Герберт Фейс

ПОТСДАМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Как решалась послевоенная судьба Германии и других стран Европы

Herbert Feis

Between War and Peace. The Potsdam Conference

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

* * *

Часть первая

Время победы

Глава 1

Капитуляция немецких войск

Май 1945 г. Наконец-то гитлеровская Германия пала. Разве можно забыть ликование народов, одержавших победу, и надежду человечества, что подобная страшная война больше никогда не повторится? И всеобщую решимость не позволить Германии развязать в будущем новую мировую войну? И возродившееся стремление добиться установления новых отношений между нациями — мирных и доверительных. Читателю предлагается повествование о первых шагах, сделанных в этом направлении, когда перед победившими государствами встала задача заключения долгосрочного мира.

С идеологией национал-социализма было покончено. Немецкому народу предложили признать свое полное поражение: капитуляция должна была быть безоговорочной. Победители имели право решать судьбу немецкого государства так, как считали нужным. Было официально заявлено, что союзные державы оккупируют страну и установят над ней контроль, чтобы реализовать в отношении нее свои планы. Однако эта открывшаяся для немецкой нации пугающая перспектива была отчасти развеяна совместным радиообращением лидеров союзных держав — Черчилля, Рузвельта и Сталина. Все трое заявили, что не имеют намерений причинять страдания немецкому народу или порабощать его. «Мы пришли, — заявил Эйзенхауэр в тот день 1944 г., когда войска союзников пересекли западную границу Германии, — как победители, но не как угнетатели». На той зимней конференции в Ялте незадолго до окончания войны главы трех держав сделали следующее заявление: «Наша твердая цель — уничтожить немецкий милитаризм и нацизм и добиться того, чтобы Германия никогда больше не смогла нарушить мир на земле… Нашей целью не является уничтожение народа Германии. Надо понимать, что только тогда появится у немцев надежда на достойную жизнь и возможность занять свое место в сообществе наций, когда с нацизмом и милитаризмом будет окончательно покончено на немецкой земле».

Победоносная коалиция приняла обязательные для всех ее участников правила капитуляции общего врага. Командующие всеми фронтами — на западе, востоке, юге, севере — получили право принять безоговорочную капитуляцию военных соединений противника, сражавшихся против их армий. В этих целях была достигнута договоренность, что штаб Главного командования союзных сил (на западе) и Ставка Верховного главнокомандования (на востоке) не обязаны проводить предварительные консультации. Однако оговаривалось, что оба Главных командования должны были ставить друг друга в известность и проводить консультации в случае, если основные немецкие вооруженные силы неожиданно заявили бы о своем намерении прекратить боевые действия. Вследствие твердой договоренности не заключать с врагом сепаратного мира необходимо было избегать такой ситуации, когда, например, немцы вступали бы в переговоры о прекращении боевых действий на Западном фронте, но одновременно продолжали бы вести боевые действия на Восточном фронте. Цель должна была быть общей и единой.

Американские и британские правительства должны были постоянно подтверждать в этом отношении взятые на себя обязательства перед русскими. Нацистские главари и армейское командование не хотели покоряться судьбе. До последних дней войны они пытались избежать окончательного разгрома, пытаясь заключить перемирие на западе, которое могло бы помочь противостоять Красной армии на Восточном фронте. Некоторые из них были невероятно удивлены безуспешностью своих попыток подорвать единство союзников и отказом западных держав стать негласными партнерами немцев в борьбе против коммунистической России. Даже в это время немцы не осознавали, какое глубокое чувство неприятия они вызывают. В глубине души они считали свои действия оправданными. Почему другие не могли думать так же? На протяжении всей войны они пытались поссорить между собой западных и восточных союзников, чтобы те с большим опасением относились друг к другу, чем к Германии. Почему бы им не попытаться добиться этой цели, когда их западный противник наконец-то осознает, что если не спасет Германию от поражения, то окажется один на один с Советским Союзом?

Сталин и его ближайшее окружение прекрасно понимали намерения нацистов. Обеспокоенность, что эти намерения могут быть реализованы, объяснялась их представлениями и предубеждениями. Заключая с Германией печально известный пакт Молотова — Риббентропа, который сделал неизбежным развязывание войны, они руководствовались лишь одним принципом — принесет ли это пользу Советскому Союзу и делу коммунизма. Разве Запад не был столь же неразборчив в средствах? Следуя советскому учению о природе капиталистических стран, от западных союзников, движимых ненавистью к коммунистическому обществу, вполне можно было ожидать подобных коварных поступков.

Международное сотрудничество во время войны не помогло кардинально изменить мировоззрение верных последователей коммунистической догмы, которая господствовала над умами и чувствами граждан Советского Союза. Весной 1945 г. на переговоры Советов с западными союзниками о послевоенном обустройстве Европы легла тень первых разногласий и подозрений. Возражения, которые вызвали советские планы относительно будущего Польши и других стран, граничивших с Советским Союзом, были расценены как проявление явной враждебности. Любая страна, не пошедшая навстречу пожеланиям Советского Союза, сразу же попадала в число его врагов.

Вся глубина советского недоверия резко проявилась в конце марта — начале апреля. Предварительные тайные переговоры в Швейцарии между американскими и британскими представителями и уполномоченными лицами немецкого командования в Италии о капитуляции их войск вызвали возмущение Сталина, который обвинил союзников в предательстве. Рузвельт был шокирован подобным заявлением, но счел это неким временным помрачением сознания. Переговоры закончились ничем. Но этот эпизод свидетельствовал о том, что советская сторона слабо верила в данное союзниками обещание, что не будет никакой сепаратной договоренности о мире с Германией.

В последние недели войны западные союзники были вынуждены проявлять большую осторожность в ответ на делаемые Германией предложения, чтобы не дать повода для дальнейших упреков. Тем не менее разногласия по поводу предпринимаемых мер с целью скорейшего окончания войны с Германией были плохим предзнаменованием. Стало очевидным, что суровые военные испытания не привели к взаимному доверию и подлинному сотрудничеству трех великих держав-союзников. Несмотря на то что народы добились победы совместными усилиями, у каждой страны была своя судьба и свой путь. Ведущие европейские политики поняли: Советский Союз старался показать, что именно его вклад в победу был решающим.

Глава 2

Западные союзники проявляют открытость и беспристрастность

После завершения трудных переговоров с немцами о капитуляции их войск в Италии появилась не менее важная задача. Требовалось незамедлительно помочь народу Нидерландов. К середине апреля Канадский армейский корпус смог вытеснить немцев из северо-восточной части страны. Но значительные военные силы немцев, находясь в окружении, продолжали удерживать западные области с центром в Амстердаме. Командующий немецкой группировкой отказался капитулировать, заявив, что будет сражаться до тех пор, пока вооруженные силы всей Германии продолжают сопротивление. Запасы продовольствия и других предметов первой необходимости для голландских граждан на территории, остававшейся под контролем немцев, почти закончились; и в критическом положении оказались от 2 до 3 миллионов человек.

10 апреля Черчилль в своем послании Рузвельту сообщил об угрозе смерти людей от голода и предложил обратиться от лица правительств обеих стран к правительству Германии, чтобы напомнить об обязанности немецкой армии обеспечить в должной мере средствами существования гражданское население в тех областях Нидерландов, которые все еще находились под ее контролем. Однако, по-видимому, армия не в состоянии была выполнить свои обязательства, и американцы с британцами могли бы вмешаться и оказать необходимую помощь. Было необходимо воздействовать на немецкое правительство, чтобы оно получило требуемую помощь по линии Красного Креста и других организаций. В случае отказа, по словам Черчилля, немецкое командование в Нидерландах следует предупредить, что если оно не предоставит помощь гражданскому населению, то получит клеймо убийц, и на него ляжет тяжелейшая ответственность за все, что может случиться с народом страны. Трумэн сразу же согласился с предложенной программой помощи.

Послание немецкому правительству было передано при посредничестве правительства Швейцарии. В результате начались переговоры между А. Зейсс-Инквартом, немецким рейхскомиссаром Нидерландов, и находившимися под арестом лидерами голландского подполья. Зейсс-Ин-кварт заявил, что немецкие войска в Нидерландах не собираются капитулировать, пока Германия продолжает сражаться. Наоборот, он потребовал от союзников оставить любые попытки продвинуться за линию разграничения войск и поклялся в том, что, если они не согласятся с подобным требованием, солдаты под его командованием выполнят данный им приказ и будут сражаться до конца. Он пригрозил взорвать дамбы и затопить большую часть страны. Немецкие части, похвастался он, смогут сопротивляться довольно долго; в таком случае страна будет лежать в развалинах, а людей постигнет голод. Однако, если союзники не перейдут в наступление, он воздержится от принятия чрезвычайных мер и разрешит доставить населению продовольствие на поездах или судах Красного Креста. Когда немецкое правительство признает свое поражение, он поступит точно так же.

Правительство Нидерландов, находившееся в изгнании в Англии, и лично премьер-министр П. Гербранди увидели спасение в этой сделке. Проблема заключалась в том, откажутся ли союзники хотя бы на время от своего требования о безоговорочной капитуляции немецких частей и согласятся ли на это локальное странное перемирие, которым немцы могли бы воспользоваться и беспрепятственно отступить. Иден в Сан-Франциско передал Э. Стеттиниусу, госсекретарю США, копию послания Черчилля. По его мнению, американцам и британцам не следовало проявлять несговорчивость, когда судьба целого народа зависела от намерений готовых на все убийц. Было бы уместным, как он считал, дать знать о том, что происходит, и советской стороне. Пусть все три министра иностранных дел обсудят вопрос в Сан-Франциско.

Государственный департамент проконсультировался с Объединенным комитетом начальников штабов. Генерал армии Маршалл высказал мнение, что приостановление наступления на западе Нидерландов не скажется на общих военных планах. Но существуют ли, интересовался он, иные причины проявлять осторожность при проведении переговоров с противником? Подобный пример может побудить других немецких командующих, например в Норвегии и Дании, выдвинуть подобные требования и прибегнуть к такому же шантажу. Начальники штабов заявили, что будут вести переговоры с немцами только на условиях безоговорочной капитуляции. Но они также напомнили Госдепу о необходимости контактов с русскими, войска которых стремительно сближались с армиями союзников. Они полагали, что, если вступят в переговоры с немцами, непременно потребуется присутствие русского посла.

В то время как президент Трумэн, занимавший пост главнокомандующего, знакомился с мнениями командующих фронтами, Черчилль намекнул, что было бы оптимальным решением разрешить Эйзенхауэру действовать так, как он считает нужным. Это мнение возобладало. 23 апреля начальники штабов сообщили Эйзенхауэру, что они оставляют решение за ним. Он должен был следовать принятому ранее курсу на безоговорочную капитуляцию противника, информировать обо всем происходящем находившихся при его штабе советских военных представителей, договариваться с советскими офицерами связи об их участии в переговорах с немецкими парламентерами, если таковые начнутся. Эйзенхауэру также сообщили, что через дипломатическую почту советское правительство было поставлено в известность о полученных им инструкциях. Маршалл сделал карандашную пометку на приказе, отправленном генералу: «…Само собой разумеется, что генерал Эйзенхауэр должен незамедлительно приступить к выполнению данных им инструкций».

Американские и британские послы в Москве посоветовали русским поступать соответствующим образом. Ни советское Министерство иностранных дел, ни советское главнокомандование не имели никаких возражений. К 30 апреля соглашение с Зейсс-Инквартом было достигнуто. Союзники обещали приостановить боевые действия в Нидерландах. Зейсс-Инкварт дал обещание не разрушать дамбы, не предпринимать репрессивных мер против голландцев и способствовать доставке продовольствия. Все необходимые для населения товары и продовольствие были быстро доставлены по суше, морским и воздушным путем.

Одновременно с заключением этого соглашения были предприняты важные шаги для достижения окончательной капитуляции вооруженных сил Германии.

Американцы и русские встретились на Эльбе. Британские и советские части должны были соединиться в районе Любека на побережье Балтики. Немецкие армии в Дании и Норвегии, как и в Нидерландах, находились в окружении; в Северной Италии развязка также была близка; в Австрии и Чехословакии немецкие части были на грани разгрома и панического бегства. Русские шли на прорыв последних рубежей обороны Берлина.

Город находился под постоянным разрушительным обстрелом, и дымы пожарищ поднимались над ним. И в это время Гиммлер берет на себя обязанность представлять интересы Германии. Он объяснил это тем, что Гитлер уже больше не в состоянии руководить страной, так как находится в изоляции в бункере, опасно болен и не исключено, что уже и мертв. Ненавистный всем Гиммлер ухватился за возможность спастись, предприняв попытку расколоть коалицию. Он попытался добиться встречи с Эйзенхауэром в Любеке и попросил организовать ее графа Бернадотта, главу шведского отделения международного Красного Креста. Гиммлер намеревался обещать Эйзенхауэру капитуляцию всего Западного фронта.

Верховный главнокомандующий сразу же заявил, что разговор может идти только о капитуляции Германии на всех фронтах одновременно и что он рассматривает подобное предложение Гиммлера как безумную попытку внести раскол в ряды союзных держав. Черчилль и Трумэн согласились с этим мнением. Они дали поручение посланникам США и Великобритании в Швеции сообщить об этом Гиммлеру. Верховный главнокомандующий в разговоре с Маршаллом, будучи уверенным в том, что это единственно правильный ответ, сказал: «Всякий раз, принимая решение в эти дни, мы стараемся быть крайне осмотрительными в этом отношении». Тем самым американцы стремились избегать любого непонимания в отношениях с русскими.

В связи с этим Черчилль и Трумэн поспешили отправить послания Сталину. Сообщив о предложении Гиммлера, они заявили, что «речь идет не меньше, как о безоговорочной капитуляции Германии, которую принимают одновременно три державы». Сталин выразил свое удовлетворение. В ответе Черчиллю он, в частности, писал: «Я считаю ваше предложение Гиммлеру пойти на безоговорочную капитуляцию на всех фронтах, включая советский фронт, единственно правильным. Зная вас, у меня не было никаких сомнений, что вы так и поступите». Когда Черчилль опубликовал текст этого послания в своих мемуарах, последнюю фразу он дал курсивом. Может быть, это был намек на обвинение в намеренном обмане, выдвинутое Сталиным всего лишь несколькими неделями ранее, в связи с переговорами о капитуляции немецкой армии в Италии?

Бернадотт отправился в Германию, чтобы передать этот ответ. Но к тому времени Гиммлер, сбросив свой мундир со всеми орденами, ударился в бега.

В эти же самые дни, и теперь уже при поддержке генерала фон Фитингхофа, командующего немецкими войсками в Италии, была предпринята еще одна попытка добиться временного перемирия. Генерал Вольф, тот самый офицер СС, который вел предыдущие переговоры, возвратился в Швейцарию, облеченный всеми полномочиями. Объединенный комитет начальников штабов сообщил британскому фельдмаршалу X. Александеру, что он может принять безоговорочную капитуляцию противостоящей ему в Италии немецкой армии. 26 апреля Черчилль сообщил Сталину об этом решении и обратился с просьбой немедленно направить советских парламентеров в штаб-квартиру Александера, чтобы принять участие в возможных переговорах.

Немецкие представители прибыли в Казерту. 29 апреля они подписали акт о безоговорочной капитуляции в присутствии британских, американских и русских военных. Спустя несколько дней бои в Италии закончились, и миллион немецких солдат было взято в плен. Части союзников были переброшены в направлении Австрии.

В тот же самый день в Берлине из бункера Гитлера вышли копии его политического завещания. Адмирал Карл Дёниц назначался рейхспрезидентом немецкого государства и Верховным главнокомандующим. В своем первом приказе он заявил: «Я принимаю командование над всеми вооруженными силами с намерением продолжать войну против большевиков до тех пор, пока наши войска и сотни тысяч немецких семей в восточных областях нашей страны не будут окончательно спасены от рабства и уничтожения. Я продолжу сражаться против британцев и американцев, пока они не перестанут противодействовать мне в выполнении моей первейшей задачи».

Дёниц пришел к выводу, что войну надо заканчивать как можно скорее. Однако он был решительно настроен сделать все возможное, что было в его силах, чтобы избежать безоговорочной капитуляции на всех фронтах. Он выдвинул несколько предложений западным союзникам о капитуляции немецких армий. В своих мемуарах он утверждал, что не желал и не стремился вызвать осложнения во взаимоотношениях западных стран и Советского Союза. Его намерением было, как он объяснил, затянуть, насколько возможно, капитуляцию немецкой армии на Восточном фронте и способствовать тому, чтобы демаркационные линии будущих зон оккупации американцев и британцев на западе продвинулись как можно дальше на восток. Но вряд ли он не отдавал себе отчет, что, если западные союзники пойдут ему навстречу, это вызовет непонимание у советской стороны. Вероятно, он продолжал надеяться, что в лагере союзников случится раскол.

2 мая Эйзенхауэру сообщили, что генерал Блюментритт, командующий армейской группой, расположенной между Балтийским морем и рекой Везер (в Северо-Западной Германии), желает видеть фельдмаршала Монтгомери с целью договориться об условиях капитуляции. Эйзенхауэр расценил этот шаг как очередную уловку и предупредил Монтгомери, что единственным условием должна быть полная капитуляция. Советский офицер связи при Главном командовании генерал Суслопаров был поставлен в известность о данной инициативе немецкой стороны.

Однако адмирал Дёниц изменил свои планы. На следующий день (3 мая) старшие немецкие офицеры, уполномоченные генерал-фельдмаршалом В. Кейтелем, начальником штаба Верховного командования вермахта, и с согласия Дёница, прибыли в штаб-квартиру Монтгомери с предложением о капитуляции трех немецких армий, которые противостояли русским на фронте между Берлином и Ростоком на Балтике. Монтгомери посоветовал им обратиться с этим предложением к советскому командованию на Восточном фронте. Однако добавил, что все военнослужащие этих армий в случае переброски их на Западный фронт будут считаться военнопленными западных союзников. Чего действительно хотели немецкие участники переговоров, так это добиться секретной договоренности, согласно которой немецкие подразделения должны отступить в те районы, которые продолжали удерживать немецкие армии. С приближением войск западных союзников они сдались бы им в плен. Монтгомери заявил немецкой делегации, что немецкие вооруженные силы должны капитулировать, не выдвигая никаких встречных условий, на западных и северных участках позиций его войск. Немцы обещали сообщить Кейтелю и Дёницу о результатах переговоров. Монтгомери изложил свои предложения в письменной форме и дал немецкой делегации сопровождающих, чтобы они могли беспрепятственно вернуться во Фленсбург.

Поставленный обо всем в известность, Эйзенхауэр сообщил Монтгомери, что, если немцы вновь обратятся с предложением о безоговорочной капитуляции своих подразделений в Шлезвиг-Гольштейне, Дании, Нидерландах и Северо-Западной Германии, необходимо принять их капитуляцию немедленно. Но если их предложения выйдут за рамки договоренности, то в таком случае они должны обратиться непосредственно к нему, главнокомандующему войсками Западного фронта. Советское Верховное командование было сразу же проинформировано об этом. Едва только Монтгомери получил приказ, как к нему снова привели немецких парламентеров.

Он настолько был уверен в ответе, что уже заранее сообщил представителям прессы в своем окружении о том, что должно было произойти. Подобный шаг был оправдан. Дёниц был удовлетворен предложенной ему сепаратной капитуляцией. Немецкие офицеры вернулись вечером 4 мая договориться о капитуляции всех немецких войск на выше обозначенных позициях. Была достигнута договоренность о прекращении огня на следующий день, 5 мая.

Тем временем Эйзенхауэр, узнав, что немецкие парламентеры направляются в его штаб-квартиру в Реймсе, сразу же информировал советское Верховное командование о том, о чем уже давно намеревался сказать. Единственная возможность для Германии добиться мира — это безоговорочная одновременная капитуляция ее вооруженных сил на Западном фронте, включая Норвегию, которую примет он, Эйзенхауэр, и на Восточном фронте, которую примут русские.

Таков был ответ адмиралу Фридебургу, представителю Дёница, когда он предложил принять капитуляцию немецких войск только на Западном фронте. Ему было решительно заявлено, что будет принята только безоговорочная капитуляция войск на всех фронтах. Немецким войскам было предписано оставаться в тех районах, где они находились, сложить оружие и сдаться. Копия Акта о капитуляции, подготовленная в штаб-квартире Эйзенхауэра, была передана Фридебургу. Советское Верховное командование представлял генерал Суслопаров. В донесении начальникам штабов союзных армий Эйзенхауэр подчеркнул, что советский офицер связи не возражал против того, чтобы американцы приняли капитуляцию немцев в Норвегии. Он также немедленно информировал советское командование через американскую и британскую миссии в Москве об имевших место контактах с немецкой стороной. Были также переданы копии документов, врученных адмиралу Фридебургу.

Фридебург понял, что решение Эйзенхауэра неизменно. Он направил к Дёницу своего адъютанта с просьбой разрешить подписать безоговорочную капитуляцию на всех фронтах.

В то время, когда в Реймсе шли переговоры о капитуляции на Западном и Восточном фронтах, принимались частные договоренности о прекращении боевых действий в альпийских областях Германии и Австрии. Но не без некоторых осложнений.

4 мая Эйзенхауэр узнал от Александера, что генерал-фельдмаршал А. Кессельринг, командующий немецкими войсками на Западном фронте, попросил ему сообщить, в какую конкретно штаб-квартиру союзных войск ему следует обратиться по вопросу капитуляции немецких частей в альпийских областях. Кессельрингу было сказано, что необходимо связаться с генералом Дж. Диверсом, командующим 6-й армией США, расположенной в Южной Германии. Однако Кессельринг, не сообщая о своих намерениях, попросил разрешить ему послать специального представителя к Эйзенхауэру. Верховный главнокомандующий заявил, что, пока Кессельринг не даст приказ о капитуляции немецких армий в Чехословакии, Австрии, Южной Германии и на Балканах, это совершенно напрасная просьба. Если целью была капитуляция войск в альпийских областях, то этот вопрос можно решить с генералом Диверсом. Верховное командование Красной армии было подробно информировано о каждом пункте этой переписки. 5 мая командующий немецкой армейской группировкой, вытесненной из Рейнланд-Пфальца и дислоцированной в горных районах Баварии, достиг договоренности с Диверсом. Немецкие части сложили оружие на следующий день в полдень.

Тем временем Эйзенхауэр с нетерпением ждал сообщений с Восточного и Западного фронтов о действиях немецких войск. 6 мая генерал-полковник А. Йодль присоединился к адмиралу Фридебургу. Рядом находился офицер связи советской миссии.

А. Йодль, начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, был проинструктирован, что если он найдет нужным капитулировать одновременно на всех фронтах, то должен осуществить это в два этапа. На первом этапе прекращаются все боевые действия, однако немецким войскам оставляется возможность свободного передвижения. Вновь немецкие парламентеры должны были добиваться капитуляции только на Западном фронте. Создавалось впечатление, что они просто хотят выиграть время, чтобы отвести с русского фронта немецкие войска, а немецких гражданских лиц эвакуировать из тех областей, которые попадали под русскую оккупацию. Эйзенхауэр, делая все возможное, чтобы не вызвать у русских ни тени подозрения в своих действиях, требовал немедленной капитуляции. Говоря от лица Верховного главнокомандующего, его начальник штаба генерал Уолтер Беделл Смит вслед за ним повторил, что будет приемлема только безоговорочная капитуляция на всех фронтах в одно и то же время. Немецкой стороне было заявлено, что, пока они не согласятся на эти условия, переговоры не возобновятся и на Западном фронте не будут приняты панически отступавшие немецкие солдаты и гражданские лица. Эйзенхауэр, правда, добавил, что на практике, с целью избежать напрасной гибели многих людей, все боевые действия на Западном фронте будут остановлены сразу же после подписания Акта о капитуляции. Он высказал надежду, что официально капитуляция будет принята на следующий день, 7 мая, и если все пойдет по плану, то 8-го числа о ней будет объявлено, а среду 9 мая можно будет провозгласить Днем победы.

«Эйзенхауэр настаивает на подписании уже сегодня, — докладывал Йодль Дёницу. — В случае отказа фронты союзников будут закрыты для приема тех военнослужащих, которые согласны капитулировать в составе отдельных подразделений, и все переговоры будут прерваны. Я не вижу другого выхода, кроме хаоса или подписания». Затем он попросил уполномочить его подписать предварительное соглашение о прекращении всех боевых действий в ближайшие 48 часов (начиная с полуночи 8 мая). Эйзенхауэр согласился на этот срок. Ранним утром 7 мая Йодль получил все полномочия, и Акт о капитуляции был подписан. Суслопаров подписал его с советской стороны.

Первый параграф Акта о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил гласил: «Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, — Верховному главнокомандованию Красной армии и одновременно Верховному командованию Союзных экспедиционных сил». Так полным крахом закончились все попытки нацистов стать безраздельными хозяевами Европы. И как бы они ни пытались оправдаться, ничто не могло залечить душевные раны простых людей и целых наций и компенсировать тот урон, что они нанесли стабильности западного мира.

Краткое послание Эйзенхауэра, пронизанное чувством гордости, получил Объединенный комитет начальников штабов: «Миссия союзных сил была завершена в 2 часа 41 минуту по местному времени 7 мая 1945 г.». Президент Трумэн обратился к Черчиллю с предложением сообщить эту новость всему миру в одно и то же время — в 9 часов дня по вашингтонскому времени во вторник 8 мая. Они обратились к Сталину, призывая его присоединиться к ним, так как считали, что новость об окончании войны было невозможно больше скрывать; все уже начали о ней догадываться.

Но советские руководители не спешили. В их ответе послышались столь знакомые обвинительные ноты. Эйзенхауэр обратился в военные миссии союзников в Москве, чтобы через них сообщить Верховному главнокомандованию Красной армии об Акте капитуляции сразу после его подписания. Однако, прежде чем они были приняты, им пришлось прождать два часа. За это время генерал А. Антонов, начальник Генштаба РККА, в ответ на послание Эйзенхауэра, в котором говорилось о конкретных планах принятия капитуляции, успел отправить ему обеспокоенное письмо. Эйзенхауэр узнал о его содержании утром 7 мая, когда Акт был уже подписан. Антонов написал, что, несмотря на продолжение переговоров (с целью одновременной капитуляции на всех фронтах), адмирал Дёниц, отдав приказ о прекращении сопротивления силам союзников на западе, призвал немецкие войска продолжать сдерживать противника на востоке. Такое поведение создавало у советской стороны впечатление, что он успел заключить сепаратный мир на Западном фронте. Антонов писал: «Вы, конечно, понимаете, что подобное перемирие означало бы нарушение союзнических отношений».

Это свидетельствовало о желании Советов сыграть первую роль в исторической драме. Генерал потребовал, чтобы Акт о капитуляции был подписан также маршалом Жуковым в Берлине. Об этом заявил в устной форме член Верховного главнокомандования при передаче письма, адресованного Эйзенхауэру, представителю американской военной миссии в Москве. Советское правительство, сказал он, считает, что подписание Акта должно происходить в Берлине. И в полном противоречии с более ранним заявлением он подчеркнул, что советское Верховное главнокомандование не одобрило действия Суслопарова, подписавшего предварительное соглашение. Но это уже произошло несколькими часами ранее.

Получив подобное послание, Эйзенхауэр был взбешен. Утверждения советской стороны были несправедливыми, а требования завышенными. Но его ответ был выдержанным, а тон примирительным. Он не отрицал, что тактика немецких войск была различна на Западном и Восточном фронтах в тот короткий период времени (около 48 часов) между подписанием Акта о капитуляции и окончательным завершением боевых действий. Придерживаясь твердого убеждения, что великий триумф коалиции не должен быть омрачен взаимными упреками, он немедленно направил послание советскому Верховному главнокомандованию и в Вашингтон. В своем ответе советскому командованию он попытался откровенно объясниться.

«Я уверен, — писал он — что вы поймете, что мы честно придерживались договоренности не заключать сепаратного мира. Когда началась всеобщая капитуляция вражеских войск на наших флангах, я продолжал наступать в центре с целью выйти на встречу с Красной армией. Продвижение было приостановлено после получения заявления советского командования, что сосредоточение значительного числа войск в данном районе боевых действий неизбежно приведет к путанице и сумятице. У нас не было ни малейшего намерения договариваться с кем-либо об условиях сепаратного мира, и мы поступали так в полном соответствии с пожеланиями России.

Когда в 2.40 утра было подписано соглашение о безоговорочной капитуляции, копией которого вы располагаете, еще до того, как прибыло ваше послание, мы потребовали от немецкого командования сообщить нам о времени и месте подписания этого документа в более официальной обстановке. Я был бы рад прибыть в Берлин завтра, в назначенное маршалом Жуковым время, который, как я понимаю, будет представлять советскую сторону…

Мое единственное желание покончить как можно быстрее со всеми формальностями при полном взаимопонимании».

В своем послании в Вашингтон он ставил в известность Военное министерство США о письме Верховного главнокомандования Красной армии и о своем ответе. Он добавил, что ему, возможно, будет необходимо выехать в Берлин для официального подписания Акта о капитуляции, если того пожелает советское командование. Более того, произошедшие события заставили его изменить первоначальные намерения о сроках публичного объявления о капитуляции. Теперь он полагал, что следовало бы с этим подождать до получения окончательного согласия русских.

Советское руководство требовало отложить официальную церемонию. Сталин в своем ответе Трумэну и Черчиллю выражал неуверенность, что приказ немецкого Верховного командования о безоговорочной капитуляции немецких войск на Восточном фронте будет выполнен незамедлительно. Он опасался, что заявление о капитуляции может быть преждевременным и вводящим в заблуждение. Поэтому предлагал отложить ее до тех пор, пока не будет подписан Акт о капитуляции в Берлине, и тогда можно будет уверенно сказать, что немцы прекратили сражаться. Антонов отправил Эйзенхауэру еще одно письмо с той же самой настоятельной просьбой.

Однако Черчилль и Трумэн оба пришли к заключению, что так поступать невозможно. Слухи о капитуляции уже распространялись на Флит-стрит и Уайтхолле. Отсутствие официального подтверждения могло привести к новым бессмысленным жертвам. Поэтому, не желая ждать, когда к ним присоединится Сталин, оба лидера сделали совместное заявление. Случилось так, что народы на Западе в тот день праздновали победу, а в советских газетах о ней ничего не сообщалось, и в российских городах не вывесили флагов.

Утром 8 мая Эйзенхауэр предпринял еще одну попытку убедить русских, что они не пострадают из-за того, что западные союзники прекратили вести боевые действия. Он предложил принять заявление, в котором особо следовало подчеркнуть, что только благодаря совместным усилиям русские и их западные союзники добились капитуляции Германии и что продолжение сопротивления немецких войск будет рассматриваться как нарушение немецкой стороной взятых на себя обязательств в отношении всех стран антигитлеровской коалиции. Таким образом, если какие-то немецкие солдаты не смогут сложить оружие к моменту капитуляции, они лишатся статуса военнослужащих. Западные армии в любом случае окажут поддержку Красной армии в подавлении возможных отдельных очагов сопротивления. Объединенный комитет начальников штабов одобрил это заявление.

Этот документ, адресованный советскому командованию, был принят до отъезда в Берлин американской делегации, которая должна была принять участие в официальной церемонии подписания капитуляции. Эйзенхауэр решил не ехать во избежание возникновения осложнений. Он поручил маршалу А. Теддеру, своему представителю, подписать Акт от его имени. Насколько напряженной была ситуация, говорит его личное послание маршалу, отправленное сразу после отлета американской делегации в Берлин.

«Эта встреча [в Берлине], полностью бывшая затеей русских, заставила меня вздохнуть с большим облегчением после всех моих тревог и беспокойств из-за возможного непонимания, обуревавших меня до последней минуты. Эту тревогу усиливала опытная немецкая пропаганда, которая вдохновлялась желанием немцев сдаться нам, а не русским. Все указывает на то, что немцам на востоке платят той же монетой, в ответ на их действия по отношению к русским в кампании 1941–1942 гг. в России; и теперь они полностью запуганы и страшатся мести со стороны русских…

Откровенно сказать, последние четыре дня были более тяжелыми в физическом и моральном плане, чем последние одиннадцать месяцев этой кампании. Однако, как я уже говорил, наконец-то я обрел уверенность, что между русскими и нами достигнуто полное взаимопонимание и что сегодняшняя встреча пройдет в дружественной обстановке».

Так и случилось. В 9 вечера генерал Кейтель, начальник штаба Верховного командования вермахта, подписал повторно Акт о безоговорочной капитуляции. Только после этого Сталин обратился к русскому народу со словами: «Великий день победы над Германией настал». И добавил: «Советский Союз празднует победу, хотя он и не имел намерения ни разрушать, ни расчленять Германию».

Но Эйзенхауэру пришлось предпринять еще один шаг, чтобы помешать последним усилиям немцев хотя бы на время отсрочить торжество русских. За несколько часов до подписания Акта о капитуляции в Берлине Антонов снова пожаловался Верховному главнокомандующему войск союзников, что южная и центральная группировки немецких войск на востоке все еще не сложили оружия и продолжают сопротивление, пробиваясь на запад. Эйзенхауэр информировал немецкое главнокомандование, что в связи с этими последними донесениями он отдал приказ своим войскам пресекать все попытки прорыва немецких подразделений на запад, блокировать их и задерживать. Солдаты и их командиры будут передаваться Красной армии как нарушители Акта о капитуляции. Такие действия немецкого командования могут рассматриваться как двуличие, и поэтому был отдан приказ о немедленном аресте его высших офицеров, включая Кейтеля, Кессельринга, Йодля и Варлимонта. За эти решительные действия Антонов 10 мая в своем письме выразил «большую искреннюю благодарность».

Попытка бегства на запад Германии немецких солдат в составе целых подразделений была пресечена. Однако небольшие отряды все же пытались уйти от наступавшей Красной армии. Они вливались в жалкие толпы бредущих по дорогам гражданских беженцев. Многие из них были изгнаны из своих домов и деревень, со своей земли, другие бежали, спасаясь от опасности мести.

Подробно описав переговоры о капитуляции немецких армий на Восточном и Западном фронтах, мы не рассказали о проходивших одновременно с этим переговорах между западными союзниками и советским руководством о границах зон ответственности в Австрии и Чехословакии, касавшихся дальнейшей участи немецких войск.

В то время как разделительные линии были тщательно прописаны в посланиях, которыми обменялись Эйзенхауэр и советское главнокомандование, в Австрии еще не было достигнуто никакой договоренности. К середине апреля советская армия была уже в Вене и заняла восточные области Австрии. На этом рубеже она остановилась. Две недели спустя американские подразделения вошли на территорию страны с северо-запада, а французские — с запада. 4 мая немецкий гарнизон в Зальцбурге сдался американцам. На следующий день представитель немецкой армейской группировки в альпийских областях Западной Австрии и Баварии принял условия союзников. Затем 8 мая британские части из Северной Италии вошли в Клагенфурт и совместно с советскими частями установили контроль над землей Штирия. Вскоре Австрия была разделена на четыре зоны оккупации: советскую, американскую, английскую и французскую.

Относительно положения Чехословакии была достигнута договоренность, что к ней следует относиться как к освобожденному от вражеских войск союзнику и в ней не будет установлен оккупационный режим. В то время как советские войска продвигались через восточные области страны, американские подразделения под командованием генерала Дж. С. Паттона в конце апреля перешли ее западную границу и продолжили наступление в юго-восточном направлении вдоль нее. Одновременно вторая группировка американских войск вышла на линию Карловы Вары— Пльзень — Ческе-Буд ейовицы. Черчилль в посланиях Трумэну убеждал его в том, что американо-британским войскам необходимо продвинуться до реки Влтава, которая протекает через Прагу. 28 апреля британский Комитет начальников штабов высказал генералу Маршаллу свое мнение о том, что эта операция могла бы принести большие политические дивиденды. Также до сведения Эйзенхауэра было доведено, что успех операции будет зависеть от того, насколько активными будут действия против немецких войск в Австрии и Дании и что следует воспользоваться любыми неудачными действиями немцев на фронте для продолжения наступления в Чехословакии.

Маршалла одолевали сомнения, и, как он сказал своим подчиненным, он не намерен рисковать жизнями американских солдат. Поэтому генерал пересмотрел проект ответа британцам и заявил, что американские штабисты не будут придерживаться предложенного им плана по военным соображениям. Он объяснил принятое решение тем, что резервы главнокомандующего были и так задействованы повсюду и надеяться на новые подкрепления уже невозможно. Но он оставлял вопрос открытым, утверждая, что Эйзенхауэр может принять для себя решение продвигаться и дальше вглубь Чехословакии с целью окончательного разгрома немецких войск. Таким образом, решение оставалось за ним.

Маршалл задал вопрос Эйзенхауэру, что он думает о причине такого предложения со стороны Комитета начальников штабов британской армии. Эйзенхауэр ответил, что согласно полученным им разведданным Красная армия намеревалась продолжать наступление в долине Влтавы и что он первым делом будет двигаться в направлении городов Пльзень и Карловы Вары и не собирается предпринимать необдуманных действий. Однако он вполне может попытаться вести наступление и дальше. Это объяснялось тем, что появились первые признаки готовности капитулировать у немецких войск в Северо-Западной Европе, и войска могли быть переброшены в нужное место. К тому же американские войска двигались быстрее и продвинулись дальше, чем ожидалось, находясь всего лишь в 60 милях от Праги, в то время как русские — в 100 милях от города. 4 мая Эйзенхауэр сообщил Антонову, что после занятия района Пльзень — Карловы Вары он может выйти к Праге.

Государственный департамент надеялся, что он добьется осуществления своего тактического плана. 5 мая госсекретарь Грю положил на стол Трумэна меморандум, в котором приводились обоснованные доводы в пользу дальнейшего продвижения американских войск в Чехословакии. Это было мудрым и оправданным политическим решением. Ход рассуждений в меморандуме был таким же, как и у Черчилля, и предложения, содержавшиеся в нем, отличались от всех тех советов, что давались президенту в то время. У нас были все основания ожидать от Советов сотрудничества в отношении Австрии и Чехословакии. Но, к большому сожалению, советское руководство полностью отказалось с нами сотрудничать. Так, оно признало временное правительство Австрии без предварительных консультаций с нами и британцами; оно затягивало ответ на понятную просьбу разрешить нашему дипломатическому корпусу иметь своих представителей при чехословацком правительстве. Однако Государственный департамент полагал, что была настоятельная необходимость в переговорах и что следовало использовать сложившуюся военную обстановку в наших политических целях. Он рекомендовал, чтобы американское командование отдало приказ о продолжении наступления американских войск в восточном направлении от Влтавы. В этой связи департамент указал на то, что советское руководство пыталось заручиться согласием американцев о переводе в их зону оккупации части области Верхняя Австрия к северу от Дуная, в которую вошла 3-я американская армия. Смысл во всем этом был тот, что если американские войска выйдут на реку Влтава на всем ее протяжении, то тогда США смогут вести переговоры с Советским Союзом на равных условиях как в отношении Австрии, так и Чехословакии. В противном случае советская сторона будет и дальше игнорировать американские протесты.

Однако эта операция так и не была осуществлена. Ответ Антонова, который получил Эйзенхауэр, не позволил ему решиться на дальнейшее наступление. Советское Верховное главнокомандование обратилось к союзным вооруженным силам в Чехословакии с просьбой не пересекать «первоначально обозначенную линию». Антонов подчеркнул, что Красная армия остановила продвижение в районе Нижней Эльбы в Германии по просьбе Эйзенхауэра. Главнокомандующий пошел навстречу просьбе Антонова. Красная армия вошла в Прагу. Немецкие войска частью сдались американцам — в месте соприкосновения с ними, частью русским. Период сепаратной военной оккупации Чехословакии начался.

Рядовые солдаты и гражданские лица в войсках коалиции и не подозревали, какая выдержка и осторожность требовались со стороны командующих, чтобы избежать раскола в рядах союзников во время окончательной капитуляции противника. Для них ничто не могло омрачить дни победы. В Британии царило всеобщее ликование. В Соединенных Штатах у людей было чувство удовлетворения и одновременно глубокой обеспокоенности, ведь еще предстояло закончить войну с Японией. В Москве американское посольство окружили шумные толпы жителей столицы, которых переполняли искренние и дружеские чувства. Членов посольства и американской военной миссии сердечно приветствовали и качали на руках. Даже декана Кентерберийского собора пронесли по улицам Москвы на плечах москвичей.

Главы трех держав направили друг другу теплые поздравления. Но даже когда солдаты обнимались и матери плакали слезами благодарности, государственные деятели, до сих пор стоявшие в одном строю, начинали испытывать все большее отчуждение.

В те две недели, что прошли со дня капитуляции Германии, американские и британские власти должны были напряженно думать над тем, чем ответить на требования и претензии Москвы. Их беспокоили намерения коммунистической России в отношении тех стран Европы и областей Дальнего Востока, которые могли оказаться в сфере их влияния и контроля. Суждено ли им было, избавившись от жестокого правления стран оси, перейти под жесткий контроль советского правления? Было ли обречено на забвение сотрудничество стран, что выиграли войну? Или имелась возможность сохранить его для достижения справедливого и мирного будущего? Различий, существовавших между союзниками, после всех клятв в совместной борьбе военного времени, было достаточно, чтобы повлиять на власть и роль в послевоенном мире. Прочие неудачи в достижении соглашения о зонах влияния начали обращать взаимное уважение в агрессивное неприятие друг друга. И новые вопросы появились в повестке дня, как только военные проблемы перестали быть основными.

Теперь мы должны рассмотреть эти новые тенденции, а затем уделить внимание предложениям и усилиям, предпринимаемым Западом для выработки справедливой для всех народов программы на будущие времена.

Часть вторая

Время тревог

Глава 3

Партия на три голоса

В совместном хоре стран коалиции любой человек мог услышать стройное и слаженное исполнение основной темы его участниками. Но постепенно начинали звучать ноты дисгармонии. Теперь, когда общий враг был повержен, возник вопрос: распадется ли коалиция, когда у каждого ее участника свой путь в истории, у каждого свои цели и опасения? Или чувство партнерства будет и дальше объединять их?

Пострадать могли все, в случае если не удастся сохранить единство, сложившееся во время войны. Не станет ли следующая, возможно, последняя миля на их общем пути продолжением уже имевших место в истории войн всех против всех? Или она станет поворотным пунктом и откроются перспективы на будущее? Или победители займутся подготовкой к новому и ужасному акту трагедии человечества? Или они будут достаточно смелыми, сделают все возможное, чтобы мир вновь не постигла катастрофа, и докажут, что народы могут жить в мире? Невозможно было надеяться на то, что люди, приверженные своим национальным святыням, пойдут по стопам святого Франциска. Но последуют ли они тому кодексу поведения, основание для которого заложили решения, принятые в Сан-Франциско?

История напоминает нам о том, что судьбу послевоенного, а возможно, и последующих поколений определяют те решения, которые были приняты в первые месяцы после окончания великой войны. Поскольку пророки не выступали прежде в роли дипломатов, настало время призвать дипломатов стать пророками.

Глава 4

Резкое сокращение помощи по ленд-лизу

Ни одно решение в это время не было принято столь поспешно, как постановление о резком сокращении помощи по Акту о ленд-лизе. Едва успели высохнуть чернила на Акте о безоговорочной капитуляции Германии, как американское правительство дало понять, что оно не собирается в дальнейшем осуществлять поставки вооружений и продовольствия своим союзникам (Британскому Содружеству наций, Советскому Союзу и другим более мелким сателлитам). Исключение делалось для тех сил, что сражались на Тихом океане. Это решение стало шокирующим для всех. По причине того, что оно было принято без всякого предварительного оповещения и без проведения консультаций, в условиях стремительно менявшейся обстановки, последствия его были, к сожалению, весьма ощутимыми.

Щедрость, проявляемая даже ради общих целей и интересов, обходится дорого. Когда в отношениях между дарителем и одаряемым появляется некая напряженность, у дарителя появляется потребность перестать оказывать помощь. Так и произошло в случае помощи Советскому Союзу по Акту о ленд-лизе.

В последующие после окончания Ялтинской конференции месяцы, когда действия советского руководства стали провокационными и вызывавшими обеспокоенность, американские официальные лица задумались о необходимости регулировать поставки бесплатного продовольствия Советскому Союзу. Представлявшие интересы Соединенных Штатов в Москве посол У. А. Гарриман и глава военной миссии генерал-майор У. Ф. Дин пришли к выводу, что настало время принять окончательное решение. Оба были возмущены безразличным, как они считали, отношением к справедливым американским просьбам о сотрудничестве.

Они призвали американское правительство, во-первых, потребовать от советского руководства обосновать необходимость поставки того или иного вооружения в имевшемся списке для успешного ведения боевых действий. Во-вторых, проявить большую твердость в отношении советских просьб о поставках продовольствия и различного оборудования с учетом того факта, предназначено ли оно для нужд войны или же для послевоенного восстановления народного хозяйства. В-третьих, потребовать некоторых услуг в ответ на предоставленные преференции.

В основном эти предложения не были приняты в Вашингтоне вплоть до конца войны с Германией. Для этого было множество причин. Американские войска на Западном фронте координировали все операции с действиями русских на Восточном фронте. Поэтому нельзя было предпринимать какие-либо шаги, угрожавшие сотрудничеству. Рузвельт и Хопкинс были полны решимости поддерживать и впредь дружественные взаимоотношения двух стран; они питали надежду на взаимопонимание со стороны Москвы ради достижения общей цели — установление эры длительного мира. Другой причиной было нежелание военных властей в Вашингтоне предпринимать какие-либо шаги, которые могли задержать вступление Советского Союза в войну на Дальнем Востоке. К тому же чиновники Госдепа были заняты подготовкой конференции в Сан-Франциско и не хотели, чтобы им помешали в этом чьи-либо непредвиденные действия.

Все причины, за исключением первой, продолжали оставаться актуальными и после разгрома Германии. Однако необходимо было действовать строго в рамках закона.

Лео Кроули, ответственный за программу ленд-лиза в Управлении внешнеэкономических связей, прежде был ответственным работником коммунального хозяйства в Висконсине. Если бы не его вовлеченность в политику, он, возможно, стал бы изоляционистом и выступил бы против американской поддержки Британии и Советского Союза. Но теперь он был обязан выполнить распоряжение конгресса и прекратить помощь накануне победы.

В тот самый день, когда было объявлено о капитуляции Германии, Кроули вместе с госсекретарем Грю передал президенту Трумэну на подпись письменное распоряжение о немедленном прекращении помощи по ленд-лизу нашим союзникам в Европе. Президент завизировал его. По его словам, он не представлял себе, к каким последствиям это могло привести. «То, что мне предложили, — писал он позднее, — имело смысл. Теперь, когда Германия вышла из войны, помощь следовало сократить. Они просили меня подписать документ. Я взял ручку и, не прочитав его, подписал».

Полученное распоряжение было быстро выполнено. Последовало предписание отменить отправку всех грузов по ленд-лизу, складированных в портах, на фабриках и находившихся в процессе перевозки. Была прервана погрузка на все суда, находившиеся в портах Атлантического побережья, Мексиканского залива и Тихого океана, кроме судов, направлявшихся в Советский Союз с грузом, предназначенным для ведения боевых действий против Японии. Даже некоторые суда, уже вышедшие в море и взявшие курс на Россию, были вынуждены вернуться в американские порты. Москва сразу же заявила протест. Русские всегда считали предоставление им необходимой помощи само собой разумеющейся обязанностью Америки и внезапное ее прекращение расценили как попытки заставить Россию пойти на уступки в других вопросах.

Предпринятые действия были актом доброй воли в отношении конгресса и обоснованным ответом Советскому Союзу, который преследовал только свои цели. Однако сразу же было признано, что проведение в жизнь этого важного распоряжения дало повод для множества претензий. Вследствие этого американское правительство поспешило внести необходимые поправки. 11 мая с одобрения президента был принят закон о ленд-лизе. Были отклонены требования к судам с грузом по ленд-лизу, находившимся на пути в Советский Союз, вернуться в порты Соединенных Штатов. Судам разрешили продолжить плавание в порты назначения. Все суда, стоявшие у причалов в американских портах и ожидавшие погрузки, должны были принять все грузы по ленд-лизу и выйти в море по расписанию. Однако было оговорено, что последующие поставки вооружений и других грузов в Советский Союз для войны с Японией будут ограниченными.

В результате дальнейшего рассмотрения закона о ленд-лизе, в котором приняли участие Объединенный комитет начальников штабов и военный министр, были одобрены действия по его реализации. Было принято также решение обязать Советский Союз информировать о конкретном предназначении получаемой помощи, действительно ли она идет на войну с Японией. Советская сторона, в принципе, не возражала против этих юридически и административно обоснованных мер. Но Сталин впоследствии выказал явное недовольство союзникам по поводу этих, как он сказал, поспешных и необдуманных действий.

Из всех получателей помощи по ленд-лизу у Великобритании было больше всего причин быть недовольной ее резким сокращением. Страна использовала свои ресурсы в неограниченном количестве, доверяя американским партнерам, надеясь, что они окажут помощь в восстановлении мирной жизни после войны. Большинство иностранных инвестиций и фондов были потрачены на военные нужды. Значительная часть британского флота была потеряна. Экспортная торговля сократилась почти на 2/3 по сравнению с довоенным временем. Запасы продовольствия и импортного сырья приблизились к критическому уровню. Для восстановления промышленности, ремонта железных и автомобильных дорог, для увеличения объемов экспорта было необходимо значительное количество сырья и различного оборудования.

Британское правительство надеялось, что ее не затронет резкое сокращение американской помощи. Это обещал президент США Рузвельт в разговоре с Черчиллем во время их встречи в Квебеке 14 сентября 1944 г. Британия должна была получить различной помощи на сумму 7,5 млрд долларов. Также правительственный комитет (Стеттиниус, Моргентау и Кроули) рекомендовал поставить для стран Британского Содружества наций в первый послевоенный год военного снаряжения на 2,7 млрд долларов и другой продукции на 2,8 млрд долларов. Было подчеркнуто, что такая программа поможет высвободить рабочие руки и найти ресурсы для перевода военной промышленности на мирную продукцию, для повышения уровня жизни народа и возрождения экспорта. Подобные оценки были представлены Комитету сената США по международным отношениям во время проведения им слушаний о пролонгации Акта о ленд-лизе, которые состоялись за месяц до окончания войны.

Внезапное и почти полное прекращение помощи удивило и расстроило британские власти. Сэр Джон Андерсон, канцлер казначейства, хотел выяснить, что американское правительство намеревалось предпринять, чтобы выполнить договоренность в Квебеке. Тогда как он пытался получить кредит для обеспечения жизненных потребностей Великобритании, Черчилль и Комитет начальников штабов стремились добиться помощи по ленд-лизу для британской армии, воевавшей на Тихом океане, и для содержания ее оккупационных сил в Германии и Австрии.

Отказ от системы взаимной поддержки и помощи серьезно повлиял на участников коалиции, но не привел к разрыву взаимоотношений между ними. Кто знает, как развивались бы в дальнейшем события, если бы программу ленд-лиза сменила другая программа с таким же объемом помощи для поддержания мирных усилий стран, выступивших единым фронтом против Германии? Возможно, это предотвратило бы их расхождение во взглядах, которое проявлялось все явственнее. Но такое было невозможно, потому что противоречий между Западом и Советским Союзом накопилось уже достаточно.

Глава 5

Польский вопрос

Из всех спорных вопросов, которые осложняли отношения в стане коалиции после капитуляции Германии, польский вопрос был наиболее сложным и напряженным.

Американское и британское правительства были уверены в том, что Советский Союз намеревался установить свое влияние в Польше. Несмотря на опровержения, все его действия свидетельствовали как раз об обратном. Советское правительство видело злой умысел в упорном нежелании союзников идти навстречу его предложениям. Оно продолжало свято верить в то, что западные демократии намерены не дать укрепить западную границу Советского Союза, и потому считало, что необходимо поставить в Польше якобы независимое, но на самом деле марионеточное правительство. Как часто агрессию порождает страх, и он же провоцирует ее.

Главы трех держав, встретившиеся в феврале 1945 г. в Ялте, пришли к соглашению о мерах по реорганизации польского Временного правительства, сформированного из ставленников Москвы, чтобы его могли признать США и Великобритания, и о новых границах страны. Но соглашение не было окончательно доработано.

Что касается польского правительства, Черчилль и Рузвельт в Декларации о Польше поддержали следующую формулировку: «Временное правительство, которое в настоящее время действует в Польше, должно быть реорганизовано на более широкой демократической основе с включением в его состав демократических лидеров в самой Польше и представителей польской эмиграции». Сложно сказать, отдавал ли Черчилль себе отчет в том, что Сталин верил в готовность его и Рузвельта принять тот факт, что в правительстве будут иметь решающее влияние про-московские группы. Об этом ничего нет в его мемуарах. Но Рузвельт понимал это. Его опасения были несколько развеяны содержавшимся в декларации заявлением, что реорганизованное Временное правительство «обязывается провести свободные и независимые выборы на основе всеобщего избирательного права и тайного голосования». Возможность для народа Польши стать свободным и выбрать свое правительство для проведения независимой национальной политики зависела от честного выполнения этого обязательства. Была достигнута договоренность, что Молотов и американский и британский послы в Москве (Гарриман и Кларк Керр) соберутся в составе рабочей группы для выработки общих шагов в целях выполнения соглашения.

Положение о границах в Ялтинском соглашении нашло выражение в следующих словах декларации: «Главы трех держав полагают, что восточная граница Польши должна проходить по линии Керзона с некоторыми отклонениями от нее в отдельных районах на расстояние в 5–8 км в пользу Польши. Они признают, что Польша должна получить значительные территории на севере и западе. Они полагают, что при решении этого вопроса потребуется узнать мнение польского Временного правительства национального единства; что касается западной границы Польши, то она должна быть установлена решением мирной конференции».

Сталин был настроен решительно и намеревался отодвинуть границу в западном направлении вплоть до так называемой линии Керзона, ставшей в 1920 г. восточной границей польского государства. Он настаивал на том, что вся восточная часть Польши, которую он хотел присоединить к России, имела не только русское историческое наследие и русское население, но и была своего рода щитом на западной границе Советского Союза. Черчилль, как бы он ни сожалел о поступке бывшего английского министра иностранных дел лорда Керзона, предложившего такую демаркацию советско-польской границы, как наиболее справедливую, не выдвинул никаких возражений. Рузвельт также согласился с этим, полагая, что было бесполезно спорить в данной ситуации, поскольку Красная армия уже захватила эти территории и не собиралась их отдавать. Однако польское правительство в изгнании в Лондоне, которое американское и британское правительства продолжали считать единственно законным, высказало глубокое сожаление о принятом решении. Те же самые чувства испытывали командиры Армии крайовой, воевавшей в одном строю с западными союзниками.

Черчилль и Рузвельт были готовы компенсировать Польше эти территориальные потери на востоке за счет части Восточной Пруссии, Верхней Силезии и областей на западе до Одера. В этих границах новая Польша, как было заявлено, будет иметь почти ту же самую площадь, что и довоенное польское государство, и более протяженную границу на Балтике. Стране должны были отойти значительные месторождения полезных ископаемых, особенно каменного угля. Однако польское Временное правительство, решительно поддержанное Сталиным и Молотовым, выдвинуло более значительные требования. Сталин потребовал установить западную границу Польши не только по Одеру, но и провести ее дальше в юго-восточном направлении по его левому притоку реке Ныса-Лужицка.

Несколько миллионов немцев проживало на этой присоединенной территории, где почти не было польского населения. Местные немцы вместе с почти 6 миллионами немцев, проживавших к востоку от Одера, должны были переехать на новое место жительства в других областях Германии. Эта страна оказалась бы под большим советским влиянием, если бы Польша перешла под контроль коммунистов. Было весьма вероятным, что рано или поздно эту границу придется защищать силой. По этим причинам Черчилль и Рузвельт твердо отказались удовлетворить подобные завышенные требования.

Вопрос остался открытым. Однако уже не было времени для переговоров с участием государственных деятелей. Весной множество немцев бежали от наступавшей Красной армии и поляков, а большинство тех, что пытались остаться, изгонялись.

В Москве трехсторонняя комиссия провела не одно заседание. Результатом переговоров был пересмотр Ялтинского соглашения. Постоянное повторение одних и тех же аргументов истощило терпение американских и британских участников комиссии. Гарриман и Кларк Керр пришли к выводу, что советское руководство не позволит сформировать такое польское правительство, которое будет ему неподконтрольно, и что оно намерено установить в Польше просоветский режим.

После провала переговоров обеспокоенные Черчилль и Рузвельт обратились к Сталину и выдвинули несколько предложений, которые позволили бы комиссии продолжить ее работу. Ответ Сталина был категоричен. Советская позиция, заявил он, соответствует Ялтинскому соглашению. Именно Черчилль и Рузвельт пытаются выхолостить его содержание, стремясь избавиться от польского Временного правительства и заменить его другим. Сталин обвинил их в желании использовать тех деятелей, которые выступали против всех основных положений Ялты. Прежде всего, он имел в виду С. Миколайчика, бывшего премьер-министра польского правительства в изгнании, который, несмотря на свою отставку, продолжал оставаться ведущей политической фигурой. Почему бы Сталину и Молотову было не потребовать сформировать новое правительство Польши на тех же основаниях, что и правительство в Югославии? Действительно, почему бы нет? Из 27 высших постов в правительстве 20 были у сторонников Тито и только шесть человек были из других группировок и партий. Это меньшинство не имело никакого влияния и не могло проводить самостоятельную политику.

С целью показать свое недовольство тем, что его предложения не встречают поддержки, Сталин сообщил организаторам конференции в Сан-Франциско, что Молотов не сможет принять в ней участия. Многие американцы, чьи ожидания были связаны с этим международным форумом, были глубоко разочарованы. Однако во время беседы Гарримана со Сталиным, когда речь зашла о смерти Рузвельта, Сталин несколько смягчился. В качестве жеста доброй воли он обещал, что Молотов поедет на конференцию. Новость, что Молотов будет среди ее участников, была обнадеживающей.

Во время пребывания Молотова в Вашингтоне не только официальные лица Государственного департамента, но и сам президент Трумэн в короткой беседе, состоявшейся 23 апреля, постарались уговорить его пойти на уступки в вопросе о Польше. Но все было напрасно. Все его ответы были схожи с тем, что он дал однажды госсекретарю Стеттиниусу на вопрос, каким дипломатическим языком наилучшим образом выразить их намерения о сотрудничестве в официальном обращении к мировому сообществу, что «мы работаем в тесном сотрудничестве для достижения важной задачи — создания международной организации». Невозмутимый министр иностранных дел Молотов ответил, что мы могли бы «заявить миру о нашем сотрудничестве», если бы мы «достигли соглашения по польскому вопросу», но это невозможно сделать «без консультаций с Варшавой».

Ни одно из последующих обращений Черчилля и Трумэна не поколебали позиции Сталина. В своем ответе от 24 апреля, после того как он получил отчет Молотова о его беседе с президентом, Сталин утверждал, что американское и британское правительства поставили Советский Союз в труднейшее положение, пытаясь навязать свое мнение. Он оставил без внимания последнее обращение Черчилля (28 апреля) незадолго до капитуляции Германии: «Нас ожидает мало хорошего в будущем, в котором вы и страны, которые находятся под вашей властью, плюс коммунистические партии во многих других государствах представляют одну сторону мира, а те, кто примыкает к англоязычным странам, и их союзники доминионы занимают другую сторону. Совершенно очевидно, что их противостояние разорвет мир на части и что все мы, ведущие деятели на той и другой стороне, приложившие к этому руку, будем посрамлены перед лицом истории».

С каждым днем становилось все яснее, что советское руководство не собирается отправлять правительство Варшавы в отставку и что оно уже не может уйти из-под влияния Москвы. Несмотря на несогласие американцев и британцев, советское правительство подписало Договор о взаимопомощи с непризнанным польским правительством. Молотов, находясь в Сан-Франциско, обосновал эти действия тем, что правительство в Варшаве было единственным в Польше, с которым Советский Союз мог иметь дело, чтобы обеспечить порядок в стране, пока Красная армия продолжает наступление на Германию.

Таким образом, без всяких консультаций с западными союзниками советское Главнокомандование передало правительству в Варшаве контроль над всей территорией до реки Ныса-Лужицка, включая районы, которые должны были войти в будущую советскую зону оккупации. Когда западные союзники выразили сомнение в законности подобных действий, советская сторона заявила, что это не противоречит заключенным с американским и британским правительствами договоренностям о зонах оккупации в Германии. Так как «ни в вышеупомянутых соглашениях, ни в решениях Крымской конференции не затрагивался вопрос об административных органах на оккупированной территории Германии». Это утверждение, формально верное, противоречило духу доверия, присущему принятым соглашениям. Во время их обсуждения советская сторона никогда не подвергала сомнению их основополагающий принцип, что три державы-победительницы могут передавать контроль на любой частью их зон оккупации только с общего согласия.

Советское правительство также уверяло, что этот шаг не повлияет на будущие польские границы. Лицемерие подобного утверждения проявилось сразу же. Премьер-министр Временного правительства, выступив по радио 31 марта, заявил: «Кроме Гданьска [немецкий Данциг] нам вернули Мазурию, Нижнюю и Верхнюю Силезию; и недалек тот час, когда польские границы пройдут по Одре и Нысе и Балтийскому побережью». Польские газеты вышли с крупными заголовками, такими как «Вся Силезия объединяется с Польшей!». Действительно, эти области, как и Восточная Пруссия (за исключением той ее части, что была присоединена к Советскому Союзу), отошли к Польше.

Однако американское и британское правительства предпочли сделать вид, что все идет по намеченному плану. На следующий день после капитуляции Германии 8 мая Джордж Кеннан, исполнявший обязанности посла Соединенных Штатов в Москве в отсутствие Гарримана, передал, как ему было поручено, меморандум в советское Министерство иностранных дел. В нем содержалось напоминание о советских заверениях, что передача польской гражданской администрации территорий, которые были немецкими до 1939 г., не имеет никакого отношения к вопросу о границах. В нем говорилось, что американское правительство поддерживает советское заявление и полагает, что спорные немецкие территории останутся под оккупацией советских войск. Их администрацию должны были представлять местные польские чиновники, которые не подчинялись варшавскому правительству. При передаче меморандума Кеннан напомнил советским дипломатам, что американское правительство было против любого изменения статуса немецкой территории без предварительного согласования со странами членами ООН.

Тем временем МТБ арестовало всех остававшихся на свободе лидеров Армии крайовой, подчинявшихся польскому правительству в изгнании. Их выманили из подполья обещаниями начать с ними диалог о будущем политическом устройстве Польши. Советская сторона в течение нескольких недель пыталась уверить общественность, что ей ничего не известно о судьбе этих шестнадцати человек. Американское и британское правительства продолжали настаивать на необходимости проведения расследования, поскольку слухи о произошедшем продолжали множиться. Задержанные после проведения тайного следствия были признаны виновными в совершении диверсий в тылу Красной армии, в терроризме и шпионской деятельности. Они должны были предстать перед судом.

В ответ на претензии американцев и британцев Молотов неоднократно пытался убедить их в необходимости пригласить представителей просоветского польского Временного правительства на конференцию в Сан-Франциско. Трумэн, поддержав Черчилля, категорично отказал в этой просьбе в своем послании 4 мая Сталину: «Встречи трех министров иностранных дел для обсуждения польского вопроса не привели к принятию окончательного удовлетворяющего всех решения. Я считаю, что оно должно быть принято как можно скорее. Я должен заявить, что любое предложение пригласить представителей Временного правительства в Варшаве на конференцию в Сан-Франциско совершенно неприемлемо для правительства США. Поступить так — значило бы признать польское Временное правительство в качестве официального представителя Польши, что было бы равносильно отказу от Ялтинского соглашения».

Сталин был столь же откровенен в своем ответе: «Мы настаиваем и продолжаем настаивать, что только те люди, которые своими поступками продемонстрировали дружественное отношение к Советскому Союзу, которые искренно и честно желают сотрудничества с советским государством, должны принять участие в формировании будущего польского правительства».

Итак, война с Германией закончилась, и участники коалиции кардинально разошлись в вопросе о Польше. Как американское, так и британское правительства приложили все усилия для достижения компромиссного соглашения о формировании такого польского правительства, которое могли бы признать все стороны, включая и Советский Союз, тем самым спасая коалицию от раскола. Они должны были не оставлять своих усилий. Однако думающий читатель, познакомившись с результатами их действий, не мог не спросить себя, какой из двух политических курсов мог принести большую свободу польскому народу: поддержка американской и британской армиями оппозиции в стране или полное размежевание с советской политикой в Польше.

Глава 6

Конфликт с Тито

После решения вопроса о границах Польши возник конфликт с Тито, вознамерившимся присоединить к Югославии провинцию Венеция-Джулия, как ее называли итальянцы, на западной границе страны, отошедшую к Италии после Первой мировой войны. На севере провинция граничила с Австрией, южная часть — полуостров Истрия — с портовыми городами Фиуме и Триест, омывалась водами Адриатического моря. Через провинцию проходила железная дорога и шоссе, которые связывали ее с Австрией и Венгрией. Это была важная в хозяйственном и стратегическом отношениях область. В Триесте и его окрестностях и по всему полуострову проживало много хорватов, в северной части провинции было смешанное население — итальянцы, которые преобладали, и словенцы.

Вполне можно было ожидать, что югославская армия и партизаны займут эту провинцию еще до окончания войны. В таком случае они вряд ли бы оставили ее. Это угрожало основному правилу, которого придерживалось американское правительство, — все государства должны воздерживаться от захвата территорий по праву сильного, пока вопрос об их принадлежности не будет решен на мирной конференции. Историк, который внимательно изучает устройство послевоенного мира, видит, насколько последовательно Государственный департамент следовал этому принципу в отношении спорных территорий в Европе. Несмотря на то что Рузвельт соглашался на переговорах в Каире, Тегеране и Ялте с требованиями Китая о передаче ему большей части Японской империи, а Советский Союз возвращал себе государства Прибалтики, получал часть Восточной Пруссии с Кёнигсбергом и восточные области Польши, Госдеп требовал при предъявлении территориальных претензий учитывать все привходящие факторы и избегать закулисных сделок при демаркации границ государств после войны.

Существовали также более важные причины, которые вызывали у американцев и британцев обеспокоенность ситуацией в Венеции-Джулии. Притязания Югославии на эту провинцию могли вызвать возмущение у итальянского народа, недовольного действиями своего слабого и безвольного правительства, и Коммунистическая партия Италии могла получить у итальянского избирателя всеобщую поддержку. Существовала также проблема со снабжением оккупационных сил западных союзников в Австрии, так как все военные поставки осуществлялись через порт Триест, а затем по дорогам полуострова. Более того, существовала опасность, что если не удастся остановить Тито, то он мог попытаться таким же образом аннексировать приграничные районы Австрии.

Черчилль и фельдмаршал X. Александер, новый Верховный главнокомандующий союзными войсками на Средиземном море, пытались на заключительном этапе войны уговорить Тито согласиться на переход под управление Военного правительства союзников (AMG) на оккупированных территориях всей провинции Венеция-Джулия. Тито заявил, что он не возражает против присутствия Военного правительства в северной ее части, через которую шло снабжение армейских частей в Австрии, при условии сохранения местных административных органов Югославии в тех населенных пунктах, где они уже существовали. Однако он был против оккупации союзниками полуострова Истрия к югу от Триеста.

Стараясь избежать конфликта, британское правительство постаралось убедить американское правительство дать согласие на раздел спорной области на две зоны, оставив под контролем Тито восточный и юго-восточный сектор. Но Госдеп был не согласен с таким решением. После завершения боевых действий в Италии возник вопрос, какие шаги следует предпринять, если Тито не уступит. Должны ли будут союзники вводить в провинцию свои армейские части, даже пойдя на риск вооруженного столкновения с войсками Тито и партизан? А если это произойдет, как тогда поступят Советы?

Александер, хотя он так и не получил никаких приказов, ждать дольше уже не мог. Он 26 апреля информировал Объединенный комитет начальников штабов, что по причине отсутствия инструкций намерен задействовать оперативные группы для установления контроля над отдельными районами Венеции-Джулии с целью установления там юрисдикции Военного правительства союзников. Для работы в нем планировалось привлечь местный персонал из итальянцев и югославов. Прежде чем оккупировать провинцию, он намеревался заранее сообщить об этом Тито и предупредить, что любые остававшиеся там югославские воинские части переходят под командование союзников. На следующий день, 27 апреля Черчилль просил Трумэна одобрить действия Александера. Он сказал, что, как ему кажется, было «жизненно необходимо заполучить Триест, тем более если удастся добиться этого столь простым способом, и принять на себя возможные риски этой политической и военной операции… Самое важное оказаться там до прихода партизан Тито. Вот почему нельзя тратить ни минуты. Официальный статус Триеста может быть определен позднее». Госсекретарь Грю одобрил подобный план, и его поддержал военный министр. Трумэн ответил Черчиллю: «Объединенный комитет начальников штабов с моего согласия поручил Александеру исполнить то, что было вашим намерением в отношении Триеста и других областей, бывших прежде под управлением Италии. Это крайне важное дело, если принять во внимание наши военные интересы».

Александер 28 апреля получил приказ об оккупации провинции Венеция-Джулия, включая Фиуме и весь полуостров Истрия, а также острова в заливе Кварнер (за исключением острова Зары) и передачи всей власти в провинции Военному правительству союзников. Все военнослужащие и гражданские служащие должны были быть представлены только британцами и американцами. От Тито было необходимо потребовать вывести из провинции югославские войска и партизан. С целью убедить его пойти на это предполагалось обратиться к советскому руководству, чтобы оно оказало в этом содействие американцам. Но Александеру было разрешено провести операцию и без согласия Югославии и Советского Союза, в случае если бы возникла такая необходимость. Если же югославские войска окажут сопротивление, ему предписывалось запросить новых распоряжений у Объединенного комитета начальников штабов.

Александер информировал Тито о своих действиях. В ответ Тито сообщил ему, что ситуация изменилась с тех пор, как прошли переговоры в Белграде. Югославский театр военных действий сместился на запад, к реке Изонцо, и к северу в направлении австрийской границы, то есть большая часть Венеции-Джулии, включая Триест, осталась в тылу наступавших войск. В этой области, «естественно», продолжали действовать югославские военные и гражданские власти. Возникла явная угроза прямого столкновения между войсками союзников и армией Тито. Штаб британских сил, через который Александеру передавались приказы, разрешил ему продолжить продвижение, насколько это было возможно, но соблюдая осторожность. В случае прямого контакта с югославской армией, которая отказывалась сотрудничать, следовало начать с ней переговоры и ждать дальнейших приказов. Применять силу можно было только в целях самообороны.

Черчилль в тот же день (30 апреля) послал Трумэну сообщение, в котором было отражено его видение сложившейся ситуации. Он одобрил инструкции, данные Александеру. Прежде всего он имел в виду разрешение действовать не ожидая согласия югославов и советского руководства, если военная обстановка того потребует. По его мнению, сказал Черчилль, было бы иллюзией предполагать, что югославы, поддерживаемые Советами, согласятся на наш контроль провинции Венеция-Джулия и Фиуме. Но американцы и британцы, принимая планы освобождения Италии от немецких войск, включая провинции на Адриатике, никогда не ждали одобрения их действий со стороны русских и югославов. Разве их войска не могли беспрепятственно войти в Триест, так же как русские свободно заняли Вену? Было заявлено: «Если это возможно, мы должны быть там первыми, а затем обговорить вопрос об остальной части провинции». Александеру предстояло реализовать план, одобренный Объединенным комитетом начальников штабов, сделать это насколько возможно быстрее и тайно и прежде всего — захватить Триест десантом с моря, прежде чем поставить в известность югославов и русских о своих намерениях.

Несмотря на то что американцы прежде отвергали идею заключения соглашения с Тито, которое предусматривало бы установление линии разграничения войск, теперь они были недовольны слишком напористым подходом Черчилля к проблеме. Пробудились угасшие подозрения. Британцы исходя из своих интересов могли попытаться втянуть нас в вооруженные столкновения с армией Тито, а возможно, и с русскими. Военный министр Г. Стимсон, говоря от себя и генерала Маршалла, предупредил госсекретаря Грю о возникшей угрозе непосредственно перед тем, как 30 апреля принял участие в конференции с президентом в Белом доме. Либо потому, что он поддерживал мнение своей администрации, которая защищала интересы Италии, либо его так настроил Стимсон, но Грю дрогнул. На конференции он, ранее поддерживавший твердый курс, заявил, что было бы ошибкой использовать американские войска для военных операций в Югославии.

Трумэн был сбит с толку обеспокоенными и противоречивыми высказываниями своих советников. Его окончательный ответ был ни да ни нет. Президент хотел, чтобы Александер не оставлял попыток установить полный контроль над Триестом, полуостровом Истрия и над дорогами, по которым шло снабжение войск в Австрии. Но генерал не преминул сообщить Тито о своих намерениях и объяснил это так: «Я считаю, что это важно. Мне хотелось бы избежать вооруженного столкновения американских войск и югославской армии и использования наших сил для решения спорных вопросов на Балканской политической сцене».

1 мая Александер сообщил Черчиллю, что его войска уже на подходе к Триесту. Теперь он был уверен, что Тито не выведет свои войска из Триеста и Истрии, пока русские не разрешат ему пойти на это.

Однако в ночь с 1 на 2 мая Александер продолжил наступление. Находившаяся в авангарде 2-я новозеландская дивизия встретила югославские части у Монфальконе, в нескольких милях от Триеста. Командир дивизии генерал Фрейберг информировал командующего югославскими войсками, что намерен продолжить продвигаться к Триесту. Вскоре он уже принимал капитуляцию немецких войск в городе, установив контроль над доками. Югославы заняли другие районы города. Подразделения британцев вошли также в Горицию, хотя город уже был захвачен отрядами югославских партизан. Итак, в Венеции-Джулии войска западных союзников и югославская армия тесно сотрудничали друг с другом; и каждый пытался расширить свою зону оккупации. Теперь, когда немцы бежали, противостояние, казалось, было неминуемо.

На этом рубеже все стороны взяли паузу и привели в готовность свои вооруженные силы. В результате Стимсон и Маршалл поспешили предупредить президента об опасности, грозившей американцам на Балканах, и о том, что русские могут поддержать югославов и даже отказаться от обещания вступить в войну с Японией.

Итальянское правительство высказало свое сожаление сложившейся ситуацией и призвало американское и британское правительства установить контроль над всей Венецией-Джулией. «Триест итальянский!» — такие возгласы слышались на улицах Рима. Американский посол Кирк сообщал, что может пострадать престиж западных союзников в Италии, если Военное правительство союзников не установит свою власть по крайней мере в Триесте и окружающих районах. Если этого сделано не будет, предупредил он, правительство Италии, возможно, уйдет в отставку. И тогда придется использовать американские силы для поддержания порядка в этой стране. Из разговоров с британским коллегой Макмиллан вынес впечатление, что наше нежелание конфликтовать с югославской армией заставляет британцев идти на уступки.

Тито выступил с официальным протестом. Как объяснил Тито, югославская армия была вынуждена войти в провинцию Венеция-Джулия, потому что генерал Александер заключил, как он назвал это, «перемирие» с немцами в Северной Италии; и немецкие войска могли быть переброшены на восток, в Словению. Теперь, когда немцы ушли, какими военными соображениями могли руководствоваться западные союзники, оккупируя Триест и прилегающие районы? Вопрос управления провинцией приобрел политическое значение, и он, как премьер-министр, «должен в первую очередь принимать во внимание интересы [его] страны». Поэтому Тито отдал приказ югославским войскам занять всю территорию вплоть до реки Изонцо и попытался также взять под свой контроль гражданскую администрацию в восточной части соседней итальянской провинции Удине. В отдельных районах Триеста и других частях провинции прошли аресты итальянских официальных лиц, частично население было мобилизовано на принудительные работы. Были заняты банки и реквизированы запасы зерна и других продуктов. Но югославы старались избегать прямых столкновений с союзными войсками.

Александер и его полевые командиры действовали с такой же предельной осторожностью. В ожидании дальнейших приказов они занимались поддержанием линий коммуникаций, соединявших Триест с Австрией.

Британские военачальники снова попытались договориться с американцами о линии разграничения между зонами ответственности — с одной стороны союзное Военное правительство, с другой югославы. Государственный департамент намеревался разрядить напряженную ситуацию, заключив соглашение по этому вопросу с Тито. Памятуя о положении в Италии, было необходимо, чтобы Александер продолжал контролировать не только Триест, но и прилегающие районы. Командование решило, что именно фельдмаршал должен определить, где будет проходить линия разграничения. И сделать это надо было как можно быстрее, не позволяя втянуть себя в вооруженный конфликт с Югославией.

Получив свободу действий, Александер отправил своего начальника штаба генерала Моргана в Белград для переговоров с Тито, которые были намечены на 9 мая. Морган предложил заключить соглашение, согласно которому Верховный главнокомандующий сил союзников в Средиземноморье будет контролировать порт Триест, ведущие из него в Австрию через Горицию и Тарвизо железные дороги и шоссе и соседние районы Венеции-Джулии. Все регулярные югославские части к западу от этой линии должны быть выведены, а все иррегулярные отряды распущены или также выведены. Однако Военное правительство будет опираться на местную югославскую гражданскую администрацию, что уже эффективно действовала в провинции. Морган подчеркнул, что это соглашение временное и оно не определяет окончательный статус Венеции-Джулии.

Тито не собирался упустить свой шанс и был готов захватить всю провинцию. Гражданскую администрацию в провинции должен был контролировать Национальный комитет освобождения Югославии. Тито выступил за совместное проведение с союзниками военных операций и иных организационных мероприятий, в том числе в Триесте и вдоль линий коммуникаций. Вместо отзыва югославских подразделений по его распоряжению были привлечены дополнительные силы.

Из нашего посольства в Риме приходили все более тревожные вести. Грю докладывал президенту, что все указывало на то, что Тито намеревался полностью подчинить себе всю провинцию и удержать ее за Югославией по условиям мирного договора; что за всеми действиями Тито, несомненно, стояла Россия, которая собиралась в будущем использовать Триест в качестве своего порта; что итальянские социалисты и коммунисты утверждали — США и Великобритания больше не в состоянии противостоять Советскому Союзу в Европе; и что положение Иваноэ Бономи, итальянского премьера и министра иностранных дел, продолжает оставаться шатким. Трумэна возмущала неуступчивость Тито.

В отличие от предыдущих обращений Трумэна к Черчиллю послание от 11 мая было встречено прохладно. Президент пришел к заключению, что теперь они должны окончательно решить, продолжать ли и дальше сдерживать Тито, так как югославский лидер не только пытался контролировать Венецию-Джулию, но он также имел такие же планы в отношении Южной Австрии, Каринтии и Штирии. Он также смог бы претендовать на отдельные области Венгрии и Греции, если бы его политика в провинции Венеция-Джулия была успешно реализована. Стабильность положения Италии и возможная в будущем ориентация этой страны на Россию также вызывали определенное беспокойство.

«Я предлагаю, — писал Трумэн, — проинструктировать наших послов в Белграде перед встречей с Тито следующим образом. Необходимо поставить его в известность, что вопрос провинции Венеция-Джулия — один из многих спорных вопросов в Европе, касающихся территориальной принадлежности. И решение может быть достигнуто только в результате заключения всеобщего мирного договора. Доктрина, предполагающая решать все вопросы силовыми методами и принятием односторонней декларации, к которой столь часто прибегает противник, что чревато трагическими последствиями, решительно осуждена всеми союзными державами, участниками этой войны… План Военного правительства для провинции Венеция-Джулия был принят именно с целью достижения мирного и окончательного решения крайне сложной проблемы. Он призван обеспечить интересы всех народов этой провинции… Постоянно помня об этом и опираясь на предыдущее соглашение с югославским правительством, одобрившим предложенные для этого региона планы, мое правительство поручило мне довести до вашего сведения следующее. Правительство Соединенных Штатов ожидает, что югославское правительство немедленно даст свое согласие на установление контроля со стороны Верховного главнокомандующего сил союзников в Средиземноморье над всем регионом, с городами Триест, Гориция, Монфальконе и Пула. Также югославские вооруженные силы в регионе должны получить соответствующие инструкции от командования союзников, чтобы обеспечить формирование в провинции администрации Военного правительства под управлением Верховного главнокомандующего в Средиземноморье…»

Черчилль так ответил на это послание: «Невозможно сказать, с каким облегчением я воспринял это заявление моего компаньона о полной поддержке заявленного плана». И продолжил: «Я согласен с каждым вашим словом и приложу все силы для реализации вашего предложения… Если мы твердо будем следовать нашему курсу, не распыляя наших сил, Европа может быть спасена от очередного кровопролития… Я считаю, что в любом случае необходимо отдать приказ о приостановке передислокации американских армий [на родину и на Дальний Восток] на несколько недель». Копии документов, которые послы в Белграде должны были передать Тито, по предложению Трумэна отправили Сталину.

Но что, если Тито не примет предложения? Черчилль был готов и, можно сказать, даже стремился развернуть все имевшиеся в регионе вооруженные силы под командованием Александера (шесть дивизий из стран Британского Содружества и одна индийская, семь американских, две польские и одна бразильская) для достижения поставленной цели. Но Трумэн не был готов пойти на такой шаг. Его остановила реакция Стимсона и Маршалла и опасение, что в сложившейся ситуации Советский Союз мог затянуть начало войны с Японией. Поэтому он отказался задействовать в операции американские дивизии. Не следует ли им, задал он вопрос Черчиллю, подождать ответа Тито на дипломатическое предложение, прежде чем решать вопрос о применении вооруженных сил? До тех пор пока Тито не перешел в наступление, Соединенные Штаты не желали быть вовлеченными в новую войну.

Прежде чем предпринимать какие-либо действия против югославской армии, несмотря на то что ему были предоставлены полномочия использовать любые вооруженные силы, находившиеся под его командованием, включая американские, в случае наступления противника, Александер продолжал руководствоваться приказами Объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании. Подобный подход делал зыбкой грань между активными наступательными и чисто оборонительными действиями. Это зачастую озадачивало Черчилля. «Я думаю, — писал он 11 мая Трумэну, — что если Тито окажется несговорчивым, мы должны оттеснить его передовые части к востоку от той разграничительной линии, что вы предложили. Я полагаю, что их проникновение и продолжительное пребывание в упомянутых районах вполне может расцениваться как „нападение“». Однако Трумэн не стал акцентировать внимание Черчилля на этом вопросе.

Во время этого периода неопределенности имело место противостояние между британской 8-й армией и югославскими партизанами, пытавшимися занять отдельные районы Австрии вдоль югославско-австрийской границы. Британские части вышли к Клагенфурту, опередив на три часа югославских партизан. Однако партизаны препятствовали представителям Военного правительства взять под свой контроль госпитали, автомобильный транспорт и продуктовые склады и мешали работе местной прессы. Они обклеили стены домов плакатами, на которых можно было прочитать следующее заявление: «Югославская армия вошла в Каринтию, чтобы принести свободу и демократию словенцам и австрийцам и очистить страну от нацистских преступников. За окончательную победу над Германией сражались югославские партизаны при поддержке Советского Союза, Англии и Америки. Мы доводим до всеобщего сведения, что военная администрация Югославской армии была сформирована во всей освобожденной Каринтии. Население и все сотрудники административных органов должны оказывать помощь нашей армии и неукоснительно выполнять все принятые декреты». Британские войска заняли город Филлах, в то время как партизаны контролировали многие австрийские деревни в его окрестностях.

Столкновение между британцами и югославами было, казалось, неминуемо, когда 10 мая британский посол в Белграде получил инструкции вручить Тито ноту с требованием немедленного вывода всех югославских вооруженных сил из Австрии. В этой ноте подчеркивалось, что правительства Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза заявили в Московской декларации от 1 ноября 1943 г., что они намерены восстановить свободную и независимую Австрию в границах 1937 г. Тито призвали соблюдать существующую разграничительную линию в качестве временной границы между Австрией и Югославией, оставляя принятие окончательного решения будущей мирной конференции. Британский премьер-министр обратился с просьбой к американскому президенту поддержать его в этом требовании, и тот дал свое согласие. В ответе Тито от 15 мая была выражена надежда, что британское правительство позволит югославским войскам и дальше продолжать оккупировать те районы Австрии, что они захватили, в знак признательности за те большие жертвы, что принесла Югославия ради общего с союзниками дела. Однако он предложил поставить во главе их Александера, Верховного главнокомандующего силами союзников в Средиземноморье. Прошло несколько дней, и Тито согласился эвакуировать все свои войска из Каринтии.

Все же положение в провинции Венеция-Джулия продолжало оставаться напряженным, так как Тито отверг все компромиссные предложения западных союзников. Он опять высказал свои прежние претензии, утверждая, что «честь нашей армии и нашей страны требует присутствия Югославской армии в Истрии, Триесте и на побережье Словении».

Черчилль вновь призвал к быстрым действиям. По его мнению, которое он сообщил Трумэну, ситуация не могла разрешиться сама по себе. Вооруженные силы союзников могли попасть в окружение, и тогда столкновение стало бы неизбежным. Было необходимо оказать давление на югославов, чтобы заставить их вывести свои войска из Триеста и Пулы и вернуться на линии разграничения.

Теперь Трумэн был готов пойти на риск. Возможно, его раздражала неуступчивость Тито, возможно, он был обеспокоен тревожными сообщениями о политической нестабильности в Италии. Или, возможно, его ободрило донесение из штаб-квартиры Александера, что на Тито можно воздействовать решительным подходом и демонстрацией силы. Каковы бы ни были причины, в этот критический момент после консультаций с Грю и Объединенным комитетом начальников штабов США Трумэн решился (19 и 20 мая) на принятие ряда быстрых мер. Грю должен был немедленно опубликовать пресс-релиз, в котором сообщалось, что американское правительство считает ответ Тито неудовлетворительным. Эйзенхауэра запросили, сможет ли он послать три американские дивизии под командованием генерала Паттона на перевал Бреннер к северу от Триеста; адмирала Кинга попросили быстро направить несколько судов Средиземноморского флота в Адриатику, а генерала Арнольда — несколько эскадрилий в тот же самый регион. Все сообщили о выполнении приказа.

Ситуация достигла своей кульминации. Сталин мог предотвратить ее обострение, если бы захотел. Несмотря на то что советское правительство не ответило на прежние заявления о намерениях американской стороны, президент решил обратиться к Сталину и заручиться его поддержкой; и сделал это немедленно. Можно было предположить, что Сталин вряд ли согласится обратиться с просьбой к Тито уступить в данном вопросе. Однако в любом случае обращение к Сталину могло бы предотвратить в будущем его возможные упреки в нежелании проводить с ним консультации и способствовать успешному завершению конференции в Сан-Франциско.

Черчилль, узнав о точке зрения Трумэна, заявил, что он полностью согласен с предпринимаемыми шагами, целью которых было обеспечить решительное превосходство сил союзников.

Однако по мере того, как реализовывались подобные меры, Тито начал склоняться к мысли покончить с конфликтом и его причинами. Югославское командование вывело свою штаб-квартиру из Триеста, но при этом сохранило контроль над городом. Тито сообщил правительству Соединенных Штатов, что он согласен передать власть Военному правительству в регионе к западу от линии разграничения, предложенной союзниками, при условии, что представители югославской армии будут включены в состав комиссии по организации военной администрации и что Военное правительство будет действовать через посредство гражданских властей, уже сформированных в регионе югославами. Он предложил немедленно начать переговоры по новому соглашению.

Объяснялось изменение в отношении Тито к союзникам, полностью или частично, готовностью союзников на демонстрацию силы или же советским влиянием, доподлинно не известно. Ответ Сталина на послание Трумэна, полученное 23 мая, сдержанный по тону, содержал прежние предложения Тито и поддерживал их.

Ни британское, ни американское правительства не собирались идти навстречу Тито в вопросе участия представителей Югославии в военной и гражданской администрации региона, которая должна была находиться под контролем Военного правительства. Союзники желали знать, согласится ли Тито во время переговоров на их условия, ведь он рассчитывал на гораздо большее, или же им следовало навязать свои условия вопреки его намерениям, рискуя вызвать очередное обострение в отношениях с Москвой. Такова была ситуация перед отлетом Г. Л. Хопкинса в Москву.

Глава 7

Туманное будущее Германии

Как часто случается в истории, победителей ставит в тупик вопрос, как им следует отнестись к стране-агрессору! Поразительно актуально звучат слова персидского царя Кира Великого, обращенные к царю Лидии Крёзу, в наше время применительно к Германии.

После отъезда Кира из Сард Пактий поднял восстание против Табала. «Получив в пути весть об этих событиях, Кир сказал Крёзу: „Крёз! Чем кончится всё это? Лидийцы, видимо, не перестанут доставлять хлопот и беспокойства себе и другим. Я думаю, не лучше ли всего будет продать их в рабство? Я поступил, кажется, столь же глупо, как тот человек, который убил отца и затем оставил жизнь его детям. Так вот и я; веду в плен тебя, который был лидийцам даже больше, чем отец, а столицу оставил самим лидийцам, и после этого еще удивляюсь, что они восстали против меня!“ Так сказал Кир, но Крёз боялся, что он разрушит Сарды, и ответил ему: „Царь, ты совершенно прав, но все-таки не следует гневаться по всякому поводу и разрушать древний город, который совершенно не повинен ни в прежних, ни в теперешних событиях. Ведь виновник всего Пактий [Гитлер], которому ты отдал Сарды. Его-то ты и покарай! А лидийцам окажи снисхождение. Для того же, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было их опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. Затем повели им обучать своих детей игре на кифаре и лире и заниматься мелочной торговлей. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужей обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не надо будет страшиться восстания“».

Члены коалиции составили планы раздела Германии на зоны оккупации. Они согласились, что, имея перед собой общую цель, им необходимо координировать все их действия. Они наметили также первейшие основные задачи, такие как: лишить Германию возможности развязывать войны, искоренить идеологию национал-социализма, определить суммы репараций. Однако они не приняли детального и конкретного плана действий. К примеру, какой тип экономики, какую финансовую систему и систему здравоохранения необходимо развивать и многое другое. До тех пор пока страны-победительницы не придут к соглашению по данным жизненно важным вопросам, не обеспечат свободного передвижения людей и товаров между разными зонами оккупации, не создадут единую монетарную систему, разделение будет неизбежным. Короче говоря, теперь, когда призывы отзвучали и началась будничная работа, возник вопрос: смогут ли участники коалиции примирить свои взгляды и наметить общие цели, чтобы возродить Германию как единую страну.

Бытовые условия в Германии были в целом не самыми худшими, однако в стране царил в некотором роде хаос. Верно то, что те немцы, которые имели крышу над головой и не голодали, оказались в лучшем положении, чем народы в тех странах, что они завоевали. Наблюдатели отмечали, что многие немцы, за исключением жителей разбомбленных городов, выглядели здоровее, не столь истощенными и подавленными, лучше одетыми, чем британцы. Ведь они забрали себе, отняв у своих жертв, большие запасы продовольствия, всевозможные виды потребительских товаров, различное машинное оборудование. Но нельзя было не заменить всеобщего опустошения.

Наиболее серьезным разрушениям подверглись жилые дома, заводы, офисные здания и складские помещения, особенно в крупных городах. О масштабах разрухи свидетельствует тот факт, что «в среднем десять немцев занимали такую жилую площадь, на которой в 1939 г. проживало только четыре человека; притом что те так называемые дома и подвалы, которые они занимали, едва ли заслуживали названия жилого дома». Железные дороги были разрушены. Ни одна внутренняя водная транспортная артерия, по которой прежде перевозилось столько грузов, не функционировала. Запасов продовольствия могло хватить только на краткое время, а система его поставок восстановлена не была. Резко сократилось поголовье скота (крупного рогатого, овец, свиней и коз). Производству зерновых культур и картофеля угрожали дефицит удобрений и нехватка рабочих рук. Продажа продуктов на рынках была под вопросом, так как будущее немецкой валюты было неопределенным. Выплавка стали и добыча угля составляли едва ли 10 процентов от довоенного уровня. Тщательная ревизия промышленных предприятий Германии показала, что только от 15 до 20 процентов разрушенных заводов и шахт не подлежали восстановлению.

Война унесла жизни 4 миллионов немцев, 2 миллиона стали инвалидами. Было значительное преобладание женского населения. Около 7 миллионов немцев с оружием сдались западным союзникам и находились теперь в лагерях для военнопленных или же были на пути домой. Еще несколько миллионов сдались Красной армии и были отправлены в лагеря или трудились на советских стройках и шахтах.

По дорогам Германии тянулись толпы беженцев, старых и молодых. В американской и британской зонах оккупации скопилось около 3 миллионов человек, которые спасались бегством от наступавших русских. Большое число людей, покинувших города, спасаясь от бомбардировок, теперь возвращались в свои дома. Были освобождены 6 миллионов иностранцев, которые были вывезены в Германию на принудительные работы. Многие из них были размещены в бараках и едва перебивались с хлеба на воду. В одних лагерях для перемещенных лиц поддерживался хотя бы сносный порядок и чистота; в других господствовали страх, преступность и антисанитария. Многие, сломленные и подавленные, пробирались к родным очагам, кто брел на восток, кто — на запад. Наряду с этой массой народа множество освобожденных из плена солдат союзных армий искали свои части.

Оккупационные власти вскоре поняли, что восстановление промышленности страны зависит не в последнюю очередь от возможности свободного перемещения между различными зонами. Заводы в каждой зоне оккупации нуждались в поставках сырья и запчастей из других зон. С востока страны поставляли уголь и иное сырье, с запада — машинное оборудование. Потребность в продовольствии ощущалась и там и там. Области к востоку от Эльбы в советской зоне оккупации (включая те земли, которые передавались полякам) поставляли большую часть зерна, картофеля и сахара, в которых остро нуждались промышленные районы Рура и Рейнской области. Эти поставки были жизненно необходимы, так как было подсчитано, что если западные зоны оккупации будут вынуждены потреблять только собственную продукцию, то до конца 1945 г. на одного человека будет приходиться только 1100 калорий в день. В свою очередь, в советской зоне оккупации имелся дефицит говядины, баранины, молока, масла, сыров и яиц, рыбы, фруктов и овощей.

Столкнувшись с подобной ситуацией, сложившейся в Германии, каждая из стран-союзниц была принуждена каким-то образом решать эту проблему в своей зоне оккупации. Легче всего вопрос решался Соединенными Штатами, американцы могли получить все, что им было необходимо. В особо тяжелом положении оказался Советский Союз, которому не хватало многих важных компонентов оборудования и сырья для своей зоны оккупации, однако со временем могли быть налажены поставки всего необходимого из собственных ресурсов. Великобритания не могла себе этого позволить; ей требовалось прежде восстановить свою экспортную торговлю. Франция, несмотря на незначительные разрушения, переживала острый политический и социальный кризис. Бельгия, Нидерланды, Дания и Норвегия в равной степени пострадали от немецкой оккупации. Италия с трудом удовлетворяла даже минимальные потребности. В итоге можно было сделать вывод, что повсюду в Европе процесс перехода от войны к миру был осложнен множеством непредвиденных проблем. Приходилось справляться с нехваткой всего и вся. Как было сказано в одном документе, «осознавая важность немецкого вопроса, можно было легко пойти навстречу просьбам жестокого врага и облегчить его положение за счет несчастной жертвы».

Американские и британские власти больше сочувствовали трудностям, переживаемым немцами, чем страданиям поляков, русских и других народов, подвергшихся немецкой агрессии. Несколько миллионов американских и британских солдат жили среди немцев, беды которых могли вызвать у них сострадание. В противоположность этому, мало что было известно из первых рук о том, каковы были условия жизни людей в странах на востоке Европы. По причине, возможно, недоверия и высокомерия, с которыми относились к ним американские и британские наблюдатели, поступавшая информация была довольно скудной. Что касается русских, то стремление помочь им материально наталкивалось на их закрытость и самодостаточность. Создавалось впечатление, что поддержка и помощь Запада во время войны не была в должной мере оценена и признана русскими, и европейцев возмущало то, как русские грубо давали понять, что воспринимают оказываемую им помощь как должное. Более того, западные союзники столкнулись с поразительным противоречием. Чем тяжелее жилось народам Западной Европы, тем более явственной становилась в их странах возможность революции и даже поворота к коммунизму. И чем быстрее налаживалась и улучшалась жизнь в Советском Союзе, тем большие претензии и требования у него возникали.

Еще задолго до капитуляции в американском правительстве возникли горячие дискуссии о том, какую политику следует проводить в отношении Германии. Американские власти приняли несколько политических заявлений при активном сотрудничестве видных политических деятелей, которыми должен был руководствоваться генерал Эйзенхауэр (его заместителем был генерал Люсиус Клей), командующий в американской зоне оккупации. Отдельные аспекты его плана были обсуждены с британскими гражданскими и военными официальными лицами, которые не во всем были с ним согласны. Британский Комитет начальников штабов отказался признать отдельные его пункты и принять в качестве совместного руководства к действию. Поэтому британское правительство приняло свою собственную директиву для генерала Монтгомери (которому предстояло возглавить британскую зону и стать британским представителем в Контрольной комиссии), однако цели она преследовала схожие с американскими, хотя и не во всем.

Даже после того, как директива была направлена Эйзенхауэру (14 мая), она продолжала будоражить американские официальные круги; речь шла о наиболее категоричных ее утверждениях. Донесения командующих войсковых соединений о положении в Германии и о проблемах, с которыми сталкивалась там американская армия, заставили Стимсона пересмотреть основные направления экономической помощи. 16 мая он писал президенту Трумэну:

«Хочу сказать относительно политики продолжать удерживать Германию на грани голода в качестве наказания за прежние злодеяния. Я осознал, что это была тяжелая ошибка. Накажите ее военных преступников в полной мере. Лишите ее окончательно различного вооружения, распустите Генеральный штаб и, возможно, всю армию. Держите под контролем ее государственную политику денацификации, пока поколение, воспитанное в нацистской идеологии, не сойдет со сцены, — а это долгая история, — но не лишайте ее возможности строительства совершенно новой Германии, создания цивилизации, отказавшейся от милитаризма. Это непременно потребует проведения индустриализации, поскольку в сегодняшней Германии имеется 30 миллионов „лишнего“ населения, которое не может быть обеспечено ресурсами только с помощью сельского хозяйства… Необходимо непременно найти решение для их безбедного существования, что будет в интересах всего мира. Эти люди не должны быть принуждены житейскими тяготами избрать недемократический и хищнический образ жизни. Это сложнейшая проблема, которая требует координации усилий англо-американских союзников и России. России достанется большинство плодородных сельскохозяйственных земель Центральной Европы, в то время как в нашем распоряжении будут промышленные районы. Мы должны убедить Россию пойти нам навстречу».

Трумэну подобный подход к решению имевшейся проблемы показался мудрым и предусмотрительным. Как позднее он заметил, комментируя свои переговоры со Стимсоном о будущем Германии, слишком много договоров о мире основывалось на чувстве мести.

Черчилль после разговора с Эйзенхауэром о положении дел в Германии сказал, что его политику в отношении этой страны можно определить двумя словами: «Разоружить и воссоздать!» Он полагал, что союзники не должны брать на себя полную ответственность за судьбу Германии, но постараться добиться того, чтобы она не смогла начать новую войну.

Но как русские воспримут изменение в подходе Запада к Германии? Действительно ли они готовы более терпимо относиться к тем немцам, которые не были отравлены идеологией нацизма, и дать им еще один шанс мирного развития после того, как будет уничтожена немецкая военная промышленность? Или Советы заподозрят западные страны в намерении противопоставить в будущем Советскому Союзу Германию, используя ее как постоянный источник угрозы для него? И если это так на самом деле, не захотят ли русские добиться для своей безопасности еще большего контроля над всеми государствами Центральной и Восточной Европы?

В Ялте Сталин и Молотов занимали непреклонную позицию в отношении Германии и не скрывали своего намерения покончить раз и навсегда с ее военной мощью. По их мнению, они имели несомненное право на отмщение; было вполне справедливым, что немцы должны были нести ответственность перед жертвами их агрессии. Однако в последующие месяцы риторика высказываний в отношении Германии явно смягчилась, что нашло отражение в советской пропаганде и прессе, и угрозы наказать звучали все реже. Предстать перед судом должны были только сознательные нацисты. Советские политики, казалось, приняли решение более позитивно и даже отчасти с большей симпатией отнестись к народу Германии, хотя и с известной долей критики и со всяческими оговорками. Советское правительство в целом поддержало основные положения американского плана помощи. Хотя оно не давало повода заподозрить его в намерении заставить страдать немецкий народ или поддержать немецких коммунистов, кто мог сказать, была ли подобная терпимость искренней, или это было чистой воды притворством с целью ввести в заблуждение как западных союзников, так и самих немцев.

Еще предстояло решить спорный вопрос о сумме репараций, которые должна была выплатить Германия. Это был конфликт интересов — сможет ли Советский Союз настоять на своих требованиях, которые он считал справедливыми и оправданными, и какую цену придется заплатить при этом западным союзникам?

Американское правительство отказывалось от репараций; вместо этого оно хотело потребовать конфискации немецких активов в Соединенных Штатах. Британское правительство надеялось получить немецкое промышленное оборудование для более быстрого преодоления послевоенной разрухи.

В Ялте были разработаны основные принципы программы репарационных платежей. Несмотря на их широкую и неоднозначную трактовку, Рузвельт, Черчилль и Сталин пришли к общему мнению, что Германию следует принудить к выплате репараций для компенсации тех потерь, что понесли союзные державы в течение войны. Предварительный план, принятый ими, предполагал, что его следовало осуществить по трем направлениям. Во-первых, намечалось все демонтированные фабрики, заводы и электростанции, подвижной состав и паровозы, гражданские и военные суда, станки, оборудование железных дорог и многие другие виды промышленного оборудования передать странам-победительницам. Они получали также часть акций промышленных, транспортных и других предприятий Германии. Эту часть плана предполагалось реализовать за два года со времени окончания войны. Во-вторых, в последующие годы должны были осуществляться ежегодные поставки в эти страны товаров, производимых в Германии. В-третьих, предполагалось использовать немецкую рабочую силу, в основном военнопленных.

Была также достигнута договоренность об оценке репараций в основном в натуральных показателях, то есть столько-то тонн стальных изделий, столько-то сотен оптических линз и столько-то человеко-дней. Но Сталин настаивал и на оценке в денежном выражении. Рузвельт и Черчилль уступили его требованиям. Затем возникли расхождения в вопросе об окончательной сумме репараций. Сталин назвал сумму в 20 миллиардов долларов, из которой половина приходилась на долю Советского Союза. Рузвельт согласился, что такая цифра может послужить в качестве «предмета обсуждения» при более детальном обсуждении программы по выплате репараций. Он утверждал, что, пока продолжается война против Германии, было бесполезно оценивать нанесенный ею ущерб. Кто мог сказать, насколько будет разрушена промышленность и транспорт страны к концу войны? А как быть с областями Германии, которые она теряла на востоке и западе? Ведь это тоже могло сказаться на ее возможностях выплачивать репарации. В протоколе конференции были отражены оба мнения, но отсутствовало итоговое решение. В итоге была принята предложенная Советским Союзом приблизительная сумма в 20 миллиардов долларов.

Все эти не проясненные до конца и запутанные вопросы давали повод для самых противоположных аргументов, неискренности и недоверия. Для того чтобы решить все назревшие проблемы, было принято решение создать в Москве Союзный комитет по репарациям.

Однако в последующие месяцы комитет так и не собрался. Советское правительство было крайне раздосадовано возникшей задержкой. Когда Молотов был в Сан-Франциско незадолго до капитуляции Германии, он задал вопрос Эдвину Поли, представителю Соединенных Штатов в комитете, в чем была причина, и призвал к немедленному началу работы комитета. Поли заверил Молотова, что американское правительство тоже желало этого, но было озадачено некоторыми аспектами вопроса. В частности, другие европейские страны также требовали своей части немецкого промышленного оборудования и различных товаров. Возникли сложности и с оценкой стоимости демонтированных промышленных предприятий. Необходимо было также принять во внимание потребности немецкого гражданского населения. Молотов считал, что эти проблемы вполне решаемы при желании сотрудничать.

Молотову во время беседы с Поули был задан вопрос относительно последних сообщений о уже начавшемся вывозе сырья и оборудования из советской зоны оккупации в Россию. На что он ответил, что эти поставки были необходимы для ведения войны. Поули заметил, что в таком случае не может быть никаких возражений, если командующие в американской и британской зонах оккупации поступят таким же образом. Этот неконтролируемый вывоз различного вида продукции из Германии (в качестве военных трофеев; военного оборудования, которое можно было использовать в войне с Японией) вскоре вызвал настоящий скандал среди победителей. Западные союзники заявили протест против действий русских, поскольку они забирали себе некоторые виды оборудования, потребного для жизнеобеспечения немецкого населения, проживавшего в западных зонах оккупации. Все это создавало дополнительные препятствия в работе оккупационной администрации. Советские власти полагали, что протесты западных союзников свидетельствовали о полном пренебрежении к житейским нуждам русского народа. В свою очередь, они жаловались на бесконтрольный вывоз продукции из западных зон оккупации.

Вскоре у американцев появилась новая причина для беспокойства, когда стало известно о тяжелом экономическом положении в странах Западной Европы. Придется ли вновь Соединенным Штатам оказывать ей материальную помощь, с Германией включительно, как это было после Первой мировой войны? Эта обеспокоенность вылилась в инструкции, данные Поули 18 мая, в которых говорилось следующее: «Основополагающим принципом политики Соединенных Штатов является полная ликвидация военного потенциала Германии и предотвращение его возрождения, насколько это было возможно, путем демонтажа или разрушения немецких заводов, оборудования и другого имущества». Также подчеркивалось, что Поули должен выступать против «любых планов выплаты репараций, которые основываются на том, что Соединенные Штаты или любая другая страна будут финансировать прямо или косвенно восстановление экономики Германии». Придется ли США вновь заплатить подобным образом за нашу победу? Американские официальные лица задавали этот вопрос друг другу после капитуляции Германии.

Вопрос был тем более провокационным, учитывая, что русские передали полякам контроль над многими районами советской зоны оккупации, не сообщив об этом западным союзникам. Сталин оставил без внимания их протесты по известным только ему практическим соображениям. И американцы, и британцы понимали, что, если эти районы будут освобождены от выплаты репараций и от обязанности предоставлять помощь остальной Германии, все расходы должны будут принять на себя Советский Союз и западные союзники.

Глава 8

Политические разногласия в отношении бывших стран оси

Другим источником разногласий между союзниками был вопрос, какой политики следует придерживаться в отношении бывших стран оси и таким государствам-сателлитам, как Болгария, Румыния и Венгрия. Возник он еще в 1944 г., когда с их территорий под натиском Красной армии быстро отступали немецкие армии. Советское руководство понимало, насколько важны были для него отношения с этими странами, так как это были соседи Советского Союза и от их поддержки Германии он пострадал больше всего. Поэтому она с мрачной решимостью начала с ними, втайне от западных союзников, вести переговоры о заключении перемирия.

Подозрения союзников вскоре получили подтверждение, когда были освобождены эти три страны. Лидеры их компартий при поддержке местных сторонников и советских советников, военных и гражданских, пришли к власти, не считаясь ни с чем. Советское правительство не терпело никакой критики своего политического курса. Разве не мелкие и эгоистичные группировки, оказавшиеся во власти еще до войны, привели эти страны к национальной катастрофе? Почему бы более ответственным политическим деятелям не дать места в правительстве?

В соответствии со своими идеологическими взглядами и целями советские власти настаивали на том, чтобы их представители, которые заняли места председателей Контрольных комиссий, согласно условиям перемирия с этими странами, имели реальную власть. Подобные действия были поставлены под сомнение, однако советское правительство отвергло требования американских и британских членов этих комиссий о предоставлении им больших возможностей в принятии решений.

Рузвельт, воспользовавшись наработками государственного секретаря К. Халла, сумел во время Ялтинской конференции убедить советское правительство подписать Декларацию об освобожденной Европе. В ней говорилось об общей обязанности помочь народам, отвоевавшим свою свободу, восстановить в своих странах внутренний мир и путем свободных выборов сформировать правительства, выражающие волю народа.

Историк должен с сожалением констатировать, что исторический опыт вышеупомянутых трех стран свидетельствует о том, что у них было мало шансов установить режим представительной демократии, являющейся идеалом политической доктрины Запада. По крайней мере две из них никогда не имели подобного опыта, их правительства никогда не заботились о народном благе. Все они имели бурное прошлое, управляли ими военные и монархические кланы, тесно сотрудничавшие с Гитлером, беспощадно расправлявшиеся с политическими оппонентами и национальными меньшинствами. Подытоживая сказанное, можно сделать вывод, что возвращаться к прошлому не имело никакого смысла.

Однако то, что делалось, вызывало в народе недовольство и непонимание. Усилия граждан этих стран избавиться от отжившей политической системы и продажных политиков имели своим результатом установление власти коммунистов. При этом они не брезговали никакими средствами для достижения своей цели. Коммунисты преследовали не только реакционные группировки, но и подлинно демократические элементы; жестоко подавляли индивидуальные свободы.

Еще до того, как окончилась война, советское правительство заключило мирные договоры с созданными при его поддержке режимами в этих странах-сателлитах. Однако американцы и британцы заявили, что коммунистические правительства были навязаны этим странам, не считаясь с волей народа. Они отказались признать их законность и не собирались подписывать с ними никакие мирные договоры.

О плачевном положении дел в этих странах свидетельствовали отчеты американских представителей Объединенной контрольной комиссии в Румынии (генерал Шайлер) и Болгарии (генерал Крейн). Оба подтверждали в личной беседе с президентом 2 мая, что коммунисты, хотя и находясь в меньшинстве, смогли обеспечить свой контроль над местными правительствами благодаря помощи и поддержке России. Они были убеждены в том, что советское правительство осуществляет свой жесткий контроль над этими странами через посредство полностью зависимых от него политических группировок. Генералы, члены Контрольных комиссий, подробно рассказали о том, как их мнение полностью игнорировали советские председатели комиссий.

Первым импульсивным решением Трумэна, который не желал участвовать в непрерывной политической борьбе на Балканах, о чем говорили его разногласия с Тито, было отозвать американских представителей в Контрольных комиссиях. Однако Грю убедил его, что в интересах Соединенных Штатов было более активно заявлять о своем несогласии и что американское правительство должно и дальше пытаться оказывать влияние на политическую жизнь этих стран.

Черчилль был расстроен происходившими событиями в большей степени, чем американцы. Однако он был стеснен в своих действиях, потому что в октябре 1944 г. в Москве согласился с тем, что, пока продолжается война с Германией, Советский Союз должен оказывать решающее влияние на положение дел в Румынии и Болгарии, в то время как в зону интересов Британии попадает Греция. Было также достигнуто соглашение о равных сферах влияния в Венгрии.

Короче говоря, американское и британское правительства поставил в тупик захват коммунистами власти в странах-сателлитах оси. Они не знали, что можно было предпринять для предотвращения этого. Но они преисполнились решимости дать надлежащий ответ в случае, если Москва проигнорирует их решительный протест.

Глава 9

Вопрос Австрии

Австрийский вопрос был источником не меньшего беспокойства. Несмотря на возникшие сомнения в отношении будущих границ страны, союзники не колебались в своем решении воссоздать Австрию как независимое отдельное государство. Задачи, стоявшие перед ними, были, по их мнению, совершенно иного характера, чем в Германии. Их основной целью было возрождение нации, а не перевоспитание народа. Они верили, что свободная Австрия обязательно обратится к подлинной демократии, возможно, с тенденцией к социализму.

Союзники пришли к соглашению о необходимости сотрудничества в деле восстановления послевоенной Австрии, как это было и в Германии. Для этой цели были заключены соглашения о зонах оккупации и контролирующих органах. Однако предполагалось, что оккупация продлится относительно недолго, пройдут свободные выборы и будет сформировано новое правительство Австрии.

Не желая обременять себя решением политических вопросов Центральной и Восточной Европы, американцы не намеревались брать на себя ответственность за оккупационную зону Австрии вне Вены. Но в декабре 1944 г. Рузвельта убедили изменить первоначальное решение. К тому времени американская зона оккупации была создана на юго-западе Германии. И тогда намеченная американская зона оккупации в Австрии (земля Зальцбург и примыкающие районы Верхней Австрии по обоим берегам Дуная) стала продолжением их зоны в Германии.

Но даже после того, как американцы приняли окончательное решение, дискуссии в Межсоюзнической контрольной комиссии о границах оккупационных зон продолжились. В марте британцы представили окончательный план раздела зон ответственности. Вскоре вслед за этим русские, не согласившиеся с британским предложением, выдвинули свой план. Советское руководство претендовало не только на северо-западный сектор Австрии, но также на отдельные районы в западной, центральной и южной части страны. Объединенный комитет начальников штабов намеревался уступить русским два сектора зоны, которые ранее были выделены для Соединенных Штатов. Это была часть федеральной земли Верхняя Австрия, лежащей к северу от того места, где Дунай делает крутой поворот в своем течении, и та часть земли Бургенланд, что граничила с Венгрией. Но русские также потребовали выделить для них сектор на крайнем юго-востоке Австрии, который ранее в результате переговоров должна была получить Великобритания. Подобные претензии союзники сочли чрезмерными. Американское правительство в этом вопросе поддержало британцев. Однако границы оккупационных зон так и не были определены к концу войны.

В итоге все же было принято следующее соглашение о секторах в Вене. Советская военная администрация брала под свой контроль весь район вокруг столицы. Советская сторона требовала включить город в общую зону ответственности только в границах 1938 г. Американцы и британцы планировали включить в его состав все прилегающие районы, как это было во времена рейха. Они объясняли это тем, что данный анклав слишком мал по площади. Здесь, в пределах старых границ, имелся всего лишь один аэродром, да и тот находился в советском секторе. Западные союзники не имели достаточно места для размещения своих гарнизонов, тренировочных площадок и комнат отдыха для личного состава; отсутствовали также необходимые средства коммуникации, в том числе и воздушные.

9 апреля на очередном заседании Межсоюзнической контрольной комиссии по Австрии американский представитель решительно потребовал расширения границ Венского района. Если же этого не будет сделано, то в таком случае под американский контроль следует передать один из самых больших полевых аэродромов, расположенных в советской зоне близ Вены. Британский представитель предложил, чтобы каждой оккупирующей стороне был предоставлен свой аэродром в пределах Большой Вены. Оба представителя предложили не разделять Внутренний город (Вены) на секторы в целях более эффективного управления, которое поручалось союзнической администрации. Советский представитель дважды и трижды отрицательно покачал головой.

В течение следующих недель американский и британский послы в Москве пытались убедить Сталина и Молотова дать разрешение небольшим инспекционным миссиям посетить Вену. Американская и британская военные администрации полагали, что это сделать необходимо для оценки ситуации в столице. В письмах, которые Гарриман и Кларк Керр послали Молотову, выразив свою поддержку этой просьбе, содержался намек, что эти миссии, прибыв в Вену, могли поспособствовать своевременной отправке промышленного оборудования из Австрии в Россию. Но советское Министерство иностранных дел отказало в этой просьбе, заявив, что отправка миссий союзников не приветствуется, пока не будут заключены соглашения, касающиеся как всей Австрии, так и Вены. Таким образом, западные союзники были поставлены перед выбором или попытаться договориться с Советским Союзом, или примириться с тем, что им придется отложить на неопределенный срок свое вступление в Вену и отказаться от попыток установить совместный с ним контроль над Австрией.

То, что Сталин дал задний ход, вскоре стало ясным из его ответов на личные просьбы обратившихся к нему в начале мая Черчилля и Трумэна разрешить группам инспекторов посетить Вену. В письме к Кеннану от 6 мая (накануне капитуляции Германии) Вышинский объяснял, что, когда Сталин соглашался на подобный визит, советское руководство было уверено, что соглашение о зонах оккупации в Австрии и о районах Вены будет заключено еще до того, как миссия союзников прибудет в Вену. Затем, представляя в искаженном свете намерения просителей, он также заявил, что советское руководство не может рассматривать договоренность о зонах оккупации, принимавшуюся в Вене, поскольку это находилось в компетенции Межсоюзнической контрольной комиссии. И в конце письма он утверждал, что советское руководство не видит необходимости в этих предварительных инспекционных поездках. К тому же разве не Межсоюзническая контрольная комиссия устанавливала границы зон для Германии и Берлина еще до того, как армии западных союзников вошли в город?

Черчилля с каждым разом все больше охватывало возмущение из-за творящегося произвола в отношении страны, перед которой у западных союзников были особые обязательства. Он сообщил Трумэну (12 мая), что, хотя он и надеется на то, что Межсоюзническая контрольная комиссия по Австрии все-таки урегулирует вопрос с границами секторов в Вене, он все же настаивает, что американцы и британцы должны рассмотреть сложившуюся ситуацию непосредственно на месте. Он спросил президента, не отправить ли им вместе еще одно, более категоричное и требовательное послание Сталину по этому вопросу. Трумэн дал свое согласие. Вновь они обратились к этому человеку в Кремле, указывая на то, что, раз немцы изгнаны из Австрии, повторный отказ на их просьбу не может быть понят.

После этого демарша Сталин пошел на одну из своих необъяснимых уступок Западу, который верил, что, несмотря на несгибаемость советского вождя, его было возможно уговорить. Подтвердив прежнее заявление, что вопрос находится в компетенции Межсоюзнической контрольной комиссии по Австрии, он сообщил Трумэну следующее: «У меня, однако, нет возражений против того, чтобы представители США и других союзных держав отправились в Вену с целью лично ознакомиться с обстановкой в городе и высказать свои предложения по установлению оккупационных зон. Соответствующие инструкции будут даны маршалу Толбухину. Военные представители Соединенных Штатов могут посетить Вену в конце мая или начале июня, когда маршал Толбухин, который сейчас находится на пути в Москву, вернется».

Казалось, это открывало путь к успешному соглашению. Однако Черчилль продолжал сомневаться, захотят ли русские ослабить хватку на горле Австрии и Вены, если только не принудить их к этому.

И была еще одна актуальная проблема, которая вызывала взаимные обвинения в лагере союзников. Доктор Карл Реннер, семидесятисемилетний ветеран социал-демократического движения и его лидер, который стал первым федеральным канцлером Австрийской Республики после окончания Первой мировой войны, прибыл в Вену в сопровождении советского главнокомандующего. Реннер, уйдя на пенсию, жил в небольшом городке у подножия горного перевала Земмеринг в Восточной Австрии. Это было 1 апреля, в день Пасхи, когда он попытался разыскать штаб-квартиру советской оккупационной администрации, чтобы заявить протест против действий русских патрулей, которые проводили повальные обыски в домах простых граждан в поисках спрятанного немецкими солдатами оружия. Советский генерал задал ему вопрос, готов ли он помочь Красной армии приблизить час победы над немцами. Реннер ответил на это согласием, однако поставил условием, что он не будет действовать в качестве советского агента. Он пожелал обратиться к австрийцам, еще помнившим о нем как о политике, разделившем с ними их судьбу. В письме Сталину он сообщал, что он призван «взять на себя обязанность освобождения Австрии от фашизма».

Спустя три недели Вышинский информировал американского и британского послов, что Реннер представил на рассмотрение советского руководства план по созданию временного правительства Австрии, что он имел законное право на эту инициативу и что он намеревался созвать бывших депутатов австрийского парламента и обсудить с ними состав нового правительства. Вышинский добавил, что советское правительство, веря в то, что формирование временного австрийского правительства может помочь окончательному освобождению Австрии, было готово оказать поддержку Реннеру в его усилиях. Получив подобные заверения, австрийские политические лидеры всего лишь за два дня работы конференции приняли и утвердили состав и программу новой администрации.

Однако американское и британское правительства уведомили Москву, что они не собираются принимать поспешных решений. Они попросили советское руководство отложить признание в качестве временного правительства Австрии любых политических группировок, будь то Реннера или какой-либо иной. Тогда Реннер заявил, что новое правительство было подлинно национальным правительством, в которое вошли представители всех австрийских политических партий, за исключением тех, что ранее поддерживали нацистов. Коммунисты получили два поста — министра внутренних дел и министра образования и культуры. Членами правительства также стали Леопольд Фигль (Католическая партия) и Адольф Шерф (Социалистическая партия), которые были избраны канцлером и вице-канцлером Австрии. Реннер обратился к американцам и британцам с призывом открыто выразить свое отношение к происшедшим событиям.

Однако они не собирались давать никаких комментариев, пока у них не появится возможность самим выяснить, является ли самоназначенная группировка представителем австрийского народа и может ли она действовать самостоятельно. Советская сторона не собиралась ждать в данной ситуации и признала группировку Реннера временным правительством.

30 апреля Черчилль и Трумэн после совместных консультаций послали отдельные ноты Сталину, сходные по тону и содержанию. В них содержался упрек в его адрес, что он предварительно не проконсультировался с ними и не прислушался к их пожеланию предоставить им время для выработки совместной политики в этом вопросе. Поспешные шаги советской стороны, пришли к заключению Черчилль и Трумэн, вынуждают их послать немедленно своих представителей в Вену, чтобы быстрее завершить работу Межсоюзнической контрольной комиссии по установлению зон оккупации и формированию контролирующих органов.

Спустя две недели Сталин дал согласие на приезд миссий союзников. В течение этого времени советские официальные лица в Вене продолжали поддерживать и использовать в своих интересах администрацию Реннера. Западные союзники опасались, что Советский Союз будет проводить в Австрии ту же политическую линию на утверждение своего господства во внутренней жизни страны, что и по отношению к странам-сателлитам оси. Разве не получалось всякий раз так, что там, куда приходила Красная армия, сразу же появлялись комиссары?

Часть третья

Время испытаний

Глава 10

Различные подходы в политике по отношению к советскому правительству

Именно в Ялте в начале 1945 г. союзники приняли планы будущей оккупации Германии. Эти планы должны были стать свидетелями веры западных союзников, и особенно американцев, в то, что каждый участник коалиции будет действовать в общих интересах. Предполагалось, что они смогут проводить единую политику в отношении Германии, учитывая местные особенности. Общий боевой опыт и совместные цели должны были иметь основополагающее значение и превалировать над частными интересами. Была достигнута договоренность, что никто из партнеров по коалиции не будет стремиться к доминирующему влиянию в административных органах Германии и не будет допускаться никакое соревнование между капиталистическим и коммунистическим образом жизни.

Когда со временем в политике советских официальных лиц стало все больше просматриваться авторитарное начало и пренебрежение интересами союзников, американские и британские власти предложили разные подходы для решения возникшей проблемы. Как только наступление на Германию перешло в заключительную фазу, Черчилль и его коллеги вернулись к старым методам сдерживания России. Они настаивали на том, чтобы армии на Западном фронте продвинулись как можно дальше вглубь Европы и в окраинные области континента, насколько это было возможно, и укрепили там свои позиции. Они считали, что с помощью англо-американской дипломатии они смогут заставить советских правителей сделать выбор между умеренным политическим курсом и принуждением.

Однако Трумэн вместе со своими коллегами не испытывал большого беспокойства ввиду наметившихся расхождений между участниками коалиции. Они более спокойно воспринимали споры о старых границах и межгосударственных союзах в Центральной Европе. Когда в прошлом европейские страны имели твердые договоры в вопросе о границах? Может, не следует Соединенным Штатам дать вовлечь себя в эти мелкие территориальные споры, чтобы затем они превратились в крупные конфликты? Разве не более благоразумно проявлять терпение и дружеский подход?

Подобная дипломатия и подобные взгляды в столь критический период были в определенной степени попыткой не обращать внимания на расхождение проводимой западными странами политики с практикой советского коммунизма. Когда теория не считается с фактами, результат может быть плачевным; но когда сиюминутные факты довлеют над теорией, шанс на улучшение положения может быть потерян.

Глава 11

Британско-американский диалог

Наступление армий союзников вывело их за границы намеченных для них зон оккупации. Когда война закончилась, войска западных союзников оказались в советской зоне оккупации, простиравшейся почти на 400 миль с севера на юг и на 120 миль с востока на запад в самой протяженной ее части. То, что русские не продвинулись дальше, было заслугой не немецкого сопротивления, а американского командования.

Черчилль, обеспокоенный советскими намерениями, призвал в начале апреля американское и британское правительства не торопиться с размещением своих воинских подразделений в выделенных для них оккупационных зонах. Эйзенхауэр предположил, что после того, как армии, наступавшие с запада и востока, вошли в соприкосновение, их командующие вправе были ожидать от противоположной стороны отвода своих подразделений из чужих зон и сосредоточения их в своей зоне оккупации. Черчилль объяснил причину своего предложения в меморандуме, направленном 14 апреля британскому генералу Г. Исмею: «Мы полагаем, что прежде, чем англо-американские армии отступят с тех территорий, которые они отвоевали у врага и которые находятся вне предназначенных для них зон оккупации, должны быть обсуждены насущные политические вопросы между главами правительств. Необходимо рассмотреть сложившееся положение в целом и относительно взаимоотношений между советским, американским и британским правительствами». Но в послании Трумэну, отправленном спустя несколько дней, Черчилль не был столь прямолинеен. Он просто предложил не отводить западные войска, пока не будет образован Контрольный совет для Германии и пока русские не поделятся излишками продовольствия в своей зоне с другими зонами.

Эйзенхауэр и Объединенный комитет начальников штабов были недовольны вмешательством премьер-министра в их дела, его желанием «навязать» политическое решение военным вопросам. В итоге Черчилль согласился, что американские и британские войска в Германии и Австрии должны отступить в предназначенные для них оккупационные зоны, как только это позволит сделать военная ситуация. Американцы согласились, что следует воздержаться от подобных действий, пока не будут учреждены Контрольные комитеты для обеих стран и не установлены границы зон оккупации в Австрии.

Черчилль передал Сталину план, который учитывал все эти действия, и Трумэн заявил Сталину, что он согласен с этим планом. Перечитывая это послание от 27 апреля, трудно сказать, были ли два западных союзника откровенны и едины в своих намерениях. Один из параграфов гласил: «Когда боевые действия завершатся, необходимо переходить ко второй задаче — организации Контрольных комитетов в Берлине и Вене и передислокации вооруженных сил союзников с целью размещения их в соответствующих оккупационных зонах. Демаркация этих зон в Германии уже завершена, и теперь необходимо незамедлительно достичь соглашения о зонах в Австрии на предстоящей встрече в Вене».

Идеи премьер-министра нашли свое наиболее полное выражение, возможно, в его послании от 4 мая Идену (который был тогда с визитом в Соединенных Штатах), за три дня до капитуляции Германии. «Во-первых, союзники не должны отводить свои силы с нынешних позиций до линий оккупации, пока не будет решен вопрос с Польшей и подтвержден временный характер русской оккупации Германии. А также пока не будет решен вопрос о власти в странах, расположенных в долине Дуная, в частности в Австрии и Чехословакии, и на Балканах, которые находятся под контролем русских и советизированных».

Спустя два дня в послании Трумэну, первым делом призвав созвать как можно быстрее встречу глав правительств трех держав-победительниц, Черчилль предложил следующее: «Наши армии обязаны и дальше оставаться на тех позициях, которые они завоевали и которые им еще предстоит завоевать. Прежде всего в Югославии, Австрии, Чехословакии, на центральном американском и британском фронтах, на направлении на Любек, с Данией включительно. <…> Я полагаю, что мы должны внимательно пересмотреть наше отношение к Советам и довести до их сведения, какие вопросы мы готовы обсуждать с ними, а какие нет».

В течение последующих дней он неоднократно обращался к Трумэну и снова подтвердил свою точку зрения в известном послании от 12 мая. «Несомненно, в настоящий момент жизненно необходимо достичь взаимопонимания с Россией или хотя бы понять, на какой стадии взаимоотношений мы с ней находимся, прежде чем мы ослабим наши военные усилия и отойдем в зоны оккупации».

Однако американские гражданские и военные лица, ответственные за принятие решений, остались глухи к этим призывам. Никто из них не был готов отказаться от прежнего политического курса, содержать и дальше большие американские воинские контингенты в Европе до тех пор, пока Россия не пойдет навстречу требованиям союзников. Трумэн и его советники считали смелый план Черчилля нерациональным, неэффективным и нецелесообразным. Он был нерациональным, поскольку мог привести к обострению спора с Москвой, вместо того чтобы привести к соглашению. Неэффективным, так как советские армии могли изгнать войска союзников из Берлина и Вены, помешать работе Контрольных советов по Германии и Австрии и принести на штыках советскую власть в Польшу, Венгрию и Чехословакию. Нецелесообразным, поскольку американский народ ожидал быстрого возвращения своих солдат-ветеранов из Европы, а военные рассчитывали на них для продолжения войны против Японии.

Поэтому 14 мая Трумэн отложил в сторону предложения Черчилля и примирительно заметил, что он посмотрит, как будут развиваться события, прежде чем принять курс, предложенный премьер-министром. Такое отношение президента объяснялось тем, что вскоре весь мир, включая Советский Союз, должен был узнать о новом американском мощном оружии.

16 мая Эйзенхауэр, который продолжал оставаться Верховным главнокомандующим войсками союзников в Европе, встретился в Лондоне с Черчиллем и британским Комитетом начальников штабов. Он задал вопрос премьер-министру, возможно ли ускорить учреждение Контрольного совета по Германии, так как ему было трудно исполнять свои обязанности. Эйзенхауэру еще предстояло провести ряд консультаций с советскими командующими, которые должны были каждый вопрос обсуждать с Москвой, на что уходило много времени. Контрольный совет действовал бы более оперативно, и переговорный процесс мог бы идти быстрее и эффективнее. По мнению Верховного главнокомандующего, американские и британские офицеры Верховного штаба экспедиционных сил союзников (SHAEF) были готовы сформировать свои отделы в Контрольном совете, в отличие от русских. Черчилль согласился, что вопрос был срочным. Но он предложил, чтобы Верховный штаб на время взял на себя контроль над теми секторами Германии, которые заняли войска западных союзников. Он был против резких перемен в сложившейся ситуации и не собирался давать шанс русским потребовать немедленного вывода войск из советской зоны.

Эйзенхауэр подождал неделю, а затем предпринял еще одну попытку. Он информировал Вашингтон, что не может дальше осуществлять свою миссию, пока не будет официального сообщения об условиях капитуляции Германии и пока, в соответствии с ними, не будет принята декларация о принятии на себя союзниками власти над Германией. Британское правительство признало необходимость подобного шага. 24 мая оно предложило организовать встречу в Берлине четырех главнокомандующих союзных войск не позднее 1 июня, чтобы реализовать на практике эти планы. О чем действительно было необходимо помнить, так это о том, что военные должностные лица были призваны выполнять обязанности Контрольного совета, совершенствовать его работу и решать все вопросы по мере их поступления. Однако одновременно британское правительство вновь потребовало от командующих американскими и британскими войсками не оставлять своих боевых позиций и не отводить войска в предназначенные для них зоны оккупации до тех пор, пока не будут прояснены «насущные вопросы» в переговорах с советским руководством.

Государственный секретарь США и военный министр выступили совместно за принятие декларации и скорейшее начало работы Контрольного совета, памятуя о том сложном положении, в котором находилась Германия, и о грозивших ей рисках. Тем временем союзники усиленно пытались продолжать договориться с Советским Союзом о том, что Германию следует рассматривать как самостоятельную экономическую единицу. Шли также переговоры о контроле над Австрией. Но существовало опасение, что советское руководство, проявляя нетерпение, навяжет свое видение проблемы, а мнение совета не будет ничего значить. И вновь британские интересы не были приняты во внимание. Опираясь на одобрение президента и решение Комитета начальников штабов, Военное министерство США выступило с инициативой распустить Верховный штаб экспедиционных сил союзников.

Но в течение этих недель американские официальные лица, гражданские и военные, все чаще стали задаваться вопросом, следует ли им и дальше скрывать изменение в своих взаимоотношениях с советским руководством и, возможно, даже выйти из заключенных с ним ранее соглашений. Впоследствии они назвали это «мучительной переоценкой» своих взглядов.

Глава 12

Призыв к пересмотру отношения США к Советскому Союзу

Рузвельт, несмотря на свою обеспокоенность экспансионистскими устремлениями Советов, продолжал придерживаться убеждения, что американское правительство должно и дальше неизменно проводить свою политику, сохраняя бдительное спокойствие. Он продолжал лелеять надежду, что возможно рассеять страхи, опасения и недоверие советской стороны. Трумэн, унаследовав бремя нерешенных вопросов в отношениях с Советским Союзом, сохранил курс своего предшественника. Он чувствовал себя обязанным реализовать все намеченное Рузвельтом, следуя его подходу — не отказываться от достижения своей цели, пока имелся шанс на успех. И, как и Рузвельта, его тревожила мысль, что может произойти, если Соединенные Штаты и Советский Союз станут врагами.

Он отказывался разделять мрачный пессимизм Черчилля в отношении советских намерений. Также были настроены ближайшие советники Рузвельта — Хопкинс, Маршалл, Стимсон и Бирнс. Однако были и те, кто открыто выказывал свое раздражение советскими интригами. И среди них — члены американской дипломатической и военной миссий в Москве, возглавляемые Гарриманом и генералом Дином. Они чувствовали, что советские правители, находясь в упоении от своей победы и неограниченной власти, забыли о дружбе с американцами, начали с презрением смотреть на наш образ жизни и наши идеалы и намеревались заставить Восточную Европу и Азию следовать в русле своей политики. Эти официальные деятели знали из своего ежедневного опыта общения с советскими представителями о том множестве накопившихся серьезных проблем, которые будут мешать взаимоотношениям американцев с советским правительством.

В Государственном департаменте мнения об этом разделились. Госсекретарь Стеттиниус, который считал необходимым создание международной организации по безопасности, избегал делать какие-либо выводы, которые привели бы к обострению отношений с советским правительством. В окружении его заместителя Грю были те, кто поддерживал Стеттиниуса, и те, кто верил в то, что судьбы войны и мира решаются в Москве и Вашингтоне, а не в Сан-Франциско. Наиболее подавленно чувствовали себя те сотрудники администрации, которые были обеспокоены отношением Советского Союза к Польше и малым государствам Центральной и Юго-Восточной Европы.

На мнение членов Объединенного комитета начальников штабов влияло участие России в войне на Тихом океане, желание спасти жизни американских солдат. Военный министр Стимсон был горячим сторонником комитета, вот почему он не выражал открыто своего недовольства русской коммунистической системой. В отличие от него Дж. Форрестол, министр военно-морских сил США, к этому времени пришел к выводу, что Советский Союз непременно превратится во врага.

Все эти различные подходы побудили политиков пересмотреть отношения Запада с Советским Союзом. Однако невозможно было предпринимать какие-либо действия, пока не было принято решение — реализовывать или нет секретное соглашение по Дальнему Востоку, которое обсуждалось еще в Ялте.

Премьер-министр Китая и глава китайской делегации на конференции в Сан-Франциско Сун Цзывэнь искал случая для встречи с госсекретарем и президентом США, чтобы обсудить с ними, как следует выстраивать взаимоотношения Китая и Советского Союза. Должен ли был в таком случае президент сообщить ему о наличии тайного ялтинского соглашения? А если да, то была ли необходимость привлекать к его обсуждению и Чан Кайши? Стоило ли американской стороне ставить в известность Сталина о своем намерении внести в текст соглашения некоторые изменения? Если нет, то имелась ли необходимость заручиться поддержкой Сталина, прежде чем добиваться согласия Китая? Случай произвольного толкования советским руководством соглашения в отношении Польши свидетельствовал о том, что следовало быть крайне осмотрительным.

12 мая Государственный департамент представил свои окончательные предложения в письме, адресованном военному министерству и Военно-морскому министерству США. Госдеп заявил, что прежде, чем начать выполнять американскую часть ялтинского соглашения, необходимо получить ряд гарантий от советского руководства. США должны обратиться с просьбой к Советскому Союзу, чтобы он использовал все свое влияние на китайских коммунистов в деле объединения Китая под властью Чан Кайши. И только после этого можно предложить ему сотрудничать в реализации соглашения. США также следует просить русских, чтобы они безоговорочно поддержали Каирскую декларацию и обещали вернуть Маньчжурию в юрисдикцию Китая. И в заключение было сказано, что прежде, чем США дадут окончательное согласие на аннексию Советским Союзом Курильских островов, что предусматривало ялтинское соглашение, было бы желательным, чтобы советское правительство предоставило особые права на владение землей на некоторых островах в целях развития там торговли.

Из всех политиков, выразивших свое неодобрение этим предложениям, особенно выделялся военный министр Стимсон, который осознавал всю глубину своей ответственности. Его, председателя Временного комитета, занятого вопросами производства и использования атомной бомбы, его научные советники недавно поставили в известность, что разработка нового оружия будет вскоре закончена. Но Стимсон полагал, что не ранее, чем пройдут его испытания, можно дать окончательный ответ на вопросы Грю. В своем дневнике он писал, что испытания, вероятно, состоятся «еще до заключения перемирия [с Японией], и прольется еще много крови». Он утверждал, что в случае обладания этим удивительным оружием США обеспечат себе более сильную позицию в возможном столкновении с Россией из-за советских претензий на Дальнем Востоке. «Тогда у нас будет на руках козырная карта». Об этом он писал в своем дневнике 14 мая. Он был убежден, что «мы должны восстановить наше лидерство, которое уступили русским». S-1 — это королевский стрит-флеш на руках у американцев, и они должны им правильно распорядиться. Советский Союз не сможет восстановить свою экономическую мощь без помощи США, к тому же они будут обладателями уникального оружия. Америка не должна ввязываться в бесконечные споры, показывая тем самым свою слабость; пусть ее дела говорят сами за себя.

Было бы правильным шагом, полагал он, если бы Гарриман отсрочил свое возвращение в Москву, пока ситуация не прояснится окончательно. Он хотел, чтобы президент Трумэн отложил свою встречу с Черчиллем и Сталиным. Он сомневался в том, что Советский Союз сможет угрожать жизненным интересам США, и предлагал придерживаться дружественной политики во взаимоотношениях с ним, независимо от наличия атомного оружия. Поэтому он не был склонен выходить из договоренностей с русскими, касалось ли это Германии или Дальнего Востока.

Маршалл и Макклой были согласны со Стимсоном, что было необходимо поддерживать баланс во взаимоотношениях с Россией. У Форрестола был более воинственный подход. Об их расхождениях говорят ответы в их письмах, направленных Грю 21 мая. Если убрать всю словесную шелуху, то можно сделать три основных вывода. Во-первых, Советский Союз имеет достаточную военную силу, чтобы получить все, что ему было обещано в Ялте, вне зависимости от того, последует на это одобрение или нет. Возможно, за исключением Курильских островов; но любая попытка США высадиться на них будет стоить жизни американцев и скажется на других наших планах. Во-вторых, по чисто военным причинам нет необходимости в пересмотре секретного ялтинского соглашения со Сталиным, пока не будет достигнуто более ясного понимания вопроса. И в-третьих, было бы желательным добиться того, что Советский Союз ранее обещал Госдепартаменту.

В результате сложных переговоров в американском правительстве удалось прийти к компромиссному решению. Американское правительство не будет выходить из соглашений, заключенных с Советским Союзом. Но прежде чем приступить к их выполнению, Соединенные Штаты постараются убедиться в истинности советских намерений, в том, поддерживает ли Сталин те основополагающие принципы, которые помогут урегулировать проблемы как в Европе, так и на Дальнем Востоке. С этой целью президент направил Гарри Хопкинса в Москву с трудной специальной миссией.

Глава 13

Пролог миссии Хопкинса в Москве

Была и другая причина. Трумэну, пытавшемуся выяснить для себя, как и почему возникают разногласия между Соединенными Штатами и Советским Союзом и насколько они серьезны, не раз намекали о необходимости его личной встречи со Сталиным и Черчиллем.

За несколько часов до капитуляции в Реймсе Черчилль, памятуя о последнем послании Сталина, касавшегося вопроса о Польше, отправил радиограмму Трумэну. В ней говорилось о том, что решать все актуальные вопросы посредством корреспонденции было уже невозможно и нужно как можно быстрее организовать встречу глав трех держав. 9 мая Трумэн ответил, что такая встреча была бы желательной и он хотел бы просить о ней Сталина. Возможно, премьер-министр знает, как этого добиться. Сталин, добавил он, уже не может привести убедительную причину, почему бы ему к нам не приехать.

В других последующих посланиях премьер-министр вновь возвращался к необходимости встречи со Сталиным в каком-либо городе в Германии. Он писал, что время на стороне Сталина и по мере того, как «он усиливается, мы теряем решимость». Черчилль также подчеркивал, что если Соединенные Штаты и Великобритания продолжат выводить свои войска из Европы, то шансы убедить Сталина пойти навстречу желаниям союзникам будут с каждым днем таять.

Но Трумэн не был намерен торопиться со встречей. Его занимали вопросы внутренней политики: вскоре в конгрессе должно было состояться представление бюджета. Ему было необходимо время для уяснения всех вопросов повестки будущей встречи. Он хотел дождаться итоговых результатов конференции в Сан-Франциско. Трумэн намеревался также назначить нового госсекретаря Бирнса вместо Стеттиниуса, как только будет завершена конференция. И хотя об этом нигде не говорилось, весьма вероятно, что Трумэн желал отложить встречу в верхах, потому что он, как и Стимсон, полагал, что решения будут приняты быстрее, когда станет известно о наличии атомного оружия у Соединенных Штатов.

Кроме того, президенту пытались объяснить причину спешки Черчилля. Находившиеся в окружении президента Лихи, Дэйвис и Маршалл уверили его в том, что премьер-министр был чаще озабочен британскими интересами, чем достижением мировой гармонии. Он сомневался в том, что отношения союзников с советскими правителями наладятся, если американцы первыми начнут с ними переговоры. Трумэн уклонился от дружественного приглашения Черчилля посетить вначале Англию; предполагалось, что после намеченного визита они могут вдвоем отправиться в Германию. В своем ответе, написанном в таком стиле, словно его рукой водил сам Рузвельт, он выразил свое мнение такими словами: «Если эта встреча состоится, то мне кажется, что во избежание обвинений нас в „сговоре“ было бы полезно для нас обоих проследовать к месту встречи по отдельности».

Таковы были факторы, вынудившие Трумэна взять небольшую паузу перед встречей с двумя, наряду с ним, великими личностями. Таков был план — подождать до июля, а затем переговорить со Сталиным один на один, прежде чем начать работу трехсторонней конференции.

Но двухмесячная отсрочка ничего не дала. Каждое изменение в политической и военной обстановке внезапно могло обернуться для американского правительства в худшую или лучшую сторону, и потому больше было невозможно откладывать принятие жизненно важных решений. Трумэн старался получить максимум полезной последней информации о советских намерениях; он полагал, что стоило попробовать убедить советское руководство в разумности наших предложений.

Ни один американец, за исключением Рузвельта, не сделал столько полезного для Советского Союза во время войны, как Хопкинс. Вероятно, Сталин и его коллеги по достоинству оценили его вклад и были убеждены в его искренней расположенности к их стране. Так что выбор его кандидатуры для участия в специальной миссии был вполне объяснимым, несмотря на его нездоровье. 19 мая после возвращения Гарримана из Сан-Франциско Сталину был послан запрос, готов ли он принять миссию Хопкинса. Ответ был быстрым и положительным.

Государственный департамент во главе с Грю отчасти испытывал опасения, что Хопкинс будет склонен благоволить интересам русских. Президент предусмотрительно предложил Хопкинсу, до того как он уедет, обсудить вместе с Госдепартаментом все последние события в России и дать им оценку.

Трумэн не искал поддержки Черчилля в деле миссии. Не считал он и полезным, чтобы советник премьер-министра присоединился к Хопкинсу для ведения переговоров со Сталиным, которые свидетельствовали бы о единой линии в политике. Однако перед отлетом Хопкинса президент сообщил премьер-министру о начале миссии. Он также попросил Гарримана, к которому Черчилль относился с большой симпатией, сделать остановку в Лондоне на пути в Москву и объяснить премьер-министру цель командировки Хопкинса. Гарриман прибыл в Лондон 22 мая. Во время обеда вечером в тот же день он сделал все от него зависящее, чтобы убедить премьер-министра, что, если Хопкинс удачно завершит свою миссию, британские интересы будут соблюдены в такой же мере, как и американские. Премьер-министр не высказал открыто свое недовольство американской инициативой. Но, как выяснилось позже, он был огорчен тем, что к британским взглядам и интересам не было проявлено должного внимания, а возможно, и к его личному мнению. Он выразил свои чувства в сдержанной форме только после того, как миссия была завершена. А тем временем он пережил еще один неприятный момент, когда Джозеф Э. Дэвис, бывший американский посол в России, чрезмерно расхваливал в разговоре с ним эту страну. Трумэн расценивал миссию Дэвиса в Лондон, вероятно, как параллельный шаг в подготовке встречи в верхах трех глав правительств.

Прежде чем нам последовать за Хопкинсом с его драматической миссией в Москву, а за Дэвисом в Лондон, необходимо в панораме событий мая рассмотреть самое важное из них, которое обсуждало все американское общество, — конференцию в Сан-Франциско. Конференция была созвана для создания постоянной международной организации, получившей название ООН, которая была призвана поддерживать мир совместными усилиями стран-участниц. Большинство американских государственных деятелей вместе с американским народом были едины во мнении, что это событие имеет гораздо большее значение, чем дискуссии о послевоенных границах в Европе и о судьбе малых европейских государств. История делалась здесь, рождалась новая форма международной ассоциации, основанная на принципах справедливости и гуманизма, которой было предначертано стать хранительницей мира.

Вклад Советского Союза в создание международной организации был значительным. В напряженные недели после капитуляции Германии американское правительство старалось воздерживаться от действий или принятия заявлений, которые могли бы помешать участию Советского Союза в этой конференции. Группа опытных советских дипломатов во главе с Молотовым принимала активное участие во всех обсуждениях и дискуссиях на протяжении всей конференции. Однако отстаивание русскими только собственных взглядов и требований вызвало острую и взволнованную критику американской делегации. Они видели, что русские навязывают свой проект при рождении новой политической организации. Надежда на то, что Хопкинс, встретившись со Сталиным, сможет изменить мнение советского вождя, была еще одной причиной его московской миссии.

Глава 14

Сотрудничество и разногласия на конференции в Сан-Франциско

Основополагающей целью тех, кто проводил американскую внешнюю политику, было создание международной организации, все государства-участники которой были бы призваны совместными усилиями защищать мир на планете. Мы не смогли обеспечить мирного будущего после Первой мировой войны; теперь нам был предоставлен новый шанс, возможно последний, дающий надежду на исправление исторической ошибки. Если все нации объединятся в одну организацию, то каждая получит надежную защиту и обеспечит себе безопасность. Вопросы границ и союзов будут решаться без риска втянуть мир в новую войну. Иными словами, некоторые восторженно настроенные американцы были склонны рассматривать новую международную организацию, как заметил историк У. Х. Макнил, в качестве своего рода «талисмана, который станет действенным средством для улаживания любых споров между нациями». Большинство людей в Великобритании и в странах Содружества, а также многие работники Форин Офис были охвачены тем же чувством надежды. Однако Черчилль выразил сомнение в том, что новая организация сможет покончить с напряженностью во взаимоотношениях с Советским Союзом ни в настоящем, ни в будущем. В ноте от 3 апреля, отправленной им государственному секретарю по делам доминиона, он писал: «Если ответы [речь идет об ответах Сталина на предложения Запада о реорганизации польского Временного правительства] откровенно враждебны, то я думаю, что Россия, по всей видимости, не поедет на конференцию в Сан-Франциско. Она предпочтет и дальше сражаться на стороне поляков Люблина. Тогда возникает вопрос, стоит ли вообще проводить конференцию в Сан-Франциско. Мы еще не пришли к единому ответу. Но Энтони Иден и я, мы оба сознаем, что это будет большой удар по нашему делу и престижу, а также делу свободной Польши, если нежелание России не позволит созвать мировую конференцию. Русские тогда почувствуют, что им достаточно просто воздержаться, и одно это парализует все мировые усилия. Хотя я никогда не стремился к проведению этой конференции, в данном случае я очень желаю, чтобы она состоялась».

В действительности Сталин и его советники были не то чтобы против предложения создать международную организацию. Хотя по-прежнему негодовали и были против, как они считали, злонамеренных действий Лиги Наций, не сумевшей защитить Россию от фашистского нападения. Им больше импонировала идея Рузвельта о тесном союзе между тремя великими державами антифашистской коалиции, на который была бы возложена обязанность поддержания мира во всем мире, чем предложение о создании большой и рыхлой организации. И все-таки они были готовы стать ее членами, однако при том условии, что она не будет настроена против Советского Союза.

Вместе с тем, даже в случае ее создания, они намеревались и впредь опираться, прежде всего, на русскую военную мощь, проводить политику расширения границ России и осуществлять контроль над соседними странами. Более того, советское руководство не собиралось идти на риск и принимать те решения международной организации, которые ему откровенно не нравились. Оно постоянно было начеку и готово было отказаться от любой резолюции, которая оставляла бы Советский Союз в меньшинстве.

На конференции в Думбартон-Оукс в 1944 г. были приняты основополагающие принципы международной организации. Правительства всех стран, включая Советский Союз, казалось, единогласно поддержали их. Однако было внесено много изменений. Необходимо было достичь согласия по трем основным пунктам. Какими полномочиями должна была обладать организация? Каков должен быть баланс между большими и малыми странами в пределах организации? Но наиболее актуальным был вопрос: какими путями при принятии решения добиться согласия на него каждой великой державы, постоянного члена Совета Безопасности?

Устав ООН был принят на конференции в Сан-Франциско после длительных дискуссий. В своем повествовании я остановлюсь только на тех аспектах ее создания, которые стали причиной напряженности внутри коалиции.

Как уже упоминалось, вначале существовали опасения, что Советский Союз мог отказаться от участия в конференции. В конце марта, когда обострился вопрос Польши, советское руководство дало знать, что советскую делегацию на конференции в Сан-Франциско возглавит не министр иностранных дел Молотов, но советский посол в Вашингтоне Громыко. Означало ли это решение прямое игнорирование конференции со стороны Советского Союза? Это могло показаться вполне вероятным, тем более что в эти дни Сталин обвинил американское и британское правительства в сознательной его дезинформации о характере ведущихся в Швейцарии тайных переговоров о возможной капитуляции немецких войск в Италии.

Трудно поверить, чтобы кто-нибудь мог желать обязательного присутствия Молотова. Но Рузвельт, не хотевший, чтобы что-либо помешало достижению его великой цели, обратился 24 марта с просьбой к Сталину позволить Молотову приехать в Сан-Франциско хотя бы на торжественное открытие конференции. Если министр будет отсутствовать, сказал президент, это событие не будет иметь столь большого значения. Остальные страны воспримут это как выражение протеста и несогласия. Сталин холодно ответил, что присутствие Молотова требуется в Москве для участия в работе Верховного Совета Советского Союза. Он не допускал мысли о вмешательстве в его решения.

Первым вопросом американской прессы к Трумэну как президенту был вопрос о том, соберется ли конференция, как было намечено, позднее в этом месяце. Он немедленно ответил положительно, потому что она будет иметь «важнейшее значение в деле создания организации, которая обеспечит мир во всем мире». На его намерение провести конференцию не оказало никакого влияния сообщение, полученное от Стимсона, что Соединенные Штаты вскоре получат оружие «небывалой разрушительной силы». В этот же день он решил принять заявление, адресованное союзникам, с выражением его полной поддержки конференции.

На следующий день (13-го числа) Сталин согласился с просьбой Гарримана, идя навстречу пожеланиям Рузвельта, послать Молотова в Сан-Франциско. Трумэн и Госдепартамент были обрадованы этой новостью. Жест Сталина был прочитан как желание сотрудничать с нами. Из Москвы поступило предложение, чтобы Молотов мог сделать остановку в Вашингтоне и провести переговоры о положении в Польше, а также обсудить другие европейские проблемы. Предыдущий опыт говорил о том, что русские будут упорно преследовать свои цели. Американские политики поняли, что Молотов такой же по этой стороне Атлантики, как и по той, только, может быть, более неуступчивый и несговорчивый. Его пребывание в Вашингтоне было тяжелой прелюдией к заседаниям конференции в Сан-Франциско.

Первый конфликт был вызван советским требованием допустить польское Временное правительство, не признанное британским и американским правительствами, к участию в работе конференции и разрешить его членство в будущей организации. Американцы и британцы категорично отвергли это предложение.

Это произошло в первые дни работы конференции, когда южноамериканские республики потребовали разрешить Аргентине приехать в Сан-Франциско. Президент этой страны генерал Эдельмиро Фаррель придерживался нейтралитета в войне, но оказывал нацистской Германии различную помощь. За несколько недель до ее капитуляции он заявил, что объявит войну Германии. Поэтому он был допущен к подписанию заключительного акта Межамериканской конференции по вопросам войны и мира, проходившей в конце февраля — начале марта в замке Чапультепек в окрестностях Мехико. Все республики Южной Америки были полны решимости сохранить существовавшую систему безопасности в Западном полушарии, и они опасались быть поглощенными Организацией Объединенных Наций. 9 апреля Рузвельт признал правительство Аргентины и установил с ней дипломатические отношения. Но одновременно он дал понять, что американское правительство не собирается поддерживать просьбу Аргентины о вступлении в ООН до тех пор, пока она не предпримет дальнейших действий против стран оси и тем самым реабилитирует себя в глазах союзников.

Короче говоря, были объективные причины отложить на некоторое время прием Польши и Аргентины в состав ООН. Советское правительство было готово пойти навстречу пожеланию южноамериканских республик в обмен на получение признания просоветского Временного правительства в Варшаве. Молотов гневно протестовал против принятия Аргентины в новую организацию, объясняя это тем, что страна имеет «фашистское» правительство. В противоположность Аргентине, подчеркивал он, поляки активно боролись с нацистами. Западные союзники подчеркивали, что они не против Польши, но не согласны поддерживать временную польскую администрацию.

Советский Союз и Соединенные Штаты обратились с просьбой к южноамериканским республикам поддержать прием в ООН двух советских республик (Украины и Белоруссии), хотя обе они не были, в полном смысле слова, независимыми. Советский Союз считал, что он должен был иметь по крайней мере три голоса в Генеральной Ассамблее (первоначально Сталин договорился с Рузвельтом в Ялте о том, что в международной организации должны быть представлены все 16 советских республик). Советская делегация полагала, что подобное требование вполне справедливо и уместно, так как считалось, что все шесть стран Британского Содружества, представленные в организации, будут следовать в русле британской политики, а большая часть южноамериканских республик — поддерживать США.

Делегация Соединенных Штатов в Сан-Франциско заявила, что эти республики согласятся на два дополнительных голоса Советского Союза только тогда, когда Аргентине будет даровано членство в организации. США начали проявлять опасение, что Советский Союз, недовольный отказом пригласить Временное правительство Польши, мог отозвать своих представителей и сорвать работу конференции.

Для предотвращения подобного развития событий делегация США поддержала решение пригласить Аргентину в Сан-Франциско, несмотря на советские протесты. Однако критика со стороны Молотова вынудила Стеттиниуса заявить в своем радиообращении к нации о ходе конференции, что голосование за принятие в организацию Аргентины ни в коей мере не означает поддержки аргентинского правительства. Более того, многие аспекты его политики не вызывают у США никакой симпатии.

Хопкинс, прибыв в Москву, обнаружил, что Сталин все еще испытывал неудовольствие, так как его возражения по этому вопросу учтены не были.

Дискуссия о принятии Аргентины не обошлась без последствий. Как уже говорилось выше, другие страны Западного полушария хотели иметь гарантию, что они смогут обеспечить себе безопасность, несмотря на право вето Советского Союза в Совете Безопасности.

После длительных обсуждений была принята статья 51 Устава ООН, которая гласила: «Настоящий Устав ни в коей мере не затрагивает неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону, если произойдет вооруженное нападение на Члена Организации, до тех пор, пока Совет Безопасности не примет мер, необходимых для поддержания международного мира и безопасности».

Члены делегации США, особенно республиканцы сенатор Ванденберг и дипломат Даллес, были уверены, что Советский Союз был настроен решительно против принятия данной статьи. Но возможно, что это было не так. Статья допускала трактовки. Вполне можно поверить, что власти в Москве предвидели, что в будущем она будет полезна для них, как и для США. Советский Союз уже формировал свою собственную систему региональных соглашений со своими слабыми соседями.

Развернувшаяся дискуссия о том, каким образом можно наиболее эффективно скоординировать региональные соглашения и новые мировые договоры, касалась вопроса, который в наибольшей степени разделял основных участников коалиции, — какой должна быть процедура голосования в Совете Безопасности. Это был вопрос права вето.

Главы трех союзных держав покидали Ялту в феврале, уверенные, что проблема решена, но они ошибались. Они быстро договорились о том, что единодушное одобрение всех трех постоянных членов (за исключением воздержавшегося) требуется для каждого постановления Совета Безопасности, когда возникала угроза миру или мир уже был нарушен; и что принятие такого единодушного одобрения необходимо, прежде чем совет предпримет какие-либо конкретные действия для исполнения решения. Но они не могли решить вопрос, стоит ли совету действовать точно таким же образом, прежде чем предпринимать какие-либо предварительные действия, то есть начать рассматривать вопрос и попытаться решить его мирными средствами.

Рузвельт предложил на рассмотрение Сталина три основных принципа принятия решений. Во-первых, решения «процедурных вопросов» должны приниматься семью из одиннадцати членов Совбеза; во-вторых, необходимо согласие всех его постоянных членов при рассмотрении всех других вопросов. В-третьих, пока Совет прилагает усилия, чтобы добиться мирного соглашения, прибегая к различным мерам убеждения, каждый член совета, включая постоянных членов, которые принимали участие в обсуждении, должен был воздерживаться от голосования.

Еще до встречи в Ялте советское руководство выразило неудовольствие последним пунктом этого предложения, ведь даже великие державы лишались шанса выступить против инициативы совета в ходе обсуждений, в которых они принимали участие. Советские вожди желали сохранить правило, при котором несогласие любого постоянного члена совета могло заблокировать принятие окончательного решения по тому или иному вопросу. Подход советской стороны, по словам Молотова, заключался в том, что «с самого начала дискуссий должно было сохраняться единство действий; от него никогда не следует отказываться, и не должно быть никаких исключений; иначе главный организационный принцип будет выхолощен».

В Ялте Сталин пытался всеми силами убедить Рузвельта, что это было самое здравое положение проекта будущей организации, так как ключевой их задачей, как глав государств, так и создаваемой организации, должно было стать предотвращение возможных в будущем конфликтов между великими державами. Рузвельт прежде думал так же, но госсекретарь Халл и другие государственные деятели убедили его принять другую концепцию, согласно которой мир можно гарантировать самым надежным образом, если все страны получат возможность быть его хранителями.

Совершенно неожиданным образом, возможно благодаря неоднократным разъяснениям Черчилля, русские изменили свое мнение на переговорах в Ялте. И Сталин, и Молотов согласились с тем, что американское предложение обеспечит единство великих держав. Их заявление заставляло думать, что вопрос был наконец-то решен.

В преддверии конференции в Сан-Франциско госсекретарь Стеттиниус и его заместитель Грю объяснили основные принципы работы международной организации, предложенные в Думбартон-Оукс и рассмотренные в Ялте. Госсекретарь сделал это 5 марта на одной из сессий конференции в Чапультепеке. 24 марта подобное заявление сделал Грю, объяснив оставшиеся необъясненные вопросы.

Государственный секретарь намеревался заручиться поддержкой южноамериканских республик при создании международной организации по безопасности. Он давал им понять, что великие державы не собираются каким-то образом препятствовать работе Совета Безопасности. Рассказав о предлагаемых правилах принятия им решений, он продолжил:

«Это означает, что все члены Совбеза, принимающие участие в общей дискуссии, будут иметь равные права перед Советом. Ни одна страна мира не будет лишена права подать на обсуждение Совета свой запрос; всем будет гарантировано соблюдение их прав.

Если спорный вопрос не будет решен в результате переговоров, тогда перед Совбезом встанет большая проблема — следует ли в таком случае прибегать к помощи силы. Санкцию на ее применение можно будет получить только в случае единодушного решения постоянных членов совета. Страны, их представляющие, должны обладать достаточной индустриальной и военной мощью, чтобы иметь возможность предотвратить агрессию».

Еще до начала конференции в Сан-Франциско появились явные признаки недовольства со стороны отдельных стран, таких как Австралия, Новая Зеландия и ряда американских республик, тем фактом, что три основополагающих принципа позволяют великим державам осуществлять больший контроль над действиями Совбеза. Вследствие этого на первых сессиях малые страны предложили несколько поправок. Все они были различны в деталях, но едины в главном. Они требовали предоставить Совбезу право принимать решения по мирному урегулированию любого вопроса, основываясь на большинстве в семь голосов.

Развернувшаяся оживленная дискуссия по этому вопросу выявила тот факт, что четыре ведущие державы — США, Великобритания, Советский Союз и Китай — придерживались разных точек зрения. Для изучения этого вопроса был создан подкомитет.

Этот подкомитет принял решение составить охватывающий целый ряд тем вопросник и предложить его четырем державам-спонсорам и Франции, которым предстояло принять по его результатам совместное заявление и представить предложения на конференцию, что и было сделано. Но как только специалисты начали рассматривать ответы на предложенные вопросы, сразу же возникли разногласия. Все пять держав согласились рассматривать решение, принятое ими и поставленное для обсуждения на повестку дня совета, в качестве процедурного вопроса. Решение принималось простым большинством голосов. Они также были единодушны в том, что необходимо одобрение всех постоянных членов для того, чтобы совет принял решение расследовать и представить свои рекомендации по мирному урегулированию спорного вопроса.

Представители Великобритании и США полагали, что может случиться так, что совет, в соответствии с положениями Устава, исполняя свои обязательства, будет вынужден принимать решения, имеющие далекоидущие последствия. Поэтому они были убеждены, что решение предпринять то или иное действие должно приниматься, как обычно, большинством голосов. Однако Громыко — к этому времени Молотов вернулся в Советский Союз — заявил, что прежде, чем он даст согласие на это, ему необходимо проконсультироваться с Москвой. Это стало полной неожиданностью для американского правительства, так как оно принимало как само собой разумеющееся, что советское руководство уже давно было готово принять подобное предложение. Об этом и Стеттиниус, и Грю уже не раз упоминали в публичных заявлениях, и у русских отосительно этого не было никаких возражений.

Конференция терпеливо ожидала ответа. Получив указание из Москвы, Громыко 1 июня заявил, что советское правительство полагает, что единственно правильным решением в данной ситуации было бы провести «отвечающее всем требованиям» голосование (при единодушном согласии всех постоянных членов совета), чтобы решить, обязан ли совет рассматривать и обсуждать спорный вопрос. Рассуждение советской стороны было привычным и неизменным: необходимо обеспечить единство действий великих держав. Возможность дискуссии только ослабит эффективность работы совета. Если дискуссия не выльется в какое-то действие, отношения между великими державами могут обостриться. Или если дискуссия, несмотря на возражения, все же начнется, она может запустить целый ряд событий, которые потребуют от совета предпринять ответные действия. Подобное может привести к опасным разногласиям. Причина отказа советского правительства от своего прежнего решения позволить Совету Безопасности прислушиваться к различным мнениям при рассмотрении любого спорного вопроса в отношениях между странами была тогда и остается сейчас загадкой. Возможно, упорное сопротивление Запада советским намерениям поставить под свой контроль Польшу и другие соседние малые страны заставляло Кремль думать, что западные державы в союзе с Советом Безопасности не будут принимать во внимание советские интересы.

Не только американская, но также британская и китайская делегации не приняли аргументы советской стороны. 2 июня Стеттиниус дал понять, что американское правительство никогда не согласится на подобное ограничение прав Совбеза. Не даст своего согласия и конференция в Сан-Франциско, предсказывал он.

Конференция оказалась в глубоком кризисе. До тех пор пока советскую делегацию не удастся уговорить изменить свою точку зрения, не будет принят Устав, не будет образована сама международная организация. Более того, провал в Сан-Франциско мог обострить все имевшиеся на тот период времени проблемы в отношениях с Советским Союзом. В американском правительстве сознавали, что положение становилось все более критическим. Поэтому было направлено обращение к Хопкинсу в Москву с настоятельной просьбой — сделать все, что в его силах, чтобы Сталин осознал всю серьезность вопроса, и убедить его действовать заодно с Соединенными Штатами.

Глава 15

Переговоры Хопкинса и Сталина: первые результаты

Вечером 25 мая Хопкинс, посетив штаб-квартиру Эйзенхауэра, прибыл в Москву. Первый раунд переговоров со Сталиным был назначен на вечер следующего дня.

В них должны были также принять участие Гарриман и Молотов.

Военное и Военно-морское министерства кратко напомнили Хопкинсу об основных проблемах, которые имеются во взаимоотношениях с советским правительством. Знал он или нет о новом грозном американском оружии, неизвестно, но о нем упомянуто не было.

Первый и второй раунд переговоров касались ухудшения американо-советских отношений; взаимные обвинения вели от дружбы к разделению.

Прежде чем заявить о цели своего визита в Москву, Хопкинс решил прибегнуть к шутливому тону в первом разговоре с Молотовым, что он обычно делал, чтобы разрядить обстановку перед началом трудного дела. Он спросил его, восстановил ли он свои силы после битвы под Сан-Франциско. Молотов не поддержал шутку. И ответил, что он не припомнит в Сан-Франциско никаких битв, были только споры и ничего больше. Тогда Хопкинс стал рассказывать о последних размышлениях Рузвельта, о его кончине; о том, как Рузвельт часто обсуждал с ним результаты Ялтинской конференции, как вернулся с нее с глубокой верой в будущее мирное сотрудничество между США и Советским Союзом, как это было во время войны. Однако недавно эта уверенность была поколеблена. Вот почему президент Трумэн попросил его полететь в Москву и обсудить со Сталиным пошатнувшиеся отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Вот что Хопкинс сказал Сталину:

«Два месяца назад у американского народа была искренняя симпатия к Советскому Союзу, и он полностью поддерживал политику президента Рузвельта… Эта симпатия и поддержка основывались на блестящих успехах Советского Союза в войне, отчасти на репутации президента Рузвельта и, конечно, на замечательном сотрудничестве двух стран, которое привело к разгрому Германии. Американский народ тогда надеялся и верил, что две страны смогут мирно совместно трудиться, как они делали это во время войны… В действительности в последние шесть недель общественное мнение настолько сильно изменилось в худшую сторону, что это повлияло на отношения между нашими странами… Сторонники политического курса Рузвельта и Советского Союза были озабочены и встревожены текущими событиями и не могли понять причину этого. Однако им предельно ясно, что если современные тенденции продолжатся, то вся система международного сотрудничества и взаимоотношений с Советским Союзом, над выстраиванием которых столь упорно трудились президент Рузвельт и господин маршал, будет разрушена. Накануне моего отъезда президент Трумэн выразил мне свою глубокую обеспокоенность сложившейся ситуацией и заявил, что он намерен продолжить политику сотрудничества с Советским Союзом президента Рузвельта и придерживаться всех договоренностей, официальных и неформальных, между президентом Рузвельтом и маршалом Сталиным. Мой визит не состоялся бы, если бы я не верил, что нынешнее положение возможно изменить и заложить основы общего пути в будущее».

Сталин не прерывал Хопкинса, а тот говорил, что нелегко объяснить, почему произошло охлаждение во взаимоотношениях Советского Союза и Соединенных Штатов, но основной причиной была «наша неспособность реализовать на практике ялтинское соглашение по Польше».

Как только в процессе переговоров речь зашла о Польше, — а этой теме было уделено особое внимание, — Сталин впервые высказался крайне критично. Объяснение было весьма простым. Советский руководитель стремился иметь своим соседом нейтральную страну. Однако британские консерваторы были намерены восстановить с Польшей союзнические отношения, иначе говоря, вновь возвести на границах Советского Союза «санитарный кордон». Хопкинс заверил Сталина, и сделал это дважды, что у американского народа и правительства Соединенных Штатов совершенно нет намерений, подобных британским, в отношении границ Советского государства, что американцы хотят видеть его соседями только дружественные страны. Если это так, сказал Сталин, то тогда появляется возможность достичь соглашения с Польшей. Хопкинс заметил, что он был рад услышать, что господин маршал тоже поддержал его.

В разговоре между Сталиным и Хопкинсом были затронуты другие актуальные вопросы. Во-первых, было заявлено о необходимости встречи Трумэна и Сталина, обсуждались время и место ее проведения; предстояло обсудить вопросы послевоенной ситуации в Европе. Во-вторых, требовалось рассмотреть вопрос создания Контрольного совета для Германии; в-третьих, обсудить план ведения войны на Тихом океане и будущие отношения США и Советского Союза с Китаем.

Перечислив основной круг вопросов для обсуждения, Хопкинс заявил о готовности рассмотреть и другие предложения, в частности выдвинутые господином маршалом. Сталин ответил, что у него их несколько. Однако он намеревался рассмотреть только один вопрос, остальные предпочитал обсудить позже. Это касалось проведения мирной конференции об устройстве послевоенной Европы. Этот вопрос, по словам Сталина, буквально стучался в дверь. Его нерешенность могла привести к плохим последствиям. Время и место проведения конференции нужно наметить заранее. Версальская конференция была плохо подготовлена, и в результате было совершено много ошибок. Трудно было сказать, какие ошибки имел в виду Сталин. Хопкинс попросил его объяснить, в чем они заключались. Со своей стороны он заявил, что намечаемая встреча глав трех держав будет первым шагом в подготовке мирной конференции, что он знает мнение о ней Трумэна и готов рассказать о нем Сталину.

В разговоре с Хопкинсом следующим вечером в ответ на его вопрос, что особенно беспокоит его в отношениях с Соединенными Штатами, Сталин сказал, что он не будет ссылаться на советское общественное мнение. Он расскажет о том чувстве, что проявилось в советских официальных кругах, которое стало реакцией на недавние действия американского правительства. Возникло ощущение того, что американцы начали уделять меньше внимания связям с Советским Союзом, как будто уже больше не нуждались в русских теперь, когда Германия была разгромлена. Список претензий был значительным. Упомянем здесь о трех основных.

Во-первых, разрешение для Аргентины принять участие в Сан-Францисской конференции. Сталин заявил, что он не может понять, почему этой стране пошли навстречу, поскольку было принято решение, что только те государства, которые объявили войну Германии до 1 марта, получат приглашение на конференцию. Подобными действиями ценность соглашения между тремя великими державами была поставлена под вопрос. Чего они стоили, если на их решение могли повлиять голоса таких стран, как Гондурас и Пуэрто-Рико?

Во-вторых, отношение США к польскому вопросу. Сталин заявил, что в Ялте была достигнута договоренность о признании существующего в Польше правительства. Каждый здравомыслящий политик понимал, что на его основе должно было быть сформировано новое польское правительство. Другой интерпретации этого соглашения не существовало. Несмотря на то что русские были людьми простыми, признать их ограниченными было нельзя; это было довольно часто встречавшейся ошибкой. Не были они и слепы, они прекрасно понимали, что происходило на их глазах.

И в-третьих, это касалось предпринимаемых мер по свертыванию помощи по ленд-лизу. Они были достаточно жесткими и достойными сожаления. Так, суда, направлявшиеся в Советский Союз, разворачивали и возвращали в порты приписки, где их разгружали. После быстрой отмены этого распоряжения у советской стороны все же осталось чувство обиды. Если, продолжил свою мысль Сталин, отказ от дальнейшего осуществления программы ленд-лиза означал попытку оказать давление на русских, «чтобы сделать их более уступчивыми», это было большой ошибкой. Репрессивные меры могли вызвать только противоположный эффект.

Хопкинс, внимательно выслушав Сталина, попытался убедить его, что за этими и другими действиями американцев не скрывалось никаких недружественных намерений, ничего такого, о чем Сталин мог сожалеть.

Поскольку Хопкинс не был на конференции в Сан-Франциско, он обратился к Гарриману с просьбой объяснить причину принятия решения по Аргентине. Гарриман кратко пояснил, что представители США сочли необходимым поддержать южноамериканские республики в обмен на свое согласие на участие в конференции делегаций Украины и Белоруссии. Когда Гарриман затем предположил, что Молотов, возможно, ответствен за подобный ход событий, ему ответили в резкой манере, что ничего подобного не было. Сталин быстро закончил разговор, сказав, что в любом случае вопрос уже принадлежит прошлому.

Американское правительство решило пересмотреть программу ленд-лиза после капитуляции Германии. Распоряжение о возвращении и разгрузке судов, которые направлялись в Советский Союз, было немедленно отменено. Хопкинс опроверг утверждение о том, что помощь по ленд-лизу может быть использована в качестве средства давления. Было подтверждено, что военные поставки Советскому Союзу для войны с Японией будут выполнены.

Сталин признал право Соединенных Штатов сократить поставки по ленд-лизу. Единственное, на чем настаивала советская сторона, так это на необходимости своевременного предупреждения об этом со стороны американцев и постепенности их отмены. В итоге, сказал Сталин, соглашение между двумя правительствами было отменено неожиданно, сделано это было в резкой манере, и, естественно, этот акт нарушил советские планы. Однако Сталин заметил, что он верит Хопкинсу и удовлетворен его объяснениями.

В результате Хопкинс высказался о польском вопросе, и Сталин наконец ему ответил. Обмен мнениями прошел в дружественной атмосфере, и перед тем, как визитеры ушли, Сталин заявил им, что он готов к встрече с американским президентом в любое время, и обещал назначить советским представителем в контрольном совете по Германии маршала Жукова, чтобы этот орган мог начать работу как можно быстрее. Очередная встреча была назначена на следующий день.

Глава 16

Переговоры Хопкинса и Сталина о Польше и союзниках

Хопкинс, заявив о том, что среди всех вызвавших наибольшее раздражение вопросов, возникших в процессе переговоров между двумя странами, самым острым стал вопрос о Польше, во время своей второй беседы со Сталиным высказал американскую точку зрения. Хопкинс заявил, что правительство и народ США понимают причины того, почему Советский Союз так стремится иметь дружественное правительство в Польше. Американская сторона не намерена мешать реализации этого плана. Однако ее искреннее желание заключается в том, чтобы позволить полякам выбрать собственное правительство и свой общественный строй, чтобы страна обрела подлинную независимость. С точки зрения США, советское руководство, опираясь на правительство в Варшаве, видимо, не собиралось предоставлять им такие права. Появится ли возможность с помощью плана Маршалла решить польскую проблему и рассеять подобные сомнения?

Сталин, оправдывая советскую политику, начал свои рассуждения с исторического экскурса. Нет необходимости говорить, что в нем не было никакой отсылки к пакту Молотова — Риббентропа, который в 1939 г. открыл путь к разделу Польши между Советским Союзом и Германией. Дважды за четверть века, сказал Сталин, русским пришлось пережить ужасные вторжения, проходившие через территорию Польши, которые были подобны набегам гуннов. Немцы всегда использовали эту страну в качестве открытого пути проникновения на Восток, потому что «так сложилось исторически, что целью европейской политики было иметь в Польше правительства, враждебные России». Польша была или слишком слаба, чтобы сопротивляться Германии, или просто позволяла ее войскам пройти. Этот опыт, заключил он, заставил сделать вывод, что необходимо воссоздать могучую и одновременно дружественную Советскому Союзу Польшу. Однако «со стороны Советского Союза нет намерения вмешиваться во внутренние дела Польши; страна будет иметь парламентскую систему, как в Чехословакии, Бельгии или Нидерландах, и любое утверждение о намерении советизировать Польшу было глупостью. Польские политические лидеры, среди которых были и коммунисты, настроены против советской системы, потому что польский народ не желал идти в колхозы и был против других аспектов советской системы. В этом польские лидеры были правы, потому что советская система не могла прийти извне; она должна была сложиться в самой стране, однако благоприятные условия для нее в Польше еще не созрели».

Сталин признавал за Соединенными Штатами и Великобританией право проявлять беспокойство о судьбе Польши. Но советское правительство было вынуждено действовать без их согласия, поскольку они отказались признать правительство в Варшаве, а Красная армия крайне нуждалась в его поддержке. Если бы советское правительство создало свою собственную администрацию в Польше, это выглядело бы как оккупация, и местное население ее бы не приняло. Сталин допустил одно замечание, разоблачившее его тайные помыслы, сказав, что ничто не заставит советское руководство прибегнуть к репрессивным мерам в Польше, к каковым прибегло британское правительство в Греции.

Эти объяснения должны были удовлетворить Хопкинса. Они апеллировали к его вере в народную демократию, заставляли положительно думать о намерениях Советского Союза, а британскую международную политику подозревать в пристрастности. Но предложение, сделанное Сталиным в такой манере, будто он предлагает нечто новое, поколебало его надежды. Это было то самое предложение, которое он с завидным постоянством выдвигал на протяжении всех предыдущих недель изматывающих переговоров.

Почему бы, спрашивал он, не принять то же соглашение, что было подготовлено для Югославии? Если бы оно состоялось, то из 18–20 постов в польском правительстве 4 или 5 постов было бы предложено представителям демократических фракций, не представленных в действующей администрации. Тогда можно было бы обсудить конкретных кандидатов на эти посты. Вероятно, было бы правильным вызвать политических лидеров из Варшавы в Москву, пока там находился Хопкинс. И снова, как и в Ялте, он понимал, что соглашение было временным. Хопкинс ответил, что ему необходимо время, чтобы обдумать предложения Сталина.

Хопкинс связался с Трумэном, и полученный им из Вашингтона лаконичный ответ побудил его продолжить отстаивать свою точку зрения. Четвертая встреча состоялась 30 мая. Хопкинс предпринял еще одну попытку убедить своего собеседника. Если в отношении Польши будет достигнуто всеобщее соглашение, оно будет выгодно и России. Но если Россия навяжет свое решение, проблема так и не будет разрешена, и вопрос останется открытым. Сталин признал, что общее решение всех трех договаривающихся сторон будет более весомым. Хопкинс, комментируя предложение Сталина, указал на необходимость соблюдения основополагающих принципов выстраиваемой в Польше системы парламентской власти (сочетавшей в себе положения американской конституции и Билля о правах). Он сделал вывод, что, если обе страны признают эти принципы, которые помогут в будущем провести свободные выборы, тогда можно будет найти пути и средства для реализации поставленных задач.

Ответ Сталина заставил Хопкинса подумать, или он хотел так думать, что Сталин согласен с его мнением. Однако для советской стороны сохранялись возможности действовать по своему усмотрению. Как писал Хопкинс, маршал Сталин ответил ему, что принципы демократии не вызывают никаких возражений со стороны советского правительства. Он был уверен, что польское правительство, придерживавшееся в своей декларации подобных принципов, не только не имеет ничего против них, но и поддерживает их. Однако он заметил, что «те свободы, о которых упоминает Хопкинс, могут быть реализованы в полной мере только в мирное время, да и то с известными ограничениями». Несомненно, фашистским партиям, чьей целью было подорвать власть демократического правительства, не могла быть предоставлена свобода действий. Чтобы проиллюстрировать необходимость принятия в отдельных случаях ограничительных мер, он вспомнил эпизод из времен революции, когда патриарх Русской православной церкви возгласил анафему советскому правительству и призвал всех верующих сопротивляться ему всеми возможными средствами. У советского правительства не оставалось иного выбора, как объявить войну церкви.

В этом месте переговорного процесса обсуждение основополагающих вопросов было завершено, и началось обсуждение «деталей». Сталин опять заставил Хопкинса оправдываться, заявив, что британское правительство не желало решать польский вопрос. Как это можно было объяснить, если британцы настаивали на включении в новое правительство одного из ведущих представителей реакционной польской группировки в Лондоне Янковского, который стоял во главе подполья в Польше. Хопкинс отрицал, что американское правительство имеет намерение ввести в состав польского Временного правительства членов правительства в изгнании в Лондоне. Это, как сказал Сталин, было «очень хорошей новостью». Хопкинс продолжил развивать тему. Он убеждал Сталина, что Трумэн не собирался назначать даже для консультаций кого-либо, кто был против решений Ялты. Более того, «президент Рузвельт и президент Трумэн всегда выступали за то, что члены нынешнего варшавского правительства должны составлять большинство нового Временного польского правительства». Это было так. Но, признав это, Хопкинс, должно быть, надеялся, что Сталин пойдет на уступки.

Хопкинс обратился к Сталину с предложением не решать заранее, какое количество новых кандидатов, не принимавших участие в работе правительства в Варшаве, могут быть избраны в польское Временное правительство. Пусть этот вопрос, настаивал Хопкинс, будет решен в процессе консультаций на заседании трехсторонней комиссии (Молотов, Гарриман, Кларк Керр). Тем самым он отказывался признавать югославский прецедент, но намеревался спасти от роспуска комиссию, занимавшуюся формированием Временного польского правительства. Сталин заявил, что на следующей встрече будет предпринята попытка договориться о будущих кандидатах.

Хопкинс поспешил сообщить президенту, что «дело выглядит так, что Сталин готов вернуться к выполнению крымских соглашений и разрешить группе польских представителей приехать в Москву, чтобы провести консультации с комиссией».

Основываясь на заверениях Сталина, что Польша, будучи дружественной страной, станет свободной и независимой, и оставив открытым вопрос о распределении постов в реорганизованном правительстве и о властных полномочиях его членов, Хопкинс выдвинул свое предложение в последующих переговорах с Молотовым и Сталиным. На встрече стоял вопрос о независимых польских лидерах, частично лондонских, частично уже находившихся в Польше, которых следовало пригласить в Москву для переговоров с комиссией. Был представлен список видных деятелей. Стремясь обеспечить представительство в правительстве всех польских политиков, придерживавшихся демократических взглядов, Хопкинс обратился за помощью к американскому и британскому послам и в Госдепартамент. 31 мая прошла пятая встреча, и соглашение по кандидатурам было достигнуто.

Хопкинс сразу же телеграфировал президенту: «Это, я полагаю, список, который может удовлетворить всех заинтересованных лиц, и было бы желательно, если бы вы одобрили его. Если вы согласны с ним, то в таком случае должны немедленно обратиться к Черчиллю, чтобы и он одобрил это соглашение, а также организовать встречу американского представителя при польском правительстве в изгнании в Лондоне с его премьер-министром Миколайчиком с целью заручиться его согласием». Следуя рекомендации Госдепа, президент поддержал переданный Хопкинсом список кандидатов в члены правительства, сразу же получив поддержку Черчилля. Соглашение, достигнутое при посредничестве Хопкинса, было, как казалось президенту, шагом в верном направлении. Об этом он сказал премьер-министру, надеясь, что последующие действия будут предприняты как можно быстрее. Но сделает ли Черчилль все возможное, чтобы убедить Миколайчика, которому был также передан список кандидатов, помочь в реализации плана Хопкинса?

Позднее Черчилль вспоминал, что именно Хопкинс, которому была оказана необходимая поддержка, вывел переговоры из тупика. Черчилль и Трумэн отправили послание Сталину, в котором говорилось об их поддержке соглашения.

Ответ Миколайчика был положительным, но настороженным. Он сказал, что принимает приглашение участвовать в московских переговорах под эгидой трехсторонней комиссии. Он высказал свое мнение о кандидатах. Его удивило отсутствие в списке представителей двух наиболее влиятельных политических партий — Христианской трудовой партии и Национально-демократической партии. И он настоятельно потребовал обратиться к Сталину с просьбой включить в список их лидеров. В заключение он сказал, что не надеется на положительный результат проводимых консультаций, так как полагал, что русские под давлением обстоятельств вынужденно пошли на временные уступки. В дальнейшем они намеревались осуществить свои истинные намерения при формировании нового правительства.

В посланиях, отправленных министерством иностранных дел Великобритании в британское посольство в Москве, в которых говорилось о соглашении между Сталиным и Хопкинсом, присутствовала та же нота пессимизма. Было высказано твердое убеждение, что никакого прорыва в предварительных переговорах не состоялось, поскольку советское правительство не позволит, чтобы эти переговоры привели к формированию такого польского правительства, в котором большинство имели бы независимые кандидаты. Тогда они смогли бы проконтролировать проведение выборов. 5 июня, в то время как Хопкинс и Гарриман в американском посольстве обсуждали результаты переговоров, Трумэн обратился к ним с просьбой убедить Сталина согласиться на небольшие изменения в списке, которые вызвали бы положительную реакцию среди польских кругов за границей. Президент полагал, что Хопкинс «сработал на отлично», и сказал ему об этом.

В своей последней беседе со Сталиным Хопкинсу удалось добиться некоторых уступок. Оба собеседника согласились с тем, что комиссии следует выслать приглашения лицам, вошедшим в исправленный список. Хопкинс предупредил, что решения трехсторонней комиссии должны приниматься единогласно.

Президент и Государственный департамент вздохнули с облегчением — наметился выход из польского болота. Они были довольны дружеским расположением Сталина.

Что получил Хопкинс от Сталина? Тот дал заверения в следующем. Во-первых, советское правительство не собирается вмешиваться в польские дела. Во-вторых, оно не против включения независимых политических лидеров в польское правительство. В-третьих, советское правительство вместе с американским и британским правительствами совместными усилиями поможет реорганизованному польскому правительству провести свободные выборы и обеспечить соблюдение личных прав и свобод.

В ответ на это Хопкинс согласился с тем, что, во-первых, только те поляки, кто признали ялтинское соглашение, будут приглашены для консультаций в трехстороннюю комиссию. Во-вторых, советское правительство оставляло за собой право контролировать результат выборов, поскольку все члены трехсторонней комиссии должны были одобрить любое соглашение польской комиссии (в случае если оно не будет достигнуто, Красная армия и коллаборанты варшавского режима могут продолжить осуществлять свой контроль). В-третьих, члены кабинета в Варшаве должны были занять доминирующее положение в реформированном правительстве. Также Хопкинс не стал выступать против двух мероприятий, которые советское правительство предприняло самостоятельно. Это была передача полякам части его зоны ответственности в Германии и подписание договора с варшавским режимом.

Насколько выборы будут свободными и честными, напрямую зависело от доброй воли советских властей. Это был единственный путь, следуя по которому польский народ мог повлиять на состав своего правительства и его политический курс.

Хопкинс делал все, что было в его силах, чтобы убедить Сталина в необходимости освободить арестованных лидеров польского подполья, которые находились под следствием в ожидании суда. Если к ним будет проявлена снисходительность, обращался он к Сталину, то это будет положительно воспринято американским общественным мнением и поможет получить поддержку польской диаспоры в США в деле окончательного решения польского вопроса. Такой шаг позволил бы также отчасти притушить недовольство в эмигрантских польских кругах и в самом польском правительстве в Лондоне в изгнании, среди польских вооруженных сил, сражавшихся в рядах союзников. Ведь все понимали, что узники были участниками отважного патриотического сопротивления. И к тому же, сказал Хопкинс, не выдвигая никаких обвинений, сложилось всеобщее мнение, что было бы справедливым освободить этих людей, которые действовали, а он в этом уверен, без всякого злого умысла.

Вечером 31 мая, после официального обеда, данного Сталиным, Хопкинс попытался убедить его, что ему было бы гораздо легче пригласить в Москву для консультаций кандидатов, входивших в список, если бы советское правительство отпустило на свободу хотя бы тех заключенных, которые были обвинены в незначительных преступлениях. Сталин был неуступчив, сказав, что все заключенные были замешаны, как он назвал это, в «диверсионных» действиях. Вне всякого сомнения знавший о критическом отношении Хопкинса к британцам Сталин заявил, что Черчилль вводит американское правительство в заблуждение относительно имеющихся фактов, заставляя поверить, что заявление польского правительства в Лондоне было правдивым, хотя в действительности все было иначе. С горячностью он подчеркнул, что не намерен терпеть, чтобы британцы занимались польскими делами, а они именно этого и хотели. Когда будут представлены все свидетельства этого, британцы будут выглядеть не лучшим образом. Все же, идя навстречу американскому и британскому общественному мнению, он сделает все возможное, чтобы помочь Черчиллю выйти из неудобного положения. В завершение он сказал Хопкинсу, что, хотя заключенные предстанут перед судом, к ним будет проявлена снисходительность.

И Черчилль, и Миколайчик, хотя и готовясь к проведению консультаций, все же выразили глубокую обеспокоенность тем, что люди продолжают находиться в заключении и их жизни угрожает реальная опасность. Так, 5 июня Хопкинс лаконично сказал Черчиллю: «Я делаю все возможное и невозможное, чтобы вызволить этих людей из тюрьмы. Но наиболее важно, как мне кажется, это собрать всех этих поляков в Москве немедленно».

Ему было разрешено рассматривать отдельно эти два вопроса. Однако в своей последней беседе со Сталиным, отмеченной духом согласия, Хопкинс еще раз стал адвокатом арестованных поляков и снова просил Сталина пойти навстречу американцам. Сталин оставался непреклонным, лишь пообещав, что подумает о словах Хопкинса. Нет никакого сомнения, рассматривая события в ретроспекции, что Сталин был глух ко всем доводам, не желая иметь никаких контактов с польским правительством в Лондоне. Он ненавидел и одновременно боялся его и был намерен с ним покончить.

В то время как Хопкинс пытался разрешить вопрос о будущем Польши, главы правительств обсуждали положение в бывших странах — сателлитах оси. 27 мая Сталин направил послания одинакового содержания Черчиллю и Трумэну. Он напомнил, что прошло восемь месяцев с тех пор, как Румыния и Болгария порвали с гитлеровской Германией и продолжили войну на стороне союзников. С того дня они сумели внести свой вклад в разгром гитлеризма. Поэтому, как он полагал, настало время восстановить дипломатические отношения с правительствами этих стран. Также это касалось и Финляндии, поскольку теперь она «встает на демократический путь», и, возможно несколько позже, придет очередь Венгрии.

Президент 2 июня послал ответ Хопкинсу и Гарриману, чтобы они передали его Сталину. Трумэн хотел бы сократить сроки перемирия. Он также считал, что они должны как можно быстрее вознаградить усилия этих стран, чтобы и они соблюдали принципы сосуществования объединенных наций. Он был готов немедленно восстановить дипотношения с Финляндией, так как ее народ доказал преданность идеям демократии. Президент не видел подобных положительных тенденций в этом вопросе в Румынии, Болгарии или Венгрии. Демократические устремления в этих странах подавлялись, и партии, пришедшие к власти, совершенно не представляли народ и не отвечали на его требования. Однако американское правительство намеревалось немедленно провести совместные консультации с советским и британским правительствами с целью выработки общей политики в отношении этих трех стран. Это могло привести к восстановлению нормальных отношений с этими странами как независимыми государствами.

Хопкинс и Гарриман, обеспокоенные тем, что ответ Трумэна был неоднозначным, попросили разрешения задержать передачу этого ответа до того момента, как завершатся переговоры по польскому вопросу. Им было передано, что они вправе сами выбрать нужное время. Гарриман не затягивал с ответом. 7 июня, как только Хопкинс сел на самолет, улетавший из Москвы, то передал послание президента Сталину.

Глава 17

Переговоры Хопкинса и Сталина о положении на Дальнем Востоке

Сразу же после достижения соглашения о Польше потребность направить Хопкинса в Москву объяснялась желанием выяснить, что Сталин собирался предпринять на Дальнем Востоке. Во время переговоров со Сталиным Хопкинс должен был получить информацию, которая могла помочь дать ответ на вопрос, выгодно ли американцам продолжать соблюдать секретное ялтинское соглашение и следует ли привлекать к этому делу китайцев. Сомнения возникли в отношении двух групп вопросов.

Первая касалась советского вмешательства в дела Китая. Действительно ли русские уважают суверенитет Китая? Будут ли они дружественными к национальному правительству и воздержатся ли от помощи и поощрения китайских коммунистов? Будут ли они сотрудничать с американским правительством в деле обеспечения политического и военного единства в Китае, той цели, на которой сфокусирована политика Соединенных Штатов?

Вторая группа вопросов касалась военных планов советского правительства. Вступит ли Советский Союз в войну с Японией, тем самым спасая жизни американцев? Уклончивые и туманные ответы на американские просьбы предпринять совместные наступательные действия вызывали обеспокоенность и сомнения в советских намерениях. Несмотря на стремительное продвижение наших вооруженных сил к Японии и наши самодостаточные планы ее разгрома, которые были готовы к середине мая, американское военное руководство все еще ожидало советского вступления в войну.

Хопкинс вместе с Гарриманом, который был в курсе всех переговоров до и во время Ялтинской конференции, приведших к достижению этого соглашения, должны были добиться ответов на поставленные вопросы. В своей третьей беседе со Сталиным 28 мая Хопкинс постарался выполнить данное ему поручение (продолжая размышлять над предложениями Сталина относительно Польши). Он заявил, что американское правительство было крайне заинтересовано вопросом обеспечения единства Китая. Но он не знает на данный момент о каком-либо определенном американском плане для достижения этого, и он хотел бы услышать, что Сталин думает о возможности существования единого Китая и при помощи каких действий можно этого добиться. Сталин заявил, что он также считает, что Китай должен быть единым государством и что «мы все должны помочь Китаю достичь единства». И позднее в разговоре он заметил, что «Соединенные Штаты должны сыграть решающую роль в помощи Китаю встать на ноги; Советский Союз будет занят восстановлением своего хозяйства, как и Великобритания».

Таким открытым и дружественным отношением к американскому присутствию в Китае Сталин убедил американского посла в Китае Патрика Дж. Хёрли, что США могут рассчитывать на его помощь.

Гарриман продолжил задавать острые вопросы. Каким будет отношение Советского Союза, если объединения Китая так и не случится, когда советские войска оккупируют Маньчжурию? Посчитает ли в таком случае Маршалл возможным начать договариваться с Чан Кайши? Сталин ответил незамедлительно. Советское правительство не намеревалось посягать на суверенитет Китая над Маньчжурией или любой другой частью Китая; и Советский Союз не имеет никаких территориальных претензий к Китаю, ни в Синьцзяне, ни где-либо еще. Хопкинс писал: «В отношении генералиссимуса… он мало что знает о любом китайском лидере, но он понимает, что Чан Кайши — лучший из многих и предпримет попытку объединить Китай. Он сказал, что не видит другого возможного лидера, не верит, что лидеры коммунистической партии Китая столь же замечательные деятели и что они вряд ли обеспечат объединение Китая».

Собирался ли Сталин просить Чан Кайши организовать гражданскую администрацию в Маньчжурии, когда туда войдут советские войска? Как мы видим, ответ на вопрос был положительным: в Маньчжурии, как и в любом другом районе Китая, куда вошли советские войска, китайская гражданская администрация должна была быть организована при посредничестве Чан Кайши. «Чан может послать своих представителей в Гуандун, в любые районы, где находятся части Красной армии… Советское правительство готово вести переговоры с китайцами, и, если они захотят иметь своих представителей в районах расположения Красной армии, их обязательно примут».

Кто, за исключением закоренелых скептиков, смог бы сомневаться в столь открытых и исчерпывающих ответах и обещаниях? Они были особенно важны для Китая и правительства Гоминьдана в качестве гарантии их участия в ялтинском соглашении, позволявшем Советскому Союзу вступить в войну на Тихом океане. Разве эти обещания не помогали Китаю вернуть себе Маньчжурию и Тайвань? Разве они не означали, что Китай получит защиту от советских сил? Не заставят ли они китайских коммунистов договориться с национальным правительством, став его союзником в политике и в армии?

Если так важно согласие Чан Кайши принять ялтинские договоренности, к чему тогда колебания в их выполнении? Какая остается причина для сомнений в том, что мощная Красная армия сокрушит японскую армию в Маньчжурии и даст возможность американским боевым частям выполнить другие свои задачи и как можно скорее завершить войну?

Сталину непосредственно был задан вопрос, что он намерен предпринять в этом отношении. Он ответил, что Красная армия будет размещена в Маньчжурии и к 8 августа будет готова к наступлению. Но также он добавил, что его окончательная дата зависит от того, когда Китай одобрит ялтинское соглашение. Он намеревался определить сроки наступательной операции после заключения соглашения с национальным правительством Китая. Для этого Сун Цзывэнь (китайский премьер и министр иностранных дел) был приглашен в Москву; его визит должен был состояться не позднее 1 июля.

В своем докладе о долгой беседе 28 мая, направленном в Вашингтон, Хопкинс писал, что в свете сказанного Сталиным о дальневосточных делах он считает желательным, чтобы американское правительство предприняло ряд действий, предложенных главой СССР. Трумэн, воодушевленный докладом, потому что ему уже доложили о возможных боевых потерях американских войск в финальной битве с японцами, с радостью дал свое согласие. Поступая так, он отверг идею ждать ответа Чан Кайши на ялтинское соглашение до получения результатов испытания атомной бомбы и до встречи со Сталиным.

Президент поручил Хопкинсу информировать Сталина, что Сун Цзывэню будет сообщено, что он может прибыть в Москву до 1 июля и что ему будет предоставлен для этого самолет. Если китайско-советские переговоры будут удачными, то они смогут завершиться до намеченной встречи глав правительств в Потсдаме.

Вечером 6 июня Сталин сообщил Хопкинсу, что Советский Союз вступит в войну с Японией только после того, как Чан Кайши присоединится к ялтинскому соглашению. Однако ему пока не сообщили, заметил Сталин, когда Сун Цзывэнь приедет в Москву. Гарриман ответил, что он и Хопкинс надеются, что Сун прибудет в конце июня.

В тот же день (6 июня) Стеттиниус в Сан-Франциско передал Сун Цзывэню послание Сталина, в котором тот предлагал Суну приехать в Москву для личных с ним переговоров до наступления июля. Прежде чем сказать «да» или «нет», Сун Цзывэнь хотел знать, о чем его могут попросить. Все же было решено, что он должен лететь в Вашингтон немедленно.

Трумэн в течение следующей недели довел до его сведения, в чем состояла тайная часть соглашения в Ялте. Но и он, и Грю, несмотря на все просьбы Сун Цзывэня, не стали вводить его в курс отдельных объемных статей соглашения. Встревоженный Сун полетел в Москву с пересадкой в Чунцине. Американское правительство продолжило разрабатывать планы завоевания Японии собственными силами. В случае если потребуется, оно намеревалось прибегнуть к помощи британских войск. Но оно также высоко оценивало шансы на сотрудничество с Советским Союзом в военных операциях. Планы согласованных военных действий американцев с русскими уже были подготовлены для обсуждения со Сталиным и советским руководством в Потсдаме.

На желание США совместно с Советским Союзом вести войну на Тихоокеанском театре военных действий не повлияло заявление Сталина, сделанное во время переговоров, состоявшихся 28 мая, что ему есть что сказать о том, как поступить с Японией. После того как он и Хопкинс согласовали программу советско-китайских переговоров для выполнения ялтинского соглашения, Сталин заявил, что Япония обречена и что японцы знают об этом. Поскольку сторонники мира в Японии отстранены от принятия решений некоторыми политиками, продолжил он, то, по его мнению, пришло время «выработать наше совместное отношение и начать действовать в целях капитуляции Японии». Сталин высказал опасение, что Япония постарается внести раскол в ряды союзников. Хопкинс не прокомментировал это замечание, но Вашингтон, вероятно, принял это во внимание. Было ли это намеком, что советское правительство могло пойти на сделку с Японией, если иначе оно не могло достичь своих целей? Было ли это попыткой выяснить, собирается ли американское правительство изменить свое отношение к Японии и предложить более мягкие условия мира еще до того, как Советский Союз вступит в войну?

О второй имевшейся возможности говорили следующие замечания Сталина. Он решительно высказался за безоговорочную капитуляцию Японии. Он также заявил о необходимости ликвидации имперских общественных институтов, так как полагал, что до тех пор, пока не будет раз и навсегда сокрушена военная мощь Японии, она вновь начнет планировать войну отмщения. Но он предвидел, что, если американцы будут настаивать на безоговорочной капитуляции, японцы не сдадутся, и союзникам придется вести войну до победного конца, как это было в случае с Германией. Однако японцам можно будет предложить капитулировать на более приемлемых и не столь жестких условиях, если союзники согласятся на это пойти. В таком случае, как выразился Хопкинс в своем докладе президенту, «Сталин отчетливо увидит, как мы реализуем нашу политику с помощью наших оккупационных сил и добиваемся того же самого результата, как и при условиях безоговорочной капитуляции».

Сталин также сказал, что он ожидает, что и Россия примет участие в оккупации Японии. Американское и советское правительства должны начать «серьезные переговоры о проблемах Дальнего Востока, касающихся Японии, особенно таких, как вопрос об операционных зонах армий и об оккупационных зонах в Японии». Вашингтон был готов обсуждать конкретные военные операции, но не план о зонах оккупации в стране.

О Корее было упомянуто вскользь. Хопкинс заявил, что американское правительство считает желательным установление зон ответственности в Корее для четырех держав — Советского Союза, Соединенных Штатов, Китая и Великобритании. Срок их существования оставался вопросом открытым. Несомненно, они должны были действовать на протяжении от пяти до десяти лет или, в крайнем случае, до двадцати пяти лет. Сталин сказал, что он полностью согласен с этим решением.

После этих переговоров, ход которых автор описал предельно кратко, должно было прийти осознание того, какие приобретения получал Советский Союз на Дальнем Востоке после разгрома Японии. В первую очередь об этом должны были задуматься американское и британское руководства. Советский Союз приобретал южную часть Сахалина и Курильские острова, военно-морскую базу Порт-Артур на Квантунском полуострове, влияние на Маньчжурию. Мощь Японии должна была быть подорвана, чтобы ее можно было впредь не опасаться. В качестве одной из контролирующих и оккупационных сил в Японии Советский Союз имел редкий шанс привлечь ее на свою сторону или же не дать подняться. Китай, даже если бы ему удалось объединиться под властью Чан Кайши, в течение длительного времени оставался бы слабой и отсталой страной. И даже если бы китайские коммунисты стали второй силой в правительстве Китая, им бы пришлось продолжить борьбу за контроль над ним. Северная Корея оставалась некоторое время в зоне ответственности Советского Союза.

В Вашингтоне и Лондоне должны были считаться с возможностью, что Советский Союз мог воспользоваться всеми преимуществами, не вступая в войну, за исключением разве что оккупации Курил как части Японии.

Глава 18

Помощь для конференции в Сан-Франциско

Сообщениям Хопкинса было уделено большое внимание в Государственном департаменте еще и потому, что ему удалось убедить Сталина не препятствовать проведению конференции в Сан-Франциско.

Следует вспомнить, что камнем преткновения в дискуссиях на конференции стал вопрос о праве любого члена Совета Безопасности наложить вето на обсуждение какой-либо проблемы или кризисной ситуации (когда Совет не был непосредственно вовлечен в эту ситуацию). Советская делегация настойчиво придерживалась той точки зрения, что это право необходимо сохранить, что обеспечивало единство великих держав. Советские представители предупредили, что, если Совбезу будет позволено вступать в диспут вопреки желанию одного из постоянных его членов, отношения между ними могут обостриться. Американское правительство и близкие к их точке зрения участники конференции были готовы пойти на риск. Сторонники юридической практики полагали, что риск был незначительным, потому что требование единства было защищено многими положениями хартии. Те, кто ставил во главу угла моральные принципы, считали, что предложенное ограничение нарушает принцип равных возможностей, который должен соблюдаться в организации. Те, кто занимался повседневными политическими вопросами, заявляли о том, что все государства, а не только ведущие державы мира, должны на равных участвовать в диспутах. Все соглашались с тем, что это ограничение, накладываемое на деятельность Совета Безопасности, приведет к отказу многих стран, включая США, присоединиться к новой организации.

Было ли намерением Сталина омрачить перспективу длительного мира, за который мы сражались в двух войнах? Трумэн решил задать прямой вопрос Сталину. В инструкции, срочно отправленной Хопкинсу и Гарриману, звучало чувство возмущения. После обсуждения вопроса Трумэн заметил: «Советская сторона поддерживает принцип вето… и, более того, право каждого государства выступать против какого-либо общего обсуждения проблемного вопроса. Мы считаем, что подобное отношение превращает в фарс существование международной организации».

Американских посланников попросили выяснить, понимает ли Сталин в полной мере, что означают советы, посылаемые Громыко, и как они повлияют на характер организации, которая теперь формируется. «Просим открыто сказать Сталину, — говорилось в послании, — что страна не может присоединиться к организации, которая основывается на ошибочном толковании права великих держав в Совете Безопасности. Просим сказать ему, что мы так же, как и он, стремимся создать организацию на основе полного единства, но это должно быть единство в действии, при условии самого широкого обсуждения любого вопроса. Никогда в наших дискуссиях о создании международной организации в Думбартон-Оукс или в Ялте не рассматривалось такое положение ее устава, которое сделало бы невозможным свободу обсуждения в Совете Безопасности или на Генеральной Ассамблее. Это совершенно новая и невозможная интерпретация».

Необходимо заметить, что Громыко, как ни странно, утверждал в Сан-Франциско, что американская позиция была для советской стороны «новой».

Докладная записка Хопкинса и Гарримана, составленная 6 июня, о переговорах со Сталиным и Молотовым, состоявшихся во время шестой (последней) встречи, возможно, не в полной мере отражала характер имевшей место дискуссии. Возможно, смысл записки не совсем ясен исследователю, изучающему данный вопрос (который имел большое политическое значение). Вероятно, не все, что было сказано, нашло в ней отражение.

Первым выступил Молотов. Собственно, все, о чем он говорил, было повторением инструкции, данной Громыко. В докладной записке кратко упоминалось, что состоялся разговор между Молотовым и Сталиным, из которого американский переводчик и протоколист Чарльз Болен понял, что Сталин не сталкивался прежде с этим вопросом и, как он сказал Молотову, вопрос не столь важен и американская точка зрения может быть принята.

Сталин предварил свой ответ Хопкинсу замечанием, что для политики малых стран характерна тенденция использовать в своих интересах существующие противоречия в отношениях между великими державами или даже сеять между ними раздоры. Великие державы, предупредил он, должны сохранять бдительность, иначе снова возникнут проблемы. «В конце концов, — заметил он, — две мировых войны начались из-за малых стран». Отдельные государственные деятели стремились завладеть голосами малых наций, и это был опасный и скользкий путь. Но все же, говоря словами докладной записки, «маршал Сталин затем заявил, что он готов принять американскую точку зрения на конференции в Сан-Франциско в отношении процедуры голосования».

Новость, что Сталин сделал уступку американцам, обрадовала всех в Вашингтоне и Сан-Франциско. Это решение приветствовалось всеми, так как конференция теперь могла продолжить работу. Президент был удовлетворен. Стеттиниус был взволнован. Грю записал в своем дневнике, что он был «безмерно счастлив», услышав эту новость. Все слали Хопкинсу и Гарриману благодарственные послания. Скупой комментарий Сталина был воспринят многими так, как об этом выразился сенатор Ванденберг: «…полная и окончательная капитуляция. Никакой попытки уйти от прямого ответа. Простое признание принципа открытого обсуждения спорного вопроса, представленного на рассмотрение Совета Безопасности. Это означает быстрое и успешное завершение конференции».

Однако, когда представители держав — организаторов конференции вновь встретились в Сан-Франциско, чтобы принять окончательное заявление по поводу соглашения, возникли недоразумения. Здесь достаточно упомянуть, что в своем окончательном варианте в заявлении были перечислены типы решений, для принятия одной части которых требовалось определенное число голосов, для другой — только процедурное голосование (то есть было необходимо заручиться одним из семи голосов членов совета).

В документе было твердо подтверждено, что члены Совета Безопасности не имеют права вето, когда решается, принять ли к рассмотрению тот или иной вопрос. Было сказано, что ни один член Совбеза не должен препятствовать обсуждению любого вопроса и каждый имеет право быть выслушанным. Однако в тексте имелся пункт, который предусматривал, что в «особом случае» — при наличии разных мнений — решения Совбеза по всем вопросам считаются принятыми, когда за них поданы голоса семи членов совета, включая совпадающие голоса всех его постоянных членов.

В действительности это заявление четырех держав было бледным отражением англо-американских представлений о свободе слова; оно отражало советский взгляд на порядок обсуждений «предварительного вопроса». Более того, оно не вылилось в официальное международное соглашение. Участники конференции отказались поставить его на голосование, и оно лишь частично нашло отражение в хартии.

Еще один вопрос, не менее важный, стоявший на повестке дня, который едва не привел к срыву конференции, касался полномочий Генеральной Ассамблеи. Несколько малых стран, во главе которых встала Австралия, потребовали рассмотреть статью 10, которая гласила: «Генеральная Ассамблея уполномочивается обсуждать любые вопросы или дела в пределах настоящего Устава… делать рекомендации членам Организации Объединенных Наций или Совету Безопасности, или и членам организации и Совету Безопасности по любым таким вопросам или делам».

Громыко выступил против предоставления таких широких полномочий. Он высказал опасение, что Генеральная Ассамблея, обладая такими полномочиями, будет вмешиваться во внутренние дела стран-участниц. Он предупредил, что подобные формулировки могут дать повод любой стране предъявить свои претензии.

Американская и британская делегации, пытаясь избежать конфликта, вначале воздержались от поддержки этой статьи, поскольку полагали, что Генеральная Ассамблея и так обладает значительным авторитетом. Они пытались убедить австралийскую делегацию и всех ее сторонников оставить все как есть, но все было напрасно.

Во время первых двух недель июня было предложено ввести столь много различных редакционных изменений в Устав, что здесь не хватит места рассказать о них всех. Только 16 июня советская делегация в первый раз согласилась признать, что нельзя ограничивать право ассамблеи обсуждать любые вопросы. Но она продолжала настаивать, что право рекомендовать следует ограничить. Хотя и недовольные советским предложением, некоторые участники американской делегации в Сан-Франциско были готовы утвердить его с тем, чтобы не затягивать принятие окончательных решений и способствовать быстрейшему окончанию конференции. Но сторонники первоначального заявления не уступали. Громыко настойчиво отвергал все обращения и больших, и малых делегаций, постоянно повторяя, что «советское руководство выражает несогласие» и что ему даны строгие инструкции не ставить свою подпись под хартией, пока не будут учтены все замечания советской стороны. После утреннего заседания за ланчем граф Галифакс сказал Громыко, что теперь он понимает, как его соотечественники смогли удержать Сталинград, казалось, в безнадежной ситуации.

Было предпринято последнее усилие для окончательного согласования текста. 19-го числа, когда все возможности для компромисса были исчерпаны, обеспокоенный Стеттиниус попросил Гарримана сделать все возможное, чтобы повлиять на советское правительство. Послу были высланы из Сан-Франциско три альтернативных текста, которые тот должен был представить русским. Он был уполномочен заявить, что если советское правительство не примет ни один из них, то американское правительство не видит для себя иного выхода, как позволить конференции принять любой вариант Устава. Даже если Советский Союз откажется присоединиться к организации.

Для американских официальных лиц следующее вечернее заседание было беспокойным. Они были убеждены, что не могут уступить в жизненно важном вопросе, станет ли ассамблея местом встреч людей со всего мира. Но что, если Советский Союз настоит на своем отказе и конференция завершится в обстановке всеобщего несогласия?

Поэтому все вздохнули с большим облегчением, когда Громыко 20-го числа дал знать, что принимает один из трех вариантов.

Было преодолено последнее серьезное препятствие, и появилась возможность подписания окончательного текста хартии. Этот конфликт мнений говорил о нежелании советской стороны поверить в беспристрастность большинства стран, входивших в состав Организации Объединенных Наций. Американское и британское правительства осознали наконец, что теперь они могли рассчитывать на единство взглядов в новой организации. Советская сторона почувствовала, что должна помнить о враждебности многих или даже большинства других членов ООН или, по крайней мере, их решимости противостоять советской политике.

Хартия была единогласно принята 25 июня. Президент Трумэн обратился к участникам заключительного заседания, где он сказал: «Хартия Объединенных Наций, которую вы только что подписали, является фундаментом, на котором мы можем построить лучший мир… Между победой в Европе и окончательной победой в Японии в этой самой разрушительной из всех войн вы одержали победу над самой войной». Некоторые из участников конференции и отдельные комментаторы открыто подчеркнули, что будущее новой организации будет в значительной степени зависеть от того, сумеют ли Запад и Советский Союз найти общий язык в тех вопросах, которые их разделяли. К тому же немногие государства осознавали необходимость самоограничения и самоконтроля.

Главный вопрос будущего заключался в том, сумеют ли люди победить национальный эгоизм, справиться со своими страхами и амбициями. Менее чем через месяц этот вопрос возник снова и стал более актуальным. Появилось атомное оружие, и разрушительная сила человека стала абсолютной.

Завершение, под гром аплодисментов, конференции в Сан-Франциско открыло путь для встречи глав государств в Потсдаме, что подтвердило решимость американского народа сыграть в мировой истории предназначенную ему роль.

Комментируя успех миссии Хопкинса и разрядку международной напряженности в мире, исполняющий обязанности госсекретаря Грю заявил 8 июня, после отлета Хопкинса из Москвы, что он не хотел бы предвосхищать события, но общая обстановка в мире значительно улучшилась. Россия уступила в вопросе вето в Совете Безопасности, и была учреждена ООН. Визит Хопкинса в Советский Союз прошел успешно. Союзники были готовы подписать договор с Тито, что устранило бы опасность вооруженного конфликта в Северо-Восточной Италии. Де Голль отказался от попытки забрать небольшую полоску земли в Северо-Западной Италии, и поднятый им вопрос о странах Леванта был снят с повестки дня.

Эти последние события, казалось, указывали Трумэну на правильность взятого им курса. Они возродили его надежды, что личные переговоры представителей двух стран со Сталиным могут привести к успеху, будут открытыми и дружественными. Атмосфера в Белом доме, можно сказать, была оптимистичной.

Была назначена дата встречи Сталина и Черчилля. Но прежде чем рассказать о том, как была организована конференция, мы должны отправиться в Лондон. Там другой представитель президента Дж. Дэвис вел переговоры с Черчиллем, пытаясь убедить его, что продуктивнее проводить политику умиротворения советских правителей, чем бросать им вызов.

Глава 19

Визит Дэвиса в Лондон

Черчилль не разделял этих ожиданий. Он продолжал опасаться планов и намерений Советов и иногда испытывал глубокий пессимизм в отношении будущего Европы. Великий воин, который воевал в одиночестве до 1940 г., осознавал, что ему снова придется отстаивать свои взгляды перед пассивными соратниками. Кроме того, ему предстояло проводить выборы.

Дэвис был направлен в Лондон, чтобы довести до сведения премьер-министра, что американское правительство не собиралось предпринимать те меры, на которых он настаивал; американцы не были расположены не доверять России. Американский посланник должен был уговорить Черчилля быть более снисходительным к русским.

Черчиллю дали понять, что Трумэн хотел лично встретиться со Сталиным в одной из стран Европы. Президент считал, что положение было серьезным, потому что советские руководители подозревали Великобританию и США в «сговоре» против Советского Союза, и необходимо было разубедить их в этом. Этого можно было добиться, только если бы обе стороны согласились на открытые переговоры, чтобы узнать намерения друг друга. В этом вопросе президент оказался в невыгодном положении, так как Черчилль и Иден имели прежде частые контакты с Молотовым и Сталиным. Президент, ощущая взятую на себя большую ответственность, «желал бы немедленно встретиться с маршалом еще до назначенной встречи».

Какой план был у Дэвиса до начала переговоров между Трумэном и Сталиным, неизвестно. Черчилль мог только догадываться, что Трумэн намеревался провести продолжительные личные беседы, а не официальные протокольные встречи глав государств, которые имели место перед началом конференций в Тегеране и Ялте.

Должно быть, Черчиллю, который беспрестанно предупреждал о том, что Россия может стать новым угнетателем Европы, было тяжело слушать объяснения Дэвиса об источнике существовавшей напряженности в международных отношениях. Дэвис возлагал вину на американское и британское правительства, утверждал, что их политический курс вызывает враждебное отношение к Западу Советов и их подозрительность. При этом указывал на Черчилля как основного злоумышленника или, по крайней мере, как на наиболее активного проводника такой политики, которая вызывала резкие изменения в действиях советского руководства.

Черчилль был шокирован такими заявлениями Дэвиса. В то время как он полагал, что Соединенные Штаты и Великобритания объединили свои усилия в деле защиты мира, важные американские официальные лица вовсе не придерживались такого мнения и считали, что президент должен соблюдать дистанцию. Можно было сделать вывод, что премьер-министр понимал, что Дэвис был намерен сказать президенту, Лихи и другим деятелям: «Премьер-министр — очень великий человек, но нет никакого сомнения, что он „раз и навсегда великий англичанин“. Я не могу избавиться от впечатления, что он в большей степени обеспокоен сохранением позиции Британии в Европе, чем в сохранении мира. Во всяком случае, он убедил себя, что, служа Англии, служит делу мира». Среди других впечатлений, о которых Дэвис рассказал президенту, были и такие: «Премьер-министр выглядел усталым и нервным, работая под большим стрессом. Надо обязательно принимать это во внимание, выслушивая его страстные и горькие замечания.

Он был глубоко разочарован решением президента и тем фактом, что американские войска уже отводились из Европы на Восточный театр военных действий, и их предстояло разместить в зонах оккупации, о границах которых была достигнута договоренность. Его целью было использовать присутствие американских вооруженных сил в качестве средства давления на Советы, чтобы добиться от них уступок. Его политика базировалась на „жестком подходе“, и он был готов пойти на большой риск ради достижения своих целей.

Премьер-министр был крайне враждебен Советам… Вероятно, советское правительство подозревало или даже знало о таком его отношении. Подозрение вызывали телеграфные переговоры о капитуляции немецких войск в Италии; положение в Австрии; возможные секретные соглашения, заключенные с союзниками на Западном фронте за счет русских на Восточном фронте, и другие запутанные ситуации. Все это, несомненно, объясняло агрессивность и так называемые односторонние действия советской стороны, начиная со времен Ялты… Советы защищают свои позиции».

Как сообщил Дэвис, в завершение переговоров Черчилль заявил, что, во-первых, он не будет выступать против американской политики в отношении России и, во-вторых, он полностью согласен с тем, что необходимо использовать все имеющиеся в распоряжении средства, чтобы разрешить все противоречия в отношениях трех держав.

31 мая Черчилль направил Трумэну короткое послание после окончания переговоров с Дэвисом: «У меня остались приятные впечатления после бесед с Дэвисом, о которых он расскажет Вам после своего возвращения. Однако я должен сразу же заявить, что я не готов прибыть на встречу, которая будет продолжением конференции между Вами и маршалом Сталиным. Я полагаю, что мы должны собраться одновременно и все вместе на равных условиях для обсуждения вопросов, которые будут иметь большие последствия».

Прежде чем ответить, Трумэн решил дождаться возвращения Дэвиса и лично переговорить с ним. 7 июня он отправил сообщение Черчиллю с благодарностью за его согласие с датой конференции, назначенной на 15 июля, и одновременно он подтвердил, что главы трех держав должны встретиться все вместе за столом переговоров.

Визит Дэвиса в Лондон, видимо, помог Черчиллю понять, какие его предложения беспокоили гражданских членов американского правительства, которые считали сотрудничество с Россией важным условием поддержания мира, и какие — военных членов правительства, которые стремились к подобному сотрудничеству с целью как можно быстрее закончить войну с Японией. Возможно, он мог изменить свое мнение в каких-то вопросах, которые предстояло обсудить на будущей конференции. Однако с другой стороны, влиятельные круги американского общества, которые принимают решения, познакомившись с интерпретацией Дэвиса намерений Черчилля и рассказами о его эмоциональном состоянии, начали испытывать подозрения касательно намерений и мотивов премьер-министра.

Глава 20

Расхождения с генералом де Голлем

В то время как Хопкинс в Москве подписывал протокол о встрече глав правительств, а Дэвис в Лондоне предъявлял упреки Черчиллю, генерал де Голль намеревался нанести визит Трумэну. Генерал имел несколько целей. Прежде всего, он хотел посетить запланированную конференцию, которая была призвана обозначить контуры будущей Европы. Его просьба об участии во встрече в Ялте была отклонена, что заставило его сделать вывод, что был нанесен урон чести Франции и ее интересы были ущемлены. Не окажется ли он вновь за бортом общеевропейской политики, если в этот раз решались жизненно важные вопросы для Франции, ничуть не меньшие, чем те, что стояли перед Германией?

Де Голль, должно быть, знал, что, получит он приглашение или нет, зависело от того, смогут ли Трумэн и Черчилль повлиять на Сталина, который с презрительной усмешкой утверждал, что Франция не заслуживает участия в предстоящей конференции, на которой будут приняты важные решения. И премьер-министр, и президент полагали, что де Голль ослеплен ложной гордостью, когда он просит столь многого для Франции. Все же их раздражение, вызванное поведением де Голля и выдвинутыми им претензиями, перевешивалось чувствами традиционной дружбы с Францией и желанием ее возрождения как могучей державы.

Попытки получить для Франции приглашение на конференцию были предприняты по всем дипломатическим каналам в Вашингтоне, Лондоне и Москве. Президент США заявил 18 мая французскому послу, что он обязательно напомнит Сталину при встрече о просьбе де Голля участвовать в этой конференции. 29 июня де Голль сообщал в ответном письме, что он будет рад прибыть в Вашингтон для обсуждения важных проблем, касающихся интересов обеих стран. Вначале Трумэн с некоторым неудовольствием воспринял намерение де Голля посетить США в связи со своей большой занятостью. Однако Грю убедил его не откладывать встречу с этим настойчивым просителем. Разве президент не мог сказать ему, что этот вопрос невозможно решить без согласия двух других участников? Была достигнута договоренность, что президент сообщит де Голлю, когда он будет готов с ним встретиться. Послание было подготовлено в Государственном департаменте. Но оно так и не было отослано. Непредвиденные обстоятельства заставили Трумэна отказать де Голлю в визите.

Подобные действия были вызваны большей частью намерением де Голля не отводить французские войска с соседнего с войсками союзников участка фронта в Северо-Западной Италии. Намереваясь сдерживать немецкие дивизии на французско-итальянской границе возможно дольше, Эйзенхауэр в начале апреля отдал французским войскам приказ осуществлять патрулирование на расстоянии до 20 километров вглубь территории Италии. Французы продвинулись гораздо дальше, дойдя до Риволи и Валле-д’Аоста, и даже вышли к Лигурийскому побережью. Франция намеревалась завоевать к себе симпатии итальянских жителей Валле-д’Аоста и присоединить эти области к Франции. Были осуществлены организационные мероприятия для проведения референдума. Добавочные продовольственные карточки выдавались тем, кто имел французские удостоверения личности. Французы считали свои действия справедливыми и оправданными. На первом этапе войны Италия вынудила Францию держать на границе большое количество дивизий. В июне 1940 г., когда Франция терпела сокрушительное поражение, Муссолини присоединился к агрессору и напал на Францию.

Однако правительства США и Великобритании были склонны рассматривать авантюрные действия де Голля как проявление его властных амбиций. Более того, эти действия были серьезной угрозой принципу, который они намеревались применить в отношении Югославии и Советского Союза.

Генерал Александер по приказу Объединенного комитета начальников штабов должен был установить власть Военного правительства союзников в оккупированных областях Италии, граничивших с Францией. Поэтому, в свою очередь, он обратился к Эйзенхауэру с просьбой отдать приказ на вывод всех французских частей из Италии. Верховный главнокомандующий передал просьбу генералу Поль-Андре Дуайену, командующему французским контингентом в Италии. Дуайен ответил, что он не может отвести войска без приказа французского правительства. Тогда Государственный департамент попросил американского посла во Франции Джефферсона Кэффри оказать воздействие на де Голля, чтобы тот заставил Дуайена подчиниться. 6 мая, накануне капитуляции Германии, де Голль уведомил Кэффри, что Франция намерена совсем незначительно изменить итало-французскую границу. Он выразил надежду, что итальянцы, несомненно, согласятся на это.

Однако приходившие с мест сообщения становились все тревожнее. Франция наращивала свои вооруженные силы; французская пропаганда становилась все более наглой; итальянские флаги были спущены с флагштоков; агитационные плакаты убеждали местных жителей выразить свою волю о присоединении своей области к Франции, и их также заставляли принять французскую валюту. Итальянское правительство, обеспокоенное возможностью потери области Венеция-Джулия и перехода ее под власть Тито, с большой тревогой говорило о французском вторжении.

Трумэн понял, что пришло время говорить открыто. Поэтому, когда Жорж Бидо, французский министр иностранных дел, получил 18 мая у президента аудиенцию и собирался представить несколько пожеланий французского правительства, и среди них просьбу де Голля о разрешении принять участие в конференции, Трумэн заявил, что чаша американского терпения переполнилась. Он напомнил министру, что американский народ снабжает продовольствием освобожденные страны Западной Европы, включая Францию, и что американское правительство было готово выделить часть своей зоны оккупации в Германии для Франции. Затем он дал понять Бидо, что он недоволен политикой Франции в Северо-Западной Италии. Он также подчеркнул, что он согласен пойти навстречу желанию Франции принять участие в войне с Японией только при условии, если французские войска будут исполнять приказы американского главнокомандующего, и что он не хотел бы повторения печального опыта, который они получили в Европе.

На следующий день Грю подробно обсудил вместе с Бидо сложившееся положение. Министр иностранных дел попытался объяснить действия Франции проявлением «чувства собственного достоинства», поскольку Италия в 1940 г. оккупировала часть Франции. Подобно де Голлю, он опровергал любое обвинение в аннексии, речь шла только о частичных изменениях границы. Однако вскоре после этой встречи генерал Жуэн, начальник штаба национальной обороны и член французского правительства, информировал Эйзенхауэра, что «вопрос отвода армейских подразделений из Альп к французско-итальянской границе 1939 г. не может обсуждаться непосредственно Верховным командованием союзников и французским командованием, а должен рассматриваться дипломатами». Французские войска оставались там, где они и были, и их присутствие мешало усилиям генерала Александера установить власть Военного правительства союзников в западной части провинции Империя (в регионе Лигурия) и других местах.

Уклончивые заявления генерала Дуайена — в это время Хопкинс был в Москве — возмутили Вашингтон. 30 мая генерал обратился к генерал-лейтенанту Уиллису Криттенбергеру, командиру американского IV корпуса в Северо-Западной Италии: «Я был уполномочен временным правительством Французской Республики ввести французские войска на эту территорию и создать там органы управления. Эта миссия несовместима с установлением в этом же регионе административных органов союзников, и я обязан противостоять этому. Любые предпринимаемые активные действия в этом направлении будут рассматриваться как явно недружественные и даже враждебные и могут привести к тяжелым последствиям». Затем 2 июня он сделал дополнительное заявление: «Генерал де Голль поручил мне как можно яснее дать понять Главному командованию союзных войск, что мной был получен приказ предотвратить создание административных органов Военного правительства союзников на территориях, занятых нашими войсками и с нашей администрацией, всевозможными средствами, без каких бы то ни было исключений».

Так и не подписанное приглашение де Голлю посетить США было сдано в архив. Вместо него была отправлена нота иного характера. Адресованная французскому правительству, она указывала на тот факт, что его действия в Северо-Западной Италии американское правительство может рассматривать как повторение того, что Тито делал в Венеции-Джулии и Триесте; и американская сторона решительно выступает против этого. В Вашингтоне склонялись к тому, чтобы нанести решительный и неотвратимый удар по самому де Голлю в случае, если на ноту не будет обращено должного внимания. Объединенный комитет начальников штабов предложил, чтобы Трумэн и Черчилль открыто осудили его курс в Северной Италии. Но Стимсон выступил против, по его мнению, это могло привести к падению де Голля, политическому кризису во Франции и, в итоге, к противоположному эффекту, то есть сплотило бы французский народ вокруг него. Совместно с Грю он убедил президента подождать некоторое время. Затем Маршалл высказал предположение, что конфликт с Францией может помешать переброске американских войск из Европы на Тихий океан. Стимсон, Макклой и Грю написали письмо и передали президенту, чтобы тот частным порядком отправил его де Голлю. Трумэн подписал это обличительное письмо. Завершало его заявление, что Дуайен выступил с «немыслимыми угрозами», которые глубоко потрясут американский народ, если он только услышит о нем. Президент попросил де Голля подумать, прежде чем о его угрозах станет известно широкой общественности. Заключительная фраза была следующей: «Так как эта угроза со стороны французского правительства направлена против американских солдат, то я с сожалением вынужден заявить, что никакое военное оборудование и боеприпасы не будут передаваться французским войскам». В соответствии с приказом немедленно приостанавливаются все военные поставки для французской армии, за исключением тех, что предназначены для ведения войны с Японией. Снабжение продовольствием и топливом, однако, сохранится, а тем временем Вашингтон продолжит наблюдать за происходящими событиями.

До какой степени французский лидер испытывал терпение премьер-министра, как и президента, видно из послания Черчилля, когда последний узнал, что Трумэн был готов отложить публичное заявление. «Публикация Вашего послания приведет к свержению де Голля, который после пяти долгих лет испытаний является, в чем я убежден, злейшим врагом Франции в обрушившихся на нее бедах… и одной из величайших опасностей миру в Европе». Черчилля в большей степени беспокоил конфликт с де Голлем из-за французской политики в странах Леванта, чем действия Франции в Северо-Западной Италии.

Можно упомянуть о том, что в тот же день, когда это письмо было послано де Голлю (6 июня), Бидо сообщил Грю, что он считает французское вторжение в Италию не только нарушением всех правил, но и глупым поступком. «Я родился неподалеку от тех мест. Свет на них клином не сошелся».

По словам Трумэна, предупреждение «дало результаты». Французский посол передал 8 июня ответ де Голля. В нем преуменьшалась серьезность положения. Разве американские войска не стоят в одном строю с дружественными им французскими частями? Почему союзники Франции должны изгнать ее из этого региона? Но как бы ни было несправедливо и неприемлемо требование, Франция справится с этим. «В любом случае я готов дать Вам удовлетворение, насколько это возможно для нас. Завтра утром генерал Жуэн прибудет в штаб-квартиру фельдмаршала Александера для проведения переговоров в самом широком аспекте для решения проблемы».

Этот ответ завершил конфликт. Трумэн его приветствовал. Однако некоторые его советники высказали сожаление, например адмирал Лихи, который полагал, что если де Голль не уступит, то его политическая карьера закончена. Грю имел иное мнение: де Голль был не в самом лучшем положении и, если публично его унизить, он вновь обретет поддержку.

Несколько дней спустя было достигнуто соглашение о выводе всех французских войск из Италии к 10 июля. Американское правительство ожидало, пока произойдет это событие, прежде чем возобновить поставки военного снаряжения для французских войск. Тем временем очередной конфликт из-за французских намерений восстановить контроль над Сирией и Ливаном продолжал тлеть.

Эти две небольших арабских страны были мандатными территориями Франции согласно решению Лиги Наций, но во время войны контроль над ними был потерян. Были образованы местные национальные правительства, признанные США, Великобританией и Россией. В качестве новых независимых государств они были приглашены на конференцию в Сан-Франциско.

Однако де Голль попытался навязать им свою волю. В марте начались переговоры о заключении нового договора между Францией и странами Леванта. Французский генерал Бейне потребовал от Сирии и Ливана значительных уступок в военных и политических вопросах, в сфере культуры. Во время перерыва в переговорах Франция направила в регион дополнительные войска. Сирийцы и ливанцы восприняли это как непосредственную для них угрозу.

Правительства США и Великобритании были серьезно обеспокоены положением в этих странах. Они заявили французскому правительству, что их тревожит опасность распространения военных действий по всему Ближнему Востоку и что это скажется на ходе войны, которую союзники вели на Дальнем Востоке. Они опасались негативного влияния происходивших событий на работу конференции в Сан-Франциско и возможного проявления недоверия к намерению великих держав поступать в соответствии с теми принципами, которые они торжественно провозгласили.

Все заявления не возымели никакого эффекта. Забастовки и демонстрации протеста ширились. В Алеппо гибли люди. Сирийское правительство объявило мобилизацию. Развернулись боевые действия между французскими войсками и народно-освободительными силами; французы вели артиллерийские обстрелы Дамаска и осуществляли бомбардировки других городов.

Сирийское правительство обратилось к командованию британской 9-й армии на Ближнем Востоке с просьбой добиться перемирия. Черчилль вспоминал позднее об этом решении: «Для нас было невозможно оставаться в стороне». Прежде чем начать действовать, он сообщил Трумэну и Сталину, что намерен предпринять. Он выразил убежденность в том, что война в Сирии усугубит положение на Ближнем Востоке и поставит под угрозу линии коммуникаций с Дальним Востоком. Поэтому он отдал распоряжение британскому главнокомандующему стать посредником в переговорах. Когда пришел положительный ответ от Трумэна, а возможно, решение было принято раньше, генералу британской армии Пэджету был отдан приказ остановить боевые действия.

В то же самое время Черчилль, чтобы предотвратить гнев де Голля, сообщил ему (31 мая): «Перед лицом тяжелейшей ситуации, в которой оказались ваши войска и государства Леванта, втянутые в жестокие бои, мы, с глубоким сожалением, приняли следующее решение. Мы отдали приказ нашему главнокомандующему на Ближнем Востоке вмешаться в боевые действия для предотвращения дальнейшего кровопролития в интересах безопасности всего Ближнего Востока, а также для защиты путей снабжения войск, воюющих против Японии. С целью избежать столкновения между английскими и французскими войсками мы просим Вас немедленно приказать французским войскам прекратить огонь и вернуться в казармы. Как только будет прекращен огонь и порядок восстановлен, мы будем готовы начать трехсторонние консультации в Лондоне».

Следующие два дня были беспокойными. Британские войска могли ввязаться в бои с французами или арабами. С намерением демонстрации соперникам военной мощи британское правительство обратилось к американцам с просьбой направить к берегам этих стран военные суда для поддержки своих вооруженных сил. Адмирал Лихи сообщал: «С этой просьбой обратился сэр Эндрю Каннингем. У меня было столь глубочайшее доверие к этому британскому адмиралу, что я заверил его, что она будет удовлетворена. Президент поручил мне информировать флотское командование, что помощь будет предоставлена».

Но лишь только приказ был получен, — и американский военный корабль был готов отправиться к Бейруту не с военным заданием, но просто для демонстрации американского флага, — когда Грю посоветовал президенту не делать этого. Он полагал, что не следовало упускать шанс и стать, если потребуется, посредниками между Великобританией и Францией. Президент отозвал приказ.

Черчилль предпринимал все возможное, чтобы не задеть французскую гордость и успокоить сирийцев. Он проинструктировал Пэджета, чтобы тот добивался мира «без ненависти», и попросил президента Сирии не усложнять стоявшую перед ним и так уже сложную задачу. Было ли это прямым ответом на британскую инициативу или нет, но де Голль уступил. Он отдал войскам приказ прекратить огонь и покинуть Дамаск, когда британские подразделения вошли в город. Президент Сирии поблагодарил Черчилля и объяснил, что его послание было написано в состоянии стресса во время бомбардировок, что он желает сотрудничать с британцами, чтобы восстановить порядок и безопасность в Сирии.

Даже когда американские и британские официальные лица обрели уверенность, что путь для урегулирования открыт, французы вновь шокировали их. Еще до того, как пришло известие о перемирии, советская сторона попыталась вмешаться в ход событий. 1 июня советское посольство передало в Государственный департамент ноту, в котором подчеркивалось, что происходящее в Сирии и Ливане не отвечает духу новой международной организации — ООН. Советский Союз потребовал предпринять необходимые меры для прекращения боевых действий. В разговоре с Грю советский поверенный в делах намекнул, что советское правительство желает начать консультации о проведении совместной политики.

В любом случае французское правительство, поддержав идею, продвигаемую советским правительством, предложило организовать встречу пяти ведущих держав (пятой был Китай) с целью обсудить положение не только в Сирии и Ливане, но и на всем Ближнем Востоке. Было необходимо присутствие всех участников, предупредил французский министр иностранных дел, потому что было весьма сомнительным, чтобы соглашение могло быть достигнуто в результате прямых переговоров только между Францией и Великобританией. Проблемы Франции в Сирии и Ливане были обусловлены общей обстановкой, сложившейся на Ближнем Востоке, включая Египет, и они могли быть разрешены только с урегулированием всей ситуации в данном регионе.

Было ли это предложение, задавали себе вопрос работники Форин Офис и Госдепа, просто тактической уловкой в переговорном процессе? Или оно продиктовано чувством возмездия? Или же это попытка добиться права принять участие в будущей конференции? Все эти вопросы были вполне обоснованы.

Трумэн не желал заниматься всеми этими проблемами. Поэтому, когда на пресс-конференции 7 июня его спросили, относится ли он положительно к французскому предложению, он ответил: «Нет».

Французское правительство пыталось всеми способами обеспечить себе равное право на участие в оккупации и контроле Германии и Австрии и в выработке политического курса в их отношении. Тем, кто сражался во французском движении Сопротивления, казалось абсолютно несправедливым, что их лидер не примет участие в Потсдамской конференции.

Франции уже обещали выделить в Германии зону оккупации, которую предстояло создать из части британской и американской зон. Но де Голль был огорчен тем, что переговоры об этом прошли без него и без проведения консультаций с его сотрудниками. Это вынудило его отказаться на время от вывода французских войск из захваченного ими Штутгарта, чтобы американские части, согласно договоренности, установили контроль над городом. Когда к нему поступил официальный запрос, переданный через Кэффри, американского посла в Париже, де Голль ответил: «Подобных инцидентов можно было избежать, если бы союзники Франции признали, что такие столь важные для Франции вопросы, как оккупация немецкой территории, должны обсуждаться и решаться только с ее участием».

В течение нескольких недель до и после капитуляции Германии проходили переговоры с французским правительством относительно того, какая часть страны становилась французской зоной оккупации. Франция требовала передачи ей больших территорий по обоим берегам Рейна. Утвердившись там, она могла бы выдвинуть требование об аннексии части территории Германии на западе. Но де Голль был против объединения тех районов, которые намеревалась оккупировать Франция, в единое государство, так как это могло бы привести к тому, что эти районы стали бы центром движения за объединение Германии. Более того, он не хотел, чтобы Советский Союз делил контроль над какой-либо немецкой областью, примыкающей к Франции. Он выступал за принятие трех отдельных договоренностей. Область на западном берегу Рейна от швейцарской границы до Кёльна и один или два плацдарма на противоположном берегу могли быть переданы под французский контроль без международных наблюдателей. Такое предложение прозвучало потому, что именно этот регион часто становился путем вторжения. Во-вторых, Саар должен был иметь связь с Францией, чтобы она могла управлять шахтами, но не захватывать их. И в-треть-их, Рур должен был быть поставлен под международный контроль.

Грю заявил, что он не вправе комментировать эти предложения, поскольку американские планы в отношении территорий на западе Германии еще находились в стадии обсуждения. Это было так. Но он знал, что и американцы, и британцы склонялись к мысли не менять границу Германии на западе. Более того, опыт войны показал отсутствие гарантии, что Франция сможет удержать контроль над любой частью Германии. Хотя западные союзники были готовы временно передать часть территории своих зон французам, они не были намерены обсуждать будущее Германии в свете французских интересов.

В это время еще не были определены место расположения и площадь оккупационного сектора в Берлине, который должен был быть передан Франции. Советское правительство дало свое согласие на это при одном условии — сектор будет выделен из американского и британского секторов. Советские члены Европейской консультативной комиссии утверждали, что это справедливое требование, поскольку советский сектор имел большие разрушения. Западные союзники не сожалели о передаче Франции части своих обязанностей в Берлине. Однако границы секторов еще не были окончательно определены.

Существовал еще один вопрос: должна ли была Франция войти в комиссию по репарациям. Сталин был решительно против, хотя он и согласился на образование французской зоны оккупации в Германии и предоставлении Франции места в Контрольном совете. Когда Стеттиниус попытался выяснить у Молотова его мнение об этом на конференции в Сан-Франциско, он был удивлен ответом. Молотов сказал, что советское правительство не имело бы возражений, если Польше и Югославии предоставили бы те же самые привилегии. Разве они не сражались отважно и не понесли потери и тем самым обрели право на получение репараций? Американское и британское правительства ничего не могли возразить на это верное замечание. Но они поддержали просьбу о принятии Франции в комиссию по репарациям, объясняя это практической необходимостью. Франция, имея свою зону оккупации и состоя в Контрольном совете, в любом случае могла бы выступить консультантом при принятии программы репараций. Когда Хопкинс во время второй встречи 27 мая пытался настойчиво получить ответ от Сталина, тот пожаловался на американское давление. Принимая во внимание тот факт, сказал он, что Франция заключила сепаратный мир с Германией и открыла свои границы немецким армиям, пожелание американцев предоставить Франции место в комиссии по репарациям, то есть равноценное месту Советского Союза, значило бы попытку унизить русских. Хопкинс примирительно заявил, что он не думает, что американцы будут настаивать на этом.

В это же самое время министерство иностранных дел Великобритании обратилось к Государственному департаменту с просьбой отложить поездку в Москву американских и британских представителей в комиссии по репарациям, чтобы тем самым побудить Сталина изменить свое решение. Грю и Клейтон сообщили Роджеру Макинсу, советнику посольства Великобритании, что, хотя американское правительство также желало предоставить Франции членство в комиссии, оно не верило, принимая во внимание ялтинское соглашение, что переговоры можно затягивать бесконечно долго в попытке получить согласие советской стороны.

Все накопившиеся в процессе подготовки конференции проблемы подтвердили точку зрения Вашингтона и Лондона, что присутствие на ней де Голля будет скорее препятствием для осуществления их планов, чем поддержкой, даже если удастся убедить Сталина пригласить французского руководителя. Его присутствие усложнит переговоры, а возможно, и заведет их в тупик. Поэтому ни Трумэн, ни Черчилль не поддержали просьбу де Голля. К тому же Трумэн, вероятно, опасался того, что если они будут настаивать, то Сталин может заподозрить три западные демократии в намерении создать против него коалицию на конференции.

Когда было решено де Голля не приглашать, президент подумал, что его все же следует ободрить. Он пригласил де Голля приехать в Вашингтон после окончания Потсдамской конференции. Де Голль сделал вид, что доволен его признанием. Но в день отплытия в Германию президента и государственного секретаря французский посол снова посетил Белый дом, чтобы заявить протест против исключения главы его правительства из участников конференции. Его обращение было искренним и звучало как предупреждение. Он выразил надежду, что не будет принято какого-либо окончательного решения, затрагивающего интересы Франции, без предварительных консультаций с французским правительством, особенно относительно вопроса репараций и территориальной целостности Германии. Трумэн не мог ничего обещать, но сказал, что, по его мнению, так и будет.

Время и место проведения конференции были определены. Но список договоренностей, которые должны были быть достигнуты на встрече глав трех держав, еще не был окончательно составлен. Необходимо было также подписать договоры о дислокации национальных вооруженных сил в выделенных для них оккупационных зонах в Германии и Берлине. До начала встречи все эти ключевые вопросы должны были быть решены.

Глава 21

На пути в Потсдам

Черчилль выступал за то, чтобы конференция состоялась как можно быстрее, так как полагал, что Советский Союз будет идти навстречу требованиям Запада только до тех пор, пока западные страны будут обладать максимальными возможностями для противостояния ему. Он опасался, как сказал об этом Трумэну 21 мая, что «Сталин попытается использовать фактор времени, и он надеется и дальше сохранять свою мощь, а наши силы тают». Однако несмотря на то, что Сталин сказал Хопкинсу о необходимости поторопиться с открытием конференции, так как неотложные вопросы ждут скорейшего решения, Трумэн заявил о своем намерении отложить встречу глав держав до середины июля. После обмена посланиями эта дата была подтверждена.

Принимая во внимание всю сложность подготовки конференции, с таким большим комплексом вынесенных на обсуждение проблем, в любом случае можно сказать, что если бы встреча состоялась хотя бы на месяц раньше, то ее результаты были бы для Запада более благоприятными. И здесь необходимо принять во внимание несколько соображений.

Американские и британские войска все еще были бы расположены на своих передовых позициях, а не отошли в предназначенные им оккупационные зоны. И тогда можно утверждать, что начало конференции было бы достаточно бурным. Сталин, вероятно, отказался бы обсуждать вопросы, касавшиеся Германии и Польши, пока не произойдет передислокация. Черчилль постарался бы принудить его к этому еще до того, как было бы принято соглашение о выводе войск. Продолжал бы Трумэн в таком случае считать, что соглашение о зонах должно выполняться одновременно с рассмотрением советских требований, или он изменил бы свое мнение? Пришла бы тогда конференция к компромиссу или окончилась бы ничем?

Несомненно, она окончилась бы до того, как американцы обрели в себе уверенность после испытаний в Нью-Мексико, когда США стали обладателями оружия, которому не мог противостоять ни один враг. Одно лишь осознание этого факта укрепило бы волю Трумэна в переговорах и способствовало бы достижению поставленных перед США целей.

Насколько сказалось бы более раннее открытие конференции на американской стратегии на Тихом океане, на предположениях США о вступлении Советов в войну, на условиях капитуляции Японии?

Итак, начало конференции было намечено на середину июля. Но где конкретно ее участники должны были встретиться? Сталин передал Трумэну через Хопкинса свое пожелание, что наиболее приемлемым местом мог быть Берлин. А точнее, пригороды этого разрушенного города. Трумэн заметил в беседе с близкими ему людьми, что если Сталин побудил Рузвельта и Черчилля приехать на восток для встречи с ним, то теперь наступила очередь Сталина приехать на запад для встречи с ними. Теперь он согласился прибыть в Берлин. Это означало, что он будет проживать в границах советской зоны оккупации Германии.

Американцы предположили, что ко времени открытия конференции вооруженные силы союзников должны были быть отведены в предназначенные для них оккупационные зоны и секторы в Берлине. Также ожидалось, что будут выполнены следующие договоренности. Бывшая столица Германии переходит под управление межсоюзнической комендатуры; каждый из трех (или четырех) союзников размещает в ней свои военные гарнизоны; открываются свободные шоссейные, железнодорожные и воздушные пути доступа в столицу, ведущие через советскую зону оккупации из западных зон.

28 мая, в тот самый день, когда Трумэн попросил Хопкинса передать Сталину, что он приедет в Берлин 15 июля, президент не ответил на предложения Черчилля отвести вооруженные силы западных союзников в их зоны оккупации еще до конференции. Однако Эйзенхауэр и его штаб докладывали, что, несмотря на благополучное пока еще положение немцев, близилась зима, Германии угрожали голод и болезни, и поэтому было необходимо принять программу помощи для гражданских жителей. Дж. Уайнанту были даны инструкции обратиться с предложением к своим коллегам по европейской консультативной комиссии организовать совместную встречу главнокомандующих четырех зон в Берлине не позднее 1 июня. Они должны были подписать и опубликовать Декларацию о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в стране. Следующим их шагом, по мнению правительства США, должно было стать создание Контрольного совета, который должен был заняться всеми текущими делами Германии. Советское правительство поддержало это предложение. Эйзенхауэр поторопился сообщить британцам и французам о согласии Молотова. Однако он рекомендовал отложить встречу на несколько дней, чтобы лучше к ней подготовиться.

Эйзенхауэр обратился за инструкциями (2 июня), так как предвидел, что одним из вопросов, предложенных к рассмотрению на планируемой встрече главнокомандующих в Берлине, будет вопрос о времени начала вывода американских войск из советской зоны оккупации. Возможно, русские поставят образование Контрольного совета, работающего на постоянной основе в Берлине, в зависимость от вывода войск. Любое промедление с его образованием могло вызвать негативную реакцию общественности. Эйзенхауэр подчеркнул, что он до сих пор не получил инструкций по выводу войск. Было бы крайне желательным, чтобы американский и британский главнокомандующие получили бы их до встречи в Берлине.

Объединенный комитет начальников штабов, с одобрения Трумэна, поставил Эйзенхауэра в известность, что не следует выдвигать требование о передислокации войск до начала работы Контрольного совета и до занятия секторов в Берлине. Если русские зададут этот вопрос, то им следует ответить, что эта проблема должна решаться на Контрольном совете. Если будет задан вопрос о времени передислокации вооруженных сил США, то Эйзенхауэру следует ответить, представив это как собственное мнение, что все будет зависеть от военной необходимости.

5 июня четыре главнокомандующих встретились в Берлине, где подписали Декларацию о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в отношении Германии.

Затем маршал Жуков, советский главнокомандующий, спросил, имеются ли какие-либо предложения по повестке встречи. Эйзенхауэр предложил: «Необходимо учреждение Контрольного совета». Жуков ответил отказом. Он сказал, что это невозможно, пока американские войска не будут выведены из районов в советской зоне оккупации, которые они занимают незаконно. «Почему же тогда, — сказал Эйзенхауэр, — не обсудить оба этих вопроса?» — «Нет, — ответил Жуков. — Я не могу обсуждать первый вопрос, пока не решен второй». Он заявил, что не намерен рассматривать предложение Эйзенхауэра, пока все вооруженные силы союзников в Германии не будут размещены в своих зонах оккупации или, по крайней мере, пока не будет определена дата этой передислокации. И, добавил он, пока не будет разделен на секторы Берлин, включая установление границ французской зоны.

Это означало, что Контрольный совет не мог немедленно начать свою деятельность. Это означало, что в течение ближайших решающих недель не будет создана совместная организация для контроля над Германией и не будут поставлены задачи для всех трех сторон для установления необходимых связей с побежденными немцами.

Эйзенхауэр доложил Объединенному комитету начальников штабов, что он считает необходимым для американского правительства пойти навстречу советским властям в обоих этих вопросах еще до начала их совместной работы по формированию Контрольного совета. Он не допускал и мысли о каких-либо изменениях в планах, разработанных для Германии. Возможно, система контроля должна была вылиться в соглашение между тремя западными державами о зонах оккупации плюс об отдельной зоне, управляемой русскими, или даже о четырех отдельных зонах.

Как главнокомандующий, так и его политический советник Роберт Д. Мёрфи полагали, что дальнейшее пребывание американских войск в советской зоне оккупации мало что дает. Хопкинс, сделавший остановку во Франкфурте с целью инспекции, сообщил 8 июня президенту и Маршаллу, что Эйзенхауэр был убежден в том, что неопределенность с датой вывода союзных войск с территории, отведенной русским, несомненно, вызовет у них непонимание относительно действий союзников-американцев. Это и дальше будет препятствовать работе Контрольного совета и принятию совместной программы действий в отношении Германии.

Однако Хопкинс предложил, опираясь, вероятно, на мнения Эйзенхауэра и Маршалла, что в связи с заключенным соглашением о выводе войск американская сторона должна настаивать на получении твердых гарантий со стороны советского руководства в отдельных вопросах. В частности, это касалось необходимости одновременного ввода войск западных союзников в Берлин, а также твердой гарантии неограниченного доступа союзников в Берлин из Франкфурта и Бремена по воздуху, железной дороге и оговоренным в соглашении автострадам.

Американское правительство приняло программу Эйзенхауэра — Хопкинса. Черчилль продолжал хранить молчание, сказав только «поживем — увидим». 12 июня Трумэн прямо заявил премьер-министру, что он не считает возможным затягивать отвод американских войск, используя его в качестве дипломатического оружия. «Если мы и дальше будем выжидать вплоть до намеченной встречи в июле, — сказал он, — наши отношения с Советским Союзом резко ухудшатся». Он передал текст послания, написанного Маршаллом, которое намеревался отослать Сталину. В нем подчеркивалось, что он готов отдать приказ об отводе всех американских войск в Германии в американскую зону оккупации к 21 июня, согласовав его со всеми командующими. Одновременно с этим в Берлине размещались гарнизоны войск союзников и обеспечивался свободный доступ в город по воздуху, железнодорожным и автомобильным путям из Франкфурта и Бремена; ставились также задачи командующим низового уровня по демаркации оккупационных зон для Австрии и Вены.

Впоследствии Черчилль вспоминал, что это известие «прозвучало для меня подобно похоронному звону, но у меня не оставалось иного выбора, чем принять это как должное». Особенное беспокойство вызывали у него условия, предложенные для Австрии и Вены. Как он сказал об этом Трумэну, не думает, что Сталин уполномочит советского главнокомандующего в Австрии разрешить австрийский вопрос, который имел не меньшую значимость, чем вопрос с Германией. Почему бы, предложил Черчилль, не принять для Австрии и Вены те же условия соглашения, что и для Германии? Он хотел иметь уверенность в том, что русские, оккупировавшие часть британской зоны в Австрии, будут выведены в одно и то же время вместе с американскими и британскими войсками из советской зоны оккупации в Германии.

Комментарий Лихи отражает имевшие место расхождения в военной стратегии: «Действия Черчилля, согласившегося с выводом наших войск, были совершенно неожиданными. Его принятие решения президента после настойчивых британских требований, чтобы мы оставались в советской зоне оккупации, говорило мне о том, что, возможно, великий англичанин уже не столь физически здоров, как прежде. Это было не в его характере и противоречило его прежним поступкам, он не привык так легко сдаваться, даже когда был явно не прав, так же как и в данном случае».

Трумэн принял предложение Черчилля. Послание Сталину было отправлено. Черчилль дал знать Маршаллу, что готов отдать соответствующий приказ Монтгомери.

Сталин озадачил и Трумэна, и Черчилля своей просьбой отложить все предлагаемые мероприятия до 1 июля. Он объяснял это тем, что Жуков нужен в Москве для подготовки парада и поэтому не вернется в Берлин до конца месяца. Он также заметил мимоходом, что Берлин еще не очищен от мин. Были ли это реальные причины, или же требовалось время незаметно вывезти «военные трофеи» из Восточной Германии и Берлина? Сталин также подчеркнул, что демаркация границ зон оккупации в Австрии не может начаться, пока Жуков не вернется в Берлин. И если американское и британское правительства хотят начать перемещение своих войск в обеих странах одновременно, то им лучше поторопиться и заключить соглашение с советским правительством о зонах оккупации в Австрии (включая и ту зону, в которой должны были быть размещены французские войска) и о секторах в Вене. Было очевидным, что Сталин был готов бороться за допуск советских войск в Вену.

Объединенный комитет начальников штабов издал приказы для Эйзенхауэра и Монтгомери быть готовым к передислокации войск из советской зоны оккупации в Германии и для Александера о передислокации его войск в британскую зону в Австрии. Начало перемещения войск было намечено на 1 июля.

План для Германии выполнялся согласно принятому графику. Все американские и британские войска были отведены в свои зоны оккупации, а их гарнизоны размещены в их секторах в Берлине к 4 июля. Но ввод войск в зоны оккупации в Австрии был отложен.

На следующий день после отправки послания Сталину Эйзенхауэр попросил генерала Дина дать разрешение на отправку в Берлин большой группы работников для подготовки конференции и проведения консультаций с представителями Жукова. Перед ней стояли две задачи: обговорить условия для проживания и работы американской делегации во время конференции и подготовить вступление американских войск в Берлин, обеспечить их снабжение и безопасность. Британская миссия имела те же задачи. Советское Верховное командование ответило, что не имеет никакого смысла этой группе работников приезжать в Берлин вплоть до конца июня, так как только Жуков мог исполнить их требования.

Однако Эйзенхауэр вежливо возразил: на подготовку как встречи, так и ввода войск в Берлин осталось столь мало времени, что проведение всех этих мероприятий стоит под вопросом. Послов Гарримана и К. Керра в Москве попросили обратиться в советское Министерство иностранных дел. Вышинский выступил с заявлением, что нет повода для беспокойства, так как подготовка к конференции резко ускорится после возвращения Жукова в Берлин. Гарриман выразил сомнение в этом. Если не удастся немедленно направить в Берлин дипломатических работников для начала подготовки к конференции, предупредил он, то в таком случае президент сочтет необходимым отложить ее проведение. 21 июня пришло сообщение, что его просьба была удовлетворена и что советское командование в Берлине окажет содействие в подготовке конференции. Однако в ответе Вышинского Гарриману содержался открытый упрек. Он утверждал, что «советское правительство ни в коей мере не собирается ограничивать свободу американской прессы. Однако оно считает необходимым привлечь внимание американского правительства к тому факту, что в Советском Союзе имеется своя пресса, которая в состоянии дать соответствующий ответ такому роду заявлений прессы Америки».

Американские и британские представители были приняты русскими в Берлине. У них не возникло никаких проблем при создании необходимых условий для работы ее участников и в принятии необходимых мер безопасности. Были отданы распоряжения для размещения военных гарнизонов союзников, которое должно было начаться в первых числах июля. Однако никто не взял на себя ответственность проведения переговоров об организации свободных путей доступа в Берлин с запада. Этот вопрос так и остался нерешенным после того, как были подписаны другие соглашения по Германии. Берлин оказался в полной изоляции в глубине советской зоны оккупации.

Объединенный комитет начальников штабов продолжал считать поддержание свободных коридоров доступа в Берлин чисто военной задачей. По ним шло снабжение гарнизонов союзников всем необходимым. Они не смогли предвидеть, что западным союзникам также придется поставлять в город продовольствие, уголь и прочее сырье для обеспечения жизнедеятельности немецких граждан города. Поэтому-то и не было поддержано предложение политика-республиканца Уайнанта о включении в соглашение о зонах оккупации, разработанное европейской консультативной комиссией, особого положения о подъездных путях в город. Было решено, что будет целесообразнее подождать до окончания войны, чтобы понять, какими автомобильными и железнодорожными путями и с какой интенсивностью движения можно будет воспользоваться. Обладая столь надежной информацией, военное командование после взятия Берлина сможет, как оно считало, наладить поставки по отдельным транспортным путям.

Трумэн, как уже говорилось, включил в принятый план о перемещении войск в Германию и Австрию, который он предложил Сталину 14 июня, требование о «предоставлении свободного доступа из Франкфурта и Бремена в Берлин вооруженным силам США по воздушным маршрутам, железнодорожным и автомобильным путям». Черчилль выступил с подобным обращением разблокировать транспортные пути из британской зоны оккупации. Сталин, отложивший переговоры до июля, не ответил на эти предложения, заставив союзников предположить, что выполнение подобных договоренностей будет считаться само собой разумеющимся.

В своей объемной директиве, направленной 25 июня Эйзенхауэру, касавшейся передислокации американских и британских войск в соответствующие зоны оккупации в Германии и Австрии и в секторы в Берлине, Маршалл высказался в том смысле, что не было необходимости в конкретных отсылках на право транзита в Берлин и Вену. Договоренности должны были быть достигнуты в процессе переговоров с советскими командующими; при этом было бы желательным, чтобы генерал Дин имел подтверждение от штаба советских войск.

25 июня Вышинский заявил Гарриману, а двумя днями позднее Антонов — Дину, что Жуков уполномочен обсуждать вопросы свободного доступа союзных войск в Берлин с генералом Клеем (заместителем Эйзенхауэра в Берлине) и генералом Уиксом (от Великобритании). Дин рассчитывал, что переговоры не потребуют особых усилий и соответствующее соглашение будет достигнуто. Встреча с маршалом Жуковым была назначена на 29 июня.

Накануне Эйзенхауэр через маршала авиации Теддера передал в штаб-квартиру американских войск в Берлине краткий перечень просьб американцев и британцев, сопроводив просьбой вручить их лично маршалу Жукову. Среди основных требований было: во-первых, немедленно и без всяких ограничений разрешить использовать отдельные автомобильные дороги, ведущие с запада в американский и британский секторы Берлина, включая право ремонта дорожного полотна и мостов; во-вторых, предоставление такого же разрешения использовать отдельные железнодорожные линии, проводить их ремонт и осуществлять контроль состояния подвижного состава самими американскими и британскими железнодорожными бригадами, а также немецкими железнодорожниками под надзором британцев. В-третьих, разрешить неограниченное воздушное сообщение между американской и британской зонами оккупации, а также между аэродромами Штаакен, Темпельхоф и Гатов в районе Берлина, с максимальным использованием первых двух. И в-четвертых, заключить соглашение, предусматривающее отмену пограничного и таможенного контроля на всех наземных, железнодорожных и воздушных путях. Короче говоря, американские и британские власти хотели, чтобы им была предоставлена почти неограниченная свобода действий в перевозке грузов через восточную зону в Берлин и из него, используя все виды транспорта.

Как выяснилось на следующий день, русские согласились удовлетворить значительно меньше требований, чем было предъявлено им союзниками. Более того, они были склонны рассматривать свое разрешение, скорее, как привилегию. Жуков оспорил правомочность тех или иных просьб, встретившись с Клеем и Уиксом. Это касалось в первую очередь права неограниченного использования двух шоссейных дорог, трех железнодорожных линий и двух воздушных путей. Он заявил, что все эти транспортные маршруты пересекают линии коммуникаций русских и будет трудно осуществлять их охрану.

По его мнению, одного шоссе и одной железной дороги будет вполне достаточно для транспортировки войск и снабжения небольших гарнизонов американцев и британцев в Берлине — общей численностью около 50 тысяч личного состава. Надо заметить, что члены семей военнослужащих, которые могли приехать вместе с ними, не принимались во внимание. Жуков считал, что одна автомобильная и одна железная дорога, шедшие из Берлина через Магдебург, вполне удовлетворят запросы американских и британских вооруженных сил; и это будет весьма экономным делом, поскольку обе эти дороги сходились у Магдебурга. Однако, сказал он, если американцам и британцам не понравится этот путь, «его можно изменить». Клей объяснил необходимость иметь в распоряжении несколько дорог, так как американская зона оккупации распространялась на юго-запад Германии, но использовала она для снабжения порт Бремен на северо-западе страны, а ее административный центр был в Берлине. Жуков, однако, не мог выйти за рамки полученных им приказов.

Таким образом, Клей и Уикс были вынуждены согласиться использовать единственную дорогу, ведущую через Магдебург (в Хельмштедт, на границе между Восточной и Западной Германией), при условии что транспортный коридор не может быть отменен без предварительного согласования и что мост у Магдебурга будет перестроен с использованием американских материалов и российской техники. Было также решено, что американцы и британцы будут совместно пользоваться автобаном, идущим из Ганновера через Магдебург в Берлин. Клей, соглашаясь на это, не последовал совету генерала Паркса, командира американской передовой группы, твердо отстаивать требование использовать также более короткий южный путь из Берлина во Франкфурт через Галле. Но он оставил за собой право снова поднять этот вопрос в Контрольном совете, если эта единственная дорога окажется не в должном состоянии. Жуков ответил на это согласием — все договоренности между нами могут быть изменены.

Клей и Уикс также решили, что на данном этапе не следует отказываться от столь необычного предложения об одном основном воздушном маршруте из Берлина в Магдебург, который имел одно ответвление в юго-западном направлении из Магдебурга на Франкфурт, а второе в западном — на Ганновер. И это несмотря на то, что этот воздушный путь не удовлетворял ни американцев, ни британцев. Только в ноябре они смогли получить согласие советских коллег по Контрольному совету подписать документ, разрешающий использовать три 20-мильных воздушных коридора между Западной Германией и Берлином, полеты по которым могли осуществляться без предварительного оповещения.

Что касается аэродромов в районе Берлина, союзникам пошли навстречу. Американцы могли использовать и контролировать летное поле в Темпельхофе. Во время проведения конференции американцы и британцы получили возможность совместно использовать аэродром Гатов (который Жуков называл самым лучшим), а после ее завершения его передали британцам, в чьем секторе он размещался согласно советским картам. Когда Уикс заявил, что на британской карте его расположение указано неправильно и что он рассчитывал на возможность использования аэродрома Штаакен, Жуков согласился, что этот вопрос может быть рассмотрен позже или правительствами их стран, или на Контрольном совете.

Всем было понятно, что американцы и британцы имеют полное право использовать эти воздушные пути и аэродромы без каких бы то ни было ограничений, устанавливать собственные правила их эксплуатации и, кроме обязательства заранее ставить в известность о планируемых рейсах, были свободны от исполнения всех других формальностей. Американцы, несомненно, были твердо уверены, что все их военные грузы, перевозимые по автомобильным и железным дорогам, не будут проходить через пограничный и таможенный контроль, но будут, как обычно, проверяться военной охраной русских солдат.

Эти временные дорожные правила и правила проезда в Берлин не были прописаны ни в одном официальном соглашении. Единственно возможным объяснением этому могло быть принятое самостоятельно Клеем и Уиксом решение. Они посчитали, что внесение правил в договор может затруднить в будущем их возможные изменения и дополнения. Другое объяснение заключалось в том, что потребовались бы в таком случае длительные согласования, а передислокация войск в Берлин должна была начаться уже через два дня.

Тем временем переговоры об окончательной демаркации границ оккупационных зон в Австрии между участниками европейской консультативной комиссии все еще продолжались. В результате к советской зоне отошла часть Верхней Австрии к северу от Дуная, а в других своих частях она несколько уменьшилась и в итоге стала включать в себя Вену и пограничные с Венгрией и Чехословакией районы. Американцы заняли землю Зальцбург и сектор Верхней Австрии к югу от Дуная; этот район примыкал к американской зоне оккупации в Германии. Британские войска заняли большую часть Каринтии и землю Штирия на юге, простиравшуюся вдоль границ Италии и Югославии. Французская зона была в Тироле и Форарльберге и проходила вдоль северной границы с Италией и границы со Швейцарией, имея связь с ее зоной оккупации в Германии. Подобный раздел был разумным решением. Но прежде чем вывести свои войска из секторов британских и американских оккупационных зон, советское правительство настаивало не только на официальной ратификации соглашений о зонах оккупации и контроля в Австрии, но также на окончательном соглашении о границах секторов в Вене.

Было общепризнанным мнением рассматривать столицу, хотя и разделенную на секторы, как единую административную единицу под управлением совета четырех держав, как это было сделано в отношении Берлина. Однако союзники не определились окончательно с границами столицы. Площадь ее сократилась, когда пришли к единому решению, что центр столицы (внутренний город) должен находиться под общим управлением. Настойчиво западные правительства проводили свою мысль о том, что каждая из четырех стран, оккупировавших Австрию, должна иметь и пользоваться без ограничений своим аэродромом, и столь же настойчиво советское правительство утверждало, что одного аэродрома вполне достаточно для обслуживания всех стран.

Первоначально намеченная дата 1 июля для одновременной передислокации всех войск прошла. Советское Верховное командование подтвердило свой отказ разрешить западным союзникам разместить свои воинские части в соответствующих оккупационных зонах и войти в Вену. Представитель Великобритании в европейской консультативной комиссии пригрозил прервать все переговоры по вопросу Австрии, пока советские власти не станут более сговорчивыми. Вслед за этим русские пошли на компромисс: один аэродром (Тульн-ан-дер-Донау) выделялся для американских войск, один (Швехат) — для совместного использования британскими и французскими войсками. Подобное предложение было принято. Соглашение было подписано в Лондоне 9 июля ad referendum, в то время как президент и государственный секретарь были на пути в Потсдам. Возможно, именно по этой причине американцы подписали его с опозданием. Произошло так, что Черчиллю и Трумэну сразу после прибытия в Германию сообщили новость, что их войска все еще не допущены в Вену. Это был наглядный пример советской политики непреклонности.

Советской стороне было предоставлено право выбрать подходящее место для проведения конференции. Поскольку столица Берлин лежала в развалинах, выбор пал на район Потсдама Бабельсберг в 20 километрах к юго-западу от Берлина. Здесь у каждой делегации было свое место для проживания и работы. Заседания конференции проходили во дворце Цецилиенхоф. Стены зала заседаний были оклеены обоями, украшенными узорами из цветов с гуляющими между ними фазанами. Это понравилось советским гостям. Но в обеденном зале висела картина с изображением корабля, над которым нависала мрачная туча. Изображение сочли мрачным предзнаменованием. Поэтому вместо тучи декораторы нарисовали сияющую звезду. Руководитель советского пресс-центра в Потсдаме объяснил репортерам, что звезда символизирует русско-американское единство, так как присутствует в геральдике обеих стран.

Письма и воспоминания видных политических деятелей Запада, принявших участие в конференции, оставляют впечатление, что выбор места встречи в советской зоне, возможно, сказался на их будущем отношении к Советскому Союзу. Они испытали подавленное чувство, столкнувшись с деспотическими и жесткими методами, с помощью которых управляли своей территорией в Германии. Это было их первое нелицеприятное знакомство с повседневной практикой советского режима. Насколько были отличны порядки в их странах от того, с чем они столкнулись здесь, они поняли, покидая конференцию.

Часть четвертая

«Терминал»: конференция в Потсдаме

Глава 22

Подготовка к конференции и ее участники

Даже когда уже стала известна дата начала конференции, американские и британские представители все еще изучали основные ее темы, предложенные для обсуждения.

29 мая правительство Великобритании передало Государственному департаменту США свою программу конференции. Черчилль пытался довести до сведения Трумэна идею, что в действительности еще ничего не согласовано в их подходах. Но некоторые проблемные вопросы в британском списке были обозначены.

14 июня, когда Грю сообщил президенту точку зрения Госдепа на британские предложения, он прокомментировал это так: «В то время как в общем отношение Черчилля к основному вопросу не вызывает возражений и связано с рядом проблем, требовавших скорейшего разрешения, форма его подачи, я полагаю, неудачна. Программа Черчилля составлена таким образом, что она производит впечатление, скорее, переченя жалоб на советское правительство, которое вряд ли адекватно отнесется к предстоящей встрече. Вероятно, он хотел получить отзыв о нем, прежде чем показать его маршалу Сталину».

Подготовка к конференции в США задержалась, поскольку госсекретарь Стеттиниус был в Сан-Франциско. Поэтому 30 июня исполняющий обязанности госсекретаря Грю, не дожидаясь возвращения Стеттиниуса, незамедлительно выслал президенту проект американского заявления по повестке дня конференции и его копии — Лихи и Бернсу. Также требовалось получить заключение по многим важным вопросам от Объединенного комитета начальников штабов.

Три значительных различия имелось между целями американских дипломатов и британских официальных лиц. Американцы придавали наибольшее значение предварительным переговорам о мирном урегулировании. Британцы намеревались достичь соглашений на основе проводившихся дискуссий о текущей ситуации. На предстоящей конференции американцы хотели избежать принятия решений по территориальным спорам. Они полагали, что оптимальным решением было бы передать дела подобного рода на рассмотрение Совета министров иностранных дел, международного органа, который еще предстояло сформировать. Британцы не могли и не хотели ждать. Американцы предполагали, что будет уделено внимание принятию программы для разгромленной Японии. В намерения британцев не входило рассмотрение каких-либо проблем Дальнего Востока, за исключением военных задач. Эту тему, по их мнению, должны были затронуть американцы. Не прозвучало никакого упоминания об атомной бомбе, которую должны были взорвать во время начала работы конференции.

После обмена комментариями по предложениям разных сторон американское и британское правительства к 11 июля сообщили советскому правительству, какие темы они были готовы обсуждать. Президент и премьер-министр дали понять, что их список дел, намеченных к рассмотрению, не является единственным и обязательным. Оба высших лица заявили, что они готовы вести переговоры на любые темы, которые может поднять советская сторона.

Советское правительство не возражало ни против одного пункта повестки, касавшейся деловых отношений, и оно не представило соответствующую программу. Сталин только после приезда в Потсдам собирался сказать о тех делах, которые, как он считал, стоило обсудить.

Интересы трех ведущих прибывших в Потсдам держав были различны. Правительство Великобритании надеялось в первую очередь обсудить тревожную ситуацию в Европе и вокруг нее. Правительство США понимало, что возникшие в связи с этим проблемы сделали необходимым созыв конференции, но оно намеревалось прежде всего воспользоваться представившейся возможностью для объединения усилий союзников в целях успешного завершения войны на Дальнем Востоке и для подготовки мирного соглашения. В планы советского правительства входило решение самых различных вопросов.

Возможно, вследствие всех этих причин главы трех держав не стремились к достижению общей цели. Каждая из них, казалось, пыталась сыграть на проблемах других участников конференции, а не оказать дружескую поддержку.

Лорд Галифакс, британский посол в Вашингтоне, тонко прочувствовал линию поведения американцев на конференции и так охарактеризовал ее в сообщении Черчиллю от 7 июля: «Я убежден, что Трумэн искренне желает сотрудничать с нами, как в долгосрочном плане, так и при решении ближайших задач. Я думаю, что тактика американцев в отношениях с русскими заключается в том, чтобы выказать полное понимание намерению русских с ними сотрудничать. Я также ожидаю, что американцы, сотрудничая с нами, будут более ответственно относиться к аргументам, указывающим на опасность экономического хаоса в европейских странах, чем к заявлениям об угрозах со стороны ультралевых правительств или к распространению идеологии коммунизма. Они проявляют некоторую нервозность в отношении моей картины Европы (несмотря на факты). Для них она место столкновения идей, в которой советское и западное влияние враждебны и конфликтуют друг с другом. В глубине души у них все еще теплится подозрение, что мы хотим поддерживать правые правительства и монархии ради их блага. Это вовсе не означает, что они не будут готовы встать в один ряд с нами в борьбе против русских, когда в этом появится необходимость. Но они проявляют особую осторожность и исполняют, или желают показать, что исполняют, посредническую роль между нами и русскими».

Этим своим размышлениям Галифакс, безусловно, нашел бы подтверждение, если бы ознакомился с рекомендациями информационного бюллетеня Госдепа за июль, в котором содержался анализ политики Великобритании. Он начинался отрывком из письма Объединенного комитета начальников штабов от 16 мая 1944 г., адресованного госсекретарю: «Наибольшая вероятность возможного конфликта между Британией и Россией может возникнуть в результате попыток той или иной стороны усилиться за счет территориальных приобретений в Европе в ущерб потенциальному сопернику. Принимая во внимание врожденную подозрительность русских, представить им для ознакомления договор между Британией и нами еще до проведения консультаций с русскими означало бы вызвать целую цепь событий, которые привели бы к ситуации, избежать которой нам было просто необходимо».

Далее в информационном бюллетене говорилось: «Однако следует признать, что русские зашли уже слишком далеко и создали эффективную сферу влияния в Восточной Европе. Наша позиция относительно британской сферы влияния в Западной Европе должна зависеть от того, насколько нам станут ясны дальнейшие намерения Советского Союза. Тем временем задачей нашей политики должно было стать противодействие дальнейшему распространению сфер влияния наших соперников, как русских, так и британцев… Мы должны сосредоточить наши усилия на сглаживании острых углов в отношениях с Великобританией и Россией и способствовать развитию трехстороннего сотрудничества, от которого зависит прочный мир».

Не то чтобы американские чиновники не знали о советских попытках расширить сферу своего контроля и влияния или были равнодушны к ним. Как было сказано в другом месте этого же информационного бюллетеня: «Русские предприняли шаги к усилению своего контроля над Восточной Европой. Они заключили двусторонние договоры о сотрудничестве с поляками в Люблине (несмотря на наши возражения), с правительствами Югославии и Чехословакии. Они предприняли односторонние действия по формированию правительства Австрии, действовали независимо в Румынии, Болгарии и Венгрии, не проводя консультаций с американскими и британскими представителями в этих странах. Отдельное экономическое соглашение было заключено с Румынией, которое сделало возможным осуществление советского контроля над румынской промышленностью и которое прервало торговые связи Румынии с остальным миром. Русские отказались от американо-британских предложений о проведении открытого обсуждения политической ситуации в Румынии и выборов в Болгарии. Эти действия противоречат Крымской декларации о свободной Европе, причем Большая Тройка согласилась объединить свои усилия и помочь освобожденным народам решить их насущные политические и экономические проблемы при помощи демократических методов. Восточная Европа в действительности представляет собой советскую сферу влияния».

Другие материалы информационного бюллетеня отражали мнение, что роспуск Коммунистического интернационала (Коминтерна) не имел никаких последствий; фактически ни одна из его бывших секций не перестала существовать, но продолжала активно действовать. Иностранные члены коммунистических партий, связанные с Коминтерном, появились в роли ведущих политических деятелей в своих собственных странах; все они были послушны и лояльны советскому правительству. Все они вошли в единый Народный фронт и делали все возможное, чтобы воспользоваться существовавшим положением Европы после окончания разрушительной войны, используя все ее беды в собственных целях. Однако желание договориться все же присутствовало.

Британские официальные лица сожалели об отказе американцев принять участие в выработке общей политической линии. Большинство из них разделяли мнение Черчилля, что намерения Советов имели угрожающий характер и что любые шаги примирения со стороны Кремля были обычным притворством. Советские правители были убеждены, что основная цель британского правительства — окружить Советский Союз кольцом враждебных государств и самим воспользоваться плодами победы. Хотя русские не приписывали ту же цель американскому правительству, они считали, что американцы вряд ли в том или ином спорном вопросе выступят против Британии. Русские рассчитывали на возможность захвата и удержания наиболее желаемых территорий, а не на договоренности.

Президент Трумэн, отправляясь в Потсдам, был настроен на обычную будничную работу, в отличие от Рузвельта, который перед встречей в Тегеране и Ялте осознавал все величие исторического события. Внутреннее состояние Трумэна нашло отражение в двух письмах, отправленных им матери. 3 июля он писал: «Я еду, чтобы встретиться с Черчиллем и Сталиным, и мне предстоит тяжелая работа. Я должен взять с собой смокинг, фрак, пальто проповедника, цилиндр, котелок, каску да и другие различные вещи… Не хотел бы я никуда ехать, но это необходимо, и уже невозможно это остановить». А 12 июля, находясь на борту крейсера, на пути в Потсдам, он заметил: «Хотел бы я, чтобы эта поездка уже завершилась. Терпеть ее не могу. Но она необходима».

Черчилль был мрачен, когда покидал Даунинг-стрит, размышляя о предстоящих разочарованиях и отказах и будучи не уверенным в итоге выборов. Испытывая глубокий пессимизм, он предрекал, что Сталин «сделает несколько важных предложений… на конференции, и не следует исключать, что по крайней мере два из них будут представлены как fait accompli[1]». Но эти далеко не радужные перспективы не могли помешать ему в принятии великих решений.

Сталин, хотя и испытывал недомогание, ожидал начала конференции с чувством спокойной уверенности. Война в Европе выиграна, приобретения, к которым он стремился, уже почти в его руках; и он был абсолютно уверен, что обретет все, что хотел, и на Дальнем Востоке.

Черчилль и Сталин были хорошо осведомлены о сложившемся положении дел, которое предстояло обсудить на конференции. Однако Трумэну еще только предстояло ознакомиться со всеми накопившимися проблемами. Все дела были распределены по тематике и помещены в отдельные папки для удобства ознакомления с ними. Была представлена история каждого вопроса и официальная точка зрения США на него, а также были приложены рекомендации. Все то время, когда готовили эти материалы, президент отсутствовал в Вашингтоне. Все они ждали его в корабельной каюте. «Портфель был набит материалами о прошлых конференциях и готовыми предложениями, которые я должен был озвучить», — вспоминал позднее президент. Впервые он получил возможность ознакомиться с этой информацией во время рейса, и воспользовался он ей в присущем ему стиле. Он попытался отыскать простейшие варианты, которые могли привести к быстрым решениям. Большое количество дел не помешало ему встретиться с журналистами и беседовать в неформальной обстановке с друзьями, которые сопровождали его в поездке. За обедом устраивались концерты; работал кинотеатр и игорный зал. «В общем, — писал он своей семье, — морское путешествие оказалось самым приятным мероприятием, давшим возможность хорошо отдохнуть». 13 июня, когда крейсер уже приближался к берегам Европы, президент обговорил с Бернсом и Лихи окончательную повестку конференции с американской стороны, и кратко в письменной форме были запротоколированы вопросы, которые намеревалась поставить американская делегация.

Бернс занял пост госсекретаря всего лишь за несколько дней до отплытия. Он уже был в курсе основных проблем, которые предстояло обсудить на конференции. О других, не столь значимых, он был осведомлен в меньшей степени. Но в процессе длительных заседаний, работая вместе с коллективом своих помощников, ежедневно он приобретал необходимый опыт.

В американскую делегацию не вошел Гарри Хопкинс, который тесно сотрудничал с Рузвельтом в Каире, Тегеране и Ялте. Он тяжело болел. Президент намеревался взять с собой Стеттиниуса, бывшего госсекретаря. Но тот задержался в Вашингтоне, потому что в конгрессе проходили слушания; решался вопрос, следовало ли американскому правительству подписывать Хартию Объединенных Наций.

В отличие от состава тех американских делегаций, которые были направлены в Тегеран и Ялту, большинство гражданских участников делегации в Потсдаме были чиновниками Государственного департамента и Министерства иностранных дел. Кроме того, Бернс взял в свой штат двух человек, которым доверял, — Бенджамина Коэна и Дональда Рассела; первый из них стал его доверенным секретарем. Дэвис, который примирительно относился к действиям русских, занимал второе место рядом с президентом за столом переговоров, однако был всего лишь комментатором происходивших событий. То, что Гарриман предложил свои услуги Трумэну, указывало на намерения президента и госсекретаря для себя лично выработать линию поведения в отношении к русским. У посла в Москве после приезда было не так много обязанностей. Военный министр Стимсон решал особые оперативные вопросы.

Стать членом британской делегации Черчилль пригласил известного политика К. Эттли, лидера Лейбористской партии, входившего в «военный кабинет». Он был близким другом и советником премьер-министра. После консультаций с коллегами в палате общин Эттли принял предложение. Как и Черчилль, он понимал необходимость продемонстрировать миру их единство в вопросах международной политики, которое сохранялось в течение всей войны, и заверил, что, если он выиграет выборы в Великобритании, прежний курс британской политики будет продолжен и останется неизменным.

Все, что можно сказать о советской делегации, так это то, что в ней был Сталин и, как всегда, Молотов, «путеводная звезда».

Черчилль подыскивал в словаре кодовое название для конференции. Он выбрал слово «Терминал». Оно как нельзя лучше, по его мнению, подходило по нескольким причинам. Не означала ли конференция конец гибельного пути, на который Британия вступила в 1939 г.? Разве решения конференции не завершат переход от войны к миру в Европе? И Трумэн, и Сталин считали, что такое название вполне соответствует историческим обстоятельствам. В ретроспективе, однако, оно имело иную коннотацию, иной смысл, чем тот, который вкладывал в него премьер-министр. Конференция не достигла желаемого результата. Скорее, она обозначила завершение политики сотрудничества, которая помогла коалиции союзников достичь победы.

Британский Комитет начальников штабов уже в течение некоторого времени пытался организовать официальную встречу с Объединенным комитетом начальников штабов США. Американцы не хотели быть втянутыми в дискуссию о военном положении в Европе и не были готовы обсуждать военные планы и операции на Тихом океане. Но как только проведение конференции глав государств было намечено на середину июля, было решено, что пришло благоприятное время для встречи двух военных делегаций. Объединенный комитет начальников штабов уже успел выработать свою стратегию на Тихоокеанском театре военных действий.

Британские военные предложили, как и Черчилль Трумэну, американским коллегам остановиться на три-четыре дня в Лондоне до приезда в Потсдам. Но американские начальники штабов не захотели предварительно встречаться с британцами. Они ответили, что если британские начальники штабов намерены обсудить конкретные вопросы еще до начала конференции, то это можно сделать в Вашингтоне; в случае же если не все проблемы будут решены в Потсдаме, то они могут посетить Лондон после конференции.

20 июня Трумэн, по просьбе Маршалла и Хопкинса и принимая во внимание возможную реакцию японцев, попросил Гарримана выяснить, не будет ли Сталин возражать, если он возьмет с собой в Берлин начальников штабов. Сталин ответил, что возражений нет; в действительности их участие в обсуждении военных операций на Дальнем Востоке было бы полезно.

В предварительном списке тем для дискуссий, переданном британскими начальниками штабов, одна была воспринята американцами сдержанно. Это касалось участия русских в войне с Японией. Объединенный комитет начальников американских штабов сомневался в необходимости обсуждать этот вопрос с британскими генералами. В любом случае они не хотели идти на это до переговоров с русскими. В Потсдаме они надеялись рассмотреть вместе с русскими штабистами ход американских операций на Тихом океане и узнать о советских планах. От британцев ожидали, что те примут участие в военных операциях в Южно-Тихоокеанском регионе и в Южной Азии; русские и китайцы должны наступать на Японию с севера и с запада, координируя свои действия с американцами. В военных делах, как и в политических, с окончанием войны в Европе американцы в своих планах больше всего рассчитывали на русских.

Глава 23

Секрет Потсдама

Американцы отправились в Потсдам, обладая секретом, о котором не хотели никому сообщать и не упоминали в своих меморандумах. Они знали, что скоро придет день первого испытания атомного оружия, которое разрабатывалось уже в течение длительного времени.

Военный министр Стимсон, который должен был сразу же принять ответственное решение, если бы испытание прошло успешно, планировал приехать в Потсдам. Президент согласился с тем, что министру следовало быть рядом с ним, когда станут известны его результаты. Кроме того, как сказал Стимсон Бернсу, он хотел ближе познакомиться с задачей, поставленной армии в американской зоне оккупации в Германии и в четырехсторонней администрации.

Стимсон, как и президент, подумывал о возможном использовании S-I (такое обозначение имело атомное оружие) в войне против Японии, и в меньшей степени он задавался вопросом, как это скажется на вопросах, обсуждаемых на Потсдамской конференции. Первым важным следствием было оглашение последнего предупреждения Японии — Потсдамской декларации. Теперь следует рассказать о тех сенсационных сообщениях, пришедших в Потсдам в самом начале конференции, об испытаниях в Нью-Мексико.

Официальное открытие конференции было перенесено с 16 на 17 июля, потому что у Сталина случился легкий сердечный приступ. Трумэн использовал освободившийся день для переезда в Берлин из своей резиденции в Бабельсберге. «В течение двух часов моей поездки, — написал он позднее, — я видел свидетельство большой человеческой трагедии».

Сразу после своего возвращения Стимсон обратился к президенту и Бернсу с сообщением о послании, полученном им от Дж. Харрисона, который был председателем Временного комитета по испытаниям бомбы. Это было первое сообщение о взрыве атомной бомбы в Аламогордо. В зашифрованном донесении сообщалось: «Больной прооперирован этим утром. Окончательный исход еще не известен, но состояние пациента удовлетворительное, лучше, чем ожидалось. Необходим пресс-релиз для местных газет. Доктор [генерал] Гроувз доволен. Он возвращается [в Вашингтон] завтра. Сообщение придет по почте».

Харрисон выполнил свое обещание, отослав второе короткое послание, которое Стимсон получил на следующий день или вечер (17 июля). В нем говорилось: «Доктор Гроувз только что вернулся, полный оптимизма, с известием, что малыш здоров, как и его старший брат. Свет в его взоре различим отсюда [Вашингтон] до Хайхолда [дом Стимсона на Лонг-Айленде, в 250 милях], и я мог слышать его крики, долетавшие отсюда до моей фермы [в 40 милях от Аппервилля, штат Вирджиния]».

Стимсон немедленно обсудил последнюю новость с Бернсом и сообщил ее Черчиллю. Военный министр пометил в своем дневнике, что премьер-министр не слышал о великой новости от британских официальных лиц в Вашингтоне, что он был сильно воодушевлен и что был категорически против передачи русским информации об этом оружии.

На следующий день, 18 июля, Стимсон обсудил с президентом второе послание Харрисона. В своем дневнике он писал о том, что президент был «очень доволен и сильно обрадован вестью от Харрисона».

21 июля, в первой половине дня, курьер доставил лично Стимсону специальное донесение генерала Гроувза. Стимсон назвал его «чрезвычайно важным документом, написанным ясным и хорошим языком, к которому прилагались документы чрезвычайной важности». Он считал его «исчерпывающим и красноречивым свидетельством величайшего успеха испытаний, в результате которых была выявлена огромная разрушительная сила, более мощная, чем мы ожидали от S-I».

Донесение о прошедшем испытании атомной бомбы приводится ниже.

МЕМОРАНДУМ ВОЕННОМУ МИНИСТРУ

(июль 18, 1945)

Тема: Испытание

1. Это не краткое официальное донесение, но попытка кратко изложить то, о чем я бы Вам рассказал, если бы Вы находились здесь после моего возвращения из Нью-Мексико.

2. В 05.30 16 июля 1945 г. в отдаленном секторе базы ВВС Аламогордо, Нью-Мексико, было проведено первое полномасштабное испытание атомной (урановой) бомбы имплозивного типа. Впервые в мировой истории был произведен ядерный взрыв. И какой мощности взрыв! <…> Бомба не была сброшена с самолета, но взорвана на платформе, размещенной на вершине 100-футовой стальной башни.

3. Испытание было успешным и превзошло все возможные ожидания. Основываясь на достоверных данных, я оцениваю выделившуюся при взрыве энергию, эквивалентную энергии взрыва от 15 тыс. до 20 тыс. тонн тринитротолуола; и это по самой скромной оценке. Последствия взрыва были потрясающими. В течение краткого периода времени наблюдался эффект молнии в радиусе 20 миль, который был подобен появлению нескольких солнц в полдень; образовавшийся гигантский огненный шар просуществовал несколько секунд, прежде чем померк. Он имел грибовидную форму и поднялся на высоту 10 тыс. футов. Свет от взрыва был ясно виден в Альбукерке, Санта-Фе, Силвер-Сити, Эль-Пасо и других местах на расстоянии около 180 миль. Звук взрыва был слышен на таком же расстоянии, но в среднем на удалении 100 миль. Вылетело только несколько окон, одно — на расстоянии 125 миль. Образовалось массивное облако, которое резко поднялось вверх, за 5 минут достигнув субстратосферы, на высоту от 41 тыс. до 36 тыс. футов; оно без остановки прошло через слой температурной инверсии на высоте 17 тыс. футов, который, по мнению многих ученых, должен был остановить его. Два дополнительных взрыва произошли в облачном слое вскоре после основного взрыва. В облаке содержалось несколько тысяч тонн пыли, поднятой с земли, и значительное количество железа в газообразной форме. На данный момент мы полагаем, что произошло возгорание железа, когда оно смешалось с кислородом в воздухе, и это вызвало дополнительные взрывы. Наблюдалась значительная концентрация высокорадиоактивных материалов в облаке вследствие реакции ядерного деления.

4. Сформировался кратер, в котором исчезла вся растительность, диаметром 1200 футов с полого сужающимися к центру стенками. В его центре образовалось углубление в виде чаши 130 футов в диаметре и 6 футов глубиной. Материал в кратере представлял собой сильно измельченную, напоминающую пыль, землю. Материал в пределах внешней окружности кратера зеленоватого цвета, и его хорошо видно на расстоянии 5 миль. Сталь, из которой была сделана башня, испарилась. На расстоянии 1500 футов от места взрыва находилась 4-дюймовая железная мачта высотой 16 футов, прочно крепившаяся к бетону оттяжками. Она исчезла без следа.

5. На расстоянии полумили от места взрыва находился массивный стальной испытательный цилиндр весом 220 тонн. Его основание было углублено в бетон. Цилиндр окружала мощная стальная башня высотой 70 футов, с прочно укрепленным бетоном основанием. Эту башню можно сравнить со стальным строительным отсеком в типичном высотном здании в 15–20 этажей и со складской постройкой. На создание башни, по высоте равной 6-этажному зданию, ушло 40 тонн стали. Поперечные связи, используемые для усиления строительных конструкций, были более крепкими, чем при обычных постройках из стали. Отсутствие капитальных стен у постройки снижало эффективность взрыва при воздействии на рабочую поверхность. Взрыв сорвал башню с основания, перекрутил и отбросил ее; и она осталась лежать на земле. Последствия взрыва указывали на то, что на таком расстоянии незащищенные стационарные стальные постройки и каменные здания непременно будут разрушены… Я уже больше не считаю, что Пентагон — это безопасное укрытие от такой бомбы. Здесь прилагаются изображение башни до взрыва и фотография, что осталось после него. Никто из нас не предполагал, что она будет разрушена.

6. Облако поднялось на большую высоту — сначала в форме шара, затем гриба; далее оно превратилось в высокую колонну, в форме каминной трубы; а потом было разнесено ветром в разных направлениях и на разных высотах. Из него выпала пыль и радиоактивные материалы на обширной территории. Их исследовали медики и ученые при помощи различных инструментов для проверки их радиоактивного воздействия. В то время, когда радиоактивность на земле здесь и там была достаточно высока, ни в одном месте она не достигла концентрации, которая потребовала бы эвакуации населения. Радиоактивные материалы в небольших количествах рассеялись на расстоянии 120 миль. Измерения продолжаются для получения соответствующих данных, которые помогут защитить интересы правительства в случае выдвижения в будущем судебных исков. В течение нескольких часов меня сильно беспокоила сложившаяся ситуация.

7. В отдалении до 200 миль были установлены наблюдатели для проверки последствий взрыва, измерения радиоактивности, оценки ущерба собственности и реакции населения. Хотя окончательные результаты проверки еще не получены, мне известно, что ни один человек не пострадал и не был нанесен урон чьей-либо собственности вне границ административного района. Как только будут проверены все многочисленные данные, появится возможность провести полные технические исследования.

8. Долгосрочные метеорологические прогнозы указывали на то, что наутро 17 июля, время начала испытаний, должна была установиться благоприятная погода и продолжаться в течение 4 дней. Это было, если верить нашим прогнозистам, почти стопроцентное утверждение. Прогноз погоды на утро 16 июля был не столь определенным, он был верен процентов на 80. В ночи разразились грозы, постоянно били молнии по всему району. Испытание должно было начаться в 04.00 часов, и на протяжении всей ночи поступали обращения от ученых отложить его из-за плохой погоды. Такая отсрочка могла привести к искажению данных испытания вследствие сложности повторной настройки механического оборудования. К счастью, мы отвергли предупреждения. Мы сохраняли спокойствие и бодрствовали всю ночь, надеясь на благоприятную погоду. Нам пришлось отложить начало испытания на полтора часа и назначить его на 5 часов 30 минут. Это было за полчаса до восхода солнца.

9. Вследствие плохой погоды наши два самолета наблюдения В-29 не смогли в назначенное время вылететь с базы Киркленд-Филд в Альбукерке; а когда они наконец поднялись в воздух, им не удалось выйти на цель из-за густой облачности и частых гроз. Выполнить принятый план наблюдений не было возможности, и, хотя люди в самолетах увидели взрыв на расстоянии, они не были вблизи него, как если бы это произошло в условиях реальной боевой обстановки. У нас нет причин предполагать, что мы могли бы потерять самолет в таком случае, хотя мы и не можем гарантировать его безопасность.

10. Еще до 11.00 часов со всего штата стали поступать сообщения в альбукеркское Ассошиэйтед Пресс. Проверенные военными цензорами новостные сообщения мы ограничили краткими свидетельствами людей, не связанных с нашим проектом, и разместили их в местных газетах. В одной заметке говорилось о слепой женщине, которая увидела свет.

11. Бригадный генерал Томас Ф. Фаррел находился на наблюдательном пункте в укрытии в 10 тыс. ярдах к югу от точки взрыва. Вот его впечатления.

«Обстановка в укрытии была настолько драматичной, что ее не передать словами. Вне и внутри укрытия находились до двадцати человек, занятых последними приготовлениями к взрыву. Это были: доктор Оппенгеймер, директор, вынесший на себе всю тяжесть научных исследований по разработке оружия из сырьевых материалов, полученных в Теннесси и Вашингтоне, и его ближайшие помощники — доктор Кистяковский, который работал над особыми взрывчатыми веществами; доктор Бейнбридж, который наблюдал за подготовкой к испытанию; доктор Хаббард, эксперт по погоде, и другие. Кроме них было несколько солдат, два-три армейских офицера и один военно-морской офицер. Укрытие было заставлено большим количеством оборудования и радиоустановками.

В течение двух полных лихорадочной деятельности часов, предшествовавших взрыву, генерал Гроувз оставался с директором, повсюду сопровождая его и поддерживая. Каждый раз, когда директор был готов буквально взорваться из-за какой-либо непредвиденной ситуации, генерал Гроувз брал его под руку и выводил на прогулку под дождь, успокаивая его и уверяя, что все будет хорошо. За двадцать минут до часа „Х“ генерал отбыл к себе в Бейс-Кэмп [почти в 10 милях от места взрыва]. Во-первых, потому, что там было наилучшее место для наблюдения, и, во-вторых, вследствие нашей общей привычки, что ни он, ни я не должны находиться рядом друг с другом в ситуациях, когда имелся элемент опасности, которая существовала в обоих местах.

Сразу после того, как генерал Гроувз уехал, начался отсчет времени до взрыва. По радио он передавался другим группам, участвующим в испытании. По мере того как уходило время и минуты сменялись секундами, напряжение все более возрастало. Каждый в этом помещении знал об ужасной мощности испытываемого вещества, которая вот-вот проявит себя. Ученые чувствовали, что их расчеты должны быть верны и бомба обязательно взорвется, но все равно у каждого в глубине души все еще оставалось явное сомнение. Чувства многих можно было выразить фразой: „Верую, Господи, помоги моему неверию“. Мы входили в область неизведанного, и мы еще не осознавали, к чему это может привести. Можно было уверенно сказать, что большинство там присутствовавших — христиан, иудеев и атеистов — горячо молилось. И молилось усерднее, чем когда-либо прежде. Если взрыв будет успешным, то будут оправданы многие годы тяжелых усилий десятков тысяч людей — государственных мужей, ученых, инженеров, рабочих, солдат и многих других специалистов.

В это краткое мгновение в отдаленной пустыне в Нью-Мексико неимоверные умственные и физические усилия всех этих людей внезапно и неожиданно принесли свои заслуженные плоды. Доктор Оппенгеймер, на котором лежала тяжелейшая ответственность, чувствовал все большее напряжение, когда наступил отсчет последних секунд. Он едва дышал. Он оперся о столб, чтобы не упасть. В течение последних нескольких секунд он неподвижно смотрел вперед, и, когда прозвучала команда „Старт!“ и вспыхнул небывалой яркости свет, вслед за которым сразу послышался низкий грохочущий рокот взрыва, на его лице появилось выражение небывалого облегчения. Несколько наблюдателей, стоявших за укрытием, чтобы увидеть световой эффект, были сбиты с ног взрывной волной.

Напряжение в помещении разрядилось, и все начали поздравлять друг друга. Каждый ощущал: „Вот оно!“ Не важно, какие это могло иметь последствия, все понимали, что невозможная, казалось, научная задача была решена. Атомная бомба уже больше не существовала только в мечтах физиков-теоретиков. Она была почти зрелой при рождении. Она стала великой новой силой, которую можно было теперь использовать во благо или во зло. Многие в укрытии были охвачены чувством, что те из них, кто был связан с ее рождением, должны посвятить свою жизнь миссии, навсегда посвященной защите добра, и никогда — зла.

Доктор Кистяковский, импульсивный русский, обнял доктора Оппенгеймера. Все ликовали. Долго сдерживаемые чувства в эти несколько минут вырвались наружу. Все, казалось, мгновенно поняли, что результаты испытания превзошли самые оптимистичные ожидания и самые безумные надежды ученых. Все, казалось, почувствовали, что они присутствуют при рождении новой эры — эры атомной энергии, и осознали свою глубокую ответственность, обязанность направить ее ужасную силу, впервые освобожденную в истории человечества, в нужное русло.

Что касается продолжающейся войны, появилось чувство — что бы еще ни случилось, теперь мы имеем средство обеспечить ее быстрое завершение и спасти жизни тысяч американцев. Что касается будущего, в жизнь вошло нечто большое и нечто новое, что окажется более важным, чем открытие электричества или какие-либо иные большие открытия, которые столь сильно повлияли на наше существование.

Полученные результаты вполне могут быть названы беспрецедентными, великолепными, прекрасными, поразительными и ужасающими. Никогда прежде не появлялось созданное человеком устройство такой поразительной мощности. Световые эффекты не поддаются описанию. Вся местность была залита ослепительным светом, интенсивность которого во много раз превосходила свет полуденного солнца. Он был золотым, пурпурным, фиолетовым, серым и голубым. Был освещен каждый пик и ущелье горного хребта с такой четкостью и красотой, что представить это было просто невозможно; и чтобы это можно было понять, необходимо было это увидеть своими глазами. Это была красота, о которой мечтают великие поэты, но описывают ее блеклым языком, не отражающим действительность. В первые 30 секунд после взрыва плотная стена воздуха сносила людей и предметы; и почти сразу же за ней распространился сильный ужасный, словно предупреждавший о дне Страшного суда, рев, который заставил нас почувствовать себя жалкими созданиями под ударами сил, которыми прежде повелевал только Всемогущий Бог. Недостаточно слов, чтобы рассказать тем, кто не присутствовал при этом, о физических, ментальных и психологических последствиях взрыва. Для того, чтобы понять это, надо было присутствовать при этом». (На этом заканчивается рассказ генерала Фаррела.)

12. Мои (генерала Гроувза) впечатления о самых впечатляющих моментах ночи таковы.

Проспав около часа, я встал в 01 ч. 00 мин., и с этого времени был неотступно вместе с доктором Оппенгеймером до 5 часов утра. Естественно, он был очень нервным, хотя мысль его работала как всегда эффективно. Я был занят тем, что старался оградить его от назойливых советов его помощников, находившихся в возбужденном состоянии и нервничавших из-за погодных условий. В 3 ч. 30 мин. мы приняли решение, что мы можем взорвать заряд в 5 ч. 30 мин. К 4 часам дождь прекратился, но все небо было закрыто тучами. Наше решение крепло по мере того, как время шло. В течение этих часов мы неоднократно выходили из контрольного пункта во мрак ночи взглянуть на звезды, чтобы понять, не становится ли та или иная из них ярче и заметнее. В 5 ч. 10 мин. я оставил доктора Оппенгеймера одного и вернулся на главный наблюдательный пункт, который располагался в 17 тыс. ярдах от места взрыва.

Приблизительно за две минуты до запланированного взрыва весь персонал лег лицом вниз ногами к эпицентру взрыва. Когда по громкоговорителю с контрольного пункта, расположенного на расстоянии 10 тыс. ярдов, сообщили об оставшемся до начала испытания времени, установилась полная тишина. Доктор Конант сказал, что он никогда не представлял, что секунды могут тянуться столь долго. Многие из людей в соответствии с приказами попытались прикрыть глаза тем или иным способом. Потом была эта невероятная, не имевшая аналогов, световая вспышка. Мы все перевернулись на живот и посмотрели через темные очки на огненный шар. Сорок секунд спустя ударила взрывная волна, и послышался звук взрыва, которые уже не могли испугать нас после того, как мы были ослеплены этим небывалой интенсивности светом. Доктор Конант подполз к нам, и мы пожали друг другу руки, обменявшись поздравлениями. Доктор Буш, который оказался рядом с нами, поступил так же. Чувство всех присутствовавших прекрасно описал генерал Фаррел, это было чувство глубокого трепета. Конант, Буш и я испытали еще более сильное потрясение, осознавая, что ожидания тех, кто начинал и вел этот геркулесов проект, сбылись. Я лично подумал о Жане Блондене, который пересек Ниагарский водопад по канату, вот только для меня переход по туго натянутому канату продолжался почти три года, и о своей уверенности в том, что такое предприятие было возможным и что мы осуществим его.

13. Большая группа наблюдателей размещалась в 27 милях к северу от места взрыва. Прилагающийся меморандум написан вскоре после произведенного взрыва доктором И. О. Лоуренсом, который представляет особый интерес.

14. В то время как генерал Фаррел ожидал в полночь в Альбукерке, в 120 милях от испытательного полигона, коммерческий самолет, летевший в Вашингтон, он подслушал разговор нескольких служащих аэропорта, которые обсуждали свое впечатление от взрыва. Один рассказал, что он находился на парковке; кругом была сплошная темнота. Затем вся южная часть неба осветилась, как будто взошло яркое солнце; было светло несколько секунд. Другой служащий заметил, что если несколько авиабомб могли произвести такой эффект, то, наверное, было бы ужасно, если бы их сбросили на город.

15. Мой офицер связи на базе ВВС в Аламогордо, в 60 милях от полигона, подал следующее донесение:

«Произошла яркая вспышка света, которая осветила всю северо-западную часть неба. В ее центре поднялся большой столб дыма. Первоначальная вспышка потухла, затем приблизительно в том месте, где она произошла, возник огромный огненный шар, сильно напоминавший восходящее солнце, поднявшееся над горой. Он просуществовал приблизительно 15 секунд, потом потух, и небо приняло обычный вид.

Затем почти немедленно третья, но гораздо меньшая, вспышка и столб дыма беловато-оранжевого цвета появились в небе, освещая его в течение около 4 секунд. Во время первой вспышки местность была освещена настолько ярко, что вполне можно было читать газету. Вторая и третья вспышки были меньшей интенсивности.

Мы находились на застекленной контрольной вышке в 70 футах над землей и не почувствовали никакой ударной волны. Не наблюдалось заметного сотрясения земли, хотя сообщения, поступившие в следующие сутки, указывали на то, что все слышали звук взрыва и почувствовали легкое землетрясение».

16. Я не писал отдельного доклада для генерала Маршалла, поскольку я предполагал, что Вы захотите показать ему этот меморандум. Я проинформировал нужных людей о наших результатах. Лорд Галифакс после беседы с господином Харрисоном и со мной заявил, что он не отсылал полный отчет правительству. Я проинформировал его, что отошлю этот документ Вам и что Вы, возможно, покажете его соответствующим британским представителям.

17. Мы осознаем, что наша реальная цель все еще стоит перед нами. Провести испытания в боевых условиях в войне с Японией — вот что нам необходимо.

18. Позвольте выразить Вам глубокую благодарность за Вашу поздравительную телеграмму, адресованную всем нам, и за Вашу поддержку и доверие во время работы над проектом под моим руководством.

19. Я уверен, что полковник Кайл сохранит эти бумаги с присущей ему ответственностью.

Л. Р. Гроувз

Стимсон сразу же попросил о встрече с президентом. Она была назначена на половину четвертого в этот же день. В перерыве Стимсон рассказал Маршаллу об основных положениях донесения Гроувза. Когда Стимсон прибыл в Малый Белый дом, он попросил президента вызвать Бернса и зачитал им все послание. Как записал в своем дневнике Стимсон, президент «крайне оживился… и сказал, что это придает ему новое чувство уверенности». Почему отчет был столь важен, станет ясно, когда мы познакомимся с тем, что происходило за столом переговоров на Потсдамской конференции.

Затем Стимсон поспешил с визитом к Черчиллю и передал ему меморандум от Гроувза. Премьер-министр не успел полностью с ним ознакомиться, потому что должен был отправиться на 5-е заседание конференции с Трумэном и Сталиным. Он попросил Стимсона прийти на следующее утро.

Прежде чем пойти на встречу с премьер-министром на следующий день (22 июля), Стимсон заехал в Малый Белый дом, чтобы взять документ, который оставил накануне у президента. Он намеревался поделиться новостью о новом оружии с русскими и обговорить возможность поставить эту новую силу — атомную энергию — под эффективный международный контроль. Когда он уходил, сказал Трумэну, что Харрисон убедил его в готовности бомбы для использования против Японии в начале августа.

Затем он отправился в резиденцию премьер-министра и оставался там, пока послание от Гроувза не было прочитано полностью. Закончив чтение, взволнованный Черчилль наклонился вперед в своем стуле, помахал сигарой и сказал: «Стимсон, чем был порох? Так, пустяком. Чем было электричество? Бессмыслицей. Атомная бомба — это второе пришествие во гневе».

Начальник штаба обороны Великобритании не разделял эйфории премьер-министра. «В 1:30 пополудни, — записал он в своем дневнике, — мы пошли на ланч с премьер-министром. Он познакомился с американскими сообщениями об испытаниях нового взрывчатого вещества, которые прошли в Соединенных Штатах. Поверил во все американские утверждения, и они захватили его. Теперь уже не было необходимости для русских вступать в войну с Японией; новое оружие могло решить все вопросы. Более того, теперь у нас в руках было нечто, что могло изменить соотношение сил с русскими в нашу пользу. Это секретное взрывчатое вещество и возможность использовать его могло нарушить баланс дипломатических взаимоотношений, которые после разгрома Германии еще не успели сложиться. Теперь мы располагали средством, укреплявшим наши позиции; теперь мы могли сказать: „Если вы настаиваете на этом, тогда, ну что ж…“ И где тогда окажутся русские!»

Американских официальных лиц беспокоил вопрос, когда, каким образом и в каком объеме следует сообщить русским о новом оружии. Он начал занимать их еще с того времени, когда ученые и инженеры только предсказывали его появление.

В 1943 г. в Гайд-парке Рузвельт и Черчилль заключили соглашение, которое констатировало: «Предложение о необходимости информировать мировую общественность об исследовательском проекте Tube Alloys с целью заключения международного соглашения о контроле над ним является неприемлемым. Проект должен осуществляться в обстановке абсолютной секретности; но когда наконец „бомба“ будет в наличии, ее можно будет, по зрелом размышлении, использовать против японцев, которых следует предупредить, что бомбардировка будет повторена, пока они не сдадутся».

Временный комитет, не зная о договоренности, согласился в начале июня с тем, что американскому правительству не следует сообщать России или кому-либо еще об оружии, пока оно не будет испытано против Японии. Докладывая президенту 6 июня о пунктах соглашения, к которому пришли члены временного комитета, Стимсон подчеркнул важность сделанного им вывода. Он сказал, что озадачен тем, что может произойти, когда президент встретится со Сталиным и Черчиллем. Трумэн заметил, что отсрочка конференции до середины июля даст необходимое время. Военный министр не был до конца уверен. Что, если испытания будут отложены?

Стимсон подытожил для президента результаты обсуждений вопроса во временном комитете и вне его о возможном будущем контроле над этим новым мощным оружием. Единственное предложение комитета, сказал он, заключалось в том, что страны должны обещать сделать публичной всю работу, которой они занимались в этой области, и сформировать международную контрольную группу, которая будет обладать всеми правами инспекции во всех этих странах. Он заметил, прозорливо, что понимает все несовершенство плана и русские могут не согласиться с ним. Если так произойдет, все, что нам остается сделать, предположил он — это накопить достаточно расщепляемого материала в качестве страховки. В любом случае он вновь подтвердил свое мнение, что никому не следует раскрывать реальное положение вещей, пока соглашение о контроле не начнет действовать эффективно. Маршалл придерживался той же точки зрения.

Могли ли Соединенные Штаты, размышлял президент, получить для себя что-либо ценное от Советского Союза в обмен на предоставление ему части информации о ядерном распаде? Могли бы мы рассчитывать на большее сотрудничество с ним в деле достижения совместных договоренностей в отношении Польши, Румынии, Югославии, Маньчжурии, например?

4 июля, за два дня до отъезда американской делегации в Потсдам, Объединенный (американо-британский) политический комитет озаботился вопросом, какой информацией можно поделиться с русскими и стоило ли вообще это делать. Его британский и канадский члены (фельдмаршал Генри Мейтлэнд Уилсон, представитель британского Комитета начальников штабов, и К. Д. Хоу, канадский министр по вооружениям) обменялись мнениями со Стимсоном, как следовало бы поступить в данном случае. В отчете о встрече говорилось:

«Председатель [Стимсон] рассказал, что он думает… о будущей встрече со Сталиным. Если на встрече невозможно будет ничего сказать об атомном оружии, его применение в ближайшее время может серьезно повлиять на доверительные отношения между тремя основными союзниками. Поэтому он посоветовал президенту обратить особое внимание на атмосферу встречи. Если возникнет чувство взаимного доверия и искренности при обсуждении других вопросов, тогда президент мог бы заявить, что результаты исследований по делению ядра начинают применяться в военных целях, и уже достигнут в этом определенный прогресс, и что новое оружие будет вскоре испытано, хотя успех не гарантирован. Если же испытание будет успешным, то тогда потребуется обсудить, каким образом использовать это открытие в мирных целях в интересах всего человечества, а не только как орудие разрушения».

Все эти вопросы повисли в воздухе. Они так и не были решены, когда президент прибыл в Потсдам, и новость об успешном испытании в Нью-Мексико догнала его, Стимсона и Бернса. Когда они узнали, что бомбу вскоре применят против Японии, возникла необходимость решить, что делать дальше. Поиск верного решения побудил их сразу же начать обсуждение, какой частью информации можно поделиться с русскими.

Все признали, что было бы оправданным и разумным шагом сообщить Сталину об успехе испытаний, так как он, конечно, узнает о них, как только бомбу применят в войне с Японией. До этого события оставалось всего две недели. Но как много можно ему сказать о характере устройства? Стоит ли подробно объяснять, как новое оружие было создано? По этому вопросу официальное мнение оставалось неизменным с самого начала: мы не должны этого делать, пока не выйдем на соглашение о международной инспекции и контроле. Единственную противоположную точку зрения на эту проблему высказали некоторые ученые, которые были убеждены, что Советский Союз мог легко и быстро понять, каким способом произвести это оружие, независимо от того, поделимся ли мы с ними своими знаниями. Если это так на самом деле, утверждали они, если мы поделимся своим опытом, то тогда между нами появится больше доверия. Если же мы сохраним в тайне, что узнали, тогда, выказав недоверие, вызовем у них враждебность, подозрение и соперничество.

Стимсон раздумывал над этой дилеммой, мучился над ее разрешением бессонными ночами. Он привык жить, руководствуясь правилом: для того чтобы завоевать доверие, необходимо прежде научиться доверять. Но оно сталкивалось с реальностью мрачных уроков истории и абсолютной диктатуры. Президент считал, что необходимо руководствоваться здравым смыслом и ждать того момента, когда мы обретем окончательную уверенность. Бернс полагал, что незащищенная открытость будет на руку только русским.

Однако в Потсдаме все эти вопросы отошли на задний план под давлением вновь выявившихся обстоятельств. Каким образом повлияет на советский подход в процессе проходившего обсуждения европейских проблем важнейший фактор — будут обнародованы данные об испытаниях или же скрыты? Как это повлияет на советское решение принять участие в войне на Тихом океане? И на время вступления России в войну? И на ее отношение к положению в Китае?

18 июля, во время переговоров Трумэна с Черчиллем о новом оружии, обсуждался вопрос о возникших затруднениях. Подход Трумэна и реакция Черчилля нашли отражение в ноте, которую премьер-министр направил в военное министерство.

«Президент показал мне телеграммы о недавних испытаниях и спросил, о чем, по моему мнению, следует сообщить русским. Казалось, он был полон решимости действовать, однако решил обсудить, когда это лучше всего сделать. Он сказал, что лучше всего подходит время завершения конференции. Я ответил, что все зависит от результата эксперимента. Об этом новом факте знали только он и я. Думаю, что имеется хороший ответ на любой вопрос: „Почему вы не сказали об этом раньше?“ Ему, видимо, понравилась эта идея, и он сказал, что обдумает ее.

Что касается предложения раскрыть правительству его величества тот факт, что у нас есть это оружие, я не возражал против этого. Он подтвердил свою решимость во что бы то ни стало не разглашать подробностей…»

Еще раз все обдумав, Черчилль положительно отнесся к решению сообщить русским о том, что мы располагаем новым оружием. После повторного разговора 22 июля с Черчиллем Стимсон записал в своем дневнике, что премьер-министра «теперь не только не беспокоила передача информации русским, но он был расположен использовать ее в качестве аргумента в нашу пользу в переговорах. Мы четверо [Стимсон, Банди, Черчилль, Червелл] были едины во мнении, что было бы желательным рассказать русским, по крайней мере, о том, что мы работаем над этим изобретением и собираемся использовать его в том случае, если проект будет успешно закончен».

Но намерения Стимсона показать свою открытость и готовность доверять сдерживались осознанием им того факта, что ему противостоит диктаторская система, в условиях которой жили русские. Его взгляды нашли отражение в меморандуме, отправленном президенту накануне. В нем он выразил свое мнение, что основная сложность в наших взаимоотношениях с Россией выражается в том, что в этой стране нет ни личной, ни политической свободы, что в ней правит неограниченная автократия и поэтому не может быть тесных и прочных отношений между таким государственным устройством и нашим строем. Он настаивал на том, что мы должны побудить Сталина дать свободы народу в Советском Союзе. Иначе, высказывал он опасение, новая война, которая разрушит нашу цивилизацию, неизбежна. Меморандум завершали такие слова:

«Предстоящие события решительно повлияют на меры контроля над применением крупного революционного открытия „Х“ [атомной энергии]. От того, насколько успешен будет контроль над этой энергией, зависит будущее современного цивилизованного мира. Временный комитет, созданный решением военного министерства, призвал к созданию международной организации для претворения в жизнь этого решения…

Я уверен, что прежде, чем мы поделимся результатами открытия с Россией, нам предстоит рассмотреть, сможем ли мы применять какие-либо меры при любой системе контроля, пока Россия не приняла новую конституцию, о которой я уже упоминал. Если это рассматривать как необходимое условие, то мы должны быть осмотрительны и когда делимся имеющейся информацией, и когда соглашаемся с любым участием России в создании международной организации. Мы обязаны постоянно уделять внимание вопросу, как наши исследования в области „Х“ и намерение русских сотрудничать помогут приблизить нас к тому моменту, когда мы сможем решить вопрос, как нам преодолеть основные расхождения, о которых я уже говорил, в отношениях между обеими сторонами».

Другими словами, даже если наши прорывные исследования имеют только временный успех, разве не возможно использовать их для влияния на Советский Союз, чтобы сделать жизнь безопаснее для мира, когда там победит конституционная демократия, граждане станут свободными, а правители будут ограничены в своих диктаторских устремлениях? Как велика цель и как ничтожны шансы ее достижения! Но для Стимсона, как замечает Элтинг Морисон, не было пустой мечтой, «что эти трудности, со временем и при нашем старании, будут преодолены».

Утром 24 июля Стимсон показал Трумэну самое последнее послание от Харрисона, в котором называлась возможная дата, когда все будет окончательно готово для применения против Японии бомбы, которую тогда собирали на Тиниане. Президент был в восторге, сказав, что это добрый знак. Пришло время сделать последнее предупреждение Японии, чтобы та приняла американские и британские предложения для того, чтобы избежать окончательного поражения. Он хотел выдвинуть ультиматум о капитуляции сразу же после того, как с ним свяжется Чан Кайши, которому было предложено одобрить текст. За ланчем Трумэн обсудил с Бирнсом, как сообщить об этом Сталину, чтобы с его стороны в будущем не было высказано никаких упреков в том, что от него скрыли важную военную информацию. Они сошлись во мнении, что это следует сделать в рабочем порядке без подготовки.

В этот день Объединенный комитет начальников штабов участвовал во встрече с советскими союзниками. Пленарная сессия глав государств завершилась без каких-либо важных результатов, временами в ее ходе проявлялись даже разногласия, однако Сталин выказал намерение пойти навстречу пожеланиям Запада. Участники завершили заседание дружеским рукопожатием, наметив повестку дня для следующей встречи. В то время как они стояли небольшими группами, ожидая, когда подадут личный автотранспорт, президент не спеша прогулялся со Сталиным. Сохранилось письменное свидетельство об их краткой спонтанной беседе. «24 июля я случайно упомянул в разговоре со Сталиным, что у нас есть новое оружие небывалой разрушительной силы». Для того чтобы создать впечатление, что он упомянул об этом как бы «мимоходом», он не просил Болена сопровождать его. Переводчиком был Павлов, но его знание языка не было совершенным, и нам остается только догадываться, насколько точным оказался перевод.

Каким бы он ни был, генералиссимус был скорее доволен, нежели удивлен. Трумэн увидел, что Сталин не проявил должного интереса, сказал, что рад слышать об этом и надеется, что американцы сумеют «воспользоваться этим оружием в войне против японцев».

Черчилль во время разговора стоял, по-видимому, в нескольких метрах поодаль и наблюдал, какой эффект произведут на Сталина слова президента. Это впечатление было тем более глубоким, что Черчилль обладал богатым воображением. «Я вижу это так, будто все произошло только вчера. Он, казалось, был в восторге. Новая бомба! Небывалой мощности! Возможно, это решающим образом повлияет на исход войны с Японией! Какая удача! Такое было у меня впечатление в тот момент. Но я был уверен, что он не понимает в полной мере значимости сказанного».

Когда Черчилль поинтересовался у Трумэна, как прошла беседа, президент ответил, что Сталин был доволен, но не выказал любопытства. А когда Бирнс задал тот же самый вопрос, президент заметил, что все, что Сталин сказал, было: «Это замечательно, я надеюсь, что вы прекрасно сможете использовать это оружие против японцев».

То, чего больше всего опасались, так и не произошло. Сталин не попытался выяснить ни характерные особенности нового оружия, ни как оно создавалось. Он не просил разрешить советским офицерам и техническим специалистам осмотреть бомбу или присутствовать при ее испытании. Но объяснялось ли это тем, что он не понимал в должной мере всю значимость слов Трумэна? Он был внимателен даже к самым незначительным репликам, и его не могли не интересовать проблемы усовершенствования оружия. Американским и британским официальным лицам в голову не могло прийти, что Сталин вполне мог уже знать о производстве и испытании нового оружия.

Было бы удивительно, если бы он не знал о стекавшихся в Москву донесениях советских агентов, в которых говорилось о преодоленных сложностях в решении инженерных задач при производстве бомбы и о способах произведения взрыва. Существует вероятность, хотя и небольшая, что служба советской разведки не направляла полученную информацию высшему руководству или военные эксперты не доверяли ей. Вероятно, Сталин все же знал об этом оружии, но до него еще не дошло сообщение об удачном испытании в Нью-Мексико.

В любом случае заявление Трумэна, как показалось и американским, и британским наблюдателям, не повлияло на отношение русских к тем вопросам, которые обсуждались на конференции. Подтверждают этот факт и историки. Но за этим, возможно, что-то скрывалось. Сталин не хотел открыто говорить о том, что новое оружие может повлиять на дипломатические и военные отношения между Западом и Советским Союзом. Могло быть и так, что технические советники Сталина уже убедили его, что могут сделать то же самое.

После первого беглого знакомства с большим и ярким отчетом Гроувза об испытаниях атомной бомбы в Нью-Мексико Черчилль сказал Стимсону, что он заметил во время одного из заседаний конференции (21 июля), что президент явно почувствовал себя увереннее, видимо получив какое-то сообщение. Этот внимательный наблюдатель мог с уверенностью заявить, что поведение Трумэна изменилось; он отстаивал свое мнение в прениях с русскими в более экспрессивной и действенной манере. Да и сам Черчилль говорил о себе, что он стал другим человеком.

Некоторые помощники президента почувствовали его большую уверенность и новый вкус к работе. Однако, к сожалению, это не нашло отражения в сухих строчках американских протоколов заседаний конференции. Не заметил я и каких-либо изменений в действиях и подходах американской делегации на протяжении последующих дней. Уверенность Трумэна, что Америка сможет нанести поражение Советскому Союзу в войне, не заставила президента и его советников, военных и гражданских, стать более требовательными. Видимо, они не подумали о том, что русские могут быть более уступчивыми после того, как оружие огромной разрушительной силы было испытано в войне с Японией.

Как станет ясно из последующих глав, секретное знание помогло американцам и британцам более твердо противостоять советским требованиям, которые, по их мнению, были чрезмерными и опасными. Оно укрепило их решимость проводить и дальше открытую и дружественную политику в отношении других стран. Но американцы в Потсдаме, видимо, не знали, как эффективно использовать свое преимущество в обладании новым оружием: как угрозу или каким-либо иным способом.

Не покоилась ли вся политика американского правительства на убеждении, что все спорные вопросы должны решаться только мирными средствами и на основании законных процедур? Целью было найти возможности использования технического триумфа в Нью-Мексико, поставить его на службу идеальным принципам, о которых говорилось в Сан-Франциско.

Короче говоря, свет от взрыва «ярче, чем тысячи солнц» проник в залы Потсдамской конференции всего лишь в виде отдаленной вспышки. Однако она превратилась в огонь, скрытый в последнем призыве к капитуляции Японии, который исходил из Потсдама. И его ослепительный свет всего лишь несколько дней спустя просиял над Хиросимой.

Глава 24

На пути к мирной конференции

Потсдам — это было место, где закончилась война и где должно было быть положено начало мирному процессу. Как только все в первый раз заняли свои места за круглым столом переговоров, Трумэн взял курс в этом направлении. Он привлек внимание к предложению ускорить подготовку мирных договоров со всеми странами оси, потерпевшими поражение в войне.

Воспоминания о разногласиях среди союзников, собравшихся в Версале после окончания Первой мировой войны, словно тень омрачали все дискуссии в Вашингтоне о будущих задачах страны. Возникал вопрос: с помощью каких средств и мер, которые отличались бы от тех, что применялись в 1919 г., можно было бы разрешить конфликт интересов и достичь окончательного соглашения между всеми участниками переговоров? Это было возможно, как об этом было заявлено, только на основе проведения консультаций. Сначала между великими державами и только потом между ними и малыми странами.

В меморандуме от 19 июня, который Стеттиниус отправил президенту, эти предложения были оформлены в виде плана. Он выступал против созыва официальной мирной конференции, которая должна была бы решить множество вопросов, накопившихся в Европе к концу войны. Если бы все заинтересованные страны были приглашены участвовать в ее работе, то принятие решений было бы замедленным и малорезультативным. Наилучшим выходом был бы созыв небольшого совета, в состав которого вошли бы министры иностранных дел пяти стран — США, Великобритании, Советского Союза, Китая и Франции. Такой совет смог бы рассмотреть самые важные современные проблемы, и Стеттиниус предложил главам государств, собравшимся в Потсдаме, создать его, назначить место и время его первого заседания и наметить основные вопросы для рассмотрения. После того как совет примет участие в заключении, например, мирного договора с Италией, было бы желательным в дальнейшем, в некоторых случаях, для правительств, которые станут членами совета, иметь право созывать конференцию для всех заинтересованных государств. В других случаях были бы достаточны методы дипломатии.

Госдепартамент наметил первоочередные задачи для совета: принять основные положения мирного договора для Италии, Румынии, Болгарии и Венгрии и предложить оптимальные решения для урегулирования территориальных споров.

В начале июля американское правительство сообщило британскому и советскому правительствам, что Трумэн в Потсдаме сделает соответствующие предложения по обозначенным выше вопросам. Британское правительство не сделало ни одного замечания. Советское правительство высказало только одно. 11 июля Молотов сказал Гарриману, что он не видит никакой причины для того, чтобы предоставить место в совете для Китая, когда обсуждаются вопросы заключения мирных договоров в Европе, так как интересы Китая далеки от европейских дел и он мало что знает о них. В ответ на это Гарриман заметил, что война была по своему характеру мировой и что Китай — один из постоянных членов Совета Безопасности ООН.

Нет никакого сомнения в том, что советское правительство полагало, что китайский представитель в таком совете министров иностранных дел, вероятнее всего, примет сторону Соединенных Штатов в случае расхождения во мнениях с Советским Союзом. Можно предположить, что и США рассматривали ситуацию в таком же ключе. История готовилась преподнести им обоим сюрприз — неожиданный для США и приятный для Советского Союза.

В предложении, переданном Трумэном участникам первого пленарного заседания конференции, говорилось, в частности: «Опыт Версаля, полученный в результате последней войны, не давал надежду на успех мирной конференции, которая требовала бы предварительной подготовки со стороны ведущих держав. Подобная конференция без необходимой подготовки могла бы затянуться и не принести успеха. Ее заседания проходили бы в атмосфере острого соперничества, постоянного предъявления требований и контртребований, а ратификация заключительных документов могла бы сильно затянуться. Поэтому я поддерживаю создание совета, в который входят министры иностранных дел Великобритании, СССР, Китая, Франции и США».

Первейшей задачей такого совета, представленного министрами иностранных дел, могло бы стать заключение мирных договоров с Италией, Румынией и Болгарией. Второй задачей стало бы урегулирование территориальных споров в Европе. Позднее совет мог бы подготовить мирный договор с Германией. Совету следовало бы предоставить право проводить консультации по каждому конкретному случаю. Было признано, что каждому государству должны были быть предоставлены равные возможности для обсуждения с советом любого вопроса, представлявшего для них прямой интерес.

Сталин заявил, что он не имеет никаких возражений против предложений Трумэна. Однако, как и Молотов прежде, он сомневался в необходимости привлечь Китай для решения европейских проблем. Следует сказать, что Черчилля так же не радовала эта перспектива, как и Сталина. Но вместо того, чтобы открыто возразить Трумэну, он постарался предпринять обходный маневр. Он поддержал идею ввести министров иностранных дел пяти стран в состав совета. Однако эта новая группа не должна вмешиваться в работу или подменять собой два уже существовавших консультационных органа: Европейскую консультативную комиссию и регулярные ежеквартальные встречи министров иностранных дел трех держав. Китай не входил в их состав. Все три группы должны были сосуществовать и сотрудничать в своей деятельности.

В течение встреч, прошедших на следующей неделе в Потсдаме, три министра иностранных дел — Бирнс, Иден, Молотов — и их штабы пытались сгладить или преодолеть возникшие разногласия. Сталина и Черчилля склоняли принять предложение американцев повысить статус Китая. Трумэн был вынужден прислушиваться к их мнению, что Китаю не следует предоставлять возможность вмешиваться в подготовку мирных договоров с европейскими странами и в решения, касавшиеся территориальных споров в Европе. В этих целях было принято следующее положение: «Для решения каждой из этих задач совет будет составлен из членов, представляющих те государства, чья подпись стояла под соглашением об условиях капитуляции вражеского государства». Китай не был подписантом ни одного акта о капитуляции в Европе.

Но что можно сказать о Франции? Предоставят ли ей возможность, даже если она не принимала участия в войне, участвовать в подготовке мирных договоров со всеми европейскими странами оси? Американцы и британцы хотели предоставить ей этот шанс. Сталин и Молотов намеревались предоставить ей право участвовать в подготовке мирных договоров с Италией и Германией, но только не с Венгрией, Румынией и Болгарией. Их противодействие было эффективным.

Существовала ли необходимость в том, чтобы условия этих мирных договоров, после того как совет согласился принять их, были переданы в ООН для рассмотрения? Президент высказался за это. Но Бирнс считал, что все они должны следовать курсу, выраженному в декларации первоначальной ООН от 1 января 1942 г. Но Черчилль сказал, что у него есть опасения в обязательности такой процедуры, так как процесс заключения договоров может затянуться на длительное время и потребует большой работы. Высокомерное заявление Сталина (оно было сделано на втором заседании глав правительств) призвало всех участников переговоров выразить свое, якобы единодушное, мнение. Он заявил, что условия договоров не приведут к разногласиям, так как три правительства представляют интересы всех стран (предположительно и всех членов ООН).

Черчилль, вероятно, воспринял это замечание таким образом, что текст договоров будет передан в ООН только в одном случае — после того как все члены совета министров иностранных дел одобрят его. Трумэн, возможно не поняв всю важность сталинского замечания, закрыл дискуссию, сказав, что процедура заключения мирных договоров была одобрена всеми. Соответствующее дополнение в тексте соглашения в итоге выглядело так: «Совет, так как это является его непосредственной важной задачей, получит право заниматься подготовкой мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией, с целью их дальнейшей передачи в ООН… Совет будет задействован в подготовке мирного соглашения по Германии для его окончательного принятия правительством Германии, когда таковое правительство будет образовано».

«…С целью их дальнейшей передачи»! Строитель моста, намечая состав необходимых материалов и составляя схему сооружения, учитывает возможный размах колебаний. Так же поступает и дипломат, используя многозначные обороты речи.

Это первое соглашение, достигнутое в Потсдаме, было воспринято с воодушевлением, как знак сотрудничества. В действительности развернулись отдельные дискуссии об отношении к Италии и другим малым странам оси. Они начались, когда американцы заявили, что Италию больше нельзя рассматривать как бывшего врага, но как реабилитировавшегося и дружественного участника Организации Объединенных Наций.

Глава 25

Бывшие сателлиты Германии

Перемирию с Италией исполнилось 20 месяцев. Союзники относились к Италии в одних случаях как к бывшему врагу, в других — как к союзнику в борьбе с Германией, а в отдельных случаях даже как к защитнику. Народ страны находился, скорее, в некоем замешательстве и не испытывал чувство стыда за свое позорное поведение при диктаторе Муссолини. Люди страдали от унижения, хотя итальянскому характеру было присуще умение приспосабливаться к любым обстоятельствам. Многие потеряли работу, голодали, болели; многие находились на грани отчаяния. У страны не было средств для оплаты угля, нефти и сырья, для приобретения машинного и железнодорожного оборудования, грузовых автомобилей. Все вышеперечисленное было необходимо для восстановления промышленного производства. Фашистский гнет ушел в прошлое. Социальное неравенство и хозяйственная отсталость никуда не делись.

Первое коалиционное правительство, которое было сформировано после освобождения, добросовестно относилось к своим обязанностям. Однако его возглавляли люди, которые не были инициативными и настойчивыми в проведении своей политики. Только коммунисты своей храбростью в партизанской борьбе против немцев снискали себе уважение и популярность. Они были хорошо организованы и намеревались сохранить контроль над страной при помощи парламентской системы управления, в противном же случае — направить свои усилия на свержение существующего строя. На другом фланге итальянской политической жизни сохранились фашистский дух и лояльно настроенные к власти ее сторонники.

Вооруженные силы союзников все еще оккупировали часть страны и, согласно условиям перемирия, продолжали осуществлять свою военную и политическую миссию. Но они также оказывали материальную поддержку населению, занимались поставкой всего самого необходимого для предотвращения голода и эпидемий и ради борьбы с нищетой. Еще одной задачей союзников было воспрепятствовать намерению Югославии оккупировать северо-восточные провинции Италии.

На начальном этапе войны Великобритания взяла на себя инициативу выработки политического курса в отношении Италии и итальянцев. Вооруженные силы стран Британского Содружества (и польские части под британским командованием) приняли на себя основную тяжесть затяжной и тяжелой военной кампании, начавшейся в Сицилии и закончившейся захватом Италии вплоть до Апеннин. Британский фельдмаршал Александер был Верховным главнокомандующим объединенными силами союзников на Средиземноморском театре военных действий. Но ко времени капитуляции Германии лидерство перешло к Соединенным Штатам. Только они располагали средствами помочь восстановлению страны и имели горячее желание добиться этого; к тому же американцы пользовались симпатией в итальянском народе. Американское правительство испытывало давление со стороны большого количества американцев итальянского происхождения и влиятельных официальных лиц католической церкви и ее прихожан, для которых Рим был духовным центром. В американском общественном мнении господствовало убеждение, что итальянский народ желал вернуться на путь свободы и справедливости.

Доказательство этого видели в создании в июне более дееспособной и более представительной коалиции. 21 июня это событие приветствовал Грю в сделанном им официальном заявлении. С большой теплотой он констатировал: «Этому правительству было радостно осознать, что Италии удалось сформировать новое правительство, в котором недавно освобожденный Север обменялся рукопожатием с Югом и в котором представлены все партии Комитета национального освобождения Италии. Во главе его президент Ферруччо Парри, лидер движения Сопротивления, выдающийся боец в долгом сражении за свободу Италии начиная с первых дней установления фашизма в стране и до последних дней немецкого вторжения. Этот союз всех политических сил — доброе предзнаменование для нового правительства, перед которым стоит множество проблем. Не самая последняя среди них — это историческая задача по созданию такого аппарата управления, с помощью которого народ Италии сможет наконец свободно и открыто выразить свою политическую волю… Народ Соединенных Штатов отныне будет с интересом и симпатией наблюдать за его успешной деятельностью».

Однако не только наблюдать с интересом и симпатией, но и оказывать активную поддержку. Американское правительство решительно поддерживало авторитет новой итальянской администрации, помогало итальянской экономике и способствовало возрождению самоуважения итальянского народа.

В целом Черчилль приветствовал решимость американцев в этом вопросе, потому что он искренне опасался, что итальянский народ, терпевший власть фашистов в течение 20 лет, может легко оказаться под полным влиянием коммунистов. Но Иден полагал, что еще сложнее забыть о том, как Италия, напав на Эфиопию, привела к кризису в Лиге Наций; как она в 1940 г. разорвала все связи с Западом и нанесла Англии удар, который мог бы оказаться смертельным; и как британская армия и военно-морской флот были принуждены, с неимоверным риском для нации, задействовать свои боевые резервы для предотвращения завоевания итальянскими войсками Суэца и потери жизненно важных коммуникационных путей с Востоком.

Некоторые меры, разработанные в Вашингтоне, американцы и британцы могли реализовать быстро и без консультаций с советским правительством. Выполнение других мер требовало времени и согласия советской стороны (и возможно, Франции).

Самым первым шагом могла быть реформа Союзнической комиссии (официально она была агентством ООН, но на деле управлялась ее британскими и американскими членами). Ее предстояло преобразовать в гражданскую организацию, права и обязанности которой передавались итальянскому правительству. Следующим шагом было заменить правила капитуляции, подписанные в 1943 г., временным соглашением, которое облегчило бы контроль со стороны союзников. В то время как предпринимались меры по возвращению Италии итальянскому народу, американское правительство было занято решением задачи принятия Италии в ООН и делало все, что могло, чтобы ускорить ход переговоров о мирном договоре, который освободил бы Италию от опеки союзных держав.

К политикам пришло понимание, что эта программа будет работать, если только в Италии сложится сильное и устойчивое политическое руководство и быстро улучшится материальное положение людей. Для достижения этих целей было необходимо заручиться народной поддержкой. Этого, в свою очередь, можно было добиться только с приходом к власти нового правительства в результате свободных и справедливых выборов. Итальянскому народу предоставлялась редкая возможность решать самому, в ходе народного голосования, останется ли Италия королевством и вернется ли из эмиграции король, или ей будет править иной король. Американское и британское правительства должны были выступить в роли наблюдателей на выборах. И за этими политическими шагами должны были последовать конкретные меры по улучшению экономического и социального положения; необходимо было добиться самообеспечения Италии всем необходимым.

Американское правительство планировало скорейший вывод войск союзников из Италии. Притом что в Германии были запрещены все формы военной организации, рассматривалась возможность формирования в Италии вооруженных сил, а также подразделений гражданской полиции. Американский план передислокации войск, одобренный в июне Объединенным комитетом начальников штабов, предусматривал, что к концу года только 2500 американских военнослужащих останутся в Италии; кроме этого, одна дивизия продолжала оккупировать Венецию-Джулию. Однако Александер рассматривал этот поспешный вывод войск как опасный шаг. И Черчилль, как стало известно, намеревался убедить Трумэна во время встречи с ним оставить в стране больший контингент войск. Госдепартамент рекомендовал президенту незадолго до его отъезда в Потсдам «придерживаться принципиального решения, что войска союзников не будут полностью выведены из Италии до тех пор, пока итальянский народ не получит возможность… выбрать свою форму демократического правления. Рекомендуется оставить в Италии, по крайней мере, символическое количество войск США».

Одновременно британский Комитет начальников штабов хотел оставить в Италии Объединенное командование (американо-британское), по крайней мере до тех пор, пока не будет распущена союзная контрольная комиссия и пока не будут достигнуты военные цели в Джулии-Венеции и Больцано. Американский генералитет был готов ликвидировать существующий штаб межвойсковых операций, однако согласился на время отложить решение.

Трумэн раскрыл цель своих намерений на первом заседании глав правительств в Потсдаме. Он объяснил суть временного соглашения для урегулирования отношений с Италией, которое будет действовать до того момента, когда будет принят и подписан мирный договор.

Условия капитуляции должны были быть заменены добровольным соглашением с итальянским правительством. Союзники могли отказаться от контроля над Италией только при соблюдении двух условий. Первое — обеспечить бесперебойное снабжение и защиту вооруженных сил союзников, которые останутся в Италии. Второе — гарантировать справедливое и мирное завершение переговоров с Тито о контроле над Венецией-Джулией. Итальянское правительство должно было воздерживаться от каких-либо враждебных действий против любой страны-участницы ООН, и ему разрешалось иметь армию, численный состав которой определяли только союзные державы.

Черчилль с недовольством воспринял высказанные Трумэном предварительные соображения о принятии Италии в ООН. Он напомнил об итальянском «предательском ударе в спину» и предупредил о необходимости рассматривать такие важные вопросы без всякой спешки.

Сталин не сказал ничего по этому поводу. Но спустя какое-то время он заявил, что он не против предложений президента и почему бы министрам иностранных дел трех держав не рассмотреть все аспекты проблемы более внимательно. И почему бы, одновременно, ровно таким же образом не трансформировать отношения с другими странами-сателлитами — Финляндией, Венгрией, Румынией и Болгарией? Он не видел причины в том, чтобы выделять только одну Италию. Трумэн привел два объяснения: Италия капитулировала первой; условия перемирия, которые ей поставили, были более жесткими, чем для других стран-сателлитов. Однако он все же согласился, что положение этих стран также следует пересмотреть.

Обычная сговорчивость Черчилля — или страх перед коммунизмом — снова выходила на первый план. Он заявил о своем желании, чтобы Совет министров иностранных дел начал готовить мирный договор с Италией. Однако он не мог полностью согласиться с предложенным временным соглашением, так как оно не учитывало имевшиеся права союзных держав контролировать будущее итальянского флота, решить вопросы с будущим статусом итальянских колоний и репараций и другие ему подобные. Но если эти вопросы не решить, то не удастся договориться и об условиях мирных договоров. Однако Черчилль добавил, что он был более расположен заключить договор с Италией, чем с Болгарией, которая «пряталась на Балканах и раболепствовала перед Германией, получая от нее помощь. Она совершила много жестокостей в Греции и Югославии. Она помешала вступлению Турции в войну, когда ее помощь была крайне необходима».

Этот многоплановый дискурс не нравился ни Трумэну, ни Сталину. Президент вспоминал свои впечатления, когда он слушал премьер-министра. «Черчилль всегда считал необходимым в делах подобного рода, особенно когда речь заходила о Средиземноморье, выступать с длинными заявлениями, как это, а затем соглашаться с тем, что уже было сделано… Он явно готовил свои выступления, когда шла конкретная подготовка мирных договоров. Он поступал так же, когда мы говорили о Франции и Испании. В некоторых случаях, когда Черчилль долго рассуждал о чем-либо, Сталин, по обыкновению, облокачивался на локоть, разглаживал свои усы и говорил: „Почему бы вам не согласиться? Американцы согласны, и мы согласны. Вы в итоге согласитесь, почему бы вам не сделать этого прямо сейчас?“ Тогда пререкания обычно прекращались. Черчилль, в конце концов, соглашался, но прежде он произносил целую речь об этом».

Черчилль всегда помнил о британских имперских путях на Восток. Доктрины Трумэна для Греции и Турции тогда не существовало. Да и Сталин не забывал о странах, пограничных с Россией, которые попали в сферу советского контроля. Вопрос, что эти три страны делают в Потсдаме, морализировал он, не должен волновать других участников; в отношении к ним не стоит руководствоваться желанием отомстить. Эти страны не должны никогда в будущем попасть в зависимость от Германии. Итак, русские намеревались забыть обо всех несправедливостях, которые допускались по отношению к ним не только со стороны Италии, но и других стран-сателлитов. Пришло время, рассуждал Сталин, быть более снисходительным к этим странам, хотя и не в той мере, как в отношениях с Италией. Но почему бы тогда не возобновить дипломатические отношения с ними? Что же касается возражения, что у них не было свободно избранных правительств, таковых, по его мнению, не было ни в Италии, ни во Франции, ни в Бельгии, с которыми США и Великобритания поддерживали отношения. Трумэн дал неопределенный ответ, что он полагает возможным достижение соглашения не только с Италией, но и со всеми странами-сателлитами. Он желал добиться прочного мира во всех странах, и как можно быстрее.

Была достигнута договоренность, что министры иностранных дел будут обсуждать не только американское предложение касательно Италии, но и ситуацию с другими странами-сателлитами, насколько это было в их силах. Возникли трудности, когда они попытались это сделать. Причины этого прояснятся, если мы кратко расскажем о предшествующих недавних событиях в странах-сателлитах.

Нацисты отводили Венгрии особую роль в своих завоевательных планах и, в частности, в нападении на Советский Союз. Но все они уже стали достоянием истории, и американское правительство намеревалось спасти страну для Запада. Существовавшее Временное национальное правительство было коалицией различных антинацистских групп, контролируемых лидерами различных партий, самыми влиятельными среди которых были коммунисты. Наиболее умеренные элементы пребывали в постоянном страхе перед политической полицией, проводившей беспощадные репрессии. Более того, люди жили в постоянном напряжении из-за советских реквизиций для нужд Красной армии.

С этими настроениями, как считало американское правительство, невозможно было бороться, пока не будет полностью преобразована союзная контрольная комиссия в Венгрии. Для этого необходимо было выполнить два ключевых требования: ограничить прерогативы союзной комиссии, обязанностью которой было следить за выполнением условий перемирия, и оказывать содействие в выработке политической линии как американским и британским членам комиссии, так и ее советскому председателю. Гарриман, еще до Потсдама, принял решение не отказываться от проведения реформ, несмотря на холодное молчание Молотова и его намеренно безразличные ответы на приходившие ему письма по этому вопросу.

12 июля, за несколько дней до начала конференции, маршал Ворошилов, советский председатель союзной контрольной комиссии в Венгрии, информировал двух своих коллег о значительных изменениях в ее работе, предпринятых по инициативе советского правительства. Эти и подобные им изменения в контрольных комиссиях в Румынии и Болгарии, о которых сообщили их советские члены, были в интересах Запада. Однако их трактовка была неоднозначной в некоторых основных аспектах. Американские наблюдатели в Венгрии придерживались мнения, что до тех пор, пока они не будут окончательно прояснены и дополнены, интересы советских членов будут продолжать доминировать. Предложенные изменения, по сути, не могли привести к созданию свободных политических институтов в Венгрии и гарантировать их выживание.

В Румынии правительственная коалиция, возглавляемая известным политиком Петру Грозой, была навязана Москвой. В нее входили только левые политические партии, а несколько консервативных деятелей, которые имели значительную поддержку в народе, были исключены из нее. Консерваторов пытались подкупить, чтобы добиться их сотрудничества с правительством. Советская сторона заигрывала с королем; ему была вручена высокая награда и обещаны большие поставки вооружений для армии. Однако он вел тайные переговоры с американским и британским правительствами, чтобы те помогли ему избавиться от правительства Грозы. Когда американцы и британцы выступили с критикой марионеточного режима, советское правительство заявило, что румынское правительство является демократическим и представляет интересы народа.

Что можно было противопоставить воле Москвы? В стране находились советские войска численностью в миллион военнослужащих, которым, как было заявлено, была поставлена задача наблюдать за соблюдением перемирия. Румын обязали снабжать их продовольствием и другими необходимыми материальными ресурсами. Из страны эшелонами вывозилось демонтированное заводское оборудование, как в качестве военных трофеев, так и в счет репараций. Русские взяли под контроль многие румынские предприятия или национализировали их. Они потребовали передать им счета, которыми владели немцы в румынских банках, и немецкие акции нефтяных компаний.

Советское правительство имело острую потребность в румынском сырье и материальных запасах. Различного вида налоги вели к разорению частных промышленных предприятий по всей стране и к обнищанию наиболее зажиточных слоев населения, многие из которых ранее поддерживали нацистов или симпатизировали им. Таким образом, те группы, что были связаны с Москвой, имели больше возможностей обеспечить контроль над государственным аппаратом. И вследствие того что Румыния не могла вступать в торговые и финансовые отношения с Западом — с частными или государственными компаниями, она попадала в зависимость от Советского Союза.

В то время как происходили подобные перемены, американские и британские члены союзной контрольной комиссии в Румынии не получали никаких обращений от советских ее участников ни об особенностях заключенного соглашения о перемирии, ни о принятых советской стороной мерах для удовлетворения ее требований. Наиболее досадным фактом был отказ советского члена контрольной комиссии генерала Сусайкова представить хотя бы какую-то информацию о прибытии, расположении и длительности пребывания советских войск в Румынии, даже если их размещением и снабжением занималось румынское правительство. Однако, как и в случае с Венгрией, американских и британских членов контрольной комиссии поставили в известность всего за несколько дней до начала Потсдамской конференции, что процедура принятия решений будет более демократичной.

В Болгарии контроль со стороны коммунистов утверждался теми же методами. Американские и британские члены контрольной комиссии в этой стране даже не могли выяснить, какие конкретные действия предпринимались от их имени. Болгария игнорировала любые обращения американских и британских политиков. Ежедневные отчеты, посылаемые в Вашингтон, полные негодования и возмущения, пестрели сообщениями о репрессиях и зверствах коммунистических элементов, в то время как их советские наставники пассивно наблюдали за всем происходящим. Поэтому заявления советской стороны о скорых изменениях в работе контрольной комиссии воспринимались с глубоким недоверием. Политики были уверены, что так называемые «изменения» были призваны заглушить недовольство представителей Запада в Потсдаме и обманным путем заставить американское и британское правительства принять существующий режим.

Короче говоря, все усилия американцев еще до начала Потсдамской конференции коренным образом реформировать методы работы контрольных комиссий и заложить в странах-сателлитах основы представительной демократии закончились ничем. Но американцы могли, по крайней мере, перестать смотреть сквозь пальцы на все происходившее и отказать в признании режимов, которые пытались утвердиться при поддержке Красной армии.

Британское правительство, рассматривая политический ландшафт в этих странах Восточной Европы в том же самом ключе, что и американцы, не верило в эффективность проводимого США курса. Может ли простой отказ в признании режима предотвратить усиление контроля со стороны коммунистов? Оно так не думало. Почему же тогда не признать его и как можно быстрее заключить мирные договоры с бывшими странами-сателлитами? Сделав такой шаг, с прерогативой союзных контрольных комиссий будет покончено, и советские войска будут быстро выведены.

Но американских официальных лиц в Вашингтоне и их представителей в столицах стран-сателлитов убедить так и не удалось. Они твердо придерживались мнения, что, если признать правящие режимы, сопротивление коммунистам вскоре полностью прекратится. На Потсдамской конференции они выступили за коренное реформирование состава всех трех контрольных комиссий и коренную реорганизацию всех трех правительств. Они ориентировались на принятие такой программы, которая походила бы на ту, что была предложена для Польши.

Английское министерство иностранных дел дало знать Государственному департаменту, что оно поддержит американские усилия добиться у советской стороны поддержки этой программы. Однако открыто заявило о неверии в ее успех. Почти не было надежды, что Сталин с ней согласится; и не было никакой причины думать, что он будет дожидаться одобрения со стороны США и Великобритании советской политики и действий в отношении стран-сателлитов. Любая возможная реорганизация контрольных комиссий, по мнению британцев, будет неэффективной. И в любом случае была ли когда-либо у этих стран представительная демократия? Пожав плечами, Форин Офис сообщил Госдепу, что, когда тот сядет на мель, британские представители в Потсдаме смогут выступить инициаторами другого курса.

Здесь следует сказать еще об одной причине недовольства американцев советской политикой в этих странах. Были непосредственно затронуты американские финансовые и торговые интересы.

Из Румынии и Венгрии в Советский Союз вывозилось основное промышленное оборудование (в основном нефтеперерабатывающее и транспортное), которое находилось в полной или частичной собственности у американцев (а также британцев, французов и бельгийцев). Советские представители утверждали, что они имеют на это право, потому что оборудование использовалось для нужд нацистской Германии и потому что большинство действующих заводов, принадлежавших западным инвесторам, были построены немцами. Они также выдвигали требования к компаниям, которыми владели американцы (также британцы, французы, бельгийцы), чтобы те выплачивали репарации России за счет выпускаемой ими продукции. Американское правительство протестовало против подобной практики, рассматривая ее как грубое нарушение прав американского собственника. Оно требовало прекратить вывоз капитального оборудования, принадлежавшего американцам, и вернуть уже вывезенное, освободить предприятия от обязательств осуществлять текущие поставки.

В сфере торговли американцы выступали против тайных соглашений, которые советское правительство подписало с послушными ему правительствами Румынии и Болгарии. Эти правительства передали Советскому Союзу управление экономикой своих стран. Большая часть экспорта шла в Россию, и она же контролировала добычу полезных ископаемых. Доля советского участия в государственных монополиях доходила до 50 и более процентов.

Под их управлением находились самые важные отрасли индустрии: нефтяная, деревообрабатывающая, металлообработка; водный и железнодорожный транспорт. Эти вновь созданные русскими монополии захватили собственность, которой до войны владели американцы, британцы, французы и бельгийцы.

Такой запутанной была обстановка к началу работы конференции, когда усилия американцев помочь Италии столкнулись с советскими намерениями поддержать правительства трех малых стран-сателлитов.

В центре спора оказались два текста, один был американским и касался Италии, другой был представлен русскими, и в нем говорилось о странах-сателлитах. Для того чтобы обеспечить согласие Советов принять политику благоприятствования в отношении Италии, Трумэн и Бирнс заявили о готовности начать подготовку мирных договоров для стран-сателлитов. Они были также готовы ослабить контроль за соблюдением условий перемирия. Однако Сталин и Молотов желали большего. Призом, который они стремились заполучить, было дипломатическое признание существующих правительств. Пойти на это американцы были не согласны. В конце пятого заседания глав правительств, состоявшегося 21 июля, было решено отложить рассмотрение вопроса. В действительности это означало, что решение о будущем Италии остается за Западом, а страны-сателлиты оказываются в зоне влияния Советского Союза. Все эти переговоры сопровождались взаимными обвинениями сторон.

Равным образом, американские усилия в Потсдаме достичь согласия о принятии Италии в ООН сопровождались советскими усилиями добиться еще больших преимуществ для стран-сателлитов.

Американское правительство хотело открыто сообщить — не ожидая конференции в Потсдаме, — что оно поддержит принятие Италии в ООН. 15 июля итальянское правительство объявило войну Японии, ее бывшему союзнику по Тройственному пакту. Государственный департамент поторопился информировать английское Министерство иностранных дел, что он «сообщит 17 июля (во вторник) о намерении правительства Соединенных Штатов официально поддержать принятие Италии в мировую организацию по безопасности», а также надеется, что британское правительство «сможет поддержать это решение». В этот день, день открытия Потсдамской конференции, посольство Великобритании в Вашингтоне передало в Госдеп документ, в котором высказывалось сожаление о принятом решении (об этом был извещен также чиновник Госдепа, член американской делегации в Потсдаме). Подобное заявление об американских намерениях, основанное на бескомпромиссном подходе, было сочтено необдуманным шагом. Такие действия не принимали, по-видимому, во внимание тесную связь между вступлением Италии в международную организацию и вопросом подписания мирного договора с этой страной. Возможно ли, хотя бы на время, отказаться от реализации этого решения, задавал вопрос Форин Офис, пока оно не будет обсуждено в Потсдаме? Государственный секретарь прислушался к протесту. Проблему предстояло обсудить в Потсдаме; советскому правительству также было предложено присоединиться к обсуждению.

Предложение Бирнса начиналось со следующих слов: «Главы трех правительств поддержат вступление Италии в Организацию Объединенных Наций». Иден спросил, не следует ли добавить фразу «на условиях мирного договора». Молотов задал вопрос, не следует ли обусловить принятие Италии ее обязанностью выплачивать репарации. И потребовал, чтобы в будущих заседаниях министров иностранных дел приняли участие страны-сателлиты, ставшие военными союзниками. Не сделали ли они больше для победы в войне, чем такие нейтральные страны, как Швейцария и Португалия, которые были кандидатами для вступления в международную организацию, или чем Италия, которая должна была быть принята после подписания мирного договора? Возможно, в этом у них равные шансы. Но в другом отношении они не равны. Бирнс и Иден придерживались той точки зрения, что существовала большая разница между ними, которая препятствовала принятию стран-сателлитов. Предоставить им право вступления значило признать их нынешние правительства, которые не были, в отличие от итальянского правительства, выразителями воли народа в своих странах. По этой причине, заявили они, американское и британское правительства не собирались признавать их, заключать с ними мирный договор или поддерживать их принятие в ООН. Горячая дискуссия между министрами иностранных дел, возникшая было на очередном заседании 24 июля, быстро заглохла, когда Молотов обратился к ним с просьбой передать решение вопроса на рассмотрение Большой тройки, так как ее представляли «более разумные люди, чем мы», которые обязательно «найдут выход».

В связи с этим Большая тройка занялась рассмотрением этой проблемы, обсудив ее позднее в этот же день. Сталин, обычно выдержанный, потерял терпение. Относясь к странам-сателлитам, заявил он, как к «прокаженным государствам», страны Запада занимаются дискредитацией Советского Союза. В ответ на критику Трумэна и Черчилля правительств этих стран Сталин утверждал, что они являются такими же демократическими, как и итальянское, и столь же близки своему народу, что они готовы открыть доступ в страну американским и британским представителям, как Италия была готова принять русских.

Черчилль, а не Трумэн принял на себя основную тяжесть сталинского давления. Когда премьер-министр утверждал, что свобода вновь восторжествовала в Италии, в то время как в странах-сателлитах британские представители были «окружены» железным занавесом, Сталин, не повышая голоса, бросил реплику: «Все это сказки». Трумэн собирался покончить со спорами, вернувшись к предложению Молотова, что каждое из трех правительств должно взять на себя обязательство восстановить дипломатические отношения. Но Черчилль и слышать не хотел об этом. Он считал, что, если умолчать о подлинных причинах существовавших расхождений между Западом и Советским Союзом, мир получит превратное представление об англо-американских отношениях. Сталин полагал, что будет непоследовательным соглашаться трем державам начать вести переговоры о мирном договоре с этими странами и в то же время отказывать им в их признании. Дело обстоит не так, сказал Черчилль. Договоры должны быть подготовлены, но британское правительство подпишет их, если только правительства будут опираться на народную поддержку и тем самым заслужат признание.

Конференция близилась к завершению, а западные союзники и русские, помимо вопроса о сателлитах, все еще не добились консенсуса по двум важнейшим для Европы вопросам: о западных границах Польши и о репарациях Германии. В частной беседе с Молотовым 30 июля Бирнс выступил с «пакетом предложений». В него входил включенный затем в протокол текст, в котором говорилось о намечаемом новом подходе к Италии и малым странам-сателлитам.

Три договаривавшихся стороны выступили в поддержку подготовки мирного договора для Италии и за ее прием в ООН, после того как договор будет подписан. Совет министров иностранных дел должен был также подготовить мирные договоры для стран-сателлитов Болгарии, Венгрии и Румынии, но они не могут быть ратифицированы до тех пор, пока в этих странах не будут сформированы «признанные демократические правительства». Вслед за этим им окажут поддержку по принятию их в ООН.

Следует, однако, заметить, отдавая дань исторической справедливости, что американцы противостояли русским в их попытках добиться признания существующих правительств в малых странах-сателлитах, поскольку Советский Союз ранее обещал помочь в реорганизации этих правительств.

Это обещание, как полагали американские власти, было дано в Ялте после принятия Декларации об освобожденной Европе. Сталин, Рузвельт и Черчилль торжественно заявили, что политические усилия трех союзных держав будут направлены на оказание помощи освобожденным странам в проведении демократических реформ и свободных выборов и формировании правительств, ответственных перед народом. Союзные державы договорились о проведении, в случае необходимости, консультаций в целях выполнения своих обязательств.

Советское правительство попыталось за частоколом официальных фраз скрыть свои намерения получить власть над странами-сателлитами. Те официальные лица в Госдепе, которые верили в достигнутые договоренности, наблюдали за этими действиями русских с глубоким возмущением. Они указывали Трумэну на множившиеся свидетельства неуважения к политическому наследию Рузвельта.

Еще до официального обсуждения предложения, выдвинутого американской делегацией на Потсдамской конференции, Сталин упрекнул Черчилля, что тот поддержал необходимость перемен в правительствах Румынии и Болгарии. В конце концов, сказал Сталин, он не вмешивался в действия британского правительства в Греции. Это было напоминанием премьер-министру о том, что в октябре 1944 г., во время длительной ночной беседы в Москве, они наметили зоны ответственности в Юго-Восточной Европе на период войны, когда Румыния и Болгария отходили к Советскому Союзу, а Греция доставалась Великобритании. Черчилль желал рассмотреть вопрос в более широкой географической и исторической перспективе с прицелом на будущее. Он привел список находившихся в руках русских столиц, которые располагались к востоку от линии мыс Норд-Кап — Албания. Не выглядело ли это так, как будто Россия медленно продвигалась на запад? Сталин отрицал наличие подобного намерения, он утверждал, что, наоборот, отводит свои войска с запада; требуется только больше железнодорожных вагонов, чтобы сделать это быстрее.

Во время последующих переговоров между министрами иностранных дел Молотов перешел в контрнаступление против Греции. В этой стране, утверждал он, царит террор, а не закон; подавляются демократические элементы, появилась угроза в отношении Болгарии и Албании. Почему бы не начать немедленно действовать и не создать подлинно демократическое правительство в Греции? Иден назвал его заявление «полным искажением фактов» и указал на то, что любой человек может приехать в Грецию и посмотреть на то, что там в действительности происходит. И что греческое правительство пригласило наблюдателей из разных стран на предстоящие выборы. Тогда советский министр иностранных дел повторно высказал свои обвинения и в адрес Италии.

Бирнс старался сгладить эти разногласия. Получив горячую поддержку Идена, он предложил, чтобы три державы вместе контролировали проведение выборов во всех пяти странах, ставших предметом их дискуссий, — в Италии и Греции, в Румынии, Болгарии и Венгрии. Трумэн высказал пожелание заменить выражение «контролировать» выборы на «наблюдение» за выборами, но даже и в этом случае Сталин не дал своего согласия. Он твердо придерживался мнения, что такое вмешательство в дела стран-сателлитов будет выглядеть для них оскорбительным.

Все решения, принятые на Потсдамской конференции о положении бывших стран-сателлитов, были результатом взаимного согласия. Это касалось пересмотренных принципов работы союзных контрольных комиссий в трех малых странах Юго-Восточной Европы. Но они не имели далекоидущих последствий. Западные правительства не смогли остановить дальнейшее расширение контроля местных коммунистов, тесно сотрудничавших с советским правительством, над этими государствами. На смену прежнему бесправию и угнетению пришло новое беззаконие. Жить крестьяне и рабочие стали, в некотором отношении, лучше, когда закончилось соперничество партий. Однако личная свобода и национальная независимость были утрачены.

Глава 26

Испания

В то время как американцы предпринимали попытки освободить Италию от наложенных на нее ограничений, а русские стремились обеспечить признание нового порядка в странах-сателлитах Восточной Европы, продолжал оставаться нерешенным вопрос, какую политику следует проводить в отношении Испании. Это расхождение во взглядах двух стран на ее будущее было, возможно, самым ярким свидетельством того, что их сотрудничеству угрожает нараставшая в их взаимоотношениях враждебность.

Гитлеровская Германия лежала в руинах. Италия Муссолини отрекалась от своего прошлого. И только Франко, которому обе страны помогли прийти к власти в Испании и который оставался их союзником до тех пор, пока считал это для себя нужным, оставался во власти. Он установил в стране диктаторский режим и правил самовластно, опираясь на армию, полицию и единственную в стране партию. Как можно было оправдать толерантное отношение западных союзников к правительству Франко, когда они же критиковали другие правительства за подавление волеизъявления народа? Но как можно было покончить с режимом Франко и не спровоцировать новую вспышку гражданской войны, не открыть путь коммунистам к власти, что могло бы привести к жестоким и гибельным последствиям? Такая дилемма встала перед британским и американским представителями в Потсдаме, когда Сталин призвал их правительства осудить правительство Франко и заставить его уйти в отставку.

Сталин обратил внимание на сложившуюся ситуацию в стране на первом заседании конференции. Он объяснил свой интерес к данной проблеме тем фактом, что Франко не сам начал править в Испании. Это Германия и Италия навязали испанскому народу его режим, который представляет угрозу ООН. Вследствие этих причин не правильнее было бы помочь испанцам обрести то правительство, которое они хотели, создав для этого необходимые условия? И в таком случае почему бы Черчиллю и Трумэну не поддержать его предложение рекомендовать членам ООН прервать все отношения с правительством Франко и помочь демократическим силам в Испании установить нормальное правление?

Но Черчилль и Трумэн предпочли воздержаться. Премьер-министр выразил открытое неприятие режима Франко. Он вспоминал, что, когда Франко предложил ему, чтобы он объединил силы западных стран против «этой ужасной страны Россия», он «ответил ему холодным отказом». Однако Черчилль полагал, что если они примут предложение Сталина, то этот шаг ранит национальную гордость испанцев и даже те люди, что выступали против диктатора, теперь поддержат его. Разрыв отношений тоже не был выходом из сложившегося положения. Он был готов предпринять все возможные дипломатические меры для отстранения Франко от власти. Но он не был готов прибегнуть к силе, даже если это и могло казаться необходимым, и он не хотел, чтобы те или иные его действия привели к гражданской войне в Испании. Подытоживая сказанное, британское правительство не желало активно вмешиваться в испанские дела на этом историческом распутье. В стране вызревали силы, которые могли привести к переменам.

Трумэн говорил то же самое. Он не испытывал никакой симпатии к Франко, но у него не было и желания стать инициатором новой гражданской войны в Испании. Испанцев нужно было оставить в покое, чтобы они сами выбрали себе правительство.

Сталин поставил под сомнение все осторожные рассуждения. Он считал, что Франко обретал новую силу, а не терял ее. Он утверждал, что существование его режима, взращенного странами оси, было делом международным, а не только испанским. Он отрицал, что его предложение могло вызвать гражданскую войну или вооруженную интервенцию. Но если премьер-министр и президент не хотят проводить жесткую политику, если они не хотят разорвать отношения с Испанией, согласны ли они с тем, что надо оставить в стране все как есть, неизменным? Или же есть другие, более приемлемые, средства, чтобы довести до сведения испанского народа, что три державы поддерживают его, а не Франко? Молчание в данном случае будет расцениваться как поддержка диктатора.

Черчилль приводил другие причины терпимого отношения к Франко и замедленного реагирования на его действия. Великобритания имела давние и значительные торговые связи с Испанией. До тех пор пока он не будет уверен в том, что его действия приведут к желаемому результату, он не хотел рисковать. Более того, несмотря на то что Испания во время войны отправила дивизию на Восточный фронт в Россию, она не выступила против Британии в самое тяжелое для нее время.

Сталин продолжал настаивать на том, что они должны каким-то образом дать понять, что устремления испанского народа справедливы. Он предложил, чтобы министры иностранных дел наметили какие-либо более мягкие меры, в отличие от его первого предложения. Трумэн заявил, что он поддержал бы их в этом. Но Черчилль ответил отказом. Он сказал, что это дело принципа, он против вмешательства во внутренние дела других стран и в области политики это представляет большую опасность. Все эти меры только укрепят положение Франко. Ни обличения Сталина, ни позиция Трумэна не могли поколебать его точку зрения ни на том заседании, ни на последующих, когда поднимался этот вопрос. В своих воспоминаниях о Потсдамской конференции Черчилль уделил дискуссии об Испании всего несколько строк и о своей роли сказал лаконично: «Я категорически выступил против предложения Сталина, и в итоге вопрос был снят с повестки дня».

Однако Бирнс, в связи со своей попыткой добиться согласия русских на прием Италии в ООН, предложил другим министрам иностранных дел, чтобы они поставили такое условие для всех участников конференции: «Не поддерживать вхождение Испании в ООН до тех пор, пока Испания находится под контролем нынешнего режима в стране». Иден посчитал это хорошей идеей. Он предположил, что если они рекомендуют принять в организацию все другие нейтральные страны, то тем самым отношение к Испании будет более четко выраженным. Все участники согласились с этим, и в протокол было записано следующее:

«Три правительства, поскольку это их касается, поддержат просьбу о принятии в члены тех государств, которые оставались нейтральными во время войны…

Три правительства считают себя, однако, обязанными разъяснить, что они со своей стороны не будут поддерживать просьбу о принятии в члены, заявленную теперешним испанским правительством, которое, будучи создано при поддержке держав оси, не обладает, ввиду своего происхождения, своего характера, своей деятельности и своей тесной связи с государствами-агрессорами, качествами, необходимыми для такого членства».

Все предложения о совместных действиях против диктаторов и о поддержке демократий наталкивались на вопрос: чьи интересы они будут отражать — Запада или Советского Союза?

Глава 27

Польша: консультации перед Потсдамом

Если поинтересоваться, какой стране было уделено наибольшее внимание в Потсдаме, то это, конечно, Польша. Вопрос ее границ сам по себе мог поставить в тупик любых дипломатов и знатоков истории. На востоке она граничила с Советским Союзом, на западе — с Германией. Советскому Союзу была обещана территория, которая представляла собой земли восточной части Польши до войны; какую часть Германии следовало передать Польше в качестве компенсации? Решение вопроса могло завершить столетние споры между русскими, поляками и немцами за место в самом сердце Европы или привести к их продолжению. Но имелся ли шанс, что все трое придут со временем к окончательному согласию, какого никогда не было между ними прежде?

Сможет ли Польша, возродившись как истинно свободное и независимое государство, обеспечить стабильность центральной, а возможно, и всей Европы, да и всего мира? Ее экономическое развитие и общественная жизнь могут оказать влияние на экономику и общество всех сопредельных стран. Отношение к немцам, проживавшим в областях, которые могли стать частью новой Польши, обязательно скажется на числе беженцев на Запад. Не менее важным было и то, что у Польши была долгая история, и народы Запада проявляли неизменный живой интерес к ее судьбе. Соединенные Штаты были повивальной бабкой при вторичном рождении Польши в 1919 г., а Британия, связанная с ней союзным договором, вступила в войну для ее защиты.

Соглашение между Сталиным и Хопкинсом, заключенное в Москве, открывавшее путь для реализации договоренностей о Польше, содержавшихся в Ялтинском договоре, начало претворяться в жизнь.

В противоположность своим прежним осторожным действиям, американское правительство сыграло решающую роль в проведении необходимых консультаций. Британское правительство сохраняло бдительность, ощущая свою ответственность, так как за исходом переговоров следили не только поляки, но и большинство англичан. Черчилль, комментируя в разговоре с Трумэном соглашение Сталина-Хопкинса, сказал лишь, что Хопкинс добился наилучшего решения, на которое можно было только надеяться при существующих обстоятельствах. Это замечание нашло отражение в инструкции, которую Форин Офис послал Кларку Керру, британскому члену Трехстороннего комитета. Ему было дано указание, чтобы он не давал обязательств от лица британского правительства до начала переговоров между поляками, касавшихся распределения ключевых постов в варшавском правительстве. Ему напомнили о том, что крайне необходимо, чтобы любое соглашение было приемлемым для парламента и для британского общественного мнения, и что британское правительство не намерено снова стать объектом обвинений в следовании мюнхенскому курсу, то есть позволить навязать народу вопреки его воле соглашение, заранее принятое великими державами.

«Мы должны, — требовала инструкция, — прежде всего придерживаться позиции, что комиссия действует только как посредник, помогая полякам добиться такого соглашения между собой, которое затем будет одобрено всеми поляками. Несомненно, это соглашение неизбежно будет „опираться“ на решения ныне существующего варшавского правительства. Но что касается публичного заявления об этом, то одно дело, что поляки сами должны прийти к заключению, что это логический результат, и совсем другое — сказать им об этом, прежде чем они начнут обсуждать, что это то самое соглашение, которое они должны принять».

Что-то похожее на это осторожное суждение, как и в отношении соглашения Сталина — Хопкинса, присутствует в воспоминаниях генерала Андерса, главнокомандующего польскими вооруженными силами: «Что все это означало? <…> Это была полная капитуляция и только подобие политической независимости».

В течение недели Трехсторонняя комиссия подготовила приглашения полякам, которые были выбраны заранее и должны были приехать в Москву для консультаций. Они собирались прибыть в составе трех отдельных групп: одна состояла из членов Временного правительства в Варшаве, две другие — из польских политических лидеров, которые не входили в действующее правительство, некоторые из них проживали в Польше, а другие за границей. Гарриман и Кларк Керр согласились с мнением Молотова, что комиссии следует встретиться вначале с представителями правительства. Трем группам поляков была предоставлена возможность самим договориться о месте и времени встречи друг с другом.

Советское правительство позаботилось о том, чтобы члены Временного правительства в Варшаве приехали в Москву. Всеми способами оно старалось показать гостям свое дружеское расположение. Когда 13 июня в московском аэропорту приземлился самолет польского президента Берута и его коллег, их встретили не только Молотов с Вышинским, но также и Булганин (секретарь Президиума Верховного Совета), комендант Москвы и другие официальные советские лица. На следующий день все московские газеты поместили на первой полосе сообщение об их прибытии и опубликовали снимки, на которых было запечатлено, как они обходят строй почетного караула. Никакого публичного сообщения не было сделано о приезде и даже присутствии двух других групп.

Среди тех лиц, кто не входил в состав правительства, но был приглашен приехать из Польши в Москву, находился Винценты Витое, лидер Народной партии, наиболее уважаемый польский политический деятель. Витое отказался от предложения. Он объяснил это болезнью, что соответствовало истине. Его отказ стал еще одной причиной, почему глава группы, которая должна была прибыть из Лондона, бывший премьер-министр правительства в изгнании Миколайчик не решился приехать. Его возмутило задержание лидеров польского подпольного движения, которые действовали согласно его приказам, и он предчувствовал, что ему придется пойти на сделку. Отказ Витоса принять участие в консультациях и разделить ответственность за их исход ставил его, казалось, в безвыходное положение в сложной и запутанной польской политике.

Его нежелание отправиться в Москву без необходимых гарантий встревожило Гарримана, американского члена комиссии, который опасался, что без персонального участия Миколайчика и его влияния польские группы не придут к согласию. Замечание Сталина, что Миколайчик «опаздывал на автобус всякий раз и продолжит это делать», было живо в его памяти. Он обратился в Госдеп, чтобы тот поручил послу США в Лондоне сделать все возможное, чтобы заставить Миколайчика изменить свое решение. И Гарриман вместе с Кларком Керром убедили Молотова послать второе приглашение Витосу, одновременно обещав ему провести медицинское обследование и обеспечить ему комфортные условия поездки и отдыха. После того как Витое снова сообщил, что не сможет приехать, приглашение было направлено Кернику, вице-председателю Народной партии.

Сомнения Миколайчика были рассеяны. Черчилль, несмотря на свой мрачный взгляд на ближайшее будущее, убедил его поехать, объяснив, что если он самоустранится, то результаты консультаций оуажутся хуже некуда и не будет достигнуто никакого соглашения, после чего коммунисты будут править в Польше. Премьер-министр обратился к Миколайчику как польскому патриоту, который должен использовать последнюю возможность при принятии решения, кто будет управлять Польшей, и уверил его, что он может рассчитывать на поддержку британцев и американцев. Как вспоминал Миколайчик, премьер-министр закончил свое обращение так: «Если вы не вмешаетесь, в вопросе с Польшей я умываю руки».

15 июня, до того как начались переговоры с поляками, Молотов сказал Гарриману и Кларку Керру, что, по его мнению, трехсторонняя комиссия должна сформировать свою точку зрения, понятную полякам. Кларк Керр возразил на это, что все три группы поляков должны сохранять бдительность. Он сказал, что Молотов, вероятно, не забыл произошедшее в Мюнхене несколько лет назад, когда договор был насильно навязан целому народу против его воли, и что комиссия не должна повторить нечто подобное. Молотов на это дал резкий ответ. Почему английский посол напоминает ему о Мюнхене? «Ни американцев, ни русских не было там, и Чемберлен мертв». Кларк Керр спокойно объяснил, что его правительство было далеко от мысли, чтобы заставить комиссию сделать что-то, что будет рассматриваться как продиктованное решение. Он выразил уверенность, что поляки сами смогут сформировать новое правительство на основе старого, и он верит, что этот народ выполнит свой долг. Гарриман придерживался мнения Керра, но он не заходил столь далеко. Он считал, что его британские коллеги поступают согласно инструкциям, полученным из Лондона, и ограничены в своих действиях. Молотов позиционировал себя как терпимый к мнениям других участник переговоров. Поскольку все три члена комиссии, сказал он, согласны придерживаться принципов ялтинского соглашения (согласно которому правительство в Варшаве должно было стать «основой» нового правительства), он не будет настаивать на обсуждении этого соглашения на первой встрече поляков. Не будет ошибкой предположить, что он знал, что не было никакой необходимости поступать таким образом.

С приездом поляков начался переговорный процесс. Три группы вели между собой переговоры, а комиссия проводила с ними длительные совместные заседания и консультировалась с каждой по отдельности. Отдельные члены комиссии также вели переговоры с каждой группой и со всеми вместе. Потребовалось бы уделить значительное место в книге этой теме, если бы мы подробно остановились на ней. Я всего лишь попытался подытожить основные мнения и пожелания участников переговоров.

Берут, лидер коммунистов и первый президент Польши, и Осубка-Моравский, социалист и первый председатель Временного правительства в Варшаве, торжественно

заявили, что только их правительство имеет поддержку польского народа. Но они уверили Гарримана и Кларка Керра, что ради того, чтобы получить американскую и британскую экономическую помощь и моральную поддержку, они готовы допустить в правительство представителей других групп поляков.

Однако все иные польские представители считали подобное утверждение ошибочным; они были уверены в том, что правительству в Варшаве не доверяют все классы общества — крестьяне, рабочие и интеллигенция. Они были убеждены, что польские демократические партии (Крестьянская, Социалистическая, Христианско-трудовая и Национально-демократическая) имеют большую поддержку и что новое правительство не сможет опираться на народ, пока не обеспечит представительство этих партий согласно их реальному влиянию. Но они признали необходимым, чтобы политика Польши ориентировалась на Советский Союз. Поэтому они соглашались на компромисс, чтобы обрести хотя бы какое-то подобие независимости. Почти все из них надеялись, что Миколайчик будет премьер-министром. Одни говорили, что они будут удовлетворены, если их представителям будет выделено 40 процентов мест в правительстве. Другие рассчитывали на большее число мест и даже, по-видимому, верили, что у них есть возможность добиться этого.

Члены трехсторонней комиссии дали понять, что правящий в Варшаве режим должен получить большинство мест в новом правительстве. Из различных открытых источников можно почерпнуть информацию, что члены комиссии действовали как посредники и даже старались погасить имевшиеся противоречия в среде поляков. Однако неизвестно, до какой степени Молотов мог тайно контролировать каждый шаг поляков в Варшаве, которые стремились добиться права равного представительства.

Состоявшееся 21 июня собрание нескольких групп поляков информировало комиссию о достигнутом ими соглашении. Берут зачитал основные его положения. Вечером этого же дня и на следующий день комиссия обсуждала его с поляками. Основным вопросом был отбор кандидатов в правительство и распределение министерских портфелей. Временное правительство в Варшаве оставляло за собой три наиболее важных поста. Председателем Национального совета оставался Берут, Осубка-Моравский — премьер-министром и Гомулка — первым заместителем премьер-министра. Но из всех двадцати постов шесть выделялись независимым кандидатам. В их число входили Миколайчик, который должен был стать вторым заместителем премьер-министра и одновременно министром сельского хозяйства, и Керник, получивший пост министра по делам государственной администрации. Два других влиятельных политика Витое и Грабски должны были войти в президиум Польского Национального совета, который мог стать более представительным органом при намечавшемся включении в его состав других известных поляков.

При распределении министерских постов властями было дано, в общем, ни к чему не обязывающее обещание, что к представителям Крестьянской или Социалистической партий будет такое же отношение, что и к членам Польской рабочей партии (коммунистам).

Говорилось также о необходимости соблюдения других принципов будущей реорганизации правительства и о его возможном политическом курсе. Было общепризнано, что обновленному правительству следовало действовать быстро и эффективно. Провести выборы на основе всеобщего избирательного права и тайного голосования, предоставив всем демократическим партиям право участия в выборах без всяких ограничений. Разрешить всем группам избирателей свободно собираться в преддверии выборов, объявить амнистию для большинства, если не для всех, политзаключенных в Польше.

По одному вопросу из тех, которые обсуждались 21 и 22 июня, мнения представителей всех трех групп поляков совпали. Это был территориальный вопрос.

Миколайчик высказался первым. Он заявил, что после одобрения соглашения и вхождения в состав правительства его члены получили право предъявить от имени польской нации требование о признании великими державами западных границ, предусмотренных ялтинским соглашением. Он попросил Берута подтвердить это требование. Берут сделал это с большим удовольствием. Миколайчик пришел к заключению, что единственным справедливым решением было бы передать Польше все земли до Одера и Западной Нейсе.

Кларк Керр, зачитав вслух ялтинскую формулировку, указал на то, что окончательное решение по вопросу границ нужно отложить до созыва мирной конференции. Премьер-министр нового правительства, после его официального признания, будет располагать всеми возможностями для выдвижения своих требований. Молотов сказал, что Советский Союз придерживается решений Ялты; он считал, что желание Польши обладать всеми землями до рек Одер и Западная Нейсе полностью оправдано и обосновано. Гарриман просто заметил, что ему нечего добавить к ялтинским решениям. Когда Гомулка, председатель политического комитета варшавского правительства, спросил его, какое мнение у американского правительства о будущих польских западных границах, особенно о включении города Штеттин в состав Польши, Гарриман ответил, что этот вопрос должны обсудить три державы и решить его на мирной конференции.

И он, и Кларк Керр предупреждали о том, что в Потсдаме они столкнутся с теми же самыми требованиями.

Выслушав отчет комиссии и горячие заверения всех участников, что они намерены сотрудничать в деле достижения прочного единства, члены комиссии поделились своими замечаниями. Гарриману показалось, что Молотов был воодушевлен достигнутым результатом. Кларк Керр сразу же заявил, что британское правительство примет соглашение, к которому пришли поляки, и когда они сформируют новое правительство, то его сразу же признают. Но впоследствии и в последующих интервью с поляками он подчеркнул, что эти обещания зависят от того, будет ли новое правительство сформировано в соответствии с ялтинским соглашением, что выборы должны пройти на беспристрастной основе, чтобы все демократические партии имели равные возможности в борьбе за голоса избирателей. Гарриман приложил все усилия, чтобы добиться от сторонников Временного правительства в Варшаве соблюдения не только одного из основополагающих принципов соглашения (предусматривающего включение в состав правительства названных лиц), но и, равным образом, других, которые были прописаны расплывчато в соглашении. Но все, чего он мог добиться от Берута, так это лишь пустого обещания, спонтанно высказанного уверения, что после заключения соглашения все его участники будут стремиться к достижению прочного единства, проведению свободных выборов и дальнейшему укреплению законодательных органов, формирование которых уже началось. Молотов всячески препятствовал встрече Гарримана с Берутом и его соратниками, он настаивал, что не следует вмешиваться в дела польского правительства. Берут, получив ощутимую поддержку, осмелел настолько, что ответил Гарриману, что он уверен в том, что соглашение имеет твердое основание и поляки могут решить все вопросы без вмешательства союзников.

В конце очередного заседания Гарриман обратился к полякам, сказав, что, если бы президент Рузвельт был жив, он наверняка был бы рад достигнутому соглашению. Однако в отчете, посланном им в Вашингтон, после этой встречи (22 июня) он констатировал, что соглашение не вызывало никакого доверия. Он рассказал об отказе Молотова прояснить ему смысл устных договоренностей. Такое его поведение указывало на то, что советское правительство, возможно, будет сопротивляться американским попыткам обеспечить проведение свободных выборов. Поляки, приехавшие из Польши, но не входившие в состав правительства, пытались объяснить ему, что только при наличии строгого контроля со стороны американского и британского правительств они могут надеяться на обретение политических свобод.

После того как три члена комиссии одобрили текст малозначащего коммюнике о результатах консультаций, оно было опубликовано в полночь 22 июня. В нем всего лишь подробно сообщалось о предполагаемых изменениях в составе польского правительства. Ничего не говорилось о других пунктах соглашения. Если бы поляки или три члена комиссии решились сформулировать их в письменной форме, весьма вероятно, что соглашение закончилось бы ничем.

Рузвельт дал Сталину убедить себя согласиться на «ялтинскую формулу» при условии, что Временное правительство в Варшаве проведет выборы в течение нескольких месяцев. Однако обещание так и не было выполнено, поэтому Гарриман и Кларк Керр попытались убедить поляков, прежде чем они покинут Москву, в необходимости принятия ими конкретных действий в этом направлении.

26 июня на пресс-конференции в польском посольстве в Москве Гомулке, первому заместителю премьер-министра, был задан вопрос, будет ли в предстоящих выборах в Польше участвовать демократический блок (коммунистической ориентации), или же будут выдвинуты кандидаты от отдельных партий. Он ответил, что этот вопрос будет решен самими партиями в процессе их сотрудничества и каждая из них будет принимать решение индивидуально, идти ли ей на объединение с другой партией или выступать самостоятельно. Его также спросили, когда будут проведены выборы. Он сказал, что это еще предстоит решить, помня о том, что из-за границы вернутся многие поляки и их будет, возможно, несколько миллионов. Миколайчик высказался так, что он якобы согласен с этими ответами. Но он заявил о своем твердом намерении сделать все возможное, чтобы как можно быстрее провести выборы, пока не вернулись в Польшу поляки, принявшие советское гражданство, которые могли проголосовать за коммунистов.

Вечером этого дня Кларк Керр в последнем разговоре с Берутом вернулся к этому вопросу. Поскольку британское правительство понимало всю важность взятых на себя обязательств по проведению выборов, не должно ли оно было озаботиться тем, чтобы рассеять в отношении их все сомнения? Берут всякий раз не давал прямого ответа. Он заявил, что, хотя Временное правительство намерено в любом случае провести выборы, это не должно выглядеть так, что оно это делает под иностранным давлением. Он сказал, что готов публично подтвердить, что он сам и власть страны, которую он представляет, принимают полностью решения Ялты, включая и обязанность проведения демократических выборов. Это было все, что он мог сказать. Гарриман ничего не мог с этим поделать. «Его не сдвинешь с места», — сообщал он в Вашингтон. Сообщая Госдепу о своем разочаровании, Гарриман советовал не признавать новое правительство, пока не выяснится окончательно, кого оно представляет.

Все польские ведущие политики, даже те, которые входили во Временное варшавское правительство, высказались за установление дружественных и долгосрочных связей с Западом, прежде всего с США. Они выражали надежду, что Польша получит из Соединенных Штатов так нужную ей экономическую и иную помощь.

Гарриман замечал, что все поляки хотели бы, чтобы именно США предоставили их стране долгожданные кредиты. Он рекомендовал Государственному департаменту немедленно начать переговоры о выделении небольшого первоначального кредита Польше, с помощью которого она сможет приобрести необходимое оборудование для восстановления страны. В этом случае, полагал он, Америка сможет оказывать влияние на политическую жизнь в Польше, в частности обеспечить проведение подлинно свободных выборов. Гарриман также сделал ряд необычных предложений: например, послать в Польшу несколько сотен американских грузовиков, находившихся в Германии, или оказать срочную помощь через администрацию помощи и восстановления Объединенных Наций и Красный Крест. Гарриман опасался, что, если американское правительство промедлит в оказании помощи Польше, это уменьшит его влияние в стране. Берут, заметил он снова, подтвердил, что он выступает за тесные и дружественные отношения с США, и добавил: «Хотя невозможно сказать заранее, насколько русским удастся подавить польские намерения к установлению открытого контакта с Западом, мне кажется, что Берут искренен в своем заявлении».

Государственный департамент решил продемонстрировать свое дружеское расположение Польше, показав свою готовность помочь ей. Он поручил недавно назначенному американскому послу Артуру Лейну сообщить польским властям, что американское правительство поможет выполнить важную программу помощи Польше, которая была разработана и принята администрацией помощи и восстановления Объединенных Наций. И что, пока правительство не в состоянии немедленно выделить кредит вследствие законодательного запрета, оно рассмотрит возможности оплаты Польшей необходимых ей товаров и оборудования за счет финансовых средств, полученных от продажи на экспорт ее сырья, в частности угля. Оно также поставит Польше дополнительно одну тысячу армейских грузовиков. США объявили и о намерении заключить новый торговый договор с Польшей и заявили, что они готовы принять делегацию польских инженеров и экономистов, которая могла бы представить список своих просьб и познакомиться с американскими производственными методами.

Ведущие члены Временного правительства национального единства вернулись из Москвы в Варшаву на советских транспортных самолетах 27 июня. На следующий день был оглашен состав правительства. 14 постов из 21 достались участникам существующего варшавского правительства. Были созданы два новых поста в кабинете министров. Министром лесного хозяйства стал коммунист, министром сельского хозяйства и земельной реформы был назначен Миколайчик.

Это были полумеры. Но и в таком случае Гарриман продолжал думать, что члены нового правительства будут иметь хотя бы какое-то влияние, и они получили самое большее, на что могли рассчитывать. Его беспокоил лишь тот факт, что новое правительство образовало неподконтрольное Министерство внутренней безопасности, которое постепенно преобразовалось в тайную полицию. Однако он полагал, что в итоге все-таки появился реальный шанс для установления демократии и что если американское и британское правительства продолжат и дальше участвовать в польских делах и будут оказывать стране всестороннюю поддержку, то положение не так уж и безнадежно.

Новое правительство приступило к исполнению обязанностей вечером 28 июня. Премьер-министр Осубка-Моравский направил об этом послания Трумэну и Черчиллю. Он повторил ответ Берута на заданный ранее вопрос Гарримана и Кларка Керра о перспективах свободных выборов — новое правительство полностью признает решения Ялты по польскому вопросу.

Досадная ошибка была обнаружена в тексте заявления польского премьер-министра. Во время проведения консультаций с комиссией Берут приложил все силы для того, чтобы уговорить Гарримана и Кларка Керра убрать слово «Временное» из названия нового правительства. Они отказали ему в этом на том основании, что такое название было зафиксировано в ялтинском соглашении. Берут, по-видимому, принял этот отказ. Однако в послании Трумэну слово «Временное» было опущено. Обратив внимание Госдепартамента на «пропуск», Гарриман сообщил, что московская пресса допустила такую же ошибку в наименовании нового правительства. Он сразу же связался с польским послом в Москве и сообщил ему, что американское правительство продолжает настаивать на сохранении этого слова. В полночь 29 июня член польского посольства в разговоре с послом сказал, что была допущена серьезная ошибка и что в послание должно быть включено слово «Временное».

Президент Трумэн решил, что дальше откладывать признание правительства не имеет смысла. Поэтому 2 июля он предложил Черчиллю действовать немедленно и совместно. Черчилль был против такой спешки. Он объяснил, почему британскому правительству требуется еще несколько часов на размышление. Ему было необходимо согласовать почетные договоренности с польским правительством в Лондоне, с его членами и большим числом штатных работников, которому подчинялась 160-тысячная польская армия. Британскому правительству также требовалось время для решения вопроса, как следует поступить с польскими вооруженными силами, сражавшимися на стороне союзников. В связи с этим Черчилль попросил Трумэна о небольшой отсрочке.

5 июля они одновременно признали новое польское Временное правительство национального единства. В этом и других посланиях и связанных с ними заявлениях они упоминали о принятом обязательстве провести свободные выборы, которому придавалось большое значение. Однако варшавские власти отказывались назвать точную дату выборов.

Большинство поляков приняли новое правительство. Даже либерально-консервативные преподавательские круги Краковского университета отзывались о нем с симпатией; хотя энтузиазма они не испытывали, но ожидали перемен в политическом устройстве и общественной жизни, понимали необходимость решения территориального вопроса; они чувствовали усталость, оставленную войной, нацистской оккупацией, и напряженность в отношениях с Россией.

Ко времени открытия Потсдамской конференции можно было бы ожидать, что намерения нового правительства, возникшего в результате московских консультаций, проявятся в полной мере. Черчилль считал результат, который он принял, неудачей. Позднее он вспоминал: «Мы были далеки, как никогда, от нашей цели — добиться волеизъявления польского народа на свободных выборах. Оставалась одна-единственная надежда, что приближавшаяся „встреча трех“ поможет принятию настоящего и почетного соглашения».

Но даже за эти две краткие недели, прошедшие от получения признания до начала Потсдамской конференции, появились признаки того, что эта надежда может оказаться тщетной.

Глава 28

Польша: дебаты по основополагающим вопросам

Сталин в Потсдаме, так же как Черчилль и Трумэн, был готов обсудить польские дела, так как он не был уверен, что премьер-министру удастся покончить с влиянием польских эмигрантских групп в Лондоне. На заседании 18 июля он предложил, чтобы они втроем предприняли меры «для немедленной передачи новому польскому правительству всех фондов, ценностей и всякого иного имущества», находившегося в распоряжении польского эмигрантского правительства в Лондоне. Необходимо было также передать новому правительству «польские военные силы, в том числе военно-морской флот, а также торговый флот», находившиеся за пределами страны.

Для Сталина это была рутинная проблема с далекоидущими намерениями. Но для Черчилля это был печальный и жестокий конец тесного и близкого сотрудничества. За столом конференции в его памяти пронеслись воспоминания о тех испытаниях, через которые вместе прошли польская и британская нации; о доблестной службе поляков, которые оказались на Западе, и их павших боевых товарищах. Он припомнил, как англичане дали приют полякам, когда после развязанной Гитлером войны они были изгнаны из страны. Как они поддерживали польских беженцев, как тренировали летчиков, которые сражались с отчаянной храбростью в небе над Британией, когда она воевала в одиночестве, как формировали корпуса польской армии, участвовавшие в кампаниях в Италии и Германии. Британское правительство гуманно, как это было принято в цивилизованном мире, отнеслось к тем, кто выжил, а таких «на фронте и в тылу» было около 200 тысяч человек.

Черчилль, выступая в палате общин, сообщил, что те из польских солдат, сражавшихся на стороне Англии, которые не пожелают возвращаться в Польшу, могут стать гражданами Британской империи. Однако целью британской политики было убедить как можно больше людей, если возможно, вернуться на родину. Поэтому его рассердило обращение генерала Андерса, отважного солдата, к польским воинам, находившимся под его командованием, когда он сказал, что, если они вернутся домой, их могут отправить в лагеря Сибири. Андерсу было сказано, что ему не позволят делать впредь подобные жесткие заявления. Британское правительство не прекращало призывать польских солдат и гражданских лиц к возвращению на их освобожденную от врага родину. Но для принятия решения им было необходимо какое-то время. Несомненно, чем стремительнее налаживалась жизнь в Польше, тем быстрее шла подготовка к отъезду. Этому процессу мог быть придан новый импульс, если бы новое польское правительство гарантировало, что «возвращающиеся в Польшу поляки будут иметь полную свободу и экономическую обеспеченность». Было заявлено, что министры иностранных дел заинтересованных стран могут обсудить этот вопрос. Что же касается собственности польского государства, то можно сказать, что эмигрантское правительство контролировало лишь малую ее часть. Существовали замороженные золотые резервы, но их намеревались вернуть законным путем Центральному банку Польши.

Сталин был снисходителен. Британцы, заметил он, предоставили убежище бывшим правителям Польши, и эти деятели доставили много беспокойства британцам. Все, что советское правительство намеревалось предпринять, — это покончить с подобным положением дел, так как все еще остававшиеся реакционные элементы старого правительства продолжают действовать через своих агентов и прессу. Черчилль согласился с этим. Но отдельные лица в Британии, и члены парламента в том числе, не прекратили обсуждение этой темы, потому что эти люди потеряли свою работу и было урезано их финансирование. После того как Миколайчик подал в отставку, ни он, ни Иден не встречались с членами старого правительства. Итак, что требовалось предпринять, если они продолжали раздавать интервью журналистам? В отношении польской армии следовало быть осторожным, чтобы в ее рядах не вспыхнул мятеж, что привело бы к возможному кровопролитию. «Англичане имеют те же цели, что и русские. Они просят о предоставлении им помощи и некоторого времени для принятия решения. Необходимо, чтобы Польша стала такой страной для поляков, чтобы они захотели туда вернуться».

Трумэн сказал, что он не видит в подходе к вопросу никакой разницы между Сталиным и Черчиллем. Но его также интересовал польский вопрос. Что требовалось сделать, основываясь на ялтинском соглашении, для проведения свободных выборов в самое ближайшее время? Сталин ему не ответил.

В этих условиях весь пакет вопросов о Польше был передан на рассмотрение министров иностранных дел. Они трудились над ними в течение трех дней. В итоге в письменном виде были зафиксированы предложения Идена и Бирнса. Однако последующие события показали, что дипломатам удалось лишь на время сгладить разногласия, но не разрешить их окончательно.

Иден и Бирнс настаивали на том, что Временному правительству необходимо подтвердить, что те поляки, которые возвращались домой, будут пользоваться теми же личными правами и правом на собственность, что и другие граждане. Молотов возражал, что это выглядело оскорбительно в отношении поляков; достаточно того, чтобы три державы заявили, что они «ожидают», что возвращающиеся поляки будут пользоваться равными правами со всеми остальными. В окончательном заявлении этот пункт был записан в такой редакции, поскольку на нем настаивал Сталин, чтобы таким образом выказать уважение новым польским правителям.

Иден и Бирнс предложили упомянуть в документе об обязательстве Временного правительства провести свободные и независимые выборы на базе всеобщего избирательного права и тайного голосования, в которых будут иметь право принять участие и выдвинуть своих кандидатов все демократические и антинацистские партии. Молотов возразил на это, что язык документа противоречит тексту ялтинского соглашения. Более того, подчеркнул он, когда формировалось новое польское правительство, оно уже дало это обязательство. Американцы и британцы согласились, что небольшие изменения в оборотах речи не представляют большого значения. Иден и Бирнс хотели добавить фразу, что «выборы будут проводиться таким образом, чтобы весь мир увидел, что каждый поляк свободно выразил свое мнение и тем самым сыграл свою роль в восстановлении политической жизни в стране». Подобное дополнение Молотов отверг, так как оно ненужно и неприятно для польского правительства, поскольку в нем просматривается недоверие к нему.

Наиболее упорная борьба развернулась за предложение американцев и британцев обеспечить для представителей прессы союзных держав неограниченную свободу по освещению событий в Польше как до выборов, так и во время их проведения. Вышинский и Молотов заявили, что, поскольку после окончания войны прошло слишком мало времени, полякам будет трудно привыкнуть к «неограниченной» свободе прессы, но по мере того, как будет меняться обстановка, может быть дарована большая свобода. Они настаивали, что это вопрос поляков, который невозможно решить без них. Как выразился Сталин на пятом заседании глав правительств 21 июля: «Поляки будут этим обижены, они усмотрят в этом подозрение, будто бы они не желают допускать корреспондентов». Не проявят ли Черчилль и Иден большую снисходительность и не перестанут настаивать на этом требовании, особенно если иностранные корреспонденты, уже находящиеся в Польше, пользуются полной свободой? Нет, ответил Черчилль; в действительности он желал ужесточить свои требования, а не ослаблять их.

В итоге, однако, возможно, не твердость Черчилля, но просьба Трумэна заставила Сталина уступить. «В Соединенных Штатах проживают шесть миллионов поляков. Свободные выборы в Польше, о которых свободная пресса сообщит Соединенным Штатам, помогут облегчить общение с польским населением». И кроме того, ему казалось, что «Временное польское правительство осознавало, что три державы ожидают от прессы открытого рассказа о выборах и надеются, что этот вопрос будет поднят». Небольшое изменение в формулировке, без ущерба для польской гордости, и заявление было сохранено.

И Черчилль, и Трумэн, по-видимому, думали, что достигнутое соглашение давало шанс создать свободную и независимую Польшу, дружественную как Западу, так и России, по крайней мере на словах. Миколайчик в Потсдаме, по мнению западных друзей, испытывал одновременно смешанные чувства — надежды и разочарования. Он полагал, что очень важно поддерживать дружеские рабочие взаимоотношения со своими союзниками коммунистами. Но он опасался того, что могло произойти, когда новое правительство почувствует — оно контролирует ситуацию.

Вплоть до дня своего отъезда из Потсдама Черчилль пытался убедить Берута и его соратников, насколько глубоко была заинтересована Британия в реализации этой программы в духе доброй воли. То есть Польша должна стать страной, где уважаются личные и политические свободы, где имеется свобода слова, прессы и вероисповедания. И когда Эттли и Бевин пришли на смену Черчиллю и Идену, они также делали все возможное, чтобы постоянно напоминать полякам и их советским наставникам, что они приняли на себя обязательство соблюдать эти либеральные правила.

Можно сказать, что на базе этого соглашения британские власти, насколько быстро они могли это сделать, разорвали последние, еще остававшиеся, официальные связи с польским правительством в изгнании. Польские авуары были переданы ими в распоряжение нового режима. Англия призвала всех поляков, гражданских лиц и военнослужащих, с которыми они поддерживали отношения, вернуться в Польшу. Варшавское правительство приветствовало это возвращение поляков и давало им всевозможные гарантии, но вернулась только небольшая часть. Несмотря на ностальгию и трудности обустройства на новом месте, большинство из них выбрало этот тяжелый путь. Те, кто служил в вооруженных силах под британским командованием, с радостью приняли предложение получить британское гражданство.

Глава 29

Польша: борьба за границы

После того как главы трех правительств приняли 21 июля Заявление по польскому вопросу, они сразу же приступили к обсуждению вопроса о западных границах Польши. Поляки самых разных политических взглядов были едины в своем мнении: западная граница страны должна проходить по Одеру и Нейсе. Они уже находились там и, как считали русские, должны там и остаться. Но прежде, чем рассказать об этом, нам необходимо сделать паузу и кратко остановиться на вопросе о северной границе.

Еще в декабре 1943 г. в Тегеране Сталин заявил, что признает демаркационную линию Керзона в качестве советско-польской границы только в том случае, если русские получат северную часть Восточной Пруссии, граница которой проходила по левому (южному) берегу реки Неман, включая Тильзит и порт на Балтике Кёнигсберг. Советский Союз заслужил, чтобы ему был передан этот незамерзающий порт и эта часть территории Германии. Более того, это приобретение могло обеспечить безопасность страны в будущем в случае вражеского нападения. Ни Черчилль, ни Рузвельт не оспаривали тогда это требование. Начиная с той встречи Сталин считал само собой разумеющимся, что Советский Союз должен владеть этой территорией, куда впоследствии были переброшены значительные вооруженные силы Советской армии.

23 июля в Потсдаме на очередном заседании советская делегация выдвинула предложение. В нем говорилось, «чтобы впредь до окончательного урегулирования территориальных вопросов на мирном конгрессе прилегающая к Балтийскому морю часть западной границы СССР проходила от пункта на восточном берегу Данцигской бухты, обозначенного на прилагаемой карте, к востоку — севернее Браунсберга — Гольдапа к стыку границ Литовской ССР, Польской Республики и бывшей Восточной Пруссии». Оставшаяся часть «бывшей Восточной Пруссии» по общему согласию передавалась Польше.

На этом же заседании Сталин еще раз назвал причины для передачи СССР этой области: потребность в незамерзающем порте на Балтике, который отторгался от Германии, и желание принести удовлетворение миллионам русских, которых Германия заставила страдать.

Черчилль и Трумэн согласились, в принципе, на передачу этой территории. Но Трумэн сказал, что ему необходимо время для более подробного ознакомления с русским предложением. А Черчилль подчеркнул, что у каждой фразы есть свой подтекст. Все эти действия означали признание того факта, что Восточной Пруссии больше не существует и что эта область уже не находится под управлением Контрольного совета в Германии. Это заставило также британское и американское правительства признать поглощение Литвы Советским Союзом. Для урегулирования этого вопроса требовалось проведение мирной конференции. Тогда Сталин сказал, что на данный момент единственная просьба Советского Союза к британскому и американскому правительствам — чтобы они документально оформили эту договоренность и обещали поддержать передачу территории на будущей мирной конференции. Черчилль и Трумэн дали на это согласие.

В попытках наиболее конкретно сформулировать эту договоренность в официальных документах возникло неожиданное препятствие. Каким образом надо было провести демаркацию границы, при которой часть бывшей Восточной Пруссии отходила Советскому Союзу, а другая часть — Польше? Советское правительство полагало, что место прохождения разграничительной линии должны определить эксперты Советского Союза и Польши без постороннего вмешательства. Однако Эттли и Бевин настаивали, что этот вопрос должна рассматривать ООН, а не только две пограничных страны. Бирнс снова выступил примирителем. Он предложил, чтобы сначала две страны решили вопрос между собой. В случае разногласий следовало пригласить экспертов ООН. Так было решено на последнем заседании конференции после того, как было достигнуто соглашение о западной границе Польши.

Американское и британское правительства были твердо уверены, что советское правительство поддержит все польские требования. Разве это не следовало рассматривать как прямую компенсацию за потерю территории, отходившей Советскому Союзу? В мае советские власти передали под контроль Польши сектор советской зоны оккупации вплоть до Одера и Нейсе, и Молотов не стал реагировать на громкие протесты британцев и американцев в связи с этой акцией.

7 июля, два дня спустя после признания Временного национального правительства, маршал Жуков на втором заседании комендатуры Берлина не оставил никакого сомнения в том, что все материальные ресурсы к востоку от линии, образованной реками Одер и Нейсе, будут недоступны для Берлина и западных секторов Германии. Он основывался на своем утверждении, что Германия, по факту, не существует и каждый знает, что Ялтинская конференция установила польскую границу по этой линии. Конечно, это было не совсем так.

Министерство иностранных дел Англии за несколько дней до начала Потсдамской конференции передало американским официальным лицам два альтернативных предложения. Британцы были убеждены, что со временем полякам при поддержке русских удастся закрепиться на всей территории к востоку от линии Одер — Нейсе. Таким образом, если американцы и британцы пойдут на письменную договоренность, отложив принятие соглашения о границе, в будущем трудности будут только нарастать и советское правительство почувствует, что оно сможет бросить вызов власти Контрольного совета над Германией.

Британское правительство, как отмечалось далее в меморандуме, было настроено решительно против принятия указанной линии разграничения, которую поддерживали поляки. Вряд ли можно было ожидать, что британское общественное мнение одобрит соглашение, которое лишало Германию около одной пятой ее территории, на которой проживало около 10 миллионов человек. Такие действия стали бы явным препятствием для утверждения мира в Европе. Несомненно, эта обширная территория тем самым будет выведена из-под власти Контрольного совета, а Западная Европа может лишиться необходимого для нее источника репараций и ресурсов. При этом в выигрыше окажутся только Польша и Россия.

Принимая во внимание причины, которые не позволяли и дальше оставлять вопрос открытым, и возражения польской стороны в вопросе о границе, что могли противопоставить британское и американское правительства требованию, которое поддерживали русские?

В меморандуме Форин Офис говорилось, что наиболее удачным выходом из создавшегося положения было бы обсудить в Потсдаме вопрос, где должна, по мнению британцев и американцев, проходить граница, и впредь твердо ее придерживаться. Польше следует передать вольный город Данциг, часть Восточной Пруссии к югу и западу от Кёнигсберга, округ Оппельн в Верхней Силезии и восточную часть Померании, но не более того. Эта линия разграничения совпадала в основном с границей, прочерченной Государственным департаментом. При наличии согласия французского правительства территории к востоку от этой предполагаемой границы должны быть переданы под постоянное управление польской администрации, и это решение должно быть ратифицировано на мирной конференции.

В меморандуме было также сказано, что американцы и англичане могут предпринять иные действия, в случае если советское правительство откажется поддержать их в попытке убедить поляков признать демаркацию западной границы. Во-первых, они не дадут официального согласия на установление постоянной польской администрации в любой части Германии, за исключением тех областей, которые четыре страны наметили передать в состав Польши. И во-вторых, если советское правительство наметит передачу других областей без их согласия и тем самым ограничит возможности Германии выплачивать репарации, британское и американское правительства будут настаивать на соответствующем снижении объема репараций для России. Или же они могут решиться на большее и заявить, что, если удовлетворительного соглашения о границе не будет достигнуто, западные союзники не позволят поставлять какую-либо продукцию в Советский Союз из их зон оккупации в Германии в виде репараций.

Группа американских советников в Потсдаме в полной мере оценила важность британского меморандума, но в начале работы конференции они не были склонны принять ни один из этих двух рациональных вариантов. Они не были расположены согласиться на окончательную демаркацию любой границы до принятия решения об этом на мирной конференции. На кону стоял принцип; существовал риск потерять голоса поляков в США, и потому сенат продолжал внимательно наблюдать за событиями. Не видели американцы и реальной пользы в принятии жестких мер к советскому правительству. В итоге британский меморандум прочитали, приняли к сведению и забыли. Тактика американцев заключалась в том, чтобы вначале рассмотреть возможность компромисса, просто ставя вопрос и не показывая своего отношения к советским намерениям закрепить границу Польши по Одеру и Западной Нейсе.

Прежде чем главы правительств вернулись к вопросу, они получили одинаковые по содержанию письма от Берута и Осубки-Моравского, президента и премьер-министра польского Временного правительства. В них говорилось о единодушном и твердом намерении всей нации добиться того, чтобы западная граница Польши, «начинаясь на юге, проходила по бывшей границе между Чехословакией и Германией до устья реки Западная Нейсе, далее шла по левому берегу реки Одер, оставляя Штеттин Польше, и выходила к морю западнее города Свинемюн-де». Было бы справедливым установить подобную границу, утверждалось в письмах, которая обеспечила бы успешное развитие польской нации, безопасность в Европе и длительный мир во всем мире.

Трумэн прямо поставил на обсуждение вопрос на заседании 21 июля. Он только что ознакомился с важным докладом генерала Гроувза о впечатляющих результатах испытания S-1 в пустыне Нью-Мексико. Последующая дискуссия была столь важным историческим событием, что нужно рассмотреть его очень внимательно.

Германия (в границах 1937 г.), как заявил президент во вступительном слове, была оккупирована тремя державами, и их войска в настоящее время располагались в отведенных для них зонах оккупации. Но теперь все выглядело так, как будто советская сторона выделяла Польше отдельную зону оккупации. Трумэн поддерживал польское Временное правительство, и он мог пойти навстречу советским требованиям. Однако, по мнению президента, этого можно было достичь только путем консультаций.

Ответ Сталина сделал бы честь любому адвокату. Разве в Ялтинской декларации не утверждалось, что Польше должна быть передана территория к северу и западу от ее прежних границ? Разве не было предусмотрено, что реорганизованное польское правительство в нужное время проведет консультации с тремя основными союзниками с целью окончательного решения вопроса о западных границах? Разве Временное правительство не высказалось о своем отношении к этой проблеме? Почему бы тогда этой конференции в Потсдаме не высказать свое мнение, а не передавать вопрос на рассмотрение мирной конференции? Более того, продолжал он, было не совсем правильно сказать, что советское правительство выделило полякам зону оккупации без предварительных консультаций. Да, американское и британское правительства заявили протест против допуска польской администрации в некоторые области, прежде чем были определены границы. Но советская сторона не могла поступить иначе, так как немцы бежали из этих областей на запад, а поляки остались. Красной армии было необходимо сформировать органы местного управления, чтобы иметь надежный тыл, но она не хотела вмешиваться в ее деятельность. Может, стоило создать немецкую администрацию, чтобы она ударила в спину? В любом случае чему могло бы это повредить, ведь Польше должны были быть переданы территории на западе, где оставались одни поляки.

Теперь стали ясны последствия ошибочных прогнозов, когда все задавались вопросом, что может произойти, если границы Польши не будут определены до конца войны. Не оставалось никакой возможности помешать русским и полякам продвинуться слишком далеко на запад. Но, возможно, советское правительство сможет проявить предусмотрительность, если его заставят понять, что ему придется заплатить за помощь полякам.

Трумэн дал понять, что возможности Германии выплачивать репарации сократятся, если советское правительство передаст часть своей зоны оккупации Польше. Сталин выразил возмущение подобным высказыванием. Советский Союз не боится этого и, если будет необходимо, откажется от репараций. Затем с откровенной прямотой заметил, что все сказанное президентом — не более чем его видение ситуации. Несмотря на то что поляки возглавляли администрацию в некоторых районах советской зоны, вопрос о западной границе был открыт. Трумэн снова заявил, что советские войска должны контролировать всю свою зону, так же как другие страны контролировали свои зоны оккупации. Сталин возразил, что на немецких территориях, о которых шла речь, немцев не осталось; они все бежали.

В этом месте в дискуссию вмешался Черчилль. Он оспорил заявление Сталина, что в спорном районе не осталось немцев. Насколько ему было известно, там проживало два с половиной миллиона немцев. Он также добавил, что чем больше их бегут в Западную Германию, тем больше средств уходит на их обеспечение жильем, питанием и работой. Такое вполне может иметь место, ответил на это Сталин, но немцы сами виноваты в этих трудностях; большинство немцев покинуло эти области еще до прихода советской армии. Ни одного немца не осталось на территории, которая должна была быть передана Польше. На всем пространстве от Одера до Вислы немцы оставили свои хозяйства, и теперь их поля обрабатывают поляки. «Невозможно представить, что поляки согласятся на возвращение немцев». Только поляки могли производить продовольствие и добывать уголь.

Черчилль не успокаивался. Польские территориальные претензии были чрезмерными. То, о чем просила Польша, не принесло бы ей пользы. Возможное значительное переселение местных жителей будет вредно для самой Европы и большим шоком для Британии. И если продовольствие из Восточной Германии не будет поступать в перенаселенный Рур, британское правительство может столкнуться с ситуацией, какая имела место в немецких концентрационных лагерях. Сталин сказал, что Черчилль беспокоится напрасно. Разве немцы не могут покупать продовольствие у поляков? Эта реплика перекликалась с мыслью Трумэна: как немцы смогут заплатить за то, в чем они нуждались, когда реквизиции русских и поляков мешали восстановлению разрушенного производственного потенциала. Если они будут не в состоянии платить, не придется ли США взять на себя эту обязанность, как это случилось после Первой мировой войны?

Снова на очередном заседании обсуждение зашло в тупик. Вполне можно было предположить, что Сталин верил — Черчилль и Трумэн, приводя разные объяснения, на деле старались защитить немцев. Иначе зачем эти двое отстаивают интересы немцев в пику полякам, с которыми они столь жестоко обращались? Вероятно, американцы и британцы хотят, чтобы Германия стала достаточно сильной, чтобы снова угрожать Советскому Союзу? Черчилль и Трумэн полагали, что их обманули. Черчилль был убежден, что Сталин стремился к полному советскому контролю над Польшей, что стало бы угрозой для Запада.

Трумэн был возмущен в не меньшей степени. Однако казалось, прежде всего, его беспокоил факт, что в Германии создавалась «пятая оккупационная зона», которая усложнит американцам выполнение их задачи в своей зоне. Он не хотел обострять вопрос о постоянной границе, отодвинув его решение на потом, возможно, после завершения конференции. Черчилль считал это неправильным; чем больше будут откладывать его урегулирование, тем более сложной будет ситуация, и поляки окончательно станут хозяевами на этой территории. Поэтому он отверг предложение Сталина, что, когда совет министров иностранных дел соберется в сентябре, как и планировалось, он должен будет провести консультации с представителями польского правительства о заключении соглашения. Он опасался затягивания рассмотрения вопроса, говорил, что это только усложнит положение, но не решит столь важное дело. Хотя Трумэн колебался, Черчилль не уступал.

Тогда Сталин задал вопрос, почему не пригласить сейчас же поляков в Потсдам? Черчилль сказал, что ввиду серьезности проблемы он согласен на это. Однако он помнил о недавней просьбе Трумэна не приглашать представителей югославского правительства в Потсдам и предвидел, что поляки запросят большего, чем могут получить. Возможно, удастся и без поляков договориться о заключении соглашения на переходный период до начала мирной конференции. Пусть полякам предоставят территорию к востоку от намеченной линии, но к западу от нее они действуют только как агенты советского правительства.

Как воспользовался Трумэн этим предложением, неизвестно, об этом не говорят ни протоколы заседаний, ни более поздние комментарии президента. Ему не понравилось то, как поляки получили зону без всяких обсуждений между представителями трех заинтересованных держав.

Что касается Сталина, то он правильно предполагал, что разделительная линия, о которой говорил Черчилль, полностью проходила по Одеру, а не по Одеру и Западной Нейсе. В первом случае Штеттин и Бреслау оставались в Германии. Показав Трумэну на карте линию, которую он наметил, Сталин сказал, что необходимо сделать ее постоянной границей, а не временной линией. Намерение Черчилля не осуществилось.

В качестве последней попытки согласились пригласить поляков в Потсдам, чтобы обговорить с ними возможное соглашение. Трумэн, считавший ранее, что в этом нет необходимости, теперь уступил. Хотя вряд ли он сомневался в том, что поляки попросят меньше того, на что они имели право и должны были получить по утверждению Сталина.

Польскому правительству было предложено послать двух-трех представителей в Потсдам, если возможно, 24 июля. Советские власти позаботились, чтобы они прибыли вовремя. Приехавшая делегация включала восемь известных членов польского Временного правительства. Среди них были Берут, Осубка-Моравский и два заместителя премьер-министра — Миколайчик, имевший связи на Западе, и Гомулка. Они олицетворяли национальное единство и патриотизм.

Поляки денно и нощно отстаивали свои требования. Вполне можно предположить, что они прежде всего встретились с Молотовым и Сталиным. 24 июля их приняли министры иностранных дел. Поляки подробно объяснили, в чем заключалась проблема; тон дискуссии задавал президент Берут.

Объясняя польские требования, он вспомнил о недавних событиях, когда Советский Союз захватил восточные области Польши. Новая советско-польская граница, утверждал он, соответствовала этническому составу населения, так как люди, проживавшие к востоку от линии Керзона, были в основном украинцами, белорусами и литовцами. Отвечая на вопрос Бирнса, он сказал, что около 4 миллионов поляков проживало там, хотя, возможно, большинство из них уже переселилось на Запад.

Принимая во внимание большие материальные и людские потери Польши в войне и ее заслуги в достижении военной победы, она, несомненно, имела право на компенсации в виде территорий на западе и установления такой границы, которая обеспечивала бы безопасность и процветание страны. Даже в этом случае площадь страны будет меньшей, чем она была до войны, и ее население также уменьшится, но станет более однородным. Земли, которые Польша требовала ей передать, простирались до Западной Нейсе. Здесь намеревались поселить не только 4 миллиона поляков, проживавших к востоку от линии Керзона, но также еще 3 миллиона из других европейских стран. Они вполне могли обеспечить достойную жизнь польским фермерам и рабочим, которые в прошлом жили в нищете. Кроме того, из-за перенаселенности сельских районов крестьяне были вынуждены уезжать в Германию на сезонные работы или эмигрировать. Требовалось передать полякам территории с угольными шахтами и месторождениями других полезных ископаемых, чтобы восполнить потери продукции с богатых сельскохозяйственных земель, отошедших Советскому Союзу. Эти области необходимо было передавать Польше целиком, чтобы она контролировала весь бассейн реки Одер с его притоками, чтобы Германия не смогла перекрыть пути снабжения по рекам. Штеттин должен был войти в состав страны, так как это был естественный выход Силезии к морю и единственный важный порт для польского импорта и экспорта; обладая им, Польша могла стать большим транзитным путем для Советского Союза и Чехословакии. Более того, вновь обретенную границу было бы легче защищать, особенно если Германия теряла территорию на востоке, на которой она готовила и с которой осуществляла свои нападения прежде и где были необходимые ресурсы для создания развитой военной промышленности.

К этим многочисленным аргументам другие члены делегации, и не в последнюю очередь Миколайчик, добавили свои предложения. Он уже не возражал Черчиллю и Рузвельту, как это часто случалось до и после Ялты. Не говорил, что если Польша географически сместится на запад, то в том же направлении за ней последует коммунизм и что Польша будет вынуждена подчиниться Москве, так как новые западные границы, отрезавшие значительную часть Германии, будут постоянным источником немецкой враждебности. Теперь он говорил так, как будто он приехал договориться со Сталиным и Берутом, он решился на такой шаг ради достижения мира, чтобы у Германии не оставалось средств для совершения агрессивных действий.

После того как поляки выдвинули свои требования, Молотов выступил от их имени. Отношение Советского Союза к договоренностям о польской границе, повторял он снова и снова, отличалось от подхода других стран. Советский Союз чувствовал себя обязанным идти навстречу полякам. Но он также считал необходимым сказать, что это был вопрос восстановления справедливости, которая требовала изгнать Германию из всей этой области в интересах народов Европы и всего мира. В то время как Германия слабела и не могла больше проводить агрессивную политику, Польша становилась сильнее и демократичнее. Это была именно та цель, к которой стремилось польское правительство.

Поляки нанесли визит Черчиллю, который принял их в компании Идена, Кларка Керра и Александера. Но прежде чем они смогли изложить свой вопрос, Черчилль выступил со страстными обличениями в их адрес. Предложения поляков, по его мнению, приведут к тому, что Германия потеряет четвертую часть своих пахотных земель и от 8 до 9 миллионов человек будут вынуждены эмигрировать, что в итоге обострит положение в британской зоне оккупации в Германии. «Мы настроены против подобного раздела и убеждены, что поляки окажутся в большой опасности, если они продвинутся так далеко на запад, как это уже однажды имело место с ними при продвижении так далеко на восток». Берут возражал ему и упрекал в непонимании ситуации. Польские требования были умеренными и нацелены на установление мира в Европе. Он оспорил оценку Черчилля о количестве людей, которые будут вынуждены переселиться. Всего лишь полтора миллиона немцев, утверждал Берут, осталось в тех областях, передачи которых требует польское руководство, включая Восточную Пруссию; и большинство этих людей, особенно жителей Силезии, были польской национальности, хотя и предпринимались попытки их онемечить. Черчилль упрямо кивал и вновь предупреждал, что они не правы, прося столь многого.

Затем поляки вступили в переговоры с Трумэном; присутствовали также Бирнс и Гарриман. Однако беседа была поверхностной, стороны не вдавались в детали, и продолжалась она не более 20 минут; объяснялось это тем, что президент должен был присутствовать на пленарном заседании. Так же как и в разговоре со Сталиным, президент высказал свое неодобрение теми «произвольными» действиями, которые предприняли поляки для установления контроля над частью советской зоны оккупации в Германии. Берут не обсуждал то, что он называл «обоснованной точкой зрения», и обсуждение вопроса было отложено на следующий день.

25 июля главы правительств встретились в первой половине дня, так как Черчиллю предстояло отправиться в Лондон. Хотя они стремились избегать обсуждения вопроса польских границ, но он возник внезапно, когда разговор зашел о переселении людей.

И снова Черчилль высказал свои опасения. Поляки изгоняли миллионы немцев из советской зоны оккупации в британские и американские зоны. Он полагал, что этого не стоило делать; достаточно посмотреть на то, как это скажется на поставках продовольствия для всей Германии и на возможности получать репарации с Германии. И вновь Сталин говорил так, будто все происходящее было вне его контроля. Он просто заметил, что надо дать себе отчет, что поляки мстят немцам за те страдания, которые они претерпевали на протяжении столетий. На что Трумэн ответил: «Мы не хотим оплачивать польскую месть». Он вновь повторил, что до последнего времени было всего лишь четыре зоны оккупации в Германии, что ни одна из них не была выделена полякам, а если они намерены иметь свою зону, то отвечает за это Советский Союз. Он хотел быть, насколько возможно, конструктивным, но остался при своем мнении, что решение о демаркации границы должно быть принято на мирной конференции. Трудно утверждать, было ли это сказано в качестве упрека полякам, так как президент не поддерживал их требования, или это было предназначено для американской аудитории. В любом случае проблема так и не разрешилась.

Поскольку это был последний шанс Черчилля выступить на конференции перед отъездом в Лондон, он ввязался в дискуссию, но без всякого результата. Вопрос о том, насколько далеко поляки должны продвинуться на запад, сказал он, зависит от успеха конференции. Если не удастся прийти к согласию и в итоге Польша станет пятой страной, имеющей свою зону оккупации, а также не будет принят план продовольственного снабжения немецкого народа, встреча закончится провалом. Тогда союзники будут зависеть от наличия необходимых ресурсов в своей зоне оккупации в Германии. Он не имел права согласиться на договоренность, которая могла привести к голоду в британской зоне оккупации и нехватке топлива в случае холодной зимы. Его взволнованная речь вызвала холодный ответ Сталина: немцы должны заплатить своим экспортом за продовольствие, которое они получали. Они могли делать это и одновременно выплачивать репарации. И если британцам нужно добывать больше угля, они могут использовать труд немецких военнопленных в своих шахтах.

Все эти аргументы, по-видимому, говорили о том, что американцы и британцы почти потеряли последнюю надежду на то, что поляки и их советские покровители откажутся от территориальных претензий. Они единственно размышляли над тем, как заставить Советский Союз платить за все, как они это делали сами.

Однако Черчилль все же решил бросить вызов советскому правительству в этом деле: «…Ни я, ни господин Иден никогда не согласимся на границу, проходящую по реке Западная Нейсе… Это не только дело принципа, это, фактически, касается приблизительно трех миллионов перемещенных лиц… Я имел в виду намерение „выяснить отношения“ на завершающем этапе конференции и, если необходимо, готов пойти на открытый разрыв отношений, чем согласиться на передачу Польше каких-либо земель за Одером и Восточной Нейсе».

Остается только догадываться, действительно ли Черчилль собирался выполнить свое намерение, если бы он вернулся в Потсдам; и в случае, если бы он проявил решительность и рискнул настоять на своем, пошли бы на компромисс поляки и поддерживавшие их советские деятели. Если бы британское правительство во главе с Черчиллем продолжало настаивать на своих требованиях, поступили бы точно так же американцы? Подобное выяснение отношений могло привести к распаду ООН еще до того, как эта организация успела бы собраться в первый раз.

В то время как участники конференции ждали, когда Эттли займет место Черчилля, а поляки — заключительного раунда слушаний своего дела, Сталин устроил полякам вечером 27 июля прием. Маршал еще раз заявил о своей поддержке польских требований. Берут провозгласил тост за Сталина, Осубка-Моравский — за Молотова. Миколайчик выразил свою благодарность Сталину и Молотову за их поддержку, и по этому случаю Сталин обратился к нему перед окончанием приема и сказал: «Я знаю, что у вас еще остаются сомнения и вы все еще не верите, что мы искренне желаем, чтобы польский народ стал сильным, свободным, независимым и подлинно суверенным. После нашего длительного сотрудничества вы сможете убедиться в этом».

Одновременно шла дискуссия о германских репарациях. По мере того как шло обсуждение этих двух вопросов, их решение все больше зависело друг от друга. 27 июля в беседе, проходившей на повышенных тонах, Бирнс сказал Молотову, что одобрение советской стороной отторжения Польшей немецкой территории, обширной и индустриальной, дает объяснение, почему американцы и британцы поддержали иной план выплаты репараций. Вместо того чтобы все репарации Германии делились между державами, каждая из них теперь должна была получать их в своей зоне, с возможным бартером между ними.

После возвращения Эттли они вдвоем с Трумэном кратко обсудили два дискутируемых вопроса. В целях успешного завершения конференции Трумэн неожиданно предложил требовать за каждую уступку Запада соответствующей уступки от Советского Союза. Но подобное предложение будет лучше понято и осмыслено, если мы прежде рассмотрим вопрос немецких репараций, обсуждавшийся на конференции.

Глава 30

Германия: решающий вопрос

Основной причиной, почему главы трех держав нашли необходимым провести переговоры, был тот факт, что, несмотря на их совместный контроль над Германией, они так и не пришли к единому мнению, какую политику следует проводить в отношении этой страны.

Прежде чем ее сформулировать, требовалось ответить на важный вопрос: какие территории понимать под названием «Германия»? Требовалось найти исходную точку для обсуждения. Пусть это будет Германия 1937 г., согласились трое, то есть Германия до аншлюса с Австрией и оккупации Чехословакии. Они почти немедленно уменьшили площадь страны, одобрив раздел Восточной Пруссии между Польшей и Советским Союзом и также передав Польше отдельные области Германии на востоке и севере.

Если бы Франция была столь же сильной в конце войны, как Советский Союз, она также могла бы осуществить свою мечту: отторгнуть от Германии и присоединить к Франции области, находившиеся на ее восточной границе. Но у нее не было ни политического влияния, ни военных средств для достижения этой цели. Поэтому все обращения де Голля к американскому и британскому правительствам были оставлены без ответа. И их также не поддержали в Потсдаме.

Однако русские полагали, что этот вопрос может иметь положительное решение. Иван Майский, бывший советский посол в Англии и член репарационной комиссии, предложил 20 июля на заседании экономического подкомитета в качестве меры безопасности поставить Рурскую область, где проживало 4 миллиона жителей, под контроль четырех держав, которые будут регулировать ее промышленное производство «на более-менее постоянной основе». Он сказал, что пока не проработаны детали предложенного плана, но это легко можно было сделать. Затем надо было представить его на рассмотрение министрам иностранных дел и главам правительств. Другие делегаты не ответили на это предложение.

Возможно, из-за занятости в дискуссиях о немецко-польской границе на востоке советская делегация не возвращалась к рассмотрению этого предложения. Только 30 июля Молотов передал Бирнсу и Бевину письменный ответ, что Советский Союз дает согласие на создание союзнической контрольной комиссии четырех держав для управления Рурской промышленной областью как части Германии, которая подчинялась Контрольному совету. На встрече глав правительств на следующий день Сталин одобрил эту чрезвычайную меру. При существовавшем соглашении о зонах оккупации Рурская область находилась в юрисдикции коменданта британской зоны оккупации Германии, подчинявшегося объединенной дирекции Контрольного совета. В это же время на конференции проходило обсуждение нового плана репараций, и британский комендант определял, что можно взять в качестве репараций из Рурской области. Можно сказать, что русские преследовали скорее чисто материальный интерес, чем политический.

В любом случае, из-за отказа Бевина обсуждать вопрос в отсутствие французов его оставили для будущего рассмотрения на заседании совета министров иностранных дел.

В то же время идея раздела той территории, которая прежде называлась Германия, на ряд отдельных государств была оставлена раз и навсегда. Здесь уместно проследить, как она постепенно трансформировалась.

После Ялты Черчилль и его коллеги отказались от любого проекта по разделу Германии, даже на две части. Они пришли к заключению, что Советский Союз хотел видеть Европу поделенной на множество малых государств, над которыми было легче доминировать. Премьер-министр полтора месяца спустя после Ялты говорил: «Я не намерен рассматривать вопрос о разделе Германии, пока не развеются мои сомнения о намерениях русских». Рузвельт все еще колебался и не принял окончательного решения. Он опасался, что объединенная Германия сможет вновь угрожать миру; но и разделенная Германия также может стать источником проблем. Однако Государственный департамент, военное министерство, Объединенный комитет начальников штабов — все вместе они выступали против раздела. Их планы предусматривали наличие единого немецкого государства.

Во время этих весенних месяцев после Ялты среди американских официальных лиц в Вашингтоне и в Лондоне распространилось мнение, что Советский Союз отказался от своего первоначального намерения. Причины этого приводились разные. Возможно, это объяснялось опасением, что британцы и американцы могли принять капитуляцию Германии на западе в обмен на секретную договоренность о сохранении целостности страны. Возможно, это было попыткой развеять страхи немцев, которые страшились остаться один на один с русскими, что, как считалось, вело к тому, что они почти не оказывали сопротивления на Западном фронте, в то время как продолжали отчаянно сражаться на Восточном. Возможно, советское руководство было убеждено, что, если Германия останется единой, а последствия войны будут для нее просто ужасными, вся страна может впоследствии оказаться под властью коммунистов. Каковы бы ни были причины, тональность советской прессы и пропаганды, казалось, изменилась к концу марта и началу апреля. Уже не было слышно призывов к отмщению. Советские руководители уже не грозили карами немецкому народу и более терпимо относились к нему после войны.

Так случилось, что образованный в Ялте комитет для изучения проблемы раздела страны (Иден — его председатель, Уильям Стрэнг — заместитель, а также его члены Уайнант и Гусев, американский и советский послы в Лондоне) долго обсуждал свои задачи, но так и не пришел к единому мнению. Стрэнг, представлявший британскую сторону, подготовил по случаю заседания комитета 26 марта заявление, в котором указывалось на то, что коалиция должна рассматривать раздел страны как последнее средство. Это будет возможно, если только все меры контроля над Германией будут исчерпаны и не смогут предотвратить проявление агрессивности с ее стороны. Исходя из этого, то, чем мог заняться комитет, так это изучение возможности появления новых независимых государств и меры, которые следовало принять, чтобы раздел страны был успешным.

Гусев, согласившись, что заявление может лечь в основу обсуждения вопроса в рамках комитета, сказал, что советская сторона также понимает, что согласно решению Ялты раздел Германии не был обязательным условием, но лишь средством давления на нее в случае, если все другие меры сдерживания не удалось бы реализовать. Стрэнг поддержал его точку зрения. Так или иначе, Уайнант принял замечание Гусева, что советское руководство уже отказалось от идеи расчленения Германии, и посоветовал Вашингтону сделать то же самое. Комментируя отчет Уайнанта о заседании комитета, Рузвельт признал, что следует «отказаться от окончательного решения и прежде всего тщательно изучить вопрос».

Подтверждением нового подхода советской стороны к обсуждаемому вопросу была речь Сталина, произнесенная в День Победы 9 мая, когда он, в частности, сказал: «Советский Союз торжествует победу, хотя он и не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию».

Во всяком случае, когда собралась Потсдамская конференция, американцы и британцы выступили решительно против любого насильственного раздела Германии. Трумэн в Потсдаме не пытался реанимировать эту идею. В течение длительного обсуждения вопроса об отношении к Германии всего один раз вскользь было упомянуто о разделе. Это произошло тогда, когда Сталин, выдвинув предложение установить контроль четырех держав над Руром, заметил, что все присутствующие высказались против расчленения Германии. Ему никто не возразил. Вскоре после завершения Потсдамской конференции образованный в Ялте комитет по изучению этой проблемы был распущен с согласия всех сторон.

Занимаясь подготовкой к Потсдамской конференции, американское и британское правительства были заняты разработкой политического курса в отношении Германии и ее народа. Какими полномочиями должен был быть наделен Контрольный совет? Какими принципами должны были руководствоваться его члены, обязанные следить за соблюдением условий капитуляции, искоренять нацистские идеи и их сторонников, реформировать немецкие политические институты, регулировать экономические отношения и, не в последнюю очередь, следить за выплатой репараций? Какое лучшее будущее может родиться на развалинах страны, пребывавшей в состоянии агонии? Какой образ жизни изберут немцы? Как можно воспитать у них чувство миролюбия и принудить их к этому, если они не выучат этот урок?

Таковы были вызовы, стоявшие перед дипломатическими работниками в Вашингтоне и Лондоне, вырабатывавшими политику для страны, все еще охваченной страхом, ведь ее города лежали в руинах, и для людей, которые совсем недавно вели себя с ужасающей жестокостью, рождавшейся отчасти от чувства собственного превосходства, отчасти от отчаяния.

Был еще один, не менее важный вопрос. Устроит ли предлагаемый план восстановления советское правительство? В тот краткий промежуток времени между капитуляцией и началом конференции сообщения советской прессы о действиях западных союзников в своих зонах оккупации отличались критическим настроем и подозрительностью, и тот же самый подход проявлялся в отношении зависящих от их воли сателлитов. Постоянно появлялись репортажи об отнятии у жителей собственности, грабежах и терроре, наряду с сообщениями о мерах, предпринимаемых, чтобы помочь людям вернуться к мирной жизни и работе; с симпатией говорилось о деятельности поощряемых русскими «антифашистских» партий.

Коменданты американской и британской зон оккупации отдавали свои распоряжения с крайней осторожностью. Офицеры во главе гражданских администраций предоставляли работу наиболее консервативным и законопослушным элементам. В противоположность этому советские власти поддерживали контакты с наиболее подрывными элементами в своей зоне оккупации, главари которых прошли подготовку в Москве, и были настроены повернуть Германию лицом к России и коммунизму.

Западные союзники предполагали, что советское правительство использовало для достижения своих коварных целей бывших нацистских чиновников и кадровых офицеров, которые служили при Гитлере. Советское правительство, в свою очередь, полагало, что западные союзники слишком снисходительны к бывшим нацистам и готовы позволить немцам, работавшим в правительстве при Гитлере, остаться при должности в местных государственных органах. Ну а промышленным магнатам, которые контролировали немецкую индустрию во времена правления Гитлера, гарантировали сохранение их собственности и влияния.

Была ли возможность в Потсдаме выкорчевать эти подозрения, покончить с взаимной критикой и сгладить противоречия? Могли ли три державы, которые контролировали Германию (вместе с Францией), достичь подлинного согласия в деле следования единому курсу на территориях, находившихся под их властью, и во всей Германии? Если бы им это удалось, их союз мог бы сохраниться. Если нет, то он бы непременно распался.

Глава 31

Германия: политические принципы

Трумэн на первом заседании глав правительств Потсдамской конференции предложил, чтобы Контрольный совет Германии начал функционировать немедленно, и представил на рассмотрение проект, содержащий принципы, которыми, по мнению правительства Соединенных Штатов, должны руководствоваться. Предложенные в нем полномочия Контрольного совета несколько отличались от тех, которые были изложены в соглашении трех держав в ноябре 1944 г. В проекте о власти совета говорилось:

«Контрольный совет осуществляет верховную власть в области разработки планов и достижения согласованных решений по главным военным, политическим, экономическим и другим вопросам, затрагивающим Германию в целом, и эти планы и решения осуществляются в каждой зоне оккупации соответствующим национальным главнокомандующим. В делах, затрагивающих исключительно его зону ответственности, каждый национальный главнокомандующий будет осуществлять верховную власть в соответствии с директивами, полученными от своего собственного правительства».

Молотов задал вопрос о причинах необходимости нового соглашения. Он заметил, что в новом варианте власти совета придавалось большее значение, чем в прежнем. Было ли это намерением, спрашивал он, усилить централизованную власть в сравнении с той, что существовала в зонах оккупации? Бирнс ответил, что такого намерения не было. Тогда Молотов спросил, почему бы не использовать формулировки более раннего соглашения. Окончательно принятое конференцией заявление по смыслу повторяло сделанное ранее.

В своей основе представленная Трумэном политическая программа мало в чем отличалась от той, о которой говорилось в недавней директиве (1067/8 от 14 мая). Она была отослана Эйзенхауэру как руководство к действию на посту Верховного главнокомандующего вооруженными силами союзников в Европе, а затем коменданта американской зоны и предполагаемого члена Контрольного совета. Военные и гражданские лица трудились не покладая рук по претворению этих мер в жизнь в американской и британской зонах оккупации.

Краткое перечисление основных положений предложения Трумэна помогут оживить в памяти уже подзабытые со временем факты.

1. Немецкие граждане обязаны неукоснительно исполнять распоряжения Контрольного совета и комендантов зон.

2. Германские вооруженные силы, включая Генеральный штаб и все полувоенные организации, должны быть демобилизованы так скоро, как это практически возможно, и распущены, дабы навсегда предупредить их возрождение или реорганизацию.

3. Национал-социализм должен быть искоренен как государственная идеология, все члены нацистской партии должны быть удалены с общественных или полуобщественных должностей и с ответственных постов в важных частных предприятиях.

4. Все нацистские законы, которые установили дискриминацию на основе расы, религии или политических убеждений, должны быть отменены.

5. Лица, обвиняемые в военных преступлениях и зверствах, должны быть преданы суду, и те, чья вина будет доказана, должны понести наказание.

6. Формирование центрального немецкого правительства откладывается на неопределенный срок. Контрольный совет должен использовать немецкий административный аппарат для осуществления руководства экономикой страны.

7. Немецкая политическая структура должна быть децентрализована, в управлении на местах поощряется развитие чувства ответственности.

8. Все политические партии, за исключением нацистских, должны действовать свободно.

9. Образование в Германии должно контролироваться таким образом, чтобы полностью устранить нацистские и милитаристские доктрины и сделать возможным развитие демократических идей и форм правления и налаживания мирного сотрудничества с другими странами.

10. Необходимо предпринять шаги для обеспечения свободы слова и вероисповедания, прессы, для создания профсоюзов. Все направления деятельности в этой сфере необходимо поставить под контроль союзников в целях безопасности.

Все эти пункты были рассмотрены и дополнены и в итоге единодушно одобрены всеми тремя группами участников на Потсдамской конференции. Принципиальным было явно выраженное мнение, что «должно быть проявлено единство в подходе к немецкому народу во всех частях Германии». Эту декларацию поддержали все делегаты. Однако, несмотря на их единство в отношении необходимости строгого контроля над Германией, они разошлись в своем видении нового общества, которое предстояло сформировать в Германии под их надзором.

Советские представители были обеспокоены тем, что местное самоуправление должно было быть восстановлено во всех областях Германии в результате выборов. Молотов опасался, что их проведение могло быть «преждевременным». Он хотел избежать всякого упоминания о выборах. Окончательный текст был таким: «Местное самоуправление будет восстановлено во всей Германии на демократических принципах и, в частности, через избирательные советы, как только будет обеспечена военная безопасность и достигнуты цели военной оккупации» (новый текст дан курсивом). Все пришли к единому мнению, что избирательные представительные принципы будут восприняты главными политическими партиями, как только у них появится опыт самоуправления.

Эти положения допускали их произвольную интерпретацию. Каждая сторона могла трактовать их по-своему и перекладывать всю ответственность в своей зоне на немцев.

Советская сторона подвергла критике ту часть текста, которая касалась запрета для нацистов занимать общественные и полуобщественные должности и ответственные посты в важных частных предприятиях. Формулировку ужесточили, и была добавлена фраза: «Такие личности должны быть заменены теми людьми, которые благодаря своим моральным и гражданским качествам способны помочь развитию подлинно демократических институтов в Германии».

Запрет всех форм и типов военных и парамилитарных организаций предполагал включение в их число любой организации, которая могла поддерживать военные традиции в Германии, включая клубы и ассоциации ветеранов войны.

Русские хотели, чтобы декрет об отмене нацистских законов был распространен на все законы, принятые во время нахождения нацистов у власти, не только те, которые оправдывали дискриминацию на основании расы, вероисповедания и политических взглядов. Они отказывались признавать, что это принесет больше вреда, чем пользы. Однако одно из их дополнений было принято: «Судебная система будет реорганизована в соответствии с принципами демократии, справедливых законов и равных прав для всех граждан вне зависимости от расы, национальности и религии».

Еще одно дополнение скорее отражало реальность, чем пыталось воздействовать на нее. Американцы предложили, чтобы все вооружение и средства его производства были «изъяты или уничтожены». А как в таком случае быть с аэродинамическими трубами? Такой вопрос задал премьер-министр на заседании 18 июля. Разве их нельзя конфисковать и использовать в гражданском авиастроении? Сталин заметил, что «они не варвары и они не будут разрушать научно-исследовательские институты». Черчилль заявил, что он имел в виду их совместное с союзниками использование. На что Сталин ответил: «Это вполне возможно». На следующей встрече министров иностранных дел была принята новая концовка: «предоставлено в распоряжение союзников или уничтожено». Не было обращено внимание на необходимость поддержки исследований немецких ученых и инженеров, работавших в военной промышленности и в области экономики. Никто не вспомнил о необходимости провести немедленную инспекцию немецких научно-исследовательских центров во всех зонах и результатов их исследований, изъять все оборудование лабораторий, планы работ и чертежи.

Разработанная обширная программа построения новой Германии, с развитой экономикой и обновленным политическим строем, была единодушно одобрена главами правительств. Перечитывая ее сегодня, поражаешься ее выверенным формулировкам, с которыми вряд ли сравнится любой текст подобного рода. Однако вскоре стало ясно, даже еще до того, как закончилась Потсдамская конференция, что во многих аспектах ее положения не работают.

Общественная и политическая жизнь на западе и востоке Европы все больше отличалась друг от друга. В западных зонах военные неохотно передавали власть местным политическим партиям и организациям. При отборе и назначении чиновников на официальный пост предпочтение отдавалось бывшим либералам, консерваторам, социалистам, чьи взгляды были близки гражданам США и Великобритании. В советской зоне оккупации русские быстро и настойчиво развивали программу поддержки «антифашистских демократических партий», подобных тем, что они насаждали в Восточной и Юго-Восточной Европе. Все они были под влиянием и контролем коммунистов. Социалистическая единая партия Германии, наследница коммунистов, была возрождена в советской зоне; она стала во главе объединенного фронта вместе с либералами и левацкими партиями.

Как только главы правительств поставили свои подписи под заявлением о политических принципах для всей Германии, они сразу же приняли сторону либо западных зон оккупации, либо восточной зоны. Если бы они сохранили беспристрастность, то смогли бы помешать проведению той политической линии в западных зонах оккупации, которая, как они считали, могла привести к восстановлению страны и оказанию первейшей помощи немцам, и не дали бы русским оккупантам реализовать свою программу перемен и обеспечения главенства в своей зоне.

Глава 32

Германия: экономические принципы

В то время как близилось подписание соглашения о политических принципах, работа конференции затормозилась, когда потребовалось принять свод правил, определяющих направление развития экономики Германии.

В обычных обстоятельствах экономическая жизнь нации медленно развивается на базе собственных ресурсов и потребностей, а также зависит от характера народа. В Потсдаме участники коалиции попытались развивать ее исходя из собственных желаний. Но поражала неимоверная сложность задачи. Необходимо было привести в равновесие потребности и цели производства так, чтобы они соответствовали друг другу. Нужно было выработать образцовую модель экономики на основании большого комплекса взаимосвязанных проблем. Задача была колоссальной, даже если все четыре державы были равным образом развиты экономически, имели одно видение общественного устройства и не были соперниками. Но ни один фактор не совпадал.

Советский Союз хотел от Германии большего, чем Соединенные Штаты и Великобритания. Его вожди имели большую мотивацию, в отличие от Запада, использовать представившийся шанс и покончить с Германией раз и навсегда. Возможные предстоящие страдания немцев были бы небольшим наказанием за все, что они совершили. Русских не испугал бы немецкий бунт, если бы он вспыхнул из-за жестокого отношения к населению страны. Они были уверены, что справились бы с подобным вызовом.

Идеи и отношение британского правительства еще не сформировались. Его все больше беспокоила перспектива, что Советский Союз (и его союзники) может превратиться в столь мощную силу, что из-под его влияния не сможет вырваться даже Западная Европа. Поэтому британцы склонялись к мысли, что нельзя оставлять немцев в столь тяжелом положении, которое вполне может привести их к коммунистическим взглядам, и что Германия должна возродить свою экономическую мощь и тем самым предотвратить установление советской власти в Европе.

Французы ненавидели немцев за все, что те сделали во Франции. Их пугала способность немцев к восстановлению, которую они проявили после поражения в Первой мировой войне. Но французское правительство, возглавляемое де Голлем, было обижено на западных союзников и с недоверием относилось к Советскому Союзу. Поэтому проявляемый де Голлем интерес к экономике Германии был продиктован собственными задачами. Его политика была направлена на укрепление базиса французской экономики за счет Германии, на использование больших ресурсов Рура и Саара и сельскохозяйственной продукции Рейнской области.

Политика правительства Соединенных Штатов характеризовалась следующими факторами: неприятием Германии, которая позволила Гитлеру править, намерением покончить с исходящей от нее угрозой агрессии против других стран в будущем, тем более вероятной, если народ Германии останется в нищете, и решимостью не допустить предоставление средств поддержки немцам.

В связи с вышесказанным не приходится удивляться, что конференция с каждым новым предложением все более отдалялась от принятия заявления о принципах развития экономики Германии.

Для историка важно знать, какие экономические принципы предложили участники конференции. Во-первых, вся Германия должна была рассматриваться как единое экономическое целое. Во-вторых, в деле организации немецкой экономики основные усилия должны были быть направлены на развитие такого сельскохозяйственного и промышленного производства, которое поставляло бы товары мирного назначения. В-третьих, было необходимо рассредоточение экономической власти. В-четвертых, был необходим единый политический курс для осуществления контроля во всех зонах оккупации. В-пятых, суточная норма продовольствия, насколько это было возможно, должна была быть одинаковой по всей стране. В-шестых, требовались только такие правила контроля немецкой экономики, которые служили нескольким элементарным целям; самая главная была обеспечение производства товаров и услуг. Притом что это касалось не только оккупационных сил и перемещенных лиц, но и имело целью предотвращение голода, болезней и возможных беспорядков. В-седьмых, этот контроль должны были осуществлять сами немцы.

В ходе обсуждения американских рекомендаций министрами иностранных дел и главами правительств на заседании экономического подкомитета конференции были рассмотрены предложенные поправки. Но только некоторые из них были важны.

Американское предложение было простым: «На время периода оккупации Германия должна рассматриваться как цельное экономическое образование». Молотов хотел внести поправку, которая звучала так: «…в соответствии с подробными инструкциями Контрольного совета». Его намерением было добиться, чтобы все решения в этой области требовали одобрения Советского Союза. Однако Молотов не настаивал на изменении формулировки.

Во время заседания экономического подкомитета 19 июля основным вопросом для обсуждения стало американское предложение о необходимости контроля за «удовлетворением потребности в производимых товарах и услугах оккупационных сил и перемещенных лиц в Германии, крайне востребованных для предотвращения голода, болезней и возможных гражданских беспорядков». Это давало коменданту зоны возможность самому принимать решение. В том числе это касалось требования «поддерживать в Германии средний уровень жизни, не превышающий уровень жизни в европейских странах (Соединенное Королевство и Советский Союз исключались)». Это положение было принято всеми и включено в окончательное заявление, текст которого был написан американцами.

Согласно заявлению, каждая зона оккупации, включая район большого Берлина, снабжалась продукцией из тех районов Германии, которые были основными поставщиками до декабря 1937 г. Необходимость констатации этого факта вызывалась отказом со стороны русских поставлять продовольствие и топливо жителям западного сектора Берлина, несмотря на то что город снабжался всем необходимым из районов, находившихся под контролем русских и поляков. Однако Молотов не согласился на американскую формулировку. Он аргументировал это тем, что изменившиеся обстоятельства делают невозможным сказать, какое количество продовольствия, угля и других продуктов имеется в тех или иных областях Германии. Он призвал Контрольный совет заняться рассмотрением этого вопроса в свете последних сообщений. Кроме того, подчеркнул он, как делал это не раз Сталин, не важно, что содержалось в этом заявлении, но поляков нельзя принуждать отправлять произведенную ими продукцию в Германию. Американцы и британцы согласились с этим.

Американские предложения об ограничениях в тяжелой индустрии русские, как ожидалось, отвергли. Они представили новый текст: «В целях окончательного уничтожения военного потенциала Германии должно быть запрещено производство оружия, боеприпасов и других орудий войны, так же как и всех типов самолетов и океанических кораблей. Производство металлопродукции, химических продуктов, механического оборудования и других средств, непосредственно необходимых для функционирования военной экономики, должно находиться под строгим контролем и ограничиваться только удовлетворением послевоенных мирных потребностей Германии… Производственное оборудование, не требуемое для выпуска разрешенной продукции, должно быть демонтировано в соответствии с планом о репарациях или уничтожено».

Выявилось множество точек зрения на вопрос о репарациях. Каким образом они могли сказаться на положении немецкого народа, на возрождении немецкой промышленности и сохранении частного предпринимательства?

Американские официальные лица не смогли сформулировать основополагающие правила адаптации к сложившейся новой ситуации. Такая стремительная смена событий была просто непредсказуемой. Но они руководствовались предыдущим опытом и решили взимать репарации двояким образом. Первый предполагал вывоз из Германии промышленного и другого оборудования, не используемого для выпуска мирной продукции. Второй — вывоз товарных запасов и готовящейся к выпуску продукции. Американцы были настроены решительно и надеялись, что к Соединенным Штатам не обратятся вновь с призывом предоставить средства для Германии на выплату репараций другим странам. Они хотели получить твердое обещание, что поступления от немецкого экспорта будут частично использованы для оплаты импортных товаров до того, как они уйдут на покрытие репараций.

Русские предлагали действовать по-иному. Немцы, прежде всего, должны были выполнять возложенные на них обязательства; объем импорта в Германию определялся возможностью заплатить за него из оставшихся после выполнения основных обязательств средств. В противном случае, как утверждали советские чиновники, немцы и иностранные капиталисты захотят получить прибыль от иностранной торговли и будут выплачивать репарации за счет нуждающегося населения. Немцы, пытаясь избежать репарационных выплат, будут преувеличивать свои потребности в импорте для обеспечения своего существования. В конце концов, Майский заявил 20 июля другим членам экономического подкомитета, что немцы не должны надеяться на большие объемы импорта, чтобы жить так же хорошо, как население Центральной Европы, которое они еще совсем недавно угнетали. Национальный план экономического развития необходимо принимать на этой основе. Однако американцы и британцы отказались от подобной предпосылки.

Когда стало ясно, что они не уступят, Молотов (20 июля) сделал следующее предложение: «После выплаты репараций необходимо оставить немцам достаточно ресурсов, чтобы они могли прокормиться без внешней помощи. Для обеспечения экономического баланса Германии должны быть предоставлены необходимые средства для оплаты импорта, одобренного Контрольным советом. В случае недостаточности средств для одновременной оплаты и репараций, и импорта, все виды поставляемых товаров должны быть пропорциональным образом сокращены».

Разве это не было справедливым решением? Такой вопрос задал Молотов. Бирнс и Иден сказали, что они так не думают. Они обосновывали свой отказ, в частности, тем, что если импорт будет небольшим, то немцы добудут меньше, к примеру, угля, и западным странам придется восполнить дефицит.

В итоге нескончаемые споры закончились тем, что был предложен новый вид репараций — поставки товаров из запасов и в счет будущей продукции.

Распространенное мнение, что возрождение экономики Германии было особенно важным для благополучия всей Западной Европы, ускорило пересмотр потсдамской программы. Но изменения в политике не произошли бы столь быстро, если бы не возникло понимание того, что сильная Германия нужна для противостояния давлению советского коммунизма на Запад. Когда страны меняют союзников, старые принципы, как и старые клятвы, они проявляют готовность к новым союзам.

Теперь пришло время поговорить об одном важном предмете, относящемся к области экономики, который обсуждался в Потсдаме и вызвал большие разногласия. Какие репарации должна была выплачивать Германия, и каким наилучшим образом это можно было сделать?

Глава 33

Германия: репарации

Предполагалось, что Союзный комитет по репарациям, родившийся в феврале в Ялте, начнет свою работу немедленно и примет детально разработанный план. Однако прошло несколько месяцев, прежде чем он вновь собрался. За это время армии коалиции прошли с боями до места встречи на Эльбе. Когда еще продолжались военные действия, американские и британские официальные лица проявляли все большую обеспокоенность положением в Западной Европе. Перед ними встала задача быстро возродить производство товаров первой необходимости. Осознание этого факта помогло понять необходимость уменьшить немецкий промышленный потенциал, и одновременно возникла мысль об обязательности выплаты репараций.

Эдвин Поли, американский бизнесмен и владелец месторождений нефти на Дальнем Востоке, опытный и настойчивый в достижении цели переговорщик, был назначен представителем Соединенных Штатов в Союзном комитете по репарациям. Инструкции, которые ему были даны, отражали разные и часто противоречивые идеи американских официальных кругов. В сжатом виде они выглядели так.

1. Как можно большая часть всех репараций должна изыматься из существующего национального богатства Германии, меньшая часть — из будущей продукции.

2. Основным и наиболее важным источником репараций являются демонтируемые заводы и промышленное оборудование.

3. Репарации за счет будущей продукции должны взиматься в таком объеме, который не допускает сохранение военного потенциала Германии и продолжение зависимости других стран от Германии. Это означает, что в первую очередь должны быть сырье и природные ресурсы.

4. Американское правительство не определяет точно объем репараций.

5. Распределение репараций между теми, кто имеет на них права, — вопрос открытый.

Эта программа не была приоритетной относительно других планов использования немецкой продукции. Поставки зависели от дальнейшего развития ситуации в Германии. Авторы программы, должно быть, понимали, что это не понравится русским, которые могут посчитать такие действия несправедливыми.

В любом случае, как только Союзный комитет по репарациям встретился в Москве (в середине июня), Поли почувствовал это. Он открыл для себя, что русские были твердо убеждены в том, что общая обязательная сумма выплат должна составить 20 миллиардов долларов и половину ее должен получить Советский Союз. Он не выступил открыто против этого утверждения как «основы для дискуссий», используя фразу, прозвучавшую в Ялте во время встречи Рузвельта и Сталина. Но он дал знать своим коллегам по комитету, что американское правительство считает, что лучше не называть основной суммы, пока не станет известно больше о возможности Германии выплачивать репарации. Нужно было время для определения окончательной суммы.

Еще до начала Потсдамской конференции члены комитета пришли к соглашению об основных принципах их деятельности, которые, в общих чертах, совпадали с теми, что содержались в инструкции, полученной Поли. Но касательно некоторых тем обсуждения они сильно разнились. Самой ключевой темой была фиксация минимальной суммы, которую Германия обязывалась заплатить без всяких условий в качестве репараций.

Поли настаивал на том, что только излишек немецкой продукции на экспорт, который не требовался для того, чтобы заплатить за основные импортные товары для Германии, может стать репарациями. В противном случае американское правительство опасалось, что Соединенные Штаты снова, как и после окончания Первой мировой войны, будут вынуждены выделять средства для поддержки Германии, чтобы она могла выплачивать репарации. Советский представитель в комитете постарался снять вопрос с обсуждения, заявив, что Соединенные Штаты должны помогать, чем могут, немецкому народу. Кто мог предсказать с уверенностью, что будет какой-нибудь излишек?

Тогда Поли предпринял попытку заставить комитет согласиться с тем, что Контрольный совет должен быть наделен полномочиями для предотвращения перевозки любого продукта, предназначенного для репараций, в случае если его убыль снизит объем наличных экономических средств Германии ниже минимального уровня, необходимого для достижения других целей оккупации. Если члены комитета не смогут прийти к единому мнению, окончательное решение остается за комендантом зоны. По существу, это означало, что каждый работник оккупационной администрации мог ограничить объем репарационных товаров, поступающих из его зоны, — британцы из Рура, в частности. Такая свобода действий, как полагали русские, ставит под сомнение все договоренности.

К сожалению, президент и государственный секретарь признали необходимым обсудить эти вопросы на Потсдамской конференции. Советское правительство было поставлено в известность об этом.

Дискуссия на заседаниях конференции вылилась в длительное противостояние различных точек зрения. Американцам и британцам стало понятно, что Советский Союз был безразличен к судьбе Западной Европы. Советская сторона считала, что западные союзники скорее пойдут навстречу Германии, чем окажут русским помощь в восстановлении их страны. Американское противодействие советским предложениям становилось все более последовательным по мере того, как проходили дни, а русские упорно поддерживали идею о выделении части их зоны оккупации полякам. Британское нежелание идти на уступки объяснялось глубокой обеспокоенностью существовавшим положением. Каким образом было возможно обеспечить порядок, условия существования и занятость большому количеству жителей в британской зоне, плотность населения которой еще больше возросла бы в случае приезда переселенцев с востока Германии.

Правительства западных стран категорически отказывались определить общую твердо зафиксированную сумму репараций в долларовом выражении. Они считали это нерациональным, потому что пропадала возможность пересмотреть объем репараций, если бы возникли касающиеся их какие-то новые факты.

Русские исходили из цифр от 20 миллиардов, первоначально запрошенной суммы, до 18 и даже 16 миллиардов. Они настойчиво продолжали утверждать, что без конкретного указания взятых на себя обязательств Советский Союз не получит необходимой суммы репараций. Поставки из западных зон, особенно тяжелого оборудования из Рура, будут оцениваться самими западными союзниками и немцами, которые могут представить неверные данные. Говоря прямо, русские заявили, что без твердой «установочной метки» план репараций — вовсе никакой не план, а возможно, прямой обман.

На что Бирнс и Иден (а также Бевин) отвечали снова и снова, что фиксированная окончательная сумма приведет в дальнейшем к большим осложнениям, потому что существует столько привходящих факторов, которые не дают сделать прогноз относительно будущего Германии. Бирнс заметил, что для него остается загадкой, откуда русские взяли свои оценки репарационных выплат, ведь была уничтожена большая часть немецкой собственности. На ближайшее время именно Соединенные Штаты должны стать поставщиком продовольствия в Германию, а не наоборот. Также Иден подтвердил, что проблема, с которой столкнулись британцы в Руре, — это найти средства предотвратить голод, поскольку советское правительство не было готово послать туда продовольствие и другие запасы. Поэтому родилась идея наладить бартер: оборудование из Рура поставлялось в обмен на продукты питания, уголь и другие товары с востока.

Была достигнута договоренность, что немцы должны были оплачивать меньшую часть из репарационных сумм, поставляя товары в течение ближайших десяти лет. Но при более внимательном рассмотрении сложившегося положения американцы и британцы поняли одну важную вещь. С целью помочь немцам выполнить взятые ими на себя обязательства в торговле им позволили сохранить производственный потенциал, достаточно значительный, согласно произведенной оценке, который немцы могли использовать, при ослаблении контроля, для производства оружия. Германия в таком случае могла стать важным союзником кого-либо, кто вынашивал агрессивные планы. По этой причине от такого рода поставок отказались. Против такого решения русские, казалось, не возражали. Они были больше заинтересованы в поставках машин и различного оборудования, с помощью которого они могли производить все необходимое для себя, а не получать готовую продукцию из Германии.

Американцы постарались дать твердое определение того, что под вывозимыми из Германии товарами понималось как «реституция» и «военные трофеи», в отличие от репараций. Русские добивались того, чтобы как можно большая часть продукции подпадала под определение трофеев, поскольку их страна была, по их словам, разграблена немцами «почти до последнего гвоздя и последней нитки». По мере приближения конца конференции мнения и пожелания по этим вопросам были столь же различны, как и в ее начале. Но когда был принят план взимания репараций, согласно которому каждая из сторон получала в основном репарации в своей зоне оккупации, потребность в этих двух вышеупомянутых определениях отпала, и конференция уже не возвращалась к этому вопросу.

Это изменение в предложенной схеме взимания репараций, гарантировавшее ее надежность, было решающим. Американцы и британцы приехали на конференцию с уже принятым планом, считая его наилучшим и легко выполнимым. Предполагалось, что репарации, предназначенные для выплаты каждой из трех держав, должны быть предъявлены Германии в целом. Однако в процессе дискуссий они от этой идеи отказались, считая, что это будет во вред западным союзникам, так как русские вывозили так много заводов со всем оборудованием из всех районов большого Берлина и Восточной Германии, что оставалось мало средств для выплаты репараций Западу и для поддержки немецкой экономики. По этой и другим причинам они решили, что от их предложения получать репарации с Германии в целом следует отказаться.

Бирнс открыто заявил о новом подходе в информационной беседе с Молотовым утром 23 июля. Он предложил изменить первоначальный план и возложить взимание репараций с Германии на каждую зону оккупации. При этом можно было бы заключить дополнительное соглашение по обмену продукцией между зонами. Например, оборудование для торговли из западных зон обменивалось на продовольствие и уголь из советской зоны. Русские были против подобного изменения и предложили компенсировать ту продукцию, что они уже вывезли из своей зоны, снижением своих требований с 10 до 9 миллиардов. Они заявили, что собственность, приобретенную поляками на переданной им территории, следует считать в качестве польской части репараций. Они настаивали на том, что для них крайне важно получить фиксированную часть репараций из Рура, так как, по их информации, только малая часть промышленных мощностей Рура — от 10 до 15 процентов — была разрушена. Русские продолжали придерживаться мнения, что если бы в этом вопросе была проявлена воля, то для Германии было бы вполне возможно пойти навстречу их требованиям по репарациям.

Американская делегация в Потсдаме не осознавала, возможно, всю важность этого изменения в своей политике. Русские, согласившись выделить полякам часть своей зоны оккупации, были первыми, внесшими свой вклад в дело укрепления сотрудничества между тремя союзниками, которые должны были вместе осуществлять контроль над Германией, считая это своей общей обязанностью. Американцы, приняв решение взимать репарации с каждой зоны, были вторыми. Ничто, казалось, не говорило о разности интересов. Но различия все же существовали, и проявлялись они все явственней.

На протяжении последующих дней конференции вопрос оставался открытым. Внимание переключилось на другие темы. Последняя попытка преодолеть разногласия откладывалась до приезда нового английского премьер-министра и министра иностранных дел.

Глава 34

Конференция — тонущий ковчег

Конференция продолжалась уже две недели. Аргументы относительно западной границы Польши не сходили с заданной орбиты. Дискуссии о репарациях зашли в тупик. Когда американцы и британцы начинали размышлять о том, что могло случиться, если конференция закончится ничем, не добившись совместного решения по этим двум важнейшим вопросам, последствия выглядели довольно мрачно. Станут ли русские более настойчивыми и требовательными? Можно ли будет помешать им, не вступая с ними в войну, делать все, что они захотят, в районах под их контролем? Как может повлиять разрыв отношений с ними на планы Советского Союза начать войну с Японией и на их дальнейшие действия на Дальнем Востоке? Не помешает ли это созданию ООН и, как следствие, лишит надежды на достижение длительного мира через посредство этой международной организации? Вывод был один: чем настойчивее Советский Союз проводил свою политику в отношении Польши, тем настоятельнее становилась необходимость поставить преграду советскому продвижению на Запад.

Принимая во внимание тот факт, что Сталин не откажет притязаниям поляков на любую территорию Германии, и желая помешать планам русских в отношении западных зон Германии, Бирнс огласил предложение, получившее впоследствии название «пакетная сделка». В обмен на признание западной границы Польши Советскому Союзу могли пойти на уступки в вопросе о немецких репарациях и восстановлении демократии в Италии. Если бы удалось достичь такого соглашения на обоюдной основе, конференция смогла бы выполнить свою основную миссию — решить проблемы Европы. Потсдамская конференция в таком случае могла бы считаться успешной.

Трумэн, стремившийся уйти от тяжелых переговоров на заседаниях, поддержал эту идею. Эттли и Бевин были глубоко озабочены тем фактом, что Польша, при поддержке России, продвинулась так далеко на запад. Но у Британии не было возможности предотвратить это или не было желания использовать имевшуюся в ее распоряжении силу. Более того, ей предстояло пережить суровую зиму в своей зоне оккупации в Германии, и им была необходима поддержка и помощь для выполнения стоявших перед ними задач, что улучшило бы перспективы Западной Европы.

Таким образом, появилось письменное предложение, связывающее воедино все три актуальных вопроса, в котором излагался путь их решения. Это означало, в некотором смысле, принятие по всем вопросам одного решения, от которого зависело, продолжится ли сотрудничество с западными союзниками в области политики, или их пути разойдутся.

29 июля пришлось на воскресенье, утром у всех было свободное время после посещения церкви. Трумэн обратился с просьбой к Сталину посетить его, чтобы попытаться прояснить некоторые вопросы, которые мешали завершению работы конференции. Но вместо него приехал Молотов. Он объяснил, что у Сталина простуда и врачи не разрешили ему выходить из дома. Тогда президент обратился к Бирнсу, чтобы тот проинформировал Молотова о делах, которые он хотел обсудить со Сталиным. Государственный секретарь назвал два самых основных вопроса — о западной границе Польши и о немецких репарациях. Если бы, продолжал он, они могли достигнуть соглашения по репарациям в соответствии с его предложениями, сделанными Молотову, то американское правительство могло бы с пониманием отнестись к советским пожеланиям касательно западных границ Польши. Бирнс вручил Молотову меморандум делегации США, основной параграф которого гласил:

«Главы трех правительств соглашаются о том, что впредь до окончательного определения западной границы Польши бывшие германские территории, находящиеся к востоку от линии, проходящей от Балтийского моря через Свинемюнде и к западу от Штеттина до Одера и дальше вдоль реки Одер до слияния последней с рекой Восточная Нейсе и дальше вдоль нее до чехословацкой границы, включая ту часть Восточной Пруссии, которая не была поставлена под управление СССР в соответствии с соглашением, достигнутым на настоящей конференции, и район бывшего свободного города Данциг, будут находиться под управлением польского государства и для этой цели не должны рассматриваться как составляющие часть советской зоны оккупации в Германии».

Это было новой американской уступкой, пойти на которую было тяжело, потому что это означало окончательное отторжение от Германии этой ее части. Молотов не сказал сразу, что советское правительство не считало предложение достаточным. Вместо этого он указал на тот факт, что поляки настаивают на сохранении за ними административного управления также территорий между реками Восточная Нейсе и Западная Нейсе. Бирнс признал это. Он подчеркнул, что его предложение никак не означает, что Польше не передадут другие территории. Решение будет принято на мирной конференции. Президент попросил Молотова передать его предложение маршалу Сталину. Молотов ответил, что сделает это.

Следует сказать, прежде чем перейти к рассказу о других темах этой беседы с Молотовым, состоявшейся утром 29 июля, что простуда Сталина не помешала ему принять Берута вечером того же дня. Если доверять дневниковым записям Миколайчика, Сталин хотел хоть чем-то ответить на стремление американцев достигнуть соглашения. По-видимому, он попытался убедить Берута быть довольным тем, чего удалось достичь, получив немногим меньше, на что рассчитывал. В дневнике приводятся слова Сталина, который говорил своему собеседнику, что американцы «представили свое предложение о границах, проходящих по Восточному Нейсе и Одеру, включая Штеттин». Генералиссимус спросил, в связи с тем что американцы в чем-то уступили, не следует ли и полякам в ответ сделать нечто подобное и согласиться, например, «на границу по реке Квиса вместо Западной Нейсе». Далее в дневнике читаем: «После консультаций с экспертами было решено, что мы [поляки] должны, возможно, согласиться не только на Нижнюю Нейсе, но и при этом принять во внимание водораздел между Квисой и Западной Нейсе. Мы лишаемся некоторых источников водоснабжения, но это не скажется на промышленности Силезии».

Что же касается пересмотренного американского плана о репарациях, который Бирнс просил Молотова рассмотреть, то у советского министра не возникло во время разговора никаких возражений в принципе. Но он хотел знать, на какую часть тяжелого оборудования, вывозимого из Рура, его страна могла рассчитывать (в дополнение к тому, что уже находилось в советской зоне). Бирнс сказал, что это составляет У_4 часть всех репараций. Молотов в ответ на это возразил, что 7 часть от неизвестного количества оборудования означает очень мало. Для того чтобы получить твердое обязательство, он должен выразить его в определенной заранее денежной сумме или физической величине, например 2 миллиарда долларов или 6 миллиардов тонн. И получат ли его русские без компенсации или поставят взамен продукцию из восточных областей? Эти вопросы были оставлены на конец переговоров Молотова с Трумэном и Бирнсом. Но затем во всех этих бесконечных разговорах о репарациях уже не поднимался вопрос о концепциях, а все свелось к необходимости сделки по принципу «сколько».

Или письменное сообщение о переговорах между поляками и Сталиным вечером 29 июля неверно и ошибочно, или американцы не были о нем информированы. В любом случае, переговорив с Эттли и Бевином, они решили пойти на уступки. Они усовершенствовали свое предложение о польской границе и прояснили свое предложение о немецких репарациях. И они ввели третий элемент в соглашение: согласие советской стороны на новый вариант положения, который облегчал заключение мирного договора с Италией и ее принятие в ООН.

Во время второго разговора с Молотовым 30 июля, перед самым началом очередного заседания министров иностранных дел и в присутствии только переводчиков, Бирнс передал свое пересмотренное предложение. Молотов остался доволен американским меморандумом в части вопроса о новой польской границе.

В отношении вступления Италии в ООН Бирнс объяснил, что он пытался достичь компромисса между британскими и советскими представителями. При первом знакомстве с текстом Молотов заметил, что, хотя он и не может высказаться сейчас окончательно по данной теме, он полагает, что предложение вполне приемлемо.

Затем Бирнс перешел к этому, как он называл его, «самому сложному» из всех вопросов — о репарациях. У него были на этот счет новые соображения. С ними, прояснил он ситуацию, все еще не были согласны британцы. Как уже говорилось, основным источником репараций для Советского Союза должна была стать его зона оккупации. Однако русские также имели право получать, без всякой оплаты, 15 процентов такого промышленного оборудования из Рура, которое не является необходимым для нормального функционирования мирной экономики Германии, и еще 25 процентов по эквивалентной цене продовольствия, угля и другой продукции.

Кто мог решить, какое оборудование в Руре можно поставлять в качестве репараций? Бирнс полагал, что последнее слово могло быть за британцами, так как Рур был в их зоне оккупации и они знали, что возможно там оставить. Однако Молотов придерживался мнения, что союзникам следует принимать решения совместно при содействии Контрольного совета или Комитета по репарациям. Бирнс проявил свою готовность рассмотреть это предложение, хотя окончательное решение оставалось за комендантом зоны.

Молотов настаивал на том, чтобы доля бесплатных репараций для Советского Союза была увеличена до 25 процентов. Бирнс ответил, что он не думает, чтобы Британия согласилась на это. Почему бы тогда, спросил Молотов, не ограничить соглашение Руром; почему бы не согласиться передать Советскому Союзу какие-то излишки (в общепонятном смысле) промышленного оборудования из всех западных зон оккупации — скажем, 10 процентов бесплатно и 15 процентов в результате обмена? Бирнс возразил, что тогда Соединенным Штатам, кроме своей зоны, придется рассматривать требования других стран — Франции, Нидерландов, Бельгии, Югославии.

В конце их беседы Молотов заметил, что, по его мнению, в переговорах удалось достичь успеха. Прежде чем отправиться на заседание министров иностранных дел, он вручил Бирнсу документ, в котором содержалось напоминание о советском предложении создать отдельную администрацию для Рура, состоящую из представителей четырех держав.

Вплоть до самого последнего часа последнего заседания Потсдамской конференции все три группы участников продолжали отделывать тут и там фасад собрания, трудиться над предложенным соглашением, исправляя тот или иной его пункт, но так и не приняли окончательное решение.

На собрании министров иностранных дел сразу же после его беседы с Молотовым (30 июля) Бирнс официально передал собравшимся свое предложение. Он попросил, чтобы три его пункта были приняты или отвергнуты в целом, и он также подчеркнул, что американское правительство, приверженное компромиссу, действует вопреки его суждению о западных границах Польши. Тем не менее, если соглашение будет достигнуто по всем трем вопросам, он будет доволен. Если нет, то тогда главы трех правительств должны будут решить, стоит ли предпринимать дальнейшие попытки. Отказ от американского предложения означал бы, хотя Бирнс и не сказал этого, что Россия не получит репараций из западных зон. Но он все же заявил, что отсутствие соглашения в этих областях помешает, если вообще не заблокирует окончательно, решению многих других вопросов, включая отношение союзников к экономике Германии.

В последовавшей затем дискуссии Бевин твердо высказался за достижение соглашения, причем оборудование, передаваемое Советскому Союзу в качестве дополнения, без всякой компенсации, вдобавок к тому, что он получает из собственной зоны, должно поступать из всех западных зон, не только одной британской. Бирнс уступил, в два раза сократив объем поставок Советскому Союзу по сравнению с начальным предложением.

Бевин также не приветствовал соглашение о репарациях, предусматривавшее обмен, с разрешения администрации зон, продукции из западной зоны на продукцию из восточной зоны. Он опасался, что подобный план приведет к конфликтам между союзниками. Более того, будучи социалистом, он считал, что это соглашение противоречит концепции свободной экономической деятельности во всей Германии и осуществлению контроля за ней как единым целым. Он был того мнения, что снабжение товарами Германии должно рассматриваться отдельно. Но в этом вопросе он уступил американской точке зрения.

Во всех этих предложениях Молотов обнаружил одну и ту же явную ошибку. Указаны только проценты от неизвестного числа. Снова он задавал вопрос: почему бы не дать общую денежную сумму или перевести все в тонны? И снова Бирнс объяснял, почему нельзя этого сделать. Когда Молотов понял, что Бирнс не уступит, он направил свои усилия на доказательство необходимости внести отдельные исправления. Вначале он пытался навязать больший процент, что Бирнс отказался рассматривать. Затем он пытался доказать, что советское правительство будет иметь возможность решать через посредство или комиссии по репарациям, или Контрольного совета, какое оборудование можно изъять из всех зон. Бирнс был готов согласиться с этим при условии, как уже было предложено ранее, что каждый комендант зоны имеет право разрешить вывоз оборудования, и не только его, из своей зоны оккупации при условии, что в нем возникла потребность для решения других вопросов оккупации.

Бирнс прилагал усилия, чтобы смягчить критику со стороны Молотова плана о репарациях. Он вновь напомнил, что, когда «обсуждалась западная граница Польши, мы пошли на большие уступки, чем советская сторона. Что касалось принятия Италии в ООН, то на компромисс пошли уже наши британские друзья». Он понимал, что «Советы дали согласие на проценты», но если американцы пошли на уступки, то и «Советы должны поступать так же». Молотов резко ответил, что «это была уступка Польше, а не им». «Но разве господин Молотов не произнес более яркую речь об этой границе, чем поляки?» — спросил Бирнс. Но Молотов не уступал; с завидным упорством он повторял, что крайне необходимо назвать общую сумму обязательств для Германии.

Бирнс понял, что всего лишь шаг оставался до окончательного разрыва между главами трех правительств, если они, хотя бы в последний момент, не смогут прийти к соглашению. К ним обращалась Европа; ее народы желали мирной договоренности, которая даст им возможность вернуться к своей работе, выращивать хлеб, ремонтировать свои дома, фабрики и дороги, обогревать свои жилища и вновь открывать школы. Ввиду таких потребностей не было бы лучшим выходом пойти на компромисс и с течением времени решить все спорные вопросы?

На следующий день, 31 июля, когда Бирнс делал доклад для глав правительств на очередном заседании, Сталин и Молотов возразили против объединения трех вопросов, стоявших на повестке дня, в один. Каждый из них заслуживал отдельного обсуждения. Однако Бирнс при поддержке Трумэна продолжал настаивать, что американское правительство даст согласие на новую польскую западную границу, только если удастся прийти к соглашению по двум другим вопросам. Сталин сказал, что «господин Бирнс может использовать такую тактику, если он этого желает, но русская делегация будет голосовать по каждому вопросу отдельно».

Что касается вопроса репараций, то Сталин заявил, что он отказывается от советских требований гарантированных денежных выплат и физических показателей получаемой продукции. Он также поддержал принципиальное решение, что каждая страна должна взимать репарации в своей зоне оккупации при условии, что Советский Союз будет получать промышленное оборудование из западных зон, частью бесплатно, частью на условиях обмена на другую продукцию. Но как определить объем требуемого оборудования? Достаточно ли будет трех месяцев? Когда Бевин сказал, что этого времени будет недостаточно, Сталин согласился на полгода. А что же касается больших процентов? Разве Советский Союз не имеет на это права? И не должен ли он получить дополнительно акций в немецких промышленных и транспортных компаниях в западных зонах и около трети запасов золота и финансовых активов за рубежом?

Трумэн и Бирнс были готовы дать Советскому Союзу больший процент избыточного промышленного оборудования в западных зонах при условии, если русские откажутся от своих требований от участия в немецких компаниях и от своей доли иностранных авуаров и золотого запаса. Но Бевин был против этого. Он придерживался мнения, что предложение само по себе было либеральным. Но Сталин считал, что оно было «антилиберальным». Соединенные Штаты, заметил он, хотели выполнить советские пожелания. Почему же Британия не хотела? Пытаясь вновь объяснить Сталину причины этого, и снова безуспешно, Бевин наконец произнес: «Ну что же, хорошо». Сталин выразил свою благодарность.

Так закончился спор о немецких репарациях, за которым скрывался конфликт интересов. Соглашение на самом деле было непрочным; в основе его лежало намерение лишить Германию значительной части ее индустриальной мощи и сохранить жесткие ограничения на ее промышленное развитие. Цель была намечена, но программу контроля Германии можно было осуществить только при одном и том же подходе всех четырех ее участников и едином понимании того, что необходимо немцам для становления мирной экономики (разрешенный уровень развития промышленности). Не в последнюю очередь важно было также взаимное доверие.

Участники переговоров, вздохнув с облегчением, вернулись к обсуждению двух других вопросов. Бевин в отношении договоренности о польских границах оставался непреклонным. Он заявил, что у него имеются инструкции поддержать границу по Восточной Нейсе. Ему хотелось бы получить ответ, какие последствия могло иметь новое предложение. Как следовало относиться к передаче этой части советской зоны оккупации? Останется ли эта территория «технически» под военным контролем союзников? В противном случае это будет передача территории до проведения мирной конференции, на которую также требовалось одобрение Франции.

Интересны последовавшие за этим комментарии договаривавшихся сторон. Сталин настаивал, что это касается только советской зоны, и Франция не имеет к этому никакого отношения. Бевин спросил, может ли Британия отдавать отдельные районы своей зоны без одобрения других правительств. Нет, ответил Сталин; это возможно только в случае с Польшей, поскольку речь идет о государстве, которое не имеет западной границы, но это была уникальная ситуация.

Бирнс высказался примирительно. «Все они поняли, — сказал он, — что вопрос передачи территории оставлен на решение мирной конференции. Все столкнулись с ситуацией, когда Польша при согласии Советского Союза управляла значительной частью этой территории; все три державы дали согласие на установление временной польской администрации, чтобы больше не возникало между ними споров в отношении администрации, поставленной Временным правительством Польши».

Бевин уже не возражал против решения, которое британское правительство считало недальновидным. Он заявил, что больше не будет настаивать на своем. Но он снова задавал вопрос, а что могло произойти теперь в этой «зоне». Займут ли ее поляки, а советские войска будут выведены? Сталин сказал, что они пойдут на это, если через эту территорию не пройдут линии коммуникации, связывающие их с советскими частями в Германии. «Были два пути туда, один в Берлин на север и второй на юг. Это два пути, по которым идет снабжение войск маршала Жукова, точно так же Британия использовала Нидерланды и Бельгию». Будут ли советские войска, спрашивал Бевин, придерживаться только этих коммуникаций? Да, ответил Сталин; фактически 4/5 советских войск в Польше уже отправлены на родину, а остальные могут готовиться.

Трумэн, воспользовавшись моментом, сказал, что «достигнуто всеобщее согласие по польскому вопросу». Все остальные подтвердили эти слова.

Вслед за этим без особого шума было одобрено третье американское предложение о приеме Италии в ООН.

Наиболее спорные вопросы были решены. Конференция прошла через пик. Был предотвращен, казалось, непримиримый раскол. Участники переговоров вскоре могли отправиться домой.

На следующий день, 1 августа, Трумэн, от лица трех участников конференции, проинформировал польскую делегацию, которая еще оставалась в Потсдаме, о соглашениях, касавшихся их страны. Была подтверждена ответственность польского правительства за администрацию территорий в пределах вновь принятых границ в согласии с его пожеланием. Более того, русские согласились вывести свои войска с этих территорий, кроме тех, что были дислоцированы вдоль транзитных путей через Польшу. Затем президент подробно осветил другие важные резолюции конференции, касавшиеся польских дел: передача польской собственности за границей Временному правительству Польши; соглашение о помощи польским военнослужащим и гражданским лицам за рубежом при возвращении в Польшу; подтверждение обязательства польского Временного правительства как можно скорее провести свободные выборы. Принятые решения были одобрены единогласно, закончил свое выступление президент.

Берут поблагодарил его официально. Миколайчик — лично. Польские коммунисты были полностью удовлетворены. Отныне американские и британские официальные лица не могли помешать их деятельности. То, в чем они больше всего нуждались — в экономической помощи Запада, теперь они могли получить от Советского Союза.

Нельзя не отметить иронию истории, и мне хотелось бы привести еще одно размышление о польской границе, навеянное текущими событиями. Предположим, американцы и британцы настояли бы на своем, а не поляки и русские, и граница между Германией и Польшей была бы установлена восточнее. В данном случае восточная часть Германии, та ее часть, что была в советской зоне оккупации, могла быть в настоящее время большей по территории и более многочисленной, иметь больше запасов угля, промышленных и сельскохозяйственных ресурсов. Тогда бы она смогла бросить вызов Западной Германии, сформированной из американской, британской и французской зон оккупации, и представляла бы всю Германию. Польша была бы слабее и, вероятно, меньше опасалась бы будущих попыток немцев отвоевать ее территорию, но, возможно, более зависима от Советского Союза. То, как события развивались вплоть до настоящего времени, — один из тех бесчисленных исторических примеров, которые показывают, как часто результаты расходятся с нашими ожиданиями. Это не предлог для того, чтобы не быть предусмотрительными. Но это причина признать, как трудно быть провидцем.

Продолжая обсуждать границы в Центральной Европе, американцы и британцы не забывали о трудном, вызывавшем большое беспокойство вопросе: что делать с миллионами немцев, которые жили в областях Германии, занятых русскими и поляками, а также в Чехословакии и Венгрии.

В той части Восточной Пруссии, которая была поглощена Советским Союзом, проживало несколько сотен тысяч немцев. Но к лету 1945 г. почти все они или попали в плен, или бежали от наступавшей Красной армии. В других бывших областях Восточной Германии, включая те, что номинально входили в зону советской оккупации, но теперь находились под польским контролем, прежде проживало 8 миллионов немцев. Сколько их осталось здесь и сколько вернулось из плена, было неизвестно. Поляки и русские утверждали, что уехали почти все, покинув родные города и фермы, уйдя с заводов и шахт. Но, по достоверным официальным оценкам Вашингтона и Лондона, оставалось еще от 2 до 3 миллионов местных жителей, хотя ежедневно уезжали многие тысячи: или они бежали, или их изгоняли. В Судетах в Чехословакии жило около 2,5 миллиона немцев. Одни оказались в плену у русских и чехов, а другие стали беглецами. Однако предполагалось, что все еще оставалось свыше миллиона, и даже больше, немецких жителей.

Советское правительство полагало, что исторический эксперимент закончился. Немцы, которые появились на востоке, были вновь изгнаны на запад. Правительство Советов не собиралось нести в отношении них никаких обязательств, ему безразлична была их судьба. Таким же образом вели себя и поляки, многие из которых долго жили в немецкой оккупации. Они желали, чтобы все их соседи немцы быстро уехали и освободили место для польского народа. Поляки двигались на запад, уезжая из районов, расположенных к востоку от линии Керзона, и из перенаселенных и бедных областей всей Польши. Они стремились приобрести недвижимость, были готовы начать производство продовольствия и работать в шахтах, восстанавливать страну. Таким же было и отношение чешских властей, которых обуревали подобные же воспоминания и которые имели те же цели.

Американское и британское правительства осознавали, насколько сильным, и отчасти справедливым, было желание этих народов отбросить немцев назад и вернуть их в пределы того, что осталось от Германии. Однако они понимали, какие людские страдания влечет за собой немедленное изгнание стариков и детей, бедняков и богатых, здоровых и больных. Они полагали, что долг каждого гуманного человека — подавлять чувство мести и проявлять сострадание к тем, кто теряет родной дом. Они предвидели, что чем тяжелее будет опыт мигрантов, тем более глубоким у них будет чувство враждебности к государствам на востоке Европы, которые превратили их в изгнанников. И они были обеспокоены тем, какая судьба может ожидать миллионы беженцев в разрушенных зонах оккупации в Германии. Какие существуют возможности их накормить и предоставить медицинскую помощь, где разместить и какую работу предоставить?

По этим причинам американское и британское правительства постарались преобразовать стихийный поток беженцев в упорядоченную миграцию. Русские и поляки ожидали, что союзнический контрольный совет выработает некий план для достижения подобной цели, который будет приемлемым правительствам стран, откуда шел исход людей. Но они обнаружили, что Сталин абсолютно равнодушие к происходящему. Когда Черчилль сказал, что необходимо задуматься о том, куда направятся немцы, первое замечание Сталина было о том, что чехи уже эвакуировали их из Судет в советскую зону оккупации, дав им два часа на сборы. Он считал, что сделать тут ничего нельзя. Черчилль ответил, что, возможно, это и так, но что-то нужно делать с немцами, которых поляки изгнали из той части зоны оккупации, которую ранее выделили русским. Сталин сказал, что они позволили остаться полутора миллионам немцев, пока те не соберут урожай, а затем они тоже уедут, иначе поляки будут мстить им за те беды, что они принесли им на протяжении столетий. Черчилль и поддержавший его Трумэн придерживались мнения, что у поляков нет права изгонять немцев из бывшей зоны советской оккупации в американскую и британскую зоны, где ощущался недостаток продовольствия и топлива.

Вопреки их протестам Сталин был намерен просить министров иностранных дел трех держав принять программу по принудительному возвращению немцев. Было выдвинуто предложение возложить на Контрольный совет обязанность наблюдать за его выполнением. Молотов не отверг идею двойного надзора. По его мнению, все, что мог сделать совет, — это попытаться предотвратить бегство немцев в Германию; он не мог приказывать правительствам Польши, Венгрии и Чехословакии. Сэр Александр Кадоган, который был представителем Великобритании в Потсдаме до приезда Бевина, полагал, что эти правительства можно было бы попросить о сотрудничестве друг с другом в этом вопросе.

Главы правительств вновь обсудили его на заседании 31 августа, и они, наконец, пришли к соглашению о западной границе Польши. Министры иностранных дел представили им свое предложение, в котором, среди других положений, содержался призыв к правительствам Польши, Чехословакии и Венгрии приостановить высылку немцев, пока Контрольный совет не рассмотрит вопрос об их обустройстве. Молотов и Сталин критически отнеслись к этому. Молотов сказал, что эта рекомендация может быть неверно понята. Сталин высказал сомнение в том, что подобное намерение может быть выполнено, так как все три правительства утверждали, что немцы хотят уехать и что они не намерены мешать им в этом. Давайте узнаем, так ли это, возражал Бирнс, просто приняв это решение. Если немцы уезжали по собственной воле, попытка не будет иметь эффекта, но и не повредит. Если, как он утверждал, эти правительства делали невозможным или даже опасным дальнейшее пребывание немцев в их странах, это могло привести к правильному решению вопроса. В конце концов Сталин пожал плечами и сказал, что он готов согласиться, чтобы выяснить, принесет ли такое соглашение пользу. Трумэн выразил ему свою признательность. Возможно, заметил он, документ не изменит в целом ситуацию, но может помочь.

Но прежде, чем Контрольный совет сорганизуется для выполнения этого соглашения, поток беженцев достиг пика. Дороги были забиты днем и ночью бежавшими людьми, искавшими места, где можно было бы передохнуть или остаться, и управления военных зон были принуждены временно позаботиться о нескольких миллионах немцев с востока.

Глава 35

Ретроспективный взгляд на соглашения о Германии

Прежде чем перейти к рассмотрению принятых в Потсдаме решений по другим имевшимся проблемам, необходимо кратко остановиться на нескольких соглашениях, касавшихся Германии. Побуждают нас оглянуться назад те глубокие изменения, которые произошли с того достопамятного времени в отношении Германии к военным союзникам.

Потсдамские соглашения, по своим целям и в реальном их исполнении, не были несправедливыми или жестокими к Германии. Перечислим основные из них. Дать возможность немцам испытать те же лишения и беды, которые они принесли другим народам; лишить всякого влияния тех, кто горячо служил делу нацизма; ослабить индустриальную мощь Германии настолько, чтобы она не смогла вновь развязать войну; запретить в Германии все военные организации; указать политикам страны путь к обретению демократии.

Но, к сожалению, несмотря на то что все эти меры были направлены на изменение ценностей и образа жизни немецкой нации, они игнорировали ее прошлое. Иными словами, какими бы обоснованными ни были подписанные соглашения, как бы ни была сильна власть четырех держав над Германией, провал их политики был вполне предсказуем. Во многом соглашения не были ясны и последовательны.

Пересматривая все, что случилось с тех пор, мы пытаемся понять, какие шаги могли бы обеспечить более прочный мир. Некоторые из них можно перечислить.

1. Даже если бы это могло вызвать полный провал Потсдамской конференции и поляки не уступили бы, следовало отказаться от установления польской администрации в областях за рекой Восточная Нейсе.

2. Период совместной оккупации союзниками Германии следовало сделать более коротким, достаточным для того, чтобы провести в жизнь необходимые меры, такие как разоружение, демонтаж нацистской системы и арест военных преступников.

3. Необходимо было предусмотреть, чтобы, как только эти меры будут выполнены, все иностранные вооруженные силы были бы выведены из Германии и оккупационные зоны, осуществляющие контроль, были бы отменены.

4. Вместо продолжительной оккупации четыре державы должны были, во-первых, выработать правила контроля за тем, как соблюдается запрет вооружения Германии, во-вторых, заключить вместе с другими европейскими странами — членами ООН совместный оборонительный пакт против возможной агрессии Германии и, в-третьих, заставить Германию дать согласие на постоянный нейтралитет.

5. Необходимо было принять другой план репараций. Он должен был включать в себя приобретение отдельных немецких заводов, в которых не было потребности для производства мирной продукции даже во времена процветания. Однако главным источником репараций должно было стать в будущем индустриальное производство Германии, создать которое было возможно в течение нескольких лет.

Такой ретроспективный взгляд на минувшие события и возможность иных путей становления новой Германии помогает нам осознать тот факт, что раздел Германии и все связанные с ним проблемы могли быть предотвращены. Но это соображение скорее относится к области веры, чем к истории. Редко случается так, чтобы нации после столь длительной войны приходили бы к выработке таких соглашений, которые не вызывали конфликтов в будущем. Военные коалиции великих держав быстро распадались. Однако нации для того, чтобы выжить, должны выходить за привычные рамки истории. Они не могут отменить то, что уже было сделано. Но каждый может и должен отныне, словом и делом, компенсировать провал в Потсдаме попытки обратить победу над Германией в надежный мир между народами.

Глава 36

Австрия

Когда главы правительств собрались в Потсдаме, советские власти все еще продолжали блокировать доступ в Вену и препятствовали размещению американского и британского контингентов в их зонах. Генерал Петров, начштаба Конева, советского командующего в Австрии, 16 июля открыто заявил американцам, британцам и заместителю французского командующего (Грюнтеру, Уинертону и Шеррьру), что они должны дождаться ратификации соглашения, обсуждение которого продолжается в Европейской консультативной комиссии. Но он дал согласие на встречу офицеров четырех стран в Вене для обсуждения совместного использования шоссе, железных дорог и аэродромов. Советские официальные лица были рассудительны и любезны. Они помогли прояснить остававшиеся нерешенными вопросы использования аэродромов в Вене, расположенные в секторе оккупационных войск. 19 июля Трумэн дал распоряжение Уайнанту передать официальным лицам в Вене о своем согласии с достигнутым соглашением о зонах, а на следующий день президент подписал все необходимые документы.

Однако Черчилль, или в связи с тем что ему, возможно, вовремя не доложили об этом, или он хотел довести до сведения всех свое мнение о недружелюбном поведении советского правительства, но во время встречи с Трумэном и Сталиным 20 июля раскритиковал сложившуюся в Австрии ситуацию. Два месяца назад, напомнил он, британское правительство «униженно» просило позволить британским офицерам прибыть в Вену, чтобы решить проблему с размещением войск. После множества обращений и переговоров согласие было дано. Но британские войска не были допущены в Вену, и им не позволили занять ту часть Сирии, которая была им предназначена. Советские войска освободили Австрию три-четыре месяца назад. Сколько еще времени придется ждать союзникам, прежде чем они получат те же возможности, что и русские? Их законное требование не затягивать решение было тем более понятным, что им пришлось вернуться в свои зоны оккупации в Германии.

Сталин был невозмутим. Разве вновь прибывшие не могли подождать и занять свои позиции в Австрии и Вене тогда, когда соглашение будет подписано? Теперь, когда это было сделано, перемещение войск могло начаться со дня на день. Он хотел также прокомментировать донесение фельдмаршала Александера, на которое ссылался Черчилль, упрекая советское правительство в сложившейся ситуации. Александер должен был винить себя в тех трудностях, которые возникли при передислокации британских войск в свою зону ответственности. Он действовал так, как будто советские войска находились под его контролем, что породило неприязнь. Черчилль встал на защиту Александера. Он напомнил Сталину, что американское военное командование, направив свои войска в Австрию в свою зону, также было многим недовольно. Трумэн согласился с этим. Однако выяснение отношений завершилось на дружественной ноте.

В последующие дни началась активная передислокация войск в отведенные им зоны. Прибывшие первыми американские и британские официальные лица обнаружили многие тысячи немцев и венгров в своих зонах, особенно в Линце и Зальцбурге, ожидавших своей эвакуации. По этой причине американское и британское командования приостановили отправку своих гарнизонных частей в Вену. Они ожидали окончательного решения своих правительств о поддержке населения в своих секторах. Вначале в столицу все продовольствие поставлялось из Восточной Австрии. Будут ли советские власти изымать все лишнее продовольствие в своей зоне для снабжения Красной армии или для экспорта в Россию и не оставят ничего для западных секторов Вены и Австрии?

Александер был вызван в Потсдам. Когда он вошел в зал заседаний (это было седьмое заседание, состоявшееся 23 июля), Сталин встал и обошел вокруг стола, чтобы пожать ему руку. Александер и Черчилль объяснили, что они не смогут обеспечить продовольствием полмиллиона людей в британском секторе Вены. Трумэн заявил, что у Соединенных Штатов нет достаточно транспортных средств для доставки продовольствия жителям американского сектора, которых насчитывалось около 375 тысяч. Они высказали пожелание, чтобы Россия накормила горожан из своих запасов, как это было и раньше. Сталин высказал сомнение относительно того, что ситуация с продовольствием в Вене была столь тревожной. Он намеревался обговорить ее с маршалом Коневым.

На следующий день он сообщил Черчиллю и Трумэну, что Красная армия была готова ввести карточную систему для всех зон Вены, пока американцы и британцы не приняли свои меры. Первые западные части вошли в Вену спустя несколько дней после окончания Потсдамской конференции.

Контрольный совет начал работать лишь месяц спустя. Русские не торопились отсылать инструкции члену совета маршалу Коневу, который сказался больным. Генерал Марк Кларк, бывший представителем США, находился с миссией доброй воли в Бразилии. Договоренности о снабжении Вены продовольствием все еще не были достигнуты; такое положение сохранилось и тогда, когда Контрольный совет собрался 11 сентября в первый раз в Вене. В конце заседания комитет принял заявление, обращенное к австрийцам, в котором говорилось, что он будет представлять высшую власть в Австрии.

Директивы, подготовленные для Контрольного совета американским и британским правительствами, отвечали намерениям всех членов коалиции. К Австрии было отношение как к освобожденной стране, свободной и независимой в пределах своих прежних границ. С нацистами и имперским наследием Германии должно было быть покончено. Все военные организации распускались. Производство вооружений запрещалось, и все средства его производства подлежали уничтожению или переводились на выпуск мирной продукции. Для выполнения этого решения вводился военный контроль. Была обозначена цель — развивать экономику Австрии, независимую от Германии; способствовать развитию местного самоуправления и формированию свободно выбранного правительства. Как только эти задачи будут реализованы, австрийцам будет предоставлена возможность управлять страной под наблюдением союзников. В области экономики в Австрии поощрялась свобода внутренней торговли и развитие централизованной денежной системы, финансов и транспорта.

Была высказана надежда, что советские члены совета будут руководствоваться теми же целями.

На Потсдамской конференции был поставлен вопрос, должна ли Австрия платить репарации. Американцы и британцы были возмущены действиями русских, которые вывозили из Австрии все виды оборудования и резервных ресурсов на том основании, что все это принадлежало немцам (во многом это было так). Это означало, как они и предполагали, что им придется оказать экономическую и финансовую помощь Австрии, даже в случае прекращения грабежа.

Русские вначале предложили, что австрийцы должны поставить за шестилетний период промышленной продукции стоимостью 250 миллионов долларов; они утверждали, что такое требование вполне выполнимо. Бирнс, поддержанный Кадоганом, отказался от введения любого твердого обязательства и любых поставок, за исключением машинного оборудования в отраслях военного производства, то есть использовавшегося только для выпуска оружия. Молотов разразился тирадой: австрийцы не должны избежать наказания, поскольку они принесли много бед и разрушений русскому народу.

Это было на девятой встрече министров иностранных дел 27 июля, когда велись жаркие дискуссии о немецких репарациях и польских границах. Но в итоге, после того как эти вопросы были решены, Сталин уступил. Сняв с обсуждения советское предложение, он попросил внести в протокол фразу: «Была достигнута договоренность, что от Австрии не должны требовать уплаты репараций». Однако он не хотел, чтобы это решение стало известным. Как объяснял Молотов, его опубликование могло бы связать руки оккупационным властям; было бы наилучшим выходом позволить австрийцам надеяться на снисхождение к ним, чем дать им знать об этом. Вероятно, Сталин имел в виду, что, если австрийцы не узнают об отмене репараций, их будут меньше беспокоить другие требования со стороны русских, как бы они ни назывались.

Частью соглашения было согласие Трумэна и Эттли на передачу Советскому Союзу всех немецких ресурсов, находившихся в советской зоне оккупации Австрии. Возможно, они пошли на это потому, что русские захватили бы их и без разрешения. Советское правительство последовательно проводило свою мысль, что почти все большие заводы в Восточной Австрии были построены немцами или ими владели нацисты и поэтому их конфискация законна.

Обсуждаемые в Потсдаме предложения и планы отражали разницу в отношениях победителей к немцам и австрийцам. Это было видно во всех их действиях.

В Потсдаме скандал, вызванный советским признанием администрации Реннера в качестве временного правительства Австрии, удалось замять. Тщательное рассмотрение его состава и программы имело своим результатом опубликование благожелательного доклада. Члены правительства придерживались умеренных взглядов, а его премьер-министр находился в дружественном союзе с различными австрийскими политическими группировками, не имевшими связей с коммунистами. В американском информационном бюллетене, с которым ознакомились делегаты в Потсдаме, было зафиксировано: «В отношении самих людей и в отношении представительства всех политических сил правительство Реннера — наилучшее коалиционное правительство, какое только возможно в настоящее время». Было признано разумным «поспешить с его признанием и одновременно пойти навстречу требованиям, касавшимся зон оккупации и органов контроля». Когда это было сделано, прозвучало предложение, что союзники должны побудить правительство Реннера провести «под соответствующим контролем» выборы в конституционную ассамблею. Официально британцы поддержали этот политический курс, хотя и не сразу.

23 июля после дружелюбного обмена мнениями о причинах, почему западные силы все еще не допущены в свои зоны и в Вену, Сталин призвал американцев и британцев позволить правительству Реннера осуществлять свою власть в их зонах. Он предположил, что это могло помочь в доставке продовольствия. Трумэн и Черчилль сохраняли осмотрительность. Но после того, как Сталин на следующий день сказал, что русские предложат продовольственные пайки для всех зон в Вене, они оба обещали рассмотреть этот шаг, как только их гарнизоны окажутся в столице. В принципе, заявили они, это возможно. Это было внесено в протокол и сформулировано так: «Конференция рассмотрела предложение советского правительства по расширению властных полномочий временного австрийского правительства на всю Австрию. Правительства трех стран согласились рассмотреть этот вопрос после вступления британских и американских вооруженных сил в Вену».

В качестве постскриптума можно констатировать, что правительство Реннера смогло установить добрые взаимоотношения со всеми членами союзнического контрольного совета и доказало свою эффективность как в проведении своей политической линии, так и в руководстве народом Австрии на его пути к мирному существованию. В октябре, после поддержанных западными союзниками перемен, Контрольный совет провозгласил, что власть правительства Реннера распространяется на всю Австрию. Чтобы получить еще большее признание Запада, правительство провело выборы до конца года. Оно снискало всеобщее уважение тем, что обеспечило полную их законность и свободу. Коммунисты получили очень небольшое число голосов (5,42 процента). Возможно, именно поэтому советское правительство не попыталось сместить правительство Реннера и поставить другое, ориентированное на Москву.

Все четыре союзника признали законно избранное в начале 1946 г. Временное правительство. При этом удалось избежать длительных ожесточенных споров, какие имели место в деле признания правительства в Польше и в других малых странах-союзниках. Австрия была единственной страной в Центральной Европе, из-за которой не возникло противостояния между западными союзниками и Советским Союзом. Вероятно, это стало возможным благодаря усилиям мировой дипломатии.

Глава 37

Югославия и Греция

Даже если трения в отношениях с Югославией и вопрос о ее будущем продолжали осложнять отношения между союзниками, все равно ей было уделено слишком незначительное внимание. Черчилль и Трумэн постарались привлечь Сталина к своим попыткам повлиять на Тито. Они не ослабляли свое давление на югославского лидера, чтобы тот исполнил предварительные договоренности. Имелись в виду его соглашения с Александером о разделе и контроле над итальянской провинцией Венеция-Джулия (включая Триест и полуостров Истрия) и Субашичем (последним премьер-министром королевского югославского правительства в изгнании) о представительстве различных политических партий в своем правительстве, создаваемом на основе принципа представительной демократии по западноевропейскому образцу. Прежде чем мы познакомимся с тем, что было достигнуто в этом отношении в Потсдаме, нам следует вернуться немного назад.

Вспомним, что в конце мая контуры соглашения между западными союзниками и Тито о разделе Венеции-Джулии на отдельные зоны контроля начали вырисовываться, но оно так и не было достигнуто.

31 мая, когда Хопкинс был все еще в Москве, Трумэн сообщил Сталину о том, как складывалась ситуация. По его словам, Тито пытался навязать свои условия при заключении предложенного соглашения. Главнокомандующий войсками в Средиземноморье (Александер) имел все прерогативы для выполнения задачи и защищал интересы всех заинтересованных сторон. За ним было последнее слово, каким образом передать всю власть гражданской администрации на данной территории и какое число югославских войск могло остаться. Черчилль известил Сталина, что он согласен с этим.

Сразу же вслед за этими посланиями Сталину американский и британский послы вручили Тито ноту, в которой объяснялось отношение их правительств и содержался текст соглашения, который они были готовы принять. После недели переговоров между генералом Морганом, представителем Александера, и югославскими военными представителями появилось соглашение. Одобренное Объединенным комитетом начальников штабов, оно было подписано 9 июня послами и югославским министром иностранных дел. Поскольку почти все районы Венеции-Джулии с преобладающим итальянским населением ушли из-под власти Тито, предполагалось, что итальянцы не будут протестовать.

Провинция была разделена на две временно оккупированные зоны по так называемой линии Моргана. Область к западу от линии — Зона А, которая включала Триест и через которую проходили железные и шоссейные дороги в Австрию через населенные пункты Гориция, Капоретто и Тарвизио, а также Пула (на полуострове Истрия), должна была находиться под управлением Верховного главнокомандующего союзных сил. Численность югославских вооруженных сил в этой области ограничивалась двумя тысячами человек, которые подчинялись союзному командованию; все остальные части должны были быть выведены. Было предусмотрено, что, пока область находится под управлением военного правительства союзников на оккупированных территориях, «оно готово сотрудничать с любой уже образованной югославской гражданской администрацией, которая, по мнению Верховного главнокомандующего союзных сил, работает успешно. Военное правительство союзников тем не менее имеет право ставить представителей гражданской власти, которые, как они считают, наилучшим образом справляются со своими обязанностями, в любом месте и менять административный персонал по своему личному усмотрению». Область к востоку от линии, Зона В, была оставлена под югославским контролем.

По общепринятой форме была написана последняя статья. «Это соглашение ни в коей мере не влияет на окончательное решение вопроса принадлежности Венеции-Джулии к западу от разделительной линии. Равным образом, военная оккупация и югославская администрация отдельных районов Венеции-Джулии к востоку от этой же линии также не влияет на окончательное решение о принадлежности этой области».

Это соглашение, оказалось, не было ни полным, ни окончательным. Не прошло и полмесяца, как начались конфликты. Американцы и британцы были возмущены изъятием югославами собственности у итальянцев в Зоне В, что подрывало соглашение. Югославы отвергали все обвинения на том основании, что Белградское соглашение не запрещало захват «военных трофеев», то есть заводов, которыми владели или управляли «фашисты». С другой стороны разделительной линии военное правительство союзников считало, что оно не вправе вмешиваться в действия местных властей и судов, которые югославы создали в области, где существовала более старая и совершенно иная итальянская административная система. Не было признано возможным существование двойной системы управления, позволяя югославской административной системе работать в коммунах со словенским большинством и в коммунах с преобладающим итальянским населением с префектурным управлением. Военное правительство союзников попыталось вытеснить организации, спонсируемые югославами. Тито посчитал это явным нарушением. Американское и британское правительства предупредили его (15 июня) о серьезных последствиях.

Генерал Морган, начальник штаба, руководствовавшийся приказами Александера, намеревался убрать из первого соглашения все острые углы, приняв дополнение к нему, подписанное 20 июня в Монфальконе. Но многое осталось неизменным. Самым острым был вопрос, будет ли вытеснена местная югославская администрация из зоны, подчинявшейся распоряжениям военного правительства, и заменена итальянской администрацией.

Сталин 21 июня, находясь под впечатлением, что переговоры все еще находятся в тупике, поддержал точку зрения Тито в послании, направленном Трумэну и Черчиллю. Он объяснил причину возникших осложнений отказом союзного командования идти навстречу самым простым просьбам Югославии, которой, продолжал Сталин, надо было отдать должное за освобождение области от немецких захватчиков, тем более что в ней югославское население преобладало. Он заявил, что не намерен и дальше смотреть, как усложняется ситуация, но должен прямо сказать Александеру, что его высокомерное обращение с югославами недопустимо. Как и допущенное им неосмотрительное сравнение Тито с Гитлером и Муссолини, которое было несправедливым и оскорбительным для Югославии. Послание, однако, завершалось в спокойном тоне, выражавшем надежду, что будут уважаться законные требования югославского народа, тем более что по основным вопросам они значительно продвинулись на пути взаимопонимания с союзниками.

Ответ Черчилля (датированный 24 июня) игнорировал жалобы. Он выразил надежду, что теперь, когда проблема «удачно разрешилась» в Белграде (Монфальконе), они могли бы, в случае необходимости, обсудить сложившуюся ситуацию во время встречи в Берлине. Он добавил, что, хотя не был знаком с содержанием заявления Александера до того, как оно было опубликовано, мог заверить Сталина в том, что Александер полностью расположен как к России, так и к маршалу Тито и что он уверен, что маршал Толбухин подтвердит это мнение.

Трумэн, который был в Олимпии, штат Вашингтон, был информирован о заключенном соглашении; видимо, оно объясняло его сдержанный ответ Сталину. В нем утверждалось, что законным интересам югославского и итальянского населения было проявлено должное внимание. Повторялось основное положение, что командование союзников должно иметь в своей зоне соответствующие властные полномочия для обеспечения интересов всех заинтересованных лиц. В этой связи Трумэн указывал, что не было никакого вмешательства в деятельность югославского командующего в его регионе к востоку от линии Моргана. Обращаясь к «фундаментальному принципу» соглашения от 9 июня, что не разрешается предпринимать никакие действия, касающиеся определения окончательной принадлежности этой области, президент сказал, что у него такое впечатление, что югославское правительство не довело до сведения местных командиров полный смысл соглашения. Но, придерживаясь мнения, что Тито был свободен в своих действиях, Трумэн и Черчилль заметили, что в Потсдаме у них будет очередной шанс обговорить дальнейшие аспекты соглашения, которые, как полагал Сталин, должны были быть рассмотрены.

Сталин был краток, он сказал, что требуется прояснить некоторые пункты соглашения и что он готов обсудить их на возможной ближайшей встрече.

До того как отправиться в Потсдам, Черчилль и Трумэн снова связались с Александером и итальянским правительством. Александер доложил, что югославы все еще являются источником беспокойства и занимаются дискредитацией администрации союзников в своей зоне, устраивая забастовки, такие как та, какой сейчас охвачен Триест. Итальянское правительство обеспокоено в большей степени тем, что югославы в части Венеции-Джулии, находящейся под их контролем, конфискуют итальянскую собственность, грубо ведут себя с итальянцами и мобилизуют их в югославскую армию.

Тито и Субашич отправили послания Трумэну и Черчиллю, когда те находились в Потсдаме, в которых они снова обвиняли военное правительство в восстановлении фашистских законов и администраторов. Они призвали обратиться к помощи «демократических институтов», которые югославы установили в Югославии. И потребовали скорейшего проведения выборов местных правительств во всех частях Венеции-Джулии, находящихся под управлением военного правительства. Однако главы правительств трех стран высказали суждение, что, хотя проблемы очевидны, настоящая опасность уже миновала. В любом случае они решили дать возможность дипломатам обсудить ситуацию.

Но они все же уделили некоторое время обсуждению состава и будущей программы югославского правительства. Утвердится ли в стране диктатура, при которой только сторонники Тито будут иметь власть, или установится представительная демократия, когда представители различных политических партий будут соревноваться за место в парламенте и свободно отстаивать свою политическую линию?

И снова нам следует оглянуться назад. Тито продолжал игнорировать совет, который ему дали в Ялте главы правительств. Различным народам Югославии не была предоставлена возможность выбрать свою форму правления и избирать своих правителей. Народный фронт Югославии (в него входили партии, поддерживавшие Тито, его идеи и его действия) жестко контролировал всю исполнительную власть; в не меньшей степени подобное можно было сказать и о законодательной власти. Во всех образованных шести «федеральных» республиках во главе власти были поставлены друзья Тито, не принимая во внимание мнение народа. Политическая полиция подавляла все проявления оппозиции. Политические комитеты действовали как суды и устанавливали свои законы. Тем, кто не принадлежал к привилегированным слоям населения, выдавались уменьшенные продовольственные пайки. Промышленность была быстро национализирована, а вся внешняя торговля поставлена под контроль правительства.

Несмотря на заманчивые предложения Тито, Субашич и другие политические лидеры воздерживались от сотрудничества с ним. Они рассчитывали на внешнюю поддержку их сопротивления и продолжавшейся борьбы за открытую и свободную политическую систему. Американское и британское правительства, которых возмущало наглое стремление Тито удержать под своей властью всю Венецию-Джулию, приняли решение перестать проводить дружественную политику в отношении его режима и прекратить оказывать ему экономическую поддержку, пока он не изменит свой политический курс. Примечательно, что они, по-видимому, надеялись, что они смогут привлечь Сталина на свою сторону, когда он находился в Потсдаме, в их выступлении против Тито. Они намеревались довести до его сведения, что крайне важно провести действительно свободные и демократические выборы в стране с целью создания в дальнейшем конституционного правительства.

В Потсдаме Трумэн обсудил с Черчиллем неожиданно возникшую проблему. Судя по действиям премьер-министра, он не рассчитывал на быстрый успех. Во время обеда 18 июня со Сталиным он вновь коснулся проблем в отношениях его правительства с Тито. Ссылаясь на достигнутую в конце 1944 г. договоренность со Сталиным о равных возможностях влияния на Югославию, Черчилль высказал сожаление, что Британия так и не воспользовалась ими.

На следующий день премьер-министр заявил, во-первых, что принципиальные положения соглашения Тито с Субашичем не были осуществлены на практике, и, во-вторых, было принято совместное заявление, в котором они напоминали, что их признание югославского руководства основывалось на их уверенности в эффективности соглашения и его возможном осуществлении на практике в ближайшее время.

Сталин полагал, что они смогут обсуждать вопрос только в присутствии югославов, иначе это не приведет ни к каким результатам. Он задавал вопрос: почему бы не пригласить представителей югославского правительства в Потсдам? Черчилль спросил, кого имел в виду Сталин — Тито или Субашича. Сталин ответил, что они могут обратиться к любому из них. Таким образом, они смогли бы выяснить, был ли прав Черчилль, что между югославами существовали большие расхождения. Югославское правительство нельзя было осуждать, пока его мнение не было выслушано. Черчилль согласился, что это была неплохая идея. Однако Трумэн возражал. Цитируют его высказывание, что он был в Потсдаме «в качестве представителя Соединенных Штатов для обсуждения мировых проблем. Он не хотел бы выступать в роли судьи при решении вопросов, которые могли быть урегулированы в ООН. Если мы согласимся с этим, то мы будем обязаны решать каждую политическую проблему, выслушивать целый ряд политических деятелей, начиная с де Голля и Франко и заканчивая всеми остальными. Он не хотел терять время, выслушивая претензии, но желал решать проблемы, ради которых главы трех правительств приехали сюда. Если они не смогут добиться этого, то зря потеряют время». После этого Сталин, который незадолго до этого доказывал, что они ничего не могут предпринять, пока не удастся выслушать югославов, теперь искренне согласился, что выслушивать их не было причин. Он заметил, что высказывание Трумэна было «правильным». Черчилль был ошеломлен. Сталин предложил перейти к другому вопросу, стоявшему на повестке дня.

Перед самым завершением конференции государственный секретарь получил сообщение из американского посольства в Белграде, что три основных оппозиционных политических лидера, одним из которых был Субашич, выступили с предложением принять новый закон, предусматривающий создание ассамблеи, обладающей законодательными правами, и требованием проведения свободных выборов. Но они понимали, что им не удастся добиться значительных перемен без поддержки Запада. Это был последний шанс великих держав поддержать те принципы, за которые сражались эти люди. Но было уже слишком поздно приглашать югославов в Потсдам. И не было причины верить, что Сталин передумал и готов поддержать любое заявление, требовавшее реформы правительства, пока югославы не получат той же возможности для себя действовать по собственной инициативе, что и поляки. Однако новых инициатив выдвинуто не было.

Обсуждение ситуации в Югославии было тем более актуальным, когда в передачах югославского радио и в югославских газетах звучали обвинения греческого правительства в преследованиях славянского меньшинства в греческой Македонии и провоцировании приграничных конфликтов. Некоторые средства массовой информации даже выступали с прямыми обвинениями правительственных кругов Греции в намерении вторгнуться на территорию Югославии и попытке убедить Британию в необходимости оккупировать Южную Албанию. Греческое правительство отвергало эти голословные утверждения и, в свою очередь, обвиняло Тито в засылке вооруженных банд на территорию Греции и в провоцировании беспорядков в каких только возможно местах.

Советская делегация в Потсдаме выдвинула два предложения, которые были своего рода предупреждением для Греции. Британская делегация подготовила свои предложения, которые также были предупреждением для Югославии и осуждали ее действия.

Было очевидно, что ни одно из предложений не могло получить всеобщую поддержку. Так, когда на одном из последних заседаний конференции Бевин предложил отказаться от них, Сталин быстро сказал: «Да», а Трумэн: «Я удовлетворен».

Русская поддержка до Потсдама шумной кампании в югославской прессе и на радио о якобы враждебных намерениях греков разворачивалась параллельно с появлением в советской прессе и на радио множественных комментариев о существующем в Греции правительстве. Его обвиняли, совместно с британцами, в силовом подавлении всех демократических элементов, правосудия и гражданских свобод греческого народа. Подобные заявления были обычными контратаками на западные обвинения недавно образованных режимов в Центральной и Юго-Восточной Европе, ставших советскими сателлитами.

В комментариях был элемент правды; греческие власти жестоко расправлялись со своими революционно настроенными оппонентами и пытались уничтожить их вождей. Однако предпринимались меры, которые могли помочь греческому народу свободно и без страха выразить свою политическую волю. Рассматривались планы выборов в конституционную ассамблею и проведение плебисцита, призванного решить, останется ли в стране монархия.

Американское правительство, не желая вмешиваться в греческую политическую борьбу, оставило на усмотрение Британии, нести ли ей ответственность за интервенцию и поддерживать консервативную коалицию, которой она помогла прийти к власти. Но в июне недовольство все же прорвалось. Как можно игнорировать заявления не только диссидентов в Греции и в советских кругах, но и более беспристрастных свидетелей, что выборы в Греции будут контролироваться греческим правительством, в то время как еще только предпринимаются попытки обеспечить свободные и справедливые выборы в Польше, Югославии и некоторых других странах Европы? Британское правительство в середине июня заявило, что оно предпримет активные усилия для обеспечения свободного политического волеизъявления греков.

4 июля перед самым отъездом из Потсдама Бирнс подписал меморандум, адресованный президенту, который стал результатом переговоров между Государственным департаментом и британским Форин Офис. В нем содержались следующие рекомендации американскому и британскому правительствам. Совместно обратиться к греческому правительству с заявлением, что они готовы участвовать в качестве наблюдателей на намечаемых в Греции выборах и что они предполагают, что греческое правительство будет намерено просить три державы, участвовавшие в ялтинской встрече (возможно, и Францию), сделать то же самое. Бирнс объяснил, что, по его мнению, необходимо обратиться в военное министерство США с просьбой выделить 500 квалифицированных военнослужащих для выполнения этой задачи. Он также полагал, что кто-то, но не американский посол в Афинах, должен был возглавить группу наблюдателей, чтобы не дискредитировать его статус (предположительно, чтобы избежать его втягивания в полемику между греками). Трумэн немедленно поддержал эту программу.

Британскому правительству было предложено поступить таким же образом. Но в заявлении, которое Государственный департамент передал 5 июля в посольство Великобритании, содержался один дополнительный пункт. Греческому правительству было рекомендовано, чтобы выборы в конституционную ассамблею предшествовали проведению плебисцита о судьбе монархии. Он вполне мог быть отложен на полгода после того, как избранное правительство начнет выполнять свои обязанности. Но министерство иностранных дел Великобритании в данном случае возражало против этого. Это предложение, что подчеркивалось особо, противоречит повестке дня, на которую дали согласие греческие фракции, и оно во многом спорно. Тем самым вопрос, что проводить раньше — выборы или плебисцит, нужно предоставить решить грекам. Американское правительство согласилось убрать из заявления спорный пункт.

Послы США и Великобритании одновременно 13 июля представились премьер-министру Греции адмиралу Вульгарису. Он согласился без всяких возражений на присутствие советского представителя в группе наблюдателей. Британское министерство иностранных дел сразу же выслало официальные приглашения советскому и французскому правительствам присоединиться к наблюдателям на греческих выборах. Вопрос о времени проведения плебисцита не поднимался, было только заявлено, что наблюдатели будут следить за ходом «будущего плебисцита и выборов в Греции». Копии текста были переданы в Государственный департамент и 15 июля — группе американских представителей в Потсдаме.

Трумэн представил Сталину свой план реформирования Греции как пример реализации на практике ялтинской Декларации об освобожденной Европе. На первом заседании глав правительств 17 июля было заявлено, что «правительства трех держав должны обсудить, как лучше помочь временным правительствам в проведении свободных и беспрепятственных выборов. Такая помощь требуется немедленно Греции и, несомненно, со временем, потребуется в Румынии, Болгарии и, возможно, в других странах».

На следующий день Черчилль в беседе со Сталиным выразился более лаконично. В связи с тем что в Греции должны были пройти свободные выборы и плебисцит, он прямо сказал Сталину, что «великие державы должны послать своих наблюдателей в Афины». Сталин ответил, что это будет выражением неверия в честность греческого народа.

Комментарий в письменной форме, представленный Молотовым несколько дней спустя (20 июля) на встрече министров иностранных дел, был выдержан в воинственном духе. В отношении Греции говорилось: «Однако есть одна страна — и это Греция, — в которой до сих пор не установлен должный порядок, где презирается закон, где терроризм направлен против демократических элементов, на которых легла основная тяжесть борьбы против немецких захватчиков за освобождение Греции… В соответствии с вышесказанным советское правительство считает необходимым рекомендовать регенту Греции [архиепископу Греции Дамаскину] принять неотлагательные меры для образования демократического правительства». В ходе открывшейся затем откровенной дискуссии Иден назвал советское предложение для Греции «пародией на реальность». Он подчеркнул, что представители всей мировой прессы отправятся в Грецию для освещения происходящих там событий и что греческое правительство обязалось провести свободные выборы для всех партий и пригласило наблюдателей из разных стран. Нет необходимости говорить, что Молотов только повторил свои угрозы. Не заставило его замолчать и заявление Бирнса, что на американское правительство произвели впечатление действия греческого правительства, обратившегося ко всем им, как к советскому правительству, так и американскому, британскому и французскому, с просьбой прислать наблюдателей на выборы.

Более поздние бесплодные дискуссии привели к печальному заключению: так как у вышеназванных стран не может быть общего мнения, они должны воздержаться от совместных заявлений в отношении Греции и предпринимаемых греческим правительством политических шагов. Это давало возможность британскому и американскому правительствам действовать так, как они считали нужным. Но иная точка зрения советского правительства была еще одним знаком, что военные союзники уже не смогут проводить общую политику в странах Юго-Восточной Европы. Не смогут они, как об этом будет рассказано позже, и выступить единым фронтом в их взаимоотношениях с Турцией. В этом вопросе их мнения в Потсдаме разошлись.

Глава 38

Турция и черноморские проливы

Сталин смог подтвердить свое право воспользоваться всеми выгодами от соглашения, заключенного с Гитлером в 1939 г. Но одним из примечательных фактов в работе советской дипломатии во время Потсдамской конференции была попытка получить также для себя и те преимущества, которые Гитлер предоставить отказался.

Во время визита Черчилля в Москву в октябре 1944 г. Сталин сообщил ему, что он хотел бы пересмотреть Конвенцию Монтрё, которая регулировала прохождение морских судов через проливы Босфор и Дарданеллы (из Черного моря в Средиземное). Сталин полагал, что русские военные корабли должны иметь право прохода в любое время. Черчилль, в доказательство того, что британское правительство уже больше не намерено препятствовать русскому флоту заходить в любые моря мира, сказал, что, в принципе, он не против пересмотра конвенции.

Сталин вернулся к этому вопросу в Ялте. Он вновь заметил, что было бы справедливым решением провести ревизию конвенции, так как Россия не будет больше терпеть тот факт, что Турция «держит руки на горле России». Что можно было бы предпринять, чтобы не задеть законные интересы Турции? Он предложил, чтобы министры иностранных дел (Великобритании, России и США) рассмотрели эту проблему на их первой встрече. Черчилль поддержал эту инициативу. Он согласился с тем, что использование Россией узкого выхода из Черного моря, на берегах которого лежат ее земли, не должно зависеть от воли Турции. Он был бы рад, если бы Иден провел переговоры со своими коллегами. Но он также считал, что турок следовало бы поставить в известность, что вопрос о проливах уже обсуждается; и если конвенция будет пересмотрена, то Турции должны будут предоставить гарантии ее независимости и единства. Казалось, Сталин был доволен этим ответом. Единственным комментарием Рузвельта было пожелание, чтобы национальные границы не защищали силой оружия, чтобы они были открыты, примером чего служила американо-канадская граница.

После Ялты Турция отказалась от нейтралитета и объявила войну Германии и Японии, таким образом став союзником. Тем не менее советское правительство захотело большего: ни много ни мало, но господства над проливами. Это стало ясно, когда в июне турецкое правительство попыталось принять участие в обсуждении нового договора вместо старого, который советское правительство денонсировало в марте. Молотов, который только что вернулся в Москву из Сан-Франциско, сказал турецкому послу, что прежде, чем подписать новое соглашение, следует обсудить различные «важные вопросы».

Советская цена за договор, как сообщили первыми своим правительствам посольства США и Великобритании в Анкаре, основывалась на трех условиях. Первым требованием было возвращение России тех областей, которые были уступлены Турции в 1921 г. Эта уступка, заметил Молотов, имела место, когда русские были слабы, а теперь они обрели силу. До тех пор пока не будет восстановлена историческая справедливость, советское правительство не было намерено обсуждать новый договор; но, как было заявлено, оно брало на себя обязательство уважать, а возможно, и защищать территориальную целостность Турции. Молотов, как об этом стало известно позднее, не назвал конкретно те территории, на которые претендовала советская сторона. Но из его слов турецкое правительство в Анкаре сделало вывод, что Советский Союз, во-первых, хотел возвращения вилайета Карс, с Ардаганом включительно. Во-вторых, русские настаивали на предварительном соглашении между двумя правительствами, которое предусматривало изменение Конвенции Монтрё. Молотов подчеркнул, что в случае выполнения его основных положений Турция могла решить судьбу 200 миллионов русских. И в-третьих, требовали разрешить размещение советских военных баз на турецкой территории вблизи Босфора. Следует заметить, что это было одно из условий, которое Молотов выдвинул еще 25 ноября 1940 г.; оно содержалось в ответе, переданном через Шуленбурга, немецкого посла в Москве, на предложение Гитлера, что Советский Союз мог бы присоединиться к странам оси и договориться с Германией о разделе сфер влияния. Теперь, спустя время, Молотов объяснял советское предложение тем, что опыт войны показал, что сама по себе Турция не имеет достаточно сил и средств для защиты проливов. Во время беседы у турецкого посла сложилось впечатление, что Молотов неявно намекал, что, если Турция откажется от союза с Великобританией, советское правительство не будет проявлять настойчивость в достижении всех трех условий.

Ответ турецкого правительства (22 июня) был категоричен. Оно заявило, что не намерено ни в малейшей степени рассматривать вопрос об уступке территорий и учреждении русских военных баз в проливах и что в принятии решения о пересмотре Конвенции Монтрё должны принимать участие и многие другие страны.

Посольство Великобритании в Вашингтоне проинформировало Государственный департамент, что, в соответствии с англо-турецким договором о взаимопомощи 1939 г., британское правительство намерено поддержать Турцию, тем более что советские условия выходят за рамки тех договоренностей, какие Сталин предлагал в Ялте. Политики задавали вопрос, уведомит ли Москву американское правительство совместно с британским, что и другие страны, не только Россия и Турция, имеют свои интересы по всем трем пунктам советского плана? Необходимо было напомнить, по мысли британского правительства, что все территориальные споры должны решаться только законным путем, а не с помощью силы, запугивания и шантажа. Грю попросил предоставить ему время на размышление. В любом случае, сказал он британскому послу, желательно отложить решение до окончания конференции в Сан-Франциско (23 июня, как ожидалось). Еще останется достаточно времени до начала Потсдамской конференции.

В то время как американское правительство заняло выжидательную позицию, Молотов вновь поговорил с послом Турции в Москве, не пытаясь «надавить». Не думает ли турецкое правительство, что ситуация далека от разрешения, и «не могли бы мы попытаться добиться полезного результата при обсуждении упомянутых пунктов»? Но, к сожалению, он привел пример с Польшей. После Первой мировой войны эта страна также, заметил он откровенно, добилась «несправедливого» договора с Советским Союзом, однако недавно загладила эту несправедливость и заложила основы долговременной дружбы между двумя странами.

Опасения турецкого правительства не смогла развеять поступившая от посла информация о его второй беседе. Он сообщал о заявлении Молотова, что советское правительство собиралось также задать некоторые вопросы о взаимоотношениях Турции с Балканскими странами. Однако две недели спустя турецкое Министерство иностранных дел представило новую версию советских планов. Американскому послу было сообщено, что Молотов не делал подобного заявления, произошедшая ошибка была следствием неисправного кабеля, по которому передавалась информация.

Тем временем турецкое правительство сделало запрос американскому правительству, каково его отношение к советским намерениям. Государственный департамент заявил, что ситуация не требует прямого вмешательства. Советское правительство, по его мнению, еще не угрожало Турции и не заставляло ее пойти навстречу его пожеланиям. Поэтому ответ Вашингтона Анкаре рассматривался как жест примирения. Было сказано, что предварительные турецко-советские переговоры проходили, как всем казалось, в дружественной атмосфере и на горизонте не наблюдалось никаких грозовых туч. Почему бы в таком случае не продолжить переговоры, уважая мнение оппонента?

Турецкое правительство не знало, как реагировать на этот совет. Как следовало понимать утверждение, что оно должно уважать мнение советской стороны? Оно рассматривало предложения советского правительства как реализацию части его общего плана. А именно: распространить свое влияние и контроль на всем пространстве от Кавказа и далее через Турцию до Искендеруна и Средиземного моря и через Иран и Ирак — до Персидского залива. И в дальнейшем закрыть проливы, ведущие в Черное море, для всех стран, которые не находятся в орбите его влияния. Министр иностранных дел Сумер высказал надежду, что после обсуждения вопроса на предстоящей конференции американское правительство «займет твердую позицию поддержки равного суверенитета и независимости для всех стран».

Подобный ответ Грю дал на британское предложение. Но английское министерство иностранных дел сочло политику выжидания опасной. Бездействие будет понято как безразличие. Американское правительство сохраняло сдержанность перед лицом турецких предупреждений о зловещих советских намерениях. Оно внимательно следило за идеологизированными статьями в советской прессе, такими как статья о годовщине «славной победы» русских над турецким флотом в 1770 г., и за сообщениями в турецкой прессе, например, о поездке президента Инону и турецкого начальника штаба с целью инспекции турецкой обороны во Фракии.

Политика США в Потсдаме, как считали официальные лица, писавшие указания для американской делегации, должна была быть позитивной, но осмотрительной. Необходимо было дать понять, что американское правительство будет против любых угроз независимости и целостности Турции. Однако было бы желательным воздерживаться от прямого заявления о своей поддержке, в отличие от британских официальных лиц, турецкого правительства; подобные действия Москва сочла бы провокационными. Американские дипломаты должны были держаться отстраненно, не поддерживая открыто советскую и британскую политику, пока она проводилась в соответствии с принципами ООН. Таким образом, продолжая сотрудничество со всеми, США могли бы стать лидером, если бы в мире разразился очередной кризис.

В Потсдаме Черчилль не стал ждать, пока актуальный вопрос окажется на повестке дня. Он высказал свое мнение Сталину о советских требованиях к Турции во время официального обеда, состоявшегося 18 июля. Он повторил то, что уже говорил Сталину во время переговоров в Москве. Что он будет приветствовать Россию как великую морскую державу и что он желал бы видеть, как советские корабли бороздят воды мировых океанов. Россия, сорвалось у него с языка, подобна гиганту, который не мог вздохнуть полной грудью через свои узкие ноздри — проливы на Балтике и в Черном море. Но на Черном море были и турки! У них вызывали беспокойство как те условия, которые выдвинуло русское правительство при заключении нового договора, так и сообщения о концентрации советских войск в Болгарии, вблизи турецкой границы. Сталин отрицал, что Турции предъявлялись угрожающие требования. Он заявил, что, если Турция не собирается заключать договор о союзе, при котором советское правительство становится гарантом ее безопасности и нерушимости ее границ, русские не будут требовать возвращения Карса и Ардагана. И если турки заявили, что они не будут рассматривать ни территориальные вопросы, ни возможности пересмотра Конвенции Монтрё, советское правительство не будет поднимать вопрос о союзном договоре.

Советское правительство, несмотря на свое намерение вести переговоры только и непосредственно с турецким правительством, все же решило открыто заявить о тех изменениях в контроле над черноморскими проливами, которые оно желало осуществить. На заседании 22 июля Сталин попросил одобрить три предложения. Во-первых, действие Конвенции Монтрё, как не отвечающей современным условиям, должно быть прекращено. Во-вторых, управление проливами — единственным морским выходом из Черного моря — должно находиться в ведении Турции и Советского Союза, как наиболее заинтересованных в этом государств. И в-третьих, новые договоренности должны предусматривать необходимость размещения военных баз в проливах для защиты от любого врага держав Черного моря.

Это привело к короткой, но ожесточенной стычке между Черчиллем и русскими, за которой молчаливо наблюдал Трумэн. Черчилль заявил, что он твердо убежден в том, что Конвенция Монтрё может быть изменена только после совместного обсуждения заинтересованных сторон (за исключением Японии). Все страны, а не только Турция и Советский Союз, должны решать будущую судьбу проливов. И, добавил он, решение вопроса между Советским Союзом и Турцией может быть найдено только в процессе мирных переговоров.

Он еще раз вернулся к рассмотрению причин обеспокоенности турецкого правительства вопросом целостности своей страны и защиты Стамбула в условиях, когда советское правительство делало пугающие предложения, а в советской прессе и на радио сообщали о сосредоточении болгарских и советских войск в Болгарии, вблизи турецкой границы.

Молотов не принес извинений за советские намерения захватить часть территории Турции. По его мнению, те области, о передаче которых просил Советский Союз, были в 1921 г. «отторгнуты от советской Армении и советской Грузии». Однако, добавил он, если турки решат, что они не будут продолжать обсуждение союза и вопроса территорий, советское правительство готово заключить соглашение о проливах с другими странами Черного моря.

Черчилль повторил, что, хотя он и готов приветствовать соглашение о свободном передвижении в Черное море и из него русских судов, гражданских и военных, он не чувствует себя обязанным принять новые советские предложения и уверен, что такое же мнение имеет турецкое правительство.

Трумэн прекратил этот спор, сказав, что он еще не сформировал свою точку зрения и поэтому хотел бы отложить решение вопроса. Объединенный комитет начальников штабов советовал ему определиться с этим до того, как вопрос о проливах будет вынесен на обсуждение вместе с другими территориальными вопросами на будущей мирной конференции. Если он не сделает этого, то американское правительство, вероятно, должно согласиться на пересмотр Конвенции Монтрё с целью дать возможность всем странам свободного прохода через проливы; это предлагал Государственный департамент. Это способствовало бы демилитаризации проливов, воспрепятствовало бы размещению военных баз других стран, кроме Турции, и обеспечило бы прямой или косвенный военный контроль над проливами.

В связи с заключением нового соглашения о черноморских проливах президент попытался добиться одобрения своего важного плана — использования других международных водных путей, в частности по Дунаю и Рейну. Государственный департамент и Объединенный комитет начальников штабов поддержали его в этом начинании.

Трумэн предпринял попытку заявить об этом на седьмом заседании конференции 23 июля после того, как выслушал речи Черчилля и Сталина, которые объяснили, что конкретно Россия просила у Турции. На этот раз Сталин попытался убедить аудиторию, что советские намерения были мирными, а требования обоснованными. Он отрицал, что у турок есть хоть какая-то причина подозревать русских в том, что они хотят запугать их и заставить на все согласиться. В Болгарии, уверял он, было сосредоточено меньше русских войск, чем британских в Греции. Советская просьба о передаче Карса и Ардагана была оправданной, если Турция просила гарантий соблюдения договора. Но, так или иначе, союз между ними был заключен. Существовавшие правила прохода судов через проливы были невыгодны для Советского Союза, так как турецкое правительство имело право, согласно Конвенции Монтрё, запрещать проход советских судов в Черное море не только когда Турция находилась в состоянии войны, но даже при угрозе ее возникновения. Все это выглядело неестественно. Только представьте, продолжил Сталин, «какое волнение поднялось бы в Англии, если бы подобный режим существовал в Гибралтаре или на Суэцком канале, и как бы реагировали Соединенные Штаты, если те же самые правила применялись бы к Панамскому каналу». Советские суда должны были проходить через черноморские проливы беспрепятственно; и если Турция была слишком слаба, чтобы обеспечить это при всех обстоятельствах, то Советский Союз смог бы защитить проливы с помощью своих вооруженных сил в случае необходимости, точно так же, как американский военный флот защищал Панамский канал, а британский — Суэцкий канал. Если турки не соглашались с тем, чтобы Советский Союз имел военные базы в проливах, то им следовало предоставить другую базу, где русский флот смог бы ремонтироваться и заправляться топливом, чтобы вместе со своими союзниками защищать проливы.

Настойчивые требования русских позволили Трумэну высказаться более откровенно. Он также был склонен пересмотреть режим прохода судов через проливы. Это должен был быть свободный водный путь для всех стран мира, а гарантами этого должны были быть три великие державы. Далее он сделал экскурс в историю, являющуюся общественным достоянием. После внимательного изучения исторических фактов он пришел к заключению, что все войны последних двух столетий начинались на землях, что протянулись от Черного моря до Балтики и от восточной границы Франции до северной границы России. Цель их деятельности здесь в Потсдаме и предстоящей мирной конференции — покончить с этим трагическим рецидивом. Единственное средство, которое могло помочь в этом деле, — это добиться беспрепятственного прохода судов и провоза грузов через проливы не только для флота Советского Союза и Великобритании, но и всех стран.

Президент зачитал документ, который стал самым впечатляющим в Потсдаме и мог привести к большим переменам:

«Правительство США предлагает установить свободную и неограниченную навигацию по таким внутренним водным путям, которые проходят по территории двух или более государств. Свободная и неограниченная навигация по этим водным путям должна быть обеспечена международным соглашением.

В качестве первоначального шага будут созданы в возможно кратчайший срок временные навигационные органы для Дуная и Рейна… Членами этих органов должны стать США, Великобритания, СССР, Франция и суверенные прибрежные государства, признанные этими правительствами».

Трумэн объяснил, что он сделал это предложение, потому что не хотел продолжать многолетний спор о черноморских проливах и Дунае. Американцы мечтали увидеть такую Европу, самодостаточную и с развитой экономикой, в которой Россия, Англия, Франция и все другие страны были бы счастливы и с которой США могли беспрепятственно и выгодно торговать.

Черчилль не собирался вникать в историческую лекцию президента и принимать его предложение. Но его замечания говорили, по сути, о том же. Он признавал, что как в мирное, так и в военное время советские торговые суда и военные корабли должны иметь право прохода через проливы. Он соглашался с Трумэном, что должны быть гарантии «со стороны всех нас». Рассматривал ли Сталин это заявление как альтернативу его просьбе иметь базу вблизи Константинополя? Черчилль считал, что похожая ситуация складывается и с Кильским каналом, соединяющим Северное и Балтийское моря; и он также придавал большое значение свободной навигации по Дунаю и Рейну.

Сталин ответил сухо и кратко. Ему нужно более внимательно ознакомиться с предложением Трумэна, прежде чем обсуждать его. Он немедленно принял решение о передаче Советскому Союзу Кёнигсберга и части Восточной Пруссии к северу от него.

Тем же вечером Сталин снова продемонстрировал, что он никогда не упускает возможности добиться того, в чем ему ранее было отказано. Черчилль был хозяином на прощальном обеде. Все по очереди говорили тосты и находились в добром расположении, когда Сталин решил выпить бренди на брудершафт с Черчиллем. Так вспоминает об этом отважный британский премьер-министр: «Мы осушили наши бокалы и посмотрели ободряюще друг на друга. Выдержав паузу, Сталин сказал: „Если вы находите невозможным передать нам укрепленный район на побережье Мраморного моря, не могли бы мы иметь базу в Дедеагаче [на эгейском побережье Греции, в непосредственной близости от турецкой границы]?“ Я ответил так: „Я всегда буду поддерживать Россию в ее требованиях свободы судоходства на протяжении всего года“».

Вплоть до завершения конференции Трумэн продвигал свой план об использовании внутренних водных путей мира. На очередном заседании (24 июля) он задал Сталину вопрос, обдумал ли тот его предложение. Сталина непросто было сбить с толку, он заметил, что предложение президента касалось Дуная и Рейна, а не проливов Черного моря. Что он скажет о советском предложении в отношении проливов? Трумэн ответил, что он хотел бы рассмотреть оба вопроса одновременно. Сталин воспринял это как попытку уклониться от ответа.

Его же ответ был отрицательным. Почему бы, если их взгляды были столь различны, не прекратить все разговоры о проливах, соединяющих Черное и Средиземное моря? Однако ни Черчилля, ни Трумэна не остановила столь негативная реакция. Черчилль пытался произвести впечатление на Сталина готовностью американцев присоединиться к державам, которые будут контролировать проливы и гарантировать свободную навигацию через них. Это явно не сработало. Молотов тогда спросил, почему, если это такое хорошее правило, оно не применяется к Суэцкому каналу?

Трумэн пытался отвлечь Сталина от его личного желания контролировать проливы. Еще раз он предложил обеспечить общими усилиями свободу передвижения по внутренним речным магистралям и проливам Европы для всех стран. И снова Сталин констатировал, что если их взгляды на вопрос о черноморских проливах столь различны, то следует отложить их рассмотрение и обратиться к более неотложным делам. Когда придет время, советское правительство возобновит переговоры с турками. Соединенные Штаты и Великобритания могут также принять в них участие. Он не был уверен, что Турция согласится на международный контроль. Все зависело о того, как будут развиваться события.

Это было последнее заключительное слово Сталина. Неуклюжая попытка обсудить улучшенный вариант предложения с советскими официальными лицами провалилась. Они ответили, что не получили инструкций. И с ними не удалось переговорить лично, и никто не отвечал на телефонные звонки.

Британское правительство передало туркам информацию о ходе дискуссий в Потсдаме и посоветовало сохранять спокойствие. Они твердо следовали однажды принятому решению продолжать сопротивляться попыткам русских втянуть их в прямые переговоры и настаивали на том, что пересмотр Конвенции Монтрё возможен только после ее обсуждения со всеми заинтересованными странами. Премьер-министр Турции Сараджоглу не поддержал американское видение проблемы, согласно которому проливы, не защищаемые военными укреплениями, будут открыты для торговых судов и военных кораблей всех стран под международным наблюдением. Вне всякого сомнения, заявил он, турецкое правительство не согласится оставить свои укрепленные позиции в проливах до тех пор, пока не получит твердых гарантий от советского правительства, что оно не будет пытаться захватить любую часть турецкой территории. Подобное мнение покончило с еще остававшейся слабой надеждой, что важный вопрос будет решен на Потсдамской конференции.

Обширный проект Трумэна о международных водных путях окончился ничем. Сталин не захотел даже упоминать о нем в заявлении, принятом конференцией и обращенном ко всему миру. Трумэну пришлось довольствоваться тем, что в протоколе упоминалось о том, что подобный проект был представлен на рассмотрение конференции, и выражалось понимание того, что он свободен вновь представить в будущем свое предложение. В отношении этого Сталин едко заметил: «Конечно, это ваша привилегия».

Документы свидетельствуют, что русские были заинтересованы только в смене контроля над проливами. Они уже были в состоянии контролировать судоходство по Дунаю от Австрии до Черного моря. Для осуществления плана контроля над Рейном у них было гораздо меньше возможностей. И переговоры показали, что британцы не откажутся от контроля над Суэцким каналом, а американцы — над Панамским каналом. Неудивительно, что дискуссии кончились ничем. Возможно, однако, сам факт, что русских вынудили открыто предъявить свои условия, при соблюдении которых они гарантировали Турции безопасность, сделал их более осмотрительными. Они осознали, что силовые методы воздействия на Турцию ради достижения собственных целей, будь то в отношении приграничных провинций или в вопросе о проливах, встретят сильное сопротивление не только Великобритании, но также и США.

Глава 39

Иран, Левант, колонии Италии, Танжер

О других нелегких территориальных проблемах, привлекавших пристальное внимание, то есть иранских, было хорошо известно. Напомним, что во время войны Иран был важной военной базой и транзитным путем в Советский Союз, а также служил перевалочным пунктом для доставки грузов на Дальний Восток. Северные области страны оккупировали советские войска, южные — британские. Железнодорожные и автомобильные пути на всем протяжении от побережья Персидского залива до ирано-советской границы находились под охраной войск обслуживания армии США.

В англо-советско-иранском договоре, подписанном в 1942 г., предусматривалось, что все иностранные войска будут выведены из Ирана в течение шести месяцев после окончания войны. Но составители договора не прояснили вопрос, имели ли они в виду войну в Европе или войну на Дальнем Востоке. На Тегеранской конференции в ноябре 1943 г. Рузвельт, Сталин и Черчилль подписали совместную декларацию, которая подтверждала это обещание и выражала доброжелательное отношение к Ирану. Иранцы были польщены, так как декларация выполняла четыре их пожелания: признание их участия в войне, обещание экономической помощи после войны, поддержка их самоуважения и совместное обещание обеспечить независимость Ирана, суверенитет и территориальную целостность.

Но внутренний конфликт начал разрастаться к концу войны. Недовольные элементы, ведомые революционной Народной партией Ирана, совершали нападения на персидских землевладельцев, которые доминировали в центральном правительстве и в деревенских администрациях. Обе стороны использовали в борьбе террористические и насильственные методы. В северных провинциях, где находились советские войска, власть в крупных городах захватили революционные партизаны.

Две недели спустя после капитуляции Германии иранское правительство решило обратиться к британскому и советскому правительствам, когда они только собирались начать вывод войск. По мнению шаха, согласно условиям договора 1943 г. они должны были сделать это не раньше полугода после окончания войны между союзными державами и Германией и ее сателлитами. Эта интерпретация договора была сомнительной.

Шах также в данный момент ни в малейшей степени не желал вывода американских войск. Но правительство США настаивало на скорейшем выводе американских войск (всех войск обслуживания, но не боевых частей) из Ирана. Он должен был происходить поэтапно. Военное министерство хотело оставить в стране отдельные небольшие по численности контингенты, всего около четырех с половиной тысяч военнослужащих, до тех пор, пока не будет разгромлена Япония. Одни военные части были необходимы для охраны американских военных сооружений в Иране до того, как их демонтируют. Другие требовались для обслуживания транспортной командной базы ВВС в Абадане, которая была перевалочным пунктом для доставки боевых самолетов в Китай и других военных грузов для американских войск в Индокитае.

Британские официальные лица стояли перед иной дилеммой. Они считали необходимым иметь британские военные подразделения в Юго-Западном Иране для защиты нефтяных месторождений и нефтеперерабатывающего завода в Абадане. Но они осознавали, что даже если из Ирана будут выведены все британские и американские войска, то советские войска останутся. И если они задержатся надолго на севере, эта область может оказаться под постоянным контролем коммунистов. И тогда Советы могут вмешаться во внутренние дела страны и поставить в Иране правительство, послушное Москве.

Советское правительство еще не обнародовало свои намерения. Оно могло попытаться отказаться от вывода своих войск из Ирана или же для обретения популярности в Иране призвать к немедленному и полному выводу всех иностранных вооруженных сил.

В остававшиеся несколько дней до начала Потсдамской конференции шах обсудил с американским послом положение дел, заявив, что опасается планов русских. Он сказал, что он побоялся назначить компетентного премьер-министра, потому что советское правительство сразу же обвинило бы его в фашизме. Однако, если этого не сделать, администрация Ирана будет работать все менее эффективно, экономика не восстановится и политическая анархия только усилится при активном влиянии поддерживаемых русскими левацких группировок. Американский посол, в равной степени как и британский, полагали, что советское правительство намеревалось создать лояльный ему кабинет до вывода войск Красной армии и до проведения в Иране выборов.

В Потсдаме инициативу проявили британцы в связи с их близкими и давними связями с Ираном. Иден (21 июля) предложил вывести одновременно британские и советские войска из Тегерана, столицы, а затем последовательно в несколько этапов осуществить вывод войск и из остальных районов Ирана. Когда главы правительств были готовы начать обсуждение проекта, Сталин выступил с возражением. Он соглашался на немедленную эвакуацию войск только из Тегерана, но был склонен оставить войска на остальной территории Ирана на некоторый более длительный срок, возможно, на шесть месяцев после окончания войны с Японией. Дайте нам время для решения, заключил он. Черчилль был тоже отчасти с этим согласен из-за желания сохранить контроль над нефтяными месторождениями и нефтеперерабатывающими заводами. Было достигнуто соглашение о повторном обсуждении вопроса в сентябре на встрече министров иностранных дел. Трумэн внезапно заявил, что он намерен вывести все американские войска за 60 дней, так как в них имеется потребность на Дальнем Востоке. На что Сталин заметил, что на США лежит обязанность охранять маршруты военных поставок, и добавил: «Чтобы избавить Соединенные Штаты от любых забот, мы обещаем вам, что не предпримем никаких действий против Ирана». Трумэн поблагодарил его за это.

Соглашение начать немедленную эвакуацию из Тегерана, хотя и не последовательное, совместно с заверением Сталина, было сочтено шагом вперед. Кроме того, американское правительство не было обязано торопиться с выводом войск, выполнявших задачи охраны, и персонала, занятого обслуживанием воздушного транспорта и его наземных сооружений. Фактически иранское правительство хотело, чтобы американцы остались и продолжали выполнять свои функции.

Известие о соглашении Тегеран приветствовал. Однако иранские официальные лица все еще были глубоко обеспокоены дальнейшими намерениями русских и также возмущены присутствием британцев на юге страны. Иран оставался источником напряженности.

Продолжало беспокоить положение в странах Леванта. По-прежнему оставались противоречия между правительством Франции с местными правительствами и с британцами.

Ситуация угрожала перерасти в открытый конфликт между местными экстремистами и французскими властями. Британские военные установили контроль над многими областями, французам никто не доверял. В конце июня в рядах сирийских и ливанских войск под командованием французских офицеров началось массовое дезертирство. Правительства Сирии и Ливана заявили, что во главе национальных подразделений должны стоять местные командиры и что все французские войска должны быть выведены из этих стран, прежде чем начнутся переговоры о политическом урегулировании. Всего в Сирии находилось около двух тысяч французских солдат, размещенных в казармах. Председатель сирийской Законодательной палаты, выступая в мечети Алеппо, сказал: «У нас одна цель — заставить Францию вывести ее войска из нашей страны».

Французское правительство попыталось сбить волну возмущения, но ширились требования покончить с влиянием Франции. Тогда правительство решило начать процесс постепенной передачи командования в национальных подразделениях от французских офицеров местным правительствам. Было провозглашено, что оно согласится на вывод французских войск из Сирии и Ливана, когда начнется вывод британских войск. Правительство Франции отказалось от планов построения военно-морской базы в каждой из стран. Но на эти уступки согласились пойти, когда время было уже упущено, и противостояние так и не прекратилось.

Французское и британское правительства были готовы начать переговоры. Но французы не собирались посылать своих представителей в Лондон, а британцы не хотели ехать в Париж, поскольку они в данный момент уговаривали французов и сирийцев в Леванте сесть за стол переговоров. Французское правительство подумывало о возможности созыва конференции пяти держав по всему Ближнему Востоку.

Официальное мнение Соединенных Штатов о сложившейся ситуации было не в пользу Франции. Государственный департамент намеревался довести до сведения британцев, а через них и до французов, что США будут против любого соглашения, которое ущемляло бы независимость и суверенитет Сирии и Ливана и вредило бы самим Соединенным Штатам. Нужно предпринять все усилия, чтобы побудить французов и британцев немедленно начать вывод своих войск.

Однако в Потсдаме ни президент, ни государственный секретарь не проявили инициативу в этом вопросе. Их втянул в дискуссию Сталин. Он предложил, чтобы Черчилль и Трумэн поддержали его и высказались в пользу конференции с французским правительством, которая рассмотрела бы положение в этих странах. На заседании 23-го числа Черчилль произнес по данному поводу длинную речь. Он говорил о британской интервенции как о неприятной, но необходимой обязанности. Он заверил де Голля, что британские войска покинут эти страны, как только с ними будет заключен приемлемый договор. Если они выведут свои войска до того, бои между немногочисленными французскими отрядами и местным населением начнутся снова. Могут быть жертвы среди мирных французских граждан, французские войска будут разгромлены, и война распространится по всему Ближнему Востоку. Линии коммуникаций, проходящие через Суэцкий канал и использующиеся в войне с Японией, могут оказаться под угрозой уничтожения. Великобритания «не собиралась задерживаться там ни на день больше, чем это было необходимо» и была бы «рада отказаться от выполнения неблагодарной задачи в интересах союзников». Она несла на себе всю ее тяжесть, но если бы Соединенные Штаты захотели занять ее место, то это было бы «совсем другим делом».

«Нет, спасибо», — ответил Трумэн. Его внимание привлекло одно место в заявлении премьер-министра, где говорилось о том, что де Голль смог бы достичь соглашения, которое, гарантируя независимость Сирии и Ливана, «признало бы культурные и коммерческие интересы французов». Трумэн сказал на это, что он не думает, что Франция заслуживает особого отношения ввиду ее поведения в конфликте. Все должны иметь равные права. Черчилль объяснил, что британское правительство в момент слабости обещало Франции, что у нее будут предоставлены преференции, если Сирия и Ливан согласятся на это. В конце концов, действия Франции восходят к временам Крестовых походов. У французов даже была песня «Nous partons pour la Syrie». Но после высказывания Трумэна, что он уверен в том, что сирийцы не предоставят французам особых прав, Черчилль решил откланяться. Великобритания, сказал он, не может ни принуждать других, ни предпринимать упорных усилий для обеспечения французам таких прав. Однако, «если они получат их, Британия не будет возражать, она только благосклонно улыбнется, признавая их достижения».

Сталин, видимо, потерял всякий интерес к этому вопросу. Заметив, что сирийцы вряд ли проявят особое уважение к французам, он сказал, что он снимает советское предложение. Черчилль и Трумэн были довольны, так как они боялись, что Советский Союз вмешается в конфликт, который, как они надеялись, близился к завершению.

К этому времени советское правительство начало проявлять живой интерес к итальянским колониям на побережье Средиземного моря. Сталин и Молотов высказали пожелание, чтобы Советский Союз взял в опеку одну из них — возможно, Ливию. Если бы они добились этого, то русские впервые заняли бы стратегическую позицию в районе к югу от Турции и Персидского залива.

На первом заседании глав правительств Сталин заявил, что Советский Союз хотел бы принять участие в управлении подопечными территориями. Что конкретно он имел в виду, он прояснил в ответе Черчиллю. Речь шла о взятии в опеку «ряда территорий, принадлежавших потерпевшим поражение в войне государствам». Он уже подготовил письменное предложение, которое предусматривало уполномочить совет министров иностранных дел разработать необходимые меры для того, чтобы на практике могла быть применена система опеки, о которой говорилось в Уставе ООН. Совет «должен руководствоваться необходимостью найти в ближайшем будущем решение проблемы, касающейся условий опеки над бывшими колониальными владениями Италии в Африке и в Средиземноморье. Необходимо предусмотреть возможность введения системы опеки, которая осуществляется отдельными государствами или же совместно СССР, США и Великобританией».

На заседании глав правительств 22 июля Молотов заявил, что он признает невозможность рассмотрения данного вопроса во всех деталях в рамках этой конференции. Однако было возможно добиться некоторого прогресса. Они могли бы начать обсуждение этой проблемы с вопроса о дальнейшей судьбе итальянских колоний. Молотов сказал, что он встретил в иностранной прессе такое утверждение, «что Италия потеряла свои колонии раз и навсегда. Вопрос был только в том, кому они будут переданы и где этот вопрос будут решать».

У Черчилля подобные слова вызвали возмущенный ответ. Он сказал, что британская армия завоевала эти колонии, за исключением Туниса, завоевала их своими силами и это произошло в то время, когда их островная родина подвергалась массированным атакам. Более того, несмотря на тяжелые потери Британии, она не выставила никаких территориальных притязаний — ни на Кёнигсберг, ни на страны Прибалтики, «никаких». Это был наглядный пример прямоты, с которой правительство Великобритании подошло к вопросу об итальянских колониях. В своей речи в палате общин Иден сказал, что Италия потеряла эти колонии. Он имел в виду, что Италия потеряла право притязать на них. Однако это не исключало возможность, что мирная конференция могла восстановить ее права на некоторые из них. Он не сказал, что одобрил бы такой шаг. Совет министров иностранных дел и мирная конференция имели прерогативы обсуждать этот вопрос при заключении мирного договора с Италией. В настоящее время Британия владеет этими колониями. Кто еще желает их? Если найдутся претенденты, то «они должны представить свои требования».

Президент поспешил заявить, что Соединенные Штаты не претендуют ни на них, ни на опеку над ними. Ну что ж, спросил тогда Черчилль, может, Сталин потребует себе одну из этих колоний Италии? Сталин не ответил прямо на заданный ему вопрос. Что он хотел выяснить для себя, сказал он, это будет ли мирная конференция рассматривать вопрос итальянских колоний. Если Италия их лишится, тогда можно будет решать, каким странам они будут передаваться в опеку; если же еще преждевременно решать проблему, они могут подождать. Военный опыт, объяснил он, показал, что советские суда, которые были повреждены или пытались уйти из-под огня противника, не смогли найти убежище вблизи пролива Дарданеллы. По этой причине он полагал, что желание русских иметь свою базу на Средиземноморском побережье Африки вполне оправдано. Черчилль мрачно прокомментировал, что «он не рассматривал такой возможности, что Советский Союз пожелает приобрести большой участок африканского побережья. Если в этом все дело, то подобное требование должно обязательно рассматриваться вместе со многими другими проблемами».

Министры иностранных дел продолжили обсуждение на следующий день. После того как Бирнс подчеркнул, что вопрос о дальнейшей участи итальянских колоний не может быть урегулирован до начала работы мирной конференции, была достигнута договоренность обсудить эту проблему на первой встрече совета министров иностранных дел в сентябре, в связи с заключением мирного договора с Италией. Эта резолюция была внесена в протокол.

Советское ходатайство о получении в свое распоряжение колонии или базы на африканском побережье Средиземного моря (возможно, в Ливии) под видом подопечной территории Бирнс расценил как явный сигнал о наличии у советского руководства плана обеспечить себе стратегически важную позицию, с которой Советский Союз мог угрожать Западу. Это не имело никакого отношения к безопасности Советского государства, в отличие от тех территорий, которые примыкали к бывшим советским границам. У государственного секретаря сложилось также впечатление, что советская вылазка в регион, где британцы проявили свою боевую доблесть, расположенный столь близко к Суэцкому каналу и Персидскому заливу, потрясла Черчилля больше, чем все остальные события на конференции.

Это был не единственный регион на Средиземноморском побережье, куда попытался проникнуть Советский Союз. Он обращался с просьбой получить доступ в группу, которая должна была контролировать город Танжер и зону в его окрестностях, расположенную близ Гибралтарского пролива, которая имела большое стратегическое значение.

Вплоть до 1940 г. в административном отношении это была международная зона, которой управлял совет, назначаемый правительствами тех стран, которые подписали соглашение 1923 г. (это были Испания, Франция, Португалия, Великобритания, Нидерланды, Бельгия, Италия и Швеция). В то время, когда Франция терпела поражение, а победа Германии была, как казалось, близка, испанское правительство послало свои войска в этот район. Оно объясняло это тем, что якобы делалось это с целью сохранить нейтралитет зоны во время войны.

После капитуляции Германии испанское правительство дало знать всем, что оно собирается отказаться от контроля. Хотя представители Соединенных Штатов и не входили прежде в состав администрации зоны, британское и французское правительства провели с ними консультации о том, какие организационные мероприятия необходимо провести для передачи власти. Все три правительства договорились в качестве временной меры передать зону в совместное управление гражданской администрации из представителей Великобритании, Франции, Испании и США. Но по двум другим вопросам начались разногласия.

Американское и британское правительства согласились с тем, что на будущей международной конференции будет принят новый статут региона, который сменит устаревший. Но французское правительство хотело просто вернуться к старому формату управления, в котором Франция имела самое значительное, доминирующее влияние.

К тому же американское правительство придерживалось мнения, что если советское правительство желает принять участие в предварительных переговорах, то следует разрешить ему это. Британское и французское правительства были готовы проинформировать советское правительство о своих намерениях, но они полагали, что не следовало приглашать его на переговоры. А испанское правительство в своей ноте заявило, что оно будет бойкотировать любые консультации, если в них примут участие советские официальные лица. Американское правительство позволило другим странам принять коммюнике. В нем сообщалось о характере предстоящих переговоров и давались гарантии советскому правительству держать его в курсе всего происходящего.

2 июля, за день до начала консультаций экспертов в Париже, советский посол в Вашингтоне Громыко информировал Государственный департамент, что советское правительство, имевшее свои интересы в Танжере, удивлено тем, что его не пригласили для участия в этих переговорах. Он попросил отложить их, пока советское правительство не обменяется мнениями по этому вопросу, а затем проинструктирует советских официальных представителей, которые станут участниками этой встречи. С подобными просьбами обратились британское и французское правительства. Грю предпринял все возможные усилия, чтобы Советский Союз принял его объяснение, что единственная причина, почему Соединенные Штаты были приглашены, а Советский Союз нет, — это тот факт, что советское правительство не проявило ранее никакого интереса к Танжеру. Он заявил, что американское правительство готово приветствовать участие советских представителей во встрече, но оно само, в известном смысле, является только гостем. Он обещал, что французским и британским властям будет сообщено, что американцы поддерживают советское пожелание, но решение остается за ними.

Министерство иностранных дел Франции дало следующий комментарий: «Мы уже говорили вам, что осложнений в этом вопросе можно было бы избежать, если бы было принято простое решение вернуться к той ситуации, что сложилась в 1939 г.». Они настаивали, что это было бы наилучшим выходом из сложившегося положения. Британское министерство иностранных дел было также огорчено просьбой русских, но оно не желало, чтобы только его обвинили в противодействии русским. Более того, оно не хотело, чтобы Соединенные Штаты вышли из состава временной администрации зоны, как то было предложено французами.

В этот решающий момент испанское правительство решительно отказало в советской просьбе, заявив, что, в то время как оно было согласно вести переговоры с западными державами о выводе испанских войск и восстановлении международного статуса зоны, оно не собиралось обсуждать эти дела с любой другой страной. Американский посол в Мадриде (Норман Армур) посоветовал Государственному департаменту не пренебрегать этим заявлением. В противном случае он с уверенностью может сказать, что испанское правительство откажется вывести свои вооруженные силы из Танжера, поскольку оно убеждено, что русские смогут воспользоваться своим возможным там присутствием, чтобы ослабить режим Франко. Но Государственный департамент отказался действовать в зависимости от страхов и угроз Франко. Он сообщил послу, что Советский Союз имеет законный и признанный интерес в этой зоне. Тем не менее он понимает, что подобный курс может повредить американо-испанским отношениям, и тогда пропадет возможность использовать Испанию как ресурсную и транспортную базу.

Это различие целей и мнений было характерно для кануна Потсдамской конференции. Возобладало мнение британского правительства: переговоры о будущем Танжера должны быть отложены до Потсдама, пока советские идеи и намерения не проявят себя там. Другой причиной была надежда западных союзников на то, что советские правители в обмен на разрешение участвовать в переговорах о Танжере согласятся предоставить возможность Западу принимать большее участие в делах стран Восточной Европы.

В Потсдаме Сталин, чья инициатива в отношении Испании встретила резкий отказ, вскоре дал понять, что он считает, что советское правительство просто обязано наряду с другими странами решать проблему Танжера. Он хотел, чтобы конференция приняла решение, что с испанской оккупацией зоны Танжера должно быть покончено и были бы предприняты следующие действия. Зону снова поставят под международный контроль; представители США, Великобритании, Советского Союза и Франции примут новый статус для зоны, и Испания должна поддержать этот статус после того, как в этой стране будет установлено демократическое правление.

Иден ответил на это предложение на встрече министров иностранных дел, состоявшейся 23 июля. Он также полагал, что международная администрация в Танжере должна быть восстановлена, и выступал за скорейшее начало переговоров для рассмотрения вопроса, каким наилучшим образом можно этого добиться. И он был бы рад видеть на них советских представителей. Но он настаивал, что они не должны обсуждать в Потсдаме, что конкретно нужно сделать в этом направлении, так как Франция, которая имеет к этому делу такой большой интерес, не присутствует на конференции. И прежде чем принимать окончательное решение, все правительства, бывшие участниками конференции в Альхесирасе (1906) — заключительный акт которой подписали правительства США и императорской России, — должны быть приглашены на конференцию. Бирнс с этим согласился.

Молотов в тот раз не выступил против. Возможно, он получил все, что хотел, и, как ему казалось, проявил решительность в вопросе о контроле над зоной. Было достигнуто соглашение о ближайшей встрече представителей четырех держав для обсуждения «вопроса Танжера». Было сочтено необходимым не упоминать о достигнутой договоренности в совместном публичном релизе после окончания конференции. Но запись в протокол все же внесли.

Глава 40

Франция

Прежде чем завершить наш рассказ о Потсдамской конференции, мы должны помнить, что Франция в ней не участвовала. Петиция де Голля не была принята во внимание. Он посчитал полученный Францией отказ несправедливым и оставил за собой право относиться к любым принятым решениям так, как он считал нужным. Одни вопросы решались в соответствии с пожеланиями Франции, другие полностью их игнорировали. Решения по самым важным среди них, таким как определение будущего статуса Рура, Рейнской области и Танжера, были отложены. Это объяснялось тем, что их или не могли, или не должны были рассматривать без предварительных консультаций с французским правительством.

Если бы де Голль оказался в Потсдаме, процесс достижения договоренностей был бы еще более затянутым и тяжелым, чем он был на самом деле. Вряд ли была причина надеяться, или, возможно, ее совсем не было, что потсдамские соглашения могли быть долгосрочными. Все, что можно было сказать о них, — это то, что французское правительство не обязано было их соблюдать, оно ничем не ограничивало себя в противостоянии им, в попытке использовать их в своих целях.

Первая реакция французского народа на коммюнике о результатах работы Потсдамской конференции была положительной. Французы были, казалось, довольны, что их правительство получило приглашение занять место в совете министров иностранных дел, считая это свидетельством признания равноправного положения Франции среди великих держав. Но были и критические высказывания, и различные предположения о «неопубликованных» решениях.

Французское правительство заранее поставили в известность (31 июля, 1 и 2 августа) об основных решениях, касавшихся европейских дел. 7 августа Бидо, французский министр иностранных дел, вызвал послов США, Великобритании и СССР и вручил им соответствующие ноты, в которых комментировались эти решения. Французское правительство, сказал он, с удовлетворением принимает приглашение участвовать в работе совета министров иностранных дел и комиссии по репарациям (которая была на грани роспуска). Оно положительно восприняло договоренности о Польше и Италии. Но у него было несколько замечаний относительно отдельных пунктов программы для Германии. Это в первую очередь касалось заявления о политических принципах. В официальных французских нотах было сказано (7 августа):

«Некоторые из заявленных мер предполагают, как представляется, что будет происходить политическая эволюция Германии; однако невозможно представить в настоящее время, будет ли подобная эволюция соответствовать интересам европейского мира и желаниям народов.

Французское правительство, прежде всего, имеет в виду преобразование политических партий во всей Германии и создание центральных административных департаментов, которыми будут управлять государственные секретари. В их юрисдикции будет находиться вся территория Германии, границы которой еще не определены окончательно.

В свою очередь, французское правительство верит, что было бы предпочтительным, прежде чем определить, какими будут эти условия, принять во внимание опыт, который приобрели четыре оккупационные державы на первоначальной стадии контроля».

Двумя неделями позже Бидо вновь более полно рассмотрел всю сложившуюся картину в частной беседе. Бирнс объяснил, почему такое соглашение по репарациям было единственно возможным. Недовольство Бидо было предсказуемым. Судьба была жестока к Франции, она была исключена из переговоров о доли каждого истца в репарациях, что не способствовало установлению добрых отношений с партнерами; то, что Франция должна была получить, было значительно меньше того, на что она рассчитывала. Франция хотела реституции всего, что конфисковали немцы, — угля, машинного оборудования, рабочей силы. Решение, что Германия будет платить за свой импорт за счет поступлений от экспорта, тяжело сказалось бы на Франции, поскольку она будет вынуждена платить в долларах за немецкий уголь, в котором она нуждалась. Бирнс не стал возражать; он лишь подчеркнул, что, в то время как правительство США не выдвигало никаких просьб о репарациях, американский народ не желал предоставлять средства для Германии, чтобы та могла платить репарации другим странам.

Тогда Бидо проанализировал секретный аспект соглашений. Он заметил, что территория Германии резко сократилась на востоке, но не на западе. Франции будет трудно смириться с перспективой, что, в то время как немецкие города на востоке, такие как Кёнигсберг, Бреслау, Франкфурт-на-Одере и Кюстрин, перейдут под русский контроль, Саарбрюкен на западе все еще продолжает считаться частью Германии. Он считал, что Германия не сможет стать военной державой, угрожающей миру, еще длительное время. Но он опасался, что объединенная Германия окажется под советским влиянием. По этим причинам и в качестве защиты от возможного возрождения Германии, так, как это случилось после предыдущей войны, французское правительство «должно добиваться того, чтобы от Германии на западе была отторгнута территория, по площади равная той, которую она потеряла на востоке». Французское правительство, так же как и советское правительство, выступало за установление международного управления в Рурском бассейне. О левом береге Рура еще не было принято окончательного решения. Но организационные мероприятия во французской зоне оккупации продолжились. Франция не могла согласиться с возвращением этой области Пруссии.

Бирнс пытался выражаться оптимистично. Он объяснял снова и снова, что не существовало такого намерения — создать центральное немецкое правительство; было просто необходимо образовать несколько важных центральных административных органов. Соединенные Штаты больше не повторят ошибку снова предоставить Германии займы для восстановления ее экономики. Если бы мы оказались настолько глупы, чтобы пойти на это, сказал он, тогда мы в полной мере заслужили бы свою судьбу. Народ Соединенных Штатов был настроен решительно и готов сделать все, чтобы предотвратить перевооружение Германии. Бирнс не представлял, как «ампутация» немецкой территории на западе могла быть более эффективной мерой, чем коллективные усилия всего мира, представленного в ООН.

Обсуждение привело к обострению конфликта между Францией и другими членами Контрольного совета, что препятствовало попытке создать систему контроля, развивать другие инициативы для всей Германии и проводить совместную политику. Французское правительство, предпринимая столь эмоциональные и обструкционные действия, могло проявить себя ненадежным союзником в противостоянии с Советским Союзом, которое постепенно переходило в холодную войну.

Глава 41

Потсдам: впечатления от конференции и эпилог

Главы правительств трех держав, некогда соратников в общей борьбе, собрались в Потсдаме уже не в той дружественной обстановке, какая складывалась во время их встреч в Тегеране и Ялте. Тогда их лидеров объединяли взаимные военные обязательства. В Потсдаме все было иначе. До него они могли отложить рассмотрение проблем, которые привели бы к разобщенности между ними. В Потсдаме они этого сделать уже не могли.

Совместный порыв преобразовать в лучшую сторону взаимоотношения между народами явно ослаб. Национальная дипломатия вернулась к старым стереотипам мышления и поведения, которые всего лишь недавно казались отжившими и неадекватными. Начали проявляться конфликты желаний и мнений. На Западе страх перед поверженной Германией уступил место страху перед господством советского коммунизма в Европе. В Советском Союзе недолгое доверие в подлинно добрую волю Запада сменилось уверенностью в том, что Запад намерен лишить Советский Союз заслуженных плодов победы. Как и прежде, на каждого, кто не одобрял целей Советской страны, смотрели как на врага.

Все это препятствовало открытым и близким контактам между тремя руководителями и их советниками. В некотором отношении существующие расхождения могли быть преодолены. Но полностью избавиться от них было невозможно. На заседаниях каждый проводил свою линию, участники переговоров, видимо, изучали друг друга, а не учились друг у друга. И все же итог, финал пьесы определяли не народные желания и намерения. Он зависел отчасти от способностей и характера трех личностей, от их образа мыслей, от их поступков и взаимоотношений.

Сталин, как и во время двух предыдущих встреч, имел свое мнение о месте проведения конференции. Он не рисковал выходить за границы пространства, контролируемого советскими вооруженными силами, поэтому два других участника, так как они были более искренними в своем желании сохранить единство военного времени, всегда приходили к нему.

Хотя советский правитель перенес легкий сердечный приступ до поездки в Потсдам и приехал на день позже, на заседаниях все по-прежнему отмечали в нем твердую волю и здравый ум, и он не выглядел больным. Он никогда не спешил и подробно разбирал каждый обсуждаемый вопрос, стремясь получить максимум информации и затем использовать ее в своих целях. Его политические заявления были выдержаны в формах западной политической и философской мысли, а не в формулировках марксистской идеологии. Его высказывания редко затрагивали тему нового устройства будущего международного сообщества. Лишенный чувства юмора и замкнутый, он был способным, хотя и недальновидным, деятелем, который обладал традиционным русским стремлением к расширению своих земель за счет других стран.

За столом конференции Сталин обычно говорил тихим голосом, обращаясь к русскому переводчику Павлову, сидевшему рядом, в то время как Трумэн и Черчилль были вынуждены говорить громко, чтобы их могли услышать все их американские и британские коллеги.

Трумэн, возможно, для того, чтобы скрыть свою неуверенность, временами говорил резко и напористо. Если он мало знал о каком-либо вопросе, с каким неожиданно сталкивался, то прибегал к историческим параллелям. Его раздражало, что, отвечая на замечания Сталина и Черчилля, он не мог до конца выразить свою мысль. Для него участие в конференции было поручением, которое необходимо было выполнить, но никак не миссией, которую он был призван свершить. Некоторые работники его штаба сталкивались, как им казалось, с нежеланием выслушать их. Он не всегда помнил о том, о чем ему говорили ранее. Он не переносил привычку Сталина и Молотова вновь и вновь обсуждать какую-либо тему с целью сломить сопротивление оппонента, а длинные речи Черчилля выводили его из терпения.

Он представлял собой тип человека, принимающего быстрые решения, который, услышав соответствующие факты, сразу же и бесповоротно формировал свое мнение. Некоторые наблюдатели считали, что решения были импульсивными. В своей первой беседе с Черчиллем и Сталиным он так говорил о предстоявших им задачах: «Я сказал Сталину и Черчиллю, что на следующий день мы должны обсудить некоторые темы, по которым можем прийти к какому-то выводу. Черчилль ответил, что их подготовят нам секретари, вполне хватит трех-четырех. Я сказал, что не собираюсь просто обсуждать. Я хочу решать. Черчилль спросил, не собираюсь ли я предложить рабочие вопросы на каждый день. Он был абсолютно прав. Я оказался там, чтобы чего-то добиться, и, если мы не можем сделать этого, мне лучше вернуться домой».

Десять дней спустя (28 июля) Трумэн писал своей матери и сестре Мэри: «Ну что же, еще одна неделя прошла, а я все еще нахожусь в этой богом забытой стране, ожидая возвращения нового британского премьер-министра. Я надеялся, что мы теперь покончим со всем, но еще остаются незаконченные дела, и нам предстоит снова встретиться и завершить их».

Черчилль был обеспокоен давлением Советского Союза на Европу и отказом американского правительства выступить в поддержку основных идей его политической и военной стратегии. Хотя он и надеялся на победу на выборах, но не был в ней уверен. Возможно, он предчувствовал, что многие люди в стране теперь, когда война закончилась, устали и были готовы голосовать за Лейбористскую партию. Те, кто присутствовал на прощальном обеде, который премьер-министр дал перед возвращением в Лондон, вспоминают его юношеский взгляд. Тогда он сказал: «Я должен извиниться за свой вынужденный отъезд, который вызвал перерыв в заседаниях. Но, как вам известно, я собираюсь вернуться в Англию, чтобы участвовать в важном для страны демократическом процессе — подсчете голосов. Мы вернемся в понедельник».

Трумэн рассказывал, что он почувствовал «внезапную симпатию» к Черчиллю. Но некоторые советники президента говорили о его недоверии к побудительным мотивам и суждениям премьер-министра. Присутствие Дэвиса в окружении Трумэна во время проведения конференции объясняло готовность президента рассматривать действия Черчилля исключительно как представителя британских интересов, а не как сторонника идей прогресса и гармонии.

Президент считал, что Сталин отказался от соглашений, заключенных с Рузвельтом. В Потсдаме советский диктатор произвел впечатление на Трумэна своей прямотой, умением выделить главный вопрос и быстро его решить и редкими проявлениями радушия. Несмотря на его непреклонность и настойчивость во время переговоров, иногда за его лицемерными словами он не видел сути дела. Трумэн питал надежду, что удастся добиться соглашения, если Сталин поймет, что Соединенные Штаты смогут твердо его придерживаться.

Сталин был вежлив с президентом. Он старался, по возможности, избегать открытого спора. Как только Трумэн проявлял нетерпение, он сразу же пользовался этим и старался без промедления обговорить и решить вопрос. В отношении с Черчиллем он был более энергичным. Возможно, помогала его уверенность в том, что в самых важных делах британское правительство будет прислушиваться, пусть и вынужденно, к американскому мнению. Он не всегда воздерживался от насмешек над некоторыми взглядами или словами премьер-министра. Черчиллю, великому и храброму лидеру, которым он восхищался, Черчиллю, главе страны и империи, ослабленной войной, он был способен бросить открытый вызов.

Черчилль был в дружеских отношениях с Трумэном и был расположен в каких-то вопросах соглашаться с ним, насколько это было возможно. Ему нравилась энергия и пафос Трумэна. Однако вряд ли он верил в способность президента предвидеть и договариваться со Сталиным. Трумэн в любой момент мог и оказать поддержку, и отойти в тень. В отношениях же со Сталиным премьер-министр постоянно менял свою тактику, и после примирительных заявлений он бросал ему вызов, становясь вновь неуступчивым в отстаивании своих взглядов.

В перерывах между назначенными встречами, во время ланчей и обедов не было никаких длительных бесед и обсуждений, как это было в Тегеране и Ялте. Даже на обычных общественных мероприятиях главы правительств и сотрудники их аппарата не были откровенны друг с другом и не чувствовали себя свободно. Было ли это вызвано напряженным ритмом работы? Могло ли это частично объясняться тем, что обаятельный Рузвельт там отсутствовал? Или тем, что Сталин и Черчилль постарели и сильно сдали? Или же это происходило потому, что Мартини (Рузвельт), Водка (Сталин) и Виски (Черчилль) все меньше воспринимались как пропагандисты всеобщей дружбы?

На конференцию была приглашена музыка, чтобы создать праздничную атмосферу вокруг столов заседаний. Может быть, она также была противоядием от скуки или защитой от опасностей задушевной беседы. Во время обедов и после них, когда главы государств общались между собой, музыка заглушала тосты; это была не тихая, звучавшая где-то вдалеке мелодия, но музыка оглушительная — джаз и хоровое пение. Трумэн подал пример на первом же вечернем мероприятии, на которое он пригласил пианиста в военной форме Юджина Листа. Президент пожелал, чтобы исполнитель сыграл его любимый вальс Шопена. Поскольку у пианиста не было времени выучить его наизусть, президент сел рядом и переворачивал ноты, когда тот играл. Сталин, чтобы не ударить в грязь лицом, вызвал из России артистов Москонцерта на свой официальный обед. Черчилль, которому надоела эта музыка, пригласил замечательный оркестр Королевских ВВС.

Вследствие ли одной из тех причин, что я назвал, или принятого решения, что такой путь может привести к успеху, но только главы правительств вместо обсуждения основных проблем, чем они и занимались в Тегеране и Ялте, стали уделять больше внимания результатам деятельности министров иностранных дел. Они, скорее, пытались урегулировать существовавшие разногласия, но не выступали инициаторами новой политики. Они обычно выжидали, когда министры иностранных дел начнут разбирать тот или иной вопрос и, после рассмотрения его, передадут его им. И тогда они приступали к системному обсуждению проблемы. Трумэн руководствовался краткими резюме Бирнса; он оказывал на президента большее влияние, чем в свое время какой-либо работник администрации на Рузвельта. А Сталин более активно использовал Молотова и давал ему больше полномочий.

Пока это снижало возможность возникновения конфликта на политической почве и не давало перерасти расхождениям во мнении в личные столкновения, подобная процедура была оправдана. Вполне возможно, она способствовала более слаженному ведению дел и более тщательному рассмотрению вопроса, исключавшим случайный результат. Но все же историк может только сожалеть о том, что этот упорядоченный метод не позволил достичь подлинного примирения и возродить доверие между тремя государственными деятелями, обеспокоенными судьбой всех стран мира.

Единственно между кем сохранилось, и даже укрепилось, сотрудничество в Потсдаме, были штабные офицеры и командиры американской и советской армий. Среди американцев были генералы Эйзенхауэр и Маршалл и его коллеги из Объединенного комитета начальников штабов. Сближению способствовало в наибольшей степени обещание Советского Союза вступить в войну с Японией. Тем самым это решение могло бы помочь американцам быстрее и без больших потерь выиграть войну.

Следует заметить, что, в то время как американские и советские военные в Потсдаме подробно обсуждали общую стратегию в войне с Японией, оценка политической ситуации была противоречивой. Трумэна удовлетворили краткие и устные заверения Сталина, что он не собирается требовать большего для России, чем было оговорено в ялтинском соглашении. Сталин не пытался добиться от Трумэна определенных гарантий о будущем государственном строе Японии и контроле над ней. План о совместной опеке над Кореей не был преобразован в оперативную программу.

Все, казалось, говорило о том, что рассмотрение этих и других политических вопросов в регионе Дальнего Востока откладывалось на некоторое время. Возможно, отчасти это было связано с представлением о том, что никто не знал, как долго будет продолжаться война с Японией. И лишь после ее окончания появится шанс провести переговоры по актуальным вопросам. Или же желание избежать любых дискуссий было преднамеренным, так как события на Дальнем Востоке приблизились к кульминационной точке. Американцы могли рассчитывать, что их позиция на переговорах значительно упрочится после того, как проявит себя мощь атомного оружия и американские войска высадятся в Японии. В то же самое время русские могли надеяться на упрочение своего положения после того, как их войска изгонят японцев из Маньчжурии и Кореи и, возможно, войдут в Китай.

Подобно тому как это было в Тегеране и Ялте, основное окончательное соглашение принималось в спешке. После первой решающей недели аналитическое рассмотрение проблемных вопросов постепенно переросло в поиск приемлемого компромисса. Во время двух важных последних дней конференции (31 июля и 1 августа) Трумэн и Сталин использовали все свои еще остававшиеся политические аргументы. Эттли, только что возглавивший правительство Англии, и Бевин, министр иностранных дел, были, казалось, более энергичны, а последнему удавалось находить убедительные слова для выражения своих взглядов. Но они не выдвинули новых основополагающих концепций и предложений на конференции. Больше всех устали помощники и советники, которые работали день и ночь над составлением коммюнике и текстом протокола.

Несмотря на то что главы трех союзных держав накануне завершения конференции в полной мере оценили свое дружеское сотрудничество в Потсдаме, никакого даже намека на взаимопонимание не чувствовалось в их словах. Все трое призвали мир верить, что созданное ими нерушимо и прочно. Но их заявления, я думаю, выражали надежду, а не убеждение.

Такими словами Трумэн выразил свое впечатление от свершившегося события: «Только когда я уже собирался вернуться на родину, я в полной мере осознал, что мы добились заключения нескольких важных соглашений. Но более важными для меня были некоторые выводы, к которым я пришел самостоятельно, и понимание того, что необходимо сделать для формирования будущей иностранной политики». Было принято решение не сообщать Советскому Союзу о наличии атомного оружия до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение о его контроле и инспекции, и не дать возможности советской стороне влиять на положение в Японии.

Черчилль, как уже говорилось, выглядел усталым и был в угнетенном состоянии задолго до того, как покинул Потсдам. Поражение на выборах заставило его почувствовать, что в его судьбе произошел неожиданный поворот. Он провел свою страну через самый опасный этап ее исторического пути, и теперь у него появилась возможность добиться прочного мира. Но в самом конце этого трудного пути он оказался лишенным возможности исправить некоторые ошибки, которые, как полагал, он все же допустил. Он снова высказал свои гневные суждения, обличая зловещий характер советского режима.

Из всех трех персонажей, возможно, Сталин был доволен больше всех остальных достигнутым в Потсдаме результатом. Ему удалось отстоять советские интересы в отношении некоторых стран Европы. Однако Потсдамская конференция вряд ли могла выглядеть в представлении Сталина и его соратников как триумфальная победа. Некоторые столь желанные для них цели так и не были достигнуты. США и Великобритания были менее склонны идти на компромисс, как это не раз случалось во время войны, и доверять советским заявлениям. Западные союзники выступили сообща как против советского экспансионизма, так и против социальных коммунистических идей.

«Терминал» завершился на пессимистичной ноте. Большие соглашения, заключенные в Потсдаме, вскоре начали распадаться.

Решимость Советского Союза привести к власти в Польше и в малых государствах Центральной и Юго-Восточной Европы «народные демократии» в советском понимании и подавить все элементы, дружественные Западу, уже невозможно было скрывать. Советское правительство оставляло без внимания все протесты по поводу его политики. Восхищение народов Европы подвигами храбрых русских солдат на войне сменилось страхом перед советской угрозой и осознанием того факта, что последователи Москвы на Западе смогут, если захотят, покончить со свободой и демократией в этих странах. Запад был также обеспокоен тем, как Советский Союз, даже уже захвативший такую большую территорию в центре Европы, предпринимал попытки выйти в некоторых местах за ее границы. Стремился заставить Норвегию передать Советам Шпицберген, заполучить одну из итальянских колоний на побережье Северной Африки, контролировать черноморские проливы. С его стороны раздавались угрозы и в адрес Ирана. А на Дальнем Востоке Советский Союз намеревался потребовать у Китая предоставить ему особые привилегии, которые могли бы способствовать установлению контроля над Маньчжурией и Кореей.

В Германии тесное военное сотрудничество между западными союзниками и Советским Союзом еще продолжалось некоторое время. Обе стороны в силу необходимости продолжали работать вместе согласно некоей совместной программе для контроля над Германией. Однако различия в интересах, в представлениях об общественном благе и частной жизни, как оказалось, были слишком глубоки, чтобы сделать подлинное сотрудничество возможным, когда грозившая всем опасность миновала. Несмотря на глубокое отвращение к нацистской Германии, Запад не мог заставить себя жестоко относиться к побежденным немцам, как поступали русские. Возможно, потому, что их страны не подверглись варварскому нашествию нацистских войск, американцы и британцы быстрее перестали бояться немцев, чем русские. Они осознали, что наиболее эффективной гарантией против возрождения агрессивных намерений Германии является возвращение немецкого народа в политическое и экономическое сообщество демократического мира Запада. Но советское руководство не желало этого, даже когда западные союзники предлагали действовать сообща, чтобы не допустить возможную будущую агрессию Германии. Советские власти вместе с чехами и поляками не забыли о Мюнхенском соглашении, и они не верили в намерение Запада не дать возродиться Германии. Они предпочитали надеяться на возможность того, что в случае длительного экономического застоя в стране немцы примут коммунистическую идеологию. Или, если этого не случится, они считали, что обезопасят себя, лишь сохранив контроль над оккупируемой ими частью Германии.

Время Потсдама обещало стать временем больших надежд. Враг был повержен. С разобщенностью и страданиями было покончено. Великие клятвы были исполнены, и была явлена великая доблесть. У ООН появилась возможность и средства преобразовать мир, опираясь на идеи свободы, справедливости, мира и социального благополучия. Но в то время как люди ликовали, политический горизонт затягивали тучи. Когда европейцы воскрешали в своем воображении поле своей недавней триумфальной битвы, то невольно чувствовали холод взаимного недоверия, появившегося в отношениях между западными союзниками и Советским Союзом.

Может быть, несмотря на изматывающую борьбу мнений, на постоянно повторяемые «да» и «нет», теперь, когда я пишу эти завершающие страницы книги, все же после всех испытаний Запад и коммунистический мир смогут разрешить свой давний спор, придя к взаимному согласию. Ирония истории заключается в том, что шанс для этого дает, как ни странно, имеющаяся у каждой из сторон возможность уничтожить друг друга.

Но как долго можно было сдерживать соперничество между народами, если для преодоления его не предпринималось никаких мер? Конечно, этого возможно было достичь только на краткое время. Надо было только надеяться, что его хватило бы для реализации мирных инициатив. Действительно, в наши времена к мужчинам и женщинам обращен призыв: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое».

Избравшие жизнь великие нации, все как одна, должны жить и поступать более здраво и с большим взаимным доверием, в отличие от их поведения в послевоенные месяцы после победы над Германией. Им необходимо пересмотреть исторический национальный опыт, обретенный ими в это время. Способность людей поступать согласно голосу разума и не давать воли своим национальным чувствам и фантазиям проходит через окончательное испытание.

Примечания

1

Свершившийся факт (фр.)

Content

Герберт Фейс
ПОТСДАМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ
Как решалась послевоенная судьба Германии и других стран Европы

Часть первая Время победы

Глава 1 Капитуляция немецких войск

Глава 2 Западные союзники проявляют открытость и беспристрастность

Часть вторая Время тревог

Глава 3 Партия на три голоса

Глава 4 Резкое сокращение помощи по ленд-лизу

Глава 5 Польский вопрос

Глава 6 Конфликт с Тито

Глава 7 Туманное будущее Германии

Глава 8 Политические разногласия в отношении бывших стран оси

Глава 9 Вопрос Австрии

Часть третья Время испытаний

Глава 10 Различные подходы в политике по отношению к советскому правительству

Глава 11 Британско-американский диалог

Глава 12 Призыв к пересмотру отношения США к Советскому Союзу

Глава 13 Пролог миссии Хопкинса в Москве

Глава 14 Сотрудничество и разногласия на конференции в Сан-Франциско

Глава 15 Переговоры Хопкинса и Сталина: первые результаты

Глава 16 Переговоры Хопкинса и Сталина о Польше и союзниках

Глава 17 Переговоры Хопкинса и Сталина о положении на Дальнем Востоке

Глава 18 Помощь для конференции в Сан-Франциско

Глава 19 Визит Дэвиса в Лондон

Глава 20 Расхождения с генералом де Голлем

Глава 21 На пути в Потсдам

Часть четвертая «Терминал»: конференция в Потсдаме

Глава 22 Подготовка к конференции и ее участники

Глава 23 Секрет Потсдама

Глава 24 На пути к мирной конференции

Глава 25 Бывшие сателлиты Германии

Глава 26 Испания

Глава 27 Польша: консультации перед Потсдамом

Глава 28 Польша: дебаты по основополагающим вопросам

Глава 29 Польша: борьба за границы

Глава 30 Германия: решающий вопрос

Глава 31 Германия: политические принципы

Глава 32 Германия: экономические принципы

Глава 33 Германия: репарации

Глава 34 Конференция — тонущий ковчег

Глава 35 Ретроспективный взгляд на соглашения о Германии

Глава 36 Австрия

Глава 37 Югославия и Греция

Глава 38 Турция и черноморские проливы

Глава 39 Иран, Левант, колонии Италии, Танжер

Глава 40 Франция

Глава 41 Потсдам: впечатления от конференции и эпилог

Примечания