.

— Чем? — не понял я.

Биль прищурился.

— Пойдешь за меня… в тюрьму. На год!

Я подскочил. Час от часу не легче! Что мог натворить Биль? Я вопросительно глянул на посерьезневшего друга.

— Дело в том, — деловито пояснил он, — что в поисках твоей персоны я заскочил к ректору. Но ты уже убежал. А ректор лежал на полу. Бедняга умер от разрыва сердца. Я встал перед ним на колени. В этой позе меня и увидели. Короче, меня обвинили в смерти ректора. Хотя прямых доказательств и нет, все же, согласно законам Штата, мне грозит не меньше года.

— Понимаю, — кисло улыбнулся я. — Я должен взять всю вину на себя. Я перед тобой был у ректора и я нанес первым душевную травму…

— Ты просто гений! — просиял Биль. — За это я не пожалею всех своих денег, чтобы создать тебе в камере сносное существование. Заметь: в отдельной камере со всем необходимым приложением для культурного интеллекта…

— Я изобретать могу и на воле, — холодно заметил я и сел на кровать. Биль подсел ко мне и стал распространяться о том, что его бедная сестричка не вынесет двойного позора и наложит на себя руки. Биль знал, что сказать!

Я пошел заявлять на самого себя…

(Дальше из тетради вырвано несколько листов).

…и не потрачу на это ни цента! Биль в точности выполнил первый пункт нашего договора. Вскоре из общей камеры меня перевели в отдельную, прекрасно оборудованную электронными приборами комнату и засадили творить. По тому, с каким величайшим почтением стали относиться ко мне надзиратели, я понял, что Биль не пожалел долларов.

Было жаркое, безоблачное утро, Я снял полосатый костюм арестанта и принялся за работу. В тот день, когда на атмосферу земли обрушился град Леонидов[12], я уже испытывал экспериментальную, модель самообучающегося «мозга». Если бы кто видел тогда мою безумную, радость и дикий ужас надзирателя, когда, войдя в «камеру», он вежливо осведомился об обеденном меню. Микродинамик на столе неожиданно щелкнул и довольно-таки бесцеремонно сказал:

— Пойди прочь! Не мешай нам заниматься!

Надзиратель несколько раз оглянулся, заглянул под стол, затем под кровать, вытаращил глаза и ракетой вылетел в коридор. После этого мне пришлось битый час втолковывать начальнику тюрьмы и надзирателям, что в камере я был один и продемонстрировал работу моего устройства.

Ровно через год и три месяца меня вытряхнули на свободу вместе со всем, моим скарбом. Я поселился на окраине города в небольшой механической мастерской. В моем распоряжении были два инженера и три высококвалифицированных механика.

Началась самая ответственная работа по созданию человекообразного самообучающегося робота. Скелет с сервомоторами был собран за месяц. «Мозг» и «память» мы общими усилиями, одолели за восемь. Помню, осмотрев скелет, поблескивающий деталями и проводами, один из инженеров мечтательно сказал:

— Ну вот, мы и родили робота.

— Сделали, — мягко поправил я его и вдруг сообразил, что инженер формально был прав. От этой мысли мне сделалось как-то не по себе. Я рассчитал добросовестных помощников, щедро их одарил (опять-таки из кармана Биля!) и пригласил химика и художника-модельера. Теперь осталось сделать роботу оболочку, натянуть на него «кожу». После трехсторонних консультаций мы остановились на искусственной коже «кофрам», из полиэфира и полиуретана. «Кофрам» не боялась воды, была крепка, эластична, ее можно было отливать любой толщины, в любой форме и окраске.

И вот настал торжественный момент, когда художник-модельер вынул из формы первую отливку «головы». Я увидел… самого себя! В первый момент я засомневался: а надо ли создавать самообучающего робота по своему образу и подобию? Может быть, было бы лучше сделать железное чудовище, от которого в ужасе шарахались бы мои недруги? Но какой-то бес, спящий внутри меня, с настойчивостью нашептывал: «Дерзай, брат! Создавай самого себя и возблагодари господа Бога за счастливую мысль!»

Я покорился. Я тогда еще не мог знать, что это явилось началом моей трагедии. Я постарался избавиться от помощников и, запершись в мастерской, целиком занялся обучением робота. Я не впускал даже Биля, и он целыми днями бесновался за дверью. Через неделю, когда работа продвинулась, я, впустил Биля, Биль ворвался, словно гепард. Я включил робота, скрывшись за портьерой. Биль, не разобравшись, кинулся на робота с кулаками:

— Секретничать? А вот я сейчас тебя вздую…

«Блок самообороны» сработал безотказно. Робот молниеносно сделал подсечку и перекинул моего друга черед себя. Биль шмякнулся у моих ног. Я вышел из-за укрытия.

— Не безобразничай, робот! Лучше покажи, какой ты джентльмен.

А про себя подумал, что надо будет увеличить объем памяти в «блоке терпение». Робот улыбнулся голливудской улыбкой, протянул правую руку и бесстрастным голосом сказал:

— Старина Биль! Здравствуй! Как поживает Маргарет? Если ты сейчас же не приведешь ее, я из тебя сделаю отбивную…

— Биль! Дружище! — вскричал я в сильнейшем волнении. — Это бредня! Последнего я не говорил ему…

Биль рассмеялся.

Робот повернулся в мою сторону. Его голубые глаза вспыхнули:

— Ты говорил это ночью. Во сне. Я слушал.

— Не будем ссориться из-за пустяков, — примирительно сказал он. — Лучше давайте придумаем роботу имя. Ты однажды говорил мне, что испытывал модель, когда в небе выпал метеоритный дождь Леонидов. Твое имя тоже Леонид. Кроме того, я где-то читал, в древней Спарте жил храбрейший царь Леонид…

— Мне нравится это имя, — монотонно заключил робот.

Биль слегка приподнял белесые брови.

— Он что, всегда будет говорить таким голосом, словно диктор на вокзале?

Я беспомощно развел руками, Видимо, здесь моих знаний не хватало, и я никак не мог вложить в голос робота эмоции. Я не знал, как это в доступной форме изложить Билю, но мне на помощь пришел робот Леонид (отныне я буду называть его этим именем).

— Монотонным разговором я отлично маскирую свои чувства и мысли. Это хорошо. Ищейки из ФБР под меня не подкопаются. Я плевал на их детектор лжи…

— Что ты мелешь? — завопил я. — Прекрати сейчас же! Если нас услышат…

— Не услышат. Это я слышу, что говорит техник, живущий в доме напротив.

Биль загоготал и пустился в пляс.

— Отлично! Превосходно! С Леонидом мы можем в дальнейшем делать доллары! Много долларов!

Однажды вечером ко мне зашла Маргарет. Я посмотрел ей прямо в глаза.

— По доброй ли воле ты пришла ко мне?

— Да, — едва слышно ответила Маргарет и спрятала голову на моей груди. — Убери его… Я стесняюсь.

Я отвел Леонида в дальний угол и нажал потайную кнопку на его спине. Робот замер. Я взял Маргарет за руку, и мы бегом выбежали на улицу. Взявшись за руки, мы бродили всю ночь, а утром, усталые и голодные, забрели к Билю. Биль мгновенно состряпал завтрак, затем, не давая нам отдыха, покатил к морю на пляж, а оттуда мы все перебрались на яхту его товарища и трое суток наслаждались чистым морским воздухом.

На пятый день, радостные и безмерно счастливые, мы, то есть я и Маргарет, поднялись в последний раз в мою мансарду, чтобы забрать пожитки и вместе с Леонидом перебраться в домик Биля, который он великодушно нам уступил.

Я первым вошел в комнату и… обомлел. Робота нигде не было.

— Украли, — прошептала побледневшая Маргарет! — О, господи! Столько трудов!

— Его не сдвинешь с места, — усомнился я. — Он весит более семисот фунтов.

Маргарет взяла со стола какую-то бумажку, пробежала ее глазами и вскрикнула. Я выхватил бумажку. Это была повестка резервистов на мое имя. В ней предлагалось Леониду… (надо отметить, что в тетради нигде не упоминается фамилия изобретателя) явиться на призывной пункт города для прохождения медицинского осмотра и отправления в форт Брэгг.

Я вопросительно посмотрел на Маргарет.

— Северная Каролина, — тихо ответила она. — Глухомань, гиблое место. Кажется, там лагерь «Зеленых беретов». Помнишь?

— Но пойми, дорогая, — сказал я, — робот был выключен. Не мог же он включиться сам!

Маргарет посмотрела на дату повестки и горько рассмеялась.

— Все понятно! Леонида увела полиция за неявку на призывной пункт!

Подавленные случившимся, мы молчали.

В полураскрытую дверь сунулась взлохмаченная голова хозяйки с испуганными глазами.

— А, отпустили! — выдохнула она, увидев меня. — А я-то думала, что тебя посадят на электрический стул! Как они здесь орали!

— Кто они? — машинально спросил я.

Глаза хозяйки полезли на лоб:

— Как — кто? Полиция!.. Или не помнишь?.. А как они тебя, бедолагу, лупили дубинками по голове и спине! Но, слава Богу, обошлось!

Я подскочил:

— По спине? Теперь мне все понятно! Они включили… Ах, зачем я увеличил блок терпения?

Хозяйка, слушая меня, глубокомысленно покачала головой.

Во мне закипела злость. Наш робот, наш славный самообучающийся Леонид! Решено! Я еду следом за Леонидом в форт Брэгг!

Когда я сказал Маргарет о своем решении, она слегка изменилась в лице, глубоко вздохнула, затем решительно раскрыла свою сумочку и вытряхнула на стол все деньги. Их едва хватило на покупку билета…»

Доибара положил свою желтую и жилистую руку на руку Лео и отобрал тетрадь.

— Онха! Теперь ты понимаешь, почему я тебе дал почитать этот старый дневник?

Лео отрицательно качнул головой, лихорадочно соображая, как бы узнать конец истории. Саблезубый оскалил уродливые клыки и нараспев сказал:

— Ты на-а-а-шел ро-о-бота…

Лео встал и гордо вскинул голову.

— Вы просчитались! Ты и те, кто стоит за твоей спиной. Найденный мной робот имел вместо ног гусеницы и походил на горбуна… Это технический робот американского геологического общества.

— Мы знаем, что ищем, — перебил его Доибара. — Если ты согласишься показать точное место находки, я дам тебе дочитать дневник!

Лео понял, что стал пленником Доибара.

5. Подводные призраки

Утром Донати встал с постели с таким чувством, будто ему предстояло выдержать целое сражение. Наскоро позавтракав, он поднялся на капитанский мостик. Доибара встретил его как закадычного друга, широкой улыбкой и крепким рукопожатием на европейский лад.

Лео насторожился. Доибара с минуту помолчал, потом заботливо справился о здоровье и, наконец, почтительно подал плоский сверток, в черной бумаге.

— Вот, посмотри! — как бы, между прочим, сказал он.

Лео развернул пакет. Это были старые тоновые фотографии наклеенные на толстый картон, изображающие управляемые торпеды периода второй мировой войны. Шевеля губами, Лео с трудом разбирал японские надписи. Вот итальянская «Мяйяле» сорок первого года, английская «Черриот», немецкая сдвоенная «Неггер», еще лучшая «Мардер». Далее следовали фотографии и схематический разрез японских человеко-торпед, знаменитая «93», «Кюкоку Хейки», «Сейро-6», «Кайтен»… Что означает последнее слово? Лео напряг память и вдруг вспомнил…

— «Потрясатели неба»! Камикадзе![13]

Доибара живо обернулся, снял фуражку и низко склонился: Он поклонялся праху погибших воинов-смертников. Лео возвратил ему фотографии и просто спросил:

— Чего ты хочешь от меня?

Доибара оскалил желтые зубы:

— Тебе жаль этих погибших «камикадзе»?

— Мне жаль всех честных людей — но самоубийц я не жалею.

Саблезубый вздернул голову. Щелки его глаз метнули молнию.

— Это настоящие герои! Память о них в Японии будет жить вечно. Этих жертв можно было бы избежать, если в торпеду поместить мыслящего робота… Ты должен нам в этом помочь.

Лео зевнул, отвернулся, скрывая насмешливую улыбку.

— К сожалению, я не изобретатель Леонида. Ты ошибся, Доибара.

— Зато ты отличный аквалангист и сумел обнаружить на дне робота. Сегодня ты обследуешь западные подводные склоны острова Рошель…

— Послушай, Доибара! Тот робот другого сорта. Он предназначен для наблюдения за подводным бурением мантии земли. Его, вероятно, уже нашли и подняли…

— Нет! Он лежит там. — Доибара ткнул пальцем в морскую пучину. — Нам интересно взглянуть на него. Затем он будет возвращен американцам… Мы, не настаиваем… Ты подумай.

Донати думал. И чем больше он анализировал сложившуюся ситуацию, тем скорее склонялся к одному выводу: японцев интересует не этот технический робот, а нечто другое. А может быть, этот «ключ» находится там, на дне? Лео оглядел палубу и вдруг рассмеялся.

— Спорим, Доибара, перед моим приходом ты выпустил в воду двух аквалангистов!

— Зачем спорить? Это действительно так… Ты можешь быть третьим.

— И я могу плыть, куда мне вздумается?

Доибара молча кивнул, подал знак матросу у кормового люка. Через минуту он с интересом рассматривал акваланг японского производства. Отличное качество деталей, простой принцип действия.

Лео надел гидрокостюм и акваланг и с низкой кормы прыгнул в сверкающую синь моря. Погружаясь, он ощутил неодолимое желание тотчас же поплыть в сторону острова Рошель, еще раз попытаться найти знакомую расщелину. Но голос рассудка твердил, что лучше всего вернуться в лабораторию и уже оттуда вместе с Джоном начать новые поиски. Лео уже несколько раз менял направление. В конце концов, явно чувствуя какое-то непонятное раздвоение желания и мысли. Стоило ему проплыть в направлении подводной лаборатории с сотню метров, как желание повернуть в сторону острова Рошель возникало вновь. Лео останавливался, метался и, наконец, поймал себя на том, что все его действия явно смахивали на панику.

Лео убедил себя успокоиться. Взглянув на часы, он подсчитал количество оставшейся газовой смеси и окончательно пришел в себя: если он сейчас же не двинется в сторону лаборатории, он может погибнуть от удушья. Лео решительно двинулся в сторону спасительного огонька и только теперь заметил, как на значительном удалении его сопровождают два громадных меченосца. Лео вздрогнул и инстинктивно схватился за пояс. Увы! На поясе не было даже обыкновенного ножа. Однако размышлять и оглядываться уже было некогда, и Донати энергично заработал ластами.

— Это мне почудилось, почудилось, — упорно твердил он про себя. — Честное слово, я становлюсь психом!..

Тяжело перевалившись через комингс, Лео сорвал с себя акваланг и увидел Джона в обществе женщины с пышными белокурыми волосами. Вместо приветствия Лео сказал:

— Послушайте, старина Джо! Я, кажется, стал психопатом! Стоит мне появиться на Каролинах, как меня начинают преследовать какие-то призраки меченосцев…

— Призраки? — вскричал Джон в сильнейшем волнении. — Яна! Включи, пожалуйста, ленту внешнего обзора!

Белокурая плавно приподнялась с кресла, грациозно поклонилась Лео и певуче представилась:

— Яна Стовацкая. Доктор медицины. Варшавское общество аквалангистов.

Яна гибкими пальцами нажала ряд кнопок у пульта.

— Это они! Меченосцы! — невольно вырвалось у Лео. Только сейчас он понял, что на экране видел самого себя.

— Меченосные призраки! — буркнул Джон. — Стоп! Яна, десятикратное увеличение!

Ближайшая тень меченосца на экране застыла, затем посветлела, разбухла, засверкала фантастическими яркими красками. Лео во все глаза разглядывал недавних преследователей. Бочкообразное туловище, покрытое серебристой чешуей, длинные, оранжевые грудные плавники, высокий спинной и широкий хвостовой были черными, блестящими. Далеко вытянутая вперед верхняя челюсть придавала гигантской рыбе весьма свирепый вид. Лео не был знатоком в ихтиологии, но все же интуитивно чувствовал, что настоящие меченосцы, чем-то отличаются от видимого на экране. Он долго смотрел на неподвижные огненно-красные глаза, слишком большие для рыбы, потом вслух высказал свое сомнение.

Джон взъерошил короткие волосы:

— Нереальные? Гм… А, пожалуй, ты прав. Убери, Яна!

Стовацкая нажала на кнопку. Увеличенное изображение мгновенно вменилось черно-серым и мелкомасштабным. Меченосцы-призраки круто взмыли вверх и пропали.

— Представление окончено! — сказала Яна и нервно передернула полными плечами. — Предлагаю организовать рыболовецкую бригаду для поимки призраков.

— Решено! Поддерживаю! — хлопнул ладонью по столу Джон. — Если Лео не устал… Кстати, где ты пропадал? Тебя неделю разыскивает СНОГ.

Донати смотрел, как методично, не спеша, раздевается Джон. Вот он сбросил домашнюю куртку, обнажив великолепно развитый торс. В глаза бросился застарелый красный шрам на предплечьи правой руки.

Джон поспешно отвернулся, натягивая шерстяной свитер.

— Так… Несчастный случай, — неохотно пояснил он, и Лео не стал расспрашивать о подробностях.

Стовацкая молча положила перед Джоном бланк связи СНОГ. Лео заглянул через плечо товарища и прочел: «В полутора милях западнее Рошель в 10.00 бросил якорь рыболовецкий, траулер под номером 100!».

Лео засмеялся:

— Если хочешь знать точнее: рыболовецкий траулер «Хакко Итио-мару». Клянусь потрохами моей бабушки, утром на месте траулера стояла шхуна «Лотос»! Яна скрыла от тебя первую фототелеграмму. Вон сообщение СНОГ.

Стовацкая, сверкнув фарфоровыми глазами, положила на столик еще один бланк.

«08.00. К острову Рошаль подходит шхуна «Лотос».

— Итак, — повторил за ней Джон… Там, наверху, два судна…

— Одно! Это судно-оборотень, а капитан — настоящий хамелеон…

— Матка бозка! — воскликнула Яна. — Не слишком ли много в один день призраков, оборотней и разной прочей гадости! У меня голова пошла кругом!

Лео отыскал свой акваланг и гидрокостюм. Вынул из чемодана новые баллоны, тщательно проверил крепление и быстро оделся. Сделав доктору лягушачий поклон, нырнул в люк. Следом за ним в воду пошел Джон. Они плыли вдоль канала связи, поддерживая оживленный разговор с ближайшим постом СНОГ и лабораторией. Лео упорно уклонялся в сторону западного берега острова, но Джон каждый раз решительно возвращал его на прежний курс.

Вдруг Джон схватил Лео за руку. Взмахнув ластами, они нырнули в гигантские заросли макрокустиса и ламинарии и притаились, поглядывая вверх. Сквозь мерно колыхающиеся водоросли они увидели, черный и узкий предмет, пронесшийся с большой скоростью. И сразу же надвинулась тьма. Лео включил гидролокатор, осматривая местность вокруг, но ничего подозрительного не обнаружил. Щелкнул и прерывисто загудел динамик, сиплый голос монотонно забубнил:

— Внимание! Сектор «Икс-три-ка». Наблюдение исключено. Перейти в следующий сектор «Икс-три-эм». Повторяю…

— Что он болтает? — прошептал Лео, дергая руку Джона.

— Тихо! — ответил Джон и потянул за собой Лео. — На запросы не отвечай. Надо возвращаться… А, черт! У меня, неисправен гидролокатор.

Лео взглянул на миниатюрный экран своего прибора. Только что ярко светивший экран быстро тускнел и, наконец, погас.

— Такого еще не было, — пробурчал Джон. Он ощупью размотал нейлоновый трос и, найдя на поясе Лео металлическое кольцо, защелкнул карабин.

— Следуй за мной, — приказал он, натягивая трос. — Эта чернильная тьма не вечна и должна рассеяться. За нами кто-то следит.

— Это Доибара, — ответил Лео. — С траулера. А этот химический фокус мне известен. Через десять минут тьма превратится в молочный туман, потом осядет, крупными хлопьями… Может быть, нам лучше подождать?

Вместо ответа трос дернулся и натянулся. Лео послушно двинулся следом, удивляясь внезапной перемене направления. Зная, что Джон не любит пояснять свои действия, он промолчал. Через десять минут мрак вокруг него стал сереть, превращаться в клубы грязных облаков. Затем облака превратились в обильный снегопад. Трос дернулся, потянул Лео вверх.

— Ты сейчас покажешь мне место найденного тобой робота, — услыхал он голос… Доибары. Лео рванулся в сторону, размахивая ракетным пистолетом.

— Джон! Джон!! — заорал он. — Ложись! Стреляю!

Он нажал на спуск, но вместо ожидаемого хлопка услыхал добродушный смешок саблезубого. На Лео сверху надвинулось серебристое брюхо меченосца. Словно паутина, толстая сеть охватила Доната со всех сторон, подтянула к меченосцу. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

— Лео, Лео! Где ты? — донесся до него слабый и далекий голос Джона. — Почему обрезал трос? В кого ты собирался стрелять?..

Лео хотел ответить, позвать на помощь, но горло перехватила непонятная спазма. У него вдруг возникло одно желание, во что бы то ни стало найти робота.

— Двигай в район белого пляжа, — безразличным голосом сказал он. — Третий подводный каньон, напротив лагуны.

Меченосец вздрогнул и, набирая скорость, пронесся в указанном направлении. А в переговорном устройстве беспрерывно раздавались голоса Джона, Яны и того, сиплого, с ближайшего поста СНОГ. Все они усиленно запрашивали исчезнувшего Лео. А он улыбался и… молчал.

— Смешно, — наконец сказал он, — почему это они не слышат меня?

— Я экранирую твой передатчик, — с готовностью пояснил голос Доибары. — С тобой ничего плохого не случится… Пусть твои друзья немного поволнуются… Вот этот каньон!

Донати присмотрелся. Глянул на компас и глубиномер.

— Иди медленно над самым каньоном в сторону берега!

Вспыхнул мощный прожекторный луч. Лео внимательно вглядывался в дно сквозь пестрые лохмотья красочных водорослей:

— Стоп! Вот он!

Меченосец тотчас же сместился в сторону и развернулся. К месту находки медленно подошел второй меченосец и, выкинув сеть, захватил обросшего водорослями робота. Лео успел заметить на его спине полную катушку. А два меченосца, закончив необычную операцию, полным ходом направились к стоящему на якоре траулеру…

Когда Лео поднялся на палубу и снял акваланг, он загадочно улыбнулся подошедшему японцу и сказал:

— Ты, Доибара, преступник! Международный вор!

— Оиха! — воскликнул саблезубый. — Еще что?

— Ты, обещал мне дневник! Тебя будут судить, казнят и поэтому поторопись выполнить свое обещание.

Доибара, оскалив желтые клыки, повернулся и исчез в рубке, а Лео, спотыкаясь на каждом шагу, побрел в каюту спать.

6. Форт Погибель

Лео по трапу взбежал на мостик и шагнул к капитанской рубке. Часовой, круто повернувшись, двинулся навстречу и преградил путь.

— Нельзя…

— Пошел ты к морскому дьяволу! — разозлился Лео и отпихнул малайца от двери. — Меня ждет сам Доибара.

— Ничего не знаю, — заорал часовой, выхватывая из кобуры пистолет.

Донати сделал шаг в сторону рубки. Матрос выстрелил не целясь. Пуля просвистела над головой. Дверь рубки распахнулись, и на пороге появился Доибара.

— А, Донати-сан! Входи!

Лео напряженно рассмеялся.

— Я мог бы лежать трупом…

— Не придавай значения пустякам, — слабо махнул рукой Доибара.

Лео кивнул головой и, закусив губу, прошелся по рубке. На массивном столе из палисандрового дерева он заметил заветную темно-синюю тетрадь. Оказывается, Доибара и не думал из дневника делать тайну. Лео бережно взял дневник и сдул воображаемую пыль. Даже потер пластиковую корочку рукавом. Исподлобья глянул на саблезубого.

— Читай! — осклабился капитан. — Я же тебе обещал.

— Аригато, Доибара-сан! — вежливо ответил Лео и, раскрыв дневник на нужном месте, стоя углубился в чтение.

«…С сильно бьющимся сердцем я подходил к учебному центру форта Брэгг. Среди соснового леса и зарослей вереска за колючей проволокой тянулись унылые грязно-серые, двухэтажные здания. На сетке главного входа красовалась надпись: «Собственность правительства США». У будки стоял часовой с карабином. Лихо заломив зеленый берет с кокардой, верзила уставил на меня водянистые глаза.

— Послушай, браток! — обратился я к нему. — Вызови, пожалуйста, кого-нибудь из начальства.

Часовой небрежно сплюнул, несколько раз чавкнул, языком и нажал кнопку видеофона.

— Хелло! Майор Бэрд!.. Здесь какой-то сморчок в гражданской юбке подлизывается к начальству… Что?.. По какому вопросу?

Он повернулся в мою сторону.

— Скажи, по делу робота Леонида… — быстро подсказал я. Часовой икнул, подавился жвачкой и вытаращил на меня глаза. Что-то наподобие интереса вспыхнуло в них.

— Хелло! Майор Бэрд! Он, кажется, имеет какое-то отношение к этому чертовому Леониду. Есть задержать!

Часовой выскочил из будки и встал рядом со мной.

— Приказано не упустить! — пояснил он без всяких обиняков. — Сейчас приколесит сам майор.

Вскоре явился майор Бэрд.

— Слава богу! — оглушительно заорал он, тряся мою руку. — Наконец-то ты появился сам! Тебя разыскивает вся Америка!

— Где Леонид? — пролепетал я, чувствуя, как отнимаются у меня ноги.

— Ты спрашиваешь о чертовом роботе? — взмахнул майор руками. — Он преподает нашим генералам урок классической войны! Бог ты мой! Он один справляется с целой ротой!

Я в смятении оглянулся вокруг, надеясь заметить хотя бы признаки побоища. Майор заметил мой жест и усмехнулся.

— Не здесь! Мы постарались его сплавить в форт Периш, штат Луизиана Я буду тебя сопровождать к генералу Адамсу.

Через несколько часов вертолет доставил нас в форт Периш. Здесь были настоящие джунгли. Среди ржавых болот, непролазной зеленой путаницы, кое-где виднелись бутафорские азиатские деревеньки. Подходя к наблюдательному бункеру, я услыхал орудийные выстрелы, визг мин и стрекот автоматов. По зигзагообразному эскарпу мы с майором добрались до бункера, когда над нашими головами раздался вой приближающегося снаряда. Мы юркнули за бронированную дверь. Взрыв потряс толстые стены бункера. Я осмотрелся. Перископы. Телеэкраны. Видеофоны. Лазерные установки связи. Дальномеры. И бункер, полный высшими офицерами. Все они вертелись вокруг генеральского коротышки с квадратным подбородком и черными остатками прилизанных волос. Генерал Адамс выслушал рапорт майора Бэрда, как сладчайшую музыку.

Смолкли разговоры. Все с любопытством уставились на меня. Генерал двинул челюстью и изрек:

— Великолепно! Гениально! Бесподобно!

— Благодарю, — скромно ответил я.

Это была первая похвала за мои труды.

— Что? — не понял генерал.

— Вы очень любезны, — ответил я.

— Ах, да… — неопределенно протянул генерал Адамс. — Между прочим, я имел в виду действия робота!

Я почувствовал себя так, словно получил плевок в лицо и оплеуху одновременно. «Солдафон, — мысленно сказал я. — Ты и представления не имеешь, чего мне стоило создание великолепной мыслящей и самообучающей машины! Разве ты, бычий пузырь, поймешь, что за эти два-три года у меня поседели даже мозги! Ты видишь только «действия»? Хорошо, я покажу тебе действия робота! Я не готовил Леонида для войны, но если так получилось и ты желаешь…»

Генерал подошел ко мне и ткнул толстым пальцем с бриллиантовым кольцом в грудь.

— Ты должен наладить связь с… роботом. Понимаешь, он немного зарвался и перестал нас слушать… уже вторые сутки.

Ого! От такой новости я чуть не подпрыгнул.

— Всегда готов, — ответил я. — Во имя счастья будущей Америки!

Глаза генерала стали похожи на два стальных кинжала.

— Молодой человек! — повысил голос Адамс. — Извольте подойти к рации и связаться с роботом! Прикажите ему тотчас же прекратить этот дурацкий обстрел командного бункера!

Меня подтолкнули к широкому пульту. Кто-то услужливо включил обзорный сектор, и на большом экране телевизора раскинулась стереопанорама боевого участка. Я отчетливо увидел трупы солдат, сожженные макеты домов, развороченные блиндажи и окопы, горящие участки леса. Среди этого хаоса одиноко брел Леонид с небольшой ракетой под мышкой. Выбрав позицию, он установил треногу, навел орудие и выстрелил. Снаряд разорвался в двадцати метрах перед бункером. Генерал Адамс запыхтел. Я нажал кнопку передачи:

— Хелло! Леонид! Леонид! Ты меня слышишь?

Робот на мгновение замер, уронив к ногам снаряд. Он узнал мой голос.

— Это ты?

— Я!

— Ты пришел выручать меня из этого бедлама?

Я повернулся в сторону военных и сделал характерный жест пальцами.

— Господа! За каждую работу платят! Вы требуете, чтобы я работал совместно с Леонидом. Господа, деньги на бочку!

— Сколько? — деловито осведомился Адамс.

— Миллион! Вам ничего, не стоит выкинуть на ветер и миллиард! Как во Вьетнаме…

Я спокойно наблюдал, как Адамс сначала побелел, потом пожелтел, потом позеленел. Он разинул рот и издал какое-то бульканье.

— Ты… ты сошел с ума! Подумать только — миллион! Никогда!!!

Я слез с кресла у пульта и поклонился генералу.

— В таком случае уступаю вам место! Прошу! Прикажите Леониду…

— Ну, ну! Не дури! Я полагаю, хватит и ста тысяч…

Я уселся возле пульта и сказал в микрофон:

— Леонид! Эти крысы, эти скряги в генеральских погонах не хотят нам дать миллион. Позади тебя лежат баллоны с напалмом. Попробуй швырнуть сначала один баллончик…

Среди гробовой тишины из угла бункера неожиданно раздался громкий кашель.

Я посмотрел туда и увидел сидевшего за столом генерала Тейлора, создателя отрядов войск специального назначения, родного отца «зеленых беретов».

— Сын мой! — патетически сказал он, простирая ко мне пухлую руку. — Америка будет вечно благодарна тебе за гениальное творение! Полагаю, что для начала тебе хватит и пятисот тысяч. Двести пятьдесят сейчас же в виде чековой книжки…

Он протянул мне сиреневую книжицу.

— А другую половину?..

Тейлор очаровательно улыбнулся.

— Потом, после испытания в джунглях. Гарантийный вклад будет сделан сегодня же…

Я молча взял чековую книжку, заполнил ее на имя Маргарет, проставил ее адрес и потребовал сейчас же переслать по указанному адресу.

— Слушай, Леонид! — сказал я в микрофон. — Я запродал тебя черту под вывеской «Пентагон». А заодно и себя. Ты меня слышишь? Так вот, кончай эту лавочку и топай сюда. Нам надо подготовиться для предстоящей поджарки в аду.

Тейлор тотчас же потребовал заключить письменный договор и внес туда два важных пункта: переделать робота так, чтобы он беспрекословно подчинялся приказам и был более воинственным. Отныне меня и Леонида всюду будет сопровождать специальный агент ФБР. Я попросил доставить мне в бункер соответствующие инструменты и детали и приступил к работе. Через неделю генералы осмотрели Леонида и остались им весьма довольны. А еще через два дня мы вылетели на двухмоторном бомбардировщике в Сайгон. В переделанном бомбовом отсеке покоился завернутый робот. Кроме меня, в кабине находились два пилота, штурман, и агент ФБР. Мы уже подлетали к Фриско, когда агент внезапно объявил, что посадки не будет, и мы будем заправляться в воздухе. Я мысленно выругался. Теперь приходилось буквально на ходу изменять задуманный мною план и придумывать выход. На всякий случай я приглядывался к управлению самолетом и подлизывался к штурману, расхваливая его знания. Агент, словно Аргус, дремал одним оком, пилоты поочередно отдыхали, и только штурман (он же радист) намерен был бодрствовать весь маршрут. Я протиснулся к его столику, угостил энергичного парня сигаретой и поинтересовался дальнейшим маршрутом. Штурман охотно завозил пальцем по карте:

— Вот. Фриско-Оаху. Пять часов полета. Заправка. Оаху — Гуам — Манила. Одиннадцать часов. Заправка над островом Гуам. Манила — Сайгон. Полтора часа. Все!

Я поблагодарил и стал рыться в бортовой аптечке. Одно фармакологическое дерьмо! Вот валидол. Кажется он помотает при болезни сердца. Я незаметно сунул в карман таблетки и громко посетовал на неукомплектованность аптечки. Штурман улыбнулся и сказал, что не помнит случая, чтобы кто-то ею пользовался. Я состроил гримасу, долженствующую означать страдание, вздохнул и положил валидол на место. Уже закрывая аптечку, прочитал этикетку «Тетридин». Что бы это могло означать? И вдруг я вспомнил: снотворное! Я оглянулся, взял коробочку и тяжело плюхнулся на свое место. Теперь мне надо было, как следует обдумать план избавления от стражи и лишних свидетелей.

Я перебирал в памяти один вариант за другим, все они казались мне наилучшими, а я сидел, скованный проклятой робостью, и ничего не предпринимал.

— Пить! — прохрипел один из пилотов. — Эй, парень! Открой бутылочку!

Дрожащими руками я открыл напиток, всыпал туда несколько таблеток тетридина, разболтал и с очаровательной улыбкой заправской стюардессы преподнес снадобье жаждущему пилоту. Вскоре попросил пить и второй. Я удовлетворил его просьбу и, не дожидаясь очередной просьбы, подсунул разведенное снотворное штурману. Тот кивком поблагодарил и выпил бутылочку одним затяжным глотком. К моему величайшему огорчению, агент мирно похрапывал, откинувшись на спинку кресла, я уселся на место и вытер пот.

Вскоре экипаж стал отчаянно зевать. От нетерпения я подскакивал на кресле, не сводя взора с агента. Первым ткнулся носом в стол штурман. За ним последовал второй пилот. Дольше всех боролся с дремотой пилот, управлявший машиной. Но вот сон сморил и его. Я, точно коршун, кинулся на агента и с размаху тюкнул по его голове сифоном. Я не понял что, но что-то разлетелось вдребезги. Я спихнул с кресла пилота, резко развернул самолет на юг, форсировал двигатели и стал всматриваться в экран локатора нижнего обзора. Я знал, что горючего хватит на шесть с лишним часов полета и поэтому не проявлял особого беспокойства. Я хотел дотянуть до какого-нибудь забытого богом и людьми островка, и попросту плюхнуть самолет возле берега, так как произвести посадку я, естественно, не мог. Я слушал, как надрывно орало радио, вызывая наш самолет, и запрашивая причину внезапного изменения курса. Изменения курса?

Ага! Значит, за нашим полетом следили дальние локационные станции! Внезапно нас перестали вызывать, и по радио послышались два совершенно чужие голоса, беспрерывно запрашивающие землю о моем вероятном местонахождении. Грянув на локатор заднего обзора, я заметил две точки и похолодел. Это была погоня. Сверхзвуковые истребители-перехватчики. Через несколько минут я буду настигнут и, если не последую по их курсу, буду немедленно рас стрелян. Ну, что ж! Смерть так смерть! Стараясь отдалить эту роковую минуту, я ввел бомбардировщик в пологое пике и полетел на бреющем полете над волнами зеленого океана. И тут я заметил островок на горизонте. Я потянул к берегу, чуть не касаясь гребней волн. И тут случилось непредвиденное, оба мотора разом замолкли. Среди наступившей тишины я четко услышал, как несколько раз самолет чиркнул о гребни волн.

«Пора, — подумал я. — Прощай, мой верный друг и товарищ Леонид! Не знаю, встретимся ли мы вновь?» Я протянул руку к кнопке бомбосбрасывателя, как вдруг резкий хлопок выстрела и удар в правую руку заставили меня оглянуться. Агент, лежа на полу и мотая головой, целился в меня из пистолета. Я лихорадочно нажал на кнопку левой рукой, сбросил козырек и катапультировался. Приводняясь, я успел заметить задранный вверх хвост самолета, уходящего под воду. Оттолкнувшись ногами от ненужного, уже кресла, я всплыл и осмотрелся. До берега — около полумили, Я потерял много крови, и моя правая рука не действовала. Понимая, что пришел конец, я покорился судьбе и закрыл глаза. Над моей головой сомкнулись волны…»

Вот и все, что Лео прочел в дневнике. Но кем он был написан? Когда? Где? Лео молча положил дневник на стол и взглянул на Доибару.

— Это произошло здесь?

— Если б я знал! — ухмыльнулся саблезубый. — Вот почему я с тобой так откровенен!

7. Море умеет хранить тайны

Поздним вечером, когда Донати уже ложился спать, в каюту неожиданно вошел Доибара.

— Капитан потерял сон? — поинтересовался Лео, укладываясь в постель. — Или ваше величество получило взбучку отчифа?[14]

— Ни то, ни другое, — оскалился Доибара. — Просто хотел поделиться некоторыми мыслями…

— Где искать Леонида? — в упор спросил Лео и рассмеялся. — Он снял мягкие туфли и влез на койку. — Где ты достал дневник?

— Нам его доставили японские рыбаки.

— Охотно верю — согласился Лео. — Предположим, им пользовались не по прямому назначению. В результате нет нескольких страниц. Дневник явно не закончен. Отсюда следует, что его писали либо второпях, либо в отчаянии. Но обычно все или почти все потерпевшие кораблекрушение доверяют морю свои тайны… Море же обычно неохотно расстается со своими тайнами. Так случилось и с тайной робота Леонида и его изобретателя. Но думается мне, что ты, Доибара, идешь не по правильному пути. Если изобретатель спасся, а в том, что это именно так, порукой служит его дневник — он постарался извлечь робота с отмели и запрятать его в землю. Так надежнее.

— Ты полагаешь, что надо искать на острове? — спросил Доибара.

— Да!

Саблезубый состроил гримасу плута хихикнул:

— Однако Донати предпочитал копаться на морском дне!

— Мы искали другого робота!

Доибара протянул газету.

— А как ты объяснишь это?

Лео взял и прочел подчеркнуто красным карандашом:

«К предстоящей экспедиции на Каролины. В связи с бурным развитием электроники и роботостроения ученый совет объединенных университетов недавно внес в палату представителей конгресса законопроект об ассигновании средств на поиски исчезнувшего около восьми лет тому назад уникального самообучающегося робота. Поиски планируются начать с района Каролинских островов».

— Газета американская, — сказал Лео. — Ко мне она не имеет никакого отношения. Я итальянец и временно работаю в Майами. А что касается газетного уведомления, да будет тебе известно, что этот законопроект провалился…

— Что?

— Откуда я знаю?..

— Ну, знаешь ли? Надо читать газеты.

Лео завалился на койку и больше не произнес ни слова. Доибара еще некоторое время помаячил перед Донати, затем на цыпочках вышел из каюты…

— Ужасно болит голова! — Лео стискивает зубы, хватается за голову и, пошатываясь, встает. Часы показывают, десять утра. Так поздно он еще никогда не вставал. Лео открывает кран и подставляет голову под тугую холодную струю. Но облегчения не наступает. Поташнивает и еще больше клонит ко сну. Чертыхаясь, Лео толкает дверь. Она заперта. Мобилизовав всю силу воли, Лео бредет к аптечке и из горлышка выпивает полфлакона спиртовой настойки лимонника, Такая доза делает свое дело, и вскоре Лео начинает кое-что соображать: — Заперта дверь? — Лео несколькими ударами дубового кресла вышибает нижние филенки и выползает в коридор. Ключ торчит в замочной скважине. Напротив — каюта капитана. В английском замке тоже торчит связка ключей. Лео долго стоит в нерешительности, положив пальцы на ручку двери. Умышленная забывчивость? Тогда зачем закрыли дверь его каюты? Лео решается только взглянуть, чуть приоткрывает дверь. В каюте пусто. Велик соблазн воспользоваться ключами и войти в жилище саблезубого. Но осторожность берет верх, и Лео, прикрыв дверь, спешит на верхнюю палубу. На мостике Доибары нет. Нет его и в штурманской рубке. Матрос-сигнальщик смотрит на Лео, как на выходца с того света.

— Вайдо! — бормочет он себе под нос. — Мне сказали, что ты заснул навечно…

— Я еще не ложился спать, — улыбается Лео. — Скажи, на берег съехали все?

Матрос утвердительно кивает, головой.

— Значит мы на корабле втроем.

— Вдвоем! — поправляет матрос. — Вдвоем!

— А Доибара?

— Там! — матрос машет рукой в сторону берега.

— Он забыл ключи в дверях своей каюты, — как бы мимоходом замечает Доната. — Я хотел принести, но…

Лицо матроса сереет, и он кубарем скатывается с мостика, Лео про себя уже сожалеет, что упустил верную возможность пошарить в таинственной каюте саблезубого. Снизу раздается автоматная очередь. Лео устремляется туда. Возле капитанской каюты в луже крови лежит матрос. Из раскрытой двери тянет пороховой гарью.

С противоположной стены над сейфом торчит дуло крупнокалиберного пулемета. Туда же тянутся по стене провода. Лео усмехается и переводит взгляд на дверь своей каюты. Решето! Вокруг изголовья его койки виднеются дыры. Лео все ясно: Доибара больше не нуждается в нем, а оставлять в живых лишних свидетелей не в его интересах.

Связка ключей позвякивает в горячей ладони. Опасаясь подвоха, Лео осторожно вползает в каюту. Не сдвигать и не трогать без надобности вещи! Здесь на каждом шагу может поджидать ловушка. Лео осторожно, бочком пробирается вдоль стены. Вот и камидана[15], а рядом — бронзовая фигурка устрашителя. Более чем странное сочетание! Лео отошел назад, извлек из токономы[16] тюфяк и швырнул им в устрашителя. Выстрелы не раздались, и палуба под ногами Лео, не провалилась. Тогда он смело подошел к камидане и приподнял раскрашенный полог. Только напрягая зрение, можно было рассмотреть замаскированную дверцу. Вот и плоское отверстие для ключа. Лео подобрал ключ и открыл замок. Вот он — тайник саблезубого! В розовом полистиролодом ящичке покоится заветная тетрадь. Лео не думает об опасности, торопливо засовывает руку. Щелчок. Фотовспышка. Но свернутый дневник уже засунут в карман брюк. Лео хочет уйти, но тут замечает узкий проем в черную неизвестность. Донати поворачивает включатель, и яркий электрический свет озаряет наклонный коридор. Внизу на талях слегка покачиваются корпуса меченосцев. А дальше… Лео протирает глаза, осторожными шагами приближается к подводному скутеру. Сомнений нет перед ним «погибший» «Морской дьявол» с роботом геологов на борту. Под нажимом руки скутер легко передвигается по миниатюрному рольгангу в сторону кормы. Лео, несколько минут рассматривает систему створов, и внезапно решается. Медленно расходятся стальные створы. Яркий дневной свет ударяет в глаза. Скутер, набирая скорость, ныряет в теплое, играющее бликами море. Лео огорчен тем, что нигде нет акваланга. Неожиданно он натыкается на хранилище взрывчатки. В стальном шкафу, в гнездах хранятся детонаторы, взрывные машинки с часовым механизмом. Бойко затикали взведенные Лео часы. Он еще, раз оглядывает доибарово хозяйство и, выползает наверх. Полдень. Солнце нещадно палит непокрытую голову. Лео долго возится со сложным запором радиорубки. Три внутренних замка. Три ключа. Замки связаны между собой, и открывать их надо в строгой последовательности.

После нескольких комбинаций Лео удается открыть стальную дверь радиорубки. Запустив передатчик, он на международной аварийной волне передает сигнал «SOS», сообщает свои координаты. На его призыв отозвался советский танкер «Ангарск». Капитан сообщил, что, развив предельный ход, он может подойти через два часа.

Лео подумал и ответил:

— Ищите меня одного на ост от сообщенных координат. Покидаю борт судна.

Через час сорок пять минут его подобрали. Капитан судна и врач заботливо спросили, не нуждается ли он в медицинской помощи.

Лео попросил как можно быстрее покинуть опасную зону.

— Но позвольте, — внезапно сказал капитан, подавая Лео бинокль. — Насколько я понял, на судне находились вы один… Где же остальные?

— На острове.

Лео посмотрел на часы.

— Капитан! Сейчас на воздух взлетят призраки. Так надо!

На месте шхуны возник столб огня и дыма. Грандиозный взрыв потряс воздух. Тщательно осмотрев место трагедии и не обнаружив людей, капитан отдает распоряжение взять курс на Владивосток.

Лео Донати попросил у капитана личной аудиенции.

Через час радист танкера передал в эфир три телеграммы. Одна адресовалась американскому геологическому обществу и сообщала координаты исчезнувшего технического робота.

Вторая предназначалась для Джона Меллона. Лео сообщал местонахождение скутера «Морской дьявол», желал ему плодотворной работы и просил, не судить за внезапное «дезертирство». В конце стояла приписка: «призраков и взрывов больше не будет».

Третья телеграмма направлялась в Москву по частному адресу и была самой краткой:

«Александр на «Ангарске» оперирован в полдень благополучно. Лео».

* * *

В уютно обставленной светлой комнате сидело двое мужчин, Один из них, седоватый и остроглазый, с великолепно развитым торсом поминутно, бросал взоры на окно и слегка барабанил пальцами по скатерти.

— Не могу, волнуюсь, — признался он невысокому, щуплому брюнету.

— Э… Я пришел слишком рано? — сказал брюнет с иностранным акцентом.

— Нет, что вы, Лео! Он всегда пунктуален… Вот, видите!

К домику подъехала голубая машина. Из нее выскочил Александр Вечерок и устремился к подъезду. На пороге он, смеясь, приложил ладонь к шляпе.

— Товарищ полковник…

— Хватит, хватит! — полковник стиснул его в объятиях. — Как твое здоровье? Голова не болит?

— Благодарю, все хорошо! Наконец-то я избавился от этой проклятой головной боли!

Александр крепко пожал руку Лео Донати, заглядывая в его прекрасные большие глаза.

— Надеюсь, с матерью все благополучно?

— О, да, да! Она давно уже в Риме… А теперь, пора и мне собираться. — Полковник достал бутылку шампанского и три фужера. Наполнив их, провозгласил тост:

— За возвращение и здоровье!

Когда отпили несколько глотков, полковник, как бы спохватившись, вытащил из нагрудного карманчика небольшую плоскую коробочку и вытряхнул на стол маленькую металлическую горошину с четырьмя тончайшими усиками.

— Вот что, Саша! Между прочим, благодари наших нейрохирургов. Вот что они извлекли из твоей головы. Этот микроприемник «вмонтировал» тебе доктор… э… Мицубиси… Должен сказать, что он оказался неважным хирургом. И плохим разведчиком.

Александр молча разглядывал горошину, доставившую ему много неприятностей, затем задумчиво проронил:

— Но что я мог поделать?

Полковник улыбнулся отеческой улыбкой.

— Ты, Саша, сделал невозможное. Сила твоей воли оказалась сильнее приказов Доибары. Ты прекрасно провел операцию «полдень»! Кстати, о «Леониде». Как ты думаешь, Саша, возможно ли когда-нибудь найти его?

— Трудно сказать что-либо конкретное, — пожал плечами Александр. — Но мне кажется, что у робота есть верный страж…

— Да, да! — кивнул головой полковник. — Я внимательно изучил твой доклад и дневник… Невероятное совпадение огнестрельного ранения в правую руку Джона Меллона и у… автора дневника!

— Неужели это одно и то же лицо? — удивленно воскликнул Лео.

— Все может быть, — ответил Александр.

— Товарищ полковник! У меня есть небольшая просьба…

— Пожалуйста, Саша!

— Я хотел бы вернуть дневник настоящему хозяину.

Полковник задумался.

— Я охотно выполнил бы твою просьбу, но поверь, нам необходимо еще кое-что проверить, уточнить… Не надо спешить! А уже потом — даю тебе слово — я предоставлю тебе такую возможность!

Владимир Гринфельд

Катастрофа

Научно-фантастический рассказ

Газета «Молодой дальневосточник»; Орган Хабаровского краевого и городского комитетов ВЛКСМ; №№ 63, 64, 65, 67, 70. 1956 г. Хабаровск.

Научно-фантастический рассказ

Работа в редакции кипела всю ночь. Курьеры носились с непостижимой быстротой, вверх — вниз сновали метранпажи, редакторы, потные и растрепанные, охрипшими голосами отдавали последние указания, журналисты не отрывались от телефонов. Линия на Токио и Гонолулу была загружена до отказа.

Номер готовился в набор, и редактор, закуривая чуть ли не сотую сигарету, еще раз пробегал гранки:

«Грандиозная катастрофа! Волны Великого океана разрушили одно из величайших начинаний нашего века!» — Что ж, недурно. «Вся Америка скорбит о безвременной кончине мистера Петерса, бескорыстного борца против голода — необходимы траурная рамка и портрет, погрудный или во весь рост. Есть что-нибудь пикантное? Ага, никогда не расставался со своей тростью, — фамильная гордость. Жил под водой, аскет, идеалист из штата Кентукки, отдал всю жизнь спасению народов Азии и Океании от угрозы голода. Ладно, пойдет. Что еще? «Интервью мистера Мицуи Оба, крупнейшего экспортера риса: «Япония рыдает над гробом безвременно почившего…» — гроб надо было бы убрать — тело до сих пор не найдено. Кстати, без вести пропал и одни японец, кажется, какой-то ученый, да, некто Ватанабе Сидзуо… — Редактор потер, рукой утомленные глаза и, отложив сигарету, взялся за телефон:

— Халло, Вайнер! Дайте шапку: «Герои мировой науки», и два портрета рядом: Петерса и этого японца, Ватанабе. Что? Нет портрета? Я вас еще должен учить что делать, да? Нет, вы далеко не пойдете, Вайнер. Возьмите любую желтую физиономию, подретушируйте — и готово! В Японии произведет прекрасный эффект.

Повесив трубку, он вернулся к гранкам:

«Торговая палата Сен-Луи, выражая свое глубочайшее сожаление по поводу смерти члена палаты, уважаемого мистера Лонделла, борца за прогресс и цивилизацию, решила воздвигнуть памятник этому деятелю культуры. Средства на постройку памятника будут собраны путем подписки».

— Это вы, Кингсбоу? Дайте рисунок — проект памятника этому Лондингу или как его там, да, Лонделлу. А впрочем, нет, не надо — они еще не соберут денег на него.

Позвонил владелец газеты, и редактор восторженно закричал в телефон:

— Да, да, мистер Эндрюс, этот Петерс — просто золотое дно. Только на прошлой неделе мы подарили читателям его невероятное открытие, избавление от голода во веки веков, а сегодня — колоссальная катастрофа! Открытие лопнуло, как мыльный пузырь, секрет фирмы погиб, видимо, под обломками его лаборатории. Я скромно надеюсь, мистер Эндрюс, что тираж вашей газеты значительно возрастет.

Номер пошел в набор, и рано утром, как и всегда, на мокрых улицах, в тумане Нью-Йорка раздались хриплые голоса продавцов газет:

— Небывалая катастрофа! Угроза голода! Волны океана — против успехов науки и прогресса! Гибель выдающихся деятелей науки, благороднейших представителей человечества!

* * *

Ватанабе Сидзуо просыпался медленно. Свет врывался в комнату через круглое застекленное отверстие в потолке и звал к жизни, к работе. Сон еще таился в теплых складках одеяла, крепко держал отдыхавшее тело. Сон был приятный, он вызывал в памяти Ватанабе полузабытые образы счастливого детства, мечтательной юности. Просыпаться не хотелось.

Солнечные блики дрожали на воде аквариумов, на перламутре морских раковин. Значит уже семь тридцать: за два года Ватанабе привык к своей комнате и к регулярному будильнику — солнцу. Открыв глаза и улыбаясь, он вспоминал обрывки сна — фрагменты своей жизни.

Вот узкая тропинка, извиваясь, бежит по склонам горы, все выше и выше. По бокам тропинки стоит лес, и деревья с темно-глянцевитой листвой молча, и не шевелясь смотрят на маленького, любопытного мальчика. Он то подпрыгнет на одной ноге, то замрет, вглядываясь в сырую темень леса антрацитовыми глазками-бусинками. Это — Ватанабе, сын сельского учителя.

Японский лес молчалив, в нем не слышно пения птиц, только сухой треск цикад нарушает его тишину. Яркооперенные птицы беззвучно пролетают над черноволосым мальчуганом. Но зато поет Ватанабе, поет громко, во весь голос, как поют только в детстве, не боясь, что тебя услышат. Сидзуо Ватанабе счастливо улыбнулся, откинул одеяло и, напевая какой-то детский мотив, начал натягивать майку и трусы. Потянул за тонкий шелковый шнурок свисавший с потолка: часть стеклянного купола сложилась, как веер, и свежий ветер, пахнущий солью морей, проник в комнату.

…Маленький домик в конце села — это их домик. Деревянная крыша, оконные рамы, из бамбука, раздвижные стены из вощеной бумаги — фусума. Кажется, стоит ветру дунуть посильнее — и домик улетит, но он стоит крепко, похожей на старое-престарое скрюченное непогодами и умелым садоводом дерево, что растет в кадке за домом. Только дрожат стены, весь дом скрипит, как цикады в рощах, мерцают угольки в котацу[17], и Ватанабе, сидя на теплой лежанке, внимательно слушает рассказы отца.

О чем только не говорит старый Мицудаси! О невидимой жизни цветов, и о том, как он потерял руку на войне, о том, почему оккупационные власти не разрешают детям рассказывать о причине страшных войн и о древних легендах горы Фудзи-Яма, чья покрытая снегом вершина в ясные дни была видна из деревни, о голоде тружеников Японии и о тайнах морских жителей — крабов, которые ходят боком, разноцветных морских звезд, и жгучих медуз, и колючих ежей.

И впервые от отца услыхал Ватанабе о громадных подводных лугах, в зарослях которых скользят серебристые рыбы, прыгают зеленые креветки, медленно проплывают большие черепахи, закованные в крепкий панцирь, как самураи в уездном музее.

Как давно это было! Ватанабе полной грудью вдохнул свежий, пахнущий солью и йодом воздух и приступил к утренней зарядке. Руки вперед, вверх, в сторону, назад. Руки вперед…

…А сколько у нас цветов! Цветы на картинах, которые сворачиваются в трубки и терпеливо ждут появления гостей, чтобы заблистать во всей своей красе, цветы в горшках и в клумбах, нежно-бархатистые хризантемы, всех оттенков, они всегда чуть-чуть пахнут осенью и будят в душе печаль и несбыточные мечты, и ветка «сакуры» — цветущей вишня, национального цветка Японии, приколотая в праздничный день над дверью каждого дома.

Но просто удивительно, как быстро бежит время. Вот Сидзуо Ватанабе целует отца, тоскливый гудок паровоза — юноша едет в университет. Потом — светлые аудитории, мечты о подвиге во имя народа, много песен, много смеха, счастья, звон струн сямисэна. Правда иногда приходится ложиться спать на пустой желудок и просыпаться с единственной мыслью: где бы немного подработать? Но это ничего не значит — у юности своя логика. Прогулки за город, ночи над книгами, улыбки подруг, трепет и дрожь перед лицом очередного грозного экзаменатора, скромные студенческие пирушки — пять лет промелькнули как один день.

Сидзуо Ватанабе продолжал делать гимнастику. Так, теперь прыжки на месте, раз-два, раз-два. Сверху лилось солнце и чуть слышно доносился плеск волн.

Впрочем, надо сознаться, что не всегда все идет так хорошо. Вот студенческая демонстрация — сотни и тысячи юношей и девушек стоят перед зданием муниципалитета и, скандируя, выкрикивают протест против увольнения прогрессивно настроенных преподавателей. Такой погожий весенний день, все в белом, и теплый ветер треплет волосы. Напротив — солдаты, они тоже в белом — молодые японские парни в американской форме.

Слова команды сливаются с гневным гулом толпы. Залп приносит тишину, и вот молча они поднимают тело Сэды Микико. Пятно на ее белой безрукавке похоже на большой алый орден, с каждой минутой оно расползается все шире.

Сидзуо Ватанабе остановился, подошел к умывальнику, с удовольствием подставил широкую грудь под холодную струю.

Да, не всегда было весело и звучали песни. День окончания университета не принес радости, он принес только письмо из деревни: односельчане писали, что старый Мицудаси ушел к праотцам.

Работы нет, кончаются деньги, исчезают надежды. Ватанабе уже не смеется, давно позабыты песни! Он ночует в парках и подъездах, скрываясь от всевидящего ока блюстителей порядка. Он ищет работу: вначале — «по специальности», затем — «любой интеллигентный труп», наконец — «готов на все». Полуголодный, питаясь случайными заработками — в долине Тенрю он убирает рис, в префектуре Яманаси работает землекопом, — бредет Сидзуо Ватанабе на Север, в Токио.

«Восточная столица» — так переводится «Токио» — встречает его шумом улиц, нарядными домами Маруноути — делового района, тишиной парков, залитых волнами пионов, лилий, ирисов, толпою на Гинзе — главной улице столицы, зарницами неоновых реклам, парадами оккупационных войск и императорской гвардий, и… полным отсутствием работы. И вот он сидит, безнадежно склонив голову, у дверей института Биологических исследований Токугава.

Однако хватит воспоминаний. И, отбросив полотенце. Ватанабе с самым решительным видом принялся одеваться. Он прошел в столовую и сел за накрытый столик в углу. Рядом заканчивал завтрак молодой канак Ма-Таори, юноша с золотистой кожей и солнечной улыбкой.

Когда он стоял, его сравнивали с упругим луком, когда он шел — с пущенной стрелой. Его походка была неслышной, а смех напоминал серебро весенних ручьев. Ма-Таори появился здесь, в институте мистера Петерса, всего лишь два месяца тому назад, его привлекали к различным подсобным работам в лабораториях института. Он был молчалив и проявлял интерес к любой работе, быстро овладел техникой обработки водорослей, и сотрудники института с уважением относились к нему.

По условиям контракта сотрудники мистера Петерса месяцами и годами не покидали стен института и даже не поднимались в здание правления, находившееся на берегу атолла Атуи. Все лаборатории, виварии, многочисленные аквариумы, подсобные помещения и комнаты сотрудников располагались ниже уровня моря, лишь стеклянный купол поднимался над ультрамариновой гладью. Такое расположение давало целый ряд преимуществ: морская вода поступала беспрерывно, и обитатели аквариумов чувствовали себя в родной стихии, прозрачный купол пропускал значительно больше солнечных лучей, чем их получали бы водоросли сквозь слой воды в несколько метров толщиной, морская вода, поступавшая самотеком в аквариумы и в так называемые «кормушки», где водоросли выращивались для целей практической переработки, по дороге обогащалась различными соединениями: нитратами, фосфатами, солями меди и кобальта, кислородом и углекислотой. И, наконец, мистер Петерс полагал, что расположение его института под волнами океана будет способствовать повышению производительности труда его сотрудников, спасая их от превратностей суетного мира и оберегая коллектив от распространения опаснейшего «заболевания» — «красной пропаганды». В мир вела, лишь узкая лестница, связывавшая институт с надводным зданием правления. Жизнь иногда спускалась к «обитателям морского дна», к «подданным Нептуна», как называли они себя. Чаще всего она появлялась в виде газеты «Чикаго трибюн», любимой газеты хозяина, иногда — в виде очередного голливудского «шедевра» или в виде самого мистера Петерса, который с понимающим видом обходил лаборатории, стучал своей тростью по стеклам аквариумов, и спрашивал, указывая на «кормушки» с морским салатом:

— Ну как, травы хватает, не правда ли?

Отсутствие связи с внешним миром толкало людей, годами работавших под водой, в объятья тесной дружбы, вело к полному — с полуслова — взаимопониманию, хотя это и не улыбалось мистеру Петерсу.

Ма-Таори был исключением: за два месяца он ни с кем не сдружился, избегал разговоров, хотя слушал охотно, и когда к нему обращались с прямым вопросом, он, ссылаясь на плохое знание языка, ограничивался лучезарной улыбкой и односложным ответом.

Он уже отодвинул чашку с недопитым кофе, когда Ватанабе еще раз попробовал добиться успеха и обратился к нему с приветствием:

— День добрый, Ма-Таори! Что слышно наверху?

Традиционным ответом на подобный вопрос было:

«Взошло солнце». При этом отвечающий обычно показывал на прозрачный потолок. Ма-Таори внимательно оглядел Сидзуо Ватанабе и, к удивлению последнего, вдруг спросил, отчетливо и чисто выговаривая японские слова:

— А вы давно там были, Ватанабе-сан?

— Последний раз — два года тому назад, — Ватанабе очень хотелось под держать завязавшийся было разговор, и он дружески улыбнулся молодому канаку.

— Как вы попали сюда? — Ма-Таори продолжал удерживать инициативу.

— О, это был самый печальный и самый счастливый день моей жизни, — оживился Ватанабе. — Утром я, голодный и босой, но с дипломом в кармане, вошел в Токио и постучался в двери института Токугава. Меня вежливо приняли и столь же вежливо отказали. Это была последняя надежда, у меня не было сил двинуться дальше и, склонив голову, я сел у самых дверей. Вдруг кто-то похлопал меня по плечу. «В чем дело, любезный?» Передо мной стоял высокий мужчина в добротном костюме, с тростью, инкрустированной перламутром.

— Узнаю мистера Петерса по его неизменной трости, — вставил Ма-Таори.

— Да, это был он. Я вкратце рассказал ему, что по профессии я биолог, что ищу работу, что всегда интересовался жизнью моря, но сейчас без средств и готов мыть тарелки в баре или таскать чемоданы на вокзале. Часа через два мы подписали контракт, а через двое суток я очутился здесь.

— И вы довольны?

— Что же, у меня нет причин жаловаться. Ежемесячно я отправляю с тысячу иен матери, домой. Колоссальные возможности для научной работы, и я горжусь тем, что кое-чего мне удалось добиться.

— Если это не секрет: над чем вы работаете, Ватанабесан? — спросил Ма-Таори.

— Какие же тут секреты? — засмеялся Ватанабе. — Пойдемте, я прочту вам целую лекцию в своей лаборатории.

Они двинулись по коридору, минуя аквариумы и лаборатории других сотрудников. Сидзуо Ватанабе оживленно говорил:

— Вы — канак, житель островов Тихого океана. Ваша родина стихия — море. В гневе оно страшно — немало храбрецов нашли в нем вечное успокоение. Но оно вас и кормит — в нем вы находите рыб, черепах, трепангов, жемчуг, кораллы, перламутр.

Ма-Таори вежливо, слушал, изредка склоняя голову в знак согласия. Ватанабе говорил с азартом, это была его любимая тема, его работа, его жизнь.

— Вам также хорошо известно, — продолжал он, — сколько различных водорослей в морях, окружающих вас! В изобилии покрывают они прибрежные отмели, мириадами носятся во взвешенном состоянии, по волнам морей и океанов. Вы только подумайте, Ма-Таори, какие великолепные луга и села под водой готовы служить человечеству! И они будут ему служить!

— Они уже служат, Ватанабе-сан, — прервал его молодой канак, — и ваши и мои соотечественники с удовольствием употребляют водоросли, в пищу, ими набивают матрацы, они…

— Да, — подхватил Ватанабе, — и вы будете правы, если прибавите, что из водорослей уже сейчас добывают йод и агар-агар, продукт, необходимый в кондитерском производстве и в медицине, близкий к нему каррагенин, спирт и ацетон, уксусную кислоту и калийные соли, альгин, который широко применяется в лакокрасочной промышленности, идет на изготовление непромокаемых материалов. Водоросли идут на корм скоту и являются прекрасным удобрением. Их едят жители Японии и Ирландии, Китая и Гавайских островов. Все это известно уже давно: в Китае, еще во времена Конфуция, более 2.500 тысяч лет тому назад, славились опытные кухарки, готовившие вкусные блюда из различных водорослей, а китайская медицина в незапамятные времена включила в свой арсенал водоросли, содержащие йод, — это незаменимое средство лечения болезни стариков — артериосклероза. В наши дни техника вторгается в девственные чащи гигантских водорослей: огромные «морские комбайны» собирают первые урожаи, но все это — капля в море.

Ватанабе перевел дыхание и остановил своего спутника возле ряда огромных аквариумов в рост человека. Указывая на них, он говорил:

— Все это понятно: ведь водоросли, как и наземные растения, используя, солнечную энергию, могут усваивать углекислоту, превращая ее в углеводы — продукт, необходимый для жизни всех животных, в том числе и человека. В конце концов, все животные прямо или косвенно зависят от мира растений: наземные животные — от наземных цветковых растений, водные — от водорослей и «морской травы» — цветовых травянистых растений, вторично переселившихся в море. Но, по сравнению с наземными растениями, водоросли обладают рядом преимуществ: во-первых, они гораздо полнее используют солнечную энергию, во-вторых, питание их смешанное — они не только поглощают углекислоту, но и усваивают различные другие вещества из окружающей среды. Вы понимаете, Ма-Таори, какие совершенные продукты питания, высококачественные удобрения и корм для скота можно создать из водорослей методом отбора, выращивая их в определенных условиях?

Он остановился, и Ма-Таори согласно закивал ему, солнечно улыбаясь, словно видел своих земляков, нищих островитян, наконец-то, сытыми, будто слышал, как на смену печальным горьким жалобам появились веселые песни, в которых звучат смех и радость. А Ватанабе тем временем говорил, постукивая по стеклу аквариума:

— Вот посмотрите, как разнообразны водоросли. Здесь вот — светло-бурые, мелкие, едва уловимые глазом, диатомовые водоросли с миниатюрным панцирем из кремнезема. А вот этот гигант — макроцистис перифера, местный житель, тихоокеанец, у себя «дома», в Южных морях, он достигает, по уверениям некоторых ботаников, чуть ли не четырехсот метров! И содержит в себе до одного процента калия! Эта маленькая, ветвящаяся веточка — водоросль эктокарпус, а эти большие пушистые кусты — анфедьция, из нее, как и из некоторых других, добывают агар-агар. Вот эти желтовато-зеленые листья — у водорослей нет настоящих листьев, вы знаете, — это знакомый вам «морской салат», длинные бурые полосы, похожие на ремни, — это ламинария, «морская капуста», ценнейший источник йода. А эти красные с фиолетовым оттенком водоросли — родименея и порфира, они употребляются человеком в пищу. А вот это растение с лентовидными листьями и мелкими, незаметными цветочками морская трава — зосгера, дальше — филлоспадик и руппия, тоже морские травы. Это далеко не полный перечень всего, чем богато морское дно, да и здесь, как видите, есть что посмотреть. Однако мы отвлеклись от основной темы. Идемте ко мне. Ватанабе достал ключи и отпер дверь в свою лабораторию. Комната была залита светом. Большую ее часть занимала внушительная стеклянная спираль. Она стояла наклонно, полностью освещенная солнцем. Ее поддерживало сооружение из тонких металлических трубок, довольно хрупкое на вид. Одна из трубок своим концом упиралась в маленькую шестеренку, другим — уходила к стене. Сверху в спираль впадало несколько тонких шлангов, резиновых и стеклянных. По одному из них, как успел заметить Ма-Таори, в полную спираль поступала прозрачная жидкость, возможно, вода, по другому — какой-то газ: поверхность жидкости возле устья шланга энергично пузырилась.

Они уселись, и Ватанабе вновь принялся рассказывать:

— Но, несмотря на все эти преимущества и достоинства, водоросли до сих пор оставались всего лишь жалкими дарами моря, прибой оставлял их на берегу, и кто не ленился, тот подбирал их морскими жнейками. Пока что убирается очень незначительная часть — лишь для технической переработки и извлечения йода, ацетона и прочего. Считается, что искусственное выращивание водорослей потребует значительно больших затрат, нежели использование старых, знакомых наземных культур, и до сего времени никто по-настоящему, практически, водорослями не занимался — в смысле получения продуктов питания — и…

— Простите, Ватанабе-сан, — улыбаясь, прервал его Ма-Таори, — но в Китае, у берегов Шаньдуня, уже созданы специальные станции искусственного разведения «морской капусты».

Ватанабе с нескрываемым удивлением взглянул на собеседника:

— Я вижу, вам известны факты, мне незнакомые, а ведь я постоянно занимаюсь этим вопросом.

Ма-Таори скромно промолчал, и Ватанабе вернулся к своему рассказу:

— Вы извините меня, если в дальнейшем я часто буду пользоваться местоимением первого лица: я кое-что сделал в этой области. Занимался культурой хлореллы — маленькой зеленой водорослью. Она весьма изменчива: меняя среду, можно изменить и ее клеточный состав. Полученная мною пульна хлореллы имеет до 50 процентов белков, 30 процентов высокоценных углеводов и 20 процентов жиров — почти все необходимые человеку минеральные соли и витамины. Вы понимаете, это же идеальный продукт питания! — Ватанабе разволновался, он размахивал руками, глаза его горели. Ма-Таори заразился его энтузиазмом.

— Да, это действительно здорово! Теперь слово «голод» навеки можно будет вычеркнуть из словаря всех народов мира! И какой продукт: все вместе — и жиры, и белки, и углеводы, и витамины, и соли! Теперь не нужно содержать стада скота, не нужны будут бескрайние поля и вся земля будет — прекрасный сад!

Успокоившись, молодой ученый продолжал:

— Получаю я этот продукт довольно просто. Вы видите эту стеклянную полую спираль? Сверху я ввожу небольшое количество культуры хлореллы. Из специальных резервуаров по шлангам непрерывно поступают различные соли, кислород, углекислота, нет недостатка и в свежей морской воде. Остальное доделывает энергия солнца: спираль все время следует за ходом светила — ее приводит в движение часовой механизм, укрепленный в стене. По мере того, как хлорелла под действием силы тяжести медленно опускается вниз, ее живая масса возрастает, и к концу второй недели мы начинаем получать почти готовый продукт — в дальнейшем он подвергается только кулинарной обработке. Продуктивность моих спиралей очень высока: при площади их стеклянной поверхности в один гектар, они в течение года дают более восьмисот центнеров сухих питательных веществ, то есть неизмеримо больше, чем можно собрать с такой же площади на поверхности Земли.

Он вытер вспотевший лоб, и Ма-Таори, воспользовавшись паузой, спросил:

— И какова цена производства этого идеального продукта?

— О, сущая безделица — дешевле репы и бобов, — отмахнулся Ватанабе.

— Ну, что ж, — сказал канак, — мистер Петерс на этом здорово нагреет руки!

— Причем тут Петерс? — Ватанабе возмущенно вскочил с кресла. — Разве я работаю ради Петерса? Или ради себя? Все эти годы я не видел ни пальм, ни неба, я забыл, как улыбаются женщины, я не слышал песен. Ради Петерса? Черта с два! Ради моего несчастного народа, ради всех голодающих мира!

Он замолчал, задумался, глядя на свои крепкие молодые руки. В памяти всплыли руки матери, сухие, морщинистые, нежные. Как пусто в доме после смерти отца! Скупые старческие слезы текут по щекам матери, всего несколько крупинок риса дрожат в ее ладонях — это их обед, их завтрак и ужин. Страшно: голод притаился в темных углах комнаты, пристально следит за своими жертвами.

Маленький Ватанабе скоро разучится управляться с хаси[18] — так редко приходится есть! Ма-Таори нарушил молчание:

— Ватанабе-сан, вы, кажется, интересовались тем, что делается наверху.

Сидзуо кивнул, подумав, что его новое знакомство обещает быть интересным, и молодой канак сказал:

— Я укажу вам дорогу — вы сами увидите мир и солнце.

Они прошли в конец коридора и начали подниматься по очень узко-винтовой лестнице. Ма-Таори, шедший впереди, пояснил:

— Это запасной выход, он ведет в надземный корпус. Сегодня мы никого здесь не встретим, можете не беспокоиться. Если какой-нибудь безумец откроет Большой люк, советую вам воспользоваться этой лестницей — здесь не будет толчеи: о ней никто не знает.

Большой Люк находился в самом дальнем углу института и представлял собой стальную плиту метра два в диаметре, с многочисленными болтами, скрепами и рычагами. Никто не знал, для чего он предназначался. Новичков эта темная масса холодного металла наводила на печальные размышления, и сейчас, даже Сидзуо Ватанабе, привыкший к шуму волн над головой, подумал, что его новый друг мог бы избрать другую мишень для своего остроумия.

На лестнице было темно, и Ватанабе двигался ощупью, одной рукой касаясь металлической обшивки стен, другой держась за своего проводника. Высокие ступеньки, широкие с одной стороны, узкие с другой, холод стен, гулко звенящее эхо. Снаружи доносился какой-то неясный шум. Ступеньки, поворот, снова, ступеньки и опять поворот. Наконец, в темноте показалась узкая щель, сквозь которую с трудом пробивался дневной свет, освещая небольшую площадку. Шум стал громче и ближе.

Ма-Таори сказал:

— Вот мы и добрались!

Надавив плечом на заржавленную дверь, он расширил отверстие до величины ладони и сказал Ватанабе:

— Выход на балкон второго этажа… Им, видимо, давно не пользовались — приходится прилагать порядочное усилие… Вот свет, солнце, небо… Смотрите сами! — И он отодвинулся в сторону, уступая Ватанабе место у приоткрытой двери. Ватанабе жадно прильнул к освещенной щели.

Шумел ветер. Легкие белые облачка скользили по голубому небу. Коричневые стволы пальм, точно упругие тростники, качались под ветром, беспорядочно размахивая зелеными султанами перистых листьев. Вдоль берега тянулись убогие хижины, крытые сухими пальмовыми листьями. Деревня казалась вымершей… Ни дымка над очагами, ни одного человека возле развешанных для просушки сетей, возле лодок, вытащенных на берег подальше (видимо, островитяне ожидали шторма), нигде ни малейшего признака жизни, Только бирюзовые волны с киверами белой пены с угрожающим шипеньем одна за другой накатывались на песок, шуршали по гравию.

Зато с другой стороны, ближе к центральному входу в здание института слышались крики людей, завывания женщин, плач детей. Ватанабе немного передвинулся, чтобы рассмотреть получше, что там происходит.

Широкая площадь перед входом была заполнена народом. Худые, полуголые мужчины в отрепьях, женщины с распущенными волосами и глазами, покрасневшими от слез. «Похороны?» — подумал Ватанабе. Здесь были и дети с лицами стариков, с толстыми раздутыми животами, еле державшиеся на тоненьких, как спичечки, ножках. «Нет, — решил Ватанабе, — если это похороны, то похороны всей деревни, смерть тех, кто еще кричит и плачет там, под ветром: это — голод!» Да, это был голод. И гноящиеся глаза полны были страха, в криках и плаче толпы звучала мольба…

Сердце Ватанабе Сидзуо заколотилось. Он отвел глаза и увидел — смутно, сквозь туман прошедших лет, — другое утро, в ином месте. Пустая деревня, ветер и дождь, серые волны бьются о камень… Перед зданием префектуры — такая же толпа, те же глаза. Вода течет по соломенным шляпам, по залатанным курткам и дырявым кимоно. Вода течет по изможденным лицам, течет, смешиваясь со слезами, и школьнику Сидзуо Ватанабе кажется, что дождя нет, есть только слезы, бесконечные слезы: плачет само небо.

Он повернулся к Ма-Таори:

— Что там происходит?

Спазм сдавил горло, он еле расслышал свой вопрос. Ма-Таори ответил спокойно, и в темноте казалось, что он улыбается:

— Это не похоже на сказку об островах вечного блаженства? Лазурь небес, изумрудная зелень, песни, улыбки, и цветы, цветы… Вы это думали увидеть, Ватанабе-сан? — голос полинезийца стал жестким и резким. — Это мои соплеменники. Вот та женщина, с краю, видите, с язвами на ногах, — это моя сестра. Тот высокий мужчина в шляпе без полей, это… Впрочем, это неважно. Важно то, что довел мой народ до этого состояния не кто иной, как ваш шеф и благодетель — мистер Петерс.

— Что? — воскликнул Ватанабе.

— Да, — повторил Ма-Таори, — мистер Петерс и, — прибавил он после короткой паузы, — вы, Ватанабе-сан.

Лицо молодого ученого выразило такое искреннее изумление, что полинезиец продолжал, не дожидаясь дальнейших расспросов:

— Дело очень просто: вы дали в руки Петерса страшное оружие, страшное для его конкурентов хотя бы тем, что никто о нем не знает. Вы — изобретатель, ученый, фантазер, — так и просидите всю свою жизнь под водой, и мир никогда не узнает о ваших открытиях, никогда голодающие не будут есть ваш баснословно дешевый «морской хлеб» и…

— Нет, это ложь! Ложь, говорю я вам! — закричал Ватанабе, и слова гулко загрохотали по металлической обшивке.

Ма-Таори хранил спокойствие, когда сказал:

— Я ошибся: голодающие будут его есть, но платить они за него будут много дороже, чем за рис или хлеб… Голод на всем архипелаге — рыбы нет, хлеба нет, есть только ваш высоко питательный идеальный продукт. Воспользовавшись им, Петерс скупил по дешевке все, что можно было есть, и теперь торгует им втридорога. Но у нас уже хватает средств, чтобы покупать его. Продукт этот поставляете мистеру Петерсу вы, рыбу убивает он сам — это же много проще и легче, чем ловить ее — стоит только вылить возле рифов несколько литров той замечательной жидкости, что готовится днем и ночью в лаборатории самого шефа, как вся рыба переворачивается брюхом к солнцу и наполняет вселенную не очень-то приятным ароматом…

— Послушайте! — вновь прервал его Ватанабе. — Да в своем ли вы уме! Это же совершенно невероятно! Это… Это… — он не мог говорить, только зубы его стучали. Он усиленно тряс Ма-Таори за плечо, словно пытался вытряхнуть из него признание, что весь его рассказ — лишь мрачная шутка.

Ма-Таори сказал:

— Есть слабое утешение: плохо не только нам. Вчера наш институт покинул некто Мицуи Кисо, ваш земляк. Знаете, что ему нужно? Ваш идеальный продукт. И знаете зачем? Чтобы, заставить японских крестьян — производителей риса — посбавить цены на свой товар.

А сегодня мистер Петерс принимает мистера Лонделла, представителя торговых кругов Сен-Луи. Он тоже пытается сделать фермеров Дакоты и Айдахо более уступчивыми.

Он замолчал и до лестничной площадки вновь донеслись крики и плач толпы, вой ветра и нарастающий рев океана. Темные тучи теперь низко бежали над унылыми хижинами. Чайки и фрегаты с жалобным всхлипыванием кружились над бурунами. Люди бежали к берегу, оттаскивали лодки, убирали сети, прятали всю свою нехитрую утварь, лежавшую возле хижин.

Ватанабе повторил тихо, почти про себя:

— Нет, этого, не может быть!..

Ма-Таори встал. Стальная дверь скрыла за собой облачное небо предвестника бури, — и на лестнице воцарилась тишина, в которую все же вторгались приглушенные звуки жизни. Ма-Таори тронул своего спутника за локоть:

— Мне вас не убедить. Я провожу вас к самому Петерсу: я не сомневаюсь, что и от него вы услышите то же самое.

Ватанабе молча кивнул.

С площади вглубь надводного корпуса тянулся узкий слабоосвещенный коридор, Ма-Таори сказал:

— Я останусь здесь. Вы пройдете коридор и попадете в просторный холл. Высокая дверь, украшенная перламутром, по правую руку — это кабинет шефа. Счастливого пути!

Он остался в темноте, а Ватанабе, не проронив ни слова, двинулся вперед.

…Дверь, инкрустированная раковинами и перламутром, отделанная под дуб, была слегка приоткрыта и из кабинета мистера Петерса лился свет и доносились приглушенные голоса. Высокий голос, принадлежавший хозяину, говорил:

— …и до сих пор это было единственным источником. Впрочем, и за это приходилось платить — договоренность с торговцами, рыбаками влетела мне в копеечку. — В ответ раздался короткий дребезжащий смех. Мистер Петерс продолжал:

— Как бы то ни было, а на всем архипелаге не осталось ни крошки съестного, и наш товар, наконец-то, пошел в ход, даже не пошел, а побежал, и, я надеюсь, рысь на днях перейдет в галоп.

На этот раз смеялись двое: к дребезжащему сухому смеху незнакомца примешивалось удовлетворенное похохатывание хозяина. Затем Петерс сказал:

— Ума не приложу — откуда эти бестии узнали, что эту мы травим рыбу.

Ватанабе вздрогнул, крупные капли пота покрыли его лоб.

— Слышите, мистер Лонделл, как они завывают? Громче ветра, а?

Мистер Лонделл не спеша ответил:

— Пустяки. Два — три залпа, слезоточивый газ, брандспойты и — будет тишина. У нас такие неприятности бывают. Изредка. Итак, я кратко резюмирую: мы имеем новое средство давления на конкурентов. Его производство всецело в наших руках. Цены на него диктуем мы. Рынок, однако, не подготовлен. Единственный путь — временные продовольственные затруднения, так сказать, нечто вроде того, что мы проделали в Юго-Восточной Азии.[19] Дальше — проще: колоссальные прибыли и венок спасителей человечества. Но, во-первых, необходимо снизить издержки. Во-вторых, вы слишком неразборчивы в подборе людей.

Ватанабе с силой рванул дверь и вошел в кабинет. Мистер Петерс — франтоватый костюм, вечная трость и тонкая линия черных усиков — поднялся ему навстречу. Его собеседник, худой мужчина с бритым черепом и обрюзгшим лицом землистого цвета, остался в кресле и даже не убрал с письменного стола свои длинные костлявые ноги.

— В чем дело, друг мой? — в голосе мистера Петерса слышалось неподдельное удивление и высокомерие хозяина.

— Я… дело в том, что… прошу прощения, сэр, но я стоял за дверью и слышал все.

— Все? Ну и прекрасно! Фирма делает успехи, вы можете рассчитывать на блестящее будущее, друг мой.

— Я отказываюсь, — тихо, не глядя на шефа, сказал Ватанабе. — Я отказываюсь работать с вами. Я думал, мы преследуем благородные цели, а это…

— Что? Ерунда! — мистер Петерс в негодовании завертел тростью. — Ерунда, говорю я! Романтика! Чушь! Не будьте ребенком, Сидзуо. Вы подумали, что будет есть ваша мать, если вы уйдете отсюда? Идите, вечером я спущусь к вам.

Он позвонил и сказал появившемуся на пороге слуге:

— Проводите вниз мистера лаборанта.

Когда они выходили, Ватанабе услышал голос Лонделла:

— Способный малый, да? Гарантируйте прибавку. А вообще — нужно быть построже, да!

Все, что произошло в следующие два — три часа, произошло с такой непостижимой быстротой, что в памяти Сидзуо Ватанабе, ученого, остались лишь отдельные разрозненные части событий: редкие слова, крики ужаса, вой сирены, искаженные лица и все покрывающий грохот океана.

Он спустился вниз и присел в своей лаборатории. Да, я снова безработный, мать опять без денег, без риса, без надежд. Только слезы. Хорошо еще, если удастся устроиться хотя бы чернорабочим. Петерс даст обо мне такие отзывы, что ни о какой научной работе и думать не придется.

Без стука в лабораторию вошли Петерс с Лонделлом. Снисходительно кивнув Ватанабе, хозяин начал демонстрировать представителю торговой палаты Сан-Луи устройство, с помощью которого вездесущие водоросли превращались в ценнейший продукт питания. Уходя, мистер Петерс сказал:

— Можете сообщить своей матери: еще сто долларов в месяц. Счастливец! — и он игриво потрепал Ватанабе по плечу.

Разве этому учил меня отец? Ради торжества Петерса, ради удовольствия видеть подобие улыбки на бритом лице этого Лонделла отдала свою жизнь Сэда Микико? А ведь я клялся над ее гробом всегда служить народу, только народу! И единственный результат — толпы голодных… Неужели нет спасения? Вот в Китае строят новую жизнь, заставляют природу все больше и больше отдавать человеку, покончили с голодом…

Он вышел в коридор и направился в подсобные помещения. Ма-Таори сидел на скамье, покуривая и к чему-то прислушиваясь. Лицо его было мрачно, когда он сказал:

— Наверху стреляют…

— Вы были правы, Ма-Таори, — тихо произнес Ватанабе…

— И вы решили?

— Я готов на все — с этим надо покончить.

Они склонились друг к другу и зашептались…

— Дадим сигнал… откроем люк… Петерс будет обезоружен. Соберите все бумаги — в другой стране ваше открытие действительно будет служить людям.

— В какой стране?

— Я думаю, мы доберемся до побережья Фуцзяни.

И они, крадучись, направились в самый задний отсек корпуса.

Сирены заревели внезапно, заставив бешено забиться, заколотиться все сердца — и тех, кто был наверху, и особенно тех, кто находился под водой. Щемящий душу звук сирен пронесся по коридору, наполнил собою все: комнаты, лаборатории, души людей. Казалось — вой сирен заменил собой самый воздух. Сирены ревели, и в их реве тонули крики, топот, хлопанье дверей, звон разбиваемого стекла.

Они открывали люк молча старательно. Да, если бы они и попытались разговаривать, они не услышали бы ничего, кроме пронзительного воя сирен, от которого не было спасения. Лица их были сосредоточенны. О чем они думали в эти последние секунды перед катастрофой? Сожаления не было в их глазах: они были уверены в правоте своего дала. Вот и последний болт…

Стальная плита люка поползла вверх, сначала еле-еле, потом, точно отброшенная гигантской рукой, она взлетела к потолку, и тугая двухметровая струя воды обрушилась на них, швырнула на пол, ударила об стену. Превозмогая боль, они вскочили и бросились бежать к выходу, по щиколотку, а вскоре уже и по колено в воде.

Автоматические переборки, разделявшие отсеки, стояли открытыми, и сотрудники института и подсобные рабочие беспрепятственно достигли главной лестницы. Её первые ступеньки уже были залиты водой. Вода прибывала быстро, на углах образуя водовороты, неся на своей поверхности листы бумаги, пучки водорослей, чьи-то туфли, пачки папирос, шляпы, ботинки, обломки мебели, части дверей. Искаженные страхом лица, жаркое дыхание, отдельные вскрикивания: «Пустите, пустите!»… «Это конец, это конец… «Селина, Селина, где же ты?.. «Будьте мужчиной, Ричард», «Да помогите же, бога ради!».

Сирены умолкли внезапно, словно захлебнулись. Теперь повсюду царили вода и ужас. Свет потух. И в темноте вода, как рассвирепевший зверь, крушила двери, с ворчаньем лизала стены, сбивала с ног людей, в мелкие осколки превращала роскошные аквариумы. Скользя, срываясь, падая, в отчаянии хватаясь за соседей и увлекая их на пол, в воду, карабкались последние сотрудники на лестницу.

Потолок уже почернел от брызг, когда мистер Петерс, таща за собой длинноногого представителя заинтересованных кругов города Сен-Луи, добрался до главной лестницы. Подняться по ней не представлялось возможным: ее нижние ступеньки были в щепки разбиты бешеным напором воды и десятками ног, гонимых паникой людей.

— Скорей… сюда… здесь есть… запасной… выход, — мистер Петерс задыхался от страха и усилий. Вода достигала уже груди и, бросив свою неизменную трость и загребая руками, отпихивая плывшие по воде щепки, стулья, пустые колбы, ящики, он спешил к винтовой лестнице. Мистер Лонделл, с перекошенным лицом, с раскрытым от ужаса ртом и предсмертной тоской во взоре, старался не отставать. Вода все прибывала, вдоль по коридору ходили волны. Наконец гостеприимный хозяин и его предполагаемый компаньон одновременно вступили на заветную стальную ступеньку. Здесь мистер Петерс с криком: «Позвольте, друг мой, позвольте!» — попытался оттеснить своего компаньона. В темноте завязалась борьба, и в течение нескольких минут ничего не было слышно, кроме плеска воды и шумного дыхания людей, потерявших человеческий облик. Представителю деловых кругов долины Миссисипи удалось одержать верх. Он отцепил от себя пальцы директора института, оттолкнул его прочь и уже поставил было ногу на следующую ступеньку, когда мистер Петерс, захлебываясь страхом и водой, с тем же припевом «Позвольте, друг мой, позвольте»… — изо всех сил дернул его за полы пиджака. Оба соскользнули вниз. Темная масса воды сомкнулась над их головами и с рычаньем устремилась вверх по лестничной спирали.

С грохотом обрушилась часть стены подводного института, с печальным стоном рассыпался стеклянный купол. На мгновение над останками здания взметнулся фонтан брызг и пены. Потом наступила относительная тишина — только океан катил к берегу свои могучие валы.

…Спустившись с балкона второго этажа на мокрый песок, Ватанабе Сидзуо первым делом ощупал спрятанные на груди бумаги. Ма-Таори торопил его:

— Скорей, скорей, нас не должны заметить, пусть прольют по нас свои крокодиловы слезы.

И они побежали по направлению к деревне, хижины которой были едва видны сквозь пелену дождя.

Хотя было не больше, четырех часов пополудни, над островом царила тьма и только частые вспышки молний освещали пустынный берег и площадь перед входом в институт, заполненную промокшими с ног до головы, испуганными людьми. Ветер рвал пальмы и крыши, черные тучи покрывали весь небосвод. Так прошел день, и так прошла ночь, только стало еще темнее.

А утром следующего дня, когда тучи посветлели и сквозь них можно было разглядеть светло-желтый диск солнца, Ма-Таори и Ватанабе, закатав брюки и оставляя на песке следы босых ног, столкнули лодку в океан. По старинному полинезийскому обычаю девушки украсили лодку венками цветов.

Свинцово-синий лежал океан, отдыхая после вчерашнего шторма. Темной безмолвной массой возвышались над водой остатки того, что еще только вчера было блистательным институтом мистера Петерса. Над рухнувшим стеклянным куполом, высматривая добычу, парили чайки.

Лодка с балансиром, подставив ветру треугольный парус, легко бежала на север. Сутки следовали за сутками, и на пятое утро, когда справа появился ярко-оранжевый край восходящего светила и розовые отблески легли на гладь воды, слева показалась земля.

Ма-Таори, вперив в приближающийся берег взгляд воспаленных глаз, сказал негромко:

— Китай…

И Ватанабе, похудевший и усталый, повторил:

— Китай…

И встав во весь рост, под синим небом и ярким солнцем, они приветствовали его.

Африкан Александрович Шебалов

«Ласточка»

Фантастическая повесть

«Флаг Родины»; Ежедневная газета Черноморского флота; №№ 19, 20, 21, 22, 23, 26, 27, 28. 1961 г. Севастополь.

Глава первая. На глубине 530 метров

Все было необычным на этом подводном корабле, быстро продвигавшемся в толще воды. В отсеке стояла тишина, хотя моторы работали. Перед глазами главстаршины Бориса Агеева светился огромный экран цветного телевизора.

Моряк сидел в мягком кресле перед красиво отделанным пультом с множеством кнопок и горящих цветных лампочек. Под стёклами осциллографов пробегали зелёные и малиновые змейки. Два сигнальных глаза сторожевого радиолокационного поста, установленные под экраном телевизора, спокойно мерцали.

С каждой минутой беспокойство все больше овладевало Борисом, впереди минное поле.

Моряк понимал, что волнуется напрасно: лодку ведет умное устройство, курс рассчитывает электронно-вычислительная машина, они не могут ошибиться. Только в случае выхода из строя автоматического рулевого будет включен пульт, за которым находится он, Борис, но это маловероятно.

«Ласточка», — так назывался подводный корабль — сегодня должна была выполнить необычную и сложную работу. Бориса, как и других моряков, подробно ознакомили с заданием.

…В апреле тысяча девятьсот сорок пятого года, перед, концом Великой Отечественной войны, советские моряки получили приказ, во что бы то ни стало изловить или уничтожить фашистскую подводную лодку «Акула», на которой находились важные документы и огромные ценности, награбленные фашистами. «Акула» являлась лодкой новейшей по тому времени конструкции. Справиться с ней нелегко было, но наши воины с честью выполнили приказ.

«Акулу» блокировали в районе Зеленой впадины. Обладая способностью глубоко погружаться, фашистская лодка старалась буквально по дну выбраться из огненного кольца. На помощь ей фашисты бросили самолеты и корабли, Разгорелось большое сражение. Однако «Акуле» не удалось спастись. В самом центре Зеленой впадины советская быстроходная «малютка» нагнала и торпедировала ее.

«Акула» затонула на глубине пятисот тридцати метров. Долгое время казалось, что поднять ее невозможно, К тому же фашисты окружили то место, где затонула «Акула», сплошным заграждением, установив на различной глубине сотни мин.

Вот в этот-то район и шла теперь «Ласточка».

В отсеке, где нес вахту Борис Агеев, было необычайно тихо. Казалось, подводный корабль стоит на месте. Лишь освещенный экран телевизора выдавал движение, по темно-зеленому полю струились полосы, они беспрерывно бежали от центра в стороны.

Моряк начеку. Он не спускает взгляда с экрана, на котором отображается все, что впереди — по курсу лодки. Это работают аппараты подводного видения.

В их поле зрения временами попадают обитатели моря. Вот справа мерцающей тучей, а потом мириадами, светлых точек обозначился косяк рыбы. Мгновение — и экран сделался чистым. Лодка, как игла, пронизала рыбий косяк.

Борис нажал кнопки, включил переговорное устройство и телевифон, с помощью которого во всякое время можно видеть, что делается в любом отсеке корабля. Сейчас, же вспыхнул экран телевифона и появилось изображение.

В центральном посту Борис увидел командира корабля капитана третьего ранга Осипова, а рядом с ним человека с черной бородой, одетого в гражданскую одежду. Они спокойно беседовали.

— Квадрат тридцать семь — сорок три! — вдруг послышался голос.

— Сбавить ход! — приказал командир. — Включить локатор кругового обзора.

«Ласточка» подходила к квадрату, где затонула «Акула».

* * *

…Сбавив ход, подводный корабль осторожно погружался на глубину. Вот на экране локатора стало видно дно моря.

Раздался звонок. Предупреждая всех в лодке, прозвучал голос:

— Прямо по курсу — мина!

— Приблизить изображение! — скомандовал командир.

Борис увидел, как красная маленькая точка стала быстро увеличиваться в размере. Изображение заняло три четверти экрана. Началось самое интересное. Теперь все, что видно в телевизоре, будет сниматься на кинопленку.

Борис — весь внимание. Вначале ему показалось, что на экране сказочное дерево. Пышная, почти круглая крона его слабо шевелилась. Затем четко обозначился шар. От мины вниз уходил толстый красный жгут. Это был обросший водорослями трос, с помощью которого мина держалась на якоре.

— Начнем взрывать мино-деонаторами?

По голосу Борис узнал, что это говорил командиру человек с бородой.

— Согласен, — ответил Осипов.

От лодки стала удаляться необычайно маленькая торпеда, размером не больше бутылки. Изображение мины уменьшилось. Теперь оно было величиною с кулак.

Прошла секунда, вторая, и на экране, как веер, вспыхнуло оранжевое сияние. Мина взорвалась. Трос обрушился вниз.

Через полминуты на экране появилась другая мина, потом третья, четвертая… Взрывы следовали один за другим. Мино-детонаторы автоматически наводились на цель локаторами.

«Ласточка» уверенно двигалась вперед. В лодке слышалось стрекотание киноаппарата, который фотографировал на пленку все, что виделось на экране.

— Теперь испытаем термитные заряды, — проговорил бородатый.

— Термитными… Пли! — скомандовал Осипов.

И сейчас же Борис увидел огненный луч, вернее стрелу, которая с быстротой молнии устремилась вперед, к очередной мине. И снова вспыхнул огненный веер. Еще и еще! Вслед за первой полетели новые стрелы.

— Включить бортовые пушки! — приказал командир.

Вспышек стало больше, вода начала светиться. Все это напомнило Борису беззвучные зарницы, которые он наблюдал тихими вечерами у себя в деревне на Смоленщине.

Уничтожив минное поле, «Ласточка» подошла к затонувшей «Акуле».

— Вот она! — проговорил бородатый.

Борис разглядел на экране продолговатый предмет, похожий на сигару с обломанным концом. Корпус лодки поржавел, оброс ракушками.

— Спустить водолазов!

И вот уже виден человек, одетый, как древний рыцарь, в доспехи. Борис знал, что скафандр водолаза сделан из пластмассы, а прозрачный шлем из сталинита, которые по своей прочности превосходят лучшие марки легированной стали.

С помощью моторчика, закрепленного на спине, водолаз быстро продвигался в воде. Вслед за первым появились еще три водолаза. Они стали обследовать затонувшую «Акулу».

Торпеда попала в кормовую часть лодки и начисто оторвала ее. Борис видел, как водолазы продвигались по корпусу лодки, исчезали за ней, как бы ныряя в красные водоросли, и появлялись вновь. По радио они держали связь с «Ласточкой». Их голоса Борис слышал так отчетливо, как будто они находились рядом.

Водолазы доложили о состоянии корпуса. Командир решил, не применяя тросов, поднять «Акулу» электромагнитами, вмонтированными в днище «Ласточки».

«Ласточка», как птица-богатырь, опустилась на затонувшую лодку.

— Включить электромагниты! — приказал командир.

Раздалось тихое гудение. Глухо звякнул металл.

— Продуть цистерны главного балласта!

Гудение моторов усилилось, но подводный корабль оставался неподвижным. «Акула» будто вросла в грунт. Борис уже стал отчаиваться, думая, что от подъема затонувшей лодки придется отказаться.

— Включить реактивный двигатель подъема! — все так же спокойно скомандовал капитан третьего ранга Осипов.

Послышался рев. Борис почувствовал толчок и, глянув на телевизор, увидел, что «Ласточка» быстро подымается вверх.

Цвет воды за необычайно прочными стеклами иллюминаторов начал светлеть, и через несколько минут отсек Бориса залило солнечным светом. «Ласточка» всплыла на поверхность.

Глава вторая. Вера

Бухта походила на огромное зеркало. В неподвижной глади воды отражались редкие облака, дым из трубы завода. На своих отражениях стояли застывшие корабли, а на краю зеркала, опрокинувшись, повис белокаменный город.

Борис Агеев стоял на носу катера, подходившего к пирсу. Он сразу заметил изменения, какие произошли за два месяца его отсутствия. Строящееся трехэтажное здание рядом с водной станцией освободилось от строительных лесов. Где-то вдали за театром появился хобот подъемного крана.

На площади перед памятником героям Отечественной войны Борис на минуту остановился. Это у него в привычке с первого дня службы. Всякий раз, проходя мимо бронзовой фигуры моряка, он испытывает торжественное волнение и замедляет шаг.

— Борис! Агеев! — неожиданно раздались возгласы.

Моряк попал в объятия друзей, с которыми не один год прослужил на «Касатке» — подводном корабле еще довоенной постройки. Два месяца назад «Касатку» поставили к причалу у завода. Тогда же отличников боевой и политической подготовки рулевого Агеева, механика Суханова и радиста Леонидова откомандировали в спецгруппу.

— Ну, как вы там, на новом месте? — расспрашивали Бориса друзья.

— Эх, братцы, если бы вы посмотрели на «Ласточку»!.. — восторженно проговорил Борис. — Это не лодка, а прямо мечта. Хотите, я расскажу вам о ней?

Товарищи с сожалением вздохнули:

— Времени уже нет — увольнение кончается.

Агеев пересек площадь, у входа в парк поравнялся с патрулем, молодцевато отдал честь.

— А-а-а, спецгруппа… — тепло улыбнулся знакомый офицер, ответив на приветствие.

В киоске возле гостиницы Борис купил папирос и остановился, раздумывая, куда идти. Он был почти уверен, что Вера не ждет его.

«Кто я для нее? Случайный знакомый, о котором она, может быть, давно забыла», — подумал он. Но для него Вера была самым дорогим человеком в городе, и минутное раздумье только еще больше разожгло в нем желание скорее увидеть ее.

…Он влюбился в нее сразу, с первого взгляда и хранит это чувство, как самую светлую радость.

Это было в начале лета на выпускном вечере в школе. Моряки поздравили выпускников, выступили с концертом художественной самодеятельности. Затем были танцы.

Агеев стоял рядом с девушкой в голубом платье, с красивым бантом, искусно вплетенным в волосы. Глаза этой девушки, большие, голубые, притягивали к себе, Борис залюбовался ею.

— Чего же мы стоим? Пойдемте танцевать, — с юной простотой, без тени смущения сказала она.

Во время танца они познакомились. Ее звали Верой.

— А почему вы не в школьной форме, как остальные выпускницы? — спросил Борис.

Вера улыбнулась одними глазами.

— Я уже старая. В прошлом году окончила десятилетку. На вечер пришла с подругой.

Она как-то доверчиво посмотрела ему в глаза и неожиданно сказала:

— Знаешь что, я не привыкла, чтобы меня называли на «вы». Говори мне лучше «ты», тем более, что я моложе тебя.

Потом они шли по городу, залитому электрическим светом.

— Я живу почти в конце проспекта. Проводишь меня? — попросила Вера.

Борис никак не мог примениться к ее обращению. Девушка поражала своей непосредственностью и простотой. «Так говорят обычно с людьми, которых давно знают», — думал Агеев.

Вера жила в старом двухэтажном доме, стоявшем в глубине двора.

— Вот наша квартира, на втором этаже, — указала Вера. — Видишь левее лестничной клетки два окна?

Вдоль всего дома на втором этаже шла открытая веранда. Возле одного столба веранды Борис увидел силуэт человека.

Вера торопливо попрощалась и поднялась на веранду. Мужчина, стоявший у столба, поспешно шагнул к ней навстречу.

* * *

В следующее воскресенье Борис пошел к Вере. Сдерживая шаг, он впервые поднялся по лестнице дома, в котором жила она. Дверь оказалась закрытой.

У главстаршины мгновенно исчезло радостное настроение. Сколько дней дожидался этой минуты, и все напрасно.

Что-то толкнуло его заглянуть в окно. Он осторожно подошел и увидел в комнате Веру. Девушка сидела за столом перед маленьким приемником и что-то торопливо записывала на листке бумаги. До слуха Агеева донеслись слабые звуки морзянки.

Вера была увлечена занятием, лицо ее раскраснелось, левой рукой она то и дело поправляла падавший на лоб локон.

Борис постучал по стеклу, Вера вздрогнула.

— A-а, Борис, заходи. Дверь не заперта. Только нажми сильнее, она у нас туго открывается, — смущенно проговорила она, подбежав к окну.

Когда Борис вошел в комнату, приемник уже был выключен. Вера собирала исписанные цифрами листки.

— ДОСААФ проводит областное соревнование радиолюбителей, — объяснила она и прибавила с гордостью: — я занимаюсь радиоспортом. А ты?

Вера лукаво и вместе с тем выжидающе посмотрела в глаза Агеева.

— Радио не моя стихия. Я рулевой, романтик моря, — ответил Борис и сам удивился, до чего получилось картинно.

Вера опустила ресницы и, словно вызывая главстаршину на разговор, задумчиво произнесла:

— Море. Что в нем хорошего?

Эх, если бы мог Борис рассказать ей все то, что знает о море! О лодке, походах, учениях! Наверное, тогда и она полюбила бы море.

— У меня есть билеты в кино, — предложил он. — Пойдем?

Вера с той непосредственностью, которая поражала Агеева, запрыгала по комнате.

— С удовольствием. Ты подожди, я переоденусь. Найди пока хорошую музыку.

Она включила приемник и ушла в спальню.

Борис покрутил ручку настройки приемника. В мелодию музыки ворвались звуки морзянки.

«Жаль, не умею читать, — с завистью подумал Борис. — Вера, вон, научилась…».

Девушка вышла из спальни, одетая в голубое платье — то самое, в котором она была тогда на выпускном вечере, и которое очень шло ей.

Она остановилась перед зеркалом, поправила прическу и, обернувшись, обожгла моряка взглядом:

— Я готова.

— Какая ты красивая! — восторженно сказал Борис и не удержался, потрогал ее шелковистые локоны.

Вера в зеркало увидела, как Борис только что рассматривал радиотелеграфный ключ.

— Интересуешься? — полюбопытствовала она. — Тебе, человеку военному, надо уметь этим пользоваться. Хочешь, я покажу, как работают на ключе? Вот так, — и Вера стала ловко выстукивать какие-то сигналы.

— Ну, пойдем, — сказала она, отходя от ключа. — Не опоздаем?

* * *

После кино возвращались домой. Вера беспокоилась:

— Мама, наверное, уже пришла, хватилась меня. Она привыкла, что я не отлучаюсь надолго.

На углу проспекта и площади поравнялись с городской фотографией. Вера лукаво улыбнулась:

— Ты когда-нибудь бывал здесь? — И доверительно сообщила: — Здесь я работаю лаборанткой. Уже целый год!

Едва они вошли во двор ее дома, Вера потянула Бориса за руку, проговорив, как показалось ему, расстроено:

— Пойдем лучше еще погуляем немного. Мама, кажется, задержалась.

В самом деле, окна ее квартиры были, как и в тот раз, темными и так же, как в тот первый вечер, — Борис заметил это — на веранде стоял какой-то человек.

— Вы так торопились домой… — с недоумением сказал Агеев.

— Мамы же нет дома. — В голосе Веры почувствовалось раздражение. — Опять на какой-нибудь конференции заседает! — И, словно пытаясь загладить минутную вспышку, взяла Бориса под руку, ласково шепнула: — Она у меня хорошая, работает библиотекарем. Когда-нибудь я познакомлю тебя с ней.

Борис поймал себя на мысли о том, что до, сих пор Вера ничего не рассказывала о матери. Еще утром ему показалось, что девушка живет одна. Он вспомнил обстановку двух скромно обставленных комнат: стол, зеркало, шифоньер, а в спальне, куда он заглянул случайно, — небольшое трюмо и кровать. Да, кровать одна…

Вера, словно угадав мысли Агеева, заговорила по своему обыкновению с подкупающей искренностью:

— Я сплю вместе с мамой. Привыкла так с детства. Она у меня маленькая, славная.

Гуляли долго. Бродили по парку. Танцевали на тесном, огороженном пятачке.

Вера много смеялась, была весела, но Борис чувствовал, что она чем-то расстроена и всячески хотела скрыть это от него.

Что ее волновало?

Прощаясь, она, попросила, чтобы в следующий раз Борис приходил не к ней домой, а к фотографии.

…С того вечера прошло два месяца. Попав в спецгруппу, Борис все время находился в море. Как он жалел, что не запомнил номер дома Веры. Из-за этого не мог написать ей письма. Ждала ли она его? Хотела ли, чтобы подал о себе весточку? Не обиделась ли за молчание?

Глава третья. Неприятная встреча

Было половина шестого вечера, когда Борис подошел к фотографии и попросил вызвать Веру.

Девушка, к которой Борис обратился с этой просьбой, быстро вернулась из лаборатории.

— Ее уже нет, — сказала она и, заметив растерянный взгляд моряка, объяснила: — Она ушла раньше с работы, сказала, что будет дома.

И вот Борис опять на квартире Веры.

— Где это странствовал, морской волк, так долго? — радостно встретив, с улыбкой спросила она, и Борис потонул в обволакивающем взгляде ее глаз.

— Что же ты молчишь? Отвечай же, почему писем мне не писал? — полушутя, полусерьезно спрашивала Вера.

— По делам службы странствовал, — ответил Борис и вдруг подумал: «Эх, была не была!».

Он сделал таинственный жест, поманил Веру к себе и сказал:

— Тебе могу рассказать под большим секретом, где я был и что видел. Может быть, тогда ты изменишь свое мнение о море.

— Не думаю, — равнодушно сказала Вера.

Борис продолжал:

— Я сейчас нахожусь на испытании новой подводной лодки «Ласточка», которая может передвигаться не только под водой, на воде, но даже и по воздуху.

Девушка удивленно подняла брови.

— Не веришь? — оживился Борис. — Мы на своей «Ласточке» четыре дня тому назад потопленную фашистскую лодку «Акулу» с недосягаемой глубины подняли. Вот.

Борис вынул из кармана несколько фотографий. На одной из них Вера увидела двух водолазов, одетых в скафандры с необычными утолщениями на коленях и локтях. Они брели по каким-то зарослям. Третий водолаз, вверху снимка, подобно фантастической рыбе, плыл вниз головой.

На других фотографиях были сказочные заросли, среди которых плавали рыбы необыкновенных расцветок и форм.

— Ты посмотрела бы это в натуре. Глаз не оторвать!

Вера с любопытством рассматривала фотографии и то и дело поднимала на Бориса озадаченный взгляд.

— А вот и красавица наша «Ласточка» вместе с поднятой «Акулой», — доверительно показал Борис очередной снимок.

На фотокарточке Вера увидела темное пятно, к которому снизу прилипло второе длинное тело, похожее на сигару с обломанным концом. А еще ниже она рассмотрела совсем крохотные, уже знакомые ей фигурки водолазов.

— Это и есть фашистская «Акула»? — спросила Вера, указав пальцем на сигару. — Как же она держится за вашу эту… «Ласточку»?

Борис рассказал про электромагниты, реактивный двигатель «Ласточки» и многое другое, что знал о корабле.

— Слушай, — заметила Вера, — а ты, оказывается, интересный человек. У тебя есть фантазия, полет мыслей, какая-то горячая убежденность, которая увлекает. Но ты рассказываешь удивительные вещи. Зачем ты говоришь мне все это? Это же, наверное, тайна.

Борис смутился и замолчал.

— А не рассказываешь ли ты мне фантазию, чтобы понравиться? — спросила она вдруг, и в глазах ее блеснули лукавые искорки. — Учти, я не переношу фальши.

Эта девушка была удивительно откровенна и прямолинейна. Она всегда говорила только то, что думала и чувствовала.

Но Борис поддержал свое достоинство.

— Суди, как хочешь. Если интересно, то слушай. Я ведь хочу, чтобы ты полюбила море.

Агеев откинулся на спинку стула, улыбнулся и с удовольствием начал высвистывать: «Вера, я изучил азбуку Морзе».

Девушка растерянно захлопала ресницами. На лице ее было недоумение, почти испуг.

— Послушай, а ты и вправду очень интересный человек, — с восхищением сказала она. — Нет, как можно за такой короткий срок овладеть азбукой?

— У моряков такой закон, чего не умеешь — познай, — гордо ответил Борис.

…Два месяца назад, возвратившись вечером от Веры, Борис попросил Игоря Леонидова научить его азбуке. Игорь показал на бумаге каждый знак и дал ему старый радиоключ. Но работать на ключе Борису приходилось редко. Зато он быстро научился высвистывать короткие и длинные сигналы, и посвящал этому занятию, чуть ли не каждую свободную минуту.

Всего этого Борис, конечно, не стал рассказывать Вере. Ему было приятно видеть ее удивление. Он показал последнюю фотографию.

— А это рулевой — главный старшина Борис Агеев у пульта управления.

На фотографии Вера увидела Бориса, стоящего возле мягкого кресла. На голове красовался большой ребристый шлем. За спиной был виден экран телевизора и стол с множеством приборов.

— А зачем у тебя шлем? — спросила Вера.

— Чтобы защитить голову от случайного удара. Во время движения лодки мы даже пристегиваемся ремнями к креслам, как летчики. Скорость очень большая.

Вера слушала, не перебивая.

— Американские атомные лодки считались чудом техники, — продолжал Борис. — А наша «Ласточка» их оставила далеко позади. За эти два месяца, что я у тебя не был, мы пересекли три океана: Северный Ледовитый, Тихий и, Атлантический. Шли со скоростью самолета. Ты даже не можешь себе представать, что это было за путешествие!

— Ты говоришь такие вещи. Может быть, я сплю? — проговорила Вера и, как бы желая удостовериться, пощупала на столе фотографии.

Моряк стал ей подробно рассказывать о том, как лодка, временами выходя из воды, летала по воздуху, и вдруг он почувствовал, что на него кто-то смотрит.

В дверях, привалившись к косяку, стоял черноволосый человек, лет двадцати пяти, с тонким, длинным носом на бледном лице и тяжелым взглядом черных глаз. От этого взгляда Борису стало как-то не по себе. Незнакомец отвел глаза, натянуто улыбнулся.

— Простите, что я помешал вашей беседе, — сказал незнакомец. — Скажите, Вера, Клавдия Васильевна еще не приходила?

— Нет, — ответила девушка. — Знакомься, Борис. Это Павел Нагорнюк, наш сосед.

Павел без приглашения сел за стол.

— Простите, я невольно подслушал ваш рассказ. Вы так увлеченно говорили, с таким вдохновением, что я не решался прервать вас, и вынужден был стоять у двери.

Он внимательно пересмотрел все фотографии, лежавшие на столе.

— Вы что, водолаз?

Борис промолчал, собрал фотографий в стопку и накрыл их бескозыркой.

— Товарищи, вы поиграйте пока в шахматы, а я приготовлю ужин, — предложила Вера, и запоздало спросила Бориса: — Ты в шахматы играешь?

— Немного, — ответил он, хотя считался чемпионом в части по шахматам.

Играть ему не хотелось, но Вера уже высыпала на стол фигуры, поставила доску и ушла на кухню.

С первых же ходов Борис почувствовал, что Павел серьезный противник, и решил: раз игра началась, — тщательно продумывать каждый ход.

— Давно служишь? — как бы, между прочим, спросил Павел, выдвигая вперед пешку.

— Давненько, — нехотя ответил Борис.

— Рулевой, значит?

Агеев хотел огрызнуться, но тут же заметил, что Павел смотрит на его нарукавный знак.

— Рулевой.

— А на этой самой «Ласточке» давно?

Борис обозлился. Нагорнюк ему явно не нравился. Он соображал, как бы обидней ответить на учиненный допрос. Но тут дверь распахнулась, в комнату вошла маленькая, удивительно, подвижная женщина, и игра прекратилась.

— Добрый вечер, дети, — громко проговорила женщина, бросив на стол туго набитый портфель. Поцеловав в щеку вышедшую из кухни Веру поздоровавшись с Павлом, она взглянула, на Бориса:

— А этого молодого человека я что-то не знаю.

— Это Агеев. Помнишь, я говорила, что встретилась с ним на выпускном вечере?

— A-а, тот самый морячок? — Она подошла к Борису. — Здравствуйте, будем знакомы. Клавдия Васильевна.

Борис догадался: это — мать Веры. Он быстро поднялся:

— Я, пожалуй, пойду!

— Что вы, не обижайте нас, — захлопотала Клавдия Васильевна, — давайте посидим, попьем чайку с айвовым вареньем. Сознавайтесь, вы, наверное, давно не пили чай с вареньем?

— Нет, я пойду.

Борис почему-то чувствовал себя неловко рядом с этой подвижной женщиной и хмурым, неприветливым Павлом.

Он надел бескозырку.

— Служба и дисциплина, прежде всего. Я вас отлично понимаю, — с сожалением вздохнула Клавдия Васильевна. — Вера, проводи гостя.

…В кубрике, раздеваясь спать, Борис вспомнил, что забыл фотографии на столе у Веры.

Глава четвертая. Клавдия Васильевна

Всю ночь Борис метался в постели — одолевали кошмары. Ему снилось, что он бредет по дну моря в густой чаше водорослей. Красные стебли обхватывают его руки, ноги, все тело, мешают идти.

Борис просыпается, поворачивается на постели. Видения исчезают, но ненадолго.

Встал Борис усталый, с больной головой. После завтрака он узнал, что к обеду должны быть погружены все материалы, продукты и к семнадцати часам команда должна быть на «Ласточке». Предстоит новый выход в море.

Погрузку закончили быстро. Борис отпросился в город на два часа.

…Дверь открыла сама Клавдия Васильевна.

— А Вера только что ушла, — сказала она. — Но ничего, проходи, садись, отдохни немного, а то вон как запыхался.

Клавдия Васильевна взяла пачку снимков с приемника и подала Борису.

— Ты в прошлый раз забыл у нас свои фотографии, — сказала она. — Интересные снимки, особенно вот эти, подводные. Мне впервые приходится видеть такие.

Она подсела к Борису:

— Вот что, молодой человек, ты чем-то нравишься моей Вере. А я тебя совсем нет знаю. Расскажи-ка о себе, кто ты и откуда.

Очевидно, эта женщина обладала удивительным даром — умела заставить собеседника рассказывать все, что есть на душе. Может, она подкупила Агеева замечанием, что он чем-то нравится Вере? Может быть. Но только он чуть ли не целый час рассказывал ей свою биографию, которая на бумаге обычно умещалась на полстраницы.

Клавдию Васильевну интересовали мельчайшие подробности его жизни: сколько раз он болел в детстве и чем, сколько в их деревне дворов, богатые ли урожаи получают в колхозе, любит ли Борис рыбную ловлю, кем себя видит в будущем, к чему стремится — все, все. Не спрашивала Клавдия Васильевна только о том, где и как, на каком корабле проходит его служба, очевидно, понимая, что это составляет предмет тайны.

Когда Борис выговорился, она спросила:

— Скажи, дорогой, тебе нравится Павел?

— Нагорнюк? — с недоумением переспросил Борис. — Тот, что вчера здесь был?

— Да, он.

— Откровенно говоря, не нравится, — прямо сказал Борис.

— Молодец! Люблю искренних людей, — похвалила Клавдия Васильевна, но лицо ее помрачнело. — Однако ты его мало знаешь. Я бы тебе посоветовала поближе с ним познакомиться.

Глава пятая. Куда девалась фотопленка?

Агеев две недели отсутствовал в городе. По горло занятый работой на «Ласточке», он временами вспоминал разговор с Клавдией Васильевной:

«Для чего ей нужна моя биография? И зачем непременно я должен сойтись с ее Павлом? — думал Борис. — Однако душевная женщина!».

И перед его взором возникало лицо Вериной матери — доброе, внимательное, с веселыми, ласковыми глазами.

…Наконец, пришли с моря. Спецкоманде разрешили увольнение. Борис побрился, нагладил форму, повесил на плечо фотоаппарат и отправился на свидание.

Веру он неожиданно встретил у троллейбусной остановки. Она была не одна, с другой девушкой.

— Знакомься, это моя подруга Лена. Она работает в нашей фотографии.

Вера была весела, откровенно радовалась встрече. Заметив на плече у Агеева аппарат, попросила:

— Сфотографируй, пожалуйста, нас с Леночкой. А то работаем в фотографии, делаем портреты других людей, а нас некому снять.

Борис сделал несколько кадров, и пленка кончилась. Решено было сейчас же ее проявить на квартире у Веры. Лена, сославшись на дела, оставила Веру вдвоем с моржом.

Через час пленка была обработана.

— Чудесные негативы получились, — разглядывая пленку, сказал Борис, — тут снята и наша «Ласточка», Взгляни, что за красавица!

Вера мыла бачок под краном, сказала:

— Успею еще. Вешай скорее сушить, а то эмульсию поцарапаешь.

Борис прикрепил кнопками пленку на переплете окна, открыл форточку, чтобы воздухом обдувало.

Закончив мыть принадлежности, Вера предложила:

— Пойдем, погуляем пока. Что-то в комнате душно.

Отправились в парк.

— Почему Клавдия Васильевна так настойчиво советовала мне подружиться с Павлом? — спросил Борис, неторопливо шагая с девушкой по аллее.

— У мамы такое правило, обращать в свою веру каждого нового знакомого, — шутливо ответила девушка.

Сели на скамейку.

— Павел очень умный и талантливый человек, — говорила Вера. — Вот мама и считает, что ты должен подружиться с ним, чтобы заимствовать у него лучшие качества. Павел ее любимец. Она считает его, как бы своим сыном.

— До войны наша семья жила в Курске, — неожиданно начала рассказывать Вера. — Я родилась в самом начале войны. Мне было полгода, когда мама эвакуировалась из города.

В дороге эшелон попал под бомбежку. Мама говорит, было что-то ужасное. Выбежав из вагона со мной на руках, она пряталась в какой-то канаве и тут увидела рядом мальчика лет пяти. Это был Павлик.

После бомбежки она пыталась найти его родителей, но не нашла. Так он и остался с нами.

Эвакуировали нас в Сталинабад. До конца войны мы и жили там. А после возвратились в Курск.

Павлик ходил уже в третий класс, когда нашлись его родители. Оказывается, его мать была тяжело ранена во время той бомбежки… Вот и потерялись они.

— А как же нашли друг друга? — поинтересовался Борис.

— Очень просто. Мама услышала по радио из Москвы, что Павлика разыскивают, и написала. За ним приехали, увезли домой. До нынешнего лета я его не видела.

Вера задумалась: «Стоит ли продолжать?», но, видно, решила, что стоит.

— Он закончил в Москве институт и аспирантуру, сейчас работает над диссертацией, сделал какое-то важное изобретение. Машина, построенная по его чертежам, проходит здесь испытания. Вот он и приехал. Конечно, сразу же пришел к нам и поселился у нас.

— К тебе он относится как к сестре? — как можно безразличнее спросил Борис.

Вера рассмеялась.

— Я думаю, тебе лучше знать, как я к нему отношусь? — сверкнула глазами и уточнила: — Как к брату.

От этих слов вся неприязнь у Агеева к Нагорнюку пропала. Но он выдержал характер:

— Ладно, хватит о нем.

Вера подхватила:

— Верно, заговорились мы с тобой. Пойдем.

Борис взглянул на часы, вздохнул с сожалением:

— Я сегодня опять уплываю, карточки все равно не смогу напечатать. Так что побереги пленку до следующего приезда.

Он торопливо поднялся:

— Пора, служба.

— И я на днях еду в командировку за фотоматериалами, — сообщила Вера.

Они распрощались. Борис побежал к троллейбусу, девушка — домой.

Она отперла дверь, прошла в комнату, хотела тотчас же снять пленку. Но там, где ее повесили, на переплете окна, пленки не оказалось. На подоконнике валялась одна кнопка. Вера прикрыла форточку, осмотрела вокруг, заглянула под стол и диван. Пленки нигде не было.

— Странно, очень странно, — растерянно проговорила Вера. — Куда могла деться пленка?

Девушка вспомнила и ужаснулась: ведь Борис говорил, что на ней сфотографирована его чудесная подводная лодка. Неужели кто-то охотится за «Ласточкой»?

Глава шестая. Морской бой

На море был штиль, и огромный трехпалубный дизель-электроход «Отчизна», казалось, стоял на одном месте: ни качки, ни толчков. Вера стояла на палубе, смотрела вдаль и все думала, думала. Вот уже третий день с момента исчезновения пленки она не находит себе места. С каждым днем тревога все больше и больше нарастает.

В тот день, не найдя пленки, Вера перевернула в доме все вверх дном. Она понимала, что пленка, вероятнее всего, похищена через форточку, но продолжала бесцельные поиски.

В голову лезли всевозможные предположения. Невольно думалось, что пленка похищена шпионом, который, очевидно, охотится за секретом такого необычного корабля, как «Ласточка». Мысленно Вера ругала Бориса за легкомыслие: «Я ведь просила его не рассказывать мне секреты. А он доверил пленку. Что же теперь будет?».

От этих мыслей у нее даже разболелась голова. Море слепило глаза. Девушка уже собиралась уйти в каюту, как вдруг ее внимание привлекли три темные точки, внезапно появившиеся вдали. Это были глиссер и два быстроходных катера, шедшие с огромной скоростью навстречу.

Вера невольно залюбовалась строгой согласованностью их движения. Глиссер, задрав нос кверху, больше чем наполовину оторвался от воды. Катера, будто связанные с ним невидимой нитью, не отставали ни на метр. Издали казалось, что все три судна составляют единое целое.

Вдали показалось еще одно судно. С каждым мгновением все больше увеличиваясь в размере, оно с невероятной быстротой нагоняло катера. Вера протерла глаза. Ей показалось, что это летит над поверхностью моря гигантских размеров снаряд.

Прошла секунда, другая, и Вера смогла разглядеть это необычное судно. У него было длинное, обтекаемое тело серебристо-синего цвета. Заостренный нос был прозрачным, вдоль всего корпуса шли овальные окна-иллюминаторы. Вере показалось, что у гиганта были маленькие, резко срезанные назад крылья. Судно чем-то напоминало летающих рыб.

Вера стояла, удивленно раскрыв глаза и боясь отвести взгляд. Нет, она не ошиблась. Необычный корабль ничем не соприкасался с водой. Он летел метрах в двух над нею, оставляя за собой белую кипящую дорожку, которая протянулась сзади почти до самого горизонта.

Сомнений не возникало. Это была лодка. Летающая лодка гигантских размеров… Чуть приотстав, рядом с ней вдруг полыхнуло пламя, и в небо взлетел столб воды.

— Что это?!

Рядом с девушкой стоял человек в кителе, очевидно бывший военный. Как и Вера, он взволнованно наблюдал за полетом летающей лодки, видел взрыв.

— Неужели, бомбят?! — воскликнул он, глядя куда-то поверх лодки. — Так и есть, бомбы!

Только тут Вера увидела, что метрах в трехстах над морем летели четыре самолета. От них отделились черные точки, и вновь водяной смерч вперемешку с огнем и дымом встал возле лодки.

Тут Вера увидела, как от крутой спины лодки взметнулись вверх огненные стрелы. Один из самолетов вспыхнул и, развалившись на части, рухнул вниз. Новая очередь огненных стрел — и второй самолет, задымив, пошел на снижение.

Лодка сделала небольшой поворот, чуть накренилась на бок. Теперь у нее совершенно отчетливо были видны два маленьких крыла, резко откинутых назад. Лодка походила на стремительную птицу — стрижа или ласточку.

«Ласточка»! Это «Ласточка»! — обожгла Веру догадка. — Так вот она какая!»

Между тем с самолетов, оставшихся в воздухе, сбросили новые бомбы. «Ласточка» клюнула носом и скрылась под водой прямо на том месте, где только что вырос огромный столб воды.

— Черт знает, что такое! — потер ладонью лоб Верин сосед. — Просто уму непостижимо!

Вера тоже была готова поверить, что все это ей снится. Она медленно передохнула, освобождаясь от пережитого напряжения, и вдруг почувствовала, как ясно осознанная тревога вновь сжала сердце.

Теперь у нее не было сомнения, что она видела «Ласточку» в ее последнем полете. Она видела, как «Ласточка» провалилась в воду, видела огромный взрыв на том месте, где она пропала.

«Чьи это самолеты, откуда они появились, как они обнаружили «Ласточку»? Боря! Как же Боря?!» — пронеслось в голове.

* * *

…Все пять дней командировки прошли у Веры, как в бреду. Она оформляла бумаги, получала новые фотоаппараты, но, что бы ни делала, вспоминала страшную картину боя.

Город жил обычной спокойной и размеренной жизнью. Никто из жителей не слышал о необычайном сражении. Это немного успокаивало Веру. Значит, никаких международных осложнений сражение не вызвало. Но что с «Ласточкой», что с Борисом? Неужели из-за его поведения произошла такая катастрофа?

— Что с тобой, доченька? Не заболела ли ты? — с тревогой спросила Клавдия Васильевна, когда, закончив командировку, Вера появилась на пороге родного дома.

— Ничего, мама, я здорова.

В дверь постучали. Вошел Павел Нагорнюк.

— Здравствуй! — пожал он девушке руку. — Увидел, что ты пришла, вот и решил заглянуть. Я тоже на этих днях ездил в командировку и тоже только что вернулся.

Павел был взволнован. Испытания его машины прошли успешно. Он радовался, но, увидев угнетенное состояние Веры, нахмурился:

— Что с тобой? На тебе лица нет.

Нагорнюк сел к столу.

— Я хотел с тобой поговорить, Вера, — сказал он.

— Что такое? — насторожилась девушка.

— Вопрос, о котором пойдет речь, очень серьезный, — предупредил Нагорнюк. — Я говорю о твоей дружбе с военнослужащим, действия которого несовместимы с тем высоким доверием, какое ему оказывает Родина.

Вера вздрогнула. Павел продолжал:

— Его рассказы о подводной лодке, на которой он служит, фотографии этой лодки говорит о том, что человек не чувствует ответственности за свои действия. У военных есть такая пословица: «Болтун — не воин». Так вот, твой Борис относителен этим болтунам.

— Что ты от меня хочешь? — испуганно спросила Вера.

— Что ты от меня хочешь? — повторила Вера.

Павел не спешил с ответом, опасаясь обидеть девушку. Наконец, он сказал:

— Мне тоже приходилось работать с секретной техникой, и я знаю, что такое военная тайна. А твой Борис разглашает ее. Поддерживая с ним дружбу и позволяя ему свободно рассказывать о боевых свойствах корабля, ты становишься, на положение соучастника преступления. Я хорошо знаю вашу семью и хочу оградить тебя от падения.

Вера смутилась.

— В конце концов, его слова о «Ласточке» еще ничего не говорят. Он мог кое-что и приукрасить.

Павел вздохнул:

— Если бы только слова… — и вынул из кармана что-то завернутое в бумагу.

— Не знаю, как ему удалось сфотографировать это, — задумчиво продолжал Павел, — но то, что содержит пленка, не может не быть секретом. Здесь сфотографированы не только общий вид лодки, но и отсеки, приборные доски и многое другое…

— Так это ты украл пленку? — с негодованием воскликнула Вера.

— Не украл, а прибрал до времени в надежные руки, — поправил Павел. — В тот день, собираясь в командировку, я возвратился домой за электробритвой. Проходя мимо ваших окон, увидел эту фотопленку. Очевидно, вы не закрепили ее, как следует, и конец пленки выскочил в форточку. Пленка могла упасть, скатиться на землю и, кто знает, в чьи руки попасть! Ваши комнаты были на замке. Ждать было некогда. У ворот стояла машина, поэтому я взял пленку с собой.

— Я так волновалась из-за нее, — вырвалось у Веры, но Павел перебил:

— Предлагаю передать эту пленку в Политуправление флота и честно рассказать о поступке Агеева. Это для него же будет лучше.

Девушка опустила голову.

— Знаешь, Павел, я согласна с твоими выводами. Умом согласна, а чувства мне подсказывают другое. Я в какой-то мере знаю Бориса Агеева, и мне почему-то кажется, что он не из тех людей, кто способен на такие вещи, о которых ты говорил. Тут что-то не то. Вот чувствую, что не может он плохо поступать.

Глава седьмая. Все выясняется

Раздался стук в дверь. Вера и Павел, занятые разговором, не ответили.

— Ведь он принимал присягу, но, как видно, забыл свою клятву…

Павел не договорил. В дверь постучали вторично.

— Войдите! — крикнула Вера.

На пороге появился Борис. Увидев его, Павел нахмурился: «Легок на помине», Вера радостно подбежала к Агееву:

— Наконец-то! А я так волновалась. Я видела, как вас бомбили? Так страшно! Что такое, Боря? Почему бомбили? Кто?

Борис понял причину волнения девушки.

— Потом объясню, — торопливо сказал он. — А сейчас я тебя очень прошу пойти со мной в одно место.

— Постойте, — остановил Павел. — Я хочу поговорить с вами, молодой человек.

— Я с удовольствием побеседую, — откликнулся Борис. — Только давайте отложим наш разговор хотя бы на полчаса. А сейчас я очень прошу вас обоих пойти со мной. Это совсем близко, через квартал, в матросский, клуб.

…В зале было темно. Борис, Вера и Павел ощупью отыскали свободные места.

На экране Вера увидела бескрайний морской простор. Лениво колыхались зеленоватые волны моря, над ними кружились чайки.

Шел немой фильм.

Киноаппарат сделал панораму вправо, и Вера увидела «Ласточку».

Гигантское серебристое судно, похожее на ракету, спокойно лежало на воде. Волны мягко лизали его борта.

Вдруг низко над лодкой беззвучно пролетел самолет. «Ласточка» вздрогнула и, разрезая острым носом воду, быстро поплыла вперед. С каждой секундой она набирала скорость. Белые буруны кипящей воды за кормой становились выше и выше, а лодка все убыстряла движение. Вот уже она стремительно неслась, еле соприкасаясь с водой. Скорость все возрастала. И вдруг «Ласточка» оторвалась от поверхности моря и полетела по воздуху. Вера не могла понять, откуда у нее появились маленькие, резко откинутые назад крылья. Да, именно такой она видела ее в полете в тот страшный день…

Вся картина морского боя, который видела Вера, повторилась на экране.

Догадливый Павел недвусмысленно кашлянул, и дружески локтем толкнул в темноте моряка: — Так вот оно что!

Неожиданно в зале вспыхнул свет.

— Этот дубль, пожалуй, самый удачный, — послышались голоса.

Молодые люди вышли на улицу. День показался Вере необыкновенно солнечным, радостным.

— Гуляйте, — сказал Павел, оставляя девушку с моряком.

— Все-таки мне не все понятно, — сказала Вера, требуя объяснения от Агеева.

Он ждал этого вопроса и с готовностью пояснил:

— Снимался научно-фантастический фильм «Ласточка». Ты сейчас присутствовала на просмотре кусочка этого фильма.

— Ты что же — артист?

— Нет, моряк, нас командировали на «Ласточку» для управления техникой, снимали, как участников испытания.

— Какого?

— Ну, это так по сюжету. В советском Союзе построена необычная подводная лодка «Ласточка». Во время, испытания она делает кругосветное путешествие по трем океанам. О «Ласточке» узнают в одной империалистической стране и решают любыми путями уничтожить ее. За ней охотятся надводные и подводные корабли, самолеты. Происходит несколько сражений, из которых «Ласточка» выходит победителем.

— Мне все-таки не понятно, — допытывалась Вера. — Ты рассказывал, что вы поднимали фашистскую лодку с пятисотметровой глубины?

Борис улыбнулся.

— А разве для того, чтобы отснять это на киноленту, обязательно опускаться на пятьсот метров? Этот эпизод мы снимали прямо в бухте… Глубина там, сама понимаешь, не очень большая.

— Хорошо, но бой «Ласточки» с самолетами я действительно наблюдала своими глазами. Видела, как взорвался первый самолет и загорелся второй. Это же правда!

— Конечно, правда, — согласился Борис и пояснил одной фразой: — Чудеса кино, мастерство изобретателей, постановщиков фильма!

— Но лодка-то летает, — не отступала Вера. — Тут ты меня не разуверишь.

— Особых объяснений не нужно. Она действительно летает. При постройке «Ласточки» использовали многие новейшие технические достижения. «Ласточка» держится на воздушном столбе и передвигается с огромной скоростью. Это опытный образец. Скоро такие корабли, предназначенные для перевозки пассажиров, появятся на водных магистралях нашей страны.

— Да, я что-то читала в газетах об этом, — вспомнила Вера и сменила тему: — Ох, денек-то, какой чудесный, — сказала она. — И настроение такое радостное!

— Верно, — залюбовался ею Борис, — мне радостно, что ты на меня вовсе не сердишься. — Наклонившись, он доверительно сообщил: — Сегодня для меня праздник. Работы на «Ласточке» закончены, возвращаюсь на свой корабль.

— А на каком корабле ты служишь? — наивно спросила Вера.

— Служу на флоте. Я — моряк Военно-Морского Флота СССР, — торжественно доложил Борис и, рассмеявшись, крепко сжал протянутую руку Веры.

Сергей Сергеевич Прага

Экспедиция мистера Уилла

Научно-фантастическая повесть

«Вечерний Тбилиси»; Газета Тбилисского городского комитета КП Грузии и городского совета депутатов трудящихся; №№ 15, 17, 19, 20, 22, 25, 27, 29, ноябрь. 2, 7, 12, 13, 18, декабрь. 1958 год.

В настоящее время советские ученые совместно с Китайскими занимаются решением проблемы о «снежном человеке». Своего рода «учеными изысканиями» занимаются и иностранные разведки. В 1954 году в Гималаях, побывали американская, новозеландская, австрийская, аргентинская и другие экспедиции, в состав которых входили специалисты — военные. Эти экспедиции якобы вели «поиски «снежного человека», а в действительности были орудиями разведки США и зависимых от них стран против Китайской Народной Республики.

1. Общество любителей антропологии этнографии и археологии

Особняк № 19-бис на тихой улице северной окраины города ничем не отличался от других зданий квартала. Единственное, что могло привлечь к нему внимание, это два каменных льва, сидящих у подъезда, да вывеска, гласящая о том, что там помещается «Общество любителей антропологии, этнографии и археологии».

10 мая 195… года к подъезду этого дома подкатывали автомашины самых различных марок.

Из них выходили представители прессы, радио и телевизионных компаний. Приостанавливаясь перед вывеской ровно настолько, чтобы ознакомиться с ее текстом, они протягивали пригласительные билеты стоящему в дверях швейцару, а тот, приподнимая фуражку, говорил: «Пресс-конференция прямо, направо, вторая дверь!».

В конференц-зале все было просто: пятьдесят полумягких кресел, расположенных амфитеатром, кафедра и длинный стол, покрытый синим сукном. За столом виднелась дверь, задрапированная портьерами. На стенах висели портреты Геродота и Аристотеля. В левом углу, на тумбе из красного дерева, стоял бронзовый бюст неандертальского человека. Шторы на окнах были опущены, и в помещении стоял приятный полумрак.

Прибывающие на пресс-конференцию рассаживались в креслах. Ровно в двенадцать часов дверь за портьерой открылась, и в зал вошли председатель общества сэр Гартнерс, известный как человек, весьма близкий к финансовым магнатам страны, и профессор Уилл, личность, никому из присутствующих не известная.

— Джентльмены! — произнес мистер Гартнерс, поднимаясь на кафедру.

Корреспонденты приготовились записывать. Один из них нацелился фотоаппаратом на оратора. Мистер Гартнерс выждал секунду, повторил: «Джентльмены!» и негромко сказал:

— О причинах и целях пресс-конференции, созванной президиумом общества любителей антропологии; этнографии и археологии, вы узнаете через несколько минут. Миновали времена, когда пьяный шкипер, не проследив за ходом своего двухпарусного корыта, открывал острова, архипелаги и обширные материки, неизвестные культурному миру.

Мистер Гартнерс сделал паузу и взглядом обвел присутствующих. По его мнению, после этой фразы в зале должен был послышаться смех, что подняло бы интерес корреспондентов к дальнейшим сообщениям, но присутствующие молчали. Это несколько смутило оратора. Он покосился на профессора Уилла, кашлянул и продолжал речь.

Из нее представители прессы поняли: «Общество любителей, антропологии; этнографии и археологии» испытывает кризис, оно не знает, где и к чему, приложить свои усилия.

В область предания отошли годы, когда в поисках философского камня ученые делали подлинные мировые открытия. Канули в вечность дни, когда пионеры, отправляясь на Запад, на свободные земли, сталкивались с племенами диких народов, неизвестных культурному миру, или золотоискатели, ковыряясь в породе, делали редкие археологические находки. В середине двадцатого века на земном шаре все, что есть, расписано по таблицам, классифицировано и зарегистрировано в различных обществах и учреждениях.

Гартнерс, вытянув левую руку, растопырил пальцы, загибал их один за другим:

— Африка давно перестала быть «белым пятном». На Северном полюсе руками русских прощупана каждая льдина. Антарктика в связи с геофизическим годом изучена, как пять пальцев… На планете не осталось клочка земли, на которым не реял бы флаг суверенного государства. Но везде есть свое «но». У нас в обществе, объединяющем любознательных людей, два «но», и мы хотим обратить ваше внимание на них.

Мистер Гартнерс пригубил стакан с водой и приступил к расшифровке «но».

По его мнению, первым «но» являлось большое «белое пятно» в науке, близкой сердцу любителей антропологии, этнографии и археологии отсутствие сведений о ближайшем предке современного человечества, то есть о человеке, уже разумном, обладающем даром речи и мышления, стоящем между Палеоантропом неандертальским человеком — и человеком из дикого племени, населяющего Полинезийские острова.

Вторым «но» мистер Гартнерс был склонен считать «белые пятна», вернее «пятнышки», к стыду любителей антропологии, этнографии и археологии, продолжающие существовать на планете.

— Где эти пятна? Где? — перебил оратора один из газетчиков.

— «Белые пятна» есть, — спокойно продолжал мистер Гартнерс. — Мысленно представьте карту мира, Азиатский материк… Гималаи, джентльмены, Гималаи! В наши дни там все ещё существуют «пятна». Они расположены на «крыше мира», за линией вечных снегов, на стыке границ семи государств.

Корреспондент, усомнившийся в наличии «белых пятен», удовлетворился объяснением, а мистер Гартнерс глубоко вздохнул и сказал:

— Общество решило ликвидировать оба «но» и для этого поставило перед собой задачу: найти первобытного человека. Вы можете спросить:

«Где его искать?». Отвечаю: мы будем искать там, где его не искали, то есть в районе, где вообще ничего не искали, там, где существуют «белые пятна». Поэтому, джентльмены, мы организуем экспедицию в Гималаи, на «крышу мира». Несколько, любителей антропологии, этнографии и археологии предоставляют средства, вполне достаточные для организаций длительной и хорошо оснащенной экспедиции. Мы учтем опыт накопленный при обеспечении деятельности исследователей Арктики и Антарктики. Участники нашей экспедиции ни в чем не будут испытывать нужды и смогут полностью отдаться любимому делу. У нас есть техника. Наконец, у нас есть человек, способный возглавить эту, я бы сказал историческую экспедицию. Удовлетворяя законное нетерпение, рекомендую профессора Джемса Уилла.

Плавным жестом мистер Гартнерс представил профессора аудитории. Уилл встал и раскланялся. В зале раздались хлопки.

— Не надо оваций, джентльмены! — сказал Гартнерс, — имя профессора, возможно, пока что неизвестно, и я вынужден напомнить, что в недалеком прошлом именно он возглавлял научную экспедицию в поисках остатков ковчега нашего праотца Ноя на библейской горе Арарат.

Хлопки стали громче. Вспыхнули мощные лампы, и два корреспондента щелкнули затворами фотоаппаратов…

2. «Сноумен»

Когда утихли аплодисменты и успокоились фотографы, профессор Уилл с видом человека, привыкшего выступать перед любой аудиторией, начал:

— Безусловно, Гималаи — не Арарат, но это не меняет ситуации. Нам нужно найти представителей, стоящих между современным дикарем и Неандертальским человеком, наша экспедиция займется этим, но не в бассейне Средиземного моря и не на Балканах, а там, где до сего времени не было настойчивых исследователей, в Гималаях. Возникает вопрос: существует ли недостающее, в развитии человечества звено? Я лично уверен: Да! Существует. А обитает ли этот представитель человеческого рода в Гималаях? Я верю и хочу, чтобы вы уверовали вместе со мной. Прошу вашего внимания…

Уилл положил перед собой блокнот и, листая его, начал приводить сведения в защиту своей уверенности в существовании «промежуточного звена». Он говорил медленно, с таким расчетом, чтобы корреспонденты успевали делать подробные заметки.

А несколько лет спустя другой английский путешественник исследователь Смит, участвуя в гималайской экспедиции, тоже заметил на снегу отпечатки огромной босой ноги двуногого существа. Следы поднимались по очень крутому склону горы. Мистер Смит с присущим англичанам юмором в своих очерках заметил, что тот, кто прошел в недоступных человеку местах, имеет достаточную квалификацию, чтобы быть принятым в члены фешенебельного «гималайского клуба», ибо даже самый опытный из членов клуба не рискнул бы подняться без ледоруба там, где прошёл неизвестный. На правах первооткрывателя мистер Смит назвал обладателя следов «сноуменом» — «снежным» человеком.

Корреспонденты записали еще один факт, приведенный мистером Уиллом: в 1951 году Эрих Ирл Шилтон, чемпион по восхождению на Эверест, совершивший двенадцать путешествий в Гималаи, во время осенней экспедиции на вершину Эвереста на высоте 5.800 метров над уровнем моря натолкнулся на следы неизвестных двуногих существ. Огромные следы были ясно видны, на снегу. Обладатель их, невидимому, шел по тропинке, легко поднимался на крутые подъемы и без затруднения преодолевал препятствия в виде двух-трех-метровых расщелин. На этот раз дело не ограничилось только обнаружением таинственных следов. В часы отдыха один из носильщиков экспедиции поднял отчаянный крик. Выбежавшие из палатки члены экспедиции увидели «сноумена» неподалеку от лагеря. На выступе скалы ясно выделялась фигура грандиозного человекообразного существа. Сутулый великан, обросший длинной, рыжей шерстью с гривой на спине, держал в руках нечто, похожее на первобытный лук. При виде людей он издал дикий звук и, прыгая со скалы на скалу, исчез в горах. Мистер Шилтон и его спутники успели заметить: у «сноумена» были длинные руки и лицо, лишенное какой-либо растительности. Через некоторое время участники экспедиции снова увидели «сноумена», срывающего ветки рододендрона.

И совсем недавно Джон Хант, начальник английской экспедиции, завершившей восхождение на вершину Эвереста, выпустил в свет подробное описание путешествия. В нем он авторитетно подтверждает существование «сноуменов». По свидетельству мистера Джона Ханта, «сноумены» спускаются с гор к населенным пунктам. Так, несколько «сноуменов» подошли к стенам тибетского монастыря Тьянг-боч, там они затеяли игру в снежки, плясали и гримасничали. По приказу настоятеля монастыря, монахи стали трубить в рога. Трубные звуки испугали, «сноуменов», и они скрылись в горах. Мистер Хант утверждает, что в гималайских горах живет целое, племя косматых великанов.

Уилл перевернул последний листок блокнота, придавил его ладонью, вскинул голову и многозначительно сказал:

— Таковы факты. Разве это не убеждает вас в том, что «сноумены» существуют и именно в Гималаях?

— Организация экспедиции своевременна. Если мы, представители великой культурной нации, не найдем «сноумена», его найдут новозеландцы, австралийцы, аргентинцы или кто-либо другой, так как не мы одни горим желанием внести лепту в науку.

— Мы должны дать миру недостающее звено в эволюции человечества. Я приветствую решение президиума общества любителей антропологии и археологии и себя отдаю на службу благородной цели.

Профессор. Уилл поклонился и сел.

Разразилась буря аплодисментов. Корреспонденты фотографировали мистера Гартнерса, бюст неандертальца, профессора, портреты ученых.

В это время поднялся один из дотошных корреспондентов:

— Дорогой профессор, шум помешал многим записать сведения об уважаемом Бури, о котором вы рассказывали до того, как перешли к сообщению о Смите.

Уилл вынужден был отвлечься и вновь рассказать о предшественнике Смита — Бури и его находке в 1921 году на склонах горы Джомолунгму.

Мистер Гартнерс поднялся и, как только установилась тишина, проговорил:

— Джентльмены! Экспедиция профессора Уилла отправляется в ближайшие дни. Надеюсь, что о нашем начинании вы сообщите культурному человечеству.

Зал быстро опустел. Корреспонденты, спеша сообщить миру последнюю сенсацию, кинулись в редакции, к телефонам и на телеграф.

Покидая зал, мистер Гартнерс придержал за руку профессора Уилла и доверительно сказал:

— Послезавтра в восемь вечера у мистера Вейнсона.

— О’кей! — ответил профессор.

3. В восемь часов вечера

Мистер Вейнсон, пожилой мужчина, небольшого роста, полный, с румяным лицом, очень похожий на добродушного врача, был не в духе. Он расхаживал по кабинету, сердито теребя в руках газету. Мистер Гартнерс, удобно усевшись в кресле, молча слушал.

— Вы только подумайте! — возмущался Вейнсон. — Этот балбес решил соригинальничать!.. Вы обратили внимание на заголовки: «За тенью «сноумена» видны уши Пентагона»… «Профессор Уилл появляется там, где пахнет новыми базами»… «Сноумен» — плохой пересказ Ноева Ковчега»… «Бросьте играть с огнем!»… Вейнсон остановился, проговорил: — «К черту!», злополучную газету скомкал швырнул в сторону и, вопросительно посмотрев на Гартнерса, спросил: — может быть, вы, дорогой мой, оговорились, намекнули, или Уилл сболтнул?

— Исключено… — ответил Гартнерс, — исключено. Намерения общества любителей антропологии — самые мирные, невинные.

— Откуда же статья? — пожимая плечами, изумился Вейнсон. — Кем она инспирирована?.. Однако скоро восемь. Не вижу Ваших исследователей.

— Не волнуйтесь, Якоб! Еще три минуты и они будут здесь.

Действительно, в комнату вошел секретарь Вейнсона и доложил о приходе профессора Уилла и его спутников.

Вейнсон ответил: — «Просите», подошел к одной из стен, поднял шелковую занавеску, скрывающую огромных размеров карту мира, и как только в кабинет один за другим вошли те, кого он ждал, проговорил: — «Садитесь».

Мистер Гартнерс поднялся, взглядом окинул членов экспедиции Уилла и, чуть наклонив голову, поверх очков посмотрел на Вейнсона:

— Сэр, перед вами члены экспедиции. Она не велика по составу, но в нее входят люди необходимых специальностей. Все они горят желанием отдать науке силы и знания, а способности профессора Уилла вам известны.

— Великолепно!.. — ответил Вейнсон, помолчал немного, взял с письменного стола линейку и направился к карте. Постукивая по ней линейкой, он сказал:

— Максимум внимания. Никаких записей и заметок. Никаких фотоаппаратов. Перед вами карта мира…

Наступила пауза. Присутствующие смотрели на карту. Чехословакия, Румыния. Польша, Болгария, Венгрия. СССР и Китай на ней были изображены бледными, слабыми красками. Зато на Испанию. Португалию, государство Израиль, Бельгию, Иран и Турцию картографы красок не пожалели. Вдоль границ социалистических государств, на территории смежных с ними королевств и республик, были изображены круги, а от них к столицам и жизненно важным центрам СССР и Китая были прочерчены линии — стрелы.

— М-д-а-а! — протянул кто-то из членов экспедиции.

— Вот именно: «М-да!» — подхватил мистер Вейнсон. — Перед вами карта мира. Сколько бы нам ни говорили о возможности мирного сосуществования двух лагерей, какие бы пять или десять принципов ни выставляли наши противники, мы на это не пойдем. Пока мы были единственными обладателями секрета атомной, бомбы можно было надеяться на то, что спор между системами разрешится в вашу пользу. Но теперь — увы! — шутник, весом и размером в хороший лимузин, запущен не нами… межконтинентальная баллистическая, ракета изобретена не нашими учеными, и дело усложнилось. Нам надо действовать решительно. Вопрос «кто — кого?» должен быть решен до того, как на необъятных просторах России и смежных с ней государств не появились автомобили, тракторы, локомобили, самолеты и ракетопланы, работающие на энергии распада атома.

То, что о вашей экспедиции известно из сообщений прессы, — это для публики и общественного мнения. В них одна истина: состав экспедиции укомплектован, и экспедиция готова к работе. Я хочу, чтобы вы поняли, на вас возложена огромная надежда. Но, ближе к делу.

Мистер Вейнсон линейкой провел по кружкам, расположенным вдоль границ СССР, Китая и демократических государств и продолжал:

— Линия обороны жизненных интересов нашего государства. Пусть вас не смущает то, что она выскочила за географические границы. Кружки — базы. — Вейнсон еще раз линейкой провел по карте. — Их немало. Но не будем строить иллюзий. Мне кажется, что они все известны нашему потенциальному противнику, и я боюсь, что в тот момент, когда мы захотим использовать их, от них полетят пух и перья.

Линейка в руках Вейнсона усиленно забегала по карте, она скользила вдоль стрел, вычерчивала замысловатые геометрические фигуры, а Вейнсон говорил:

— Это трассы. По ним видно: Каждая база имеет ограниченные: сектор и возможности воздействия на интересующие нас объекты. Эту махину, — мистер Вейнсон обвел границы СССР и Китайской Народной Республики, — дальнобойной пушкой не прострелишь. Кто нам даст гарантию в том, что наши вероятные противники не имеют баз в таком количестве, что на обозначение их не хватит букв латинского, греческого и нашего алфавитов, вместе, взятых. Следовательно, нам нужна база «уникум», с которой до любого объекта Европы и Азии можно добраться в одно и то же время. Причем она должна быть строго засекреченной, как говорят военные «кинжального действия». По нашему мнению, база «уникум» может быть только здесь! — мистер Вейнсон концом линейки уперся в коричневое пятно Гималайских гор. — Здесь проходят границы многих государств, причем не все они, пока что имеют физическую возможность контролировать неприступные горы за линией вечных снегов. Именно отсюда одинаковое расстояние до любого объекта Европы и Азии. Только там может быть гарантирована самая крепкая тайна. И когда наш орел на крыше мира совьет гнездо, тень его крыльев, покроет весь мир. Когда на высоте, 9.000 метров мы поставим эскадрильи наших самолётов и сотни ракет, направленных на объекты, тогда мы попробуем поговорить о «сосуществовании» и тому, подобном.

Ничто не может помешать работе экспедиции. Для любого спортсмена-исследователя племя, «сноуменов» — заманчивый приз, — этим будет оправдано пребывание в Гималаях. Взрывы? Мало ли в горах обвалов и бурь? Специалисты говорят, что одна обрушившаяся скала производит такой шум и от ее падения получается такой удар по земной поверхности, что аппараты сейсмических станций отмечают очередное землетрясение. Постоянная суровая низкая температура будет верным помощником вам и тем, кто придет вслед за вами. Мы будем строить, первый в мире сверх-высокогорный ледяной аэродром на гранитном основании.

Русские летчики смело сажают тяжелые воздушные корабли на площадки, под которыми тысячи метров холодного океана. Наш орел сядет на ледяное поле, покоящееся на крепчайшем основании. Вы найдете это поле. Ясно?

Мистер Вейнсон, задернув занавес над картой мира, подошел к столу и, повернувшись к слушателям, строго посмотрел на них.

— Надеюсь, нам не придется разбирать вопрос о лояльности и болтливости кого-либо из членов экспедиции. Итак, в путь! За «сноуменами»!

4. Начало экспедиции

Уилл, как он сам говорил, не любил, зря получать деньги и самым добросовестным образом отрабатывал, получаемую плату. В подборе состава экспедиции он не принимал участия, этим занялись люди мистера Гартнерса. Когда Уиллу представили восьмерых членов экспедиции, он тут же сказал:

— Гималаи — не Арарат. Завтра же мы приступим к работе. Готовьтесь…

Стараниями Уилла, на склоне горы Эльберт, на высоте 3,500 метров, был оборудован палаточный лагерь, в котором поселились члены экспедиции, и где условия были схожи с условиями будущей жизни в Гималаях. Они спали в спальных мешках, учились превращать лед и снег в воду, готовить пищу из концентратов и консервов, разжигать костры, ставить палатку.

Под руководством опытных альпинистов, члены экспедиции по двое, по трое и в одиночку в полном альпинистском снаряжении выбирая, самые сложные и тяжелые маршруты, ежедневно по нескольку часов подряд штурмовали вершину Эльберта.

Тут же, в лагере, чемпион-снайпер добивался от участников экспедиции меткой стрельбы из винтовки и пистолета.

Капитан-сапер обучал их подрывному делу, обращению с взрывчаткой, а специалисты — работе с приборами для определения координатов местности.

К концу двухмесячной учебы каждый член экспедиции освоил технику радиопередатчиков и мог вступить в двухстороннюю связь, совершил до десятка прыжков с парашютами, причем два — в кислородных масках, и трое суток провел в камере крупного, холодильника при температуре минус 25 градусов, дыша разреженным воздухом.

Профессор Уилл тренировался наравне со всеми.

Наконец настал день, когда, экспедиция в полном составе села в пассажирский самолет, летающий по трассе Сан-Франциско — Манилла — Карачи.

От Карачи до Пешевара ехали по железной дороге, а оттуда, — автобусом до аэродрома, где экспедицию ожидал специальный самолет, для полета, на «крышу Мира».

Это был самый северный аэродром одного из государств. С него, не привлекая внимания вездесущих корреспондентов, можно было стартовать хотя, бы на Марс.

Сюда давно было доставлено снаряжение экспедиции, и комендант аэродрома подполковник воздушных сил, действуя по поручению общества любителей антропологии, этнографии и археологии, передал его профессору Уиллу.

В многочисленных тюках и ящиках было все необходимое для длительной работы экспедиции в высокогорном, малоизведанном районе, лежащем за полосой вечных снегов: начиная от трех легких утепленных палаток до жевательной резины, оружие, продукты питания в виде всевозможных концентратов и витаминизированных консервов, барометры, хронометры, компасы, буссоли, нивелиры, термометры, аптечки с полным набором медикаментов, два миниатюрных радиопередатчика с комплектами питания, а помимо всего, четыре тюка взрывчатки новейшей марки.

Под руководством профессора Уилла имущество рассортировали: часть снаряжения и запасов уложили в рюкзаки участников экспедиции, часть подготовили для сброса на парашютах: На все это ушло несколько дней.

В ожидании летной погоды члены экспедиции собирались у профессора Уилла, беседовали, уточняли некоторые вопросы будущей совместной работы. Иногда к ним заходили летчики. От них участники экспедиции узнали: как только синоптики «дадут погоду», самолет, набирая высоту пойдет вверх по течению реки Инд до места впадения в нее реки Шайок. Там корабль свернет резко на север, у горы Годвин Остин займется поисками соответствующей площадки и рискнет пойти на посадку. В противном случае участники экспедиции будут вынуждены воспользоваться парашютом. Кроме того, им сказали, что полет — высотный, и придется заранее, при вылете, надеть кислородные приборы.

Пилоты охотно разворачивали карты, пальцами водили по предполагаемой трассе полета. А когда один из участников экспедиции поинтересовался размерами площадки, на которую можно посадить самолет, штурман многозначительно подмигнул и сказал:

— Между прочим, вариантом «посадка самолета» зря не обольщайтесь. Дураков нет. Вам прыжков не миновать.

…Синоптики «дали погоду»… Упорно набирая высоту, самолет шел по намеченному маршруту. Внизу, в диком ущелье, извивалась тонкая лента Инда, справа и слева громоздились горы. Одни темные, суровые, а другие громадные, величественные, покрытые снежной шапкой. Самолет плыл в гигантской каменной чаше.

Небо было чистое, прозрачное. Под солнечными лучами горы ослепительно сверкали. Каждые пятнадцать минут из кабины управления выходил штурман и оповещал пассажиров о месте нахождения самолета, о его курсе и о высоте полета.

Через полчаса после взлета участники экспедиции надели кислородные маски, но это ничуть не мешало четырем любителям сражаться в покер.

Под ровный гул моторов профессор Уилл вздремнул. Сквозь легкую дрему ему рисовались картины будущей работы в неприступных Гималаях…

Из кабины управления вышел штурман, легким прикосновением к плечу профессора разбудил его и сообщил:

— Мы подходам к месту слияния Шайока с Индом. Будем поворачивать на северо-запад… До цели остается немного.

Профессор Уилл вздрогнул, при первых же словах открыл глаза и, не сразу сообразив, о чем говорит штурман, буркнул: «О’кей!», а затем задал вопрос: «Все в порядке?».

Штурман кивнул головой и скрылся в кабине.

Прильнув к стеклу иллюминатора, Уилл с высоты стал изучать пейзаж. Картина была невеселая. Самолет плыл над скалистыми горами, и казалось, что вот-вот он врежется в одну из вершин или крылом заденет за ее выступ.

— Ну и дрянь, — поеживаясь, подумал Уилл, снег и ни одного пятнышка, в котором можно было бы заподозрить какой-нибудь населенный пункт.

Профессор Уилл повел плечами и, желая отвлечься от неприятного ощущения, охватившего его, обвернулся и стал рассматривать участников экспедиции, словно впервые видел их. Некоторые, уткнувшись в грудь подбородком, дремали. Один пытался читать газету. Любители покера с азартом шлепали картами. Уилл улыбнулся: «Парни хоть куда!».

И только в голове у профессора мелькнула мысль предложить членам экспедиции подготовиться к прыжку, как дверь из кабины управления резко открылась, и штурман, высунувшись по пояс, взволнованно сказал:

— Джентльмены! Приборы все, как один, отказали. До цели остались считанные минуты. Мы не ручаемся… приготовьтесь к прыжку!

Уилл машинально глянул в окно. Вершины гор, только что ярко блестевшие на солнце, скрылись в плотном, белом тумане, который быстро распространялся по склонам хребта. Отдельные облака соединились между собой и, как кипящее молоко в кастрюле, поднимались вверх. Через мгновение самолет ворвался в них. Пассажиры зашевелились. Игроки отбросили карты. Все поднялись и начали оправлять снаряжение.

— Нужно повернуть обратно. Прыгать в этот кисель — глупый риск, — рассудительно-спокойно проговорил Боб Эрл, один из членов экспедиции.

Уилл и сам был такого же мнения. Он собрался потребовать возвращения на аэродром, но в этот момент из кабины раздался крик:

— Джой! Моторы! Самолет теряет управление! Джой, быстро!

Действительно, моторы заглохли, наступила жуткая тишина, и самолет; стало бросать из стороны в сторону.

Штурман, стоя в дверях кабины, поднял руку, громко проговорил: «Спокойно», а за тем дернул рычаг, В полу самолета раскрылся люк, и несколько тюков со снаряжением сорвались вниз. Штурман крикнул:

— Без паники! По одному… Каждая секунда дорога.

Члены экспедиции один за другим исчезли в люке. Профессор быстро оглядел кабину, глубоко вздохнул, сорвал с лица кислородный прибор и вниз головой ринулся вслед за всеми.

Ощутив удар ледяной воздушной струи, Уилл дернул кольцо парашюта. Несколько секунд продолжалось беспомощное падение. Затем Уилл почувствовал сильный рывок. Но едва до его сознания дошло: «парашют сработал», как он упал на землю, покрытую снегом окутанную густым туманом, и потерял сознание.

Самолет, пролетел еще около километра, врезался в одну из скал и распался. Уилл не слыхал взрыва…

5. Финиш

Когда профессор Уилл очнулся, он увидел над собой темно-синее звездное небо. Ущербленная луна висела над далеким силуэтом пика. Превозмогая головокружение Уилл поднялся на ноги, потянулся и с гримасой боли дотронулся до поясницы. Она болела. Во рту было горько и сухо. Холод забрался под костюм и пощипывал ноющее тело.

Профессор освободился от парашюта, снял рюкзак, извлек из кармана ракетницу. В темное небо одна за другой взлетели зеленые и красные ракеты. Медленно опускаясь, они освещали местность. В промежутках между выстрелами Уилл, затаив дыхание, ожидал ответного сигнала, но тщетно: ни один из членов экспедиции не отозвался, кругом было тихо.

Не рискуя отойти от места приземления, профессор провел мучительную ночь. Ему не хватало кислорода в висках стучало, временами сердце, как бы приостанавливало работу. Только перед самым восходом солнца Уилл слегка вздремнул, но как только верхушки дальних снежных гор заалели под первыми лучами солнца, вскочил на ноги и начал просматривать в бинокль окружающую его местность. Он стоял в центре ровной и гладкой площадки. Казалось, кто-то специально выровнял ее на 350–400 метров, а дальше, словно обозначая границу «хоккейного поля», как мысленно назвал площадку Уилл, оставил одиночные скалы, за которыми одна на другую набегали горы, покрытые льдом и снегом.

В надежде обнаружить следы бесславно начавшейся экспедиции Уилл тщательно осматривал местность, внимательно вглядывался в каждую подозрительную точку, в каждый бугорок, и, наконец, справа от себя, метрах в трехстах, почти у самой, кромки «хоккейного поля», заметил бурую бесформенную массу.

Подойдя к ней, Уилл, как вкопанный, остановился над трупами двух игроков в покер. Оба члена экспедиции лежали на спинах, лицами вверх. Было очевидно, что в роковом прыжке они наскочили один на другого, и стропы их парашютов переплелись.

В нескольких шагах от игроков валялся разбитый грузовой тюк. Кожаный мешок лопнул и предметы снаряжения рассыпались по снегу. Шагах в пятидесяти от него Уилл обнаружил труп третьего члена экспедиции. Бедняга упал головой вниз. Поблизости лежали два грузовых тюка, а в трех метрах от них зияла глубокая и широкая трещина.

С опасной поглядывая на трещину, Уилл пошел вдоль нее. Она казалась бесконечной. Внезапно Уилл остановился над аккуратно погашенным парашютом, около которого валялось семь стреляных гильз и ракетница. Большая вмятина в снежном бугорке указывала на место приземления, кого-то из членов экспедиции, а следы ног его, идущие от вмятины к трещине, рассказали Уиллу о трагедии, разыгравшейся тогда, когда он лежал без сознания: совершивший удачный прыжок, действуя по инструкции, подал семь сигналов, всего на пять метров отошел в сторону и… погиб на дне расщелины.

Уилл осторожно подполз к краю пропасти, постарался заглянуть в нее, несколько раз крикнул: «О-Эй!» и выстрелил из пистолета. Кроме громоподобного эха, никто не ответил на призыв.

Продолжая путь, Уилл обнаружил еще один труп. Он лежал по другую сторону расщелины. В этом месте, значительно расширившись, трещина уходила влево.

Усталый, обескураженный неудачей, Уилл все шел и шел и через час очутился у того моста, откуда начал свой путь вдоль кромки трещины. Круг замкнулся. Уилл громко выругался и в изнеможении сел на лед. Сомнений не было он приземлился на площадке, пропастью отрезанной от общего массива гор.

6. Таинственные следы

Надвигались сумерки. Следовало подумать о ночлеге. Уилл, преодолевая апатию, охватившую его, вернулся к месту приземления, разбил палатку, развернул спальный мешок, забрался в него и задумался. Хорошо подготовленная экспедиция с первых же шагов потерпела фиаско. Было предусмотрено все, кроме того, что у самого места посадки самолет сможет потерять управление и членам экспедиции придется выбрасываться с парашютами с высоты, небезопасной при прыжке. И именно с этим пришлось столкнуться прежде всего. Сомнений быль не могло: члены экспедиции погибли, а что может сделать один человек, очутившийся в неприступных горах, за линией вечных снегов, на островке с которого, пока что, нет дороги?

Уилл ерзал в мешке, ему хотелось уснуть, хотя бы ради того, чтобы, пусть на время, избавиться от мрачных мыслей, но сон упрямо бежал от него. С первым проблеском света Уилл вскочил на ноги. Надо было действовать. Он обошел всю площадку, тщательно осмотрел трупы погибших членов экспедиции, их рюкзаки и разбитые багажные тюки, и все, что на его взгляд, могло пригодиться в дальнейшем, перенес к своей палатке.

В рюкзаке одного из любителей покера Уилл обнаружил радиопередатчик. При виде его Уилл воспрянул духом: стоило ему установить связь, с внешним миром, сообщить о катастрофе и моментально последует помощь… Тот, кто имеет связь, не одинок.

Но уже через несколько минут Уилла постигло разочарование — рация не работала.

От удара при падении многие детали в ней разбились, сместились с гнезд. Беспомощно поковырявшись в паутине разноцветных проводничков, Уилл толчком ноги отшвырнул рацию в сторону и решительно поднялся. Оставалось одно: Уиллу надеяться только на Уилла и самому, без посторонней помощи, искать спуск с «крыши мира». Но… трещина! Проклятая трещина!..

…Уилл медленно шел вдоль нее, на глаз измерял ее ширину, выискивал место, откуда можно было начать спуск с плато.

К концу дня подул ветер. Он поднимал колючую снежную пыль с обледенелой поверхности земли, разбрасывал во все стороны и слепил глаза Уиллу. Багровое солнце подошло к причудливо выщербленной вершине отдаленной горы и, как бы приостановившись на долю секунды, стало прятаться.

Усталый, озлобленный и разочарованный профессор медленно подходил к палатке. Шагах в пяти от нее он внезапно остановился и, присев на корточки, начал внимательно рассматривать снег. От удивления широко раскрытыми глазами, профессор уставился на огромный след человеческой, босой ноги. След был не один… Их было много! Прямо перед ним — справа и слева — они подходили к пологу палатки. Холодный пот выступил на лбу профессора. Он вынул из кармана пистолет и пошел по следам. Метров через тридцать следы исчезли: ветром смело снег, а на льду ничего не было видно. Тревожно оглядываясь по сторонам, профессор добежал до палатки, поднял полог ее, но… Все — как было до ухода профессора — лежало по местам. Обладатели следов в палатку не проникали. Чтоб хотя бы немного успокоиться, Уилл прямо из горлышка фляги отхлебнул коньяк, сел и, ладонями сжимая голову, задумался:

В действительное существование «сноуменов» Уилл не верил. Сведения о наличии в Гималаях «племени снежных людей» — великанов рассматривал, как рекламный блеф исследователей, побывавших на «крыше мира». А весь доклад на пресс-конференции общества любителей антропологии, этнографии и археологии им был построен из расчета одурачить корреспондентов, падких на сенсацию. В недалеком прошлом с таким же энтузиазмом он доказывал реальность поисков на библейской горе Арарат ноева ковчега. И вдруг — следы! Те самые следы, о которых писал Бури, Смит, Шилтон и другие!

Дрожащей рукой профессор Уилл поднес ко рту фляжку и жадно сделал несколько глотков. Нервы постепенно успокоились. Ветер крепчал. Под его напорам палатка вздрагивала и прогибалась.

«И чего я испугался? Возможно, это всего-навсего галлюцинация, плод больного воображения. Надо проверить», — подумал Уилл, окончательно обретая хладнокровие. Громко проговорив: «А ну, посмотрим», он вышел из палатки.

Ветер кружил снежную пыль. По небу мчались кружевные облака и, казалось, что ярко-желтая луна кувыркается в них. Вокруг палатки блестел голубой лед. Следов нигде не было.

Уилл, остановившись, вздернул плечами и, подбадривая себя, вполголоса проговорил: «Показалось. Нервы сдают. Чего доброго, этак самого черта встречу».

С этими словами он возвратился в палатку, выпил третью порцию коньяка и, забравшись в спальный мешок, моментально заснул.

7. Косматые великаны

Уилл проснулся поздно. В палатке было светло. Не вылезая из спального мешка, он еще раз обдумал создавшееся, положение. Выход был: если сегодня ему не удастся найти хотя бы относительно безопасный спуск в расщелину, надо попытаться взрывами создать его, а в крайнем случае — укрепить веревку и по ней, налегке, достичь дна расщелины.

С этой мыслью Уилл вылез из спального мешка, мурлыкая песенку, вышел из палатки и… обомлел…

Не далее как в четырех метрах от палатки пять человекообразных существ сидели на корточках. При появлении Уилла они поднялись на ноги. Это были великаны ростом не менее 250 сантиметров, с широкими торсами и отлично развитой мускулатурой. Рыже-коричнавая густая шерсть покрывала массивные тела. На лицах у них растительности не было. Слегка раскосые, большие глаза темно-голубого цвета, смотрели на Уилла почти ласково, без любопытства и удивления. У великанов в руках ничего не было.

Быстро поборов смущение, профессор отскочил в сторону и выхватил пистолет. Но в тот момент, когда палец его лег на курок и оставалось прицелиться и произвести выстрел, один из великанов шагнул вперед в предупреждающем жесте поднял правую руку и, слегка растягивая слова, внушительно проговорил на правильном английском языке:

— Мистер Уилл, не делайте глупости. Бросьте оружие.

Если бы в это время засверкала молния, загремел гром и с неба посыпались живые квакающие лягушки, профессор Уилл был бы менее поражен. Пальцы сами собой разжались, пистолет упал в снег и руки, вытягиваясь «по швам», механически опустились вниз, корпус чуть подался вперед, и Уилл стал, как некогда его учили в армии: по команде «Смирно!».

Великан что-то прошептал своим спутникам. Они подошли к палатке, стали быстро разбирать ее и аккуратно укладывать и паковать вещи и предметы снаряжения, собранные профессором после катастрофы.

Окончательно придя в себя, Уилл внимательно наблюдал за работой и мысленно отмечал силу и ловкость сноуменов. В глубине души, Уилл искренне пожалел о том, что не имеет возможности запечатлеть на кинопленку работу великанов. — «Вот были бы кадры!» — думал он.

В 10–15 минут работа была закончена. Два сноумена на свои сутулые спины легко взвалили имущество профессора, двое стали по бокам его.

И сноумен, говорящий по-английски, скомандовал: «Пошли».

Сноумены шли медленно, но едва поспевая за ними, профессор Уилл обливался потом. Площадка быстро кончилась. Перед путниками оказалась злополучная трещина. В этом месте ширина ее была не менее четырех метров. Сноумены-носильщики, легко оттолкнувшись, перепрыгнули через пропасть. У самой кромки Уилл остановился, попятился и, робко взглянув на сноумена, шествующего рядом сказал:

— Я не могу! Для меня каждый прыжок равносилен самоубийству!

Ни слова не говоря, сноумены подхватили Уилла под мышки и одним махом преодолели препятствие. Профессор только ахнул. Сноумены обменялись репликами и прибавили шаг.

Для них не существовало ни спусков, ни подъемов, И там, где Уилл при помощи ледоруба передвигался с трудом, они шли, как ни в чем не бывало. Уилл, выбившись из сил, все чаще проявлял нерешительность даже перед незначительными препятствиями. И тогда сноумены брали его за руки и, как маленького ребенка, рывками переносили.

Вскоре группа подошла к глубокой пропасти, сноумены остановились и начали совещаться.

Преодолевая страх, Уилл осторожно подошел к краю пропасти, глянув вниз и зажмурившись, моментально отпрянул назад. Сноумены тихо засмеялись.

Смех великанов ободряюще, подействовал на Уилла. Он открыл глаза и, не веря себе кулаками протер их. У края пропасти стоял он один на один со сноуменом, говорящим по-английски, остальные четверо исчезли.

— Вам придется некоторое время напрячь нервы и не проявлять малодушия, — обратился сноумен к Уиллу. — Мы пошли дорогой не очень удобной для вас. Один момент!

С этими словами великан чуть присел, одной рукой обхватил Уилла за поясницу, крепко прижал к груди и с легким возгласом, «Ап!» прыгнул в пропасть.

Уиллу стало дурно. Тело его обмякло, руки безжизненно повисли, голова упала на косматое плечо сноумена. Едва коснувшись ногами маленькой площадки, сноумен, тремя огромными прыжками соскочил вниз на другую, извилистую тропинку, по ней стремительно пробежал шагов двадцать и остановился, а затем опустил Уилла на землю, похлопал по спине и ободряющим тоном сказал:

— Теперь можете идти смело.

Уилл открыл глаза и осмотрелся. Они были на дне пропасти, на довольно широкой, расчищенной тропе, которая шла сильно под уклон.

Сноумен, принаравливаясь к походке Уилла, шел медленно. За одним из поворотов показался вход в пещеру, а возле него на карточках сидели сноумены-носильщики и сноумены-конвоиры.

8. Под крышей мира

Уиллу казалось, что пещере не будет конца. От самого входа он подсчитывал шаги, но на одном из четырехзначных чисел запнулся и прекратил подсчет. Постепенно стены сближались, свод понижался, и пещера незаметно превратилась в тоннель. В лицо путников пахнуло, теплом. С каждым шагом становилось светлее.

Сноумены ступали беззвучно, казалось, скользили по гладкому полу, а шаги Уилла, обутого в тяжёлые альпинистские ботинки, гулко разносились под сводами и будили эхо. За одним из поворотов начался длинный ступенчатый подъем. На двести восьмидесятой ступеньке, Уилл тяжело вздохнул, сел и, не глядя на спутников, покачивая головой, объявил: «Не могу, Я не верблюд. Дайте передохнуть».

Сноумены рассмеялись, остановились. Говорящий по-английски покровительственно потрепал по плечу Уилла и тоном взрослого, уговаривающего ребенка не капризничать, сказал: «Осталось мало»…

Уилл молча поднялся.

…Действительно, через несколько десятков шагов, после выхода из тоннеля в коридор, сноумены свернули направо, немного прошли — и стали. Один из них рукой провел по стене, и та бесшумно разлетелась в стороны. Жестом указывая на образовавшийся вход в обширное помещение, «предводитель» (как Уилл мысленно назвал великана, владеющего английским языком) пригласил Уилла войти.

Опережая Уилла, носильщики шагнули вперед, сложили посреди комнаты кладь и вышли. «Предводитель», словно проверяя наличие необходимого, осмотрел помещение взглянул на пленника, улыбнувшись, сказал: «Все на месте. Все в порядке. Если вам понадобится попасть в туалетную, под крышкой стола нажмите синюю кнопку», — и, пятясь, покинул комнату. Моментально стена сомкнулась, и Уилл остался один. Обеими руками ухватившись за голову, он опустился на пол, лицом уткнулся в один из тюков и закрыл глаза.

Усталость сковала все его члены. Ему хотелось одного — отдыха. Абсолютно не шевелясь, Уилл пролежал минут тридцать, а затем, кряхтя приподнялся, рукой ощупывая тюк, сел на него, сладко позевывая, потянулся и открыл глаза.

Да, он был один. В комнате размером не менее ста квадратных метров с очень высоким потолком. Но, как ни странно, Уилл не чувствовал гнета тюрьмы. Ему было жарко. Скинув теплый комбинезон, Уилл заложил руки в карманы и прошелся по комнате.

Пол, стены и потолок помещения были из цветного базальта, гладко отполированы, без единой трещины и шва, будто их одновременно покрыли расплавленной каменной массой, которую впоследствии обработали. Отовсюду веяло теплом, чувствовалась циркуляция воздуха, но ни окон, ни дверей, ни какой-либо отдушины в комнате не было.

У одной стены стояла кровать, вернее, ложе из гранита, как определил Уилл, а на нем лежал мягкий матрац и несколько круглых подушек, напомнивших Уиллу «мутаки», виденные им во время путешествия на гору Арарат.

У противоположной стены стоял стол. Его изогнутые ножки хоть и были из базальта, казались легкими, а верх из темно-розового мрамора, отражая невидимые лучи — блестел. Возле него — два кресла с высокими спинками и резными подлокотниками. На столе — хрустальные графин и стакан.

Внимание Уилла привлекла третья стена, вернее; шкаф в ней, схожий со шкафами-картотеками из публичной библиотеки, со множеством квадратных ящичков, и тут же в центре, на тумбе, яхонтовый ящик, до некоторой степени похожий на большой телевизор, а перед ним, — табурет.

Во всех углах под потолком имелись парные приборы, по внешнему виду незнакомые Уиллу.

Источников света нигде не было видно и, казалось, что стены и потолок светятся всей своей поверхностью.

Размеры мебели и предметов не поразили Уилла, но он обратил внимание на абсолютное отсутствие чего-либо деревянного или металлического. Все, что видел и до чего дотрагивался Уилл, было каменное, сделанное из легкого «воздушного» камня. Даже гигантская кровать, при незначительном усилии Уилла, легко поддалась с места.

Двигаясь вдоль стен, Уилл рукояткой ледоруба выстукивал каждый сантиметр, но везде звук был одинаковый — глухой, — «М-мда!» — глубокомысленно проговорил Уилл, закончив проверку стен, и подумал: «Видно я попал всерьез и надолго».

Откинув ледоруб, он устало сел на кровать, и тотчас в комнате наступила темнота, в которой с трудом различались контуры мешков, лежащих в трех метрах от кровати.

Уилл громко выругался. Этак, чего доброго, сноумены собираются его держать в потемках, а ему необходимо разобрать тюки, достать консервы, подкрепиться, так как с утра он чувствовал голод.

Чертыхаясь, Уилл поднялся на ноги. Помещение наполнилось светом. На душе узника отлегло. «Очевидно, было временное затухание, а раз так, не мешает посидеть еще минут десять, пятнадцать» — решил Уилл и опустился на ложе. Но тут же его окутал мрак.

Так повторялось несколько раз: стоило Уиллу оказаться на ногах, в комнате становилось светло, но едва он садился на кровать — наступала темнота. Наконец Уилл догадался: освещение выключается автоматически от давления на ложе.

— «Остроумно, весьма остроумно!», — проникаясь уважением к сноуменам, решил Уилл, отходя от кровати и усаживаясь в одно из кресел у стола.

После того, как Уилл по требованию сноумена бросил пистолет, на протяжении всего пути его преследовала мысль: напрасно он послушался. Мало ли что «предводитель» говорил по-английски. Сноумены могли, где-либо пленить англичанина и от него выучиться языку и все же остаться косматыми дикарями, которые при первом же выстреле разбежались бы, а так, как он, Уилл, в совершенстве владеет оружием, то были бы перебиты все до одного.

Шествуя между двумя рыжеволосыми великанами, Уилл неоднократно на глаз прикидывал расстояние до носильщиков, шедших впереди, до «предводителя», замыкавшего группу, и рука его крепко сжимала ледоруб. Его подмывало прыгнуть вперёд, размозжить череп одному, затем второму, перебить ноги двум, и… последний убежал бы или пал бы с пробитой головой. Ведь сноумены были безоружны, а у него, кроме ледоруба преимущество внезапного нападения.

Эта мысль не оставляла его до входа в тоннель.

Но когда перед косматыми чудовищами послушно разверзлась стена, и Уилл оказался в комнате у него моментально изменилось мнение, о пленивших его: соорудить освещенные и хорошо вентилируемые подземные тоннели, создать помещение, в котором светом управляет кровать, могли только люди, стоящие на высшем уровне развития, обладающие исключительной культурой, и сильно развитой промышленностью, знающие химию, продуктом которой являются «камни», послужившие сырьем для кровати, стола и всего остального.

Правда, все это не вяжется с внешним обликом сноуменов, во всем напоминающих огромных орангутангов.

Уилл безразлично махнул рукой, подошел к тюкам и принялся распаковывать их. Все, что лежало в палатке и вне ее, сноуменами было принесено, даже винчестер с коробкой патронов и пистолет, на всякий случай, Уиллом снятый с погибшего члена экспедиции.

Из тюка с консервами Уилл отобрал банку галет и паштет из куриной печёнки, полез в карман, пошарил в нем, и в усмешке скривив губы, неторопливо ощупал все карманы — ни в одном из них ножа не оказалось.

Уилл отлично помнил: вчера вечером свой единственный нож он положил в карман. Неужели же в тот момент, когда «предводитель» на руки поднимал Уилла, нож выпал?

Уиллу стало неприятно. Консервные банки по заказу экспедиции сделаны из особо прочной жести, покрытой сплавом непроводника тепла, а в утерянном ноже имеется специальный резак для вскрытия банок. Голыми руками консервы не возьмешь.

Как нарочно, голод, с утра дававший знать о себе усилился. Обескураженный Уилл одну из банок поковырял пистолетным шомполом, постучал об пол и с досадой отложил в сторону. Оставалось одно: ждать прихода кого-либо из сноуменов и попросить нож. Не может быть, чтобы существа, пусть косматые и звероподобные, но умеющие строить подземные сооружения, не имели ножа.

Решив так, Уилл налил из графина в стакан воды, залпом выпил ее и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать. Свет погас. Растянувшись на мягком матраце, Уилл почувствовал блаженство. По телу поползла приятная истома. Ему не хотелось ни думать, ни двигаться, ни есть…

9. В карантине

Уилл проснулся в бодром настроении. Потягиваясь, он в уме перебрал события последних дней и пришел к выводу: в гибели экспедиции он не виновен и совесть его чиста, а то, что он оказался в плену, судьба. Что ожидает его?

Во всяком-случае его не съедят и не уничтожат. Возможно попытаются от него узнать что-либо, но что «профессор» знает? Уилл усмехнулся: «профессор». Он профессор для прессы, для широкой общественности, а так… его специальность организовывать поиски ноева ковчега, «сноуменов», а если понадобится, то и Атлантиды, или сокровищ с затонувшего «Черного принца».

Вскочив с постели, Уилл быстро закончил туалет и принялся искать что-либо подходящее для того, чтобы вскрыть банку с галетами и консервы. Правда, ему не хотелось есть, но подкрепиться следовало, хотя бы для того, чтобы не обессилить. Ничего не найдя, Уилл махнул рукой: «Ладно, подождем «сноуменов».

Взгляд, его упал на графин, полный до краев, он стоял не там, где его ставил Уилл. Следовательно ночью «сноумены» заходили в комнату и, сменили воду. Уилл машинально налил стакан и медленными глотками выпил. Вода показалась ароматизированной приятной на вкус.

…Сам перед собой рисуясь, насвистывая песенку, Уилл начал осматривать комнату и прежде всего, вынул один из ящиков «картотеки». С виду ящик был мраморным, но по весу оказался легче деревянного. В нем лежал белый цилиндр длиной до пятидесяти и в диаметре около десяти сантиметров, пустотелый, с четко выраженными короткими выступами по оси и с бесконечной узкой бороздкой, насеченной по поверхности.

Повертев в руках и не поняв его назначения, Уилл водворил цилиндр на место и выдвинул подряд ящиков двадцать, В каждом из них хранились точно такие цилиндры.

Предмет, внешне похожий на телевизор, при детальном, осмотре оказался каким-то прибором. Его крышка легко, отделилась и Уилл увидел внутри ящика из пластмассы «под яхонт» до ста разноцветных кнопок и пуговиц на двух щитах, значительно удаленных один от другого и опутанных тончайшей паутиной.

Уилл с удовольствием поковырялся бы и в приборах под потолком, но они для него были недосягаемы. Окончив осмотр ложа и матраца, Уилл начал разбирать и рассортировывать свое имущество, сложил его в свободном углу, а затем присел к столу, раскрыл толстую тетрадь-дневник экспедиции и после записи: «Через десять минут вылетаем, настроение бодрое», поставил многоточие, вывел новую фразу и начал записывать события, развернувшиеся после старта с аэродрома — положение может измениться и дневник когда-либо окажется в руках культурных людей, которым небезынтересно будет узнать правду об экспедиции Уилла.

Мысль работала четко. Перо уверенно скользило по бумаге. Чтобы закончить изложение событий предшествующих пленению, Уиллу оставалось дописать несколько строк. Он, в поисках наиболее красивой формулировки, на долю секунды закрыл глаза и вдруг за его спиной раздалось: «Добрый день мистер Уилл, надеюсь вы здоровы?».

От неожиданности Уилл вздрогнул, пальцы его выпустили авторучку и он вскочил на ноги. Перед ним стоял «сноумен», говоривший по-английски.

При виде косматого великана с добродушным лицом, словно вписанным в коричнево-рыжую шкуру, в Уилле проснулась злоба и чувство пренебрежения представителя высшей человеческой расы к звереобразному, низшему существу. Он отступил чуть назад и с плохо скрываемым презрением уставился на «сноумена»: — Прежде всего… — начал Уилл, но «сноумен» жестом прервал его, сел на одно из кресел и спокойно сказал:

— Вы хотите знать, где вы, кем задержаны и что вас ожидает?

Именно это, слово в слово, хотел сказать Уилл. Пораженный догадливостью собеседника, он молчал, а «сноумен», выдержав паузу, продолжал:

— Вы находитесь в карантине подземного города Бизжайинам, принадлежащего Тришак-типаттам, что в дословном переводе означает: «Избегнувшие катастрофы» и судьбу вашу решит совет старейших, который собирается каждый Шааба то есть каждое первое число четвертого месяца.

Уилл в уме начал вычислять, когда же наступит этот день.

— Не утруждайте себя, — с легким смешком проговорил «сноумен», — до этого дня целый месяц.

«Неужели это животное способно читать чужие мысли», подумал Уилл и в тот же момент «сноумен» сказал: «Да, иногда» — и спросил: «Ознакомились с библиотекой?».

— Я по тришактипатташски не грамотен и не говорю, — угрюмо ответил Уилл, не соображая о какой библиотеке идет речь.

«Сноумен» поднялся, подошел к «картотеке», из одного ящика извлек уже знакомый цилиндр, подбросил на ладони:

— Наша книга. Когда-нибудь, точно такая, появится у вас и заменит пухлые, многотомные фолианты. Чтобы прочесть ее, знание азбуки и языка не обязательны.

С этими словами «сноумен» цилиндр уложил в гнездо у основания «яхонтового» ящика. Послышался короткий щелчок и на стенке ящика засветился экран. Дотронувшись до него, «сноумен» проговорил: «Остается только смотреть и понимать», а затем цилиндр вынул и спрятал в «картотеку».

Уилл молча стоял.

«Сноумен» положил на его плечо косматую руку и сказал:

— История Хришактипатга записана с первого года нашей эры. Если захотите ознакомиться с ней, начинайте с крайнего ящика, в верхнем ряду. Будьте здоровы…

…Только через несколько минут после ухода «сноумена» Уилл пришел в себя и вспомнил о том, что должен был потребовать, не попросить, а именно потребовать нож.

10. В ожидании Шааба

Дни шли, но «сноумен» не приходил. Правда, ежедневно графин оказывался наполненным свежей водой, которая, как понял Уилл уже на третий день заключения, содержала питательные вещества.

Первые дни одиночества прошли незаметно. Уилл работал над дневником, готовился к бегству, читал газету и книгу, оказавшиеся среди вещей.

Но настал день, когда им овладела тоска: писать было не о чем, газета и книга осточертели. И Уилл, переборов отвращение к изобретению «косматых», как он называл «сноуменов», взял из «картотеки» книгу и вложил в гнездо. На экране появилось сперва восточное, а затем западное полушарие со всеми материками, океанами, островами и крупными реками. Одновременно, с началом демонстрации фильма Уилл услыхал человеческую речь. Казалось, что за его спиной рассказчик приятным шепотом не только объяснял каждый кадр, но одновременно говорил о том, чего не удалось зафиксировать оператору. На экране воспроизводились мысли, запечатленные на цилиндре-«книге»: Уилл в уме «слышал» мысль историка.

С первых же секунд история «Избегнувших катастрофы» увлекла Уилла.

…Двенадцать тысяч лет назад… По необъятным просторам Африки, Южной Азии, Австралии и Америки бродили племена первобытных людей. А в то же время на континенте, от Гималаев до берегов Атлантического океана, простиралось Великое государство, населенное людьми, достигшими высокого уровня развития.

Однажды их ученые натолкнулись на разрушительные свойства некоторых космических элементов, но кучка «атипробалов» (это слово Уилл воспринял, как «группа монополистов») завладела секретом… В толще Гималайских гор началось строительство десятка заводов-городов по выработке и переработке таинственного элемента. На высочайшей вершине земного шара соорудили установку, направленную жерлами на континент. «Атипробалы» предъявили народам ультиматум о полном и безоговорочном подчинении их власти.

…На континенте начались восстания. Они перебросились в подземные города-заводы… Один из «атипробалов», пьяный маньяк, нажал роковую кнопку… Установка сработала… Планету потрясли три грандиозных взрыва.

Это был конец. В подземных городах взрывы произвели незначительные разрушения, но культурное человечество постигла катастрофа…

Все живое было испепелено. Температура над континентом резко упала, и наступил период последнего оледенения Европы…

…Жители подземных городов — «Избегнувшие катастрофы» — в борьбе за существование, обратились к науке. Когда за медленно отступающими льдами на землю вновь вернулась жизнь, ученые Тришактипатта достигли значительного прогресса…

Перед взором Уилла проходили давно минувшие события, о которых он частично помнил из учебников.

…Тришактипатты не теряли связь с внешним миром. Они внимательно следили за первыми, робкими шагами новых обитателей возрождающегося континента, за их борьбой с суровой природой, за всей их историей…

11. Совет старейшин

Окончив, «чтение» истории Тришактипатта, Уилл долго сидел не двигаясь — такое впечатление произвело на него увиденное и услышанное.

Вдруг он почувствовал прикосновение тяжелой руки.

— Мистер Уилл, Совет старейших ждет вас, — произнес за спиной «профессора» голос. Знакомый «сноумен» проводил Уилла до дверей огромного зала, на пороге которого он остановился в изумлении: вдоль стен, на мраморных скамьях, возлежали древние римские патриции в тогах, только патриции эти были великанами. Посреди зала в кресле сидел мужчина с длинными белокурыми волосами, ниспадающими на широкие плечи. Чуть раскосые, большие голубые глаза великана пронизывающе смотрели на Уилла.

— Приветствую вас, господин Уилл, — по-английски проговорил он. — Вы находитесь перед судом Совета старейших и обвиняетесь по закону, принятому Советом на первом своем заседании двенадцать тысяч сто восемьдесят лет тому назад, который гласит: «Лишение жизни себе подобных, является величайшим преступлением. Отныне человек не может быть уничтожен… Но каждый кто мыслью или делом осмелится покуситься, на жизнь человека, заслуживает смерти».

Под сводами прокатилось рокочущее эхо. Уилл оглянулся: громыхая подошвами альпинистских ботинок, в зал заседания вошли Боб Эрл и Мартин Дейс, члены погибшей экспедиции. Оба они выглядели хорошо: пополнели и помолодели.

Белокурый великан чуть подался вперед:

— Джемс Уилл, вашим спутникам известно обвинение, и они чистосердечно признали свою вину. Не расскажите ли вы о причинах вашего появления в Гималаях?

Уилл неохотно начал излагать причины появления экспедиции в Гималаях приблизительно так, как об этом писалось в газетах: у общества любителей антропологии, этнологии и археологии намерения самые мирные, чисто научные — розыски племени «сноуменов», изучение их быта и нравов.

Уилл покосился на товарищей по несчастью и закончил:

— Мы, конечно, собрались раздобыть шкуры и скелеты «сноуменов».

Некоторые из членов Совета старейших улыбнулись.

— Говоря о «шкуре «сноумена», вы имели в виду для достижения цели лишить жизни кого-либо из нас? — спросил белокурый великан.

Уилл сквозь зубы ответил:

— Если хотите, да… и шкуры и скелеты приобретаются силой оружия…

…Члены Совета стали совещаться. Наконец, белокурый великан повернулся к подсудимым и сказал:

— Совет старейших единогласно решил: за покушение на жизнь тришактипаттов вы трое заслуживаете смерти. Но никто из членов нашего племени не хочет принять на себя обязанность умертвить вас, а поэтому Совет старейших предоставляет вам возможность в борьбе с суровой природой отвоевать право на жизнь… Вы будете освобождены из плена, и если кто-либо из вас возвратится домой, передайте мистеру Вейнсону: «шкуры» и скелеты тришактипаттов, как и всех людей, — не для музеев».

12. Экспедиция перестает существовать

На следующий день «сноумены» проводили «гостей» до той самой площадки, где так неудачно приземлились они месяц назад, вернули багаж и медленно удалились. Члены экспедиции переглянулись: они остались одни среди бесконечных гор, покрытых льдом и снегом. Надо было отыскивать дорогу к человеческому жилью, дорогу к жизни. И, сгибаясь под тяжестью рюкзаков профессор Уилл и его спутники двинулись в путь…

Но за время их плена бури образовали новые трещины, нанесли огромные сугробы, и члены экспедиции весь день напрасно пытались выбраться, с плато. Наступила ночь. Усталые и разбитые, Боб, Мартин и Уилл расположились на ночлег в большой пещере…

С утра погода резко переменилась: задул сильный ветер, повалили огромные хлопья снега.

— Выходить нет смысла, — сказал Боб Эрл. — Не знаю, кто как, а я решил: погоду надо переждать.

Уилл согласился. Мартин Дейс молча скинул рюкзак…

Потянулись долгие дни. Все попытки Уилла завести разговор со спутниками разбивались об их тупое равнодушие. Боб изредка лишь что-то насвистывал. Мартин молча смотрел в одну точку. На шестой день, не сказав ни слова, он встал, взял рюкзак и подошел к выходу из пещеры.

— Куда вы? — спросил. Уилл.

— К черту, на рога — с усмешкой ответил Мартин и исчез в снежном месиве.

До вечера он не вернулся. Не вернулся он и на следующий день. Буря не утихала…

— Профессор Уилл, — нарушил, наконец, затянувшееся молчание Боб, — вы подлец. Вы корчите из себя начальника экспедиции, а человека, сошедшего с ума, выпустили на верную гибель. Вы — убийца. Я не особенно верю в счастливый исход нашего путешествия, но если мы выберемся, я расскажу всему миру о том, что вы трус и убийца.

— Заткните свою глотку, — крикнул Уилл, — или я помогу вам сделать это…

В руках у него оказался пистолет.

— Уилл, вы подлец и убийца! — снова прокричал Боб.

Уилл вскинул пистолет, и разрядил всю обойму в голову Боба…

На восьмой день буря утихла. Отшвырнув ногой окоченевший труп Боба, Уилл выбрался из пещеры. По пояс проваливаясь в рыхлый снег, он медленно и упорно шел вниз. Впереди, метрах в ста, Уилл приметил скалу и решил добраться до нее, чтобы там сделать привал.

Но когда до намеченного ориентира оставалось не более десяти метров, он, поскользнувшись, упал и выронил ледоруб. Пытаясь подняться, Уилл снова поскользнулся и кубарем покатился вниз. Мягкий и липкий снег забивал уши, глаза, рот, облепил его со всех сторон, и Уилл бесформенным комом катился и катился… А за ним с грохотом и ревом мчалась лавина снега, льда и обломков гор…

В это время в далеком большом городе, в уютном кабинете сидели Вейнсон и Гартнерс. Вейнсон говорил:

— Уилл определенно погиб. Три самолета, поднявшись на поиски исчезнувшей экспедиции, не вернулись на базу.

— А не организовать ли нам новую экспедицию? — предложил мистер Гартнерс.

Вейнсон задумался и ответил на вопрос вопросом: «А самолеты поведем вы и я?».

Гартнерс покачал головой:

— Это, дорогой мой, исключено.

Генрих Саулович Альтшуллер, Вячеслав Петрович Фелицын

Тайна двойного удара

Фантастическая повесть

Странные события начали происходить в советском конструкторском бюро по созданию новейшего стратоплана с атомным двигателем. Сначала покончил жизнь самоубийством главный конструктор И. П. Карпенко, а через шесть месяцев умер и вновь назначенный руководитель Ионесян. Но, когда на испытаниях стратоплана погиб испытатель, стало ясно, что в бюро проник враг…

Рисунки А. Берковского

«Тайна двойного удара»: Газета «На страже», февраль-март; Баку; 1957

Глава 1

Стрелка спидометра указывала на цифру «30». У опытного мотоциклиста, — а Георгий Владимирович Строев считался одним из лучших гонщиков столицы, — такая скорость на хорошем шоссе вызывает лишь чувство досады. Постовой милиционер на шестом километре удивленно поглядел вслед проехавшему Строеву: «Не поздоровался… Не нарушает дозволенную скорость… Странно».

Впрочем, все объяснялось просто. Если для постового милиционера скорость машин делилась на дозволенную и недозволенную, то у Строева существовала несколько более сложная и отнюдь не предусмотренная правилами движения взаимосвязь между скоростью езды и настроением. В настроении мечтательном он предпочитал скорость от тридцати до сорока километров. Когда Строев обдумывал нерешенные за неделю конструкторские задачи, стрелка указателя подходила к пятидесяти. Если скорость еще возрастала, это значило, что произошел неприятный разговор с начальством, которое далеко не всегда приходило в восторг от смелых технических идей Строева. Между цифрами «60» и «90» лежала скорость, на которой Строев просто отдыхал.

Обычно чередование скоростей было довольно закономерным. Каждый субботний вечер, выбравшись из сутолоки городских улиц на просторное шоссе Москва — Ярославль, Строев прибавлял ход. Но на этот раз стрелка спидометра долго задержалась на цифре «50».

Под мягкий рокот отлично работающего мотора Строев невольно припомнил события прошедшего дня.

Утром его вызвали к министру. Надо сказать, что этого разговора Строев ожидал и все-таки, входя в кабинет, изрядно волновался. Министр был не один — у окна, на диване, сидела молодая красивая девушка. Еще с фронта, где Строев все четыре года прослужил в армейской контрразведке, у него сохранилась привычка с одного взгляда, как бы фотографируя, надолго удерживать в памяти лица. Но девушка была настолько хороша, что Строев невольно подумал: «На этот раз особых усилий памяти не потребуется». Первое впечатление оказалось таким сильным, что заранее продуманный рассказ о сделанных им изобретениях утратил первоначальную стройность. Министр, однако, слушал с интересом, улыбался, расспрашивал о деталях. Когда Строев умолк, министр придвинул к нему раскрытый портсигар, улыбнулся:

— Итак, товарищ Строев, если я правильно понял, вами недовольны потому, что вы не столько конструируете, сколько изобретаете?

Строев молча развел руками.

— Я могу предложить вам работу, где вас будут ругать в том случае, если вы не будете изобретать. Хотите поехать к Ионесяну?

Строев недоверчиво посмотрел на министра. Глаза его загорелись радостными огоньками.

— Это серьезно?

Министр не ответил, молча встал, прошелся по кабинету, повернулся к окну.

— Познакомьтесь, товарищи. У вас одно назначение — к Ионесяну. Людмила Александровна Бурцева, инженер по радионавигационному оборудованию, — министр перевел взгляд на инженера. — Георгий Владимирович Строев, изобретатель, автор многих новшеств. — Министр достал папиросу, пошутил: — К сожалению, многие из них еще консерваторами из руководимого мною министерства не признаны.

Бурцева улыбнулась и протянула руку.

Строев тряхнул головой, видимо, для того, чтобы избавиться от воспоминаний. У железнодорожного переезда он повернул мотоцикл назад, в город. Министр просил его зайти в девять часов вечера, взять несколько писем. До назначенного времени оставалось около сорока минут, нужно было спешить. Строев прибавил газ, и мотоцикл рванулся вперед, обгоняя попутные машины.

Постовой милиционер на шестом километре увидел привычную картину: словно слившись с машиной, Строев мчался на скорости, которую никак нельзя было назвать дозволенной…

Глава 2

В приемной министра Строева встретил незнакомый молодой человек и, спросив фамилию, пригласил пройти в кабинет. Строев открыл дверь, шагнул и вздрогнул от удивления: за письменным столом министра сидел генерал Славинский, бывший его начальник по армейской контрразведке!

— Аркадий Степанович! Вот уж не ожидал…

— А я ожидал, — вставая из-за стола, ответил генерал. — Садитесь, Георгий Владимирович. Разговор предстоит основательный.

Строев знал эту привычку генерала: сперва — без всяких предисловий — дело, а потом все остальное. За десять лет, что они не виделись, Славинский заметно постарел, хотя держался он по-прежнему прямо, а в глазах, как и раньше, поблескивал теплый, живой огонек.

Строев присел на краешек кресла. Мгновением в его памяти пролетели годы войны. В тысяча девятьсот сорок первом студент авиационного института Георгий Строев добровольцем ушел в армию. Военком подчеркнул в его анкете один пункт — хорошее знание немецкого языка. Это и определило военную судьбу Строева — его направили в контрразведку. Здесь они встретились: подполковник Славинский, начинавший работу еще при Дзержинском, и Строев, знавший о профессии чекиста только из книг. За четыре года Строев многому научился у Славинского. После окончания войны, когда капитан Строев подал рапорт о демобилизации, Славинский был немало огорчен: ему не хотелось отпускать способного сотрудника. И все же Строев настоял на своем…

После окончания войны Строев ничего не слышал о своем бывшем начальнике. Только однажды промелькнуло в газете сообщение о награждении генерала Славинского четвертым орденом Красного Знамени.

Откинувшись на спинку кресла, Строев смотрел, как генерал крупными шагами ходит из угла в угол. Старая привычка — вот так ходил Аркадий Степанович и в сорок первом, в землянке под Волховом.

Неожиданно генерал остановился напротив Строева и спросил:

— Что вы знаете, капитан, о конструкторском бюро Ионесяна?

Забытое уже воинское звание как бы вернуло Строева в прошлое, и он ответил коротко, по-военному:

— Бюро создает стратоплан с атомным двигателем. Находится на Урале, в Красногорске, — Строев на минуту задумался, потом добавил: — До Ионесяна работой руководил член-корреспондент Академии наук Илья Павлович Карпенко. Примерно через месяц после его смерти назначили Ионесяна.

— Что вы знаете о смерти Карпенко?

— Я слышал только, что это самоубийство.

— Все? Тогда посмотрите, капитан, это, — Славинский пододвинул к Строеву лежавшую на столе папку. — Читайте внимательно, не спешите.

Строев открыл папку. Первое, что он увидел, была фотография Карпенко. Строев слушал его лекции еще до войны и именно таким запомнил Карпенко: смелый, решительный взгляд из-под пушистых бровей, лукавая улыбка. Илья Павлович любил пошутить и даже на лекциях часто рассказывал такое, что в аудитории долго не смолкал смех…

Перевернув страницу, Строев углубился в чтение.

Полтора года назад конструкторское бюро Карпенко приступило к проектированию стратоплана с атомным двигателем. Предполагалось, что стратоплан сможет подниматься на высоту до четырехсот километров и развивать скорость свыше семи тысяч километров в час. Конструкция стратоплана многим отличалась от обычных скоростных самолетов. Поэтому все — от двигателя до навигационных приборов — пришлось создавать заново. Бюро Карпенко было пополнено новыми отделами и лабораториями и слито с экспериментальным заводом, на котором должен был монтироваться стратоплан «К-10».

Конструкторское бюро тщательно охранялось. По специальному приказу была введена двойная система охраны. Наружное наблюдение за территорией бюро, испытательными стендами и примыкавшим к бюро заводом вела внешняя охрана. Отдельный караул постоянно дежурил внутри четырехэтажного здания бюро.

Два месяца назад, вечером, в кабинете у Карпенко состоялось совещание. Кроме Карпенко, на нем присутствовало пять человек: заместитель главного конструктора Ионесян, ведущий конструктор Ларионов, заведующий химической лабораторией Корснберг, руководитель радиотехнической группы Самарцев и конструктор Веденеев. Совещание закончилось в семь сорок. Карпенко проводил сотрудников до дверей приемной, попрощался и вернулся в кабинет. Ларионов, Самарцев и Веденеев спустились к ожидавшей их машине и уехали. Ионесян и Коренберг сошли на третий этаж (кабинет Карпенко находился на четвертом этаже), разошлись по своим кабинетам и тоже уехали — почти одновременно — через час.

Прошло еще полчаса. На столе у начальника караула зазвенел телефон. Лейтенант поднял трубку и услышал голос жены Карпенко. Она сказала, что не может дозвониться в кабинет к мужу, и просила, если это возможно, напомнить ему, что дома ждут гости.

Лейтенант позвонил по внутреннему телефону, но Карпенко не отвечал. Через десять минут лейтенант вновь позвонил, но и на этот раз Карпенко не снял трубку телефона. Тогда начальник караула в сопровождении своего помощника поднялся на четвертый этаж. Солдат, дежуривший на лестничной площадке третьего этажа, доложил, что после окончания совещания никто на четвертый этаж не поднимался. Лейтенант и сержант прошли вдоль длинного коридора в приемную Карпенко. Дверь в кабинет была плотно прикрыта, сквозь кожаную обивку глухо доносилась музыка. Лейтенант постучал. Карпенко не ответил. Подумав, что радиопередача мешает Карпенко услышать стук, лейтенант приоткрыл дверь… Карпенко лежал на полу, в крови. Рядом валялся пистолет.

Через несколько минут в бюро приехал начальник областного управления Комитета государственной безопасности. Тщательный осмотр кабинета, бюро и всей прилегающей к нему территории ничего не дал. Тут же было установлено, что пистолет принадлежал Карпенко. Осмотр оружия показал, что выстрел был сделан из него. Никаких хоть сколько-нибудь подозрительных следов в кабинете обнаружить не удалось. Три акта медицинской экспертизы с разными подписями утверждали, что смерть последовала примерно через тридцать — сорок минут после совещания в результате самоубийства.

Вместе с актами медицинской экспертизы в папку были подшиты протоколы допроса свидетелей — сотрудников Карпенко, участвовавших в совещании, и членов его семьи. Сотрудники рассказывали, что во время совещания Карпенко был в очень хорошем настроении и, хотя он сильно устал за последнее время, шутил и смеялся, как обычно. Жена и дочь Карпенко также не могли вспомнить никаких обстоятельств, объясняющих неожиданное самоубийство. Наконец, в деле лежала фотокопия странички из блокнота Карпенко. На следующий день он намечал ряд дел, в том числе — покупку подарка жене ко дню ее рождения…

Закрыв папку, Строев обдумывал прочитанное.

Славинский вполголоса спросил:

— Что скажете, капитан?

— Трудно поверить, Аркадий Степанович, что Карпенко мог из-за какого-нибудь пустяка покончить жизнь самоубийством. Либо были очень серьезные причины, либо… либо это убийство.

— Что-нибудь кажется вам подозрительным?

— Пока только одно: нет никаких объяснений мотивов самоубийства.

Славинский опять прошелся из угла в угол кабинета, в раздумье заметил:

— После смерти Карпенко работа над стратопланом сразу затормозилась. Кое-кто предлагал даже отложить проектирование или передать его другому конструкторскому бюро. Такое неопределенное положение длилось целый месяц, но потом руководителем бюро был назначен профессор Ионесян. Ему удалось быстро наладить работу. Талантливый человек. Вы, капитан, наверное, помните его по институту. Помните?

— Да, помню. Прекрасный конструктор. Я учился по его учебникам. Сейчас ему, наверное, лет уже шестьдесят пять — шестьдесят восемь. Больное сердце, но увлекается городками. Да и рыбной ловлей, кажется, занимался. Помню, он раньше по субботам выезжал со студентами на ночную рыбалку.

— Все это было. Но за последнее время Ионесян строго выдерживал предписанный ему врачами режим.

— Выдерживал? Вы хотите сказать…

— Да, капитан, я не оговорился. Ионесян умер. Вчера днем.

Строев от удивления привстал.

— Умер?! Не может быть…

— Выходит, все может быть, — генерал подошел к окну и, не поворачиваясь, сказал через плечо:

— А ведь ничто не предвещало несчастья…

Генерал передохнул.

— Как всегда, он пришел на работу к десяти утра. Поздоровался с секретарем, пошутил по поводу не вовремя наступившей жары и прошел в кабинет. И тут же из-за двери полилась музыка включенного приемника. Секретарю даже показалось, что Ионесян — это случалось с ним чрезвычайно редко — что-то напевает. Постепенно в приемной стали собираться начальники отделов. Ровно в десять тридцать девушка-секретарь вошла в кабинет доложить о прибывших сотрудниках. Ионесян лежал на диване, рука его безжизненно свисала на пол. На лице застыла гримаса ужаса и боли. Проведенная тут же медицинская экспертиза сделала заключение: смерть от разрыва сердца. Ничего подозрительного в кабинете обнаружить не удалось. Было высказано предположение, что смерть Ионесяна могла быть вызвана воздействием сильного радиоактивного излучения. Дело в том, что в институте велись работы по созданию атомного двигателя для стратоплана. Однако установленные в кабинете контрольные приборы показали совершенно незначительную величину радиации. Не дали никаких результатов и специальные исследования проб воздуха.

Генерал сделал паузу, добавил:

— И, тем не менее, капитан, в этом деле есть обстоятельства, заслуживающие самого серьезного внимания: обе смерти неожиданные, обе — в одном и том же служебном кабинете. Это не случайное совпадение.

— Значит, все-таки убийство?

Славинский придвинул кресло и сел рядом со Строевым.

— Вы, Георгий Владимирович, сами понимаете, какое значение имеет строительство стратоплана. И если из ста процентов хотя бы один за то, что Карпенко и Ионесян убиты, мы должны раскрыть все обстоятельства дела.

— И предупредить третий удар, если он намечен.

— Да, — согласился генерал, — у нас, вообще говоря, четыре направления, в которых мы можем действовать. Первое направление, взятое нами тотчас же после смерти Карпенко, — это исследование обстоятельств, при которых погибли он и Ионесян. К сожалению, здесь пока тупик. Нет ни одной ниточки, за которую можно ухватиться… Несколько странным является только сам факт гибели двух ведущих конструкторов.

Генерал постучал пальцами по столу.

— Второе направление: исследование аналогичных случаев, то есть попытка по «почерку» найти преступника. Но и здесь тупик. Таких случаев у нас еще не было. Карпенко и Ионесян убиты — если это убийство — так, что преступник не оставил абсолютно никаких следов. А ведь люди не летают на крыльях, не могут проходить через стены. А если и проходят, то оставляют следы. Следы!.. В этом вся загвоздка. Почему нет никаких — даже самых незначительных — следов?

Несколько минут Славинский молча перелистывал страницы дела.

Строев понимал: генерал обдумывает что-то и лишь машинально перечитывает отдельные строчки.

Славинский поднял голову.

— Есть, капитан, третье направление: проверка личных дел сотрудников конструкторского бюро и экспериментального завода. Но здесь два «но». Во-первых, всех их уже тщательно проверяли. Поэтому на неожиданности и быстрый успех рассчитывать не приходится. Это процесс длительный. А время для нас — исключительно важный фактор. Где гарантия, что завтра не будет нанесен новый, третий, удар? И второе. Документы могут быть в полном порядке; судя по всему, мы имеем дело с очень сильным и предусмотрительным врагом.

Генерал встал, подошел к сейфу, в раздумье прибавил:

— Придется нам в этом направлении действовать более изобретательно и энергично. Надо иметь в виду, что убийство двух конструкторов — не самоцель. Это только средство задержать или сорвать строительство стратоплана. Сейчас работа над стратопланом подходит к концу. Значит, враг должен предпринять новые решительные шаги.

— Против третьего конструктора?

— Или против самой конструкции, против стратоплана. И вот сейчас и нужно искать следы врага. Пока он не действует, он, пожалуй, неуязвим. Следовательно, обнаружить его можно только в работе, в действии… И это должны сделать вы, Георгий Владимирович.

— Почему именно я, Аркадий Степанович?

— Вы — авиаконструктор, значит, сможете заметить всякую шероховатость в работе бюро. А опыт контрразведчика поможет вам проанализировать причины, сделать правильные выводы.

Славинский посмотрел на Строева и, прочитав в его глазах молчаливое согласие, продолжал:

— Главным конструктором сейчас назначен Веденеев. Вы — на его прежнее место, руководителем первой конструкторской группы. Вылетите в Красногорск завтра. Самолет идет в двенадцать сорок. Работы у вас, Георгий Владимирович, будет достаточно. Монтаж стратоплана начался, но кое-что не ладится. Трудновато без Карпенко и Ионесяна. Думайте, изобретайте, но помните: рядом притаился враг. Ведь наблюдение, которое мы вели до сих пор, безрезультатно. Чтобы обнаружить врага, Георгий Владимирович, анализируйте каждую мелочь, которая хоть в какой-нибудь мере может вызвать подозрение.

Генерал встал, подал руку Строеву.

— Я приеду в Красногорск через два дня. Будем непременно поддерживать контакт. Запишите номера телефонов. И еще одно, — Славинский наклонился к Строеву, — с таким врагом, капитан, нам еще не приходилось сталкиваться. Это что-то новое и сильное. Поэтому будьте осторожны. Очень осторожны. Вот и все, Георгий Владимирович. А теперь рассказывайте, как жили до сих пор и почему еще не женились…

Глава 3

— Итак, друзья, монтаж стратоплана закончен, — поблескивая стеклами пенсне, Веденеев оглядел собравшихся в кабинете сотрудников. — Жаль, что Илья Павлович и Арам Хачатурович не дожили до этого дня… В четверг прилетит министр, в пятницу — первое, пока неофициальное, испытание. Взлет — с Зеленого озера.

Из-за стола приподнялся высокий, стройный мужчина:

— Кто будет, пилотировать, Сергей Григорьевич?

— Я думаю, Трайнин, доверить это дело вам. По-моему, это даже ваше право. Вы испытывали все самолеты Карпенко, испытаете и этот.

Веденеев тепло посмотрел в лицо Трайнину. Трудно было поверить, что ему шел уже пятый десяток. Седые виски нисколько не старили его, морщинки у глаз казались просто лукавым прищуром.

— Ну, а все-таки, честно скажите, страшновато?

— Как вам сказать, Сергей Григорьевич?.. Ведь в первый раз страшнее было, — Трайнин улыбнулся и неожиданно сказал: — Это еще было в тридцать четвертом году. Карпенко тогда еще только начинал интересоваться реактивными двигателями. Помню, сконструировал он пороховой ускоритель для биплана. Смонтировали, решили испытать в полете. По расчетам Ильи Григорьевича, скорость должна была чуть ли не удвоиться. А ведь тогда на такой скорости и истребители не летали… И этот… загрохотал, подпрыгнул и…

Под общий смех Трайнин закончил:

— Говорили потом, что вся энергия в акустическую преобразовалась. Мы этот горе-ускоритель по Шекспиру назвали — МШН-модель: много шума из ничего, модель первая…

— А вы не смейтесь, Георгий Владимирович, — Веденеев повернулся к Строеву. — Сами не лучше. Знаете, как должны называться по шекспировской номенклатуре ваши собственные изобретения? ЧВУ, скажем, 140, то есть: что вам угодно, модель сто сороковая…

Веденеев повернулся к аудитории, пошутил:

— Вы знаете, товарищи, что изобрел Строев за четыре месяца? Ну, о том, что относится к «К-10», я не говорю, это дело особое. Но, кроме того, — новый способ точечной электросварки, копировальное устройство к токарному станку, автоматический затвор для фотоаппарата и еще кое-что… Сейчас уж всего и не припомню. Ей-богу, на днях издам приказ: «Настоящим предписывается инженеру Строеву творить и созидать только по специальности…»

— Но, Сергей Григорьевич, это же несправедливо, — Строев протестующе поднял руку. — Ведь все крупнейшие изобретения сделаны не «специалистами». Моряк Можайский изобрел самолет, горный инженер Стефенсон — паровоз. А Кулибин?..

Строева перебил Коренберг, заведующий химической лабораторией:

— Все они, однако, изобрели в какой-то одной области. А вас, Георгий Владимирович, в этом упрекнуть никак нельзя.

Как всегда, Строева поддержал руководитель радиотехнической группы Самарцев:

— Опять несправедливость, товарищи. Вспомните Эдиссона. Кроме многих изобретений в области электричества, за ним числятся: чернила для слепых, новая конструкция швейной машины, способ длительного хранения фруктов, пилюли от невралгии…

— Сдаюсь, Игорь Александрович, — Веденеев поднял руки, — капитулирую и издаю приказ: «С сего числа конструктор Строев волен изобретать в области парикмахерской техники, атомной энергии, балета, а также и в остальных областях народного хозяйства…»

За пять месяцев, которые Строев проработал в бюро, сотрудники оценили его достоинства: изобретательность, огромную работоспособность, эрудицию. Кое-кто из молодежи начал даже подражать Строеву. Со многими из сотрудников у Строева установились дружеские отношения. Особенно сблизился с ним Самарцев.

Игоря Александровича Самарцева Строев помнил еще по институту, — тот, правда, учился на другом факультете и был на курс старше Строева. В институте Самарцев считался одним из самых способных студентов. До сих пор ходили легенды о защите Самарцевым дипломного проекта. Это был единственный в истории института случай, когда дипломная работа студента была, по представлению ученого совета, принята и утверждена Высшей аттестационной комиссией в качестве кандидатской диссертации. Самарцева сразу же направили в бюро, которым руководил Карпенко. Старик остался доволен молодым инженером: Самарцев в первый же год работы сделал несколько оригинальных изобретений. Спокойный, выдержанный, Самарцев вызывал симпатию у всех людей, знавших его.

Строеву дали квартиру в коттедже, где жил Самарцев. Они подолгу беседовали вечерами, вместе проводили выходные дни. Познакомившись поближе с Самарцевым, Строев обнаружил у него еще два особенно интересовавших его достоинства. Во-первых, Самарцев когда-то увлекался мотоспортом, хорошо разбирался в конструкции мотоциклов, знал наизусть таблицу рекордов и фамилии лучших гонщиков. И вскоре из сарая был извлечен мотоцикл с коляской. Строев, оставивший свою машину в Москве, немедленно принялся вносить улучшения, разбирал и собирал двигатель. Самарцев запротестовал было, но потом махнул рукой и в свободное время сам помогал Строеву.

Второе замечательное качество Самарцева состояло, по мнению Строева, в том, что он совершенно равнодушно относился к Людмиле Бурцевой, работавшей в его группе. Больше того, он даже несколько одобрительно смотрел на более частые, чем это вызывалось деловой необходимостью, визиты Строева в радиотехническую лабораторию.

Первое время после приезда в Красногорск Строев лишь издали присматривался к Бурцевой. Было много работы, да и Людмилу Александровну сразу же окружило такое количество поклонников, что в стенгазете появился дружеский шарж, и в шутливом тоне сообщалось, что для учета разбиваемых Бурцевой сердец спешно устанавливается быстродействующая счетная машина… Но постепенно Строеву стало необходимо слышать голос Бурцевой, видеть, хотя бы издали, как она, склонившись над чертежной доской, что-то подсчитывает на логарифмической линейке.

Однажды Строев оказался в столовой за одним столиком с Бурцевой и Самарцевым. Разговаривал он с Игорем Александровичем, но невольно то и дело посматривал на Бурцеву. Наконец, она не выдержала, хитро спросила:

— Георгий Владимирович, что вы на меня так подозрительно коситесь?

Строев молча развел руками, смутился. Но тут же поборол смятение, пошутил:

— Жалею, Людмила Александровна, что в наши дни нет злых драконов, коварных волшебников и прочих кощеев. Хотелось бы вас от кого-нибудь спасти. Раньше я еще надеялся, что вы как-нибудь упадете в речку, и я вас героически вытащу. Но в прошлое воскресенье я увидел вас в бассейне… Увы, если кто-то из нас и будет в роли спасаемого, то уж никак не вы…

— Рано отчаиваетесь, Георгий Владимирович, — Самарцев погрозил пальцем, — у вас еще есть блестящая возможность спасти Людмилу Александровну от чудища, имя которому — Скука. На днях я видел у нее приключенческую повесть. Захватывающий сюжет: профессор Н. делает открытие, имеющее важное оборонное значение: Каспийское море, оказывается, состоит, в основном, из воды. Полдюжины коварных шпионов пытаются похитить тайну этого открытия. Восьмилетний внук профессора пионер Вася легко разоблачает врага…

Самарцев засмеялся добрым смешком, добавил:

— Если человек читает такую повесть, значит, заела скука. Вот и спасайте, Георгий Владимирович. А вместо меча и прочих доспехов могу вручить вам два билета в театр на новый спектакль. Мне сегодня идти некогда: вечером у меня в радиоклубе лекция.

С этого вечера Строев стал чаще встречаться с Людмилой Александровной.

Но даже находясь вместе с девушкой, Строев ни на минуту не забывал о задании генерала. Последний раз это заметила даже Бурцева.

— Хотелось бы знать, кто этот злой дракон, который так безжалостно терзает ваши мысли, — пошутила девушка. — Вы ведь иногда забываете, что с вами обыкновенный, живой человек…

А подумать Строеву было чем. Все эти месяцы он внимательно приглядывался к сотрудникам, анализировал их поведение, подмечал каждую шероховатость в работе коллектива. И все-таки ему не удалось обнаружить даже отдаленного намека на что-либо подозрительное. Лишь интуиция разведчика говорила: враг где-то вблизи, но притаился, ждет, может быть, готовит новый удар.

Глава 4

В этот воскресный день, последний перед испытанием стратоплана, Строев, Самарцев и Бурцева выехали на мотоцикле за город. Поздней осенью окрестности Красногорска были особенно красивы. Дорога — широкое накатанное шоссе — шла мимо высоких холмов, заросших сосновым лесом. Местами, там, где не было деревьев, почва казалась красноватой: Красногорский район был богат железной рудой.

— Теперь я вижу, Георгий Владимирович, что ваши изобретательские способности сильно преувеличены. Вы два месяца возились с мотоциклом… Я думала, что он после этого приобретет какие-нибудь чудесные свойства…

— Ошибаетесь, Людочка… У мотоцикла, действительно, появились три новых свойства. Во-первых, вы почти не слышите шума мотора. Во-вторых, машина теперь намного выносливее. Если не верите на слово, могу свернуть на проселочную дорогу. Наконец, скорость раза в полтора больше. Сейчас убедитесь.

Строев прибавил газ, мотоцикл легко, почти бесшумно рванулся вперед. Стрелка спидометра уверенно ползла вверх. Строев искоса посматривал на Бурцеву. Раскрасневшаяся от быстрой езды, с блестящими от восторга глазами, она была очень хороша…

Из-за поворота, метрах в ста впереди, выскочила темно-синяя машина с красной полосой на корпусе, развернулась и резко остановилась, преградив дорогу мотоциклу. Строев выжал сцепление и плавно затормозил.

— К сожалению, у нашей машины нет еще четвертого свойства, — слезая с заднего сиденья, сказал Самарцев, — она не застрахована от справедливых посягательств милиции…

Поддерживая рукой полевую сумку, к мотоциклу приближался лейтенант милиции. Строев повернулся к Самарцеву:

— Вспомните-ка американского физика Роберта Вуда… Куда же вы, Игорь Александрович? — сказал он, видя, что Самарцев вдруг шагнул в сторону. — От милиции никуда не денешься. Платите штраф: мотоцикл ваш. Свои люди, потом сочтемся.

Штраф пришлось уплатить. Однако настроение нисколько не ухудшилось.

— Все-таки приключение, — смеялась Людмила. — Помните, Георгий Владимирович, вы меня от драконов и волшебников спасать хотели? Ну, а милиция, она кто — дракон?

— Она — волшебница, — ответил за Строева Самарцев. — Понимаете, друзья, все утро думал, что купить — пластинки с песенками Ива Монтана или объектив для фотоувеличителя. Появилась милиция, взяла штраф, и теперь незачем ломать голову…

Самарцев помолчал минуту, потом вдруг спросил:

— Георгий Владимирович, вы что-то хотели рассказать про Вуда?

— Однажды Роберт Вуд — он уже был тогда известным физиком — проскочил на машине красный сигнал светофора. Полисмен хотел его оштрафовать. Вуд начал ему доказывать, что при движении красный свет может восприниматься как зеленый: длина волны становится короче. Полисмен задумался, потом спросил, на какой скорости это бывает. Вуд назвал скорость — огромную цифру. Тогда полисмен взял под козырек и сказал: «В таком случае, сэр, я вас оштрафую за недозволенную скорость»…

Глава 5

Испытание стратоплана, как и предполагалось, началось рано утром. Серебристая машина, еле заметно покачивающаяся на волнах Зеленого озера, издали казалась игрушкой. В десять тридцать Трайнин закрыл люк. В томительном ожидании прошли две минуты, потом стратоплан вздрогнул и устремился вперед, поднимая высокие буруны ослепительно искрившейся на солнце воды. Казалось, неведомая сила легко выхватила из воды серебряную птицу и бросила ее в воздух. Пробив низко нависшие облака, «К-10» скрылся от взоров наблюдателей. Все отошли от раскрытых окон, повернулись к экрану локатора. Самарцев включил радиосвязь.

— Я — Земля, я — Земля… Как слышимость? Отвечайте. Я — Земля…

Голос Трайнина, раздавшийся из приемника, был настолько близок, что Веденеев, стоявший рядом с динамиком, вздрогнул и едва не выронил пенсне.

— Я Комета. Слышимость хорошая… Все в порядке… На взлете машину сильно раскачивало. В остальном никаких замечаний. Скорость эн-два. Высота ка-четыре. Иду выше. Самочувствие хорошее.

— Комета, Комета, Комета, почему не включаете ускоритель Строева?

— Ускоритель включен. Скорость эн-четыре. Иду вверх… Высота ка-шесть, восемь… девять… Выключаю ускоритель… Перехожу на горизонтальный полет…

Несколько минут Трайнин молчал. На экране локатора луч указателя скорости дрожал у цифры «6000». Потом резко подскочил до «6700», — видимо, Трайнин вновь включил ускоритель.

— Комета, Комета, как самочувствие?

— Ничего, держусь…

Строев с тревогой посмотрел на Самарцева. В голосе Трайнина было что-то необычное… Министр взял микрофон у Самарцева:

— Виктор Владимирович, идите на посадку. Это — приказ. Повторите.

Несколько минут динамик молчал, потом раздался хриплый, изменившийся до неузнаваемости, голос Трайнина:

— Иду на посадку…

— Комета, что случилось? Отвечайте!

Динамик молчал. На экране локатора быстро мелькали цифры: стратоплан стремительно шел вниз. Мелькали цифры: «380»… «320»… «290»…

— Комета, Комета, что случилось? Отвечайте!

Стратоплан с нарастающей скоростью несся к земле. Оторвавшись от экрана локатора, Строев мгновенно охватил взглядом застывшего у микрофона министра, бледного, как полотно, Самарцева, судорожно схватившегося за воротник Веденеева, растерянные лица конструкторов…

— Комета, Комета, отвечайте, отвечайте…

Тишину в комнате нарушало только легкое потрескивание атмосферных разрядов, доносившихся из эфира. Все замерли, прислушиваясь. Потом Веденеев внезапно протянул руку к локатору. Взгляды всех направились на светящийся экран. Быстрой смены цифр, показывающих изменение высоты полета, больше не было. Стратоплан перестал падать. Он шел теперь на небольшой высоте, постепенно приближаясь. Строев первым увидел через окно сверкнувшую в небе машину. Серебристая, крылатая стрела начала плавно снижаться над зеркальной поверхностью озера.

Белые каскады пены возникли по обеим сторонам длинного корпуса и, поднимая за собой крутую волну, стратоплан скользнул по воде к металлическим сваям причала. Но скорость была слишком велика. Все увидели, как стратоплан, минуя причал, врезался в песчаный берег и, сломав левую плоскость, замер неподвижно, перекосившись на бок.

Строев, Самарцев и еще двое молодых инженеров побежали напрямик к берегу озера. Остальные подоспели на машине спустя несколько минут.

Трайнина подхватили на руки. Он был бледен, не стоял на ногах. Его уложили на сидение автомобиля и тут же отправили в больницу.

Министр и Веденеев отправились вслед за ним. Через час они вернулись. Главный врач потребовал, чтобы никто не тревожил Трайнина, которому был нужен полный покой. Впрочем, ничего опасного не было. Кроме небольшой раны на подбородке, никаких иных повреждений у Трайнина не оказалось. Но общее его состояние было такое, что только длительный покой мог восстановить силы.

— Организм на редкость крепкий, — успокоил министра и Веденеева главный врач. — Но он испытал в полете внезапное и сильное потрясение. Сейчас трудно определить, отчего это произошло.

Да, в самом деле, почему это произошло с человеком, полным сил, привычным к полетам сверхскоростных самолетов?.. Этот вопрос глубоко взволновал Строева. Этот вопрос не давал покоя и генералу Славинскому.

Глава 6

Тут же, после неудачного приземления стратоплана, Веденеев распорядился тщательно осмотреть снаружи и внутри всю машину, определить, в каком техническом состоянии находятся приборы управления. Обследование поручили Строеву, Самарцеву и еще нескольким сотрудникам первой конструкторской и радиотехнической групп.

Когда Строев и Самарцев проникли через люк в кабину пилота, первое, что им бросилось в глаза, — это разбитый щиток с контрольными приборами и рукоятками управления приемо-передающей радиостанции.

— Смотрите, Георгий Владимирович, мне кажется, это кровь, — воскликнул Самарцев, наклонившись над разбитым щитком.

На светлой пластмассовой облицовке пульта управления ярко выделялись пятна крови, еще совсем свежие.

— Он ударился лицом, — произнес Строев, — вы видели Трайнина, ведь у него в крови весь подбородок. Сильно, видимо, ударился — разбил щиток.

— Скорость машины была огромной. Может быть, это тоже подействовало, — в раздумье предположил Самарцев.

Строев внимательно посмотрел на него, но ничего не ответил. Мысль, мелькнувшая у него, была неожиданной, и он боялся, что она ускользнет. Выбравшись из кабины, он поспешил закончить осмотр машины.

Вечером, заехав на мотоцикле в больницу с кульком румяных яблок, Строев попросил разрешения повидать Трайнина. К своему великому разочарованию, он услышал от дежурного врача категорический отказ.

— Трайнин находится под наблюдением опытного невропатолога, самочувствие его улучшается… Но говорить с ним пока нельзя, — врач извинился и ушел в палату.

Строев выехал на широкую улицу, ведущую к городскому парку. Захваченный своими мыслями, он миновал парк, выехал за город. Догадка, блеснувшая в сознании во время осмотра стратоплана, не давала ему покоя.

Исчезли последние сомнения — враг есть. И это исключительно сильный враг, еще не известный и пока неуязвимый. Но во мгле этой неизвестности появился проблеск. Пусть он мал, однако чутье подсказывало Строеву, что он на верном пути.

Освещая фарой редких прохожих, Строев медленно вел мотоцикл по окраинной улице Красногорска. У будки телефона-автомата он выключил зажигание, сошел с машины и, помедлив несколько секунд, набрал номер телефона Славинского. Генерал встретил Строева приветствием:

— Здравствуйте, Георгий Владимирович, — голос Славинского звучал, как всегда, спокойно. — Приезжайте сейчас ко мне, угощу малиновым вареньем… Или куда спешите? Нет? Вот и хорошо. Жду!

Строев понял, что есть какие-то новости, повесил трубку и быстро пошел к мотоциклу. Через несколько минут машина остановилась перед небольшой, почти совсем закрытой деревьями дачей. Георгий Владимирович нерешительно потоптался перед дверью и открыл ее.

— Заходите, заходите, — приветствовал его генерал. — Чай вас ждет. — По веселым искоркам в глазах, по тому, что Славинский несколько сильнее, чем обычно, встряхнул ему руку, Строев решил, что новости должны быть хорошими. — Малинового варенья, правда, нет, но зато я вам расскажу кое-что любопытное. Вы слесаря Фролова знаете?

— Авдеича? — переспросил Георгий Владимирович. — Конечно. Он лет двадцать работает в бюро. Отличный слесарь, «золотые руки», но есть грех — любит выпить. Впрочем, только в свободное время.

— А что он пьет, вы знаете?

Строев удивленно посмотрел на Славинского. Было видно: генерал не шутит. Но какое могло иметь значение, что именно пьет Фролов? Строев молча пожал плечами.

— Тогда, Георгий Владимирович, пейте чай и слушайте. Степан Авдеич Фролов, или Авдеич, как вы его называете, любопытный человек…

Строев слушал с интересом: в хорошем настроении генерал любил и умел рассказывать, с легким юмором подчеркивая каждую забавную деталь.

— Авдеич пьет только наливки и ликеры собственного изготовления. Начал он заниматься их приготовлением почти полвека назад и, кажется, достиг с тех пор многого. Во всяком случае, даже из такой малоподходящей вещи, как капуста, он умеет приготовить наливку.

Генерал встал, прошелся вокруг стола.

— А изготовление обычной вишневой наливки старик довел до степени высокого искусства. Вы, наверное, помните, Георгий Владимирович, что ученый Дженнер, создавший прививку против оспы, испытал эту прививку прежде всего на себе. Авдеич десятки раз повторял подвиг Дженнера: каждый новый сорт наливки он испытывал сам.

Генерал улыбнулся, достал папиросу.

— Конечно, не всегда это проходило гладко. Например, после испытания ликера «Лирический» Авдеич два дня пролежал в постели. Поднявшись, он внес некоторые изменения в рецепт изготовления ликера и переименовал его в «Вышиби дух». Об Авдеиче дважды писали в стенгазетах. Потом даже в «Красногорской правде» появилась заметка под названием «Коллекционер ликеров».

Генерал повернулся к Строеву.

— Читали? Нет? Напрасно. Корреспондент, которого Авдеич угостил ликером «Эликсир бодрости», не пожалел хвалебных слов по адресу «энтузиаста-коллекционера». Через месяц сообщение об опытах Авдеича вновь попало в газету, на этот раз под рубрикой «Происшествия». Дело в том, что, собираясь на поминальный обед к родственникам, Авдеич вместо стакана наливки «Грусть» выпил «по ошибке» пол-литра ликера «Новаторский», после которого ему всегда приходили в голову оригинальные и смелые мысли.

Генерал сделал паузу. Засмеялся.

— В результате такой «ошибки» Авдеич к родственникам не попал. На Ярославском шоссе у него появилась идея: «А что если все автомобили пустить задним ходом!? Тогда шоферам не нужны были бы зеркала, чтобы видеть идущие сзади машины…» Авдеич тут же попытался остановить движение и растолковать водителям преимущества нового метода. За этим его и застал постовой. Заключительную часть своего выступления Авдеич, как вы догадываетесь, произнес уже в отделении милиции…

Генерал налил Строеву второй стакан чаю и продолжал:

— А теперь, Георгий Владимирович, внимание — подходим к самому главному. Последние три месяца Авдеич работал над созданием наливки «Субботняя». По его замыслу после стакана такой наливки человек должен проснуться только через сутки. В прошлую субботу Авдеич испытывал свою наливку. Проспал он благополучно до понедельника, утром встал — и в бюро. Голова, конечно, трещит… Вы помните, где находится аэродинамическая лаборатория? — внезапно отбросив шутливый тон, спросил генерал.

— Да, конечно. На четвертом этаже, недалеко от кабинета главного конструктора.

— А точнее?

— Через пять комнат. До приемной Веденеева — две комнаты, затем коридор поворачивает под прямым углом, дальше еще три комнаты и, наконец, аэродинамическая лаборатория.

— Так вот, в понедельник Авдеич работал в другой лаборатории. Часам к одиннадцати — двенадцати, точно он не помнит, Авдеич подошел к окну. Говорит, что хотел подышать свежим воздухом, но, вероятнее всего, старый хмель еще сидел в голове… А ведь это единственное окно, из которого виден тот уголок кабинета Веденеева, где стоит радиоприемник. И вот здесь основное: Авдеич увидел, как кто-то подошел к приемнику и вытащил оттуда какую-то деталь. Что это был за человек, Авдеич не узнал. Мы проверили — разглядеть, действительно, трудно.

— Это мог быть сам Веденеев, — вставил Строев.

— Нет, до двух часов Веденеев был на заводе и в кабинет не заходил.

— Фролов — честный человек и, кажется, вне подозрений. Если бы он был абсолютно трезв, ему вполне можно было бы верить, но…

— В том-то и дело, Георгий Владимирович, что старику могло показаться. Но вот вам факт. В тот же день Веденеев обнаружил, что приемник не работает, и отдал его в радиотехническую лабораторию.

— Чего же не хватало в приемнике?

— Все было на месте. Перегорела одна из ламп. Ее сменили, и вечером приемник вновь поставили в кабинет Веденеева.

— Значит, если Авдеич прав, лампу не вынули, а заменили?

— Возможно. Но обратите внимание: таких ламп в магазине сколько угодно, по девять рублей штука. Какой смысл был брать лампу из приемника, когда проще было ее купить?

— Выходит, все это Авдеичу показалось?

— Есть еще одно объяснение. Человек мог просто сломать лампу, не вынимая ее из приемника.

— Зачем?

— Этого я не знаю.

Генерал достал из кармана кителя две бумажки и положил их перед Строевым.

— Вот список работников бюро, заходивших в кабинет Веденеева. Как видите, двенадцать фамилий. А вот второй список. Это те, в личных делах которых найдены небольшие пробелы. Подчеркиваю — очень и очень небольшие… Заметьте, пять фамилий в обоих списках совпадают: инженеры Коренберг, Самарцев, Носова, техники Алпатов и Розов.

— Нужно продолжить проверку.

— Это уже делается. Но проверки мало. Нужно признать: враг хотел нанести третий удар. Это не удалось, но он по-прежнему остался неуязвимым. И мы должны менять тактику, если не хотим вообще проиграть. Два тяжелых удара… Это — в пассиве. А что мы имеем в активе?

Строев пристально посмотрел на генерала.

— Кое-что все-таки есть, Аркадий Степанович. Во-первых, мы теперь твердо убеждены в том, что все это не цепь случайностей, а действия врага. Во-вторых, рассказ Фролова обращает внимание на деталь, которая оставалась незаметной раньше, — радиоприемник.

— Да, это важное соображение, капитан. Причем, пожалуй, самое важное. В первых двух случаях работали радиоприемники. Начальник караула, обнаруживший труп Карпенко мертвым, отмечает, что в кабинете играл приемник. Музыку слышала и секретарь Ионесяна.

— Да, Аркадий Степанович, приемо-передающая радиостанция действовала и во время полета стратоплана. Но радиосвязь прекратилась внезапно.

— Вы разобрались, почему?

— Щиток управления был разбит, — голос Строева зазвенел от возбуждения, — и вот тут-то, мне кажется, кроется нечто важное. Правда, все это еще неясно…

— Говорите, говорите, капитан, — Славинский отодвинул стакан с чаем, — я слушаю вас… Внимательно слушаю…

— К сожалению, с Трайниным еще не разрешают говорить, — начал Строев.

— Да, я знаю, но, вероятно, через два — три дня это будет возможно. Я понимаю, вы хотите узнать, что чувствовал Трайнин, найти подтверждение своему предположению.

— Да, Аркадий Степанович, я предполагаю, — продолжал Строев уверенно, — что Трайнин испытал какое-то вредное воздействие, от которого этот, железного здоровья, человек потерял сознание. Падая, он разбил щиток управления радиосвязи и сразу же пришел в себя…

— Что вам известно о воздействии на человека колебаний высокой частоты, на которых ведется радиосвязь? — голос генерала звучал возбужденно.

— Вы правы, Аркадий Степанович, до сих пор никто не обнаруживал вредного влияния высокочастотных колебаний. Но, если помимо этого спектра частот, имеется что-либо другое…

Славинский встал и подошел к окну.

— Строительство стратоплана имеет исключительное значение, — генерал говорил вполголоса, как бы размышляя вслух. — Тяжело признать, но пока враг торжествует. Значит, мы где-то допустили ошибку. Но где? В чем? Становится все очевиднее, что средства убийства, которые применяет враг, — это нечто новое. А мы пытались обнаружить их старыми, обычными методами. В этом, пожалуй, наш просчет.

Генерал помолчал, твердо повторил:

— Да, в этом наш просчет. Нужно менять тактику. Враг действует не только как разведчик, но и как изобретатель, имеющий в своем распоряжении, видимо, какое-то новое оружие. Значит, и мы должны действовать не как контрразведчики, а как инженеры, изобретатели. Нужно разгадать техническую основу преступления. Это ключ ко всему.

Славинский подошел к Строеву и положил ему руки на плечи.

— Мы запросили ученых, может быть, они помогут разобраться. Но время не ждет. Каждую минуту может последовать новый удар. Сейчас вся надежда на вас, Георгий Владимирович. Ведь вы не только контрразведчик, но и — изобретатель-ученый. Поставьте себя на место врага. Попробуйте отгадать, как убиты Карпенко и Ионесян? Каким образом хотели воздействовать на пилота и вывести из строя стратоплан?

Генерал опять помолчал.

— Главное помните, что разгадать этот секрет врага — это почти его разоблачить, изолировать… Да, да! Это очень важно.

Трое суток прошло после разговора с генералом. Все эти дни были наполнены напряженной работой не только мышц, но и ума, воли, знаний. После разговора с генералом исчезло мучившее Строева чувство неуверенности. Мысль работала четко. В действие вступила отточенная логика изобретателя. Постепенно отбрасывая различные варианты, он упорно сжимал кольцо поисков. Найти решение пока не удавалось, но Строев чувствовал, что он на верном пути.

По вечерам Строев кружил на мотоцикле по городу — так легче было сосредоточиться. На третий вечер он забрался почти на самую окраину Красногорска и, когда хотел уже повернуть к центру, мотор фыркнул и остановился: кончилось горючее. Достать бензин можно было только у какого-нибудь шофера, но машин на улице не было. Строев посмотрел на часы, поднял воротник реглана и присел на край тротуара.

Моросил дождь. Бродячий пес, доверчиво виляя хвостом, подошел и лег у ног Строева. Шли минуты, час прошел, второй… Строев методично исследовал один вариант за другим. Оставалась последняя логическая развилка: «или»…

Да, есть забавная детская игрушка — калейдоскоп. Вы хорошо знаете, что на другом конце трубки, между двумя матовыми стеклами в беспорядке лежат разноцветные стекла. Но легкий, едва ощутимый поворот — и перед вами фантастически красивый узор, в котором каждое стеклышко занимает свое место. Так бывает и с мыслями. До самого последнего момента есть только разрозненные детали, факты, наблюдения. Но стоит перешагнуть за какую-то неуловимую грань — и все становится на место, оказывается стройным, простым и ясным…

— Постой, друг, постой, — про себя проговорил Строев, — понимаешь, старина, кажется, я нашел. — Он нежно погладил собаку.

Но тут же Георгия Владимировича охватила тревожная мысль: «Но если так, то сегодня ночью, сейчас, может быть, в эту минуту, враг покушается на Веденеева!» Строев вскочил так стремительно, что пес от неожиданности сделал отчаянный прыжок в сторону. Только нажав на стартер мотоцикла, Строев вспомнил: нет бензина. Огляделся. Впереди поворот, окраина города. Отсюда до бюро не меньше пяти — шести километров. «Надо бежать!» — мгновенно решил Строев. Он и раньше неплохо бегал, но на этот раз он мчался с такой скоростью, что спешивший домой с ночного поста милиционер удивленно оглянулся на него.

Не отставая от Строева, бежал пес; он был доволен ночной встречей и не хотел терять знакомства. Так — вдвоем — они и ворвались в будку автомата. Тяжело дыша, Строев набрал номер служебного телефона Веденеева: в эту ночь главный конструктор оставался в своем кабинете. Он готовил доклад для комиссии, расследовавшей обстоятельства гибели стратоплана. Протяжные гудки… Веденеев не отвечал. Неужели поздно? Строев бежал из последних сил. Здание бюро было рядом. Поворот… еще поворот…

Секунды, в течение которых начальник караула проверял пропуск, показались Строеву часами. Вместе с лейтенантом и двумя солдатами Строев взбежал на четвертый этаж, проскочил приемную и рванул дверь кабинета…

В кресле, у радиоприемника, под звуки пятой симфонии Чайковского мирно похрапывал Веденеев. Щека его была перевязана платком, на тумбочке стояла начатая бутылка коньяка — единственное средство от зубной боли, которое признавал главный конструктор…

Строев выключил приемник, осторожно, чтобы не разбудить Веденеева, снял заднюю крышку, выдвинул панель и несколько минут копался в путанице проводов, ламп, катушек, сопротивлений. Потом достал перочинный ножик и осторожно вывинтил маленькую деталь, похожую на электрический конденсатор.

Выйдя из бюро на улицу (к великой радости пса, которого не пустили в здание), Строев несколько минут ждал, надеясь увидеть какую-нибудь машину, потом чертыхнулся и побежал. Звонить долго не пришлось: генерал спал чутко. Открыв дверь, Славинский пропустил Строева. Пес, увидев, что его оставляют на лестнице, поднял такой визг, что пришлось его пустить в комнату и накормить.

Генерал провел Строева в кабинет.

— Слушаю, Георгий Владимирович.

Строев перевел дыхание, заговорил быстро-быстро. Он будто боялся, что его остановят.

— Думаю, что задача решена, Аркадий Степанович. Если вы разрешите, я хотел бы заглянуть в энциклопедию. Мне кое-что нужно уточнить.

Генерал вышел в соседнюю комнату и через несколько минут вернулся с книгой в темно-синем переплете. Строев быстро перелистал, нашел нужное место.

— Так, еще одно подтверждение… Ну, а теперь объясню по порядку. Правда, это не так просто. Ведь, по существу, вы, Аркадий Степанович, поставили задачу не разведывать, а изобретать. А ход мыслей изобретателя таков, что черт ногу сломит. Тут нет готовых и ясных формул, нет стандартных приемов. Я перебрал десятки вариантов, пока не вышел на правильный путь.

Строев отложил в сторону энциклопедию, присел на краешек дивана.

— Если отбросить все ошибочное, то ход моих размышлений, примерно, таков. Задача врага ясна: сорвать строительство стратоплана. Но как? Пока шло проектирование, нужно было хотя бы замедлить темпы работы. Поэтому враги стремились убрать главного конструктора. Но каким образом убить человека, чтобы его смерть не вызвала никаких подозрений? И они, видимо, заставили его совершить самоубийство. Это сделать нелегко. Встал вопрос: чем повлиять на его психику? Радиоактивные излучения и химия отпадают: вы знаете, что исследование не дало положительных результатов. Электромагнитные колебания? Это может находиться в какой-то связи с приемником. Но я последовательно перебрал в памяти все известные мне сведения о физиологическом действии радиоволн. Ничего похожего.

Строев налил из графина воды, пил и уже не спеша продолжал:

— Кроме радиоволн, приемник излучает звук. Но этот звук при очень большой интенсивности может вызвать боль в ушах, и только. К тому же звук был бы услышан. Ведь секретарь Ионесяна сидела в соседней комнате. Не могли враги использовать и ультразвуки, ибо известно, что акустические колебания высокой частоты обладают мощным биологическим действием, но совершенно иного характера: они разрушают живые клетки. Остается одно — инфразвуки, неслышимые звуки низкой частоты…

Генерал придвинул кресло к Строеву и сидел, не шевелясь. Он на лету ловил каждое слово инженера.

— Под действием инфразвуков человеческий организм испытывает сильную боль, раздражается. Вот, что написано в энциклопедии: «При больших амплитудах инфразвуки ощущаются, как давление и даже как боль. Так, например, бывают случаи, когда пассажиры, сидящие в троллейбусе, при работе компрессора воздушного тормоза, не слыша звука, ощущают боль в ушах». Влияние, как видите, чисто физиологическое. Но если в сотни, в тысячи раз увеличить мощность инфразвуков? Тогда соответственно увеличится и их физиологическое действие. И, вероятно, есть такая грань, за которой оно неизбежно повлечет за собой и психическую реакцию…

Генерал придвинулся еще ближе.

— Продолжайте, продолжайте.

— Признаюсь, Аркадий Степанович, я не был совершенно убежден в правильности этой идеи. Нужно было проверить ее. Я решил поехать домой — книг по акустике у меня достаточно. И вдруг я вспомнил, что Веденеев сегодня ночью работает у себя в кабинете. Меня прямо в дрожь бросило. Я хорошо знаю его привычку — работать под музыку. Вот с этим псом мы и бежали по городу. Тут уж было не до книг — приходилось на практике проверять правильность идеи.

— И как?

Строев вытащил из кармана бумажный сверток, развернул его и положил на стол небольшой металлический предмет.

— Этот генератор я снял с приемника.

— А Веденеев?

— Приемник работал, но Веденеева спасла зубная боль. Он выпил коньяку и крепко заснул. Видимо, во время сна инфразвук, как и обычный звук, действует неизмеримо слабее.

Генерал резко встал, прошелся по кабинету:

— Итак, орудие убийства — мощный генератор инфразвука?

— Так точно, Аркадий Степанович! Этот излучатель, видимо, чертовски остроумно устроен. Судя по всему, мощность его очень велика. На утомленного человека мощный инфразвук, особенно вблизи, может оказать настолько сильное действие, что нервы сдадут, человек потеряет контроль над собой и рука потянется к пистолету. Так, видимо, было с Карпенко. У Ионесяна просто не выдержало сердце. А Трайнин… Я думаю, что в рацию стратоплана был вмонтирован еще более сильный генератор. Таким образом, в маленькой кабине создалось исключительной силы инфразвуковое поле. Инфразвук не слышим. Видимо, несколько минут Трайнин боролся с действием инфразвука. Затем упал и при падении разбил щиток. Воздействие прекратилось… Все это, разумеется, нужно еще проверить.

— Но, — осторожно вставил генерал, — версия эта убедительная. Завтра генератором займутся ученые. А мы займемся врагом. Теперь это будет легче, — генерал сделал паузу, подумал. — Знаете, Георгий Владимирович, в контрразведке, пожалуй, можно сформулировать такое правило: «Скажи мне, какое у тебя оружие, и я скажу, кто ты». Как вы думаете, капитан, где надо искать коварную руку?

Ответ у Строева был готов давно. Но по тону, каким генерал задал вопрос, Строев понял: у Славинского есть свое мнение, говорить поспешно не стоит. Он помолчал, вновь перебирая все свои соображения.

— Скорее всего, Аркадий Степанович, это кто-то из сотрудников радиотехнической лаборатории. Для этого и нужно было врагу повредить радиоприемник, чтобы он попал туда на ремонт. Во время ремонта генератор и был вмонтирован.

— Вывод вероятный, но пока недоказанный. Это мог быть и сотрудник другого отдела. В каком отделе работает враг — вот, с чего надо начать поиски.

Генерал задумался и заговорил после долгой паузы:

— Враг был уверен в успехе. Два удара он нанес. Поможем ему нанести третий. На этом мы его и поймаем с поличным.

Генерал опять подумал и твердо заключил:

— Завтра Веденеев объявит, что вся документация, относящаяся к строительству стратоплана, передается в Москву. Он потребует ее сдать и сложит, разумеется, в сейф. Врагу это на руку: появится возможность одним ударом уничтожить все материалы. В самом деле, Карпенко и Ионесян убиты, на Веденеева он уже нацелился. Если еще уничтожить документы, не останется ничего. Понимаете, как это выгодно врагу?

Генерал помолчал и решительно повторил:

— Да, в этом случае враг должен действовать, обязательно должен… Иначе сводятся на нет все его успехи. Ведь в другое бюро пробраться будет труднее.

Глава 7

На утренней пятиминутке Веденеев, все еще ходивший с завязанной щекой, объявил, что по приказу министра нужно в двухдневный срок подготовить к отсылке в Москву всю техническую документацию по стратоплану. Руководителей отделов и групп Веденеев предупредил: задержек и опозданий не должно быть. Начальнику секретной части приказал немедленно по окончании работы уничтожить все черновики, наброски, записи.

Никогда еще в бюро не было такой мрачной гнетущей тишины. Все хорошо понимали, что работу над стратопланом будут заканчивать другие… А ведь не так легко оставить мысли, идеи, которые вынашивались месяцами, не давали покоя ни днем, ни ночью…

Через день, в назначенное Веденеевым время ведущие конструкторы сдали папки с документацией, чертежи, расчеты. Веденеев долго возился с материалами, разложил их по несгораемым шкафам, у которых на эту ночь был установлен специальный пост — два автоматчика.

К шести часам бюро опустело. А еще через пятнадцать минут Славинский, Веденеев и Строев вошли в кабинет и открыли один из сейфов. В нем было шесть папок — по числу отделов. Генерал внимательно их осмотрел и отложил папку радиотехнического отдела, на уголке которой было едва заметное утолщение. Славинский и Строев переглянулись. Генерал перочинным ножом надрезал обложку — под ней оказалась ватка, смоченная каким-то раствором.

— Старый прием, Георгий Владимирович. Догадываетесь? — Генерал оторвал обложку и передал ее Строеву.

— Так точно. По-видимому, фосфор, растворенный в сероуглероде. Судя по запаху, здесь еще и бензол. Через полчаса, примерно, фосфор должен воспламениться.

— Что ж, проверим.

Ждать пришлось недолго. Через сорок минут оторванная обложка бурно воспламенилась и в несколько секунд сгорела дотла.

— Что теперь? — спросил Веденеев генерала.

— Пока ничего. Но вы не беспокойтесь, Сергей Григорьевич, все будет в порядке.

— Я в этом уверен. Ну, доброй ночи, товарищи!

— Всего хорошего.

Когда Веденеев ушел, генерал сел на диван, указал Строеву на кресло.

— В радиотехнической лаборатории работает шестнадцать человек.

— Одного, на мой взгляд, можно не считать, товарищ генерал.

— Кого?

— Бурцеву. Она приехала сюда уже после гибели Карпенко и Ионесяна.

— Можно не считать, — генерал улыбнулся краешком губ, — но присмотреться, на всякий случай, не мешает и к ней.

— Это, пожалуй, верно, — в раздумье согласился Строев. Он помолчал, неожиданно предложил:

— Честно говоря, Аркадий Степанович, мне последнее время внушает недоверие Самарцев.

— Есть какие-то основания? Или интуиция разведчика?

— Пока, к сожалению, только интуиция. Но есть и маленькие подозрения.

Строев положил перед генералом лист бумаги, исписанный мелким, но очень четким почерком.

— Это писал Самарцев, — пояснил Строев. — Обратите внимание, с какой тщательной аккуратностью он выписал эту цитату. Зачем?

Славинский одел очки. В правом верхнем углу было написано: «Вильям Сибрук, «Роберт Вуд», 1946 год, страница 267». Под надписью шел текст:

«Джон Болдерстон репетировал в «Лайрик» пьесу, где время действия должно было во время одного затемнения сцены переноситься от наших дней к 1783 году. Как сделать «перескок» психологически и эмоционально эффективным — эту задачу предложил решить Вуд. Его идея заключалась в том, что очень низкая нота, почти неслышимая, но колеблющая барабанную перепонку, производит ощущение «таинственности» и сообщает зрителям необходимое настроение. Это было выполнено с помощью органной «сверхтрубы», длиннее и толще, чем те, которые применяются в церковных органах. Трубу решили испытать на репетиции. Только Вуд, Лесли Ховард, Болдерстон и постановщик Джильберт Миллер в зале знали, что произойдет. Вопль с затемненной сценой означал перерыв в 145 лет. Здесь включали «неслышимую» ноту Вуда. Последовал эффект, вроде того, который предшествует землетрясению. Стекло в канделябрах старинного «Лайрик» зазвенело, и все окна задребезжали. Все здание начало дрожать, и волна ужаса распространилась на Шэфтсбюро Авеню».

Генерал углубился в чтение, а когда закончил, поднял глаза на Строева, спросил:

— Из этой длинной цитаты я понял, что Вуд первый применил инфразвуки. Это очень интересно. Но какое отношение все это имеет к нашему делу?

— Во время прогулки — это было накануне испытаний стратоплана — наш мотоцикл, который шел на большой скорости, задержала милиция. Останавливая машину, я в связи с другим эпизодом упомянул имя Вуда. И я заметил, как Самарцев, услышав это имя, вздрогнул и в испуге сделал несколько шагов от мотоцикла. Тогда я объяснил этот жест Самарцева появлением милиции. Но, видимо, именно сочетание милиции и упоминания о Вуде и произвело на него такое впечатление.

— Все это возможно, Георгий Владимирович. Но могло быть и совпадение. — Генерал встал, пошутил: — Прямо скажем: улика очень неубедительная, весьма и весьма косвенная.

— Но совокупность косвенных доказательств…

— …Все же менее убедительна, чем одно прямое доказательство, — улыбаясь, закончил генерал.

— Что же делать дальше, Аркадий Степанович?

Славинский достал папиросу, не спеша размял ее пальцами, но тут же, забыв о ней, повернулся к Строеву.

— Сегодня мы можем сделать еще один вывод. Враг настолько уверен в своей неуязвимости и нашей растерянности, что выбрал для уничтожения документов довольно простой прием. Этой самоуверенностью надо и необходимо воспользоваться. Знаете, капитан, что мы сделаем?..

Строев присел напротив генерала и приготовился слушать. Славинский передохнул и продолжал:

— Вы сняли генератор из приемника. Но враг об этом ведь не знает. Как он будет вести себя, если посадить его самого — как бы случайно — у этого радиоприемника?..

Генерал положил Строеву на плечо руку и заключил:

— Давайте выработаем детальный план. Это очень важно.

Глава 8

Звонок гремел настойчиво и требовательно. Людмила захлопнула книгу, мельком взглянула на часы и пошла к двери.

— Георгий Владимирович! Что-нибудь случилось? Заходите, пожалуйста.

— Извините, Людочка, за поздний визит и разрешите этому четвероногому проникнуть в коридор, — Строев показал рукой на собаку.

Людмила с удивлением смотрела на Строева. Сияющее лицо, новый, отлично сшитый костюм, огромный букет белых роз. И рядом — лохматый пес, ужасно нескладный, с блестящими, как угольки, глазами…

— Сегодня ровно месяц со дня нашего знакомства. По этому случаю я опустошил одну оранжерею. На мое счастье там дежурили девушки — они-то хорошо понимают, что человеку иногда бывают необходимы цветы…

— Спасибо, Георгий Владимирович! Чудесные цветы! Но, ради Бога, где вы взяли это… как его… четвероногое?

— Оно само явилось. Когда мы встретились, оно имело такой вид, как будто искало меня, по крайней мере, со времени зарождения Римской империи. Одевайтесь, Людочка, мы идем гулять.

— Как!.. Вам разве не звонили? В десять вечера приказано всем сотрудникам прибыть на службу. Так что у нас времени в обрез. Седьмой час.

— Правильно. Поэтому обычную двухчасовую программу одевания уместно сократить вдвое…

Когда Строев и Людмила Георгиевна вышли на улицу, девушка спросила:

— Как зовут это чудовище?

— Термоэлектричество.

— Что?

— Термоэлектричество, — повторил Строев. — Он, знаете ли, упорно не откликался ни на одну кличку. Тогда я наугад раскрыл политехнический словарь и стал подряд читать слова. На слове «термоэлектричество» пес залаял. Я попробовал — отзывается даже на сокращенный вариант — «Термо». Идемте к реке…

Строев и Бурцева вышли на берег, когда уже совсем стемнело. В эту темную безлунную ночь река шумела мягко, таинственно. Но, может быть, именно в этом и была своя прелесть. Молодые люди присели на камень. Строев находился в том приподнятом настроении, которое испытывает каждый изобретатель, когда задача, долго не поддававшаяся, решена, наконец, красиво и верно. Людмила… Но еще никому не удавалось отгадать мысли девушки и особенно, когда ее рука лежит в руке небезразличного ей человека, а с темного неба заговорщически подмигивают звезды…

Только Термо не мог сидеть на месте. Он носился по берегу, часто подбегал к Строеву, ползал у ног, ласкался.

Людмила то и дело поглядывала на часы, и, может, поэтому минуты проносились мгновением, и задержать их не было сил. Наконец, она нехотя встала, подала руку Строеву.

— Пойдемте, Георгий Владимирович! Кстати, вы так и не ответили мне на вопрос: что случилось в бюро? Почему совещание и вдруг так неожиданно?

— Все знаю, а этого не знаю, — пошутил Строев. Он посмотрел на часы. — А знаете, Людочка, мы еще успеем поужинать.

В бюро пошли прямо из кафе. Впереди степенно шел Термо. Всем своим видом он, казалось, показывал, что он — единственное живое существо, которому позволено зайти во двор бюро без пропуска.

В лабораторию Людмила вошла в том задумчиво-радостном настроении, которое целиком овладело ею в этот вечер. Сотрудники молча сидели на своих местах, никто не работал. Людмила вопросительно посмотрела на подошедшего Самарцева. Не поворачивая головы, он что-то писал, а когда закончил, с тяжелой грустью в голосе сказал:

— Три часа тому назад открыли сейф. Вся документация уничтожена, сгорела. Нет никакого сомнения, что где-то рядом действует враг.

Глава 9

В тот же день в конструкторское бюро прибыла специальная комиссия. Председатель комиссии генерал Славинский вызывал сотрудников в кабинет Веденеева и подолгу беседовал с каждым. В конце дня Строев позвонил Славинскому. Генерал ответил коротко: «Все в порядке. Ждите».

Георгий Владимирович повесил трубку. Он знал, что на условленном языке «все в порядке» означило, что все сотрудники, приглашенные Славинским в кабинет Веденеева, спокойно сидели у работающего приемника, ничем не обнаруживая растерянности или волнения. «Ждите» — значило, что через тридцать минут Строев будет приглашен — вместе с Самарцевым — в кабинет Веденеева. Все было решено заранее: где сядет Строев, где усадить Самарцева, когда включить приемник. И все-таки ожидание было томительным…

Чтобы хоть как-нибудь убить время, Строев занялся расчетами. Ему хотелось до конца разгадать тайну инфразвукового генератора, понять, каким образом достигается такая высокая мощность излучения. Правда, Георгий Владимирович знал, что звуковые генераторы дают обычно тем большую мощность, чем выше тон излучения, то есть чем больше частота звуковых колебаний. Но каким образом генератор дает столь мощные колебания низкой частоты?

Колонки цифр покрывали лист за листом. Когда на столе лежало семь мелко исписанных листов бумаги, Строев встал, подошел к открытому окну, вслух подумал:

— Да! Именно так и должен работать генератор.

Вывод, к которому он пришел, был очень прост. Если сложить два звуковых колебания, постоянных по силе и немного отклоняющихся друг от друга по частоте, то получится одно колебание переменной интенсивности — оно будет то нарастать, то сходить на нет. Такое колебание называется в физике «биением». Частота биения равна разности частот складываемых колебаний. Например, если сложить колебания с частотами 5030 и 5000, то биение будет иметь частоту 30. Можно поступить иначе: сложить 10–15 колебаний, совсем немногим отличающихся друг от друга, например, 5010, 5009, 5008, 5007. Частота биения и в этом случае будет равна разности крайних частот, но само биение изменится: оно превратится в ряд отдельных, очень коротких, но мощных импульсов. Именно так и должен был работать генератор. В нем вырабатывалось несколько колебаний высокой частоты, которые складывались и давали мощные и неслышимые инфразвуковые импульсы…

Строева и Самарцева, как и предполагалось, вызвали к генералу вместе. Когда они вошли в кабинет, Славинский что-то записывал в блокнот. Поздоровался он, не поднимая головы.

— Приветствую, товарищи. Садитесь, — он указал Самарцеву на кресло у радиоприемника, Строеву — на диван. — Прошу прощения, через пяток минут освобожусь.

— Товарищ генерал, — осторожно вставил Строев, — разрешите включить пока приемник. Сейчас передают репортаж со стадиона «Динамо»: играют сборная СССР — сборная Франции.

— Пожалуйста, товарищ Строев, и погромче. Мне не помешает: я и сам старый болельщик.

Строев включил приемник, повернул регулятор настройки. Послышался голос диктора: «Идет четырнадцатая минута второго тайма: счет по-прежнему ноль — ноль…»

Откинувшись на спинку дивана, Строев незаметно следил за Самарцевым.

Генерал продолжал писать, склонившись над столом. Строев заметил, как на мгновение блеснули у Славинского глаза, и понял: генерал наблюдает.

Самарцев сидел спокойный, молчаливый. Только на его лице, казалось, чуть-чуть пробилась бледность. Через минуту он, будто опомнившись, решительно встал.

— Разрешите, товарищ генерал, на минутку выйти. Совсем забыл распорядиться…

— Я вас не задержу, — не отрываясь от бумаги, коротко бросил Славинский. — Одну минутку. Садитесь!

Самарцев медленно опустился в кресло, но тут же вскочил.

— Мне плохо, товарищ генерал! Голова кружится… Разрешите, я выключу приемник, — Самарцев протянул руку к выключателю, но Славинский остановил его жестом, повернулся к Строеву, кивком головы дал ему знак. Тот шагнул к приемнику, и в то же мгновение в кабинете наступила тишина. Генерал достал портсигар, с облегчением вздохнул.

— Ну вот, Самарцев, и все! Бита ваша карта!

Самарцев широко открыл глаза, и при этом, удивленно пожал плечами.

— Я вас не понимаю, товарищ генерал!.. — голос Самарцева опять звучал твердо, спокойно. — О каких картах вы говорите?

Генерал прищурился. Усмешка скользнула по его лицу.

— Не прикидывайтесь наивным ребенком! Вам знакома эта деталь? — Славинский бросил на стол генератор, вынутый Строевым из приемника.

— Знакома. Но какое это имеет отношение к делу? Я попрошу уточнить, товарищ генерал. Если меня в чем подозревают, то…

Секунду — две Славинский смотрел Самарцеву в глаза. Потом резко встал и неожиданно крикнул:

— Бросьте паясничать! — Лицо генерала побагровело. — На кого работаете? Кому служите, мерзавец?

Самарцев медленно поднялся с кресла и спокойно, с чувством собственного достоинства возразил:

— Я попрошу не оскорблять! Если я виноват, тогда скажите, в чем дело! Но я не позволю…

Генерал с трудом овладел собой, нажал ногой на кнопку. Дверь распахнулась, и в кабинет зашли офицер и два автоматчика.

Славинский повернулся к неподвижно сидевшему Самарцеву.

— Вы арестованы! Встаньте!

Глава 10

Через неделю Славинский уезжал на доклад в Москву. Его провожал Строев. До прихода скорого поезда оставалось двадцать минут, и, как всегда в таких случаях, разговор вертелся вокруг самого главного — того, что последние недели волновало их, тревожило. Генерал говорил мягко, тепло. Был он в самом радушном расположении духа.

— Хорошо, Георгий Владимирович, когда дело сделано, и можно позволить себе ночь — другую поспать спокойно.

— Это верно. Одним врагом нашей страны стало меньше, — согласился Строев. Он подошел к ларьку, купил пачку папирос, а когда опять подошел к генералу, неожиданно переменил разговор. — Выходит, Аркадий Степанович, мнимого Самарцева больше десяти лет мы принимали за настоящего.

— Да, к сожалению, это так, Георгий Владимирович! — генерал вдруг стал серьезным, строгим. — Если быть самокритичными, то это не делает нам чести. Слишком много мы еще доверяем и мало проверяем. Да! Мало! Ой, как мало!

— Как его настоящая фамилия? Подхлебнов? — осторожно перебил Строев.

— Алексей Подхлебнов. Сын известного до революции адвоката-эмигранта, жившего в Лондоне, впоследствии ставшего шпионом. Сынок пошел по наторенным следам отца. Редкий, но знакомый случай.

Генерал повернулся к Строеву, лицо его, гладко выбритое, сухо блестело.

— Обратите внимание, что Подхлебнов, чтобы проникнуть в среду инженеров-изобретателей, начал со студента. Воспользовавшись документами попавшего к гитлеровцам в плен сержанта Самарцева, он вернулся в Москву, поступил в институт. В наш, советский институт.

На мгновенье перед глазами Строева встал институт, молодой энергичный юноша — мнимый Самарцев. Его имя, как одного из самых способных студентов, было тогда широко известно. Профессора ему предсказывали большое будущее, дирекция после окончания предлагала работу в институте. Но молодого инженера после успешной защиты диплома «неожиданно» увлекла карьера изобретателя. Ему открыли двери в конструкторское бюро Карпенко. А спустя месяц поставили во главе радиотехнической лаборатории.

Строев тряхнул головой, видно, для того, чтобы избавиться от воспоминаний, достал папиросу, нечаянно сломал ее и, отбросив в сторону, сказал:

— И все-таки с делом Подхлебнова, Аркадий Степанович, наши треволнения не кончаются… Где гарантия, что вместе с этим мерзавцем мы выкорчевали все корни? А если остались, то завтра они могут прорасти…

— Что верно, то верно, Георгий Владимирович! Такой гарантии нет, — генерал сделал паузу, его губы тронула еле заметная улыбка. — Вы обратили внимание на то место в показаниях Подхлебнова, где он говорил о научном шпионаже? Чувствуется, что руководители иностранных разведок переориентируют свою деятельность на диверсии, шпионаж, основанный на науке.

— Надо полагать, что творения Подхлебнова — это и есть один из видов научного шпионажа.

— Пожалуй! Мы должны сделать выводы. В самом деле, наука на службе шпионажа — страшная сила. Дико, но факт: наука и рядом — диверсия, убийства…

Славинский передохнул, повернулся к Строеву.

— Такой науке мы противопоставляем другую науку, служащую человеку, его счастью, миру.

Издалека донесся протяжный гудок паровоза: поезд подходил к станции.

— Ну, капитан, будьте здоровы! — Генерал крепко пожал руку Строеву. — У вас, кажется, скоро отпуск? Так что, до встречи в Москве. А со стратопланом дело у вас, видимо, теперь пойдет без помех, без тайных ударов…

Уже со ступенек вагона генерал помахал Строеву рукой. Поезд тронулся. Георгий Владимирович, ускоряя шаг, все быстрее и быстрее шел рядом с вагоном. Только когда поезд скрылся за поворотом, Строев остановился, закурил и, резко повернувшись, чуть было не столкнулся лицом к лицу с Людмилой Бурцевой.

— Здравствуй, Георгий! А я тебя с утра ищу… Потом мне сказали, что ты уехал на вокзал… Билеты в кино достала. Пойдем?

— Спасибо, Люда! Кино сегодня — это очень кстати. Давно у меня не было такого хорошего и спокойного вечера. — Строев взял девушку под руку, нежно прижался к ее плечу щекой, тепло пошутил: — И ты у меня сейчас такая хорошая, добрая. Виданное ли дело: даже на вокзал не поленилась приехать…

Когда Строев и Бурцева вышли на набережную, река струилась между высокими берегами плавно, неторопливо. Вода в эту минуту казалась кристально чистой, бесцветной. На изгибе реки одиноко стояли две березки — гордые, красивые, величавые. Строев стиснул девушке пальцы, кивком головы показал на березки и, не то шутя, не то серьезно сказал:

— Хорошо бы, Люда, вот так, всю жизнь рядом, вместе.

Девушка потупила глаза, улыбнулась:

— Хорошо!..

Генрих Саулович Альтшуллер, Вячеслав Петрович Фелицын

Сигнал «СКРД»

Фантастическая повесть

В нашей газете печаталась повесть Г. Алътшуллера и В. Фелицына «Тайна двойного удара».

Сегодня мы начинаем печатать новую повесть этих же авторов. В ней читатель встретит уже знакомых героев — Аркадия Славинского, Георгия Строева и других.

Рисунки А. Берковского

«Сигнал «СКРД»»: Газета «На страже» 23–30 мая, 1-20 июня; Баку; 1957

Глава 1

На окраине далекого заморского города за высокой каменной оградой стоит несколько зданий. Над оградой — проволока, по которой проходит ток высокого напряжения. У ворот — часовые. На четыреста шагов от ограды — голое, залитое асфальтом пространство. Надписи на столбиках предупреждают: «Военная зона. Вход воспрещен». По ночам на угловых площадках ограды вспыхивают рефлекторы. До утра, ни на минуту не останавливаясь, они шарят по тусклому зеркалу асфальта.

Официально то, что находится за оградой, носит скромное название военного склада номер четыреста семьдесят два. И только четыре человека в военном департаменте знают, что склад этот — разведывательный центр Уолтера Торна, бывшего профессора Нордхоффского университета.

Чтобы пройти за высокую ограду, нужен пропуск. Но это еще не все. «Склад номер четыреста семьдесят два» разделен на семь концентрических зон, «семь кругов ада» — так, с мрачной иронией, называют их здесь. Если на пропуске красная полоска, вход разрешен только в первую зону. Оранжевая полоса открывает доступ во вторую зону, желтая — в третью… Пропуск с фиолетовой полосой дает право свободного передвижения по всей территории, но такие пропуска есть только у пяти ближайших помощников Торна и нескольких сотрудников, проживающих на территории «склада».

Самого Уолтера Торна редко видят в шести внешних зонах. Его резиденция — седьмая зона. Здесь за каменным забором — сад с кустами чайных роз, облицованный голубым мрамором бассейн и изящный двухэтажный коттедж. Почти весь первый этаж занят радиоцентром. Именно поэтому позади коттеджа возвышается стодвадцатипятиметровая башня — антенна.

Уолтер Торн живет на втором этаже, в комнатах, обставленных с восточной роскошью. Однако высоких гостей из военного департамента он принимает в своем рабочем кабинете на глубине тридцати метров. Подземный кабинет лучше действует на воображение гостей. Стремительно падающий лифт, узкие, освещенные лампами дневного света, коридоры, бронированные двери-перемычки… Да, это благотворно действует на высоких гостей, от которых зависит финансирование «склада»…

Впрочем, кабинет Уолтера Торна ничем не напоминает о профессии хозяина. Золотистый афганский ковер покрывает пол. Одна стена скрыта за громадным книжным шкафом. У другой стены — телевизор и изящный, отделанный перламутровой инкрустацией холодильник с изрядным запасом бутылок, отмеченных марками клико, ирруа и шартреза. Хорошее вино — одна из слабостей хозяина.

На письменном столе — журналы и газеты на семи языках — ими в совершенстве владеет Уолтер Торн — и маленькая, черного дерева, статуэтка Мефистофеля. Последнее — уступка грубоватым вкусам высоких гостей. Сам Уолтер Торн счел бы унизительным сравнивать свои глубокие замыслы с примитивными плутнями доморощенного средневекового черта. Разве то, что скрыто за полированными крышками трех вделанных в стену сейфов могло прийти в голову Мефистофелю!?.

Впрочем, если открыть средний шкаф — это умеет, кстати сказать, только сам Торн, — ничего особенного не увидишь. Здесь всего-навсего установлен обыкновенный ключ радиопередатчика. Такими ключами орудуют десятки тысяч радистов и радиолюбителей во всех странах мира. Но этот ключ, особенно если… хотя на нем еще ни разу не работали. И с высокой антенны, стоящей позади коттеджа, срываются пока другие сигналы. Где-то за тридевять земель их принимают тщательно укрытые приемники, и тогда в маленьких южноамериканских республиках происходят военные перевороты, в далеких странах азиатского материка подкупленные имамы призывают к священной войне во имя никогда не существовавших пророков, на площадях старых европейских городов, у зданий коммунистических и рабочих газет рвутся брошенные «неизвестной» рукой бомбы, а с трибун парламентов раздаются погромные речи тех, кто в тайных списках Торна обозначен номерами и кличками…

Но, повторяем, радиоключ в среднем сейфе еще ни разу не работал. Только в доверительных разговорах с высокими гостями Торн изредка упоминает об этом сейфе. И, кстати, гости всегда делаются сговорчивее, а выписанные ими чеки — щедрее.

Сейчас в кабинете никого нет. Деревянный Мефистофель улыбается пустому креслу. Уолтер Торн гуляет по саду. Пятьдесят восемь лет не согнули его плеч. Когда-то Торн был чемпионом регби — это что-нибудь да значит. Юношеской стройности Торна могли бы позавидовать многие молодые люди. А лицо — лицо одно из тех, которое у людей вызывает всегда симпатии. Прямой нос, пушистые черные брови, длинные седые волосы и глаза — подвижные карие глаза южанина. Свободный — спортивного покроя — костюм делает движения Торна легкими, быстрыми, размашистыми. Походка — упруга.

Уолтер Торн гуляет по саду, с наслаждением вдыхая приятный аромат увядающих роз. В руках у него полученная накануне книга. Коричневый переплет, золотом тисненые русские слова: «Труды археологического института…».

* * *

Генерал-лейтенант Гагарин внимательно слушал доклад Славинского и по старой, еще мальчишеской, привычке машинально рисовал домики на листах бумаги. Рисунок выглядел неважно, и только один дом был нарисован тщательно. Это — здание крайкома партии на одной из площадей краевого центра.

Когда-то, в первые годы революции, Гагарин служил в ВЧК. Кстати сказать, именно он однажды и привел к Феликсу Эдмундовичу молодого парнишку Аркадия Славинского. На Перекопском перешейке упал, подкошенный осколком, отец паренька, комиссар Славинский, указавший в свое время балтийскому матросу Роману Гагарину путь в партию. Паренек рвался на фронт, и Гагарин привел его туда, где проходил этот фронт — тайный, невидимый и опасный фронт борьбы с контрреволюцией.

В тридцатом году Гагарин ушел на партийную работу. С той поры он редко появлялся в Москве. Магнитка, новостройки Казахстана, первый рудник Норильска, железнодорожная магистраль в Якутии — во всем этом была частица и его труда. Перед самой войной Гагарин, тогда парторг ЦК, закончил строительство громадного металлургического комбината на Украине. А спустя месяц после начала войны, отправив на Восток все, что было возможно, взорвал опустевшие корпуса гигантской новостройки — районную ТЭЦ.

Подчиняясь категорическому приказу ЦК, Гагарин оставил сформированный им партизанский отряд и уехал на Север. Когда старенький «газик» последний раз проезжал мимо завода, лежавшего в развалинах и воронках, Гагарин покосился на шофера, украдкой смахнул слезу…

На крайнем Севере Гагарин работал с такой ожесточенной яростью, что местные шутники говорили: «У нас три первых секретаря и работают они посменно — один всегда на ногах». Это было не таким уж большим преувеличением. Роман Платонович день и ночь носился по заснеженным дорогам, отправлял геологов по новым и новым маршрутам. Многие эти пути-дороги не были известны в московских институтах. Гагарин их узнавал от местных кочевников-оленеводов, считавших его своим, «северным» человеком.

После войны старые друзья звали его на Украину восстанавливать металлургический гигант. Но Гагарин оставался на Севере. И только в пятьдесят третьем году — опять по приказу партии — он приехал в Москву. Долгий, до поздней ночи, разговор в ЦК — и Гагарин в новеньком, неловко сидящем на нем, кителе пришел в Комитет государственной безопасности.

Уже через неделю начальство убедилось, что он не забыл школу «железного» Феликса. Гагарин принес с собой стиль и методы партийной работы, принципиальность коммуниста, глубокую веру в силу коллектива, умение разобраться в человеке и горячую любовь к людям.

Иногда генерал-лейтенанта Гагарина тянуло «домой» — на Север. И тогда рука — совсем машинально — рисовала трехэтажный дом краевого Комитета…

…Славинский закончил доклад, молча отодвинул папку.

— Неважные дела, Аркадий, — Гагарин скомкал рисунок, повторил, — неважные.

По старой дружбе они называли друг друга на «ты». Славинский ответил не сразу. Он встал, прошелся из угла в угол, остановился напротив стола.

— Если не перехватим инициативу, — быть нам битыми.

Гагарин молчал минуту — две, потом неожиданно спросил:

— Кстати, что слышно от Строева? Такие люди нам сейчас нужны, как воздух.

Славинский при упоминании хорошо знакомой фамилии просиял.

— Собирается в отпуск… Скоро будет здесь…

На Славинского выжидающе глядели добрые, с легкой хитринкой, голубые глаза Гагарина. Славинский понимал: Роман Платонович ожидает предложений. Оба когда-то переняли у Дзержинского эту привычку: сперва узнай мнение подчиненного, потом говори сам. Так воспитываются самостоятельность и инициатива.

— Картина простая и вместе тем грозная, — опять заговорил Славинский. — Радиоцентр Торна проводит против нас ряд тщательно подготовленных операций. Одну мы раскрыли. О других мы не знаем почти ничего.

Гагарин вопросительно посмотрел на Славинского.

— Разумеется, кроме того, что Торн особенно тщательно готовит операцию, использует новые изобретения, нацеливает свои удары, преимущественно диверсионного характера, на важнейшие объекты.

— Выходит, кое-что все-таки знаем, — заметил Гагарин. — «Почерк» знаем.

— Да, «почерк» знаем, — согласился Славинский, вынимая портсигар. — Я закурю, Роман Платонович?

— Кури, кури, — махнул рукой Гагарин. — Так что же ты предлагаешь?

— Главное — найти следы Торна, а распутать мы сможем, — медленно, как бы раздумывая, проговорил Славинский. — За что ухватиться?.. В «почерке» Торна есть еще особенность. Его операции разворачиваются постепенно, они рассчитаны на длительный срок, включают несколько стадий. Этим и можно воспользоваться. Нужно пересмотреть наши архивы, скажем, за последние несколько лет и отобрать все не доведенные до конца дела, хоть сколько-нибудь сходные с «почерком» Торна.

— Объем работы представляешь?

— Представляю. Но это важно, нужно.

Гагарин задумался, и рука его машинально начала рисовать домик на чистом листе блокнота.

— Значит, проверяем архивы? — после паузы спросил Славинский.

— Да. И начинать немедленно. Причем, не только наши архивы, нужно и Министерство юстиции потревожить.

— Слушаюсь.

— Постой, брат, постой, — Роман Платонович смотрел на Славинского с веселой усмешкой. — А отпуск? Если мне не изменяет память, месяцев шесть назад ты подавал рапорт, и я собственноручно начертал: «оформить». Где рапорт?

Славинский показал на карман кителя.

— Здесь.

— Эх, и хорошо бы в отпуск, Аркадий, — потянулся Гагарин, расправляя плечи. — Сейчас, считай, самое время с ружьецом побродить. На Севере, знаешь, какие песцы водятся? Во! — Роман Платонович широко развел руками.

— А может, чуть меньше?

— Ну, чуть меньше. Не будем спорить. Ты другое скажи. Взять бы нам вдвоем отпуск и завалиться на месячишко ко мне на Север. Побродим, поохотимся, медведя поднимем. Эх, и хорошо!

— Хорошо. Вот закончу с Торном и сразу же поедем.

Роман Платонович поймал взгляд Славинского, и оба весело рассмеялись. Они хорошо знали: не скоро еще придется побродить и поохотиться.

Славинский знал, что нерасследованных дел много, но что их так много — он не ожидал. Генерал работал до глубокой ночи. Глядя на него, допоздна засиживались и все сотрудники. Славинский это заметил и начал уходить сейчас же по окончании рабочего дня, а потом, когда все расходились, возвращался. Но дела все прибывали и прибывали.

Шли дни… В один из вечеров в кабинете Славинского, казалось, было тише, чем обычно. Мягкий свет настольной лампы падал на собеседников, и на стене отражались две неясные тени. Со стороны могло показаться, что генерал Славинский и профессор Ржевский играют в шахматы. Генерал думает, время от времени бросает короткую фразу. Теперь задумывается профессор, и генерал, прищурившись, наблюдает, как рука его собеседника теребит черную бородку. Наконец, профессор отвечает. Снова думает Славинский…

Но на столике, около которого в креслах сидели собеседники, не было шахматной доски. Вместо нее лежала книга. На светло-коричневом переплете четко выделялось оттиснутое золотом название: «Труды археологического института».

Телефонный звонок прервал размышления генерала. Славинский подошел к столу, снял трубку, лицо его расплылось в доброй улыбке, и, хотя было сказано только два слова: «Давайте. Жду», в голосе генерала Ржевский уловил какую-то особенную теплоту.

— Странно получается, Владислав Евгеньевич, — сказал генерал, положив трубку. — Вы археолог, а подходите к этому делу, как следователь. Я следователь, но в статьях Майсурадзе вижу только археологию.

Профессор не успел ответить, в дверь постучали.

— Войдите, — громко сказал генерал.

В кабинет вошли двое. Одного из них, майора Косоурова, профессор уже знал; другого — одетого в штатское, молодого человека лет тридцати, видел впервые. Профессор считал себя наблюдательным человеком, и, хотя генерал обменялся с незнакомцем всего несколькими словами, Ржевский решил, что они, наверное, не виделись давно. Об этом говорило и крепкое рукопожатие, несколько более продолжительное, чем обычно, и та дружеская теплота, которую профессор вновь уловил в голосе генерала.

— Познакомьтесь, Владислав Евгеньевич, — генерал подвел молодого человека к Ржевскому. — Георгий Владимирович Строев, авиаконструктор.

— За эти месяцы вы заметно изменились, Георгий Владимирович, — Славинский несколько мгновений пристально смотрел в лицо Строеву, — кажется, похудели.

Ржевский чуть заметно улыбнулся, погладил бородку: вывод, который он сделал, оказался правильным.

— Я слышал, вам пришлось основательно поработать? — генерал помолчал. — Хорошо. А теперь в отпуск?

— Аркадий Степанович, — улыбнулся Строев, — разрешите, я отвечу на этот вопрос перед уходом. Когда скромного инженера торжественно встречают на вокзале и немедленно доставляют к столь высокому начальству, трудно предрешить дальнейшие события.

— Хитер, ох, хитер, — погрозил пальцем генерал.

— Ваша школа, Аркадий Степанович, — пошутил Строев.

— Тогда будем говорить начистоту, — вздохнул генерал.

Несколько минут в комнате царило молчание. Только сейчас, когда генерал сел и на него упал свет настольной лампы, Строев рассмотрел лицо Славинского. Человек, плохо знающий генерала, пожалуй, не заметил бы ничего: он был, как всегда, подтянут и собран. Но Строеву сразу бросились в глаза те едва заметные признаки, по которым безошибочно угадывается громадное напряжение. И когда Славинский начал говорить, по голосу его — сквозь лекторское спокойство — Строев особенно остро почувствовал, как велико это напряжение.

— Несколько месяцев назад был пойман с поличным диверсант, — после паузы сказал Славинский. — Вы, Георгий Владимирович, присутствовали на первом допросе и помните, наверное, о чем он рассказывал тогда.

Строев молча кивнул головой.

— В дальнейших показаниях, — продолжал генерал, — этот человек подтвердил все сказанное первоначально и кое-что сообщил дополнительно. В целом, складывается такая картина. Несколько лет назад за океаном был создан особый шпионско-диверсионный центр во главе с профессором Торном. Судя по всему, Торн отвергает обычные, уже известные приемы подрывной работы. Он выдвинул идею так называемого «научного шпионажа». Торн использует новейшие достижения физики и химии, новые засекреченные изобретения. Задержанный диверсант проводил одну из операций, разработанных Торном. Каждая из этих операций совершенно независима, но, судя по первой, есть в них и кое-что общее. Прежде всего, направленность против особо важных объектов. Затем, сочетание шпионажа с диверсией. И, наконец, использование в диверсионных целях новейших — возможно, и неизвестных еще нам — технических средств.

Слушая генерала, Строев думал о той громадной ответственности, которая легла на плечи Славинского. Как и всякий авиаконструктор, Строев в глубине души считал свою работу наиболее ответственной. Он всегда помнил, что от конструктора зависит и жизнь летчика, испытывающего новый самолет, и судьба самолета, который создается усилиями многих людей. И только сейчас Строев подумал, что самолет рассчитывается до мельчайших деталей, но нет и никогда не будет формул, которыми бы мог руководствоваться Славинский. А ведь от его работы зависят спокойствие и жизнь не одного человека, судьба не одной машины.

И будто в подтверждение мыслей Строева, Славинский продолжал:

— Нельзя пассивно ждать новых ударов агентуры Торна. Поймать преступника после того, как преступление совершено, — это не самое трудное. Намного труднее предупредить преступление, остановить его на подготовительной стадии. И это — единственный в данном случае путь. Ряд мероприятий уже проведен нами. Одно из них потребовало большой работы. Мы пересмотрели все нерасследованные за последние годы дела, которые хотя бы в отдаленной степени напоминали «почерк» Торна.

Мельком взглянув на Ржевского, Строев не заметил на лице профессора ничего, кроме спокойного внимания. Для археолога, привыкшего измерять время эпохами и столетиями, несколько лет были небольшим сроком. Но Строеву показалось, что и он ясно представлял, что скрывается за простыми словами «большая работа». Множество извлеченных из архивов дел, запутанных и считавшихся безнадежными, легли на стол генерала. Каждое из этих дел нужно было изучать до тонкостей и только после этого решать: вернуть ли его в архив, или оставить и вновь — с самого начала — приступить к расследованию.

— Мы выбрали три дела, — задумчиво проговорил генерал. — Странные это дела, Георгий Владимирович. Странные, непонятные и нехорошие. И одно особенно загадочное… Владислав Евгеньевич, будьте любезны, расскажите о Серебрякове.

— Пожалуйста, — Ржевский чуть приподнялся и, обращаясь к Строеву, пояснил:

— Однако, предупреждаю, молодой человек, я в этом деле усматриваю, как это говорится, состав преступления. До вашего прихода мы поспорили с Аркадием Степановичем. Он, видите ли, сомневается. А я говорю определенно: преступление. Да-с! Я человек заинтересованный. Леонид Миронович Серебряков — мой учитель, и я ему очень многим обязан. Но для пользы дела буду говорить объективно.

И заметив, как по лицу генерала пробежала улыбка, Ржевский уточнил:

— По возможности объективно.

Рассказ профессора, однако, не отличался объективностью. Упоминая Серебрякова, Ржевский терял нить рассказа. Он с восторгом говорил о научных заслугах своего учителя, полемизировал с каким-то Земцовым, научным противником Серебрякова. Но Строев схватывал главное, и постепенно перед ним вырисовывались обстоятельства этого, действительно загадочного, дела.

…Четыре года назад в Аджарию выехала археологическая экспедиция Академии наук. Руководил экспедицией известный археолог доктор исторических наук Леонид Миронович Серебряков. Ржевский в это время работал на Урале, но с Серебряковым поддерживал постоянную переписку.

Экспедиция Серебрякова качала раскопки в развалинах одной из старинных крепостей на побережье Черного моря. Почти год длилась упорная работа. Однажды — это было в воскресный день — молодой практикант-студент обратил внимание Серебрякова на незначительные результаты, которых достигла экспедиция. Серебряков ответил коротко: «Подождите до завтра». Вернувшись в свою палатку, он дописал начатое утром письмо Ржевскому. Письмо заканчивалось словами: «Молодость, молодость! Они торопятся, не хотят ждать. Что ж, до завтра они все-таки подождут».

Оставив письмо на столике, Серебряков вышел из палатки и направился к развалинам крепости. Из лагеря было видно, как он скрылся в проломе крепостной стены. Через полчаса после ухода Серебрякова начался сильный ливень. Все спрятались в палатках. Прояснилось не скоро — часа через три. Двое археологов отправились за Серебряковым. К их удивлению, начальника экспедиции в крепости не оказалось. Тогда вся экспедиция — двадцать человек — занялась розысками Серебрякова. После того, как вновь и вновь были осмотрены все закоулки крепости, решили вызвать милицию. К вечеру приехала оперативная группа. Однако ни милиция, ни проводник со служебно-розыскной собакой не могли обнаружить Серебрякова.

Поиски продолжались всю следующую неделю. Территория поисков с каждым днем увеличивалась. Но все было безрезультатно — никаких следов Серебрякова не удалось отыскать. Через две недели экспедиция вернулась в Москву без своего начальника…

— Заметьте, товарищ Строев, — рассказывал профессор, — развалины крепости находятся почти у самого побережья. Следовательно, на запад дороги нет — там море. На север от крепости тоже далеко не пройдешь: километрах в восьми какое-то большое строительство. Территория здесь ограждена. Ну-с, остаются юг и восток. Но и это исключено. Лагерь экспедиции находился метрах в трехстах от крепости — как раз в направлении на юго-восток.

— Есть еще два направления, — сказал Строев и, заметив вопросительный взгляд профессора, добавил: — Вверх и вниз.

— Леонид Миронович святой души человек, — Ржевский подумал и покачал головой, — но вознесение на небеса исключается.

— А вниз?

Профессор покачал головой.

— Все подземелья крепости были очень тщательно осмотрены, каждый вершок… Собака, — а говорили, что это знаменитая розыскная собака, — не взяла следов.

— Я добавлю только одно, — сказал генерал, — объект, который тогда строился на север от крепости, очень важный. Уже по этому всякое непонятное происшествие вблизи такого объекта заслуживает особого внимания.

— Возможно, вполне возможно, — кивнул профессор. — Но это не в моей компетенции. Я археолог. И, если позволите, археологическая версия мне представляется вполне вероятной.

«Археологическая версия» Ржевского состояла в следующем. Участники экспедиции доставили в Москву рукописи и заметки Серебрякова. Президиум Академии наук принял решение опубликовать их. Все материалы были переданы для редактирования кандидату исторических наук Майсурадзе. Через две недели папка с материалами исчезла. Майсурадзе не мог даже точно припомнить, где он оставил папку: в институте или дома.

— А два месяца назад, — Ржевский взглянул на генерала, — Майсурадзе опубликовал ряд статей и, надо сказать, интересных статей, по истории Аджарии. Где гарантия, что он не использовал материалы Серебрякова? А если пропажа папки — только инсценировка Майсурадзе, то почему бы не допустить, что исчезновение Леонида Мироновича тоже может быть связано с Майсурадзе?

— Он был в то время в Москве, — заметил молчавший до этого майор Косоуров.

— Не отрицаю, не отрицаю, — профессор секунду — две помолчал. — Но родные Майсурадзе живут в Батуми, а сей город, как известно, находится в Аджарии.

— Простите, Владислав Евгеньевич, — генерал встал из-за стола и подошел к профессору, — а вы знаете, что за люди, родные Майсурадзе?

— Нет, признаюсь, не интересовался.

— Брат — Герой Социалистического Труда, отец — агроном в совхозе, мать — заслуженная учительница.

— Однако в семье не без урода, — не сдавался профессор. — Потом, у него могли быть там друзья, сподвижники.

— Вы говорили о компетенции, Владислав Евгеньевич, — перебил Славинский. — Археология, действительно, не входит в нашу компетенцию. Но умение разбираться в людях обязательно для всех и особенно важно в нашем деле. И еще одно. Наша эмблема — щит и скрещенные мечи. Щит — чтобы защищать невиновных, мечи — чтобы наказывать преступников. Поверьте, профессор, Майсурадзе больше нуждается в защите — ему нелегко доказать, что он не использовал материалы Серебрякова. Нужно раскрыть тайну исчезновения вашего учителя. Это решит вопрос и о Майсурадзе.

— Щит и мечи, — повторил Ржевский. — Это вы хорошо сказали, Аркадий Степанович. Древние греки изображали богиню правосудия в виде дамы с завязанными глазами. Насколько же точнее и благороднее ваша эмблема — щит и мечи…

Еще на вокзале, когда Косоуров передал приглашение Славинского, Строев понял: задуманную поездку по Черноморскому побережью придется отложить. Но сейчас, слушая генерала, он почувствовал — поездка все-таки состоится. И хотя с ним не будет Людмилы, но что поделать?! Дела…

— Полгода назад в Аджарию к месту раскопок выехала новая экспедиция, — опять заговорил Славинский. — Руководит ею Владислав Евгеньевич. Конечно, никаких следов Серебрякова экспедиция не встретила. Да на это и не приходится рассчитывать, — со времени его исчезновения прошло три года. Но если известными вариантами — убийство, несчастный случай — нельзя объяснить исчезновение Серебрякова, то остаются варианты неизвестные, может быть, вообще новые для криминалистики. А это еще одно, хотя бы и косвенное, указание на «почерк» Торна.

Генерал подошел к Строеву и положил ему руку на плечо.

— Георгий Владимирович, нам снова нужна ваша помощь. Если мы имеем дело с каким-то новым изобретением — это приходится предполагать, — то и разгадать его должен изобретатель. Владислав Евгеньевич согласен консультировать археологическую часть. Ну, а майор будет уполномочен…

— …Решать вопросы щита и мечей, — закончил Ржевский.

Генерал улыбнулся, согласно кивнул головой.

— Я возвращаюсь в Аджарию через десять дней, — заключил профессор. — Могу я чем-нибудь быть полезен?

— Конечно, конечно, — торопливо ответил Славинский. — Заметки Серебрякова исчезли. Но официальные отчеты экспедиции остались. Нужно самым тщательнейшим образом их изучить. Серебряков дважды — в разговоре со своим сотрудником и в письме к вам — упомянул о том, что в понедельник будет сделано какое-то открытие. Какое? Очень может быть, что Серебряков отправился тогда в крепость именно в связи с этим. Психологически эта версия вполне возможна. Если бы удалось — хотя бы приблизительно — установить, о каком открытии шла речь, мы знали бы, куда именно в крепости пошел Серебряков.

— М-да, — задумчиво проговорил профессор. — Это нелегко.

— И еще одна просьба, — сказал генерал. — Познакомьте этих молодых людей с археологией. Им будет полезно знать, что мог и что не мог в данных условиях сделать археолог, что должно было его интересовать и что его не интересовало. А через десять дней они выедут вместе с вами… Ну, скажем, в качестве журналистов.

— А вы не опасаетесь, Аркадий Степанович, — хитро спросил профессор, — что эти молодые люди увлекутся археологией и со временем переквалифицируются? Я, например, когда-то мечтал об артистической карьере, но встретился с Леонидом Мироновичем Серебряковым и — увы! — стал археологом.

— Если вам это удастся, Владислав Евгеньевич, я тоже подам в отставку и примусь за учебники археологии…

Глава 2

В Москве Строеву предстояло познакомиться с отцом Людмилы, художником Александром Павловичем Бурцевым. Зимой предполагалась свадьба, и следовало представиться будущему тестю. Смущали Строева два обстоятельства. Во-первых, по рассказам Людмилы, Бурцев был чудаковатым человеком, и найти с ним общий язык было делом нелегким. Во-вторых, у Бурцева следовало появиться с каким-нибудь подарком.

Утром он, не торопясь, обошел десятка два магазинов, подыскивая подарок. Коробку шоколадных конфет? — Бурцев не девушка. Прибор для бритья? — Но старик мог бриться в парикмахерской. В конце концов, Строеву пришла в голову правильная мысль: так, как предугадать, что понравится Бурцеву, невозможно, поэтому подарок лучше всего следует выбрать, чтобы он был связан с его профессией.

В букинистическом магазине Строев обнаружил редкий альбом репродукций с произведений итальянских художников эпохи раннего Возрождения. Старинные, немного наивные, но сделанные с большим художественным вкусом изображения Мадонны, портреты флорентийских граждан, исторические эпизоды — все это должно было понравиться Бурцеву. Во всяком случае, два художника, рассматривавшие альбом, были в восторге. Именно поэтому Строев и обратил на него внимание.

— Скажите, пожалуйста, — обратился Строев к продавцу, — сколько стоит альбом?

Оба художника сейчас же повернулись к Строеву, и один из них, высокий, с длинными порыжевшими усами, удивительно похожий на Дон Кихота, сказал:

— Послушайте, молодой человек, а почему вы думаете, что мы его сами не возьмем? — и, обращаясь к продавцу, спросил: — Сколько стоит альбом?

Продавец назвал цену, и это решило спор: у художников не оказалось с собой такой суммы денег.

— Но мы принесем, — негодовал «Дон Кихот». — Вы отложите альбом, а мы принесем.

— Не имею права, граждане, — разводил руками продавец. — Согласно примечанию к параграфу сорок седьмому инструкции, товар при наличии покупателя отложен быть не может.

Строев унес альбом, сопровождаемый отнюдь не миролюбивыми замечаниями художников.

Вечером Строев поднимался на четвертый этаж с трудом разысканного дома на Таганке.

На медной дощечке витиеватыми буквами выделялось: «Художник А. П. Бурцев». Дверь оказалась приоткрытой, и Строев услышал доносившийся из комнаты голос:

— Известно ли тебе, что ты съел? Ты съел замечательный пейзаж и зеленый оттенок моря.

Строев, собиравшийся уже постучать в дверь, замер. Бурцев, по рассказу Людмилы, был оригиналом, но этого Строев все-таки не ожидал. «Съел замечательный пейзаж»… Кто съел пейзаж?!

— Это сто сорок девятая твоя проделка за три месяца, — отчитывал кого-то голос. — Море без зеленого оттенка! Оскорбление памяти Айвазовского!

В ответ раздался тихий вой, и Строев безошибочно понял: Бурцев отчитывает провинившегося пса Термоэлектричество. Три месяца назад Людмила, вылетавшая по служебным делам в Москву, отвезла Термо отцу (Строев день и ночь пропадал в конструкторском бюро, и ухаживать за собакой было некому).

Строев постучал, послышались шаги. И дверь открыл… «Дон-Кихот». Сейчас он был в пижаме.

— А-а-а, молодой человек, — пророкотал «Дон-Кихот», увидев оторопевшего Строева, — заговорила совесть, принесли альбом! Ну-ка, заходите, сейчас я вам деньги вынесу.

— Извините, но денег не нужно… Я ведь… — Строев замялся.

— Как это не нужно? Вы опять со мной спорить вздумали?

Выручил Строева Термо. Услышав знакомый голос, пес влетел в переднюю, опрокинув на пути тумбочку с цветочной вазой (это, вероятно, был его сто пятидесятый грех, по подсчетам Бурцева) и бросился с радостным визгом к Строеву.

Старик удивленно поднял глаза на Строева, строго спросил:

— Что это значит, молодой человек?! Может быть, вы и собаку у меня хотите забрать?

Строев вытащил «верительную грамоту» — письмо Людмилы. Да, нелегкое это дело — знакомиться с будущим тестем! Но, в общем, все обошлось благополучно. Выяснив все, — посмеялись. Бурцев вытащил бутылку кахетинского, потом потянул гостя в соседнюю комнату — показывать картины. Расстались за полночь, и Строев обещал по вечерам заходить.

Но за десять дней ему только один раз — уже перед отъездом — удалось побывать у Бурцева. Свободного времени почти не было.

Настроение у Строева было скверное. Раньше он считал себя человеком большой работоспособности. Но после более близкого знакомства с Косоуровым пришлось изменить это мнение. Утром они вместе садились за книги по археологии, но через шесть — семь часов у Строева начинали путаться эпохи, имена, даты. Приходилось откладывать книги. А Косоуров внимательно читал до обеда и, казалось, мог продолжать это занятие бесконечно. После десяти часов непрерывной работы Косоуров спокойно, бодро вставал из-за стола и до вечера успевал еще два часа позаниматься английским языком — он учился на заочных курсах.

Надо сказать, что с первой встречи Косоуров чем-то не понравился Строеву. Раздражали его медлительность, вялость и, как казалось Строеву, нерешительность. Косоуров пришел в армию через год после того, как Строев демобилизовался. Сейчас он имел звание майора, и Строев, глядя на его погоны, с невольным сожалением думал о том, кем стал бы он сам, если бы не ушел из армии.

Вечера они проводили у Ржевского. Профессор расспрашивал о прочитанном за день, объяснял непонятное. Казалось, Ржевский, действительно, задался целью увлечь своих слушателей романтикой археологических поисков. Он рассказывал — и оживали давно отшумевшие эпохи. По обломкам посуды, по старому, насквозь проржавевшему оружию оказывалось возможным с большой точностью судить об образе жизни, нравах и облике людей, населявших землю тысячи и тысячи лет назад.

Строев с интересом слушал профессора. И все-таки он не особенно верил в то, что археологические знания помогут раскрыть тайну исчезновения Серебрякова. Три года — слишком большой срок. Крепость не раз осматривала старая экспедиция, сейчас там работают археологи Ржевского. Если им, профессиональным археологам, не удалось ничего найти — на что еще могут рассчитывать Строев и Косоуров? Все их знакомство с археологией измеряется десятью днями…

Перед отъездом Строев поделился своими сомнениями с генералом.

— Откровенно говоря, Аркадий Степанович, — сказал он Славинскому, — я не очень верю в возможность успешных поисков там, на месте. Все, что можно перерыть, осмотреть и проверить, — уже сделано. И сейчас, через три года, мы едва ли можем рассчитывать на какую-нибудь находку.

— А как ваше мнение, майор? — спросил генерал Косоурова.

— Серебряков — археолог, — ответил майор. — Исчез он на месте раскопок. Рукописи его — тоже археологические — пропали. Следовательно, кого-то интересовали именно археологические сведения. Здесь, в Москве, мы о них ничего не узнаем. Нужно ехать.

Генерал посмотрел на Строева, и тот увидел, как лукаво прищурились уголки его глаз.

— Согласны ехать, Георгий Владимирович?

Строев пожал плечами.

— Ехать согласен. Но на месте буду искать не следы Серебрякова, а какое-нибудь техническое объяснение его исчезновения.

— Отлично. А вы, майор?

— Считаю необходимым немедленно выехать, — Косоуров на мгновение замялся, потом решительно сказал: — Есть еще одно соображение.

— Какое?

— При изучении истории раскопок этой крепости я обратил внимание на одно странное обстоятельство, связанное с дореволюционной экспедицией графа фон Штромберга.

— Рассказывайте, рассказывайте, Алексей Петрович.

— Штромберг, дилетант в науке, очень богатый человек. В тысяча девятьсот тринадцатом году он организовал археологическую экспедицию. Эта экспедиция работала с перерывами — до тысяча девятьсот двадцатого года. Все это время Штромберг жил в Тбилиси, часто выезжал к месту раскопок. Когда в Грузии установилась Советская власть, Штромберг бежал в Турцию. Но из Тбилиси он направился не прямо к турецкой границе, а заехал в Аджарию, к месту раскопок. Встает вопрос: зачем?

— Нужно было, например, захватить какие-нибудь личные вещи, оставшиеся в лагере на месте раскопок, — предположил Строев.

Косоуров подумал, неуверенно возразил:

— Мало вероятно. Штромберг рисковал самой ценной личной вещью — своей шкурой. Только очень серьезные — и уж, конечно, не научные причины — могли заставить его заехать в Аджарию перед бегством за границу.

— Какое это имеет значение? — перебил Строев. — С той поры прошло сорок лет.

— Правильно, — невозмутимо согласился майор Косоуров. — Но когда профессор Ржевский рассказывал нам об этой экспедиции, он подчеркнул, что цель ее не имела ничего общего с наукой. Штромберг, по мнению профессора, коллекционер красивых «древностей», искатель кладов.

— Насколько я помню, — сказал Строев, — профессор говорил, что статья самого Штромберга опубликована в журнале «Природа и люди» в июне тысяча девятьсот тринадцатого года.

— Все это мы постараемся выяснить, — Славинский записал что-то в блокнот. — А вы пока выезжайте на место. То, что вы будете вести поиски с разных сторон, — это очень хорошо. Кстати, Георгий Владимирович, если вы больше верите в техническую версию, мне хотелось бы напомнить вам об объекте, который расположен на север от крепости. Там большой важный завод… Впрочем, вы об этом узнаете подробно на месте.

— Но уже прошло много времени. Если бы заводу грозила опасность…

— Правильно, — перебил генерал. — Два года назад строительство закончилось, и завод вступил в строй. И все-таки нельзя забывать, что Торн умеет выжидать.

Строев прошелся по кабинету, остановился напротив генерала, в раздумье согласился:

— Да, это верно! Торн умеет выжидать.

Глава 3

— Итак, Алексей Петрович, я как будто прав. Как и следовало ожидать, мы не обнаружили в крепости никаких следов Серебрякова.

— Пока никаких.

— Что же делать дальше?..

Этот разговор происходил в палатке Ржевского через шесть дней после приезда к месту раскопок. «Журналистов» встретили радушно. Профессор вместе со своим заместителем занялся делами экспедиции, а Строев и Косоуров, перезнакомившись со всеми археологами, должны были отвечать на десятки вопросов — рассказывали о московских новостях, щелкали фотоаппаратами.

Лагерь археологов располагался на холме, в двухстах метрах от развалин старой крепости. Шесть палаток выстроились двумя рядами, а поодаль высился навес с брезентовым верхом — там прятался от частых проливных дождей «Москвич» Ржевского.

«Журналистов» устроили в палатке профессора. С утра вместе со всеми работниками экспедиции они выходили к месту раскопок и внимательно изучали развалины крепости. Вечерами, когда лагерь засыпал, «журналисты» беседовали с профессором. Никаких — даже самых незначительных обстоятельств, связанных с исчезновением Серебрякова, обнаружить не удалось.

— Так что же делать дальше, Алексей Петрович? — повторил Строев. — Может быть, вернуться в Москву и ухватиться за другую нить: выяснить, как пропали рукописи Серебрякова?

— Георгий Владимирович сейчас готов за любую нить ухватиться, — ехидно заметил Ржевский, — только бы спастись от Ниночки Бережновой.

Профессор был недалек от истины.

Ниночка, студентка-практикантка, ни на шаг не отходила от Строева и нисколько не скрывала, что влюблена в него. Она расспрашивала Строева о его «журналистской работе», просила рассказать об известных писателях, словом, доставляла Строеву множество хлопот.

— Вы шутите, профессор, — огорченно сказал Строев, — а у меня коэффициент полезного действия, по меньшей мере, упал втрое. Ведь такая настойчивая девушка…

— Настойчивость для археологов — главное качество, — добродушно засмеялся профессор. — И потом войдите в ее положение. Археолог месяцами, годами не видит города. Сидит вот в такой романтической дыре и копает, копает, копает… наконец, выкопает какую-нибудь мумию трехтысячелетней давности — но ведь мумия в мужья не годится!

— Вот, спасибо за комплимент, — ответил Строев. — Значит, я все-таки лучше мумии.

— А вы ей скажите, что у вас есть невеста — Людочка Бурцева, — посоветовал Косоуров.

Строев безнадежно махнул рукой.

— Говорил. Она спрашивает: «А вы зарегистрированы?» Нет, отвечаю, не зарегистрированы. Она смеется: «Ну, это не считается!».

Общий хохот прервал Строева.

— Ладно, смейтесь, — отмахнулся Строев, сам с трудом сдерживая смех, — а все же давайте решать, что делать.

В палатке наступило долгое молчание. Косоуров достал портсигар, подошел к Ржевскому, удобно устроившемуся в кресле.

— Владислав Юрьевич, завтра экспедиция работает?

— Что вы? — удивился профессор. — Воскресенье — выходной день. Часа через два все погрузятся в автобус и — в Батуми. До понедельника здесь останутся только одни дежурные.

— А можно отпустить и дежурных?

— Пожалуйста, — согласился Ржевский, — они будут очень рады. Хотя я и не предвижу от сей затеи сколько-нибудь ощутимых результатов.

Профессор встал, прошелся по палатке.

— Что вы задумали, Алексей Петрович? — после паузы спросил Строев майора.

— Маленький эксперимент.

И впервые за все время Строев услышал, что Косоуров, обычно очень серьезный, насвистывает песенку — веселую и задорную…

«Маленький эксперимент» Косоурова оказался довольно интересной и даже чуть рискованной затеей. Майор предлагал, чтобы кто-нибудь, взяв портативный передатчик, один прошел по всем подземельям крепости. Двое, оставшиеся в лагере, будут поддерживать связь с ним при помощи ультракоротковолнового приемника. Если на Серебрякова было совершено нападение, не исключено, что такое нападение повторится.

— М-да, — задумчиво погладил бородку Ржевский, выслушав Косоурова. — А что нам это даст? Вместо одного человека придется разыскивать двоих.

— Даст очень многое, — твердо ответил майор. — Конечно, в случае успеха. Постоянно поддерживая связь, мы будем знать, где именно совершено нападение. Кроме того, почему нападение обязательно должно быть успешным? Одно дело неожиданно напасть на безоружного человека, другое дело — на подготовленного и вооруженного.

— Ладно, уговорили. Пойду, — заключил профессор.

— Вы?! — в один голос воскликнули Строев и Косоуров.

— Именно, — Ржевский воинственно выставил бородку. — Насколько мне известно, молодые люди, Леонид Миронович Серебряков был археолог. Да-с! Я тоже смею считать себя археологом. А именно археолог и…

— Простите, Владислав Юрьевич, — решительно возразил Строев, — это невозможно.

— Ни в коем случае, — поддержал Строева майор. — Во-первых, вы не умеете обращаться с передатчиком. Во-вторых, вы не сможете при необходимости оказать сопротивление. В-третьих, ваши знания потребуются в дальнейшем, если исчезновение повторится. В четвертых…

— Послушайте, молодой человек, сколько еще у вас там аргументов?

— Ровно столько, чтобы не допустить вас в крепость одного, — без улыбки ответил Косоуров.

— Пойду я, — сказал Строев.

— Нет, это тоже невозможно, — возразил майор. — Во первых, вы едва ли справитесь с нападающими. Во-вторых…

— …Думаю, что справлюсь великолепно.

— Проверим, — спокойно сказал Косоуров. — Владислав Юрьевич, будьте любезны, отойдите, пожалуйста, в сторону. А вы, Георгий Владимирович, повернитесь ко мне спиной. Сейчас я свалю вас с ног. Если можете — защищайтесь.

Строев пытался вспомнить приемы самбо. Когда-то, работая в контрразведке, он неплохо знал их. Но десять лет — достаточный срок, чтобы забыть даже то, что хорошо знаешь. Оставалось рассчитывать на силу — Строев был крепче и тяжелее майора.

— Попробуйте, — не совсем уверенно согласился Строев.

Косоуров прыгнул совершенно бесшумно. Все остальное произошло в течение какой-то доли секунды. Строев почувствовал, как непреодолимая сила мгновенно отделила его ноги от земли. Он сделал попытку схватить Косоурова и… упал.

— Ну как? — спросил майор.

— Очень красиво, — восторженно заключил Ржевский, стоявший у входа в палатку.

Строев не спеша встал, отряхнул брюки.

— Пожалуй, я тоже смогу.

— Давайте, — согласился Косоуров.

Майор повернулся спиной к Строеву и стоял с видом человека, поглощенного рассматриванием чего-то интересного. Строев подошел почти вплотную. Потом стремительно прыгнул на майора. Косоуров сделал едва заметное, но резкое движение, и этого было достаточно, чтобы руки Строева схватили пустоту…

— Я не хочу перебрасывать вас через голову, — сказал майор, отскочив в сторону, — будет больно.

— Проиграли, Георгий Владимирович, проиграли, — смеялся Ржевский. — Кстати, товарищ Косоуров, скажите, вы всегда подобным образом разрешаете спорные вопросы?

— Нет, Владислав Юрьевич, такие вопросы у нас решаются приказом. Но Георгий Владимирович — человек штатский. Поэтому и приходится иногда действовать только таким образом.

— Да, доказательства убедительные, — профессор повернулся к Строеву. — Признаете свое поражение, Георгий Владимирович?

Строев и сам не мог бы объяснить, почему у него исчезла та легкая неприязнь к Косоурову, которая появилась в начале знакомства. Медлительность, кажущаяся вялость майора больше не раздражали Строева. Не было досады и на то, что Косоуров оказался более ловким. И на вопрос профессора Строев ответил чистосердечно:

— Иначе нельзя.

— Вот и отлично, — живо заключил Ржевский. — А теперь давайте обсудим программу на завтра.

«Маленький эксперимент» начался в десять утра. Косоуров пошел той же тропинкой, по которой в день своего исчезновения ушел в крепость Серебряков. Ржевский видел, как майор дошел до крепостной стены и скрылся за ее развалинами.

— Все-таки это рискованная затея, — проговорил Ржевский, проводив взглядом майора.

Строев промолчал. Он сидел у портативной ультракоротковолновой рации и ловил каждый звук. Передатчик, который взял с собой Косоуров, был вмонтирован в корпус от фотоаппарата. Это давало возможность пользоваться им, не привлекая внимания.

Ржевский подошел к столу и развернул план крепости. На плане был обозначен маршрут, по которому предстояло пройти майору. Красная линия охватывала место раскопок, затем спиралью сужалась к центру. Здесь сплошная линия переходила в пунктир: осмотрев башни и стены крепости, Косоуров должен был спуститься ниже, в подземелье.

Из приемника доносилось тихое посвистывание. Сейчас Косоуров шел по первому — самому широкому — кругу. Здесь, на открытом месте, ему вряд ли что угрожало. Строев мельком взглянул на профессора и увидел, как тот нервно теребит бородку.

Время тянулось медленно; казалось, каждая минута вмещает, не шестьдесят, а шестьсот секунд…

— Прошел первый круг!

Эти простые слова, сказанные обычным для Косоурова спокойным тоном, как-то сразу разрядили напряжение. Профессор шумно вздохнул, отметил на плане пройденный участок и закурил папиросу.

Через двадцать минут от Косоурова последовало следующее сообщение.

— Прошел еще круг.

Профессор зачеркнул второю концентрическую линию. Еще через пятнадцать минут майор передал, что пройден третий круг.

— Поднимаюсь на Северную башню, — донесся по-прежнему спокойный голос Косоурова.

Накануне маршрут разбили на участки и условились, что о переходе на каждый новый участок Косоуров будет сообщать по радио. После первых же сообщений Ржевский заметно успокоился и деловито отмечал на плане пройденные участки. Косоуров побыл на трех уцелевших башнях: Северной, Центральной и Южной. Сейчас он возвращался к Центральной башне, около которой был расположен вход в подземелье крепости.

— Вхожу в подземелье.

На этот раз в голосе майора Ржевский и Строев уловили что-то, заставившее их насторожиться. Профессор взял из портсигара новую папиросу и, ломая спички, начал закуривать. Насвистывание, доносившееся из приемника, стало громче — своды подземелья отражали каждый шорох.

Профессор медленно вел карандашом вдоль пунктирной линии. Он хорошо знал этот путь. Сейчас майор спустился по первой галерее. Мелодия, которую он насвистывал, зазвучала яснее, отчетливей… Профессор догадался, что Косоуров идет узким коридорчиком. Теперь поворот направо и… Насвистывание внезапно прервалось. Почти в то же мгновение приемник донес возглас, шум удара или падения.

— Напали! — воскликнул Ржевский, рванув за плечо Строева.

Но вновь послышался спокойный голос Косоурова:

— Черт побери! На этих ступеньках можно шею сломать…

Профессор вспомнил: в этом месте, сразу же за поворотом, лестница со сбитыми ступеньками. Он ослабил галстук, расстегнул воротник, потом вытер холодный пот, выступивший на лбу.

Косоуров дошел до конца подземелья. Оставался только низкий подземный ход, вырытый одной из старых экспедиций, и теперь наполовину завалившийся. Ход этот — длиной метров в тридцать — имел в плане форму полукруга. Когда майор вступил в подземный ход, Строев, прильнувший к приемнику, услышал тяжелое дыхание.

— Да, здесь не посвистишь, — донесся голос Косоурова. — На четвереньках приходится ползти. Что такое… интересно… ну-ка…

Радио замолчало. До боли сжав кулаки, профессор смотрел на шкалу настройки. Ему хотелось крикнуть: «Ну, говори же, говори!» Но приемник молчал.

— Георгий Владимирович, нужно бежать в крепость!

Строев отрицательно покачал головой.

— Рано. Мы условились, что в случае прекращения связи пойдем в крепость через пять минут.

Профессор хотел что-то сказать, но сдержался и только махнул рукой.

Строев поглядывал то на часы, то на приемник.

— Пора, Георгий Владимирович!

— Нет, еще три минуты.

Ржевский хотел закурить, но не мог сообразить, куда исчез портсигар. Тогда он начал смотреть на часы.

Секундная стрелка ползла удивительно медленно, казалось, нехотя покинув одно деление, она только после некоторого раздумья переходила на другое.

— Время, товарищ Строев!

Строев повернулся, чтобы ответить, но в этот момент из приемника послышался голос Косоурова:

— Так… Ну, теперь домой.

Профессор налил воды из графина и жадно выпил. Только теперь он увидел, что портсигар лежит на столе, на самом видном месте…

Косоуров вернулся в палатку с обломком прогнившей доски.

— Алексей Петрович, — нетерпеливо спросил Ржевский, едва майор переступил порог, — почему вы замолчали, когда вошли в подземный ход?

Майор удивленно посмотрел на Ржевского.

— Разве связь прервалась? Я все время насвистывал или говорил. Возможно, что-нибудь случилось с передатчиком.

— А это что такое? — спросил Строев, показывая на обломок доски.

— Я нашел ее в подземном ходе, — спокойно ответил Косоуров. — Видимо, когда рыли, ставили деревянные рамы для крепления. Скажите, профессор, вы знаете, когда был прорыт ход?

— Одной из дореволюционных экспедиций. Впервые раскопки здесь были начаты в девяносто третьем году. Вторая экспедиция работала летом девятьсот второго года. Третья — начиная с тринадцатого года.

— А можете вы сказать, сколько лет пролежал в земле этот обломок?

Ржевский внимательно осмотрел доску и после некоторого колебания сказал:

— Лет тридцать — сорок — не больше.

— Значит, подземный ход вырыт последней экспедицией?

— По-видимому, так, — согласился профессор.

— Экспедицией Штромберга? — уточнил Строев.

— Да, — снова подтвердил профессор. — Однако я не понимаю, какое это имеет значение…

— Я осмотрел всю крепость, — осторожно перебил Косоуров, — но в подземном ходе до конца пройти не удалось. Там обвал. Сейчас это единственное место, оставшееся в пределах подозрений. А то, что ход этот вырыт экспедицией Штромберга, только усиливает наши сомнения. Прежде всего, неясно, зачем понадобилось рыть ход?

— Чепуха, — махнул рукой Ржевский. — Штромберг несерьезный человек. Он искал клады, сокровища. Поэтому и рыл землю наугад.

— Тридцать метров наугад? — не то шутя, не то серьезно спросил Косоуров.

— Тридцать, сорок — какая разница? Рыли рабочие, сам Штромберг сидел в палатке. Нет, молодые люди, это несерьезно. Вы забыли, что собака не обнаружила следов Серебрякова в подземелье. Ливень мог смыть их снаружи, а в подземелье — если бы Серебряков туда спускался — следы должны были остаться.

— На Серебрякова могли напасть наверху, — возразил Строев, — а потом унесли его вниз.

— Бездоказательно! — профессор прищурился, ехидно посмотрел на Строева. — Где доказательства? Мы зашли в тупик. Смотрите, как бы не пришлось возвращаться к моей версии…

— Владислав Юрьевич, — осторожно перебил Косоуров, — я вас попрошу завтра, когда вернутся сотрудники, — все-таки начать расчистку этого хода.

Глава 4

Военная карьера Антона Николаевича Гурьянова начиналась блестяще. В конной армии Буденного он, тогда двадцатитрехлетний парень, командовал полком. Но после Гражданской войны Гурьянова назначили председателем военного трибунала — и на этом его продвижение по служебной лестнице закончилось. Он стал военным юристом, потом экспертом-криминалистом. Постепенно Антон Николаевич потерял боевую выправку, подтянутость, словом, полностью утратил воинский вид. Китель Гурьянов носил наподобие гражданского пиджака, постоянно терял звездочки с погон. Многие офицерские патрули, которых немало было в Москве в военные годы, лично знали Гурьянова. Правда, иногда они просто старались обойти его: не сделать ему замечания было совершенно невозможно, а делать — неловко и бесполезно.

В тысяча девятьсот сорок шестом году подполковник Гурьянов вышел в отставку, но по-прежнему — уже служащим Советской Армии — продолжал работать в качестве эксперта-криминалиста. Антон Николаевич стал типичным кабинетным работником, и никто не сказал бы, что он был когда-то лихим воякой. Только в тиши кабинета, наедине, когда ничто не мешало сосредоточиться, Гурьянов мог работать в полную силу. И это была настоящая сила! Гурьянов не напрасно считался одним из лучших экспертов-криминалистов, а по отдельным специальным вопросам — и самым лучшим. Сотрудники звали его «кудесник», подтрунивали над его рассеянностью, но любили за доброту и отзывчивость, а главное — за умение решать, казалось бы, неразрешимые задачи.

Однако на этот раз задача, поставленная перед Гурьяновым, действительно могла считаться неразрешимой. Дело в том, что по приказу генерала Славинского один из сотрудников побывал в Публичной библиотеке имени Ленина и просмотрел журнал «Природа и люди» за тысяча девятьсот тринадцатый год. В журнале, действительно, была статья Штромберга, но последний лист с окончанием статьи был вырезан. Кому мог понадобиться этот лист? Сотрудник Славинского выписал по учетному листку фамилии и адреса тех, кто за последние десять лет пользовался этим журналом. Получился длинный список в двести сорок четыре фамилии. Тогда Славинский и поставил перед Гурьяновым задачу: определить, когда именно был вырезан лист. Это позволило бы сразу же выделить из громадного списка всего несколько человек и, тем самым, намного ускорить расследование.

Журнал доставили в Комитет государственной безопасности, и «кудесник» принялся за работу.

Славинский не рассчитывал на особый успех, и когда на вторые сутки Гурьянов не появился с докладом, решил, что «кудесник» на этот раз бессилен.

Вечером генералу доставили из Ленинграда другой комплект журнала «Природа и люди» с полностью сохранившейся статьей Штромберга. Славинский прочел окончание, не обнаружил ничего сколько-нибудь интересного, но решил, на всякий случай, показать журнал Гагарину.

Ночью перечитывали статью Штромберга вдвоем. Когда закончили, Гагарин задумался на мгновение, посетовал:

— Черт его знает, кому понадобилось вырезать?!

Славинский не успел ответить. Адъютант Гагарина доложил, что пришел Гурьянов и хочет видеть генерала. Это было в манере Антона Николаевича: запросто явиться в кабинет заместителя председателя Комитета и, не считаясь ни с чем, сказать: «мне надо». Представления Гурьянова о воинской субординации были весьма неопределенны.

— Проси, — махнул рукой Гагарин.

Гурьянов вошел в кабинет, на секунду остановился, щуря близорукие глаза, потом приветливо поздоровался.

— Здравствуйте, Роман Платонович. Здравствуйте, Аркадий Степанович.

Воинских званий для Гурьянова не существовало.

— Что-нибудь есть, Антон Николаевич? — спросил Славинский.

— Да вы присаживайтесь поближе, — показал на кресло Гагарин.

Гурьянов уселся, положил на стол журнал «Природа и люди».

— Решил я эту задачу, — просто, как будто речь шла о чем-то обычном, сказал он, — лист вырезан девятого сентября прошлого года.

Гагарин и Славинский переглянулись.

— А как вам это удалось определить? — с сомнением спросил Гагарин и, не желая обидеть Гурьянова, добавил: — Ведь трудновато было…

— Не трудновато, а хлопотно, — поправил Гурьянов. — Да вот, извольте посмотреть сами.

Гурьянов раскрыл журнал и протянул его генерал-лейтенанту Гагарину. Но как ни всматривались Гагарин и Славинский, они не увидели ничего примечательного.

— Извольте обратить внимание: здесь пятнышко, — показал Гурьянов.

На срезе действительно было небольшое желтое пятнышко.

— Ну, так что же?

— Как это — «что же?» — повторил Гурьянов, явно удивленный такой непонятливостью начальства. — Резали-то лезвием! А новое лезвие всегда смазано маслом. И, заметьте, каждый завод свое масло использует. Так, что по анализу можно точно сказать, где и кем выпущено лезвие. А это масло совсем особенное. Мне химики анализ делали: таким маслом смазываются польские лезвия «Краков».

— Ну, а дальше? — нетерпеливо спросил Славинский, все еще не улавливая нити размышления Гурьянова.

— Дело в том, что такие лезвия начали выпускать только полтора года назад, — ответил Гурьянов, — а у нас в продаже они появились впервые девятого сентября прошлого года. Я специально справку наводил.

— Но ведь лезвие могло быть привезено из Польши и на полгода раньше, — осторожно заметил Гагарин. — Кроме того, его могли купить раньше, а резать им позже.

— Могли, — согласно кивнул головой Гурьянов. — Но здесь еще одна деталька интересная имеется. Листики тоненькие, резали новым лезвием, а следующий лист даже не оцарапан. Почему? А потому, что тот, кто резал, подложил газетку. Следующие листы-то он этим сберег, а вот улику нам маленькую оставил: краешек газеты нечаянно срезал. Полюбуйтесь, пожалуйста!

Гурьянов достал из кармана коробочку, в которой лежала аккуратно уложенная узенькая полоска какой-то газеты. На кусочке бумаги длиной не более сантиметра виднелось несколько букв.

— Она между страницами запала, — пояснил Гурьянов. — Я извлек, посмотрел, вижу — из «радиопрограммы».

— Но тут же всего несколько печатных знаков сохранилось! — вставил Гагарин.

Гурьянов укоризненно покачал головой.

— Да разве в других газетах такие буквы? Взял я комплект «Радиопрограммы», поискал на сгибах такое сочетание букв и нашел в номере за девятое сентября.

— Но все-таки человек мог использовать давно купленное лезвие и уже старую газету, — осторожно возразил Славинский.

— Газета была совершенно новой, — Гурьянов протянул генералу лупу. — Извольте-ка посмотреть на полоску. Она совершенно не стерта, а ведь на сгибе газета чрезвычайно быстро стирается. И еще одно обстоятельство важно! Числа совпадают: лезвия поступили в продажу девятого и газета за девятое.

— А ведь мы легко можем проверить гипотезу Антона Николаевича! — воскликнул Гагарин. — Аркадий Степанович, у тебя же есть список тех, кто пользовался журналом. Если в этот день журнал брали, значит прав Антон Николаевич.

Гурьянов что-то недовольно пробурчал. Ему не понравилось слово «гипотеза» — он считал, что в своих выводах всегда был абсолютно точен.

Славинский открыл папку и нашел листок со списком. В длинной колонке цифр, ближе к концу, стояло — девятое сентября. А рядом две фамилии: Ваграмов и Хромов.

Гагарин встал, молча пожал руку Антону Николаевичу.

— Начало, кажется, положено: будем продолжать поиски и в этом направлении.

Глава 5

Случилось то, чего Строев ожидал меньше всего. В лагерь археологов приехал Александр Павлович Бурцев. Утром, когда Строев после купанья лежал на берегу, за его спиной вдруг раздался шутливый голос «Дон-Кихота»:

— Э, вот он где устроился! А я ехал в Тбилиси автобусом, дай, думаю, навещу будущего зятя, посмотрю, как он тут себя ведет…

Строев быстро вскочил на ноги, невольно подумал: «Хорошо, что Ниночка, как обычно, рядом не вертится».

Опережая Бурцева, к Строеву, повизгивая от радости, бежал Термо. Кстати сказать, пес и был главной причиной, заставившей Бурцева отклониться от маршрута. После того, как Строев побывал у Бурцева, Термоэлектричество вдруг заскучал и целыми днями скулил, не давая старику работать. Оставлять его одного в Москве было невозможно, а везти в Тбилиси, где Бурцев намеревался серьезно поработать, не хотелось. Старик рассчитывал «забыть» собаку у Строева и ужасно боялся, чтобы его хитрость не была разоблачена.

Строев тоже чувствовал себя крайне неловко. Как объяснить Бурцеву, почему он находится в лагере в качестве «журналиста»? И когда старик робко намекнул, что не прочь оставить собаку здесь, и сейчас же уехать, Строев обрадовался и вызвался провожать Бурцева до станции.

Ржевский охотно дал свой «Москвич», и через полчаса машина, пофыркивая, карабкалась по холмистой проселочной дороге. За рулем сидел Гаришвили, научный сотрудник экспедиции. Бурцев поглядывал по сторонам и непрерывно задавал вопросы. Деревья почти вплотную подступали к дороге, и их кроны смыкались, образуя нечто вроде зеленого коридора. Для Строева и Бурцева, коренных москвичей, все было ново и интересно. Но Гаришвили не обращал никакого внимания на то, что не имело отношения к истории и археологии. Совсем еще молодой человек, он старался казаться серьезным и вдумчивым. Во всем этом чувствовалось явное подражание Ржевскому.

Дорога вынырнула из зеленого коридора, свернула направо к морю.

— Местная достопримечательность, — лекторским тоном объявил Гаришвили. — Вот на той горке — развалины старинного замка.

— А что, если подняться наверх, — неожиданно предложил Бурцев.

— Если хотите подняться наверх, машину придется оставить здесь, — предупредил Гаришвили.

— А море оттуда видно? — поинтересовался Бурцев.

— Видно, конечно, видно, — скороговоркой ответил археолог. — А самое главное, это место связано с очень красивой легендой. Вам, как художнику, будет интересно.

Бурцев умоляюще посмотрел на Строева.

— Что ж, давайте взберемся, — неохотно заключил Строев.

Когда порядком уставшие, они добрались до вершины, Строев увидел, что от развалин действительно осталась только полуразрушенная и заросшая мхом стена. Но вид, который отсюда открывался, был так великолепен, что усталость как рукой сняло. Море, позолоченное заходящим солнцем, было величественно красивым и казалось нарисованным. Строев и Гаришвили уселись на камень и молча смотрели вниз. Бурцев, обнаружив неожиданное равнодушие к морю, достал этюдник и принялся рисовать развалины замка.

— Чертовски хорошо! — нарушил молчание Строев и протянул археологу портсигар.

Гаришвили ничего не ответил, но по его восхищенному лицу Строев видел, что напускная серьезность исчезла бесследно.

— Вы хотели рассказать нам легенду… — напомнил он археологу.

Гаришвили с трудом отвел взгляд от моря.

— Да, расскажу. Знаете, Георгий Владимирович, это очень старая легенда. Мне много раз приходилось слышать ее. Но лучше всего рассказывал ее Леонид Миронович Серебряков. Я ведь был с ним вместе, в той, последней экспедиции.

Строев отбросил папиросу, приготовился слушать.

— Накануне его исчезновения, — продолжал Гаришвили, — ночью мы сидели у палатки Леонида Мироновича, и он рассказывал…

Было это несколько столетий назад. С юга пришли турки-сельджуки. Они захватили Аджарию, разрушили города, сожгли села. Люди уходили в горы и там умирали от голода, холода и жажды. Только две самые неприступные крепости еще держались. Их обороняли два брата-богатыря. Каждый из братьев имел заколдованные доспехи. Ни меч, ни копье не могли пробить чудесный металл, из которого были сделаны эти доспехи. Много раз турки пытались взять крепость. Но братья отбивали один штурм за другим, и на башнях обеих крепостей гордо развевались их знамена.

Тогда паша, возглавлявший турецкое войско, решил собрать все свои силы под той крепостью, которую оборонял младший брат, и взять ее приступом. Ночью крепость окружило несметное войско, загремели барабаны, и турки пошли на штурм. С крепостной стены лили кипящую смолу, сбрасывали камни, но турки по трупам своих воинов лезли вперед и вперед.

Увидел младший брат, что одолевают враги, взял серебряный рог и затрубил. А турки уже взобрались на стены и теснили защитников крепости. И вдруг, словно из-под земли, появился старший брат-богатырь со своей дружиной. Пять минут прошло, десять — и турки побежали. Не могли они выстоять против силы воинов-богатырей.

Рассвирепел паша, узнав, что старший брат пришел на помощь. Но хитрый визирь посоветовал ему, не теряя времени, обрушиться на оставшуюся без защиты другую крепость. Снова забили барабаны, помчалось неприятельское войско к крепости старшего брата, полезли турки на ее стены. Но внезапно те, кто был впереди, в ужасе отпрянули и, бросая оружие, побежали назад. На крепостной стене в заколдованных доспехах стояли братья-богатыри.

Много лет не могли турки взять эти две крепости. Но постепенно гибли славные защитники, и наступил день, когда братья остались одни. И тогда турки снова пошли на штурм — сразу на обе крепости. Но никто не лил смолу с высоких стен, никто не встретил нападавших.

Три дня и три ночи искали турки братьев-богатырей, обшарили все уголки крепостей, но так никого и не нашли. Тогда они объявили по всей стране, что братья убиты. Однако народ не верил туркам. Старики говорили: настанет час, выйдут из подземелья братья-богатыри и сполна заплатят захватчикам за народное горе…

…Долго сидели Строев и Бурцев у старой крепостной стены. Трудно было без волнения смотреть на камни, — каждый из которых, умей он говорить, мог рассказать так много интересного. И только случайно глянув на часы, Бурцев ахнул, и все заторопились к машине…

Глава 6

Рабочий день в большом универсальном магазине подходил к концу. Продавец фотоотдела Хромов взглянул на часы и, не спеша, начал расстегивать синий халат. Фотолюбители, жившие в этом районе столицы, хорошо знали Илью Макаровича Хромова. Если нужно было посоветоваться, если не ладилось дело с новым увеличителем, если никак не удавалось сделать цветной снимок облаков, — шли к Илье Макаровичу. Знали: Хромов поможет. И он действительно всегда находил время терпеливо объяснить, дать дельный совет, порекомендовать новый состав проявителя. К нему с одинаковым уважением относились и мальчишки, щелкающие что попало дешевенькой «зеркалкой», и солидные фотокорреспонденты — обладатели шикарных аппаратов «Киев».

Книга жалоб, висевшая в фотоотделе универмага, давно уже превратилась в «книгу благодарностей». В самом деле: только за последние два года в ней было сделано почти семьдесят записей с восторженными отзывами покупателей о продавце Хромове. Работники универмага поговаривали: на следующих выборах в местные Советы надо выдвинуть кандидатуру Ильи Макаровича: и торгует он отлично, и покупатели его уважают, и общественник хороший.

После работы Хромов вышел на улицу и, придерживаясь левой стороны, медленно пошел навстречу людскому потоку. Время от времени он перехватывал нежные взгляды молодых женщин. Высокий, лет тридцати пяти с приятным открытым лицом, он невольно привлекал внимание.

Хромов умел хорошо одеваться: отлично сшитый костюм подчеркивал его стройность, ширину плеч.

На углу улицы Герцена Хромов остановился. Здесь он всегда поджидал автобус. Несколько минут Илья Макарович скучающе посматривал по сторонам, потом не спеша подошел к доске объявлений «Мосгорсправки». Десятка четыре объявлений заполняли витрину, тускло освещенную двумя небольшими лампочками.

Взгляд Хромова лениво переходил с одного объявления на другое… «Меняю квартиру…», «Продается фикус…», «Срочно нужно пианино…».

И вдруг лицо Хромова неожиданно изменилось. Исчезла ленивая и благожелательная усмешка, глаза внимательно вчитывались в каждую букву, вновь и вновь пробегали простое, ничем, казалось бы, не примечательное объявление. На стандартном бланке «Мосгорсправки» было напечатано: «Куплю радиоприемник “Минск” выпуска 1955 года, звонить по телефону Б-1-72-33 с шести до восьми вечера».

Уже давно прошел автобус, а Хромов все еще стоял у витрины объявлений. Только сиплый гудок второго автобуса вывел его из состояния задумчивости.

Хромов жил в небольшой квартире одного из новых домов на Калужском шоссе. В свое время Илья Макарович потратил немало усилий, чтобы сделать квартиру уютной. Тахту покрывал большой китайский ковер с изображением сказочного дракона. На тумбочках, изящно задрапированных бархатом, застыли бронзовые статуэтки. На письменном столе красовалась высокая, с фарфоровой подставкой, лампа. Голубой абажур окрашивал комнату в мягкие, приятные для глаза тона.

Но в этот, вечер Хромову было не до уюта, царившего в его квартире. Он даже не вытер ноги о новенький половик в передней. Илья Макарович снял и небрежно бросил пиджак на диван, затем, вытащив из шкафа чемодан, принялся укладывать вещи. Их было немного: костюм, плащ, смена белья, полотенце… Потом, опустив занавески и проверив, закрыта ли дверь, Хромов подошел к бронзовой статуэтке, сильным движением отбил фигурку «девушки» от основания, на котором она стояла. Быстрым движением он вынул оттуда пистолет и три обоймы.

Покупатели не узнали бы сейчас Илью Макаровича Хромова. Лицо его было сосредоточенным, движения — быстрыми. В глазах, вместо обычной доброжелательной готовности, светилась решимость. Впрочем, то, что делал Хромов, меньше всего напоминало бегство. Наоборот, со стороны казалось, человек получил долгожданный отпуск и спешит куда-нибудь в солнечный Крым.

Закончив укладывать чемодан, Хромов открыл средний ящик письменного стола. Среди многих фотопленок, аккуратно уложенных в коробки из-под папирос, Хромов выбрал одну. В ней не было ничего примечательного. Четырнадцать снимков — какой-то человек прогуливается по саду, тот же человек сидит у стола, снова человек возле бассейна. И только один снимок был сделан крупным планом. Стоило внимательно присмотреться, и в глаза бросались: прямой нос, густые брови, длинные белые волосы…

Днем по дороге на работу Хромов подошел к киоску «Мосгорсправки». Приветливо улыбаясь, он протянул сидевшей за окошком девушке объявление и смятую трехрублевку…

На работу Илья Макарович пришел точно в положенное время. Незадолго до обеденного перерыва он пришел к директору и положил на стол заявление с просьбой о предоставлении отпуска. На вопросительный взгляд директора Хромов доверительно ответил: «Понимаете, жениться задумал, нужно съездить»… Директор с удовольствием поздравил Илью Макаровича и тут же написал на заявлении: «оформить».

Остаток дня Хромов работал особенно хорошо. Покупатели подолгу задерживались в фотоотделе. У такого продавца — любезного, знающего и культурного, хочешь не хочешь, а обязательно что-нибудь купишь…

На следующее утро в витрине «Мосгорсправки» у автобусной остановки на углу улицы Герцена появилось новое объявление: «Продается радиола “Урал", выпуска 1956 года. Звонить по телефону К-2-58-63». Но человека, давшего это объявление, уже не было в Москве — несколькими часами раньше он вылетел в Тбилиси.

Глава 7

— Спи, Термо, спи! Уже третий час ночи…

Разноцветные — один зеленый, другой карий — глаза собаки смотрели вопросительно на Строева. Пес как бы хотел сказать: «А ты почему не спишь?»

Строев вздохнул и снова принялся за письмо. Две первые страницы «личного характера» были написаны очень быстро: стоило только подумать о Людмиле, и слова приходили сами собой. На этом следовало бы поставить точку. Но Строеву захотелось пересказать услышанную накануне легенду. И вот — третий час ночи, а все получается не так.

Строев с досадой отложил ручку, откинулся на спинку раскладного стула и, закрыв глаза, попытался вспомнить рассказ Гаришвили. «…Только две самые неприступные крепости еще держались»… Мысли путались, и лишь усилием воли Строев заставил себя сосредоточиться. «…Увидел младший брат, что одолевают враги, взял серебряный рог и затрубил». Внезапно возникла мысль: «А почему — затрубил? Ведь проще, скажем, зажечь огонь…» Строев попытался отогнать навязчивую мысль, но она упорно возвращалась. И возвращалась не одна — появлялись вызванные ею новые мысли.

Пес внимательно следил за взволнованным лицом своего хозяина. Строев встал, направился к выходу из палатки — будить Гаришвили. Но неожиданно передумал, подошел к кровати Ржевского, осторожно дотронулся до плеча профессора.

— Владислав Евгеньевич, проснитесь!

Ржевский привстал, машинально нащупал рукой лежащие на тумбочке очки.

— Что случилось?

— Вы не помните, Владислав Юрьевич, легенду о братьях-богатырях?

Профессор успокоился, глянул на Строева исподлобья слегка насмешливым взглядом.

— Ох, уж эти мне влюбленные! Далась вам эта легенда… Ну, завтра бы дописали письмо. Нужно же разбудить человека среди ночи.

— Это не для письма, профессор, — голос Строева был серьезен, и Ржевский сразу это почувствовал.

Косоуров тоже проснулся, присел на кровати, закурил и теперь прислушивался к разговору.

— Так что же вас интересует, Георгий Владимирович? — переспросил профессор.

— Скажите, Владислав Юрьевич, крепость, около которой мы находимся, это и есть крепость старшего брата-богатыря?

— Видите ли, — профессор на минуту задумался, — в основе легенды, бесспорно, лежит исторический факт, принято считать, что легенда действительно говорит об этой крепости. Леонид Миронович Серебряков, например, полагал, что именно ее и оборонял старший брат. Вторая крепость была на высотке, километрах в четырех отсюда. Но там почти ничего не сохранилось.

— Вам приходилось бывать на этой горке?

— Конечно, и не раз. А что вас заинтересовало?

— Еще один вопрос, Владислав Юрьевич. Есть поблизости отсюда какие-нибудь развалины других крепостей?

— Когда-то были. Но многие из них исчезли бесследно, другие похоронены под новыми постройками.

— Вы можете показать на карте, — нетерпеливо перебил Строев, — расположение этих бывших крепостей?

Строев принес карту, развернул ее и передал профессору.

— Вот, смотрите, — профессор вел карандашом по карте. — Здесь, например, был замок, а сейчас совхозный поселок. Вот в этом месте тоже когда-то были развалины крепости.

— Сейчас там тот самый «объект», о котором упоминал генерал Славинский?

— Правильно, — кивнул головой профессор. — Но почему это вас заинтересовало, Георгий Владимирович?

— Дело в том, товарищи, — Строев говорил теперь тоном совершенно убежденного человека, — что либо легенда неправильна, либо крепость младшего брата-богатыря никогда не была на той высотке.

— Почему? — в один голос спросили Ржевский и Косоуров.

— Если верить легенде, то турки стянули свое войско к крепости младшего брата. А это возможно только в том случае, если вторая крепость достаточно удалена. Иначе дружина старшего брата ударила бы туркам в тыл.

Профессор нерешительно почесал бородку.

— Гм… Соображение само по себе верное. Но, на мой взгляд, очень-очень косвенное. Вы как-то слишком доверчиво подходите к легенде. Нельзя же от нее требовать абсолютной точности.

— Есть еще одно соображение, — вставил Строев. — В легенде младший брат трубит в серебряный рог. Так? Но зачем трубить, если обе крепости на виду друг у друга? Звук рога может быть и не услышан за шумом битвы. Проще было, например, зажечь огонь.

— Это же легенда, Георгий Владимирович, — настойчиво повторял профессор. — Рог придуман для красоты.

— Сомневаюсь. Ведь смысл легенды в том, что между крепостями существовал подземный ход. Так? Теперь представьте себе, что подземный ход действительно есть. Слышимость в нем отличная, и достаточно нескольких воинов, расставленных на определенном удалении друг от друга, чтобы сигнал был передан на значительное расстояние.

Поглаживая бородку, профессор в раздумья смотрел на лампу, прикрытую простеньким абажуром. Строев и Косоуров ожидали его решения.

— Что ж, — сказал, наконец, Ржевский, — есть еще один довод в нашу пользу. Высотка сложена скальными породами. И с тогдашней техникой трудно было бы пробить в них подземный ход. Значит… — профессор подумал минуту-две. — Подождите-ка… Я, кажется, понимаю вашу мысль, Георгий Владимирович! Вторая крепость была там, где теперь завод!

— Да, — подтвердил Строев. — Не в четырех километрах на юг, а в восьми километрах отсюда на север.

— Неужели генерал был прав, связывая исчезновение Серебрякова с этим заводом? — задумчиво проговорил профессор.

— Если легенда верна и подземный ход существует, он ведет к заводу, — уверенно ответил Строев.

— Значит, нужно искать этот ход. Это очень важное звено в цепи нашей работы, — заключил Косоуров.

…В эту ночь в палатке начальника экспедиции свет горел до утра.

— Посмотрите на план крепости, — говорил профессор. — Внешняя стена очень сильно разрушена. Мы еще раз осмотрим ее, но шансы здесь невелики. В центре крепости — цитадель. Это то, что в русских крепостях называют кремлем. Сюда, в случае прорыва врага, уходили защитники крепости. Стена цитадели хорошо сохранилась. Целы и три башни — Южная, Центральная и Северная. У Центральной — известный вам вход в подземелье.

— Здесь и надо искать, прежде всего, — заметил Косоуров.

— Почему? — профессор поднял глаза.

— Алексей Петрович прав, — поддержал Строев. — Вход в подземелье не может быть расположен очень далеко. Он должен быть, так сказать, под рукой, чтобы при необходимости можно было бы без промедления им воспользоваться.

— Пожалуй, вы правы, — согласился профессор. — Мне вспоминаются подземные ходы в новгородских раскопках. Они начались с нижних этажей башен. Добро! Сейчас спать. А часа через полтора встаем — и за работу.

Глава 8

— Цени, Аркадий, дружбу, — шутил Гагарин. — С таким шиком еще никто на аэродром не приезжал. Шофером-то у тебя генерал-лейтенант!

— Это и плохо, — в тон ему, откликнулся Славинский.

Оба громко засмеялись. Водить машину Гагарин научился на Севере. Но одно дело пустынные северные дороги, где можно сто километров проехать и не встретить ни одного перекрестка, другое дело — московские улицы, скрещенные густой сеткой, со сплошной вереницей автомобилей, с толпой пешеходов на тротуарах.

Премудрости правил уличного движения так и остались для Гагарина нераскрытой тайной. И нередко случалось так, что свисток милиционера задерживал не по-городскому стремительный бег коричневого «ЗИМа». Увидев за рулем человека с погонами генерал-лейтенанта, постовые торопели, забывали привычные строгие слова, а Гагарин краснел, терялся еще больше и не знал, что делать. Не просить же, чтобы тебя оштрафовали!

Но сегодня можно было и не опасаться неприятностей. Широкое шоссе, ведущее к Внуковскому аэродрому, в этот ночной час было пустынно, и «ЗИМ» мчался со скоростью добрых девяносто километров.

Три дня назад был решен вопрос о том, кто мог вырезать лист из журнала «Природа и люди». Гурьев установил дату, по списку были определены фамилии двух человек, пользовавшихся журналом в этот день: пенсионера Ваграмова и продавца универсального магазина Хромова.

Просматривая комплект журнала, Славинский встретил под одной из статей фамилию Ваграмова — в то время он был садоводом и писал о разведении декоративных растений. Это объясняло, почему Ваграмов выписал журнал. Под подозрением оставался только Хромов. Когда на стол генерала легла справка об отпусках, взятых Хромовым за последние годы, подозрение усилилось. Судя по справке, за десять дней до исчезновения Серебрякова Хромов уезжал из Москвы в отпуск. Следующий отпуск, совпал по времени с исчезновением рукописей Серебрякова, переданных Майсурадзе.

За Хромовым установили наблюдение, и в первый же день удалось узнать много интересного: странное объявление, сданное в киоск «Мосгорсправки», внезапный отъезд в Тбилиси под вымышленным предлогом. К вечеру были получены новые данные: тщательная проверка показала, что Илья Макарович Хромов, житель Новосибирска, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, пропал без вести четыре года назад, отправившись в отпуск на Кавказ. Судя по фотографиям, настоящий Хромов был в общем похож на лже-Хромова — настолько, насколько можно судить по маленьким, неважного качества фотокарточкам на документах. И все-таки, разница, заметная специалистам, существовала. Она и изобличала лже-Хромова.

Его поездка в Тбилиси могла иметь прямую связь с «делом Серебрякова». Именно поэтому Славинский и решил вылететь в Тбилиси.

— Пока у нас две линии, — говорил Гагарин, сидевший за рулем. — И, к сожалению, они не пересекаются. Торн, исчезновение Серебрякова вблизи военного объекта, похищение рукописей Серебрякова — это одна линия. Вторая — вырезанный лист, Хромов, шифрованное объявление.

— Нельзя сказать, что эти линии не пересекаются, — возразил Славинский. — Лист, вырезанный Хромовым, и есть точка пересечения. Правда, пока непонятно, зачем ему понадобилось вырезать этот лист. Безобидная похвальба Штромберга, легенда, — вот, собственно, все, что там есть.

— Ты послал этот лист Косоурову? — перебил Гагарин. — Там на месте виднее.

— Послал копию, — ответил Славинский. — Они вчера закончили раскапывать подземный ход, вырытый Штромбергом, позднее завалившийся. Расчистили более тридцати метров — и ничего. Тупик. Дальше есть…

Фраза осталась незаконченной. Резкий свисток постового заставил Гагарина нажать на тормоз. Только сейчас Гагарин заметил, что машина проскочила на красный сигнал светофора.

— Проехали с шиком! — усмехнулся Славинский.

Гагарин огорченно развел руками.

Глава 9

Строев и Косоуров знали каждый камень старой цитадели, знали все ее закоулки. Не знали они только одного — как найти подземный ход. В конце концов, Ржевский снова начал сомневаться.

— Боюсь, что мы на ложном пути, — оговорился он за ужином. — У нас тоненькая цепочка умозаключений, и только. Если хотя бы одно звено ошибочно, все наши старания не приведут к цели.

Косоуров терпеливо повторял все доводы.

— Вспомните, Владислав Юрьевич, — заканчивал он, — что накануне исчезновения Серебряков рассказывал своим сотрудникам легенду о братьях-богатырях. Разве это случайность? И, наконец, в листе, вырезанном из статьи Штромберга, тоже была приведена легенда.

Строев не вмешивался в спор. Он был уверен в существовании подземного хода. Найти, найти во что бы то ни стало! Эта мысль не покидала его ни на минуту.

В субботу сотрудники экспедиции снова уехали в Батуми. Строев и Косоуров опять остались. Профессор поворчал, но тоже не уехал.

Ночью, когда Ржевский и Косоуров уже спали, Строев сидел у входа в палатку и вновь думал о неразгаданной тайне.

Что мог дать завтрашний день? Искать наугад явно не имело смысла. Оставалось одно — найти подземный ход путем логического анализа. Найти или вообще отказаться от поисков.

Луна вышла из облаков и плыла над башнями старой крепости. В лунном свете замок, разрушенный самым беспощадным врагом — временем, казался грозным и неприступным. Сейчас на башню выйдут братья-богатыри, затрубит серебряный рог… «Если бы я был строителем и защитником крепости, — думал Строев, — где бы я поместил вход в подземелье? Прежде всего, не внизу. Это слишком обычно и слишком далеко. Значит, скорее всего, в башне. И, опять-таки, не в нижнем этаже, а наверху, где никто не вздумает искать».

Закрыв глаза, Строев мысленно снова и снова поднимался по ступеням старых башен. Он потерял ощущение времени. Луна давно поднялась, свет ее из красноватого стал серебряным. Потом на востоке появилась красная полоска зари…

Утром, когда Ржевский вышел покурить, он увидел сидящего в легком дачном кресле Строева. На вопросительный взгляд профессора Строев поднялся, в раздумье проговорил:

— Подземный ход, о котором мы так много думаем, или вообще не существует, или он в бойницах башни.

Больше Строеву не пришлось объяснять. Ржевский давно обратил внимание, что бойницы — их было три в каждой башне — имели несколько большее сечение, чем в других крепостях, построенных в ту же эпоху. Мелкая деталь — она могла быть заметна только очень опытному археологу. Но и тогда она не вызывала никаких подозрений.

— Толщина стен в верхней части башни — четыре метра, — вслух рассуждал профессор. — Конечно, никому в голову не приходило залезать в бойницу. Правда, боковые и нижние стенки бойниц видны с лестниц. А вот верхняя…

— Там и должен быть вход, — подсказал Строев.

— Да, — согласился Ржевский. — Иначе он был бы замечен с лестницы. Кажется, вы правы. Давайте-ка будить Алексея Петровича.

…Первым к Центральной башне добежал Термоэлектричество, мчавшийся с таким видом, как будто он доподлинно знал, где именно начинается подземный ход.

Лучи восходящего солнца проникали в бойницы и облегчали осмотр их. Но ни в одной из трех бойниц Центральной башни вход обнаружить не удалось.

— Куда теперь? — спросил Косоуров, отряхивая пыль с костюма.

— На Северную, — ответил Строев. — Ближе.

У Строева была внутренняя уверенность, что подземный ход должен начинаться именно с Северной башни. Из трех башен старинной цитадели Северная была самой высокой.

Если поиски ведутся долго, находка, какая бы она ни была, кажется простой, обыденной. Лежа на спине, в одной из бойниц Северной башни, Строев увидел, что каменная плита над ним отделяется от других плит едва заметным зазором. Он нажал руками — плита, легко подалась, открывая вход в подземелье.

— Есть, — обычным голосом сказал Строев.

Грузному профессору пришлось снять пиджак: отверстие бойницы было очень узким. Термоэлектричество, оставшийся один на мрачной лестнице башни, поднял такой вой, что профессор, кряхтя, вернулся и втащил собаку в подземный ход.

Освещая карманным фонариком путь, Косоуров шел первым. Крутая лестница винтом вела вниз. Идти приходилось боком — тесный ход был устроен в стопе башни. Снизу тянуло сыростью, холодом.

Лестница окончилась. Фонарь Косоурова осветил широкий подземный ход.

— Я иду вперед, — отрывисто сказал майор, — вы — сзади, шагах в тридцати. Идите у самой стены. Здесь могут быть следы, их нужно сохранить.

Каждый звук, даже самый тихий, гулко отдавался в подземелье. Было слышно, как падают капли просачивающейся где-то подпочвенной воды.

Метров двести все шли молча. Потом Строев и Ржевский услышали, как майор что-то сказал и остановился. Они не спеша подошли к Косоурову. Майор стоял у большой ниши, сделанной в стене. Под каменными сводами ниши стояли четыре кованых сундука. Один из них был открыт. Рядом валялся сбитый замок. Но фонарик майора светил в другую сторону — здесь лежал покрытый плесенью и пылью пиджак.

— Боже мой, — дрожащим голосом проговорил Ржевский, — это же костюм Леонида Мироновича!

Он поднял пиджак и сейчас же выпустил его из рук: на сером материале чернели ржавые пятна засохшей крови.

— Ножом в спину, — тихо сказал майор.

Строев поднял ковер, лежащий в сундуке. Глаза у Ржевского заблестели.

— Рукописи! — воскликнул профессор и, развернув один из свитков, добавил: — Первая половина пятнадцатого века! Хорошо сохранился. Какая находка! Но… Леонид Миронович… Значит, здесь его и убили…

Термоэлектричество, притихший и, казалось, испуганный непривычной для него обстановкой подземелья, неожиданно завыл, и вой его — мрачный, унылый — заполнил всю подземную галерею. Строев нагнулся, чтобы поймать собаку и заставить ее замолчать, но она вдруг рванулась вглубь подземного хода. Окликнуть пса Строев не успел: шагах в сорока, там, куда убежал Термо, блеснул яркий огонь взрыва, и в лицо ударила тугая взрывная волна.

— Мина! — воскликнул Строев.

Давно уже затихло гулкое эхо взрыва, а Косоуров все еще стоял, напряженно прислушиваясь, и лицо его в электрическом свете фонарика казалось мертвенно бледным. Потом он облегченно вздохнул, и то, что он сказал, объяснило его спутникам подлинную меру опасности:

— Если подземный ход ведет к заводу и там заложена взрывчатка, эта мина могла быть соединена с основным зарядом. Тогда на воздух взлетел бы весь завод…

— Может быть, впереди люди? — спросил Строев.

Косоуров хотел что-то ответить, но Строев дернул его за рукав. Шаги! В тишине подземелья отчетливо слышались шаги. Но не впереди, откуда их можно было ожидать, а сзади, со стороны входа.

Майор потушил фонарик, втолкнул профессора в нишу. Косоуров и Строев, на всякий случай, вынули пистолеты. Шаги стали увереннее, ближе. Теперь можно было разобрать — шло несколько человек. Вспыхнул луч карманного фонаря — люди приближались. Строев почувствовал, как поднимается рука майора. И вдруг из темноты прозвучал спокойный голос генерала Славинского:

— Не вздумайте стрелять, майор.

Косоуров включил фонарик. Шагах в двадцати от ниши стояли Славинский и два офицера разведки.

— Нельзя было оставлять вход без охраны, — сказал Славинский майору.

— А как вы нас нашли? — с удивлением спросил Ржевский.

— Ну, это несложно, — усмехнулся генерал. — В палатке башни остался горячий чайник, значит, далеко вы не ушли. А на площадке башни лежит ваш пиджак. И, наконец, взрыв. Что произошло, майор?

— Собака подорвалась на мине, шагах в сорока впереди, — ответил Косоуров. — К счастью, мины не блокированы.

— Вторая ошибка, — упрекнул генерал, — нельзя рассчитывать на счастье.

— Посмотрите, что мы обнаружили, — голосом, дрожавшим от волнения, подозвал Славинского профессор. — Это костюм Серебрякова.

Генерал молча осмотрел пиджак, разрезанный сзади ударом ножа.

— Теперь вперед, — заключил Ржевский.

— Ни в коем случае! — Твердо возразил генерал. — Ход может быть заминирован на всем протяжении. Вызовем саперов. Кроме того, нужно, на всякий случай, вывести людей с территории завода. А сейчас — назад!

Саперы выехали через два часа. Генерал был прав — подземный ход оказался заминированным почти на всем протяжении. Первая мина, на которой подорвалась собака, была заложена с наспех зарытым трупом Серебрякова. В течение дня саперы обезвредили еще три десятка мин. Следом за саперами шел Ржевский. В подземном ходе хранились драгоценные для археолога вещи: старинное оружие, домашняя утварь, пергаментные рукописи тысячелетней давности.

К вечеру генерал и его спутники смогли пройти до конца подземного хода. Здесь в потолке были пробиты отверстия, в которых шли провода к забетонированному в стене пульту.

Генерал долго стоял в раздумье, потом коротко сообщил:

— Над нами завод!

— Но заряды невелики, — заметил Ржевский. — Разве они могут причинить серьезный вред?

— Они должны играть роль первого камешка, который вырастет потом в лавину, — ответил в тон ему Славинский. — Сверху резервуары с горючим и окислителем. Достаточно самого небольшого взрыва, чтобы вызвать катастрофу.

Строев, рассматривавший пульт, подозвал генерала:

— Аркадий Степанович, здесь радиоприемник с выведенной куда-то антенной.

— Я ожидал этого, — ответил генерал. — Нельзя же было держать тут человека. Где-нибудь, за тридевять земель, будет включен передатчик, радиоволны помчатся к антенне, приемник, настроенный на определенный шифр, включит реле, и тогда — взрыв.

— А если сейчас кто-то уже подходит к передатчику? — с волнением спросил Ржевский.

— Не беспокойтесь, Владислав Юрьевич, — улыбнулся генерал. — По-видимому, это, произойдет не так скоро. Человек, вырезавший в свое время лист из статьи Штромберга, несколько часов назад выехал сюда из Тбилиси. Надо полагать, едет он для проверки. Так сказать, генеральная инспекция. Взрыв может произойти только потом. А через час все это будет обезврежено.

— Еще один вопрос, Аркадий Степанович: почему они раньше не взорвали завод? Ведь все подготовлено.

Генерал подумал, подошел к пульту, ответил:

— Да, готово. Но, кроме взрыва, им, по-видимому, важен еще и политический резонанс. А через две недели — Октябрьский праздник.

Помолчав, генерал добавил:

— Мы отсоединим реле от детонаторов. Приемник будет работать по-прежнему. Проверим, когда и откуда поступят сигналы.

Глава 10

В многолетней практике генерала Славинского это был первый случай, когда диверсант, пойманный, в сущности, на месте преступления, вел себя так уверенно и спокойно. Лже-Хромов курил, откинувшись на спинку стула, небрежно закинув ногу за ногу. На лице его не отражалось ничего, кроме наслаждения хорошей папиросой. На Славинского он смотрел без малейшего волнения и, как казалось, даже с некоторым доброжелательством.

Славинский, прекрасно умевший разбираться в людях, понимал — спокойствие это не наигранное, преступник явно на что-то рассчитывает. И среди многих возможных линий допроса генерал выбрал ту, которая в данном случае была самой верной.

— Давайте говорить откровенно, Хромов, — сказал Славинский. — Час назад вы пойманы в подземелье с поличным. Оружие ваше приобщено к вещественным доказательствам. Сейчас в нашем распоряжении имеются все материалы для предъявления вам серьезного обвинения. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

— Вполне, господин генерал, — с улыбкой ответил лже-Хромов. — Шпионаж и намерение совершить диверсию. Квалификация точная.

— Кроме того, — продолжал Славинский, — вам грозит еще и обвинение в убийстве профессора Серебрякова.

— О, это уже лишнее!

— Возможно, — согласился генерал. — Поэтому в ваших же интересах содействовать скорейшему расследованию всех обстоятельств дела.

— В определенной мере я и собираюсь это сделать, — вставил лже-Хромов.

— Почему только — «в определенной мере»?

Генерал уже догадывался, на что рассчитывает диверсант.

— Все, что непосредственно касается моего дела, я вам выложу, — неторопливо, взвешивая каждое слово, начал лже-Хромов. — Это, действительно, в моих интересах. Зачем мне нужны лишние обвинения? А вот вторая часть моих показаний будет зависеть от вас. Я располагаю весьма важными для вас сведениями. Если я буду уверен в том, что мне не грозит расстрел, вы получите эти сведения.

Догадка Славинского оказалась правильной: диверсант собирался поторговаться.

— Хорошо, — спокойно ответил генерал. — Давайте начнем с первой части показаний.

— Я бы предпочел изложить их на бумаге собственноручно.

— Пожалуйста. Это ваше право. Но мне хотелось бы сейчас в общих чертах знать их сущность.

Лже-Хромов подумал, потом кивнул головой:

— Что ж, вкратце могу рассказать и сейчас. Вы, действительно, много знаете?

Вопрос был задан бестактно, но именно поэтому генерал понял — преступник будет говорить правду.

— Да, много. Например, то, что вы не Хромов. Знаем и об экспедиции фон Штромберга. Знаем даже дату, когда вы вырезали лист из журнала «Природа и люди» — девятого сентября прошлого года. Достаточно?

— Да, кое в чем вы осведомлены неплохо.

Диверсант закурил новую папиросу и начал рассказ:

— Моя настоящая фамилия Штромберг. Юлий Карлович Штромберг. Экспедиция в Аджарию была организована моим отцом, любителем археологии. Я не буду сейчас говорить, как именно ему удалось найти подземелье. Достаточно сказать, что на это ушло семь лет. К сожалению, никаких ценностей отец взять не успел: в Грузии была установлена Советская власть. С риском для жизни он успел в последний раз пробраться в крепость и замуровать вход в подземелье.

Штромберг помолчал, как бы вспоминая, потом продолжил:

— Потянулись годы ожидания. Отец бедствовал, но терпеливо ждал, что в России будут восстановлены старые порядки. А годы шли. Я родился уже в эмиграции, в маленьком американском городке Гримсби. Из последних средств отец устроил меня в Нордхоффский университет. В день моего совершеннолетия он раскрыл мне тайну подземелья. Отец рассчитывал, что немцы победят в войне, и когда советские войска вступили в Берлин, тяжело заболел. Ему уже не суждено было поправиться. Тяжелое нервное расстройство перешло в помешательство — отец умер в больнице. Я не спал ночами, мысли не давали покоя: в подземелье лежали ценности на миллионы долларов, а я должен был экономить каждый цент… Одному мне было не добраться до сокровищ; я начал искать компаньонов. Меня познакомили с одним господином. Потом я узнал, что это был руководитель разведывательного центра. Три года назад подводная лодка высадила меня на побережье Аджарии…

Лже-Хромов закурил новую папиросу, затянулся, спокойно продолжил:

— Вблизи крепости оказался лагерь археологов. Пришлось пробраться туда ночью. Мы — со мной были три американца — отыскали замурованный вход, открыли его и проникли в подземелье. Меня интересовали только сокровища, но руководитель разведывательного центра поставил условие: я должен помочь подготовить взрыв завода, построенного над подземным ходом. Три недели мы бурили шпуры, закладывали взрывчатку. Однажды мои спутники натолкнулись в подземелье на постороннего человека и убили его. По документам я узнал, что это был профессор Серебряков. Мы понимали, что наверху ведутся поиски, больше недели отсиживались в подземелье. Потом американцев забрала подводная лодка, а я — с документами Хромова — направился в Москву. По договоренности с разведкой я должен был жить в России до взрыва завода. Мы условились, что, увидев сигнал — объявление в одной из витрин «Мосгорсправки», — я выеду в Аджарию и помогу перегрузить на подводную лодку ценности из подземелья. Объявление появилось три дня назад и содержало указание, что взрыв намечен на седьмое ноября.

— Зачем вы выкрали рукописи Серебрякова у Майсурадзе? — спросил генерал.

— Я опасался, что в них могло быть упоминание о подземном ходе. С этой же целью я вырезал лист из старой статьи отца. Там приводилась легенда, которая могла выявить, какую именно цель преследовала экспедиция.

— Когда должна прибыть подводная лодка?

— В ночь на шестое ноября, после того, как я, убедившись, что все в порядке, дам объявление в справочной витрине на Плехановском проспекте в Тбилиси.

— Текст объявления?

— «Срочно продается хорошо сохранившийся комод красного дерева… Звонить по телефону 3-54-12».

— Вы понимаете, насколько усугубит вашу вину попытка дать неправильные показания?

Штромберг бросил потухшую папиросу в пепельницу, кивнул головой:

— Все, что я сказал, — абсолютно точно.

— Хорошо. Теперь вторая часть показаний.

Штромберг улыбнулся.

— О, господин генерал! Мы пока еще не договорились. Мне нужна полная гарантия того, что я останусь жив. Только тогда…

Славинский помедлил, потом нанес хорошо рассчитанный удар.

— Ну что ж, обойдемся и без этих показаний. Все, что вы можете сказать о бывшем профессоре Нордхоффского университета Уолтере Торне, мы уже знаем.

Удар попал в цель. Штромберг вздрогнул, чуть заметно побледнел, удивленно глянул на Славинского.

— Сядьте, Штромберг, — приказал генерал. — Как видите, торг не состоялся.

Штромберг сел.

— Вы не можете знать всего. Только мне известно, где хранятся фотографии Торна…

— Слушайте, Штромберг, — голос генерала вдруг зазвучал в полную силу. — Если вы хотите смягчить свою вину, — сами, без всяких оговорок, расскажите, что вы знаете о Торне. Вот так.

Взгляд Штромберга встретился со взглядом генерала. Несколько секунд оба молчали, потом Штромберг отвел глаза и нерешительно сказал:

— Мне надо подумать…

Генерал нажал кнопку звонка.

— Хорошо, подумайте!..

Эпилог

В полдень седьмого ноября к «складу номер четыреста семьдесят два» подъехала машина. Скрытый в стене телепередатчик выхватил и перенес на экран в кабинете Торна лицо высокого гостя. Торн поспешил навстречу и встретил гостя у лифта.

— Рад видеть вас, генерал, — пожимая протянутую руку, сказал Торн.

От него не укрылось то возбужденное настроение, в котором находился высокий гость. И когда дверь кабинета плотно закрылась, Торн спросил:

— Начинается?

Генерал покачал головой.

— К сожалению, еще нет. Для войны сейчас неподходящий момент. Но вашу операцию мы проведем — решено ее не откладывать. Действуйте, Торн.

— У меня все готово. Неделю назад мой агент из Тбилиси радировал, что Штромберг вывесил в установленном месте объявление. Это значит, что все подготовлено к взрыву, и Штромберг ждет подводную лодку.

— Лодка выслана?

— Нет. Я не хочу вывозить Штромберга из России — он еще пригодится. Что касается антикварного старья в подземелье, то оно меня нисколько не интересует.

— Отлично. Не пора ли начать?

Торн посмотрел на часы.

— Сейчас в заводском клубе что-нибудь вроде праздничного бала. Пожалуй, самое время.

Он подошел к холодильнику, вынул высокую бутылку с серебряной наклейкой, наполнил хрустальные бокалы. Потом неуловимым движением открыл сейф — средний из трех — и взялся за ключ радиопередатчика.

Когда все было кончено, Торн, сияющий, поднял бокал. В тишине кабинета раздался мелодичный звон хрусталя…

Радиоволны не знают пограничных столбов и, сорвавшись с антенны, они через сотую долю секунды уже летели над просторами нашей Родины, врываясь в трансляцию праздничных концертов, перебивая торжественные голоса дикторов. Радиослушатели, случайно поймавшие эти сигналы, досадливо морщились. Но четыре буквы предназначались не для них.

Шифрованный сигнал коснулся острого жала выведенной в скалах и тщательно замаскированной штыревой антенны. Укрытый в старинном подземелье, приемник, равнодушный к музыке и голосам, отозвался на шифр, замкнул контакт, слабый ток поступил к реле и оттуда — усиленный — рванулся к детонаторам. Но детонаторов уже не было. А вместо взрыва в просторной комнате одного из батумских зданий раздался самый обыкновенный телефонный звонок. И голос — тоже спокойный и обыкновенный — произнес:

— Товарищ генерал, сигналы поступили две минуты назад. Переданы четыре буквы: эс-ка-эр-де…

…Утром десятого ноября над лагерем археологов появился двухмоторный самолет. Он сделал круг над палатками. Строеву, сидевшему у окна кабины, казалось, что он даже разглядел лицо профессора Ржевского.

Спустя несколько минут самолет уже летел над огромным заводом. Славинский, Строев и Косоуров молча смотрели, как внизу мелькали ажурные контуры крекинг-установок, серебристые круги резервуаров, тонкая паутина нефтепроводов.

Завод работал.

Самолет приветственно покачал крыльями и взял курс на Москву.

Иосиф Исерович Маляр

Дело № 12к

Научно-приключенческая повесть

Рис. С. Губницкого

Газета «Вперед»; Орган Загорского ГК КПСС и Загорского городского Совета депутатов трудящихся; №№ 121, 124, 127, 130, 133, 136, 139. 1974 г. Загорск.

1. Ночной пожар

Сергея разбудил тревожный звон рельса. Он выскочил из палатки и сразу увидел яркое зарево, которое, казалось, охватило полнеба. Горели бочки с бензином, растерянные шоферы бегали вокруг машин, не зная, что делать. Дядя Тимофей, пожилой рабочий, бил короткой лопаткой о кусок рельса, словно этим можно было вызвать пожарную команду сюда, в далекие степи Центрального Казахстана, за полторы тысячи километров от Алма-Аты.

Сергей бросился к месту пожара.

«Горючее! — эта мысль мелькнула словно молния. — Придется застрять в степи, ждать помощи…»

Пробегая мимо палатки начальника партии, который накануне улетел в Караганду по срочному вызову, Сергей на мгновение остановился. Он не сразу догадался, в чем дело. Ведь вчера вечером он сам тщательно застегнул дверь палатки, а сейчас она была откинута и аккуратно прицеплена к колышку. В эти предрассветные часы особенно ярко выбивался из палатки тонкий луч фонарика.

Мгновенный озноб охватил тело. Между лопатками пополз неприятный холодок. И, не добежав до места, где пылали две бочки с бензином, Сергей ринулся в палатку начальника.

Сейф! Карта!

В глазах словно остановилась раскрытая, покосившаяся дверца стального несгораемого сейфа. Верхний тайник был открыт…

Сергей, еще не веря в случившееся, заглянул вглубь сейфа и тут же обессиленный опустился на койку. Произошло самое страшное: исчезла карта района «икс».

В раскрытую дверь заглядывали чумазые рабочие геологической партии, лица их были покрыты налетом густой жирной копоти, они еще не остыли от переживаний борьбы с пожаром. Прибежали две девушки-практикантки. Одна из них, светловолосая, синеглазая Леночка, студентка третьего курса университета, испуганно вскрикнула, и этот возглас вернул Сергея к жизни. Он быстро встал, пальцы сжались в кулажи, и так недобро взглянул на людей, что они невольно попятились.

Надо было принимать срочные чрезвычайные меры. Под угрозой оказалась вся цель экспедиции, важная государственная тайна попала в руки преступников. А то, что это были преступники, Сергей уже не сомневался. Пожар оказался обыкновенной инсценировкой, чтобы отвлечь внимание от главного.

Надо проверить, все ли на месте!

И вот уже по цепочке передается приказ главного инженера партии:

— Всем собраться возле палатки начальника.

Впрочем, весть о несчастье и так привела сюда всех членов этой специальной геологической партии. Они еще не понимали размеров случившегося. Ведь только два человека знали, что значит эта геологическая карта, на которой точными и конкретными знаками были определены все разведанные районы, обозначены запасы той руды, которую за океаном жадно называют «стратегическим сырьем» и которая в нашей стране служит делу мира.

Второй год работал в этой партии Сергей Кравцов, но в первый раз сотрудники его видели таким мрачным и настороженным.

— Проверьте людей, все ли на месте.

Громадный, добродушный Степан Иванович, командир механизированной бригады, как он себя называл, деловито тыча в грудь каждого из шоферов, пересчитал их.

— Все восемь на месте, — прогудел он басом.

— Рабочие все здесь, — раздался чей-то голос.

Инженеры и коллекторы стояли рядом с Сергеем, и он успел их сам пересчитать, когда подошел завхоз и, переминаясь с ноги на ногу, виноватым шепотом сообщил:

— У меня повара пропали.

— Как!

Кравцов сразу попытался мысленно представить обоих кашеваров, которые неприхотливо, но сытно кормили геологов.

Он вспомнил, как поспорил из-за них с начальником партии, Алексеем Петровичем. Это было ранней весной, три месяца назад, когда первые клейкие листочки жадно ловили солнечный свет, показались перелетные птицы, и готовились в дальнюю дорогу неутомимые «землепроходцы» — геологи. В такие дни возле громадного серого здания на улице Фурманова в Алма-Ате появляются многочисленные группы людей. Они часами лениво покуривают на скамейках в чахлом сквере с редкими кустиками, рассказывают друг другу истории из своей жизни, охотно знакомятся и бегают на соседний угол за папиросами.

Разными путями привела их судьба к этому зданию. Один приходят наниматься на работу, чтобы попутешествовать вдоволь, посмотреть новые края, побродить неизведанными тропами; других, а таких тоже немало, тянет к себе длинный рубль, и они широко раскрывают глаза, когда слушают рассказы бывалых людей о больших заработках, у них пересыхает в горле и словно в тумане мелькают рубли, десятки, сотни…

Разные люди приходят сюда, но эти двое выглядели здесь непривычно, держались особняком. На каждом — добротный синий костюм, шелковые рубашки с замочком, крепкие новые ботинки, не износить вовек.

Сергей и сам не знает, почему его потянуло к ним.

— В экспедицию собираетесь?

— Вы уже пятый спрашиваете, — лениво, не поворачивая головы, ответил молодой, с хмурой ухмылкой взглянув на собеседника.

Старший товарищ, чисто выбритый мужчина лет 45, с серыми пристальными глазами, дернул его за рукав и ответил более вежливо:

— Вася злится, что все спрашивают, и никто не берет. Посмотрят документы — и в сторону.

— А в чем дело?

— Не доверяют. Из заключения мы. Вася за хулиганство отбывал наказание, а я за растрату. И специальность у нас обоих самая женская — повара мы.

Сергей хотел возразить, но не успел, кто-то панибратски стукнул его по плечу.

— Здорово, друг.

Встреча была не из приятных. Альфред Георгиевич, низенький полный человечек, с розовой лысиной, которую он тщательно зачесывал поредевшей прядью волос, появился как из-под земли. Кравцов с ним встречался год назад в актюбинских степях, где Альфред Георгиевич преувеличенно шумно исполнял обязанности завхоза. У него случилась какая-то некрасивая история, и коллектив был рад избавиться от жуликоватого хозяйственника.

Сергей немного брезгливо пожал потную ладошку Альфреда Георгиевича и тотчас сунул руку в карман, чтобы незаметно вытереть.

Злые огоньки зазмеились в глазах бывшего завхоза, но он смолчал и с наигранной веселостью воскликнул:

— Как живем-можем?

Кравцов не успел ответить, издевательский голос сзади пропел:

— Вот нас на работу вербует, а мы не соглашаемся.

Альфред Георгиевич испуганно взглянул на громадный белокурый чуб, закрывший правый глаз плечистого парня, и потянул Сергея за рукав в сторону.

— Помилуй Бог, кого ты берешь!.. Ведь это соловьи-разбойники. Будь с ними поосторожнее.

Внезапно гнев охватил Сергея.

— А ты чего суешься, сам лучше, что ли? Эти люди уже осознали свои ошибки, были наказаны, они чисты перед людьми и своей совестью.

Он решительно шагнул к поварам.

— Беру обоих. По этой записке вас оформят в отделе кадров. Поспешите…

Так в дружном коллективе геологов оказались Василий Клыков, бывший хулиган с уличной кличкой «Клык», и добродушный, незаметный Иван Сергеевич Зенин, который одним словом мог утихомирить буйного товарища. Наверное, Васька уважал его за трезвый ум, за начитанность.

Когда поздним вечером съезжались в центральный лагерь геофизические установки, коллекторы заканчивали свою кропотливую возню с кусками руды, и тихо начинала мелодию гитара Кости Лебедева, пилота с разведывательного ЯКа, Иван Сергеевич одевал простые очки в железной оправе и четко, по слогам читал последние известия до поздней ночи.

Сонные рабочие из ближайших палаток вполголоса чертыхались, мечтательно обещали какому-то грамотею разбить очки и при этом задеть ухо, но потом опять засыпали, а громкий голос Ивана Сергеевича продолжал пугать серых песчаных ящериц…

…Все это Сергей вспомнил ярко и отчетливо. События последних дней пронеслись перед взором, как на освещенном киноэкране.

«Проходимцы», — с ненавистью подумал Кравцов.

Надо было передать о случившемся на центральную базу. Он решительным шагом направился к одноместной палатке, которую ее владелец, радиотехник Сеня Кизнер, огненно-рыжий одессит, отличный радист и любитель веселых песенок, гордо величал радиорубкой.

Сеня поднял глаза, полные слез и тоски.

— Я бы их задавил своими руками! Это же надо такое натворить, — и он молча показал на обломки радиоаппаратуры.

— Сеня, Сенечка, сделай все, что можно, — бросился к нему Сергей. — Надо немедленно сообщить.

— Два дня работы, — мрачно ответил радист.

Кравцев вырвался из палатки, и брезентовые двери резко хлопнули, как парус, наполненный внезапно ветром. Он подбежал к палатке начальника, где тщательно укрытый старым плащом стоял М-72 с коляской, неплохой мотоцикл, уже изрядно потрепанный на степных просторах.

«Если по 70 км в час выжимать, то за несколько часов успею в город. Надо захватить хлеб, консервы, флягу с водой не позабыть. Брать ружье или нет?» — гулко стучали мысли в голове, пока Сергей шарил в тумбочке, разыскивая ключ.

Через полчаса, когда солнце больно хлестнуло жаркими лучами по палаточному городку, все было готово к отъезду.

Пыльный столб, казалось, поднялся до ярко-синего неба, взревел мотор — и мотоцикл двинулся в дальний путь. Несколько человек, провожавших Сергея, постояли, пока не исчезла вдали черная точка, и не растаял в воздухе натужный рев мотора, работавшего на предельных оборотах. Потом молча разошлись по палаткам.

…Проселочная дорога ложилась серой лентой под колеса мотоцикла. Треск выхлопной трубы сливался в один стреляющий звук. Напряжение гонки отодвинуло назад, в пространство, мрачные и горькие мысли.

Дорога свернулась петлей, огибая кустарники карагача. Здесь был родник. Сергей мельком взглянул в сторону и сразу нажал на ручной и ножной тормоз. На песке темнела человеческая фигура.

Кравцов подошел поближе. Он нагнулся, потряс за плечо человека и потом, решившись, перевернул его на спину. Сергей невольно вскрикнул.

Перед ним, неловко подвернув руку, лежал Васька «Клык». Открытые глаза застывшим взглядом смотрели в бездонное небо. Повар был мертв.

2. Дело № 12/к

Только к вечеру Сергей добрался до Караганды. Он въехал в город со стороны Михайловки, промчался мимо парка, где собиралась в этот предвечерний час нарядная публика, мазнул светом фары по громадным витринам магазинов и резко затормозил возле здания облисполкома. Справа из-за летнего кинотеатра замигала красными лампочками новая телевизионная мачта, вечерние сумерки окутали город.

Большое совещание по вопросу развития производительных сил Центрального Казахстана шло третий день. Один за другим инженеры и хозяйственники, ученые и партийные работники поднимались на трибуну и с гордостью рассказывали о перспективах развития этого богатейшего края, делились планами и мечтами.

Участники совещания и не заметили, как солнце спряталось за здание областной типографии, и вечер украдкой заглянул в зал.

Наконец, секретарь обкома партии одной шутливой репликой прекратил горячие прения, объявил перерыв до следующего дня, и все шумно потянулись к выходу, разыскивая в карманах папиросы и спички.

Почти каждый с удивлением и любопытством поглядывал на запыленный и измятый костюм мужчины, который сидел в приемной, мрачно рассматривая картину над столом технического секретаря.

Начальник геологической партии выходил одним из последних. Он даже не сразу обернулся, когда Сергей его негромко окликнул.

— Вот уж не ожидал… — весело начал он, но осекся на полуслове, встретив взгляд Кравцова.

— Алексей Петрович, карта пропала, — едва шевеля губами, почти беззвучно прошептал Сергей.

— Что?! — Громадная рука схватила Кравцова за грудь и, встряхнув, подняла с дивана. — Ты понимаешь, что говоришь?!

Но когда увидел, что его главный инженер, обычно неспокойный и ершистый человек, которого он, откровенно говоря, недолюбливал, молча наклонил голову и прикусил до крови губу, то сразу и бесповоротно поверил в несчастье.

— Надо действовать, и немедленно. Сейчас поедем в Комитет государственной безопасности. Ах, да ведь уже вечер… Что делать? Придется звонить домой.

Он взглянул на список телефонов, лежащий под стеклом, и медленно, преувеличенно старательно вталкивая громадный палец и вертушку, набрал номер.

— Кенес Булатович, хочу к вам в гости зайти, случилась беда.

Сергей на расстоянии услыхал, как спокойный твердый голос с едва уловимым акцентом сказал:

— Милости просим, я в новом доме живу, на улице Ленина, там, где комиссионный магазин…

…Подполковник сам открыл дверь. На шее у него сидел краснощекий мальчишка лет пяти. Он весело смеялся.

— Вот, сам хозяйничаю, — немного смущенно объяснил Кенес Булатович. — Жену прямо из мединститута вызвали в район на срочную операцию, а я остался с сыном. Алмас, иди поиграй в своей комнате.

Через минуту перед геологами сидел внимательный и сосредоточенный человек, готовый выслушать и помочь. И все время, пока Сергей сбивчиво, волнуясь, излагал события последнего дня, подполковник Мухамеджанов сидел молча, ничем не высказывая своего отношения, и только черные умные глаза выдавали напряженную работу мысли.

— Вы говорите, что взяли тело Василия Клыкова с собой? Это интересно. Осматривали, нет? Побоялись? Ну и правильно. Только могли напортить. Сейчас я вызову работников научно-технического отдела, и проведем экспертизу.

Он задумчиво постучал костяшками пальцев по столу и спросил:

— Почему они так торопились? Неужели ждали вашего отъезда, Алексей Петрович?

Сергей вспыхнул, жаркий румянец обиды выступил на скулах, но он смолчал.

Начальник партии, обдумывая каждое слово, медленно сказал:

— Видите ли, неделю назад мы закончили всю работу по составлению карты, получены очень интересные и ценные данные. Но вот как об этом могли узнать посторонние — ума не приложу.

— Ну, здесь, кажется, придется приложить ум нашим работникам, — шутливо заметил подполковник. Он уже успел переодеться и вызывал дежурную машину.

Сынишка выскочил, обиженно надув губы, и протянул:

— Опять уходишь, а говорил — весь вечер играть будем.

— Надо, Алмасик, надо, бала родной, — подполковник нагнулся, звонко чмокнул ребенка в щечку и, постучав в соседнюю дверь, попросил:

— Присмотрите за моим человечком.

Соседка притянула к себе Алмаса, который готовился зареветь, а подполковник уже спешил к машине, сигналившей во дворе. Геологи еле за ним успевали.

Старший лейтенант Сергиенко коротко и деловито докладывал результаты осмотра.

— Клыков убит выстрелом в спину. Все документы исчезли. Только в подкладку пиджака завалилось письмо из Усть-Каменогорска, от девушки. В руке был зажат шелковый платочек с вышитой меткой «О. Я.»

Сергей вздрогнул, и чуть не прослушал пояснение сотрудника КГБ.

— Платочек пахнет «Белой сиренью».

— Вы, кажется, Юрий, даже какую-то работу пишете по исследованию различных запахов и смесей, — поинтересовался Мухамеджанов.

Старший лейтенант смущенно улыбнулся.

— Да, товарищ подполковник. Кстати, одежда Клыкова посыпана табаком. Это для того, чтобы собака не взяла след.

— Квалифицированный почерк. Работал мастер своего дела. По каким линиям будем вести расследование?

Кенес Булатович повернулся к геологам и извиняющимся тоном предложил отдохнуть в приемной. Когда Сергей и Алексей Петрович вышли, он внимательно посмотрел на работников управления.

Старший лейтенант Сергиенко сидел прямо, немного скованно. Он знал, что свое дело закончил и не торопился высказывать мысли, предположения. На холеном, гладко выбритом лице даже появилась легкая тень скуки.

Толя Скворцов, молодой парень, которого недавно в порядке повышения перевели из милиции на сложную оперативную работу, тянул руку вверх, словно на уроке в школе. У него было наготове не менее десятка вариантов поисков преступника.

Высокий, чуть сутулый майор Кузьмин, был одним из самых опытных оперативников; годы работы в органах безопасности приучили его к тщательному анализу событий, к выдержке и хладнокровию.

— Ваше мнение, Павел Семенович?

— Французы говорят в таких случаях — ищите женщину. Кажется, на этот раз пословица подталкивает нас на правильный путь.

Еще до войны майор Кузьмин закончил факультет французского языка в Харьковском пединституте. В годы сражений он был тесно связан с летчиками эскадрильи «Нормандия», попутно изучил английский язык. Причем настолько основательно, что пилоты союзной авиации, совершавшие челночные полеты над землей врага, встречая на аэродроме военного переводчика, неизменно задавали ему шутливый вопрос: «В какой части Англии вы жили?»

Затем майор Кузьмин работал в комиссии по возвращению пленных немцев на Родину, очутился в Караганде, да так и остался жить в этом новом шахтерском городе.

Словно нащупывая путь в кромешной тьме, он высказывал медленно и осторожно свои мысли.

— Необходимо узнать, чей платок был в руке Клыкова. Это легко сделать, расшифровав монограмму. «О. Я.» — довольно редкие инициалы. Мы не знаем, что произошло между преступниками, почему прозвучал выстрел в степи. Следовательно, надо выехать на место происшествия.

— Письмо! Письмо забыли, — не вытерпел Толя Скворцов.

— Нет, не забыл. По этому адресу необходимо послать сотрудника. Ну, а остальные оперативные меры — обычные.

— Москва, товарищ подполковник, — дежурный по управлению заглянул в дверь.

Кенес Булатович быстро прошел в соседнюю комнату.

— Да, это я товарищ генерал. С Алма-Атой уже говорил. Приказано доложить вам лично. Исчез очень важный документ. Гриф «совершенно секретно». Идем по следам. Завтра высылаю подробное донесение и план операции. Прошу выслать архивные материалы по досрочному освобождению Клыкова Василия Артемьевича и Зенина Ивана Сергеевича из мест заключения. Обо всех новостях буду немедленно сообщать. До свидания.

Мухамеджанов осторожно положил трубку и вернулся в свой кабинет.

— Москва придает очень важное значение этому документу, — негромко сказал он, — есть предположения, что карта будет использована не только в шпионских, но и в политических целях, как материал для провокации и шантажа. Наш отдел берет эту операцию под особый контроль. Продолжим разговор…

Стенные часы монотонно и глухо пробили шесть раз. Ранний летний рассвет побеждал короткую ночь. Она уходила из города. Светлее становились тени деревьев на политых тротуарах, появились первые прохожие.

Анатолий вскочил с кровати свежий, полный сил, словно и не было бессонной ночи. Он резко проделал несколько гимнастических упражнений, умылся, и через две — три минуты в штатской одежде вышел на улицу.

…На аэродроме сонные механики, лениво потягиваясь на ходу, брели по летному полю к самолетам. В окошко дежурного по аэропорту постучал невысокий крепкий парень в спортивной куртке на молнии.

— Как мне добраться до Усть-Каменогорска?

— Сегодня пассажирского самолета не будет.

— Мне обязательно надо вылететь сейчас. — И он протянул в окошко удостоверение.

После короткого раздумья, дежурный сказал:

— Через час здесь остановится самолет специального назначения. В Усть-Каменогорск направляется делегация шведских инженеров-энергетиков. Попытайтесь связаться с нашим представителем Министерства иностранных дел. Может быть, найдется свободное местечко.

— Спасибо, — горячо поблагодарил Толя Скворцов.

Трудно было узнать бравого младшего лейтенанта в этом скромно одетом пареньке.

Он позвонил на дом подполковнику Мухамеджанову и в двух — трех словах объяснил суть дела.

Кенесу Булатовичу понадобилось около часа, чтобы связаться с работниками Министерства иностранных дел в Алма-Ате. Разрешение было получено.

Подполковник позвонил в аэропорт, попросил Анатолия к телефону и пожелал счастливого пути.

— Да, кстати, при необходимости, советую вам представиться по старой специальности, которая у вас была три года назад. До свидания…

…Их было восемь человек, высоких, светловолосых. Они один за другим вышли из самолета и немного неуверенно сделали первые шаги, как это бывает с моряками, которые в дальнем плаванье отвыкают от родной и прочной земли. Пока приземистые бензовозы мчались к самолету, а механики открывали крышки бака для заправки, один из группы шведских энергетиков достал из-под светло-серого плаща фотокамеру и стал снимать своих товарищей, стараясь поставить их спиной к аэровокзалу, что невольно про себя отметил Анатолий.

Переводчик хотел что-то сказать, но его опередил первый пилот. Вежливо, но твердо он сказал несколько слов по-английски любителю фотодела, и тот с явной неохотой закрыл футляр аппарата.

Взревели моторы, трава, примятая мощным воздушным потокам, низко склонилась к земле, и самолет заметно покачивая крыльями, вырулил на взлетную полосу. Земля стала быстро уменьшаться в размерах, напоминая географическую карту.

Анатолий поудобнее уселся в кресле и развернул свежий номер газеты «Социалистическая Караганда». Но не успел он прочитать и двадцати строк, как к нему подошел чуть смущенный переводчик.

— Члены делегации интересуются, кто вы такой, что получили право на полет в специальном рейсе. Вы извините, но уж очень они настойчиво спрашивают.

И тут Скворцов вспомнил совет подполковника.

— Я инструктор обкома комсомола. Еду в Усть-Каменогорск на республиканское совещание по обмену опытом работы, да опаздываю. Вот и уговорил взять меня на этот самолет.

Он заметил, как «фотограф», сидевший впереди в кресле напряженно вытягивал шею, стараясь не пропустить ни одного слова, которое прорывалось сквозь шум мотора. «Сейчас проверю», — мелькнула мысль.

— А у меня к вам встречная просьба, товарищ переводчик. Это, кажется, едут энергетики на Бухтарминскую ГЭС. Они из Швеции? Вот это здорово! Спросите у кого-нибудь, много сейчас гидроэлектростанций строится в Швеции?

Ближе всех сидел любитель фотографировать аэродромы. Переводчик нагнулся к нему и что-то спросил. Не поворачивая головы, мужчина пробурчал себе под нос несколько слов.

— Он очень устал, — извиняющимся тоном сказал переводчик, — и кроме того, говорит, что самолет не место для пресс-конференций.

Анатолий теперь был твердо убежден, что этот «инженер» был больше знаком с диверсиями и шпионажем, чем со строительством гидроэлектростанций.

Ну, что ж и такие типы попадаются среди наших зарубежных гостей. Надо будет сообщить в Усть-Каменогорске. Тут же Анатолий весело подумал: «А я бы сумел ему рассказать о своей профессии».

Он вспомнил, как несколько лет назад работал инструктором Ленинского райкома комсомола в Караганде. Это была горячая пора организации массовых рейдов по борьбе с хулиганством. Каждую субботу и воскресенье на дежурство приходили парим, свободные от смены. Черная угольная каемка окружала глаза, от этого они казались еще темнее, и хулиганы боялись встречаться со взглядом честных, прямых, но суровых и беспощадных к нарушителям, глаз.

Вскоре комсомольские патрули навели порядок и в центральном сквере возле кинотеатра, и в большом парке, в сторону которого неудержимо рос новый город. Может быть, именно здесь, в штабе борьбы с нарушителями тишины и покоя, Анатолий особенно остро почувствовал романтику сложной, опасной, но благородной милицейской работы. И когда партийные органы предложили комсомолу рекомендовать на работу в советской милиции лучших юношей, то к секретарю обкома одним из первых пришел никто иной, как Толя Скворцов.

Однажды, когда большинство оперативных работников КГБ было занято, подполковник Мухамеджанов попросил в управлении милиции выделить смелого парня для одной операции. Надо было задержать сподвижника предателя Степана Бандеры, который приехал в Караганду под видом баптистского проповедника.

Хладнокровие и бесстрашие Скворцова понравились подполковнику и через полгода он добился перевода Анатолия в органы государственной безопасности.

Самолет делал второй разворот перед посадкой…

Подполковник Мухамеджанов провел ночь без сна, но утрам явился чисто выбритый в тщательно отглаженной форме. Около часа он задумчиво чертил на большом листе бумаги кружки и квадратики, связывал их линиями. Так Кенес Булатович намечал варианты будущей операции. Наконец, он встал из-за стола, достал из сейфа новенькую папку и аккуратно надписал: «Дело № 12/К». Начато 21 июля 195… года».

Кенес Булатович подошел к окну, задумчиво проводил взглядом серебристую точку в воздухе и сразу вспомнил о Скворцове.

Сейчас Анатолий, наверное, уже в Усть-Каменогорске. Вот он сошел с самолета и направился к автобусу, который должен следовать в рабочий поселок свинцово-цинкового комбината…

3. По крутой дорожке

Автобус остановился возле огромного Дворца культуры строителей.

— Улица Новая где-то здесь, — стрельнув глазами в симпатичного пассажира, почти пропела кондукторша.

Анатолий молча кивнул, у него было дурное настроение, предчувствие неудачи. Где-то он совершил ошибку. Но где?

Он прошел мимо двухэтажной фабрики-кухни и свернул на тихую улицу, с двух сторон обсаженную молодыми березками.

Аккуратные двухквартирные домики прятались в глубине двора. Анатолий почему-то глубоко вздохнул и несколько раз нажал кнопку звонка у калитки.

Яростный лай собаки донесся из закрытой будки.

«Ага, значит, до меня кто-то уже здесь был совсем недавно…»

Он решил повернуть обратно, но на крыльце появилась полная женщина в черном атласном халате с вышитыми попугаями. Заморские птички были изрядно затерты жирными пятнами, видимо, хозяйка использовала полы халата во всех случаях жизни…

Приторно-вежливые глазки утонули в складках жира, черепаховый гребень сжал в пучок поредевшие волосы.

— Вам кого?

— Да вот хотел Зинаиду Солянову повидать. Не здесь живет?

— А вы, собственно, откуда? — наманикюренная пухлая рука не торопилась отбросить задвижку калитки, — не от Васи привет привезли?

Что-то в голосе хозяйки дома не понравилось Анатолию.

«Спокойно. Здесь какой-то подвох», — мысленно отдал он себе приказание и тоном рубахи-парня добавил вслух:

— От подружки привет привез, из Караганды.

— Ну, что же это мы затеяли разговор на улице, — словно спохватилась женщина, — заходите в дом.

Она открыла калитку и пошла вперед, показывая дорогу, на ходу кокетливо поправляя прическу.

Анатолий сделал шаг в столовую, и ему показалось, что на веранде хлопнула дверь. Хозяйка вздрогнула, но тут же замурлыкала какой-то модный слезливый романс.

Они познакомились.

— Эльза Павловна.

— Скворцов.

Анатолию не было смысла скрывать свое настоящее имя. Немного помолчали.

— А где сейчас Зина? — как можно равнодушнее спросил Анатолий.

— Скоро придет с работы. Что, соскучились? — она игриво прищурила глаза.

— Не очень. Ведь мы и не знакомы с ней. Подруга просила передать письмо и посылочку.

И он вытащил из кармана заранее приготовленный пакет.

— Наверное, чулки с черной пяткой, — всплеснула руками Эльза Павловна. — Дайте взгляну.

От этой дамы так просто не отвязаться. Придется уйти. Скворцов взглянул на часы и очень естественно удивился:

— Ого, пятый час! Пойду прогуляюсь, а к вам наведаюсь попозже.

…Сердитый охранник долго не хотел пускать Анатолия к телефонному аппарату, но потом сжалился.

— Алло! Лаборатория? Мне нужно вызвать лаборантку Зинаиду Солянову. Хорошо, я подожду…

И откуда было знать Анатолию Скворцову, что его визит на улицу Новую, дом № 16, вызвал самые неожиданные результаты, надолго затянул расследование преступления. Только за час до его прихода Эльза Павловна встречала другого гостя.

Он прошел через весь квартал «Б» широким, размеренным шагом спортсмена, словно не раз бывал в этом районе. Наверное, крепко заучил на память маршрут.

Позвонил три раза, и когда появилась хозяйка, негромко спросил:

— У вас продается приемник «Телефункен»?

Эльза Павловна побледнела и торопливо ответила:

— Только радиола «Даугава».

Человек наклонился, чтобы поправить шнурок ботинка, и в этот момент он незаметно оглянулся по сторонам. Затем вошел в дом.

— Нас познакомили превратности судьбы, но я не буду тратить драгоценные минуты на комплименты. Время не ждет.

Как видно, гость умел начинать разговор с такими дамами, как Эльза Павловна.

— Можете звать меня… Федор Борисович, например. Есть ли вести от Зенина? Четыре дня назад в Центре была получена шифрованная радиограмма о том, что он приступает к операции. Я сделал почти невозможное, чтобы добраться в ваш город. По-моему, русская разведка что-то узнала: в самолете со мной оказался какой-то подозрительный парень. Надо форсировать события.

Если «нечаянная» лесть гостя в начале разговора понравилась Эльзе Павловне, то сейчас она слушала бесстрастный металлический голос «Федора Борисовича», судорожно вцепившись в край стола.

Незнакомец заметил ее испуг.

— Не волнуйтесь, никто ничего не узнает. Я здесь — инженер-энергетик. В кармане — дипломатический паспорт. План дальнейших действий таков…

Он не успел закончить фразу. Дребезжащий звонок возвестил о приходе Анатолия.

«Федор Борисович» осторожно отодвинул занавеску и, увидев Скворцова, вздрогнул.

— Задержите его во что бы то ни стало. Где запасной выход?

Хозяйка дома подтолкнула его к двери, которая выходила на веранду, и направилась к калитке.

…Когда Анатолий ушел, «инженер» вновь появился в комнате. Он широко раскрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, правый глаз подергивала судорога.

— Проклятые нервы, — фальшиво улыбаясь, сказал он. — В этой стране я чувствую себя, как на атомном заряде.

Через минуту он успокоился и резким голосом отдал приказание:

— Дежурьте день и ночь, но Зенин не должен прийти в этот дом. Меня не ищите, я сам дам о себе знать. Если Зенин опоздает, передайте ему явку в Москве: Первая Мещанская, 216. Зубной врач Камнев. Пароль для связи: «Вы ставите коронки?» Ответ: «Нет, только лечу зубы».

Эльза Павловна бросилась за карандашом, но «Федор Борисович» так на нее посмотрел, что она сразу притихла, и только несколько минут подряд беззвучно шевелила губами, запоминая адрес и пароль.

Зина вышла в проходную комбината в рабочем синем халатике, прожженном кислотами. Волосы туго стянула зеленая косынка, но и в этом скромном наряде она была хороша. Анатолий невольно залюбовался тонкими чертами лица и большими серыми глазами, от которых расходились небольшие паутинки морщин — следы первых переживаний.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Но мы не знакомы.

— Разговор пойдет о Василии Клыкове.

— Что с ним, где он?

Девушка с тревогой глянула на Скворцова. Он ее спросил:

— Вы… его любите?

Девушка вспыхнула, но гордо подняла голову и так же прямо ответила:

— Да.

Анатолий представился, назвал свое место работы. Он говорил какие-то ничего не значащие, общие фразы, а сам вел Зину к широкой скамейке возле здания заводоуправления. Предложил сесть.

— Возьмите себя в руки, будьте мужественны. Василий убит.

Он ожидал взрыв отчаяния, но Зина безвольно молча опустила руки на колени, нервно закусила губу, крупные слезы показались из-под ресниц. Она отвернулась от Скворцова, и плечи ее мелко задрожали в рыданиях.

«За что такая девушка, такая светлая, могла полюбить бандита?» — эта мысль не давала покоя Анатолию. Он стал неуклюже, по-мужски утешать Зинаиду.

— Я читал ваше последнее письмо, — негромко начал Анатолий. — Вы умоляли Василия вернуться, предлагали даже выслать деньги на дорогу. Что случилось между вами? Расскажите мне, как брату.

Девушка молчала.

— Это поможет нам найти преступников, наказать их.

При этих словах Зина словно очнулась от сна.

— Я расскажу вам о своей жизни, а вы уж в остальном постарайтесь разобраться сами… Вы были у нас дома на улице Новой? Это особняк моей приемной матери Эльзы Павловны Пуговкиной. Она взяла меня на воспитание из детского дома сразу после войны. Сквозь дымку годов я вспоминаю далекие чужие города, бесконечные составы, тяжелый овчинный полушубок, которым укрывалась мама-Эльза, когда в вагоне шла проверка документов. Ее все время знобило, а время было летнее — июнь 1945 года, и все документы взрослым людям в военной форме показывала я. Мы приехали в Усть-Каменогорск и поселились недалеко от старой бани, возле дороги, которая ведет к берегу Иртыша. В 14 лет я пошла учиться в ремесленное училище. Здесь и познакомилась с Васей. Он тоже рос у тетки, без родительской ласки, но был удивительно душевным парнем. Мы стали с ним дружить. Сплетни подружек, косые взгляды преподавателей, пошлые намеки «дружков» — ничто не могло остановить нашу чистую и светлую дружбу. А может быть, это уже была не дружба?.. Не знаю… Все самое плохое началось с того дня, когда Вася попал к нам в дом. Я забыла рассказать, что к тому времени стал захаживать к Эльзе Павловне «на огонек» некто Зенин Иван Сергеевич. Он выдавал себя за бывалого моряка, рассказывал удивительные истории и скоро совсем очаровал Васю. Иван Сергеевич говорил ему, что человек должен быть сильным, жестоким, не бояться никого на свете, и взгляд «морского волка», суровый и надменный, должен раздвигать безликую толпу «людишек», резать ее, как нож масло. Сильные берут власть в свои руки, а власть приносит славу, деньги, все, все… Я не знаю, почему так хорошо запомнила эти слова. Иван Сергеевич повторял их Васе так часто, что скоро мой самый лучший друг, шестнадцатилетний парень, стал презрительно смотреть на людей, а мне сказал, что настоящий мужчина не связывает судьбу с женщиной, пока не завоюет «места под солнцем». В каждой интонации его голоса я узнавала четкую размеренную речь проклятого Ивана Сергеевича. Вася все дальше уходил от меня. Он связался с хулиганами, стал выпивать, играть в карты на деньги. А деньги надо было доставать… И после первой кражи в раздевалке училища от него постарались избавиться. У меня с ним был последний, по-настоящему открытый разговор, который Василий закончил грязной руганью. Он стал настоящим хулиганом. Кепка «шесть листов, одна заклепка», как ее называли в этом кругу, тельняшка в раскрытом вороте рубахи, сапоги гармошкой. За ним летела дурная слава, а я… я не могла его забыть. Мы не встречались, не здоровались, но в те дни, когда приходила молва о его новых «подвигах», подушка в рабочем общежитии была мокрой от слез. Я забыла, не сказала о том, что после диких пьянок в нашем доме, который Эльза Павловна приобрела на деньги неизвестного происхождения, я ушла от нее. Никто в поселке не удивился, когда сказали, что Василий попался на крупной краже. В последнее время он работал на кухне в столовой № 9, помогал Ивану Сергеевичу, который был шеф-поваром и неизменно красовался на Доске почета. С каким ужасом узнали сослуживцы, что их повар был скупщиком краденого добра. Их судили как соучастников, приговорили к шеста годам исправительно-трудовых работ, но через три года за хороший труд на лесных разработках досрочно освободили! Я уже работала в лаборатории, тетя Эльза уговорила меня простить все и вернуться в старый дом. И вот однажды под вечер кто-то постучал в калитку… Широкоплечий, остриженный наголо, передо мной стоял Василий.

«Пустите в гости», — смущенно улыбнулся он.

Я готова была мчаться в милицию, рассказать о побеге, но он, вероятно, прочел мои мысли в глазах и вытащил справку о досрочном освобождении.

Он был суров, но в глазах плескалось счастье, осторожно, словно драгоценность, он взял мою руку без маникюра, с пальцами, изъеденными кислотой, и поднес к губам… Жизнь его научила многому. Но вернулся из дальних краев и Иван Сергеевич. Он часами говорил с Василием — была какая-то железная логика в словах этого человека — и убедил Клыкова уехать с ним в геологическую партию.

«Деньжат заработаешь, и свадьбу справим со звоном на весь свет», — уговаривал он Василия.

После такой разлуки мне было страшно вновь оставаться одной, но Василий уже видел в мечтах нашу, вы понимаете, нашу, комнату, шкаф, диван, розовый свет абажура… Он уехал два месяца назад, а сегодня — эта страшная весть…

…Зина рассказывала около часа. Басовитый гудок возвестил об окончании рабочего дня. Рабочие цепочкой потянулись через проходную будку. Послышались молодые задорные голоса, звонкий смех.

— Мы встретимся с вами завтра, — сказал Анатолий. — Эльзе Павловне скажите, что я приехал из Караганды от подружки, назовите любое имя. Ни слова больше. Вы комсомолка? Ну, вот и хорошо. Мы должны наказать этих негодяев, которые отняли у вас любимого человека. Ровно в 11 часов утра я позвоню в лабораторию. Под любым предлогом отпроситесь с работы. До свидания.

Обстановка прояснялась. Какая-то необычная бодрость наполнила каждую жилку Анатолия. Он в последнюю секунду перед закрытием двери заскочил в автобус, который шел с комбината в город.

Ярко-розовые краски заката потемнели, покрылись дымкой, солнечный диск лениво перевалился за горизонт. Наступал вечер.

Автобус остановился возле гостиницы. Из небольшого парка по соседству доносилась музыка духового оркестра. Молодость взяла свое — Анатолий направился к танцплощадке. На деревянном настиле, громко топая ногами, несколько пар деловито «отрабатывали» польку.

В летнем кинотеатре шла картина «Летят журавли». Анатолий взял билет и прошел в середину небольшого открытого зала, над которым шумел листвой молодой парк, словно деревья тоже заинтересовались судьбой героев фильма.

Картина кончилась в одиннадцатом часу. Многие выходили, сурово сжав губы, словно вспомнив об ужасах войны, женщины незаметно вытирали слезы. Анатолий вышел одним из последних. Экономная дирекция парка уже выключила осветительные фонари в аллеях. До железных входных ворот оставалось шагов двадцать. Внезапно от дерева отделилась высокая фигура и преградила дорогу.

— Разрешите прикурить?

Анатолий сунул руку в карман, но не успел выхватить оружие. Сильный удар со стороны сбил его с ног.

Черная мгла затянула пеленой сознание…

4. По следу

Дежурный по городу капитан Карпенко взглянул на часы. Второй час ночи. Вздремнуть бы… Резкий телефонный звонок сбросил всю сонливость.

— Товарищ капитан, докладывает участковый сержант Силаев. Случилось ЧП. Прошу приехать в гостиницу.

Юркий синий «газик» с красной полосой на кабине примчался мигом.

В кабинете администратора Карпенко увидел растерянные лица, какие-то любопытные заглядывали в комнату, где, запрокинув светловолосую голову, лежал без движения человек в спортивной куртке:

— Попрошу посторонних выйти, — твердо сказал капитан и повернулся к участковому. — Рассказывайте.

— Собственно, вот этот парень все знает от начала до конца, я, к своему стыду, оказался только регистратором событий, — произнес сержант Силаев и подтолкнул на середину комнаты вихрастого юношу в очках. Он, смущаясь до слез, объяснил:

— Мы с Люсей стояли возле беседки, ну… в общем, говорили о завтрашней лекции, мимо нас прошел этот парень. Наперерез выдвинулись двое. Один попросил прикурить, а другой, не дожидаясь ответа, бросился со стороны и ударил чем-то по голове. Люся вскрикнула от испуга, и бандиты, которые уже нагнулись к парню, вдруг бросились бежать. Я тоже очень испугался, и мы выскочили из парка, но потом решили вернуться и дотащили его до гостиницы. Вот, пожалуй, и все…

Парень нерешительно оглянулся на невысокую веснушчатую девушку, которая ободряюще кивала головой.

Записав имена и фамилии дружной пары, капитан разрешил им взять машину и поехать по домам. Сам он смотрел, как тщательно и быстро забинтовывал голову раненого врач «Скорой помощи», которая приехала несколько минут назад. Потом внимательно осмотрел все карманы неизвестного. На стол легли небольшой браунинг, 17 рублей денег, белоснежный носовой платок и удостоверение на имя младшего лейтенанта Анатолия Скворцова.

Капитан тихонечко свистнул сквозь зубы. Дело принимало серьезный оборот. Он отправил раненого, который все время был без сознания, в больницу, а сам вернулся в управление милиции.

На следующее утро в Караганде узнали о несчастье… Майору Кузьмину рассказал об этом подполковник Державкин, который остался вместо Мухамеджанова. Кенес Булатович вылетел на самолете с двумя сотрудниками в центральный поселок геологов. Сергея и Алексея Петровича он взял с собой.

В поселке царила необычная тишина. Как ни старались сохранить в тайне факт пропажи карты, но слухи об этом переползали из одной палатки в другую…

— Стараются отучить нас от совещаний, но, как видно, пока ничего не получается, — со вздохом сказал подполковник Мухамеджанов. — Пойдемте, поговорим о поисках документа. Алексей Петрович, я думаю надо пригласить коммунистов вашего отряда.

Через несколько минут все собрались в самой большой палатке. Степан Иванович Деревянко, начальник автоколонны, подпер могучей спиной центральный столб и напряженно вслушивался в негромкую речь подполковника, который ясно и четко излагал ход событий.

— Пропала очень важная карта месторождений известной вам руды. Исчез Зенин, убит Василий Клыков. В его руке оказался шелковый платочек с запахом «Белой сирени» и инициалами «О. Я». Мы просмотрели список работников партии. У вас есть Ольга Яснова…

Дальше Степан Иванович почти не слышал ни слова, он лихорадочно вспоминал. Где, где?.. Ну, да, на ее столике, у Ольги, он видел причудливые лепестки сирени на коробке дорогих духов. Неужели Ольга? Нет, не может быть…

Он прослушал последние слова подполковника:

— Прежде чем проверить эти подозрения, я хотел бы узнать от вас о коллекторе Ольге Ясновой.

— Нормальная девушка, — пожав плечами, ответил солидный пожилой техник геофизической установки, — добросовестно выполняет свою работу, отлично проводит камеральную обработку… Впрочем, об этом скажет любой.

— Да и она сама может подтвердить, — раздался чей-то чуть насмешливый голос.

— Вряд ли подтвердит, — произнес высокий, сухощавый Биньков, один из лучших шоферов геологической партии, — ее вчера днем Жорка Маслаков на «ГАЗ-69» в Караганду умчал с ветерком.

— Уехала? — одновременно вскрикнуло сразу несколько человек.

— А вы разве не знали? — удивился Биньков. — Ее вызвали радиограммой.

— Позовите радиста, — приказал подполковник Мухамеджанов.

Голоса смолкли, когда в проеме палатки появилась огненно-рыжая голова Сени Кизнера.

— Кто вызывал Яснову в Караганду?

Резкий тон вопроса смутил радиста. Он растерянно оглянулся по сторонам, нашел глазами Сергея Кравцова и с обидой произнес:

— Главный инженер, Сергей Леонтьевич!

В палатке настала мертвая тишина.

— Это правда? — Мухамеджанов, казалось, прожигал Сергея взглядом.

Кравцов молча кивнул головой, и звонко взорвались десятки голосов. Кенес Булатович поднял руку.

— Спокойно, товарищи. Преступники не уйдут. Будьте бдительны. На время придется запретить выезд сотрудников за пределы поселка, радиопередатчик будет работать под нашим контролем. Попрошу остаться товарищей Бинькова и Деревянко. Остальные могут идти отдыхать.

Несколько минут все молчали, скованные неприятным ощущением какого-то большого несчастья. Потом подполковник потребовал:

— Кравцов, расскажите все.

— Мы познакомились с ней в Алма-Ате, в геофизическом тресте, накануне отправки в экспедицию. Вместе комплектовали оборудование. Вот, Степан Иванович знает…

Деревянко нахмурил густые седеющие брови, хрустнули пальцы сильных рук начальника автоколонны.

Еще раз оглянувшись в его сторону, Сергей торопливо продолжал:

— Мы с ней сдружились, решили связать свою судьбу после возвращения в город… Мне даже не пришло в голову, что это ее инициалы стоят на платке, найденном у Василия Клыкова. Когда я уезжал в Караганду, она попросила найти время забежать к ее тетке в гости…

Он растерянно пошарил по карманам и нашел измятую бумажку:

— Вот адрес: Старый город, Песчаная, 9, квартира 3, а вчера связалась со мной по рации и попросила разрешения выехать в Караганду. Очень просила. Я не выдержал. Хотел повидать Ольгу…

Кравцов низко опустил голову.

Лицо Мухамеджанова медленно темнело от подступающего гнева.

— Вы мальчишка, — произнес он сквозь зубы, — ротозей и болтун. Если карта попадет в руки врагов, вас будут судить. Сейчас я вынужден взять у вас подписку о невыезде за пределы области.

Подполковник отдал приказание одному из своих помощников:

— Свяжитесь с Карагандой. Надо узнать, кто проживает по улице Песчаной, 9. Необходимо взять под контроль автостанции, вокзал и аэропорт. Она постарается ускользнуть в эти дни. Передайте — завтра мы возвращаемся в город.

…Все вышли из палатки. Подполковник складывал бумаги в кожаную папку. Он поднял голову и увидел Степана Ивановича Деревянко. Старый шофер осторожно пробрался между скамейками и подошел к столу.

— Товарищ подполковник, тут, кажется, есть и моя вина. Доверился девчонке. Ольгу-то я устроил в экспедицию.

— Расскажите все по порядку.

— Было это ранней весной. Я как раз сажал плодовые деревья возле дома перед отъездом в поле. Мне помогал сын, Ванюшка: Раньше мы жили возле санатория Турксиба, свой садик был. Дали новую квартиру в поселке Геологостроя, переехали туда и сад решили разбить на новом месте. Вы уж извините, что много про сады рассказываю, люблю это дело… Возле нас конечная остановка автобуса по маршруту «Геологострой». Пришла большая красная машина, пассажиры выходят, каждый домой спешит. А вот одна дивчина идет, не торопясь, номера домов рассматривает. Я и спросил: «Кого-нибудь разыскиваете?» — «Нужен мне Деревянко, Степан Иванович», — отвечает она. Верите, даже лопату от удивления выронил. — «Я — Деревянко». — «Дядя Степан! — закричала девушка и ко мне на шею. — Я же Оля Яснова, Николая Григорьевича дочка».

Зашли мы в дом, один другого перебиваем. Она рассказывает, даже захлебывается от новостей. Надо вам доложить, товарищ подполковник, что с Николаем Ясновым мы вместе из плена бежали, вместе партизанили в Западной Украине. Правда, я ушел с регулярными войсками на Берлин, когда пришла Советская Армия, а потом слухи приходили, будто отомстили Николаю Яснову недобитые враги за партизанскую славу, застрелили его из-за угла. Но врали, видно, люди. Вот и дочка сидит, рассказывает, как славно работает старик в колхозе. А Ольгу после окончания Львовского геологоразведочного техникума к нам в Казахстан на работу направили. Я и загорелся мыслью: попрошу, чтобы ее взяли к нам в экспедицию. Знал, что подбирают людей проверенных, достойных, но решил — не подведет дочь старого партизана. Ошибся, как жестоко ошибся!.. Думал, Ольга девушка серьезная, а она принимала ухаживания этого подленького Альфреда Георгиевича, хозяйственника из управления, все о чем-то с ним шушукалась, потом Сергею мозги заморочила. А ведь он парень серьезный.

— О нем разговор будет особый, — жестко сказал подполковник, — еще не выяснены причины, почему он принял на работу этих двух поваров. Надо разобраться. И вам, как старому партизану, надо быть бдительнее, Степан Иванович. А сейчас идите отдыхайте, спасибо за помощь. Постараемся распутать этот клубок…

В ту же ночь полетел запрос во Львов:

«Сообщите сведения о судьбе семьи Ясновых и выпускнице геологоразведочного техникума Ольге Ясновой».

5. Лицом к лицу

Подполковник Мухамеджанов просматривал донесения по делу № 12/К одно за другим. Два часа назад он вернулся из поселка геологов.

След преступников обрывался. Они взломали сейф, но «работали» в перчатках и не оставили отпечатков пальцев. Вероятно, Клыков тогда еще не предполагал, что через несколько часов партнер пошлет ему пулю в спину. Все вещи и документы они забрали с собой. А что же сообщают сегодня оперативные работники?

В глаза бросилась телефонограмма из Усть-Каменогорска, записанная аккуратным почерком капитана Ермекбаева, дежурившего в эту ночь по управлению:

«Скворцову лучше, пришел в сознание. Продолжаем наблюдение за домом по улице Новая, 16. Хозяйка собирается к отъезду».

Из Львова пришло подтверждение о гибели всей семьи Ясновых, документы членов семьи — не найдены. В техникуме Ольга Яснова не училась.

Но, пожалуй, самым интересным было сообщение о том, что 26 июля 195… года Карагандинский аэровокзал выдал билет Ясновой Ольге Николаевне на самолет ИЛ-12, место 6, следующий до Москвы.

«Ускользнула. Навсегда ли? Это мы еще посмотрим», — подумал подполковник.

Да! Анатолий Скворцов должен был побывать у невесты Василия Клыкова, каковы результаты визита? И кто эта «хозяйка», которая собирается в дорогу?

В Москву улетела Яснова, покушение на Скворцова говорит о том, что за ними следили. Держать под наблюдением дом по улице Новой уже бесполезно. Зенин туда не придет. Нужны дополнительные сведения.

…К вечеру Кенес Булатович уже знал, что настоящая хозяйка дома, Эльза Павловна Пуговкина, распродает вещи и готовится к отъезду в Москву. Об этом сообщила работникам КГБ Зинаида Солянова, невеста Клыкова. Она уже поняла, какую гнусную роль сыграла «мама Эльза» в ее жизни, и горела желанием разоблачить авантюристку.

Значит, явочная квартира им уже не нужна, дело сделано, карта в руках «своих» людей. И все они стремятся к Москве, надеются затеряться я огромном городе. Не выйдет.

…И буквально за пять минут до отхода поезда в Москву, в купе мягкого вагона была взята под стражу Эльза Павловна Пуговкина. Пассажиры даже не заметили, как два молодых человека помогли вынести вещи из вагона и проводили Пуговкину к закрытой автомашине.

Эльза Павловна с первых минут допроса рассказала все. Она всхлипывала, поминутно пила воду, стуча металлическими зубами о тонкое стекло стакана и, заглядывая каждому в глаза, твердила:

— Открою все, все открою…

6. «Пациенты» доктора Камнева

Наконец, Эльза Павловна успокоилась. Но что случилось с ней буквально за несколько минут… Исчезла игривая манера разговаривать, она больше не щурила кокетливо глаза, слезы, скатившиеся с накрашенных ресниц, оставили две узенькие черные полоски на щеках.

Перед следователем сидела пожилая женщина с подобострастным выражением лица, которой, наконец, пришлось держать ответ перед правосудием.

— Я не хотела, ей-богу, не хотела им служить, они заставили, угрожали, — слова бессвязным потоком срывались с губ.

— Успокойтесь и расскажите все, что вам известно, — твердо приказал подполковник.

— Жила я в городе Ровно, в Западной Украине. Держали с мужем свою лавку. В конце 1939 года муж бежал в Германию, а потом вместе с немцами вернулся. Служил у них. Иногда домой принесет добро: костюмчики, ботинки, часы. Я к нему — откуда это все? «Не твое дело», — отвечает. Потом уж поняла, что это часть дележа добычи с убитых. Сначала страшно было, а потом привыкла, деньги люблю. Бывали у нас в гостях и немецкие офицеры. Один все ласково на меня погладывал… Когда мужа убили, незадолго до прихода советских войск, стал за мной ухаживать, обещал увезти с собой в Гамбург. Но вскоре и он за чемоданы схватился. А мне однажды сказал: «Нам нужны верные люди в России, поедешь в любой город, поможем деньгами, через несколько лет мы снова встретимся». Плакала я, отказывалась, но он дал мне обломок зеркала в оправе и сказал, что если когда-нибудь ко мне приедет человек и у него в руке будет второй обломок, сойдутся края стекла, надо будет помочь ему во всем. Я выбрала Усть-Каменогорск, туда еще до революции переселенцами уехали родители. Но, конечно, их в живых уже не застала… Жили вдвоем с Зиной, своих-то детей не было, так я из детдома прихватила, и так тянулись годы чередой. Я уж думала, что старое забыто, что это был кошмарный сон, когда почти десять лет спустя после война явился «гость». Он принес обломок зеркала, но и без этого пароля я узнала его. Постарел за эти годы оберштурмфюрер СС Карл Фогель. Глаза беспокойно шарили по сторонам, пальцы нервно крутили пуговицу потертого пиджака. Я умоляла его уйти из нашего дома, становилась на колени. Он ударил меня в лицо и, скрипнув зубами, ответил: «А ты знаешь, что я сразу пойду в органы безопасности, пусть обоих расстреляют. Как это у русских говорится, «Связал нас Бог одной веревочкой». Теперь я — Зенин Иван Сергеевич». У него оказались откуда-то настоящие документы, он поступил на работу. Потом увидел однажды в гостях у Зины Васю Клыкова и заметил: «Знаешь, Эльза, надо не только взрывать мосты в этой стране, но и портить молодых, учить их хулиганить, грабить. Ведь от вора и жулика один шаг к шпиону и предателю». Он не один час потратил на беседу с Василием, и сумел толкнуть его на кривую дорожку. Потом стал скупать краденые вещи и получил деньги на свои дела. Скоро, очень скоро попались воры, не миновал наказания и Зенин, но сумел скрыть свое подлинное лицо… Отбыл наказание, досрочно вернулся, и вместе с Василием уехал в геологическую партию. Наверное, были у него какие-то связи, но мне не говорил, не доверял. Только накануне отъезда рассказал пароль и отзыв для какой-то важной птицы. Я должна была принять этого человека и дать телеграмму в Алма-Ату, в управление на имя Зенина: «Мама тяжело больна, выезжай немедленно», а там ему должны были передать по рации. Но что-то, видно, у него случилось, не дождался телеграммы, сам приехал. А на следующий день ко мне гости пожаловал белобрысый, высокий, со шрамом на подбородке. Больше ничего не знаю…

Несколько минут в комнате стояла тишина. Подполковник Мухамеджанов, который вел допрос, просматривал опись вещей, изъятых у арестованной.

Начальник управления КГБ удобно расположился в мягком кожаном кресле возле окна, задумчиво постукивал незажженной папиросой по крышке портсигара. Майор Кузьмин аккуратно оттачивал один за другим цветные карандаши. Это было его любимое занятие, когда мысли напряженно работали над разгадкой какого-то сложного запутанного дела.

— Вы все рассказали?

— Да, да, — Эльза Павловна закивала головой.

— Припомните по порядку весь разговор с незнакомцем, не говорил ли он пароль, адреса?

— Я забыла, — виноватым шепотом ответила Пуговкина и, как тогда, в квартире, старательно шевеля губами, но на этот раз уже вслух, повторила: — Москва. Первая Мещанская, 216. Врач Камнев. «Вы ставите коронки?» «Нет, только лечу зубы».

— Подпишите протокол допроса.

Подполковник нажал кнопку звонка. В дверях появился конвоир.

— Уведите, — коротко приказал Мухамеджанов.

Эльза Павловна поднялась со стула, опустила плечи. Она сразу постарела на много лет и, шаркая ногами, вышла из кабинета.

— Интересно познакомиться с пациентами доктора Камнева, — задумчиво сказал начальник управления. — Придется попросить для этого работников Московского управления КГБ.

— Поручите это дело мне, — поднялся вдруг со стула майор Кузьмин.

— Кандидатура подходящая, — вступил в разговор Мухамеджанов, — но надо получить разрешение из нашего управления и из центра.

…На следующий день в Москве и в Алма-Ате обсудили это предложение и дали свое согласие. Москва сообщала: «В помощь Кузьмину выделяем двух опытных работников. Ждем приезда».

Пассажирский поезд Караганда — Москва, громыхая на стыках рельс, набирал скорость. Он миновал раздольные целинные степи Приишимья и Северного Казахстана, деловито перестукивая колесами какую-то мелодию, вырвался на простор Урала. Проехали сияющий вечерними огнями на холмах Челябинск, через восемь часов — Уфа. Все ближе Москва…

Павел Семенович Кузьмин тщательно продумывал все мельчайшие детали предстоящего дела. Он знал, что разведчик, как и минер, ошибается только один раз… Предстояла встреча с матерыми волками, которые прошли большую школу шпионского искусства и в достижении своих грязных целей не останавливались ни перед чем…

В квартире доктора Камнева царил полумрак. Мягкий свет большой единственной лампы, которая стояла на полу на высокой ножке, выхватывал из темноты кусок стола, покрытый бархатной скатертью, массивный буфет мореного дуба, старомодный диван с высокой резной спинкой и, как дань времени, новенький телевизор «Темп-3».

За столом сидели двое. Быть может, подействовала тихая музыка, которая неслась из приемника, или, скорее всего, допитая почти до конца бутылка коньяка, но беседа неожиданно приняла сентиментальный характер.

— Вы помните, конечно, Курт, как мы встречались с вами в годы войны у гаулейтера Эриха Коха? Он нас познакомил, вышел из кабинета, и вы через минуту схватились за оружие, когда узнали, что я американец. Вы всегда отличались близорукостью. Никак не могли догадаться, что американской разведке гораздо выгоднее дружить с вами, чем помогать Советам. А как вы были возмущены, когда я предложил сотрудничать с нами!.. Вновь рука потянулась к парабеллуму и, как гром с ясного неба, вас поразили мои слова, что многие эсэсовцы у нас на жаловании. Германия шла к печальному концу, и мы подбирали остатки опытной агентуры. Не правда ли, мы прекрасно о вас позаботились: подготовили документы на имя интенданта Курта Фогеля, чтобы вы попали в плен без риска быть повешенным, как военный преступник, выдали крупную сумму денег. Вы, кажется, часть из них использовали для засылки в СССР этой женщины с трудной фамилией — Пу-гов-ки-на?

— Откровенно говоря, Френсис, вы, американские разведчики всегда были любителями таскать каштаны из огня чужими руками, — ответил собеседник. — То вербуете наши старые кадры, которые еще не потеряли вкус к работе с пистолетом и ядом, то пытаетесь использовать так называемых перемещенных лиц, хотя большинство из них уже раскусили и ваши провокации, и вашу подлость…

Наверное, только коньяк развязал язык обычно осторожному Курту Фогелю, по документам Ивану Сергеевичу Зенину. Он знал отлично, что такие откровенные беседы с посланцами из-за океана, иногда заканчиваются пулей в затылок. Но, видно, Зенин чувствовал за собой силу…

— Вы не правы, Курт, — неискренне рассмеялся Френсис Блейк, один из лучших специалистов по «русскому вопросу» в специальном разведывательном управлении госдепартамента, — мне нелегко, черт возьми, достался этот приезд в Россию. Пришлось поднять на ноги нашу агентуру в Швеции, заплатить немалую взятку, чтобы меня включили как «энергетика» в делегацию, которая направлялась в Усть-Каменогорск. Бедные инженеры и не подозревали, что их новый «коллега», который присоединился к делегации за два часа до вылета самолета, умеет лучше взрывать гидротехнические сооружения, чем строить. Впрочем, и оружием нас научили владеть… Как мы здорово разделались с этим мальчишкой, который шел по нашим следам. Он действовал неплохо, но откуда ему было догадаться, что я уже успел вас встретить и договориться о дальнейших действиях. Правда, он чуть не спутал нам карты, когда вскочил в отходящий автобус, но, к счастью, попалось такси, а после этого трогательного русского кино мы закончили дело. Жаль, не успели отобрать оружие. Все-таки мы прошли хорошую школу, не правда ли, Курт?

Бывший оберштурмфюрер не успел ответить. В подъезде послышались пьяные голоса, в дверь кто-то требовательно постучал. Оба шпиона вскочили, щелкнули предохранители оружия.

— Это я, Лева, открой, дядя!

— Доктор, — брезгливо поморщился Блейк и, сунув никелированный браунинг в карман, пошел открывать дверь.

В комнату ввалился молодой человек лет 25. Шляпа была залихватски сдвинута на затылок, тонкая верхняя губа испачкана двумя полосками щегольских усиков, дикие цвета галстука и одежды могли бы раздразнить любое животное.

— Хэллоу, джентльмены! Я не опоздал на файф-о-клок?

— Что случилось? Почему вы рано вернулись? — резко спросил Френсис Блейк.

— Не хватило «мани», сэр. Разве триста рублей это деньги? — в пьяном полупоклоне изогнулся владелец экстравагантного костюма. Он хотел еще что-то добавить, но бессильно взмахнул рукой и капризно заявил: — Спать хочу.

Через несколько минут из соседней комнаты донесся храп владельца квартиры Льва Михайловича Камнева, зубного техника по профессии и стиляги по призванию.

— Где вы нашли эту падаль? — Курт презрительно ткнул рукой в соседнюю комнату.

— Тсс… Его подобрал в коктейль-холле наш военный атташе капитан Джемс Паркер. Отец у Льва работает на Дальнем Севере и шлет сыну немалые деньги, которые он пропивает в компании таких же бездельников. В трудную минуту Паркер выручил его, потом еще раз ссудил деньги. Конечно, Лев не знал, кто этот человек. Джемс выдавал себя за инженера-дорожника. В один прекрасный день он попросил разрешения переночевать в пустующей квартире Камневых, в следующий раз привел с собой еще кого-то… Короче говоря, когда Лев попробовал проявить свою самостоятельность, Паркер показал ему девять расписок на кучу денег, пригрозил разоблачением, и «доктор» сдался. Камнев оказался с гнильцой внутри. На этот раз Джемсу повезло. Ведь он пытался завербовать еще троих, как их здесь зовут, «стиляг», тратил на них деньги, но ребята быстро сообразили, в чем дело, и пришли в КГБ. Пропали деньги из «спецфонда» посольства, а Джемс вынужден был два месяца не выходить на улицу. Однако я сегодня разболтался. Давайте еще раз поговорим о передаче карты района «икс» в руки заинтересованных лиц и будем ложиться слать. Я очень устал, послезавтра делегация шведских инженеров, которая сейчас гостит в Москве, выезжает на Родину, и мне неудобно здесь задерживаться…

Через сорок минут погас огонек в окне второго этажа нового дома по улице Первая Мещанская.

7. Майор Кузьмин вступает в игру

Эти два человека были основными соперниками в борьбе за карту района «икс». Они не знали друг друга, никогда не встречались и не были знакомы. Но если капитан Джемс Паркер уже торжествовал победу, предвкушая повышение по службе и увеличение текущего счета в банке, то майор Кузьмин не думал о почестях и наградах. Как терпеливый охотник, он осторожно расставлял капкан на опасного зверя. Оба вышли на улицу в одно и то же время, но из разных зданий.

Капитан Паркер покинул угрюмое серое здание посольства на улице Чайковского, над которым лениво полоскался звездно-полосатый флаг.

Павел Семенович Кузьмин, отдохнувший от дальнего пути в гостинице, ехал в Комитет государственной безопасности.

И в те же часы, когда Джемс Паркер беспокойно шнырял в стареньком синем пиджачке по московским рынкам, магазинам и закусочным, стараясь подслушать обрывки разговоров, в одной из комнат КГБ шел разговор о его судьбе.

Полковник Знаменский рассказал Кузьмину:

— Мы давно следим за ретивым капитаном. Он нарушает все нормы дипломатического этикета, а этот случай с картой — последняя капля в переполненной чаше его проделок. Основная задача — помешать капитану доставить карту в здание посольства, и в то же время важно поймать его на месте преступления. Вам, майор Кузьмин, будут помогать в этой операции два сотрудника: Юрий Черепанов, — он протянул руку в сторону невысокого худощавого офицера с твердым волевым лицом, — и Аркадий Бондаренко.

Со стула поднялся широкоплечий, коренастый крепыш со значком мастера спорта на кителе.

— Аркадий Бондаренко, — отрекомендовался он.

Лев Михайлович Камнев зевнул и, морщась, потер пальцами виски. До чего же болит голова! Зря вчера так переусердствовали в «Метрополе». А здорово напугал этих двух «гостей», когда вернулся домой. Так им и надо. Подумаешь, купили за несчастную тысячу…

Продолжительный звонок в прихожей прервал мысли. Лев Михайлович вздрогнул. С тех пор, как он узнал, во что ему обошлись долги, Камнев все время чувствовал себя в подводной лодке, которая все ниже опускается на дно. Гулко стучит в голове, и вот-вот бушующие волны ворвутся внутрь, раздавят, сметут… Он трусливо вглядывался в каждого прохожего на улице, вздрагивал, услышав поблизости громкий голос, и почти физически ощущал на плече тяжелую руку человека в форме, который жестко предлагал: «Пройдемте со мной»… Еще один требовательный звонок. Кто там еще? Ведь только что ушел этот Зенин.

Вяло переставляя ноги, Камнев подошел к двери и откинул цепочку.

— Вы ставите коронки?

— Нет, только лечу зубы, — словно во сне ответил доктор и, посторонившись, пропустил посетителя.

Откуда ему было знать, что майор Кузьмин с утра ожидал ухода гостя, чтобы пробраться в дом и поговорить наедине с хозяином.

Павел Семенович незаметно осмотрел все вокруг. Он старался говорить с этим типом, не поднимая глаз, чтобы в них не промелькнуло слишком откровенное презрение.

Камнев засуетился, достал бутылку вина, включил кофейник.

— Вы… оттуда? — спросил он почему-то шепотом.

— Да, — ответил Кузьмин и, немного поколебавшись, протянул ноги на кожаное сидение кресла, стоявшего напротив.

Эта привычка «настоящего янки» сделала свое дело в отношениях с доктором. Камнев воспринял манеру поведения нового гостя лучше всякого пароля. Он решил, что перед ним кто-то из «руководящих», и пожаловался:

— Сейчас так трудно с деньгами, иногда хочется повеселиться, сходить с девушкой в ресторан… Впрочем, мои знакомые девушки со мной почему-то не здороваются, считают стилягой, — криво усмехнувшись, добавил он, — а вы присылаете только мужчин. Ах, нет, пардон, была и девушка совсем недавно, недурна…

Если бы Лев Михайлович не был занят варкой кофе, то, наверное, обратил внимание, как напряженно сдвинулись густые брови гостя, в глазах появился неподдельный интерес.

— Вы имеете в виду Ольгу Яснову?

Кузьмин решил рискнуть и не пожалел. Этот вопрос подсказал доктору, что новоприбывший, действительно, важная персона.

— В своем кругу она всегда требует, чтобы ее звали настоящим именем — Марта Бауэр, — ответил Камнев.

«Удача, вот здорово, какая удача!» — все внутри ликовало у Кузьмина, но внешне бесстрастно он продолжал:

— Вероятно, она уже отправилась на очередное задание?

— Нет, отдыхает пока у моей тетушки, и сегодня я иду на свидание, — Лев Михайлович самодовольно потрогал рукой тщательно выбритый подбородок.

— Ни пуха, ни пера, доктор. Впрочем, мне пора идти. Где я смогу увидеть моего друга Зенина?

— По-моему, они говорили что-то о самоцветах, — неуверенно протянул Камнев, — ну да, конечно, встреча в 5 часов в магазине «Русские самоцветы».

Этого было вполне достаточно. Кузьмин энергично поднялся, небрежно кивнул хозяину квартиры и направился к выходу. Надо было спешить.

Павел Семенович прошел быстрым шагом три квартала и, незаметно оглянувшись, убедился, что Юрий Черепанов и Аркадий Бондаренко следуют за ним. Он зашел в будку телефона-автомата, набрал номер и коротко доложил обстановку. Полковник Знаменский сказал, что вышлет к 5 часам еще несколько сотрудников… Кузьмин поднял руку — и «Волга» с зеленым огоньком на ветровом стекле послушно остановилась.

— В Столешников переулок, — попросил Кузьмин.

Машина плавно двинулась с места и помчалась, набирая скорость. На зеленоватом циферблате красивых часов, укрепленных возле руля, большая стрелка сдвинулась еще на одно деление. Без десяти минут пять…

Скрипнув тормозами, такси остановилось возле Большого театра. И пока сотрудники шли мимо Петровского пассажа к магазину «Русские самоцветы» в Столешниковом переулке, майор успел распределить обязанности.

Зеркальная дверь нарядного магазина широко распахнулась…

8. Последний удар

Майор Кузьмин знал, как опасно встречаться глазами с человеком, за которым следишь. В таких случаях преступник каким-то шестым чувством определяет, что за ним наблюдают, и решается на все… Вот почему Павел Семенович сначала остановился возле сияющей огнями самоцветов витрины и внимательно стал рассматривать покупателей, которые заполнили небольшое помещение магазина.

Зенина среди них не было. Кузьмин отлично заучил «словесный портрет» шпиона, он мог бы узнать его из тысячи людей. Кто же пришел на встречу? Взгляд медленно, казалось, равнодушно проскользнул по лицам людей. Здесь было немало иностранцев: приятно увезти сувенир, сделанный руками русских мастеров из яшмы или малахита.

«Место встречи выбрано остроумно», — мысленно отметил майор.

Зеркальная дверь магазина широко распахнулась, и к прилавкам направилась новая группа покупателей. Вошел и Кузьмин. Он невольно залюбовался разноцветным великолепием камней, которые искрились, отражаясь в зеркалах.

«Еще одна удобная вещь — зеркальные стены, — подумал Кузьмин, — хороший обзор всего магазина, видишь каждого за своей спиной».

Он взглянул на часы. Ровно пять. И буквально в те же секунды в магазин вошел Зенин. На этот раз он был в синем пыльнике, легкая капроновая шляпа была чуть сдвинута набок. Иван Сергеевич подошел к витрине, где лежали дешевые поделки, и попросил продавщицу достать неуклюжего черного медвежонка.

Рядом рассматривал несколько мраморных слонов высокий светловолосый мужчина в отлично сшитом спортивном костюме. Он, казалось, не обратил внимание, когда рука Ивана Сергеевича осторожно потянула к себе кожаную потертую папку на молнии. Наоборот, мужчина даже немного отодвинулся от Зенина, а затем равнодушно протянул продавщице безделушки и повернул к выходу.

Мысль Павла Семеновича работала с быстротой тока: «Отдает папку. Но почему? Там, вероятно, карта. Кого задерживать, кто важнее?»

Возле кассы, скучающим взором осматривая публику, стоял капитан Черепанов. Однако он зорко следил за сигналами Кузьмина. Вот светловолосый пошел к выходу. Майор Кузьмин указал на него глазами и кивнул: «Надо задержать».

Юрий Черепанов вышел на улицу вслед за человеком в спортивном костюме и на улице к нему присоединился еще один мужчина.

…Второй час Зенин водил за собой майора по Москве. Трудно сказать, почувствовал ли он преследование или заметал следы на всякий случай, но Павлу Семеновичу пришлось проявить всю свою изобретательность и опыт разведчика, чтобы остаться незамеченным. Такой же сложный путь проделал Аркадий Бондаренко и Борис Назаров, стараясь не выпустить майора Кузьмина из поля зрения.

«Отличная тренировка накануне состязаний», — с усмешкой решил Бондаренко.

Сотрудники прибавили шаг.

Дело в том, что старший лейтенант увлекался вольной борьбой, успешно выступал на соревнованиях и даже выиграл звание чемпиона Москвы. Серебристый жетон мастера спорта он снимал с кителя очень неохотно, и, надо оказать, что спорт не раз выручал его в трудную минуту.

Летний вечер вступал в столицу, сумерки быстро заполняли просветы улиц и переулков.

Майор решил уже задержать одного Бенина, когда увидел, что гонка была не напрасной. На встречу со шпионом пожаловал сам капитан Джемс Паркер, о котором только вчера шел разговор в Комитете Госбезопасности.

Тень широкополой шляпы закрывала глаза, но этот хищный нос, этот надменно выпяченный подбородок невозможно было не запомнить по описаниям оперативных работников. Он сидел на скамейке возле небольшой закусочной и постукивал свернутой газетой по колену.

Зенин буквально на несколько секунд присел на скамейку, изображая смертельно уставшего человека. Но когда он поднялся, папки уже не было в руках. Не успел Иван Сергеевич сделать несколько шагов, как его место занял майор Кузьмин.

— Советую вам не торопиться, капитан Паркер, — сказал он на отличном английском языке и протянул свое удостоверение.

В это время Аркадий Бондаренко догнал Ивана Сергеевича и взял его под руку.

Кузьмин видел, как резко рванулся в сторону Зенин, и в руке тускло мелькнула вороненая сталь револьвера. Но выстрел не прозвучал. Аркадий бросился к шпиону, перехватил его руку и ловко завел ее за спину. С другой стороны подскочил Назаров, и сильные пальцы схватили шпиона. Зенин застонал и выронил оружие…

— Непонятно, почему Курт Фогель, он же Зенин Иван Сергеевич, не отдал карту человеку, который специально был послан для этой цели, — спросил полковник Знаменский у следователя, который допрашивал шпиона.

— Он объяснил это тем, что сам хотел получить награду за «подвиг» после многих лет бездеятельности, — ответил следователь. — Впрочем, и Френсис Блейк не терялся. Он взял на ночь карту района «икс», чтобы ее сфотографировать, а на следующий день принес ее в магазин «Русские самоцветы». При обыске была обнаружена микропленка этого документа, который предприимчивый шпион решил продать разведке другого иностранного государства. Дальнейшее вам известно…

Через два дня были арестованы Лев Камнев и Марта Бауэр, разведчица, которая прошла школу обучения в местечке Доротензее в Западной Германии. Она рассказала, как с поддельными документами на имя Ольги Ясновой выехала в Алма-Ату по адресу Степана Ивановича Деревянко, найденному в бумагах Николая Яснова. Ей повезло: Деревянко как раз был назначен начальником автоколонны в важную геологическую партию. С ним сумела выехать и Марта Бауэр. После убийства Клыкова, который понял, что попал в сети шпионов и решил их выдать, Марта Бауэр бежала в Москву. Но напрасно…

Кенес Булатович подписал последнюю страницу и закрыл папку с надписью «Дело № 12/К», выключил свет и вышел из кабинета. Шел двенадцатый час ночи. Сегодня в первый раз после ранения заступил дежурить Анатолий Скворцов. Он сидел за столом и, склонив голову набок, писал письмо. Анатолий вздрогнул, когда подполковник положил ему руку на плечо.

— Нельзя так задумываться на службе, — улыбнувшись, заметил Мухамеджанов. — Кому письмо пишешь, если не секрет?

Скворцов покраснел, но ответил:

— Зине, в Усть-Каменогорск.

Подполковник ничего не ответил. В жизни все бывает…

И молча приложил ладонь к козырьку фуражки, прощаясь с дежурным.

Он шел мимо кинотеатра, обогнул сквер и вышел на площадь, которую замкнули массивные здания педагогического и медицинского институтов. Повеяло со стороны степных просторов вечерней прохладой, и Мухамеджанов невольно вспомнил суровый разговор с Сергеем Кравцовым, который совершил несколько ошибок подряд, забыл о бдительности в эти дни, когда заокеанские дельцы швыряют десятки миллионов долларов на разнузданную антисоветскую пропаганду, на шпионаж и диверсии. Об этом забывать нельзя!

* * *

В газетах промелькнуло сообщение, что Советское правительство потребовало выезда за пределы нашей Родины военного атташе одной иностранной державы, капитана Джемса Паркера, как человека, замешанного в открытом шпионаже. И только узкий круг лиц, занятый в одной трудной операции, знал, что это решение было связано с историей карты района «икс»…

Юрий Дмитриевич Бочков

Тайна ракеты «Феномен»

Фантастическая повесть

Юрий Дмитриевич Бочков; ТАЙНА РАКЕТЫ «ФЕНОМЕН». Научно-фантастическая повесть.

Газета: «Ленинская смена»; Орган Белгородского областного комитета ВЛКСМ; №№ 42, 43, 44, 45, 48, 50, 51, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63. 1961 г. Белгород.

Флип Маккуэл считал, что его приятель по квартире Артур Кокрофт беспочвенный фантазер и большой чудак. И фантазеров и чудаков Флип Маккуэл встречал в жизни немало и привык не удивляться им. Репортер столичной газеты «Калейдоскоп» Флип Маккуэл повидал много людей и давно уже определил тех, кто мог быть для него предметом уважения, подражания или зависти. Он с одинаковым азартным вниманием слушал высказывания дельца, ворочающего миллионами долларов, спортсмена, поставившего мировой рекорд, ученого, имеющего широкую известность благодаря таинственным открытиям.

Но Артур Кокрофт не богат, не славен, не властен. Поэтому Флип слушал Артура нехотя, снисходительно позволяя ему высказаться, когда в иные минуты им удавалось разговориться.

Флип Маккуэл понимал, что Артур Кокрофт совершенно одинок и ему необходимо рассказать кому угодно, хотя бы Флипу, о своих фантастических помыслах. И Флип признавал, что иногда Артур высказывался очень оригинально. Он возбуждал воображение Флипа картинами всевозможных побед человечества над природой. Флип, конечно, не отказался бы ни от одной из этих побед, если бы они достались лично ему. Любая из них принесла бы Флипу богатство и славу.

Но ведь все это были только мечты. Горячие речи Артура вызывали у Флипа лишь улыбку. Чего мог добиться в жизни Артур Кокрофт с его характером, с его своеобразными понятиями о порядочности? Он потерял даже то, что имел. Был летчиком-штурманом. Несколько лет служил в самой богатой авиационной компании и водил с континента на континент пассажирские самолеты. Однажды работники авиакомпании объявили забастовку и потребовали повысить заработную плату мелким служащим. Штурманы говорили о бастующих с негодованием, так как тоже вынуждены были во время забастовки сидеть без работы: самолеты для них никто не готовил. Они слонялись по ресторанам и клубам, играли в бильярд и высокомерно ругали рабочих. Только один из них примкнул к забастовке и поддержал до конца «распоясавшуюся голь». Это был Артур Кокрофт.

Забастовка окончилась некоторым повышением зарплаты служащим и увольнением из компании Артура Кокрофта. Артур был уволен по требованию других штурманов, как нарушивший «известные традиции компании». Это означало, что Артур Кокрофт никогда больше не будет летать на самолетах, разве только в качестве пассажира. На работу в воздушный флот его уже не примут.

Теперь он — шофер автотакси. Хорошо еще, что получил эту работу, а то так и скитался бы без дела годами, ночуя где придется и питаясь чем попало.

Полгода назад Артур Кокрофт пришел в квартиру к Флипу по объявлению, данному в газете хозяйкой дома госпожой Юлджиной Бартон. Эта молодая, только что овдовевшая женщина передала через свою горничную, что намеревается пустить в квартиру второго жильца, если господин Маккуэл не будет с этого дня платить за квартиру вдвое больше. Флип Маккуэл выругался и просил передать хозяйке, что одиночество ему надоело, и он не возражает против второго жильца. Флип еще раз убедился, что красивые женщины, как правило, жадны. Через несколько дней хозяйка привела в квартиру к Флипу высокого мужчину лет тридцати с двумя чемоданами.

Артур разделся и стал знакомиться. Коротко рассказал о себе. Очень обрадовался тому, что Флип Маккуэл репортер газеты. Он сказал, что репортеры представляются ему самыми просвещенными людьми. Поэтому он надеется, что Флип Маккуэл поймет его. Дело в том, что у Артура есть мысль, точнее, мечта из области космонавтики, Артур расскажет ее Флипу как-нибудь потом, когда будет время и они разговорятся.

Их соседство оказалось удачным, они часто проводили время вместе в ближайшем дешевом ресторанчике, где иногда можно было пообедать в кредит или заплатить вперед.

Разговоры у них были самые разнообразные, но чаще всегда на любимую тему Артура — о самолетах, о полетах, о дальних странах. Артур любил рисовать также картины будущих полетов в космическую высоту. После запуска искусственных спутников Земли, и в особенности после запуска русскими космических ракет на Луну, он стал даже мрачен. Флип Маккуэл понял, что Артур завидует.

Однажды Флип сказал Артуру:

— Появилось много желающих лететь в космос. Ты полетел бы? Может быть, это и есть твоя мечта из области космонавтики, о которой ты мне упоминал при нашем знакомстве? В таком случае я бы на твоем месте написал письмо в какой-нибудь астрономический комитет. И стал бы героем дня.

— Вот именно — героем дня. Слишком много их появилось, желающих стать героями дня. Мой дорогой здравомыслящий Флип, несмотря на свою горячность и мечтательность, я все-таки еще и скептик и знаю, что в нашем мире не так просто чего-либо добиться, даже почетной смерти.

— Не могу представить, чтобы право умереть где-нибудь на пол-пути между чертями и ангелами кем-то оспаривалось.

Глаза у Артура возбужденно заблестели.

— Не просто умереть, а быть первым в космосе. Ты же рассудительный человек, Флип, подумай сам: тот, кто полетит первый, например, на Луну, может быть уверен, что будет сверхмиллионером. Он будет живой легендой. Всеми религиями мира он еще при жизни будет причислен к лику святых: еще бы — он первый человек, действительно «вознесшийся» на небо. Многие приходят к выводу, что ради этого стоит рискнуть.

— Разве мало и сейчас рискуют головой ради выигрыша прямо-таки незначительного по сравнению с этим?

Флип Маккуэл помнит, как при этих словах Артур грустно улыбнулся уголками рта.

Этот разговор происходил вечером в понедельник. Было очень приятно чувствовать теплоту в желудке и легкий шум в голове и небрежно поддерживать горячую речь легковоспламеняющегося друга. Флип никогда не расспрашивал Артура. Но в этом разговоре невольно задал ему репортерский вопрос:

— Так что же, в таком случае, вы считаете необходимым сделать мистер Кокрофт?

— Передайте вашим уважаемым читателям, мистер Маккуэл, что я собираюсь ехать на Луну в автомобиле марки «Форд-800».

Приятели засмеялись. Кокрофт добавил:

— Вот и все, что я могу практически совершить для решения проблемы межпланетных сообщений. А писать куда-то письмо и предлагать себя в качестве первого космонавта бесполезно. Это лотерея, и счастливый выигрыш достанется одному из миллиона. Да и то я не уверен, что это будет честный жребий. Если бы мне досталась эта честь, я бы, конечно, полетел. Не из-за миллиона долларов. Просто иногда я представляю, как бы я летел. В сказочную высоту! Только бы еще раз испытать это чувство высокого полета, а там черт с ним! Не все ли равно, где умирать…

Этот разговор происходил ровно месяц тому назад. Это Флип Маккуэл помнит совершенно точно.

У Флипа Маккуэла отличная память на даты. Спросите его врасплох, что произошло, например, две недели тому назад, и он тотчас же скажет, что в этот день его сосед Артур Кокрофт уехал неизвестно куда, оставив Флипу коротенькую, ничего не объясняющую записку:

«Флип, не удивляйся, не застав меня дома. Я уехал и, по-видимому, надолго. Кажется, мне повезло — получаю маленькое наследство, так что, если не вернусь, с моими вещами поступай как хочешь. Артур».

В последние дни эта записка так и лезла Флипу в руки. Обычно у Флипа в комнате был идеальный порядок. Все всегда лежало на своих местах. Но эта бумажка чуть ли не ежеминутно попадалась ему на глаза, как извещение о чем-то непривычно загадочном. И только сегодня он понял, что тут что-то есть.

Еще лежа в постели, Флип Маккуэл протянул руку и повернул регулятор радиоприемника. По первым звукам с утра он мог предугадывать, какой будет день и какие плоды он, Флип, может собрать в человеческом дикорастущем лесу.

Первые же слова, окончание фразы, смахнули сон с Флипа: «…несколько часов назад экспериментальная многоступенчатая ракета «Феномен», по своему техническому оснащению и обширной программе полета превосходящая все ранее запускавшиеся ракеты мира…».

Флип быстро вскочил с постели и начал поспешно одеваться, Диктор продолжал:

«По сообщению научных учреждений, ведущих наблюдение за полетом, известно, что ракета достигла заданной скорости и движется по заранее рассчитанной траектории в направлении Луны. Автоматические и телемеханические устройства, установленные в ракете, позволят ей облететь Луну, затем опуститься на лунную поверхность и с пробами лунных пород, почвы и частиц пыли и газов снова вернуться на Землю.

Кроме того, в ракете имеется остроумное автоматическое устройство, с помощью которого будет исследовано влияние условий полета и пребывания на лунной поверхности на человеческий организм…»

Диктор продолжал еще что-то говорить, но Флипу некогда его слушать. Надо бежать в редакцию, а оттуда к светилам научного мира, имеющим что сказать по этому поводу. Надо хотя бы собрать высказывания. На этом тоже можно заработать скорее!

Как жаль, что нет Артура! Он подсказал бы, какие знаменитости могут дать самые интересные интервью: он ведь знает все астрономические новости, этот мечтатель-звездочет. Он и сам, бывало, высказывал оригинальные мысли.

Жаль, что Флип к его разговорам плохо прислушивался, сейчас можно было бы его слова вложить, например, пользуясь методом газетных репортеров, в уста какого-нибудь преуспевающего деятеля, не очень-то способного на оригинальность.

Но Артура нет. Он исчез так некстати. А впрочем, надо вспомнить, что он говорил тогда, в ресторане? Что он готов исчезнуть с Земли и улететь в космос. А что сказал диктор по радио? «В ракете имеется автоматическое устройство, позволяющее исследовать человеческий организм в полете».

Стой, Флип, не торопись: это надо обдумать!

Итак, ракета летит с какой-то загадочной, можно сказать, живой штукой, а Артур исчез. Артур, готовый лететь хоть на Луну, Артур, который собирался принести себя в жертву науке и согласен был бесследно пропасть, действительно исчез, никого не предупредив, бросив работу, вещи, ложе белье! Вот они, чемоданы с его бельем, Исчез, не оставив следов!

А где же записка?

В записке ничего особенного. Как бы ни так! Флипа Маккуэля так просто не проведешь. Откуда у Артура родственники, да еще с состоянием? Он сам рассказывал Флипу, что воспитывался приемным отцом, матери не помнит. Отец, по-видимому, скрывался от кого-то и не имел связей ни с кем, а тем более с Артуром. Да к тому же, если бы Артур куда-нибудь действительно поехал, то уж взял бы в дорогу чемодан, а они все торчат у его кровати даже не тронутые.

Бумажка для записки вырвана из какой-то записной книжки, с золотистым обрезком, какой у Артура никогда не было. Ясно, что он писал на чужой бумаге.

Кто-то зашел за ним!

До чего же Флип невнимателен, надо было раньше заметить это.

Страшная, жгучая, интереснейшая догадка жгла мозг Флипа. А не в ракете ли Артур Кокрофт?

Но — спокойствие! Надо все обдумать и посмотреть внимательно, нет ли еще каких-либо признаков, подтверждающих эту мысль.

Ну, конечно, есть! А письмо! Артуру пришло письмо через несколько дней после того, как он вылетел, то есть уехал.

Флип Маккуэл поймал себя на том, что он уже думает об Артуре, как о летящем в ракете. По совести говоря, Флипу очень хочется, чтобы это было именно так. Тогда у него будет драгоценнейшая, редчайшая сенсация. Он удивит мир, и мир будет говорить о нем, о Флипе Маккуэле.

Правда, это еще надо доказать, или хотя бы чуточку подтвердить. Итак, от кого Артуру пришло письмо, уже не заставшее его дома?

Вот это письмо. Оно лежит в ящике стола, куда его и сунул Флип, вынувший его из почтового ящика. Он тогда не обратил внимания на это письмо: мало ли кто может писать Артуру. Артур прочтет его, когда приедет.

Флип взял в руки широкий конверт. Обратный адрес как символическая надпись врезался ему в глаза:

«Профессор Б. Р. Селлар, Обсерватория Маунт-Перез, главный корпус, 85-зет.

Отдел межпланетных проблем, индекс 12».

У Флипа перехватило дыхание.

Этот конверт откроет ему все. Этот конверт — ключ к деньгам и славе.

Но что же написано в письме? Что Артура ждут, как драгоценного пассажира на межпланетный корабль? Сообщают, что вылет состоится в понедельник, как он сам острил когда-то, с разрешения дирекции? Что бы там ни было, Флип знает, он уверен, что письмо подтвердит его догадку о том, что Артур поехал не за наследством к бабушке.

Флипу ясно, что мир, в котором он живет, может пойти на то, чтобы послать человека на верную смерть, лишь бы были приняты меры, исключающие ответственность за это преступление. Люди, которые не откажутся от предложения Артура, конечно, найдутся, особенно в военном ведомстве, как раз и запустившем сегодняшнюю ракету. То, что Артур имел какую-то связь с астрономическими организациями — факт: вот перед нами письмо неизвестного профессора Селлара.

Флип разорвал конверт. Письмо было написано мягко, круглым спокойным почерком на белой почтовой бумаге:

«Уважаемый друг!

Ваше энергичное, благородное письмо я прочитал с большим удовлетворением. Я всей душой поддерживаю Ваш энтузиазм и восхищен Вашим редким бескорыстием. Перед людьми, спокойно предлагающими себя в жертву науке, я лично преклоняюсь и всеми силами стараюсь подражать им.

Однако Вашу святую решимость я попытаюсь разубедить. Современная наука пренебрегает, более того, она с негодованием отвергает средневековые бесчеловечные методы познания. Наукой все делается для человека, и никакой истинный ученый не пойдет на то, чтобы даже мысленно послать другого человека на мучения, во имя каких бы высоких стремлений они не предполагались, пусть даже они и высказаны добровольно.

Извините, что несколько задержался с ответом на Ваше письмо: мне хотелось собраться с мыслями и дать Вам обстоятельный ответ, но, как видите, так и не собрался. Поэтому подробнее я хотел бы побеседовать с Вами лично. Приезжайте ко мне, и Вы будете приняты немедленно, как только назовете свое имя. Таких людей я не забываю и с удовольствием берегу дружбу с ними.

В конце письма позвольте отечески предупредить Вас: не обращайтесь с этим предложением в другие организации. К нашему огорчению, сейчас есть такие люди, которые используют Ваш энтузиазм в корыстных целях».

Флипу Маккуэлу явно не повезло. Он вышел из своей комнаты в подавленном состоянии. Хорошо еще, что никто не знает, как сильно и по каким причинам он так переволновался, — над ним бы смеялись, как над глупым мальчишкой. Флип в чудеса не верил, а тут вдруг вообразил такую фантастическую картину — путешествие своего соседа Артура Кокрофта в космической ракете. Как правильно он делал раньше, что не придавал большого значения его пылким словам. Пусть появится этот Артур, теперь Флип поговорит с ним по-другому, он будет злить его и накалит его и без того горячую голову добела. Флип представил себе, как он будет при встрече с Артуром ядовито острить, он еще посмеется над ним за сегодняшнее унижение.

Улица гудела несмолкаемым шумом, в котором трудно было различить отдельные звуки, но Флип Маккуэл привычным ухом, помимо своего сознания, даже не желая этого, слышал крики газетчиков: «Покупайте газеты! Скорее, скорее! Не теряйте времени: каждую секунду ракета удаляется от Земли на одиннадцать километров!».

* * *

Редактор газеты «Калейдоскоп» Хауард Нуп, или как его заочно называли сотрудники газеты дядя Хау, сидел на поворотном стуле за столом, специально сделанном по его рисунку. Стол напоминал огромную женскую брошку в виде подковы счастья. Дядя Хау восседал в центре этого стола и беспрестанно поворачивался на своем стуле в разные стороны, хватая, перебрасывая, перечеркивая и снова перетасовывая бесчисленные листы бумаги, лежащие на столе.

Хауард Нуп встретил Флипа сердитым восклицанием:

— Хо! Макфлип! Где ты шляешься по ночам, что просыпаешься так поздно? Я всегда говорил, что твоя молодая кровь портит тебе карьеру.

— Перестаньте называть меня этим собачьим именем. Я не Макфлип, а Флип Маккуэл! А ночью я не шлялся, а спал.

— Ты должен заботиться о куске хлеба, — сказал редактор. — Расторопные люди собрали самые свежие плоды.

— Неужели ничего нет?

— Осталась только бульварная мелочь, астрономы-любители, высказывания которых мы едва ли поместим в газете, да еще одна самая, пожалуй, большая величина, которую, скажу прямо, тебе не взять.

— Возьму, господин редактор!

— Это известный астроном, профессор Селлар, но он никого не принимает. А вашего брата — репортеров, так прямо в шею гонит. С невеждами, видишь ли, ему разговаривать противно. Даже Уффелрой, и тот не мог к нему проникнуть!

— Да что вы мне суете этого Уффелроя? Он и в самом деле невежда! Только вы от него в восторге. Я пойду к Селлару и поговорю с ним.

— Не выйдет, мой мальчик.

— Оставьте самый лучший столбец в газете для его речи. Алло, дедушка Тибон! — обратился Флип через окно, к старичку в халате, стоявшему возле секретарши. — Ты к себе в лабораторию идешь? Заряди, пожалуйста, мой фотоаппарат цветной пленкой. Я к тебе зайду минут через пятнадцать.

Хауард Нуп удивленно поднял пушистые шарики бровей:

— Ты так уверен в успехе, что даже не торопишься?

— Торопиться мне некуда. Насколько мне известно, ракета до Луны будет лететь, согласно программе, несколько дней. А что касается Селлара, то мы с ним старые друзья. Всего хорошего!

Астроном с мировой известностью, знаменитый своими трудами по межзвездным газам, профессор Бертран Р. Селлар почти постоянно находился в обсерватории. Вечером и ночью его можно видеть в кабине огромного зеркального телескопа, днем — в кабинете, расположенном около справочной библиотеки. Так Флипу Маккуэлу объяснила у него дома миловидная девушка — вероятно, его дочь или внучка.

Девушка оказалась разговорчивой, и Флип решил это использовать. Он улыбнулся самой ослепительной из своих улыбок и сказал, что прелестная особа, вероятно, считает его представителем прессы. Если так, то она ошибается. Он не имеет к журналистам и газетчикам никакого отношения. Он просто… человек, любитель этой самой астрономии и очень хотел бы поговорить с профессором по очень важному делу. Он не надеется добиться приема у профессора через секретарей в обсерватории, поэтому очень просит, если, конечно, она не возражает и если ее не затруднит, позвонить профессору. Это не сильно оторвет его от работы. Мисс может не беспокоиться, профессор не будет на нее в обиде за это.

«Мисс» явно колебалась:

— Я, право, не знаю, что делать. Отец бывает очень недоволен.

— Я уверяю вас, что ваш отец не будет в претензии. Дело в том, что он знает обо мне. Вам достаточно будет назвать мое имя. Вы только скажите ему, что с ним хотел бы поговорить Артур Кокрофт.

Она вышла из комнаты. Оставшись один, Флип Маккуэл прошелся по комнате, удовлетворенно потирая руки. У него есть основания быть довольным собой; он ловко обставит всех репортеров, а растяпу Уффелроя поставит на подобающее ему место позади себя.

Девушка вернулась очень взволнованная:

— Мистер Кокрофт, — сказала она, затем почему-то перевела дыхание, — мистер Кокрофт, отец ждет вас у себя в обсерватории. Он хочет видеть вас скорее.

— Благодарю, вас, мисс, — Флип чуть было не бросился бежать, но девушка, как видно, хотела еще что-то сказать, и он остановился. Она посмотрела ему в глаза.

— Я вспомнила: отец действительно говорил о вас, мистер Кокрофт. Вместе с отцом я приглашаю вас бывать в нашем доме. Мы живем одни, и вы приходите к нам запросто.

Флип Маккуэл нашел нужным загадочно улыбнуться и скромно опустить глаза.

* * *

Профессор Бертран Р. Селлар встретил Флипа Маккуэла радостным восклицанием:

— Артур Кокрофт! Эсси только что звонила мне о вас! Так вот вы какой! Я очень хотел вас видеть, особенно сегодня, не смущайтесь. Проходите сюда, к окну, отсюда замечательный вид. Садитесь вот в это кресло.

— Я так взволнован последними событиями, — начал Флип, — наука сделала еще один шаг вперед, и перед нами открывается величественная картина… всего мироздания… которую мы представляем… воспринимаем…

Разговаривать с профессором не так-то просто. Мысли обрываются, не хватает слов. Надо бы блеснуть хотя бы школьными знаниями астрономии, но они все давно забыты. Однако профессор, кажется, не замечал его замешательства. Он горячо подхватил:

— Да, да! Вы правы, именно величественная картина мироздания. Я изучаю звездный мир десятки лет и не перестаю восхищаться его удивительными загадками и не менее удивительными всеобъемлющими законами. Вселенная грандиозна и странна! Она непостижимо грандиозна в своей бесконечности и ослепительно странна по своим свойствам. Вы понимаете, она сплошное противоречие!

Профессор все более и более оживлялся. Флип смотрел на него и находил, что возбуждение не идет к внешности седого профессора. Чтобы производить наибольшее впечатление, ему следовало бы быть степенным и непонятным. А профессор говорил и говорил, увлеченно, страстно.

«Зачем все это ему нужно? Забавный старик! — думал Флип, с любопытством глядя на профессора, — а глаза у него совсем как у Эсси, такие же выразительные, живые».

Флип представил себе Эсси и с удовольствием восстанавливал в памяти подробности разговора с нею. Как видно, он произвел на нее неплохое впечатление. Жаль вот только, что он поставил себя в затруднительное положение, назвавшись Артуром Кокрофтом. Рано или поздно, но его истинное имя откроется, и тогда… А тогда уже ничего страшного не случится: Эсси уже не будет с ним. Она уже не будет негодовать, она даже будет восхищаться его обманом.

Итак, придется оставаться Артуром Кокрофтом. Ради Эсси. Флип внутренне улыбнулся. А настоящий Артур Кокрофт подождет. Когда-то он вернется от своих родственников? А может быть, не вернется и вовсе?

Но как же быть с материалом для газеты? Ведь это тоже нужно сделать! И тут выход есть. Флип скажет профессору, что его близкому другу Флипу Маккуэлу, корреспонденту, была бы очень нужна небольшая статейка профессора для его газеты «Калейдоскоп». Он представит Флипа человеком, также увлекающимся астрономией, и симпатии профессора будут обеспечены.

— Вы о чем-то мечтаете, молодой человек, а я рассказываю вам не то, что вас больше всего интересует.

Слова профессора вернули Флипа к действительности.

— Да, господин профессор. Я не очень-то разбираюсь в вопросах теории. По профессии я летчик и больше интересуюсь полетами, как вы уже знаете, Сегодняшний запуск ракеты — это уже потерянная возможность полететь в мировое пространство.

Я бы с удовольствием полетел в ней. Надо сказать, что в публике только и говорят о возможности полета в ракете человека. Мой близкий друг, с которым я живу, корреспондент газеты «Калейдоскоп» Флип Маккуэл, говорил мне, что…

— О да! Вы правы! — воскликнул профессор. У него была, по-видимому, привычка не дослушивать собеседника. — Вы, конечно, правы: стремление человечества к покорению космического пространства, его интерес к межпланетным полетам неудержимы. На этом пути мы делаем поистине огромные шаги. Действительно, успехи науки иногда даже неожиданны. Я, например, до последних дней был в курсе всех приготовлений к запуску сегодняшней ракеты «Феномен» нашими военными.

Далее консультировал их по использованию в ракете всевозможных приборов через своего друга, моего бывшего ученика, ныне научного работника в военном министерстве. Казалось бы, я знал все. И все-таки они меня удивили. Из официального сообщения стало известно, что в ракете имеется какое-то автоматическое устройство, позволяющее исследовать влияние условий полета и пребывания на Луне на человеческий организм. Это автоматическое устройство для меня сюрприз. Я теряюсь в догадках. Как видите, осуществление вашего желания уже приближается. Вы полетите на одной из ближайших ракет, я добьюсь этого. Но полетите не так, как вы просите: не на верную смерть, не подопытным животным, а человеком с именем и вполне заслуженной славой.

«Вот оно как, — подумал Флип, — значит профессор Селлар до последнего момента не знал об этой штуке, хотя был осведомлен обо всем остальном. От него скрывали. С какой же целью надо было это скрывать, если это бездушный автомат, как и другие автоматические приборы, известные профессору?».

А что, если он, Флип, прав был в своем предположении сегодня утром в том, что в ракете летит Артур! Вот это, если это они сделали, они по вполне понятным соображениям скрыли от гуманиста-профессора. Флип снова ухватился за эту мысль, сулящую ему долгожданную сенсацию.

В таком случае он должен пойти на все, чтобы до конца раскрыть эту тайну. Теперь Флип Маккуэл знает, как себя вести с профессором. Смущения и робости как не бывало. Он поднялся с кресла и резко, отчеканивая каждое слово, сказал:

— Господин профессор! Я — не Артур Кокрофт!

— А кто же вы? — неподдельно удивился профессор, по-видимому не решив, как понимать слова Флипа: в шутку или всерьез — до того они были неожиданны.

— Кто я такой, сейчас не имеет никакого значения. Сейчас важно то, что Артура Кокрофта нет на планете Земля!

— Вы говорите какую-то чепуху, молодой человек. Или вы придумали этого Кокрофта, чтобы подурачить старого чудака, и написали мне такое хорошее письмо от его имени?

— Профессор Бертран Селлар! Вы меня прекрасно понимаете! — голос Флипа возбужденно звенел, — Артур Кокрофт — живой человек и в эту минуту он находится в ракете «Феномен», летящей в межпланетном пространстве!

— Что? Что вы говорите? — прошептал профессор, испуганно глядя на Флипа.

— Я знаю все! Я знаю о том, что вы получили письмо от Артура Кокрофта, предлагающего себя в жертву науке. Где это письмо, кому вы его передали? Вы меня слышите, профессор?

Но профессор его не слышал. Худенький старичок сжался в комочек в большом кожаном кресле, обхватив голову бледными старческими руками.

— О! Какое несчастье! — простонал он. — Неужели он это сделал? Он убил Артура Кокрофта!

— Кто он? — Флип наклонился через стол к Селлару.

— Тони.

— Кто такой Тони?!

— Антони Ван Силвер, ныне молодой преуспевающий ученый, был известен профессору еще с того момента, когда Тони учился в университете. Сын состоятельных родителей, Тони был не очень прилежным студентом. Но он всегда был себе на уме, никогда ни с кем не ссорился и умел быть нужным для всех. Он умел нравиться людям. Бывало так, что он убирал соперников со своей дороги, но всегда с помощью кого-нибудь другого, а сам оставался в самых милых отношениях с теми, кому подставил ножку.

— Все, кто его знал, отзывались о нем хорошо. Профессора возлагали на него большие надежды.

Только профессор Бертран Р. Селлар до последнего курса недоумевал, почему другие его коллеги превозносят этого студента. По его мнению он был серый, ничем не примечательный человек. Но Тони понял, что профессор Селлар является наиболее подходящим для него научным руководителем. В отличие от других преподавателей и ученых Селлар не умел хранить идеи, которые рождались в его голове.

Тони знал свои способности и оценивал их объективно. Он понимал, что открытие, грандиозное научное обобщение, оригинальная идея ему в голову не придут. Но он способен подхватить чужую мысль, он может ее обработать, придать ей приемлемую обществом форму. Словом, он чудесно мог использовать чужую оригинальность. Он был грамотным плагиатором.

Поэтому Тони решил, что будет работать с профессором Бертраном Р. Селларом. Он стал внимательно слушать лекции старого профессора и скоро нашел то, что ему было нужно. Он отметил несколько необычных мыслей профессора и на эту тему написал небольшую статейку в университетском еженедельнике.

Профессор Селлар был удивлен. Статья этого не совсем понятного студента была написана не его, Бертрана Селлара, словами, но в ней говорилось то, о чем он иногда думал. Селлар решил присмотреться к Антони Ван Силверу, а привлекшую его внимание статью он вместе с Тони дополнил и напечатал в солидном научном журнале, конечно, за подписью Тони. После окончания университета Антони Ван Силвер стал научным сотрудником обсерватории, где работал профессор Селлар.

Под руководством старого профессора Тони стал быстро продвигаться вперед, по лестнице ученых званий. Он опубликовал несколько трудов, основные идеи которых были даны Селларом, и Селлар был очень доволен своим учеником. Правда, до Селлара доходили слухи о том, что Тони дружит с молодыми людьми, известными своей распущенностью и едва ли не ярыми куклукс-клановцами, но Селлар объяснял это жизненной неопытностью Тони и его юношеской неразборчивостью.

Однако вскоре их пути разошлись. В последние годы астрономия стала приобретать государственный интерес. В особенности после того, как Советская Россия первая в мире запустила в Космос искусственные спутники земли. Государственные организации обратились к Бертрану Р. Селлару за разъяснением: откуда у русских такай сила и такие знания.

Профессор Бертран Р. Селлар удивил парламентариев: многие из них мало знали о русской науке. Они поняли горькую необходимость догонять — да, да, догонять — Россию.

В результате ближайшему сотруднику Бертрана Р. Селлара Антони Ван Силверу была предложена должность научного руководителя в одном научно-исследовательском институте, занимающемся проблемами активной астрономии.

Антони Ван Силвер стал военным. Он получил звание полковника.

Но почему военным? Профессор Бертран Р. Селлар был далек от земных дел и считал, что астрономия не имеет никакого отношения к войне. Не могут же они, думал Селлар о военных, рассчитывать на военные действия в условиях Космоса или покорять лунные пространства. Кому нужна власть над мертвой пустыней?

Теперь профессор Селлар и полковник Силвер работали в разных местах, но дружба их продолжалась. Тони часто посещал старого ученого. Профессор все еще был нужен Тони, который иногда сталкивался с трудностями на новой работе. Наводя профессора на нужную тему разговора, Тони часто получал неожиданные и удивительно простые решения, казалось бы неразрешимых задач.

Профессор Селлар рассказал Флипу Маккуэлу о последнем разговоре с Тони. Это было недели две тому назад. Тони, как обычно, сначала позвонил ему.

Что было нужно Тони в этот раз, профессор не знал, но решил, что нужно быть сдержанным. В последнее время он стал догадываться, что Тони в своих карьеристских целях использует его советы и выдает за свои те усовершенствования в ракетах, которые были ему подсказаны профессором. Селлар предполагал в этот раз говорить с ним только по вопросам морали и не касаться научных проблем, как бы Тони ни ухищрялся перевести разговор на тему о запуске ракеты, который готовился его институтом.

После обычных приветствий Селлар заговорил сам. Он сказал, что ждал визита Тони, так как у него есть одна новость. Он получил удивительное письмо и этим письмом вправе гордиться.

Он упрекает в лице Тони современную научную молодежь и хотел бы привести, как пример служения человечеству, неизвестного, незаметного, но с великой душой человека — Артура Кокрофта. Профессор показал Тони письмо Артура.

— Простите, профессор, — Флип перебил его, — где же это письмо?

Бертран Селлар и Флип Маккуэл теперь снова сидели в креслах. Селлар, волнуясь, рассказывал, а Флип напряженно слушал.

— Письмо Артура Кокрофта? — профессор открыл ящик стола. — Вот оно — читайте. Тогда я не знал, как опасно давать это письмо в руки Тони. Ведь он послал Кокрофта в Космос, хотя в этой ракете ни в коем случае нельзя было посылать человека. Убийца! Преступный убийца!

Флип пробежал глазами письмо, написанное знакомым почерком Артура.

«Уважаемый господин профессор!

Из всех многочисленных желающих полететь первыми в космос на межпланетной ракете наиболее подходящим кандидатом на это являюсь я.

Помимо всех достоинств, которыми обладают другие самопожертвователи, я имею то неоспоримое качество, что согласен на любые условия. Я согласен полететь в мировое пространство, если даже не будет никаких шансов на возвращение обратно.

Далее, мое согласие не предполагает оказания каких-либо льгот для моей семьи в случае моей гибели по той причине, что я одинок — семьи и родных у меня нет.

Более того, я не требую никаких вознаграждений и в случае моего возвращения не буду претендовать на миллионы, которых, может быть, добиваются при этом другие.

Даже именем своим жертвую — я согласен на то, чтобы мой полет остался неизвестным и чтобы все почести и слава досталась другому человеку по вашему выбору.

Я могу вообще исчезнуть с лица земли на время или навсегда. Я полагаю, что после моего пробного полета, если даже он кончится трагической неудачей, будет более успешным второй полет, которому я уступаю все почести первенства.

Объяснить мое исчезновение перед окружающими меня знакомыми, которых, кстати, очень мало, для вас не составит большого труда, и я полагаюсь на вашу изобретательность.

Итак, я согласен лететь без заключения каких бы то ни было контрактов.

Уверяю вас, что я пройду самую придирчивую, медицинскую комиссию без замечаний: в недавнем прошлом я летчик и оставил службу в авиации по причинам, не относящимся к состоянию моего здоровья.

Можете меня найти по адресу на этом конверте.

Готов лететь с Земли в любую минуту, Артур Кокрофт».

— Да-а, — протянул Флип, — письмо действительно смелое. Я не думал, что он может пойти на такое…

— А он оказался сильнее, чем вы думали. Антони Ван Силвер тоже был поражен этим письмом. Он перечитал его дважды, долго смотрел на конверт. Но скоро Тони пришел в себя и на мои слова о том, что наука движется вперед энтузиастами, сказал с улыбкой:

— Вы правы, учитель, нашей науке очень нужны такие чудаки.

Разговор у нас не вязался. Это был первый наш разговор, который вдруг перестал интересовать Тони. Он любезно попрощался, сказав, что очень торопится, почему и заехал только на несколько минут. Я видел в окно, как Тони садился в свой автомобиль: он весело насвистывал и был очень доволен чем-то. Теперь я понимаю: он был доволен потому, что я снова дал ему идею. Я дал ему страшную идею, сам того не желая.

— А кто вы? Может, вы от Тони и пришли ко мне, чтобы меня проверить? Я уже ничего не понимаю и жду от всех только плохого. Кто вы?

— Обо мне не беспокойтесь. Я репортер газеты «Калейдоскоп» — вот мой документ. Мое имя Флип Маккуэл. Можете проверить: я живу в той же квартире, где и жил Артур Кокрофт. Мы с ним знакомы около полгода. А вот недавно Артур исчез, оставив странную записку о том, что уезжает к каким-то родственникам. Но я знаю, что никаких родственников у него нет.

— Потрясающее, чудовищное преступление! Господин Маккуэл, их надо разоблачить. Ради своих военных целей они способны даже на это. Им лишь бы захватить новые пространства для военных баз.

— Я согласен с вами. Разрешите мне взять это письмо.

— Письмо Артура Кокрофта? — профессор встал за стулом. — Нет. Я его вам не отдам, это письмо останется у меня, как памятная вещь о лучшем человеке, которого я не уберег. Я разрешаю вам сфотографировать это письмо.

Флип по нескольку раз фотографировал каждую страничку и конверт письма. В волнении он боялся сделать какие-нибудь ошибки при съемке и долго щелкал аппаратом, повторяя снимки. Профессор смотрел на него полными решимости и осуждения глазами.

* * *

Маккуэл бежал вниз по лестнице, перескакивая через несколько ступенек. Внизу с безнадежным видом стояло несколько знакомых Флипу репортеров. Видно было, что они ждали его. По неуловимой ассоциации при взгляде на репортеров Флип вдруг вспомнил Эсси. Вероятно, потому, что у него было такое же просящее выражение лица тогда, когда он ждал ее ответа, как и у них сейчас.

В глазах у Флипа потемнело: «Селлар теперь расскажет ей обо мне, и я больше для нее не Артур Кокрофт! Неужели я навсегда ее потерял?»

Репортеры окружили его, подхватили под руки и, страшно стиснув в дверях, вывалились на улицу. Они втащили его в машину и помчались по извилистому шоссе. Владелец машины, репортер газеты «Новости» Ралья Тербер, гнал автомобиль быстрее горного ветра.

Понемногу Флип пришел в себя. Он оглядел репортеров и понял: они едут с ним в редакцию «Калейдоскопа» с тем, чтобы первыми после газеты «Калейдоскоп» закричать о важных новостях «с переднего края науки».

Редактор газеты «Калейдоскоп» Хауард Нуп, увидев в своем кабинете Флипа Маккуэла, окруженного ввалившимися вместе с ним репортерами других конкурирующих газет, понял, что Флип одержал победу. Прежде всего, редактор повернулся на своем стуле спиной к вошедшим и крикнул в окно секретарю:

— Остановите набор вечернего номера!

— Господин редактор, — произнес Флип, покосившись на застывших в напряженном внимании репортеров, — я не привез ничего интересного.

Маленькие глазки «Дяди Хау» стали большими от удивления:

— Что-о? Но ты же был у Селлара!

— Был.

— И не взял от него никакой статьи, никакого интервью! Ты что же, целовался с ним? Разговаривал о жизни родственников? Или ты уже продал материал другой газете? А-а, понимаю, а ну-ка, господа, проваливайте отсюда. Нам с Флипом нужно поговорить.

Господа репортеры молча вышли.

— Господин редактор, я все-таки ничего не имею. Пока ничего. Только хотел бы спросить у вас, что вы знаете об Антони Ван Силвере.

— Как не знать! Этот Силвер участвовал в запуске ракеты и сейчас проводит пресс-конференцию с представителями популярной прессы в малом зале университета.

— Мне сейчас же надо туда!

— Ты выкладывай то, что привез от Селлара!

— Пока еще рано выкладывать. Потерпите, и вы получите потрясающую новость. Мне не хватает одного маленького звена для того, чтобы удивить весь мир.

«Дядя Хау» почувствовал, что Флип говорит правду.

— Поезжай. Но там уже сидит наш Уффелрой, может быть, тебе достаточно будет того, что привезет он?

— Нет. Я должен задать Силверу кое-какие вопросы, до каких ваш хваленый Уффелрой не додумался.

Репортеры, ждавшие окончания беседы за дверью кабинета, побежали впереди Флипа к автомашине. Они решили не отходить от Флипа Маккуэла. Они чувствовали запах добычи, чувствовали, что Флип несет в себе сенсацию.

Пресс-конференция подходила уже к концу, когда туда влетело четверо репортеров. Антони Ван Силвер стоял у стола в новой чрезвычайно элегантной военной форме, которая очень шла ему.

Он недаром занимался спортом: его фигура в тщательно подогнанной одежде была идеальна. Флип Маккуэл впервые увидел его. Это был блондин с приветливым лицом, но холодными и несколько дерзкими глазами.

Сзади стола, на стене, висела карта, изображающая на синем фоне неба со звездами диски Земли, Луны и предполагаемую траекторию полета ракеты «Феномен». Не кто иной, как Джек Уффелрой задавал вопрос Антони Ван Силверу:

— Читатели газеты «Калейдоскоп» интересуются, когда будет послана ракета на Луну с человеком и кто будет тот герой, которому достанется эта честь? Будет ли он обязательно военным?

— Следующая ракета, уже с человеком, — отвечает Тони, — будет послана сразу же, как только летящая сейчас благополучно вернется на Землю. Пассажир будет не обязательно военный, может быть, даже кто-нибудь из вас, желающих лететь, репортеров.

В зале засмеялись. Флип протиснулся вперед. Он видел то, что искал: на столе перед Тони лежала записная книжка с золотым обрезом. Она была закрыта, и Тони, по-видимому, за время конференции ее еще не открывал, хотя ясно, что положил ее для того, чтобы в случае необходимости заглянуть в имеющиеся там записи.

Флип издали сфотографировал Тони и его книжку. Но этого было мало. Флипу нужны были другие доказательства, более веские. Кто поверит, что именно из этой книжки был вырван листок, на котором Артур написал прощальную записку Флипу?

Вот если бы сфотографировать то место, где этот листок вырван, тогда по линии обрыва, оставшейся в книжке, и линии обрыва, имеющейся записки можно точно доказать, что это дело рук Антони Ван Силвера.

Флип задал вопрос Антони Ван Силверу:

— Читатели газеты «Калейдоскоп» хотели бы знать, по какому принципу работает двигатель ракеты. Желательно получить цифровые данные о скорости истечения газов из сопла, о температуре в камере сгорания, величине мощности, развиваемой двигателем.

В зале недоуменно зашумели. Джек Уффелрой весело засмеялся, толкая своих соседей: посмотрите-ка, мол, на этого чудака: он всегда говорил, что Флип Маккуэл занимательный парень и большой шутник. С каких пор читателей газеты «Калейдоскоп» стали интересовать технические подробности?

Антони Ван Силвер снисходительно улыбнулся и начал отвечать, пространно, но точно. Он ни разу не раскрыл записной книжки. «Здорово знает свое дело, — подумал Флип, — так и сыплет все цифры наизусть! Впрочем, я спрашивал-то, наверное, сущие пустяки, не какие-нибудь сложнее формулы. Какой же вопрос задать ему, чтобы он не знал?».

Но Флип не успел ничего придумать. Пресс-конференция кончилась. Антони Ван Силвер сказал:

— Наше время истекло, господа журналисты, и я не вправе лишать читающую публику своевременной информации по интересующим ее вопросам.

Этого требовал этикет. Тони с удовольствием продлил бы эту первую в своей жизни пресс-конференцию, но это было бы неприлично. Во всяком случае, он остался стоять у стола. Однако журналисты шумной толпой бросились к выходу, к телефонам в вестибюле, и скоро зал опустел. Флип Маккуэл остался. Он, кажется, что-то придумал. Трое приятелей-репортеров тоже остались. Флип Маккуэл подошел к столу:

— Простите, что задерживаю вас, но я не успел задать всех вопросов, которые интересуют наших читателей: я опоздал на пресс-конференцию. Нам было бы интересно знать: по каким соображениям выбрана указанная точка прилунения ракеты. На карте изображено, что ракета обойдет вокруг Луны на значительном расстоянии, а затем опустится на ее поверхность с видимой нам стороны.

Флип Маккуэл смотрел в глаза Антони Ван Силвера. Тот машинально взял в руку записную книжку с золотистым обрезом и положил ее на стопку справочников, лежащих тут же на столе, Затем сверху он положил еще какую-то толстую книгу с многочисленными закладками-бумажками.

В голове Флипа сверкнуло смелое, дерзкое решение. Но он спокойно продолжал свой вопрос:

— Я хочу сказать: не указан ли этот пункт приблизительно, и ракета «Феномен» может опуститься с той стороны, с русскими названиями гор и морей, которые были сфотографированы в 1959 году советской межпланетной автоматической станцией.

Антони Ван Силвер повернулся к карте. Трое репортеров тоже уставились на карту и стали внимательно его слушать.

— Я с удовольствием отвечу на ваш вопрос, у меня есть еще свободное время, и я больше беспокоюсь о том, чтобы не задерживать вас.

Он говорил, не замечая ничего вокруг. Флип Маккуэл окинул взглядом зал. Кроме него, Антони Ван Силвера и трех репортеров, никого не было. Тони и репортеры стояли спиной к столу и смотрели на карту.

Флип Маккуэл протянул руку к стопке книг и вытащил записную книжку и спокойно положил ее в карман.

— Благодарю вас, господин Ван Силвер. Мы удовлетворены вашим ответом. Всего хорошего!

— Пойдемте вместе, господа, мне здесь нечего делать. — Тони взял стопку книг, и они все направились к выходу.

В автомобиле, по дороге в редакцию, Флип Маккуэл быстро пролистал украденную записную книжку и тут же нашел остаток вырванного листка со знакомой линией обрыва.

Все было в порядке. Теперь, если будет нужно, микроанализ точно докажет, что листок с запиской Артура вырван из книжки Антони Ван Силвера. В микроскоп будут видны все оборванные тончайшие волокна бумаги, начинающиеся в книжке и продолжающиеся в оторванном листке.

Сопровождавших его репортеров Флип оставил за дверью кабинета редактора, сказав им, что он ни о чем не будет говорить в их присутствии, но скоро они узнают все.

В кабинет Флип вошел со словами: «Прекратите набор вечернего номера. Всю газету придется переделать».

Редактор Хауард Нуп удивился смелости Флипа. Такие распоряжения исходили обычно от него. Но Флип его как будто не замечал. Он обогнул подковообразный стол и протянул в окно секретарше фотоаппарат.

— Немедленно сами отнесите в лабораторию. Пусть проявят и через десять минут принесут снимки сюда. Быстрее: от этого зависит успех нашей газеты.

Репортеры рассказывали потом со всеми подробностями виденную ими сквозь стекло пантомиму, результатом которой явилось последовавшее затем потрясение мира.

Флип Маккуэл что-то с улыбкой сказал редактору, показывая при этом пальцем куда-то вверх. Хауард Нуп вскочил со стула и завертел головой, по-видимому, отрицая то, что сказал Маккуэл. Маккуэл улыбнулся и успокаивающим жестом заставил редактора сесть. Затем он показал Хауарду Нупу какое-то письмо. Хауард Нуп пожимал плечами. Они оживленно и долго разговаривали, по-видимому, горячась и препираясь. Через окно Хауарду Нупу передали фотокарточки, как видно, с текстом. Хауард Нуп, почесывая затылок и удивленно крякая так, что вздрагивали стекла, читал эти фотографии. Потом перечитывал. Наконец он откинулся на спинку своего поворотного стула и некоторое время думал, глядя в потолок. Лицо его постепенно приняло грустное выражение, очень грустное, какое только может быть на круглом лице. Он вздохнул и нехотя покачал головой, как бы говоря — нет.

Флип Маккуэл понимающе улыбнулся и подал редактору какую-то записку, Пока тот читал ее. Флип положил перед ним записную книжку в желтом переплете с золотистым обрезом.

Наклонившись над столом, Флип Маккуэл раскрыл ее и показал одну из страниц.

Редактор вытаращил глаза, выбежал из-за стола и долго тряс руку Флипа Маккуэла. Потом он спохватился, снова убежал за стол и, до пояса просунувшись в окно к секретарше, что-то заорал, отчего все забегали: раздались звонки, захлопали двери, застрекотали машинки.

В коридоре показался испуганный Джек Уффелрой. Он растолкал растерявшихся репортеров и ворвался в кабинет редактора. Репортеры вбежали вслед за ним.

— В чем дело? — задыхаясь, прокричал Уффелрой. — Какой еще выдумкой вскружил вам голову этот смазливый щенок Макфлип? Моя статья наиболее актуальна…

Редактор сразу же напустился на Уффелроя:

— Не мешай работать, Уф, Учись, как надо делать большой бизнес. Твоя статья устарела. Понимаешь ли ты своим пустотным баллоном, что в ракете-то, оказывается, летит человек!

Все в кабинете оживленно забегали, словно вдруг были облучены огромной дозой гаммаквантов необычайной энергии. Трое репортеров конкурирующих газет бросились к Флипу и начали его теребить, вымаливая хотя бы одно слово. Но Флип отмахнулся от них, как от назойливых мух, и уверенной походкой сделавшего свое дело человека вышел из кабинета. Репортеры бросились к редактору.

Флип Маккуэл решил поехать домой, чтобы побыть одному и обдумать все случившееся за тот сумасшедший день.

Было 8 часов вечера. Ракета в это время пролетала сто десятую тысячу километров. До Луны оставалось пролететь еще около двухсот семидесяти тысяч километров.

Только сейчас Флип Маккуэл почувствовал, как он голоден. Ведь за весь сегодняшний день он ничего не ел. Он остановил такси и велел шоферу везти его куда-нибудь, где можно было бы покушать и отдохнуть — можно к заливу, лучше всего в какой-нибудь бар над морем. А еще лучше в шикарный ресторан на крыше семидесятиэтажного небоскреба, что вскинулся в синеву неба у самой набережной. У Флипа достаточно денег, чтобы приятно провести сегодняшний вечер.

Флип вошел в кабину лифта. Кабина летела на высоту семидесятиэтажного небоскреба несколько секунд, и первые мгновения, естественно, набирала значительную скорость. Флип почувствовал перегрузку во всем теле. Его руки и ноги вдруг стали непривычно тяжелыми, он ссутулился, потому что голова слегка втянулась в плечи.

— В ракете это, конечной сильнее, — подумал Флип, — но только в первые минуты, а там — состояние невесомости.

Он прошел мимо столика с посетителями, обогнул танцующую толпу и вышел к барьеру плоской крыши. Перед ним с одной стороны расстилался океан с медленно уходящей в синюю непроницаемую сумеречную даль рябью волн, с другой стороны сверкал огнями город. Город, который сейчас не знает его, а завтра будет говорить о нем, кричать о нем, петь о нем, Флипе Маккуэле. Завтра Флип будет национальным героем. Точнее, национальным героем будет не он, а Артур Кокрофт, но Артура нет, и чествовать будут, конечно Флипа.

На востоке из океана поднималась луна, красная, как будто возмущенная поведением людей.

Флип усмехнулся, посмотрев на нее, и подумал:

«А вот налицо и все действующие лица современной драмы: Земля, Луна, ракета с Артуром Кокрофтом и я. — Флип Маккуэл. А все остальное — фон, на котором происходит действие».

Но Флип сердцем чувствовал, что это не только фон. Во-он там, в теряющемся море мерцающих огней, по ту сторону залива огонек, который он тоже назвал бы главным действующим лицом драмы. Но этот огонек теперь более, недостижим, чем самая далекая звезда самой отдаленной галактики. Этот огонек — Эсси. Какая странная, обидная игра случая: он увидел ее для того, чтобы сразу же потерять.

Сегодня богатый день. Сегодня Флип Маккуэл нашел то, о чем мечтал, к чему стремился всю жизнь — богатство и славу, но также нашел и то, чего не искал — страдание, которому нет конца, нет утешения — сознание того, что тебя презирает человек, которого ты любишь.

Флип отошел от барьера, занял ближайший столик и прежде всего заказал двойной коньяк.

В это время ракета пролетела сто четырнадцатую тысячу километров.

* * *

Флипа разбудил стук в дверь, Испуганным голосом хозяйка дома просила немедленно вставать с постели и объяснить ей происходящее.

— В чем дело? — недовольно опросил Флип и стал одеваться.

— Я прощу прощения, мистер Маккуэл, но вынуждена спросить у вас, в чем дело? Перед нашим домом на улице толпа. Они разбили бы ворота, если бы не охрана полиции. Кричат ваше имя и еще вашего соседа Артура Кокрофта. Все страшно возбуждены. Кидают шляпы. Хотят вас видеть. Объясните, что случилось, мистер Маккуэл?

«Началось», — подумал Флип и спросил вслух через дверь:

— А вы читали вчерашние газеты, мисс Бартон? Или сегодняшние утренние?

— Нет. Я вчера была занята.

— Тогда хоть радио-то вы слушаете?

— Я только проснулась и ничего еще не слышала.

— Тогда бегите, читайте газеты, слушайте радио и вы все поймете.

Юлджина Бартон возмущенно протопала по коридору. Флип включил радио. Музыка играла марши. Чуть приоткрыв занавеску, Флип поднял раму и выглянул в окно. Улица внизу была полна народу. Раздавались свистки полицейских и разноголосый шум. Все это Флип ожидал. Сейчас он спустится вниз и пойдет по дороге славы, денег, в вихре удовольствий и легких побед.

Он вышел из комнаты и стал спускаться вниз. Нет, не на лифте. Он пошел по лестнице пешком: ему хотелось продлить время перед вступлением в покоренный им мир. Он знал, что мир от него не уйдет.

Сверху по лестнице раздался знакомый стук каблуков. Его догоняла Юлджина Бартон. По-видимому она снова подходила к его комнате и поняла, что он ушел.

— Мистер Маккуэл! Мистер Маккуэл! Не выходите на улицу так: они могут вас раздавить: восторг такой толпы опаснее, чем гнев, Я теперь знаю, в чем дело! Вы великий человек, мистер Маккуэл! Вы должны показаться им с балкона. С моего балкона, со второго этажа. Иначе они не уйдут и не выпустят вас. Пойдемте вместе! Вы правильно сделали, что пошли пешком: вы не смогли бы внизу, выйти из лифта. На первые дни, пока не уляжется возбуждение, вам придется нанять охрану: они не дадут вам покоя. О, мистер Маккуэл, вашей славе теперь может позавидовать любая знаменитость! Теперь вы будете модой, мистер Маккуэл! Обещайте мне, что вы будете носить одежду только производства моей мастерской. Это будет такая реклама! Мы создадим новую моду, по вашему вкусу, и ей будут подражать.

Флип Маккуэл пожал плечами. Ну что же? Он может и переодеться. Да это, пожалуй, и нужно. Его костюм действительно дрянь по сравнению с этим.

Вот идет срочно вызванный продавец из магазина Бартон, что ниже этажом. Флип поправил складки изящного костюма. Шляпа? А вот и шляпа. Немного, как будто маловата, но это даже незаметно, просто неуверенно сидит на голове, как всякая новая вещь. Пора выходить.

Флип вышел на балкон. Толпа ревела, как штормующий океан. Флип Маккуэл подошел к перилам и увидел лица, смеющиеся, оскаленные, зверские, ликующие, радостные, любопытные. Все кричали, махали руками, тростями, платками. Флип хотел снять шляпу, но рука не нашла знакомого изгиба, новая шляпа была круглой и скользко-мягкой. Она выпрыгнула из рук, перевернувшись, полетела в толпу. Флип растерянно улыбнулся, но потом, спохватившись, принял гордую позу, раскланялся и повернулся к выходу. Увидев миссис Юлджину Бартон, он взял ее под руку и ушел с балкона.

— Вы хотели поехать в резиденцию, мистер Маккуэл? Вы поедете в моем автомобиле, Я сама повезу вас.

* * *

В это время ракета пролетал сто восемьдесят восьмую тысячу километров.

Автомобиль, в котором ехали Флип и Юлджина Бартон, долго не мог выбраться на широкое поле центрального шоссе. Но Флип и не торопился. Ему было приятно обдумать уже первые шаги в мире успеха. Вчера вечером он предполагал, что сегодняшний день будет необыкновенным, ошеломляющим днем. Но он не мог представить, как именно, в какой конкретной форме придут к нему слава и деньги. Он знал, что они непременно придут, теперь уж помимо его воли, нарастая и ширясь, как лавина, которую стронул с места незначительный толчок маленького камешка. Но Флип не думал, что поедет в роскошном автомобиле рядом с одной из красивейших женщин города. Еще вчера он не находил возможности познакомиться с нею, а сегодня она сама заигрывает с ним. Если бы не эта внезапно обретенная слава, вряд ли Юлджина была к нему так благосклонна.

Но все-таки что-то в этом неприятно. Что именно? Пожалуй, какая-то неопределенность. Надо дать понять Юлджине, что он никогда не будет зависим от нее, что деловая сторона их взаимоотношений всегда будет главной, а другие стороны могут быть или не быть. Любовь — любовью, а деньги — деньгами. Это значит, что о супружестве, которое, вероятно, предполагает Юлджина, речи не может быть. А любовь — пожалуйста.

— Миссис Бартон, — сказал Флип, когда они уже подъезжали к редакции, — я согласен быть вашей рекламой, носить одежду и обувь производства вашей мастерской, но за соответствующее вознаграждение. Предполагаю, что ваши доходы увеличатся, поэтому спрашивать определенную сумму с вас сейчас было бы несправедливо: вы не в состоянии выплатить этого сейчас, а платить эту сумму потом будет вам слишком легко. Поэтому я предпочитаю удовлетвориться некоторой весьма небольшой долей вашего ежедневного дохода. Конкретно это будет выражаться в ежедневном отчислении с вашего текущего счета в банке на мой счет нескольких процентов ваших прибылей.

Юлджина нисколько не удивилась и не огорчилась. Она на минуту повернула к Флипу улыбающееся лицо, кивнула головой и снова стала смотреть вперед, на бегущую под колеса ленту шоссе.

— Мы можем оформить сделку немедленно. Через полчаса вы будете свободны. С условием, что вечерний чай мы будем пить вместе, согласны?

* * *

В редакции, в одном из кабинетов, срочно очищенном от репортеров, Флип Маккуэл просматривал вчерашние вечерние и сегодняшние утренние газеты. Заголовки статей и содержание их были интригующие и захватывающие. Почти везде публиковался текст письма Артура Кокрофта профессору Бертрану Р. Селлару, но нигде не публиковался ответ Селлара, только сообщалось о том, что Селлар отказал Артуру в его просьбе. Но, говорилось далее, не Селлар ведь запускал ракету, а военное министерство, которое не отказало герою совершить подвиг. Нигде не упоминались имя Антони Ван Силвера и его записная книжка. Флип Маккуэл просил редактора Хауарда Нупа не делать этого, а только заявить, что газета «Калейдоскоп» располагает всеми необходимыми доказательствами истинности своей публикации. Если понадобится официальным организациям убедиться в правдивости газетных материалов, то газета представит эти вещественные доказательства.

Флип Маккуэл рассчитывал на то, что «официальные организации» будут молчать. Вещественные доказательства, конечно, напугают их, и они не захотят перед лицом просвещенного мира быть разоблаченными в преступлении против человека. «Официальные организации» поступят умнее, если будут «не замечать» газетной шумихи. Хотя и молчание тоже многозначительно. Как-никак, а это немое признание совершившегося факта. Конечно, за молчание их никто не привлечет к суду, да и кто будет привлекать, но… дразнить таким образом общественное мнение тоже опасно.

Флип Маккуэл предполагал, что через несколько дней будет опубликовано, что правительство по просьбе общественных организаций вскоре обратится за разъяснением в военное министерство. Еще через несколько дней военное министерство ответит, что создается комиссия по изучению обстоятельств подготовки полета и запуска. Так будет тянуться, пока ракета не отправится в обратный путь к Земле. Тогда-то Военное министерство ответит, что это действительно имело место, но оно молчало, оставаясь верным своим обещаниям.

Газеты захлебывались от восторга. Имя Флипа Маккуэла упоминалось в каждой статье. При этом говорилось, что Артур Кокрофт и Флип Маккуэл были старыми друзьями, жили вместе и вынашивали планы полета на луну, но потом разошлись во мнениях относительно публикации полета. Артур Кокрофт полетел тайно от своего друга, но Флип Маккуэл понял причину его исчезновения и открыл миру глаза на великий подвиг Артура, добился вполне заслуженной славы для своего друга, от которой тот скромно отказывался.

Флипу было приятно, что их отношения с Артуром выглядели так романтично, что его поведение, его сообщение о подвиге Артура описывалось, как благородный шаг. Как он и предполагал, эта сенсация давала ему не только деньги, но и прославляла его самого.

Ни в одной газете не было статьи, в которой говорилось бы о том, что посылка Артура Кокрофта без полной уверенности в его возвращение на землю, пусть даже с его согласия, есть преступление.

Энергичный стук в дверь вывел Флипа из состояния задумчивости.

— Войдите, — сказал Флип.

В кабинет вошел Джек Уффелрой. Флип, не скрывая своего пренебрежения, поморщился. Еще чего не хватало: в такой день он не хотел бы видеть своего недавнего конкурента, да еще таким веселым и как всегда «готовым в бой». Флип ожидал увидеть его осунувшимся, пришибленным, ввергнутым удачей Флипа в состояние мрачной зависти. Но Уффелрой, казалось, был даже доволен новым положением Флипа. Он подошел к столу и уверенно сказал:

— Есть деловое предложение, старина.

— Какое еще может быть у нас дело? Не представляю…

Уффелрой не смутился:

— Хочу написать книгу об Артуре Кокрофте. Не волнуйтесь, друг мой, конечно, книгу за вашей авторской подписью. С одним условием: двадцать процентов гонорара — мне. Остальное ваше.

Флип даже привстал: такого выгодного предложения он от Уффелроя не ожидал. Конечно, Уффелрой от этого предприятия тоже выигрывает, но все-таки это неожиданно и смело.

— Видишь ли, дружище Уф, я недостаточно много знаю о жизни Артура Кокрофта…

— Это уж предоставьте мне. Книга будет написана без вашей заботы в предельно короткий срок…

— Да, это верно, надо бы поскорее…

— Я же понимаю, она должна быть распродана до возвращения Кокрофта. Но вы не беспокойтесь, я сделаю все. Вы только дайте мне право интересоваться кое-какими подробностями из жизни Кокрофта… и вашей. Вы ведь потом подкорректируете так, как вам захочется, и поставите на книгу свою подпись.

— Уф! Ты начинаешь мне нравиться. Я согласен на твои условия, а от себя даю не двадцать, а тридцать процентов.

— Благодарю, Флип. Чек на сумму в зависимости от тиража ты подпишешь при вручении тебе рукописи. Я уже говорил с издательством. Будет миллионный тираж! На весь мир!

— Да ты совсем молодчина, Уф! Значит, ты получаешь около десяти тысяч!

— Немного поменьше: кое-кому нужно будет уплатить. Всего хорошего, Флип!

— Счастливого бизнеса, Уф! Заходи ко мне потолковать. Мы так редко с тобой встречаемся.

Оставшись, Флип Маккуэл прошелся по кабинету, довольно потирая руки. Вот это да! Золото течет в его руки! А что особенного? Ничего! Разве нет людей, которые имеют миллиарды? Вот бы до них дотянуться!

Флип Маккуэл позвонил в магазин Юлджине Бартон.

— Я уже приготовила вам другую квартиру в моем доме. Во втором этаже. Самую лучшую из моих квартир.

— Отлично!

— И не забудьте, что сегодня вы мне обещали вечерний чай. В девять часов у меня дома.

Флип Маккуэл закончил свой деловой день полным успехом. Он завершил несколько чрезвычайно выгодных сделок, которые либо уже принесли ему деньги, либо обещали их принести в ближайшем будущем. Он был осажден толпой репортеров и давал им блестящие интервью: кто-то другой мог бы при этом растеряться, не зная, что отвечать на вопросы, но Флип-то уж знал, что нужно репортерам. Его фотографировали в кабинете, в подъезде редакции, просто на улице. Фотографировали корреспонденты, любители, мальчишки, женщины, операторы кинохроники. Популярнейшая киностудия заключила с ним контракт на участие в качестве консультанта при съемках фильма об Артуре Кокрофте. У входа в редакцию все время толпились девушки с альбомами, в которых он должен был оставлять автографы.

Редакция газеты «Калейдоскоп» переживала подъем. Тираж газеты увеличился в несколько раз. Эту газету расхватывали сразу, поэтому редактор Хауард Нуп распорядился сделать несколько выпусков за сутки. Читатели знали, что последние, самые захватывающие новости об Артуре Кокрофте и Флипе Маккуэле могут быть только в «Калейдоскопе».

Флип решил не вмешиваться в работу редакции. Генеральная линия газеты его не волновала. Он только любезно разрешил пользоваться его именем. Флип решил не расставаться с редакцией и по-прежнему считать ее своим рабочим местом. Он не представлял себе, что будет устраивать деловые встречи у себя дома. Для этого лучше подходила редакция.

Но не все было спокойно в безоблачном небе Флипа Маккуэла. Как чуткий барометр, он предусматривал, что погода может испортится: где-то, пока еще за горизонтом, растет грозовая туча, и эта туча — Антони Ван Силвер.

Как его предупредить? Послать письмо? Оно может опоздать. Оно может не застать Тони дома. А распорядиться в отношении Флипа он может в любую минуту. Надо бы встретить его или кого-нибудь из его людей. Но как?

Лучше пойти навстречу опасности и предупредить ее, чем ждать, когда она догонит и ударит в спину.

Ясно, что они будут ждать удобного случая, когда Флип останется один. Вот и прекрасно, тогда-то они и поговорят. Стало быть, надо одному, совершенно одному, как раз сейчас, уже в сумерках, выйти на безлюдную улицу, чтобы легче обнаружить за собой следящего человека.

Через несколько минут Флип медленным шагом уже шел к набережной: там было меньше народу. И все-таки он не заметил, чтобы кто-то следил за ним. Флип шел вдоль берега залива к мосту. Прохожих становилось все меньше: пешеходы не ходили через многокилометровый мост. Заметив выехавший с моста на набережную автобус, он побежал к остановке. И тут же увидел того, кого искал: высокий мужчина обогнал его и приготовился прыгнуть в подошедший автобус.

Тогда Флип спокойно прошел мимо остановки, пересек улицу и подошел к остановке автобусов, идущих в обратном направлении — к мосту. И затем через мост.

Замеченный Флипом незнакомец также перешел улицу встал позади Флипа.

«В единственном числе, — отметил про себя Флип, — иначе улицу сейчас переходил бы другой. Значит, решили пока последить. Для расправы было бы двое или трое».

Флип вошел в автобус и сел. Незнакомец прошел вперед и тоже сел. Место рядом с ним было свободно. Флип тоже прошел вперед и сел рядом с незнакомцем. Тот безразлично отвернулся в сторону. На улице было темно. Стекла автобуса отражали всех сидящих, покачивающихся пассажиров. Автобус мчался через мост над заливом.

Флип всмотрелся в отражение своего соседа. Лицо видавшего виды человека. По желвакам под щеками чувствуется напряжение: не ожидал, что Флип сядет рядом с ним. Незнакомец повернул голову, и их взгляды встретились на зеркальном стекле. Флип улыбнулся и подмигнул ему. Тот было удивился, но затем спокойно вздохнул и отвернулся.

— Послушай, приятель, — вполголоса произнес Флип, — у меня есть для Силвера важное сообщение.

— Что вам нужно? — громко сказал сосед. — Я не знаю вас.

— Не шуми, болван, — продолжал Флип тихо, — я могу тебе ничего не говорить, но если Силвер узнает, что ты не захотел выслушать сообщения для него, тебе не поздоровится. Ну, как, передашь ему то, что я скажу?

— Говорите.

— Скажи ему, что он должен беречь мою жизнь. Если со мной что-нибудь случится, и я исчезну, то сразу же будут опубликованы вещественные доказательства его участия в деле Кокрофта. Эти доказательства находятся у верных людей, которых вы не знаете. Передайте, что будет опубликована записная книжка Тони, из которой он вырвал листок для записки Артура. По записям в книжке можно доказать, что она принадлежит Силверу, а по линии отрыва экспертиза докажет, что бумага для записки Артура вырвана из нее. Этого достаточно, чтобы мы с Тони были друзьями.

Флип вышел в вечернюю темноту. Автобус уехал дальше.

Еще одна победа! Теперь Флип может быть спокоен: его никто не тронет. Над Флипом по-прежнему безоблачное небо.

Что делает сейчас Эсси и где она? А ведь где-то недалеко! На автобусе он ехал как раз в сторону ее дома и сейчас находится в полудачной местности, в городке коттеджей. Дом профессора Бертрана Р. Селлара, как помнит Флип, где-то совсем недалеко. И Эсси, наверно, дома.

Надо найти ее дом, посмотреть со стороны, может быть, она покажется в окне. Флип быстрыми широкими шагами пошел вдоль садиков с тенистыми деревьями, по бледно освещенной улице. Редкие прохожие мелькали мимо него, как тени.

Вот и знакомый дом. Окна освещены, но не все. Отец наверняка работает, а она читает. Хотя отца, конечно, дома нет: он в обсерватории, смотрит в небо, наблюдает за ракетой или ищет новые звезды. В окнах никакого мелькания. Значит гостей нет. Одна. Может быть, и одна… Во всяком случае, более вероятно, Что одна…

А что если позвонить? Она откроет. Он войдет. Она удивится. И тут… Тут он найдет, что сказать, экспромтом придумает что-нибудь. Сколько раз у него было так, что в нужную минуту он находил правильное решение. Когда бы раньше он ни шел к женщине, он никогда не составлял плана, а получалось всегда успешно и прекрасно. Будет успешно и сейчас! Значит позвонить?

Дверь открыла служанка. На вопрос взволнованного Флипа, дома ли Эсси, она ответила, что Эсси дома и спросила, как доложить о посетителе.

Как доложить? Вот этого Флип не знает. Он задумался перед ожидающей ответа служанкой. Как доложить? Что ее хочет видеть Флип Маккуэл. Так нельзя. Он ведь знакомился с нею как Артур Кокрофт. Доложить, что к ней пришел Артур Кокрофт? Это вовсе нелепо и глупо.

Флип растерялся. Служанка терпеливо ждала.

В это время на лестнице послышались шаги, и голос Эсси спросил сверху?

— Мэри! Это кто-то пришел ко мне?

Она идет вниз! Сейчас она увидит его! Флип остолбенел и вдруг рванулся с места. Он бросился к двери и выбежал на улицу. Сзади раздался крик: «Куда же вы?» Но он бежал с замирающим от страха сердцем. Остановился на углу перевести дух. Боже мой! Какая обида! Какой он дурак, да, дурак! Она сама шла к нему, а он струсил! Словно его околдовали.

Флип посмотрел на небо и подумал: «Нет, не околдовали». Просто он понял, что может прийти в этот дом только честным.

Флип Маккуэл подъезжал к своему дому, то есть к дому Юлджины Бартон уже успокоенным. Он посмотрел на окна Юлджины. В них еще горел свет. Идти к ней, на обещанный вечерний чай уже поздно. Хотя она еще не спит. Вероятно, готовится ко сну. Может быть, все-таки зайти?

Дверь открыла сама Юлджина.

— Добрый вечер. Флип, — прошептала она, — как я тебя ждала!

В это время ракета пролетала двести пятьдесят четвертую тысячу километров.

* * *

На следующий день город был удивлен событием, происшедшим ночью. На редакцию газеты «Калейдоскоп» был совершен налет неизвестных молодчиков, действовавших очень смело: почти на глазах у полиции, участковое отделение которой находилось поблизости.

Полиция, оказывается, ничего не подозревала о случившемся до тех пор, пока в участок не прибежали уже после ухода налетчиков сторож редакции и вызванный им дежурный типографии. Сторож говорил, что он сначала кричал, и его крик из подъезда слышали двое полицейских, проходивших мимо редакции по улице. Полицейские остановились, пожали плечами и прошли дальше. А его налетчики увлекли в глубину здания и держали там в углу.

Как выяснилось при осмотре пострадавшей редакции, материального ущерба нанесено не было. Все осталось целым, ничего не было разбито или разломано, кроме наспех открытых столов и сломанного замка немудреного железного шкафчика в кабинете редактора. Небольшая сумма денег в шкафу была нетронута, но перерыты все документы.

Флип Маккуэл пришел в редакцию поздно. К этому времени вначале растерявшийся Хауард Нуп пришел в себя и уже почти наладил пошатнувшийся рабочий порядок.

Как капитан корабля, потерпевшего серьезную передрягу Хауард. Нуп для моральной поддержки своих подчиненных делал бравый вид, но в душе его был смятение. Он встретил Флипа взглядом, полным загадочно тоски:

— Флип, дорогой! Я понимаю, они искали «вещественные доказательства». Я разыскивал тебя повсюду, но нигде не мог найти, оказывается, ты переехал на другую квартиру и не предупредил меня об этом. Что же теперь будет, Флип? Они каждую ночь будут искать?

— Успокойтесь, дядя Хау! больше они не придут. Дайте листок бумаги и конверт. Я напишу Антони Ван Силверу записочку, что он напрасно считает меня дураком.

Флип сел за стол и написал Тони, в адрес института, где он работал, записку такого содержания:

«Уважаемый Антони Ван Силвер!

Я очень рад, что вы меня так хорошо поняли, и восхищен тем, как остроумно вы известили меня об этом.

Но уверяю вас, что это было излишне: напрасно искать что-либо там, где его нет. То, что вы ищете, находится в другом, совершенно надежном и недоступном для вас месте.

С удовольствием повторяю, что беспокоитесь вы напрасно: ваше имя не будет названо нигде в печати.

Давно ищущий дружбы с вами, ваш доброжелатель».

— Отошлите поскорее это письмо на почту, дядя Хау.

— Зачем же по почте? — просунулся в окно от секретарши оказавшийся там Джек Уффелрой. — Давайте я отнесу его сам и передам лично Силверу.

Хауард Нуп и Флип Маккуэл испуганно переглянулись, но потом Флип спокойно улыбнулся и сказал:

— Правильно. Пусть он отнесет. Вы его не бойтесь, дядя Хау, он в курсе наших дел и сам в них заинтересован.

* * *

Возбужденному общественному мнению было объявлено, что по предварительным, но пока еще не уточненным данным, налет на редакцию газеты «Калейдоскоп» был организован «красными»» «антипатриотическими элементами», пытавшимися выместить недовольство успехами отечественной науки. Разрушения в редакции были описаны с мрачным усилием, сторож редакции был назван «жертвой красной опасности». Он перенес, как говорилось в статье, моральные издевательства и физические оскорбления. Газета «Калейдоскоп» встала позу пострадавшей защитницы национальных интересов.

Прошло несколько дней. Состояние Флипа Маккуэла росло. Количество долларов на его текущем счете в банке уже превышало число километров, пройденных ракетой в полете даже к тому времени, когда она завершала свой первый оборот вокруг Луны. Популярность Флипа Маккуэла была необыкновенна. Не было мальчишки в Старом и Новом Свете, который не знал бы Флипа Маккуэла и истории его дружбы с Артуром Кокрофтом. Флип купил себе роскошную виллу за городом на берегу моря. В город он ездил на своем автомобиле. За Флипом ухаживал штат спешно подобранной прислуги. Он реже стал появляться в редакции, все шло своим порядком и без него.

Процветание сопровождало теперь всех, кто имел дело с Флипом. Богател его новый друг Уффелрой, расширила свой тираж газета «Калейдоскоп», и Хауард Нуп имел также рост доходов.

Но предприятия, которые конкурировали с друзьями Флипа или его компаньонами, катастрофически скудели, не выдерживая конкуренции, разорялись. Никакая реклама их уже не спасала.

Политическая жизнь страны была взбудоражена. Разгорались страсти генералов и радиокомментаторов по внешнеполитическим вопросам. Они требовали пересмотра существующего направления внешней политики с учетом открывающихся возможностей своего «благотворного» влияния на устройство мира. Философы болтали о преимуществе рас и предназначениях государств. Прорицатели предвещали наступление царства «космического разума».

Авиационный генерал Бред бросил крылатую фразу: «Кто владеет луной, тот владеет миром!». В генеральном штабе армии разрабатывались стратегические планы использования лунной поверхности в качестве плацдарма для наступления на возможных противников.

Ракета снова пролетела на фоне лунного диска. Она завершила первый оборот вокруг луны и сейчас должна была повернуть к лунной поверхности. Ее двигатели опять заработали, медленно поворачивая стальное тело ракеты хвостом вперед, чтобы затем затормозить скорость относительно Луны.

И тут с ракетой произошло несчастье. Рули ракеты неожиданно вышли из повиновения управляющим механизмам. Они вновь выпрямились, и ракета стала направляться двигателями по-прежнему параллельно лунной поверхности. Сообщив ракете дополнительную скорость, двигатели перестали работать.

Вероятно, в тяги рулей ударил камешек-метеор и порвал их. Как видно, ракета не имела устройства, уводящего ее от столкновения с метеорами.

Так объяснили происшествие астрономы. На основе новых наблюдений с помощью радиотелескопов за сигналами радиомаяка на ракете астрономы подсчитали, что на лунную поверхность ракета «Феномен» теперь не попадет. Вместо того, чтобы приблизиться к Луне по заранее рассчитанному завитку огромной спирали, ракета опять удалялась от Луны и будет ее искусственным спутником, движущимся по сильно вытянутой эллиптической траектории.

Запас питания радиомаяка рассчитан на один месяц. В течение этого времени можно будет следить за движением ракеты. Затем ее полет в космосе может только предполагаться по заранее вычисленным данным. Увидеть ракету в телескопы невозможно.

Это сообщение было передано по радио. Флип Маккуэл выслушал его у себя дома, стоя возле репродуктора в напряженном и почтительном внимании, как слушают приговор.

В первую минуту он представил себе ракету, плывущую в темной холодной пустоте около изрытой крупными оспинами лунной поверхности. В этой ракете, в этом металлическом гробу находится заживо погребенный, сам себя приговоривший на мучительную смерть от холода, голода, удушья или нечеловеческой тоски Артур Кокрофт.

Флипу Маккуэлу стало дурно. Закружилась голова. Он сел в мягкое кресло, зябко поежился. Неужели все кончено?

Публика сейчас потрясена. Все, конечно, думают об Артуре Кокрофте, думают о Флипе Маккуэле, друге этого трагического героя. О Флипе Маккуэле, который преуспевает на Земле, живет в тепле, сытости, славе, использовав подвиг Артура для своей корысти. О, Флип Маккуэл знает: люди не простят ему его успеха, его красивой жизни. Они прибегут мутной толпой и разобьют его дом, растопчут его богатство. И Флип беспомощен перед их сокрушительной силой и перед справедливостью их гнева, не знающего границ и препятствий. Может быть, еще можно спастись? Надо бежать! Захватить с собой ценности — и в автомобиль. Куда-нибудь на край света, где… нет людей. Но без людей он не сможет! Тогда к дикарям! В Африку или в леса Амазонки, где, кажется, еще живут племена, не тронутые цивилизацией. Им нет дела до межпланетных полетов и до гибели Артура Кокрофта.

Флип метался по комнате, лихорадочно роясь в вещах, складывая все в чемодан.

Неожиданный телефонный звонок заставил его подпрыгнуть. Кто же это? Наверное, Юлджина! Нет: на какой черт он ей теперь. Может быть, Хауард Нуп? Брать или не брать трубку? Опасности, пожалуй, нет. Враги не стали бы звонить. Они стучали бы в ворота.

Телефон настойчиво и методично отзванивал порции стеклянной дроби.

Флип осторожно снял трубку?

— Вас слушают.

— Это мистер Маккуэл? Здравствуйте, очень рад приветствовать вас. С Вами говорит Антони Ван Силвер. Мы, кажется, уже знакомы с вами… Знакомились на пресс-конференции… Была приятная встреча! Дорогой мистер Маккуэл, мне нужно срочно поговорить с вами. Я хотел бы подъехать к вам сейчас же. В таком случае я еду. Через полчаса — минут через двадцать я буду у вас…

Флип в недоумении положил трубку. Вот как! Антони Ван Силвер едет к нему на переговоры! Выходит, что он зря погорячился. Может быть, и пугаться-то нечего. Надо обдумать все спокойно.

Флип Маккуэл сел в кресло и закурил. Он понемногу приходил в себя от неожиданного испуга. Что и говорить, перепугался он сильно. А почему? Ведь если рассудить здраво, то опасаться гнева толпы нужно не ему, Флипу Маккуэлу, а именно Антони Ван Силверу. Это он должен дать ответ людям, ответственно заявить, что виноват в гибели человека в ракете.

Как же Флип мог забыть, что неудача с ракетой — это не его провал, а провал военного министерства. Он же, Флип, снова остается в благородной позе друга национального героя, погибшего при совершении научного подвига. Если умело себя вести, то популярность у толпы он снова будет иметь, причем, не менее приятную, чем раньше, с оттенком трагичности.

А военные, и в особенности Ван Силвер, попали действительно в сложное положение. Они должны что-то сказать. Ясно, что им желательно было бы отказаться, заявить, что Артура Кокрофта они не знают и никаких соглашений с ним никогда не имели. Но не тут-то было! Вещественные доказательства припрут их к стенке.

Но и признавать себя виновными в преступлении они тоже не будут. Флип ясно понимал, что на это они не пойдут.

Каким тяжелым камнем оказался для них Флип Маккуэл! С каким удовольствием они разделались бы с ним, да нельзя! Деваться им некуда. Уже сейчас, сегодня в газетах, особенно в прогрессивных газетах, появятся статьи трезвых людей, которые вчера еще не допускались в печать.

Вчера были бы нежелательны высказывания таких людей, как профессор Селлар. Но сегодня они все заговорят, они скажут о преступлении против человека, против благородных принципов гуманизма науки. Им теперь не закроешь рот: они будут говорить прямо и беспощадно.

Вот поэтому Антони Ван Силвер едет к Флипу Маккуэлу. Он едет покупать у него «вещественные доказательства». Он надеется купить у него за какую угодно цену записную книжку с золотистым обрезом, чтобы тут же оторвать полоску бумаги от корешка, того злополучного листка и с облегчением выбросить эту проклятую книжку в корзинку для мусора.

Посмотрим, какую цену даст за книжку Антони Ван Силвер.

Но сможет ли Флип Маккуэл продать эту книжку? Ведь продать ее, это значит продать себя! Флип Маккуэл встретил Антони Ван Силвера, как старого друга. Услышав гудок подъезжающего автомобиля, он в знак особого расположения к гостю даже вышел к воротам и с любезной улыбкой ожидал, когда Силвер проедет по дорожке между клумбами.

Антони Ван Силвер вышел из машины приветливый, но озабоченный. На его лице была улыбка, но серые глаза выражали непреклонную решимость. Глядя на его стройную фигуру Флип Маккуэл подумал, что Тони напоминает ему сжатую пружину, поблескивающую холодной сталью.

Антони Ван Силвер был теперь уже в генеральском мундире. Флип подумал, что генеральское звание Тони получил за смелый эксперимент с Артуром Кокрофтом. Конечно, погоны генерала Тони получил сразу же после запуска ракеты вечером того же дня. После того, как мир узнал о полете в ракете Артура Кокрофта, присвоение Тони такого высокого звания было бы отложено до благополучного возвращения Артура.

Следующие дни по вине Флипа Маккуэла были днями непрерывного беспокойства. Верховное командование, с таким восторгом принявшее предложение Силвера послать на луну чудака Кокрофта, на следующий же после запуска день спохватилось, но было уже поздно. Пока ракета благополучно летела к луне, можно было еще надеяться, что все закончится грандиозным успехом. Но затем метеорное тело, мельчайшая соринка в космосе, весящая всего несколько граммов, ударив в ракету, разбила иллюзии Верховного командования: надеяться теперь было не на что. Надо было искать выход из положения чреватого политической катастрофой.

Флип Маккуэл провел генерала Антони Ван Силвера в кабинет. Они сели в глубокие кресла. Флип заговорил первый:

— Очень рад, что вы, наконец, нашли возможность приехать ко мне. Я давно ждал вашего визита и благодарю ту причину, которая побудила вас…

Тони перебил Флипа:

— Простите, господин Маккуэл! В другое время я с удовольствием полюбезничал бы с вами. Но вы сами знаете, что ни мне, ни вам сейчас не до этого. Вы, конечно, слышали последнее печальное сообщение о ракете и поэтому понимаете, в каком затруднении мы сейчас оказались. Не стоит долго распространяться, зачем я к вам приехал, давайте лучше договариваться сразу.

— Я согласен, господин генерал. Уверяю вас, что я сделаю для вас все, что будет в моих силах. Однако скажу вам правду, я не вижу разумного выхода из создавшегося положения, хотя готов допустить, что он есть. Я не хочу делать неприятности военному министру и лично вам, но прошу также понять и меня: отдать вам книжку я не могу. Это для меня смерть. Получив свою книжку, вы сразу же опубликуете, что Флип Маккуэл обманул мир. Я вижу, что никакая сумма за эту книжку не спасет меня…

— Забудьте эту книжку! Мы не собираемся покупать ее у вас. Есть другое предложение. Но прежде я хотел бы сказать, что вы имеете дело с противником, который вам не по силам. Подумайте, кому вы бросаете вызов! Военное министерство может сделать с вами все. Тем более оно раздавит вас сейчас, когда вы так дерзко вмешались в его деятельность…

— К чему эти страхи, господни генерал? Я всегда хочу видеть в военных: людей дела. А поразить воображение собеседника жуткими картинами расправы и я смогу. Знаю наперед, что вы мне скажете, но я, надо всем посмеюсь, я не боюсь многотонных грузовых автомобилей, которые могли бы раздавить меня по вашему заданию, я не боюсь тюремных камер, куда вы могли бы меня бросить, мысль о сумасшедшем доме вызывает у меня лишь улыбку. Ничего этого и вообще ничего плохого вы мне не сделаете! Предупреждаю вас, хотя вы уж давно знаете: если со мной произойдет несчастье — весь мир будет знать о вашем преступлении в космосе.

Глаза генерала Антони Ван Силвера сверкнули холодным гневом: он впервые услышал, как его деятельность назвали преступлением. Он стиснул зубы и грубо произнес:

— Он же сам захотел этого, Я не отвечаю за самоубийство!

— Не мне вам объяснять, что оказание содействия самоубийству — тоже преступление.

— А сколько ученых принесли себя в жертву науке! Сами! И никто не осуждает их за это!

Флип засмеялся:

— Вы готовы призвать на помощь что угодно, даже подвиги ученых! Кокрофта тоже никто не осуждает. Это не преступление — принести себя в жертву науке. Но убить другого для науки уже считается преступным, тем более для военных целей.

— Вы перебили меня. Я не закончил свою мысль. Я все-таки прошу вас понять, что противник, с которым вы хотите бороться, всесилен и находится в положении, из которого нет иного выхода, креме борьбы. Борьбы насмерть! Посудите сами: ведь подрыв авторитета военного министерства — это падение нашего престижа в глазах людей. Я хочу, чтобы вы поняли…

— И смиренно легли в гроб, хотите вы сказать, господин генерал. Уверяю вас, что вам следует оставаться военным, а не проповедником. Давайте говорить по-деловому. Повторяю, что я не хочу с вами бороться. Поймите, что в вашем лице я хочу видеть друзей, а не врагов. К чему мне эта борьба? Я хочу жить, наслаждаться жизнью и прошу вас найти выход, чтобы было хорошо и мне, и вам.

Антони Ван Силвер внимательно посмотрел на Флипа, как будто только сейчас по-настоящему его увидел. Да, Маккуэл занимает более сильную позицию в этом разговоре, знает это и потому спокоен.

Антони Ван Силвер улыбнулся, закурил сигару и сказал спокойно:

— А ведь вы правы. Ругаться-то нам ни к чему. Попытаемся договориться. А из вас, замечу кстати, вышел бы неплохой военный.

Они быстро договорились. Не более чем часа через два после их встречи в газетах было помещено следующее сообщение:

«Ракета «Феномен» необитаема!

В связи с возникшим в последнее время у общественности мнением о том, что в ракете «Феномен» якобы находится человек, военное министерство повторяет что ракета «Феномен» имеет на борту только автоматические приборы. Никаких живых существ и тем более человека в ракете нет. Что касается прославленного энтузиаста межпланетных полетов Артура Кокрофта, то он действительно был известен военному министерству. В последнее время он активно готовился к полету на очередной ракете, которая должна была лететь в случае успешного возвращения на землю ракеты «Феномен». Артур Кокрофт принимал непосредственное участие в запуске ракеты и при этом по собственной неосторожности, по причине слишком большого рвения в момент запуска ракеты оказался в зоне вытекающих из ракеты раскаленных газов. Он получил тяжелые ожоги и после продолжительных мучений через несколько дней скончался в военном госпитале к великому горю нашего народа и неутешной печали его ближайшего друга мистера Флипа Маккуэла.

Мистер Маккуэл правильно видел своего друга героем, совершившим беспримерный подвиг. Этот самоотверженный человек достоин бесконечной славы, Не только Флип Маккуэл, но и все работники института преклоняются перед его мужеством и его беспредельной готовностью служить человечеству.

Гроб с телом покойного Артура Кокрофта находится в большом зале Сейтонского университета.

У гроба неотлучно находятся лица близко знавшие Артура Кокрофта: господин Флип Маккуэл, госпожа Юлджина Барток, генерал Антони Ван Силвер и другие.

Похороны состоятся на кладбище на горе Маунт-Перез вблизи астрономической обсерватории.

Подробности из зала Сейтонского университета читайте в статье корреспондента газеты «Калейдоскоп» Джека Уффелроя».

Джек Уффелрой писал:

«Сейчас, в минуты горя, мы с особой отчетливостью представляем себе всю историю дружбы этих двух простых людей — Кокрофта и Маккуэла, и еще более необыкновенную историю их разлуки. Все произошло так, как будто кто-то свыше предусмотрел и предопределил их поведение и действия и привел к результатам, потрясающим умы и души людей.

В человеческом океане эти два человека нашли друг друга по родству душ, по единому образу мыслей. Разве не ясно, что случайно они не могли бы столкнулся. Конечно, их тянуло друг к другу мистическое чувство взаимной потребности.

Сначала все было просто: они высказывали один другому святое стремление принести себя в жертву науке, и Артур Кокрофт, знавший уже радость полета, хотел лететь немедленно. Флип Маккуэл останавливал пылкого Артура, говоря, что не пришло еще его время, что науке не нужны бессмысленные жертвы. И притом он напрасно отказывается от заслуженной славы. Он заверил, что в случае, если Артур Кокрофт даже тайно полетит в ракете, то он, Флип Маккуэл, расскажет об этом людям. Пусть его не убеждает Артур в том, что делать этого не нужно: народ должен знать своих героев.

Артуру Кокрофту, такого подвига было мало. Истинным подвигом он, как бесконечно благородный человек, считал жертву, не стремящуюся к славе. И он решил действовать один, а своего друга Флипа Маккуэла оставить в неведении. И исчез. Он заявил институту космических исследований, что хотел бы первым лететь в космос. Он удивил сотрудников института категорическим требованием — нигде не сообщать о его подвиге.

Какой бы человек на месте мистера Маккуэла, узнав, что запущена ракета на луну и одновременно пропал Артур, не подумал бы, что Артур летит на луну? И он сказал об этом людям. Он ошибся, но ошибся немного: следующая ракета понесла бы на луну его друга.

Военные специалисты признают, что они действительно выполнили бы желание Артура Кокрофта и послали бы его на луну без опубликования в печати его подвига, если бы не проницательный ум мистера Флипа Маккуэла.

Но судьба распорядилась иначе. Артуру Кокрофту суждено было отправиться в другой далекий путь. Высшее существо взяло к себе его душу непосредственно, одному ему принадлежащей властью…».

Джек Уффелрой уверенно выкладывал перед читателями правдоподобную картину, придуманную Антони Ван Силвером и Флипом Маккуэлом. Как видно, не напрасно Флип долго и подробно объяснял Джеку создавшееся положение. С каждой фразой неверующих и сомневающихся было все меньше. Военное министерство, Антони Ван Силвер и Флип Маккуэл даже приобретали особую порядочность и гуманизм.

Но высшей степени убедительности Джек Уффелрой достиг в описании Флипа Маккуэла перед гробом с телом Артура Кокрофта:

«…Мистер Маккуэл вошел в зал бледный, со слезами на глазах. Трудно было видеть горе мужчины, потерявшего единственного замечательного друга. Мистер Маккуэл долго всматривался в лицо покойного и наконец срывающимся шепотом произнес стоявшим около него генералу Ван Силверу, генералу Скоку и другим:

— До чего мне знакомо это лицо! Глядя на него, я представляю себе все эти теперь неподвижные черты живыми и выразительными. Как загорался он, когда говорил о полетах, о космосе! О, боже! Какое горе! Какую глупость я сделал, что отпустил от себя этого человека, взрослого, но с душой юноши!

Лицо мистера Маккуэла отражало внутреннюю борьбу. Он старался казаться мужественным, но невольные слезы, которые он безуспешно старался удержать, выдавали его. Он любовно погладил лоб покойника и сказал:

— Вы напрасно говорили мне, господа, что я не узнаю его: никакой огонь не уничтожит того, что свойственно только лицу Кокрофта. Нет, господа, лицо Кокрофта неповторимо.

И господин Флип Маккуэл возложил венок на гроб своего друга».

В огромном зале, убранном траурными полотнищами, печально играла органная музыка. Флип Маккуэл стоял возле гроба в смиренной позе убитого горем человека. Через зал мимо гроба вереницей проходили люди, желавшие посмотреть на Артура Кокрофта. Они видели обожженное лицо покойника и содрогались от сознания перенесенной этим человеком боли. Они видели Флипа Маккуэла, стоявшего в почтительном молчании над гробом, и думали о странной судьбе этих двух людей.

Флип Маккуэл думал о том, кем был этот человек, обожженное тело которого сунули в гроб предприимчивые военные. Какой-нибудь бродяга, попавший в руки военной полиции, или преступник, приговоренный к казни на электрическом стуле. Но нет, электрический ток обжигает не так. От электрического тока просто парализуется деятельность сердца. Здесь же налицо явный ожог каким-то горящим составом. Вероятнее всего, это какая-нибудь безымянная жертва несчастного случая на улице, взятая из городского морга, или солдат, умерший в военном госпитале.

Этому человеку при жизни и не снилось, что он будет похоронен под чужим именем и с такими почестями. А может быть, вчера-позавчера он еще был жив и завидовал славе Артура Кокрофта, восхищался его подвигом, говорил о нем друзьям. И вот сегодня он сам — Артур Кокрофт.

Знал бы это настоящий Артур Кокрофт! Сейчас он облетает в ракете вокруг Луны и не предполагает, что в эту минуту его с необыкновенной пышностью хоронят здесь, на земле. Что-то он делает там, в небесах? Вероятно, он уже понял, что обречен и ничто не может его спасти. Может быть, он сошел с ума, и сейчас царапает судорожными пальцами скользкое стекло иллюминатора, глядя дикими глазами на покинутую землю. А кругом глухая пустота, неспособная даже передавать звуки. Исступленные звериные крики Артура не слышны даже на расстоянии метра от ракеты. Все звуки тонут в черной прозрачной бездне.

Но, вероятно, он еще в здравом уме: у Артура такая необыкновенная сила воли и хладнокровие. Не зная, что помощники Силвера подложили в ракету мину с часовым механизмом, что он вот-вот взорвется вместе с ракетой, он в эту минуту работает, заполняя ценнейшими для науки сведениями теперь уже бесполезный дневник. У этого чудака, фанатика даже самая последняя мысль будет о том, чтобы сделать что-то полезное для науки.

Артуру не на кого обижаться за свою судьбу: он сам захотел и добился такой участи. Его теперь ничем не спасешь, так не все ли равно для его светлой памяти, что делает Флип. Если погибает Артур, то это не значит, что нужно погибать и ему. Флип хочет жить роскошной, яркой жизнью и будет жить, чего бы это ни стоило.

Благодаря удачно найденному решению Флип Маккуэл снова остается любимцем толпы, человеком, с именем которого все-таки связана мечта человечества о преодолении межпланетного пространства. Он будет продолжать делать деньги и упиваться славой. Теперь уже и будущие запуски ракет не осуществятся без его участия. Он будёт крестным отцом каждой победы в космосе. Кто бы ни запускал ракету, кто бы ни совершал подвиг, в его стране Флип Маккуэл будет олицетворением романтической стороны этой космической эпопеи.

Антони Ван Силвер теперь тоже крепко стоит на ногах. Он держится даже увереннее, чем раньше. Его вес в военном министерстве еще более увеличился. Теперь ему обеспечена прямая дорога военной карьеры.

Он спас репутацию генерального штаба, и сильные люди мира ему благодарны. Все-таки это хорошая идея насчет мины. Взрыв — и от ракеты и ее беспокойного пассажира ничего не останется. Следов преступления никто не найдет, даже в будущем.

Вот и Силвер тоже стоит у гроба и, надо сказать, играет плохо. На его лице больше самодовольства, чем печали. Нельзя же так, выставлять напоказ свой успех. На толпу это производит невыгодное впечатление.

Как бы то ни было, но они теперь друзья. Теперь Тони не будет придумывать способов избавиться от Флипа. Он теперь знает, что Флип всегда поддержит Тони. От таких друзей, как Флип, отказываться глупо.

Скучающим взглядом Флип обводит печально бредущую через зал толпу. И вдруг он видит то, чего никак не ожидал видеть. Точнее, он не думал о них, он просто забыл о них в связи с последними волнениями. К гробу подходит старик — профессор Селлар и Эсси. Селлар как будто постарел, но еще бодр. Он глядят строгими глазами на мертвеца, и Флип Маккуэл видит его критический, проницательный взгляд.

На Флипа и Тони он посмотрел вскользь и отвернулся. Флип почувствовал, что старик, как будто что-то задумал или очень уверен в чем-то, что должно еще совершиться. В его взгляде было какое-то убеждение в своей правоте. Теперь Флип увидел, что Селлар не постарел, а, пожалуй, как-то возмужал, повзрослел, если так можно сказать о старике.

Взгляд Эсси был другой. Она не смотрела на мертвеца. Она смотрела на Флипа, и Флип не мог отвести взгляда от ее расширенных глаз. Он смотрел на нее до боли, до рези в глазах и не мог даже мигнуть. Краска залила ее лицо, сердце стучало так громко, что, кажется, было слышно его биение в самых дальних углах зала. Он почувствовал такой жгучий, нестерпимый стыд, как будто его, а не Артура Кокрофта обжигало горячее дыхание раскаленных газов. Он вдруг со страшной ясностью понял глубину своей подлости и ощутил почти физическую невыносимость этой моральной муки. Если бы Эсси смотрела гневно или презрительно, с упреком, с осуждением, с проклятием, если бы она явно ненавидела его, Флипу было бы легче, кажется, легче. Но ничего этого не было в ее взгляде. Она смотрела на Флипа просто, как будто хотела запомнить, как выглядит законченный подлец. И только. Но это было так выразительно, что Флип едва сдержал себя, чтобы не застонать.

Когда она, наконец, прошла, Флип шумно вздохнул с нескрываемым облегчением и тотчас же вышел в соседнюю комнату, а затем в парк.

Свежий воздух успокоил нервы Флипа и охладил его горячую голову. Через полчаса он шел по дорожке к зданию университета. Он брел в спокойной задумчивости, как вдруг женский голос окликнул его:

— Мистер Маккуэл, я вам сочувствую! У вас такое горе!

Перед ним стояла девушка молоденькая, белокурая, с голубыми глазами, в скромном строгом платье. Кажется, примерно так были сегодня одеты студентки университета. Привычный взгляд Флипа охватил ее почти детскую фигурку. Флип улыбнулся:

— Позвольте, мисс! Кажется, я вас где-то видел!

— Вы, конечно, забыли, мистер Маккуэл. Вы мне писали в альбом, что если встретите меня еще раз, то уж никогда не полетите в космос. Разве только вместе со мной.

— Ах, вспомнил! Это вы та самая девочка, которую я встретил на днях у подъезда редакции!

— Да, это я.

— Я очень рад, что встретил вас. Знаете что, давайте уедем сейчас отсюда.

— Куда?

— В какой-нибудь ресторан.

— Что вы, мистер Маккуэл, в такой день!

— Именно в этот день, сегодня, мне хочется сильно выпить. И обязательно вместе с вами! Поехали!

— Но как же здесь? Заметят ваше отсутствие…

— Никто и не подумает. А похороны завтра. Поехали! Кстати, скажите ваше имя.

— Эсси.

— О, это неправда! — Флип остановился, словно ноги его воткнулись в землю дорожки.

— Почему неправда? Эсси! Конечно, Эсси! А вы просто забавны! Чего же вы испугались? Вы же хотели ехать! Вы видите, я согласна провести с вами время!

— Нет, вы знаете… Это будет слишком… А впрочем, поехали. Так будет лучше… Мне надо забыться, мисс…

Теперь Флип Маккуэл не беспокоился о своем благополучии. Он был принят в самых фешенебельных клубах, был запросто с людьми, пользующимися мировой известностью.

Он не видел никакой опасности. Об Артуре Кокрофте он забыл на следующий же после похорон день, как будто и в самом деле похоронил настоящего Артура. Даже тогда, когда он читал в газетах сообщения астрономов-наблюдателей о том, что ракета завершает очередной оборот вокруг луны, он не вспоминал об Артуре Кокрофте. Адская машинка сработает точно, до взрыва осталось несколько недель. Артура уже ничто и никто не спасет, так стоит ли о нем вспоминать, он теперь стал для Флипа уже историей. Имеет ли значение, думал Флип, то обстоятельство, что он похоронил своего друга за месяц до его действительной смерти. Все равно Артур Кокрофт умрет, если еще не умер.

Так думал Флип Маккуэл, и так думали господа военные из генерального штаба армии. Они были уверены, что не ошибаются: чудес на свете не бывает, а Кокрофта могло бы спасти только чудо.

И вдруг это чудо оказалось возможным. Оно пришло неожиданно, как солнце среди ночи. О нем заговорили сразу все на земле, люди всех рас, профессий и вероисповеданий. Это чудо пришло, не спросясь Флипа Маккуэла и Антони Ван Силвера.

Флипа Маккуэла оно застало в море. Он сидел на борту парохода и наслаждался природой тропиков. На горизонте были видны пальмовые берега. Флип ехал отдыхать на самый сказочный курорт земли, на острова, расположенные среди океана. Ему предстояло провести несколько недель в густой атмосфере опьяняющего аромата тропических цветов, в избранном обществе, где он будет окружен вниманием и почетом.

На землю быстро спускались темно-синие сумерки. На приближающемся берегу загорались огни. На душе у Флипа было спокойно и тепло. Он лениво и неохотно повернулся на зов молоденькой секретарши, поступившей к нему на время каникул в университете и вот уже несколько дней неотлучно следовавшей за ним. Эсси О’Брайен, которую он переименовал в Бетти, приглашала его в каюту.

— В чем дело, Бетти? — не довольно спросил Флип.

— По телевидению передают очень важное сообщение, касающееся межпланетных полетов Советская Россия запустила в космос ракету с людьми…

Флип рванулся с места, вдруг почувствовав, что внутри у него что-то обрывается. Он вбежал в каюту и прильнул глазами чуть не вплотную к экрану телевизора. Диктор произносил слова, которые, казалось, били Флипа Мэккуэла по голове:

«…Запуск Советским Союзом в космическое пространство ракеты с людьми стал возможен после многочисленных полетов автоматических возвращающихся ракет.

Стартовавшая несколько часов тому назад ракета имеет атомно-реактивный двигатель с большим запасом ядерного топлива и устройства, позволяющие свободно маневрировать в пространстве послушно воле находящегося в ней экипажа, а также автоматически уклоняться от встреч с метеорными телами. Экипаж ракеты состоит из трех человек. Космонавты подготовлены к полету предварительной тренировкой.

Маршрут экспедиции предполагается следующий: пролетев расстояние до Луны, ракета совершит посадку на лунную поверхность. Экипаж на специально оборудованном танке-вездеходе обследует местность около ракеты, удаляясь от нее в сторону на несколько десятков километров. Конструкция танка испытана в условиях гор и скалистых пород, приближенно напоминающих лунный ландшафт.

По пути к луне экипаж ракеты предполагает на некоторое время задержаться около ракеты «Феномен», которая, как известно, потерпела аварию, не долетев до Луны, и стала ее искусственным спутником. Повреждения ее двигателей по возможности будут устранены, и ракета «Феномен» продолжит прерванный полет. Если отремонтировать ракету «Феномен» не представится возможным, все разно будут приняты меры к спасению собранных ее автоматическими приборами научных данных, имеющих огромную ценность для мировой науки…».

Флип Маккуэл изменился на глазах у растерявшейся Бетти. Он неожиданно и странно обмяк, его красивое лицо стало серым и безвольным. Бетти даже испугалась, не понимая причины такой перемены во внешности Флипа, и хотела дать воды, но он молча махнул ей рукой, прося оставить его одного. Бетти пожала плечами и вышла.

О чем было думать? Какие меры можно принимать? Русские долетят до ракеты «Феномен» и спасут Артура до того, как сработает минный взрыватель. Ракете «Феномен» осталось жить еще несколько дней, и русские успеют до взрыва. Пусть даже они не спасут Артура, если он уже умер, но найдут в ракете его труп. Все равно всему миру станет известно о бессовестном обмане народов, о сделке между Тони и Флипом, будет раскрыто истинное лицо господина Флипа Маккуэла. Сейчас еще никто ничего не знает, а потом русские сообщат из ракеты о странной находке. А Флип в это время будет на виду у людей. От него сразу же потребуют ответа.

Как скверно получилось, что в этот момент он оказался на палубе парохода! Капитан знает, что в самой лучшей каюте его корабля находится знаменитый Флип Маккуэл. Он сейчас прибежит к нему поделиться своим мнением о новой победе русских в космосе. А на пристани может состояться встреча с любителями астрономии и любопытной общественностью. Флип все время будет окружен людьми, но ему теперь не нужен этот почет.

Флип Маккуэл позвал Бетти в каюту и приказал ей собрать в один чемодан самые ценные вещи. Он сказал, что тяжелые дорожные чемоданы и без них вынесут с парохода носильщики, а он не хочет встречаться с толпой почитателей. Они спустятся в самый последний класс и выйдут из парохода вместе с беднотой, с пассажирами пароходной кормы. Он хочет появиться в городе инкогнито. Он объясняет удивленной Бетти, что слава его утомила, и он хочет от нее спрятаться.

Они закрывают каюты и быстро спускаются вниз, где шумят машины, а в темных коридорах уже установились в очередь к выходу бедно одетые люди. Это безработные. Они едут по вербовке на сезонные работы в садах фруктовой компании. Они за гроши будут работать среди болот.

Флип Маккуэл продвигается к самому выходу. В овальное окно в борту виден приближающийся берег, усеянный огнями веселого шумного города. Сейчас Флип Маккуэл и Бетти скроются в кричащей толпе.

…Владелец маленькой двухэтажной гостиницы, затерянной среди старых беспорядочно разбросанных домиков на окраине города, готовился спать. Было поздно, и он не надеялся на то, что к нему придет кто-нибудь на ночлег. Жена улыбалась во сне. Ей всю жизнь снилось, что они неожиданно разбогатели. Жизнь подходила к концу, а ее красивые сны не сбывались. Они надеялись на то, что их единственный сын будет жить в большем достатке, чем они. Сын сейчас служил в армии, и они мечтали о том, что к его возвращению они приведут в порядок свое постаревшее заведение.

Гостинице Юлиана Денниса трудно было конкурировать с другими. В этом городе, всегда заполненном туристами, половина зданий была гостиницами. Разве можно быть заметным в этой пестроте, да еще на самой окраине? Юлиану Деннису не помогало даже громкое имя древнеримского императора, которое он в молодости считал очень удачным.

Юлиан грустно улыбнулся спящей жене и вдруг услышал стук во входную дверь. Он быстро вышел в вестибюль, зажег свет и впустил в дом двоих гостей.

Стройный красивый мужчина и девушка вошли в фойе. Девушка сразу же села на кушетку и, устало раскинув руки по низкой спинке, произнесла:

— Боже, как долго мы бродили по городу! Я так устала! Я не понимаю вас, — обратилась она к своему спутнику, — вы слишком настойчиво скрываетесь от славы. Это похоже на бегство.

Мужчина ничего не ответил ей и повернулся к Юлиану:

— Прошу два номера. Получше.

— Простите, пожалуйста… Э-э… Как вас записать? — Юлиан достал книгу записи приезжающих.

— Записать?

Мужчина быстро оглянулся на девушку и произнес:

— Альберт Смит, адвокат, и его сестра Елизавет.

— Но, послушайте, мистер Мак…

— Не волнуйтесь! Сейчас мы получим ночлег. Я предупреждал вас, чтобы вы ничему не удивлялись.

— Подумать только, моя жизнь полна приключений!

Юлиан улыбнулся. Он привык к тому, что гости, приезжавшие к нему вдвоем, иногда сохраняли в тайне свои имена. Но это не его дело. Он обязан дать приют любому посетителю и не должен интересоваться его жизнью. Он любезно проводил их в номера и еще раз предложил ужин. Девушка сказала, что она смертельно устала и хочет только спать. Мистер Смит молча закрыл перед Юлианом дверь своего номера.

* * *

Гости спали долго. Юлиан Деннис проснулся на рассвете, разбудил жену и послал ее готовить завтрак. Самый шикарный завтрак, какой могут сделать руки опытной хозяйки. Сам Юлиан принялся чистить мебель и натирать зеркала. К десяти часам утра завтрак был готов, но гости из номеров не выходили. Тогда Юлиан побежал на ближайшую большую улицу и вернулся с целой кипой утренних газет. Господин Альберт Смит и его сестра Елизабет все еще спали. По-видимому, Смит лег поздно, уже под утро, а Бетти вчера очень устала в ходьбе по городу. От нечего делать Юлиан Деннис развернул первую лежавшую сверху газету. Ее страницы пестрели сенсационными заголовками.

«Потрясающее преступление!»

«Русские космонавты обнаружили в ракете «Феномен» труп Артура Кокрофта!».

«Известный всему миру Артур Кокрофт, энтузиаст межпланетных полетов, имя которого было давно похоронено на земле, оказался найденным в космосе. Как установили русские по последним записям Кокрофта, смерть его произошла не более недели тому назад. Он умер от удушья, постепенно наступившего вследствие нарушения газообмена в камере ракеты после повреждения ее механизмов метеорным телом…

…При детальном осмотре механизмов ракеты, предпринятом с целью устранения неисправностей, была найдена мина с часовым механизмом, установленным на взрыв в ближайшие дни. Мина обезврежена…

…Тело Артура Кокрофта будет погребено экипажем ракеты на поверхности луны…».

Руки Юлиана Денниса тряслись от волнения. Что творится в мире! На какие преступления способны эти военные! Ведь это они послали в космос ракету «Феномен», использовав в ней человека как подопытного животного.

Юлиан начал поспешно перебирать газеты. Открытия прошедшей ночи, одно другого страшнее, гремели как гром с широких страниц:

«Исчезновение Флипа Маккуэла».

«Вчера вечером с парохода, следовавшего на Пальмовые, острова, исчез вместе со своим секретарем Эсси О’Брайен известный корреспондент независимой прессы знаменитый Флип Маккуэл. Как установлено, по прибытии парохода в порт господин Маккуэл и его секретарь О’Брайен на берег не выходили. При осмотре кают были обнаружены все вещи господина Маккуэла и Эсси О’Брайен…

…Розыски Флипа Маккуэла и Эсси О’Брайен продолжаются…

…Опытнейший детектив Маклауд Паттерсон заявил, что это самое загадочное исчезновение за последние три месяца и что, по его мнению, они были похищены в пути с помощью вертолета…

…По нашему мнению, загадочного в исчезновении господина Флипа Маккуэла нет. По-видимому он скрылся от моральной ответственности за предательство своего друга Артура Кокрофта, которого он отдал в руки смерти с помощью фиктивных похорон. Русские специалисты говорят, что если, бы им было известно о грозящей человеку гибели в ракете «Феномен», они бы его спасли. Они могли вылететь раньше».

«Ответ военного министерства.

На вопросы общественных организаций и корреспондентов газет военное министерство ответило следующее. Запуском ракеты «Феномен» руководил сотрудник военного института космических исследований генерал Антони Ван Силвер, который самостоятельно и тайно из карьеристских побуждений поместил в ракету Артура Кокрофта.

Генерал Антони Ван Силвер на днях откомандирован по службе в один из заполярных гарнизонов, и вызвать его в штаб для дачи показаний не представляется возможным. Подробности, которые будут дополнительно выяснены, опубликуются своевременно».

* * *

«Джек Уффелрой разоблачает!

На днях экстренным выпуском выходит книга корреспондента газеты «Калейдоскоп» Джека Уффелроя под заглавием «Убийство в космосе». Джек Уффелрой публикует ставшие ему известными подробности из жизни Артура Кокрофта, а также неблаговидной деятельности Флипа Маккуэла.!».

Юлиан Деннис перечитал все газеты и бросился к радиоприемнику. Сейчас должны передавать новые подробности этих интереснейших событий. Может быть, русские уже высадились на луне и сообщили о похоронах Артура Кокрофта, о новых открытиях? Может быть на Земле обнаружено местонахождение скрывшегося Флипа Маккуэла?

Юлиан включил приемник и стал искать в эфире передачи на понятном ему языке. Он услышал позывные Москвы и затем знакомый голос стал о чем-то взволнованно говорить. Юлиан знал несколько русских слов и улыбался, слыша, как диктор произносит «луна», «ракета», «полет». Затем он что-то сказал об Артуре Кокрофте. Юлиан грустно вздохнул и стал искать другую станцию.

Наконец он услышал, что сейчас по радио выступит известный астроном профессор Бертран Р. Селлар. Он заговорил о том, что испытывает бесконечное счастье, дождавшись хоть в конце своей жизни выхода человека в космическое пространство, и поздравляет своих русских друзей с великой победой. Он сказал, что предвидит время, когда человечество будет жить в космосе, строить в нем города из стали и стекла. Будущее человечества прекрасно! Но его огорчает, что на пути в это прекрасное будущее стоят темные силы, которые стремятся использовать самые лучшие достижения науки во вред людям. Зачем военные лезут в космос? Сейчас настало такое время, когда необходимо из настоящего изгнать в историю слова «война», «бомба», «оружие», «армия». Пусть люди занимаются мирным трудом. Нельзя допускать, чтобы в космос, в это будущее жилище человечества, протягивали кровавые руки жадные до захватов генералы. Простые люди не угрожают друг другу войной! Они хотят жить, познавать тайны природы и покорять Вселенную для человеческого счастья!

Юлиан Деннис слушал Селлара, сдерживая дыхание. Он понимал этого старого профессора. Сейчас где-то в далекой пустыне на чужом материке служит его сын Роберт. А кому нужна его служба? Ни ему, ни его отцу, ни народу.

Юлиан Деннис услышал сзади себя шуршание газет. Он обернулся и увидел мисс Елизабет.

Она жадно читала газеты. Лицо ее было бледно. На приветливую улыбку Юлиана, пытавшегося с ней поздороваться, она ничего не ответила.

Стукнула дверь, и в фойе вышел мистер Смит. Бетти резко повернулась к нему и, неестественно выпрямившись, крикнула:

— Мистер Маккуэл! Теперь я знаю…

Смит бросился к ней и, схватив за руку, толкнул ее в свой номер со словами:

— Какой Маккуэл! Что вы говорите? — и захлопнул дверь.

В глазах Юлиана поплыло в сторону все фойе с кушеткой, приемником и зеркалами. Так вот какой гость пожаловал к нему на ночлег! Мистер Маккуэл! Исчезнувший, скрывающийся, скандально знаменитый мистер Флип Маккуэл!

За дверью в номере девушка громко говорила, ее слова раздавались в коридоре и фойе:

— Я все знаю теперь, мистер Маккуэл! Как вы могли так поступить? А я считала вас героем.

— Эсси! Вы хотите уйти от меня, не оставляйте меня одного! У меня ведь никого нет…

— Не подходите ко мне! Вы — убийца!

— Нет, не убийца! Я не убивал!

Примечания

1

Здравствуйте. Вы меня понимаете? (Ит.).

2

Я все хорошо понимаю. Как вы себя чувствуете? (Ит.).

3

Благодарю (Яп.).

4

Желаю счастья (Ит.).

5

Японская богиня Солнца.

6

Здравствуйте (Яп.).

7

Циновка.

8

Японская религиозная секта буддистов. Особенно активной стала с 1964 г.

9

Стой! Бросай оружие!

10

Маленький домашний алтарик.

11

Японская буддийская богиня милосердия и сострадания.

12

Имеется в виду падение града метеоритов 16 ноября 1966 г.

13

Смертники (яп.).

14

Начальник.

15

Домашний алтарик (яп.).

16

Ниша в стене.

17

Котацу — жаровня, устанавливаемая на полу, служит для обогрева помещения.

18

Хаси — палочки, которыми пользуются в Японии для еды.

19

В Юго-Восточной Азии (Индия, Цейлон) американцы, скупая за бесценок рис, вызвали голод, а затем продавали тот же рис по завышенным ценам под видом «помощи».

Content

Борис Воронов, М. Карачёва, Евгений Карачёв, Владимир Гринфельд, Африкан Александрович Шебалов, Сергей Сергеевич Прага, Генрих Саулович Альтшуллер, Вячеслав Петрович Фелицын, Иосиф Исерович Маляр, Юрий Дмитриевич Бочков
Снаряд инженера Попова
Сборник советской «газетной» фантастики (публикации 50-х, 60-х годов)

О сборнике

Борис Воронов На дне морской границы

1. Случай у острова Малый Джон

2. Доклад капитана Седова

3. Секретное совещание

4. Встреча на «Малом Джоне»

5. В поисках «Китти»

6. Встреча на глубине

7. Гибель капитана Гуля

8. Тайна атомохода «Китти»

9. Задание выполнено

Борис Воронов Снаряд инженера Попова

1. Защита изобретения

2. Гибель атомохода

3. На подъем атомохода

4. Судьба команды «Звезды»

5. Воскрешение атомохода

М. Карачёва, Евгений Карачёв Робот Леонида

1. Свободный поиск

2. Первая заповедь

3. Потомок Омиками

4. Робот нищего студента

5. Подводные призраки

6. Форт Погибель

7. Море умеет хранить тайны

Владимир Гринфельд Катастрофа

Африкан Александрович Шебалов «Ласточка»

Глава первая. На глубине 530 метров

Глава вторая. Вера

Глава третья. Неприятная встреча

Глава четвертая. Клавдия Васильевна

Глава пятая. Куда девалась фотопленка?

Глава шестая. Морской бой

Глава седьмая. Все выясняется

Сергей Сергеевич Прага Экспедиция мистера Уилла

1. Общество любителей антропологии этнографии и археологии

2. «Сноумен»

3. В восемь часов вечера

4. Начало экспедиции

5. Финиш

6. Таинственные следы

7. Косматые великаны

8. Под крышей мира

9. В карантине

10. В ожидании Шааба

11. Совет старейшин

12. Экспедиция перестает существовать

Генрих Саулович Альтшуллер, Вячеслав Петрович Фелицын Тайна двойного удара

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Генрих Саулович Альтшуллер, Вячеслав Петрович Фелицын Сигнал «СКРД»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Иосиф Исерович Маляр Дело № 12к

1. Ночной пожар

2. Дело № 12/к

3. По крутой дорожке

4. По следу

5. Лицом к лицу

6. «Пациенты» доктора Камнева

7. Майор Кузьмин вступает в игру

8. Последний удар

Юрий Дмитриевич Бочков Тайна ракеты «Феномен»

Примечания