Фредерик Браун

Новенький

— Пап, а люди — они настоящие?

— Малыш, ты и впрямь этого не знаешь, залей тебя вода? Разве у вас в классе Аштарот не рассказывал об этом? Если нет, для чего тогда я плачу им по десять БТЕ[1] за семестр?

— Рассказывал, пап. Но я почти ничего не понял из его объяснений.

— Хм, как бы тебе сказать… Аштарот — он малость… Постой, а что он говорил?

— Он говорил, что люди — настоящие, а мы — нет. И еще: мы существуем только потому, что они верят в нас. То есть мы — это фрукт… какой-то их фрукт.

— Плод их воображения?

— Верно, пап. Мы — плод их воображения. Аштарот так нам объяснял.

— Ну и что тут непонятного? Разве тебе мало этого ответа?

— Слушай, пап, если мы — ненастоящие, то почему мы здесь? Я имел в виду…

— Ладно, малыш. Видно, придется мне самому объяснить тебе это. Но вообще-то не особо забивай себе голову подобными штучками. Они имеют лишь академическую ценность.

— Что значит, «академическую ценность»?

— А то и значит, что к жизни их не особо приставишь. Но знать это надо, чтобы не выглядеть неучем вроде какой-нибудь тупой дриады. Настоящим вещам ты должен учиться на занятиях у Лебалома и Мардука. И не шаляй-валяй, а усердно.

— Ты говоришь про красную магию, одержание и…

— Да, малыш, про них. Красную магию ты должен изучать с особым прилежанием. Ты же — огненный элементаль, понимаешь? Она — твои дрова… Ладно, не будем отвлекаться. Так вот, все топливо, из которого состоит мир, подразделяется на два вида: разум и материю. Это тебе понятно?

— Да, пап.

— Думаю, тебе не надо доказывать, что разум выше материи? Ученые головешки называют разум высшим планом существования. Возьмем, к примеру, камни. Они и подобные им штуки — это чистая материя, то есть низшая форма существования. Люди, так сказать, промежуточная форма. У них есть и то и другое. Тела у них материальные, как и камни, но их поступки направляются разумом. Теперь понимаешь, почему их называют промежуточной формой?

— Кажется, да, пап, но…

— Не перебивай. Есть еще третья и высшая форма существования… это мы. Элементали, боги и те, кого люди по невежеству называют мифическими существами: банши, русалки, африты и луп-гару… словом все-все, кого ты видишь вокруг. Мы выше.

— Но если мы — ненастоящие, как тогда…

— Помолчи, бестолочь. Мы выше, поскольку являемся чистым разумом, понимаешь? Мы — порождение чистого разума, малыш. Вся разница лишь в том, что люди эволюционировали из безмозглой материи, а мы эволюционировали из людей. Можно сказать, они нас породили. Теперь понятно?

— Вроде, понятно, пап. А что, если они перестанут в нас верить?

— Не бойся, не перестанут. Всегда были и будут те, кто верит в нас, и этого достаточно. Разумеется, чем больше людей верит в наше существование, тем сильнее становится каждый из нас. Нынешнее старичье вроде Амон-Ра и Бел-Мардука — наглядный тому пример. Они состарились и одряхлели, потому что сегодня у них нет настоящих последователей. А когда-то, малыш, они были важными шишками. Помню, какие заварушки устраивал Бел-Мардук на Гарпиях.[2] А сегодня — еле ковыляет, без палки шагу ступить не может. Или вот Тор. Малыш, ты бы слышал, какой гвалт он подымал всего несколько веков назад.

— Пап, но если в них почти перестали верить, что с ними будет? Они умрут?

— Как тебе сказать… теоретически, да. Но у нас всегда есть спасительный фитиль. Существует такая порода людей, которая верит всему. Точнее, сомневается в своих сомнениях. Они — ядро нашего существования. Тебе знакомо это слово? Пусть все потешаются над каким-нибудь устаревшим верованием, обязательно найдется хотя бы несколько человек, которых сжигает искорка сомнения. А этого нам достаточно.

— Пап, а что будет, если люди породят новое мифическое существо? Оно тоже окажется здесь и будет жить среди нас?

— Конечно, малыш. Именно так мы все здесь и появились; кто раньше, кто позже. Вот, например, полтергейсты. Они — еще новички. И вся эта эктоплазма, что плавает вокруг и только мешает ходить, — тоже новая. Или взять, допустим, Поля Баньяна.[3] Ты ведь знаешь этого великана? Он у нас совсем недавно, каких-нибудь сто лет, так что он немногим тебя старше. Здесь полно новых обитателей. Разумеется, они не сразу появляются; одних надо просто позвать, других вызвать заклинаниями. Но рано или поздно мы всегда узнаём, кто у нас в новых соседях.

— Подходяще ты мне все растолковал, пап. Спасибо. Тебя я понимаю куда легче, чем Аштарота. Он вечно сыплет длинными мудреными словами: «трансмогрификация» или «суперактуализация», а толку никакого.

— Ну вот и отлично, малыш. А теперь ступай играть. Только больше не води к нам своих дружков из водных элементалей. От них в доме такой пар поднимается, что собственного носа не видно. И вообще я сегодня жду важного гостя.

— Кого, пап?

— Ко мне обещал зайти Дарвет, верховный огненный демон. Сам понимаешь, такие гости каждый день не являются. Потому я и хочу, чтобы ты не мешался под ногами.

— Ну, пап! А мне что, нельзя?

— Нет, малыш. У нас с ним будет серьезный взрослый разговор. Он тут заарканил одного человечка, а это дело тонкое и деликатное.

— Как это, «заарканил одного человечка»? Зачем ему человек?

— Чтобы устраивать пожары в мире людей, зачем же еще! Дарвет намерен по-настоящему заняться его воспитанием. Он говорил, что постарается не допустить прежних ошибок, как тогда с Нероном или с коровой миссис О’Лири.[4] На этот раз у него просто грандиозный замысел.

— Пап, мне что, совсем нельзя посмотреть?

— Позже, сынок. Сейчас-то и смотреть пока не на что. По меркам людей, этот человек — совсем младенец. Но у Дарвета потрясающее чувство предвидения. Он собирается, как говорят у людей, буквально с пеленок воспитывать этого парня. Конечно, придется потратить годы, зато потом, когда все произойдет, можно будет поджаривать небеса.

— Но тогда-то ты разрешишь мне посмотреть?

— Разумеется, малыш. А теперь — марш на улицу. И держись подальше от замороженных великанов. Понял?

— Понял, пап.

Это продолжалось целых двадцать два года. Он постоянно взбрыкивал и отбивался. И вдруг — всё наперекосяк…

Это было с ним всегда, с самых первых месяцев жизни; может, с первых дней, когда Уолли Смит себя еще не помнил. Едва научившись вставать, он стоял на пухлых ножках, держась пухлыми ручонками за прутья манежа, и зачарованно смотрел, как его отец взял тонкую палочку, потер о подошву ботинка, а затем поднес к своей трубке.

Какие смешные облака выплывали из отцовской трубки. Они были вроде бы настоящими и одновременно похожими на серых призраков. Но облака мало занимали Уолли.

Вытаращив глазенки, он смотрел на пламя.

Оно плясало на конце палочки. Оно освещало все вокруг себя и меняло очертания всего. Желто-красно-голубое чудо, волшебство красоты.

Держась одной ручонкой, чтобы не упасть, другой он потянулся за пламенем. Его пламенем. Пламя принадлежало ему, и Уолли хотел его взять.

Отец отодвинул восхитительную палочку на безопасное расстояние и улыбнулся, исполненный слепой отцовской гордости. Он ничего не заподозрил.

— Красиво, сынок, да? Но трогать нельзя. Огонь жжется.

Да, Уолли, огонь жжется. И сжигает.

Еще до школы Уолли Смит успел немало узнать про огонь. Теперь он не понаслышке знал, что огонь жжется. Он убедился в этом на собственном опыте — болезненном, но отнюдь не горестном. В память на плече Уолли остался шрам. Стоило только расстегнуть рубашку, и он сразу видел белесое пятно шрама.

Огонь пометил не только плечо Уолли. Другую отметину получили его глаза.

Глаза Уолли тоже достаточно рано познакомились с огнем. Но не пламя коснулось их. Солнце, восхитительное и губительное солнце. Когда мать выносила детский манеж во двор, Уолли смотрел на солнце. Правильнее сказать, восхищенно взирал, как на пламя спички. Он смотрел на солнце, пока не начинали болеть глаза. Но Уолли и тогда продолжал смотреть, протягивая к солнцу подросшие ручки. Он знал, что солнце — это тоже огонь; пламя, родственное пламени, которое всегда танцевало на конце палочек, когда отец подносил их к трубке.

Огонь. Уолли полюбил его.

Любовь редко обходится без жертв. Уолли расплатился сильной близорукостью и с ранних лет был вынужден носить очки с толстыми стеклами.

Призывная комиссия, едва взглянув на его очки, даже не стала отправлять Уолли на медосмотр. Из-за этих толстых стекол (точнее, по причине скрывавшейся за ними близорукости) Уолли объявили негодным к военной службе и сказали, что больше его не задерживают.

Уолли сильно огорчился, поскольку он хотел попасть в армию. Он не мог забыть киножурнал, где показывали новые огнеметы. Если бы только в его руках оказался такой огнемет!

Однако желание пряталось у него в подсознании. Уолли не догадывался, что это оно заставляет его мечтать о солдатской форме. На дворе стояла осень сорок первого, и Штаты еще только втягивались в войну. Позже, уже после декабря,[5] эта подсознательная причина поугасла, но не потухла совсем. Уолли Смит был патриотом и хорошим американцем, а это куда важнее, чем быть хорошим пироманьяком.

Как бы то ни было, Уолли победил пироманию. Или думал, что победил. Если она еще и оставалось в нем, то запряталась совсем глубоко и почти не тревожила его мысли. Можно сказать, что одну из дорог его разума перегородил здоровенный щит с надписью: «Дальше — ни шагу!»

Правда, желание поиграть с огнеметом его немного встревожило. Но потом… потом был Пирл-Харбор, и Уолли пришлось всерьез задуматься, чем вызвано его желание убивать япошек: истинным патриотизмом или же ему все еще хотелось понажимать на курок огнемета.

Пока он ломал над этим голову, на Филиппинах стало совсем жарко, а японцы расползлись по Малайскому полуострову и добрались до Сингапура. Их подводные лодки теперь шныряли вдоль западного побережья Штатов. Похоже, страна нуждалась в таких, как Уолли. Боевая злость твердила ему: пиромания там или нет, он, прежде всего, — американский патриот, а в закавыках собственной психики он разберется потом.

Уолли попытал счастье на трех призывных пунктах и везде получил отказ. К этому времени фабрику, где он работал, перевели на военные рельсы… Впрочем, мы, кажется, забежали вперед.

В семь лет отец показал Уолли Смита психиатру.

— Да, — заключил психиатр. — Пиромания. Либо сильная тенденция к ее развитию.

— А чем… это вызвано, доктор?

Думаю, вы вдоволь навидались психиатров. На рекламах пивных дрожжей. Внешне все они были похожи на какого-нибудь светилу Венской школы.[6] Может, в этом и есть своя доля правды. Помните, наверное, целую плеяду светил Венской школы, советовавших принимать пивные дрожжи по любому поводу: от пошатнувшейся нравственности до вросших ногтей? Очень убедительные советы, успевшие намозолить глаза едва ли не всем. А потом нацисты прошлись по Австрии своим катком, и из ее вен потекла кровь. От подобного кровопускания пивные дрожжи уже не спасали. Итак, мысленно создайте собирательный образ всех психиатров Венской школы, воспевавших пивные дрожжи, и вы поймете, как выглядел психиатр, к которому привели Уолли Смита.

— А чем… это вызвано, доктор?

— Эмоциональной нестабильностью, мистер Смит. Пиромания не является психическим заболеванием. Постарайтесь это понять. Правильнее будет сказать: не является до тех пор, пока… остается под контролем. Это — разновидность невроза навязчивых состояний, обусловленного эмоциональной нестабильностью. Почему у вашего сына невроз нашел свое проявление через этот канал? Видите ли, возможно, в раннем детстве ребенок перенес психическую травму, которая…

— Простите, доктор, как вы сказали?

— Травму. Своеобразное ранение психики, удар по разуму. В случае пиромании это могла быть боль, вызванная сильным ожогом. Думаю, мистер Смит, вам известна старая поговорка: «Обжегшееся дитя прочь бежит от огня»?

Психиатр снисходительно улыбнулся и жестом профессионального экзорциста, изгоняющего бесов, взмахнул… нет, не волшебной палочкой. За неимением таковой, он взмахнул своим пенсне на черном шелковом шнурке.

— Так вот, мистер Смит, в действительности все обстоит как раз наоборот. Обжегшееся дитя тянется к огню. Любит огонь. Скажите, в раннем детстве Уолли обжигался?

— А как же, доктор. Было ему года четыре. Он добрался до спичек и…

Черт бы тебя подрал, док! Неужели ты не заметил, что у мальчишки шрам на плече? Но в другом ты прав: обжегшийся ребенок любит огонь, иначе не было бы всех этих игр с огнем и ожогов.

Психиатр забыл расспросить отца о том, что было раньше, еще до той коробки спичек. Впрочем, если бы мистер Смит и припомнил что-нибудь, ученый муж энергично принялся бы это опровергать. Он бы стал уверять отца, что огонь притягивает к себе всех детей; тем более что ни до эпизода со спичками, ни после в поведении Уолли не наблюдалось никаких аномалий. Если только психиатр во всеоружии научных теорий ступил на «боевую тропу» травм, он с блеском и не особо напрягаясь объяснит вам любые причины подобных мелких отклонений в поведении ребенка.

Как бы там ни было, психиатр обнаружил причину и вылечил Уолли. На некоторое время.

— Дарвет, не пора ли?

— Нет, я еще подожду.

— Жаль, было бы забавно поглазеть, как полыхает эта школа. Она бы мигом занялась, а пожарные лестницы у них такие узкие.

— Угу. Но я все равно намерен подождать.

— Думаешь, в будущем он сможет развернуться покруче?

— В том-то вся и штука.

— А ты не боишься, что он улизнет с твоего крючка?

— Только не он.

— Уолли, сынок, надо вставать.

— Я уже проснулся, мама.

Уолли сел на постели. Волосы у него торчали во все стороны. Он нащупал очки, без которых мать представляла собой бесформенное пятно.

— Послушай, мама, мне опять снился тот сон. Ну… это огненное существо, и другое, похожее на него. Они разговаривали между собой. Про школу и…

— Уолли, доктор запретил тебе говорить о таких снах. Вот когда он спросит, тогда и рассказывай. Помнишь, что он тебе объяснял? Когда ты о них говоришь, они застревают у тебя в мозгу. Ты их запоминаешь, думаешь про них, и потому они снятся тебе опять. Понимаешь, сынок?

— Понимаю. Но почему я не могу рассказать тебе?

— Да потому, что доктор не велел рассказывать про эти сны никому. Даже мне. Ты мне лучше расскажи, что у тебя вчера было в школе. Снова нелады с арифметикой?

Само собой, психиатр живо интересовался снами. В профессии психиатра, как вы знаете, сны играют важную роль. Однако Уолли нес какую-то бессмыслицу, где было не за что зацепиться. Уолли тут не виноват: просто он был еще слишком мал. Вам доводилось слышать, как семилетние дети пересказывают содержание фильма? То-то и оно.

О своих снах Уолли рассказывал психиатру примерно так:

— …Потом, значит, это большое желтое существо… начали они, в общем, но не очень. И тот большой… ну, повыше другого, который красный… он говорил про рыбалку и сказал, что лизать крючок ему не нравится. Потом…

Уолли чинно сидел на краешке стула, плотно сцепив руки, и через толстые стекла очков во все глаза пялился на психиатра. И забивал его ученые мозги своей околесицей.

— Мой юный друг, когда сегодня будешь ложиться спать, постарайся думать о чем-нибудь приятном. О том, что тебе очень нравится. Допустим…

— Про костер можно думать, доктор?

— Нет! Я хотел сказать, думай, как ты играешь в бейсбол или катаешься на коньках.

Родители Уолли внимательно следили за сыном. Мало того что от него были надежно спрятаны спички. Они решили убрать из дома все, что было связано с огнем. Родители заменили газовую плиту электрической, хотя она стоила кучу денег и прожгла изрядную дыру в их семейном бюджете. Но нет худа без добра. Чтобы не дразнить сына спичками, отец Уолли бросил курить и сэкономленными на табаке деньгами частично покрыл взносы за новую плиту.

Лечение Уолли шло успешно. Психиатр ставил это себе в заслугу, считая своим моральным гонораром и не забывая брать гонорары обычные. Во всяком случае, опасные внешние симптомы исчезли. Огонь по-прежнему завораживал Уолли, но какой мальчишка в его возрасте не бегает за пожарными машинами?

Уолли Смит вырос в ладного молодого человека, высокого и немного неуклюжего. Из него мог бы получиться неплохой баскетболист, если бы не близорукость. С такими глазами в баскетбол не поиграешь.

Он не курил, а попробовав один или два раза выпить, решил, что выпивка тоже не для него. Спиртное расшатывало тот самый щит с надписью «Дальше — ни шагу!» и открывало доступ на запретную тропинку его разума… В тот вечер он чуть не поджег фабрику, где работал экспедитором в отделе отправки грузов. Но не поджег.

— Ну теперь-то, Дарвет, пора?

— Нет еще.

— Повелитель, куда уж дальше? Его фабрика — деревянное обветшалое строение. Они там делают всякую мелочь. Из целлулоида. Дарвет, ты же видел, как горит целлулоид!

— Замечательно горит. Но…

— Думаешь, подвернется что-то более впечатляющее?

— Я не думаю. Я знаю.

На следующее утро голова Уолли Смита буквально раскалывалась с похмелья. Но это еще было не самое страшное. В кармане он обнаружил коробок спичек. Когда вчерашним вечером он садился за стол, спичек у него, естественно, не было. Уолли не помнил, когда и где он подобрал коробок.

Его бросило в дрожь от одной лишь мысли, что он подобрал коробок и положил себе в карман. Следом явилась другая, невыносимая мысль, от которой ему захотелось кричать: ведь он не просто так сунул коробок себе в карман. Он это сделал с какой-то целью. Уолли понимал, что балансирует над пропастью. Он смутно догадывался, зачем ему понадобился коробок, и эта догадка была страшнее всего.

В то утро Уолли дал себе зарок. Он решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах больше не притронется к выпивке. Пока он трезв, он может быть уверен в себе. Пока сознательный разум управляет его поступками, он не будет пироманьяком. Не будет, черт побери! Ведь психиатр еще в детстве вылечил его от пиромании. Разве можно в этом сомневаться? Ни в коем случае.

Но все равно в его взгляде сохранялось что-то… пироманьячное. К счастью, за толстыми стеклами очков это не особо было видно. Правда, Дот, она временами замечала. Дот Вендлер, девушка, с которой он встречался.

Она не знала, что тем злополучным вечером в его жизни произошла и другая трагедия. Уолли уже собирался сделать Дот предложение, однако теперь…

Честно ли будет, раздумывал Уолли, если он попросит Дот стать его женой, когда он больше не уверен в себе? Он почти уже решил порвать с ней, чтобы не видеть ее и не мучиться. Шаг был решительным, и сделать его сразу Уолли не отважился. Он нашел для себя компромисс. Свидания с Дот продолжались, только о предложении он и думать забыл. Чем-то это напоминало поведение человека, решившего сесть на диету, но при каждом удобном случае глазевшего на витрины с деликатесами.

А потом наступило 7 декабря 1941 года. Через день после налета на Пирл-Харбор Уолли обошел три призывных пункта и везде получил категорический отказ.

Дот пыталась его утешить, хотя в душе была рада.

— Не вешай носа, Уолли, — говорила она. — Я уверена, скоро твоя фабрика начнет работать на оборону. Сейчас такие фабрики начинают переоборудовать. Ты принесешь немало пользы. Ведь нужно, чтобы кто-то делал оружие и эту… амуницию. Страна нуждается в работниках вроде тебя не меньше, чем в солдатах. И ты…

Она хотела сказать, что работа на оборонной фабрике наполнит его жизнь необходимым смыслом, и тогда он успокоится и женится на ней. Но об этом она, естественно, промолчала.

В начале января сорок второго оказалось, что Дот права. На время переоборудования фабрики Уолли отправили в двухнедельный отпуск. Первая неделя прошла замечательно: Дот тоже дали отпуск, и они везде ходили вместе. Уолли не знал, что она взяла отпуск за свой счет, только бы находиться с ним рядом. Дот, естественно, промолчала и об этом.

В конце второй недели его вызвали на работу. Переоборудование фабрики заняло сравнительно мало времени. Фабрика Уолли и прежде работала с химикатами, так что, в отличие от какого-нибудь машиностроительного завода, здесь понадобились лишь незначительные изменения.

Теперь вместо целлулоидных безделушек фабрике предстояло выпускать очень нужное для войны вещество. Когда у работавших хватало времени, они называли его полным именем — тринитротолуол. А поскольку времени на оборонной фабрике, как всегда, было в обрез, вещество называли тремя буквами: ТНТ. Знакомая аббревиатура, не правда ли?

— Дарвет, а теперь пора?

— Пора!

Ближе к полудню Уолли Смит почувствовал себя как-то странно. С ним творилось что-то неладное. Не со здоровьем. С его разумом. Уолли не знал, что именно неладно с его разумом, только чувствовал, что дальше будет еще хуже.

К фабрике подходила железнодорожная ветка. В обеденный перерыв Уолли отправился на погрузочную платформу, решив перекусить там, а не в конторе. На путях стояло около дюжины товарных вагонов. Десять рабочих, невзирая на обеденный час, разгружали один из них. Мешки, которые они таскали, были наполнены чем-то тяжелым.

— Что там в мешках? — окликнул Уолли знакомого рабочего.

— Цемент всего-навсего. Будут делать несгораемые стены.

— A-а, — протянул Уолли. — И когда их начнут делать?

Рабочий скинул со спины мешок и грязной рукой отер потный лоб.

— Завтра. Знаешь, как это делается? — Парень усмехнулся. — Они сносят старую стену, строят опалубку и заливают ее цементом. Пока он твердеет, берутся за следующую. И так — все стены подряд и никаких тебе простоев.

— М-да, — отозвался Уолли. — Это столько цемента навезли?

— He-а, цемент только в одном вагоне. В остальных — сырье и химикалии. Черт побери, мне будет куда спокойнее, когда эту дребедень упрячут за прочные стены. А пока что… Знаешь, Уолли, если тут что-нибудь случится, это будет пострашнее, чем Черный Том[7] в прошлую войну. Вагоны набиты такими «дровишками», что огонь слижет подчистую нефтеперерабатывающий завод. Ты ведь знаешь, что за игрушка стоит по ту сторону железки?

— Знаю, — сказал Уолли. — Хотя у них там полно охраны и всяких мер секретности, но…

— Но порядка там — ни на грош, — докончил за него рабочий. — Естественно, нам спешно нужны оружие и боеприпасы, только какой идиот додумался поставить пороховую бочку рядом с бензиновой цистерной? Эта фабричонка — не то место, чтобы играться с тротильчиком. Тут до завода доплюнуть можно. А если завод взлетит на воздух вместе со всеми их мерами предосторожности, это потянет за собой столько…

Парень сощурился и поглядел на Уолли Смита.

— Что-то мы с тобой увязли в болтовне. Ты давай, за пределами фабрики языком-то не чеши про все это.

Уолли с очень серьезным видом кивнул.

Рабочий нагнулся было, чтобы подхватить мешок, потом выпрямился.

— Меры предосторожности, конечно, дело нужное. Но здесь хватит одного вшивого шпиона, и считай, что мы войну проиграли. Если ему повезет и он пролезет куда надо… здесь столько всякого горючего и хлопучего добра… Как говорят политики, это… поколеблет баланс сил на Тихоокеанском театре военных действий. Вот так-то, приятель.

— Представляю, сколько бы людей при этом погибло, — сказал Уолли.

— Кто их там считать будет? Ну, укокошит тысячу, велика важность! На Восточном фронте столько гибнет каждый день. Даже больше. Знаешь, Уолли… Черт меня раздери, не к добру я сегодня эту болтовню замесил.

Он взвалил мешок на плечи и зашагал к зданию фабрики.

Уолли в раздумье доел обед, смял бумагу, в которую тот был завернут, и запихнул в несгораемую металлическую урну. Он взглянул на часы: до конца перерыва оставалось еще десять минут. Уолли снова уселся на краю платформы.

Он знал, что ему нужно сделать. Уволиться с работы. Даже если существовала миллионная доля вероятности… Не было никакой миллионной доли! Его же вылечили. Вылечили, твердил он себе. Он — вполне нормальный человек. И очень нужный на оборонной фабрике, потому что делает хоть и скромную, но весьма ответственную работу.

А почему бы ему не позвонить тому психиатру, у которого он лечился в детстве? Доктор этот никуда не уехал. Позвонить ему, рассказать все начистоту и спросить совета. Если он скажет увольняться, тогда…

Уолли мог бы позвонить ему из отдела и договориться о вечерней встрече. Нет, из отдела лучше не звонить. Тогда можно из автомата в коридоре. Пятицентовик у него всяко найдется. Уолли точно помнил, что в кошельке у него лежал пятицентовик.

Он встал, полез в карман за кошельком. Там лежали четыре монетки по одному центу. Уолли оторопело глядел на блестящие кружочки. Каким чертом их занесло в его кошелек? И где его пятицентовик?

Уолли полез в другой карман, и у него заледенела рука.

Пальцы нащупали картонную книжечку, а в ней были… картонные спички. Боясь вздохнуть, Уолли водил пальцами по столь странному для его кармана предмету. Сомнений не оставалось: то действительно была книжечка картонных спичек, совершенно полная. Под нею лежала еще одна. Такие книжечки продавались по две штуки за цент. Вот и разгадка, куда подевался его пятицентовик и почему в кошельке лежат четыре монетки сдачи.

Но ведь он вообще не покупал и не носил с собой спичек. Не мог же он…

Или мог?

Уолли вспомнил, какая странность приключилась с ним утром по пути на работу. Тогда он не придал ей особого значения. Он шел себе на фабрику и вдруг… оказался на углу улиц Гранта и Уилера. А перекресток этот, надо сказать, лежал в стороне от его обычного пути, каким он всегда ходил на фабрику. Получалось, Уолли прошел целый квартал и даже не заметил, что идет в другую сторону.

По рассеянности — так он объяснил себе случившееся. Замечтался. Однако в квартале, куда он забрел, было полно магазинчиков. И в каждом продавались спички.

Конечно, можно замечтаться и незаметно уйти совсем не туда, куда надо. Но можно ли совершить покупку — причем весьма опасную покупку, зловещую покупку — и начисто забыть о ней?

А если он сумел бессознательно купить спички, где гарантия, что он бессознательно не чиркнет одну из них?

Надо убираться с фабрики, пока не поздно!

Быстрее, Уолли, пока ты еще осознаёшь, что делаешь, и пока еще можешь…

Он выхватил из кармана обе книжечки со спичками и запихнул в щель на крышке несгораемой урны.

Потом он спешно вернулся в здание фабрики. Стиснув зубы, с побелевшим от напряжения лицом Уолли едва ли не опрометью промчался по длинному коридору и толкнул дверь отдела отправки грузов.

— Мистер Дэвис, я ухожу, — выдохнул он с порога.

Лысый пожилой человек, сидевший за письменным столом, оторвался от бумаг. Судя по его мягкому, приветливому лицу, он не слишком удивился.

— В чем дело, Уолли? Что-то случилось или… тебе нездоровится?

Уолли постарался изобразить полное спокойствие.

— Я… я просто ухожу, мистер Дэвис, — сказал он. — Чего тут объяснять?

— Но, Уолли, ты не можешь так просто уйти. У нас не хватает работников. А ты хорошо знаешь всю работу в отделе. Если мы возьмем кого-то на твое место, пройдет не меньше месяца, пока человек освоится. Ты должен был заранее известить нас о своем намерении. Дай нам хотя бы неделю, чтобы мы подыскали…

— Нет, я ухожу прямо сейчас. У меня…

— Черт тебя побери, Уолли, но это попахивает дезертирством. Пойми, парень, ты же здесь необходим. Если хочешь знать, наша работа по важности сравнима с… с Батаанским фронтом.[8] Фабрика играет такую же роль в войне, как наш треклятый Тихоокеанский флот. Она… ты же знаешь, что мы выпускаем. И вообще, из-за чего ты уходишь?

— Я… я просто ухожу, и все.

Лысый человек встал из-за стола. Его лицо уже не было ни мягким, ни приветливым. Макушка его головы едва дотягивала Уолли до плеча, но в эту минуту он показался парню настоящим великаном.

— Либо ты выложишь мне все как есть, либо я отправлюсь прямо к…

С этими словами мистер Дэвис, сжав кулаки, стал надвигаться на Уолли.

Уолли дал задний ход.

— Послушайте, мистер Дэвис, вы меня не поняли. Я не хочу увольняться с работы. У меня…

— Эй, где Дарвет? Разыщите его и немедленно приведите сюда!

— Увяз в споре с Аполлоном. Греки пытаются отговорить его от этой затеи, поскольку Греция на стороне Америки и хочет, чтобы американцы победили. Но Аполлон и вся его компашка забыли, что времена уже не те и никто их всерьез не послушает.

— Заткнись. Дарвет, ты меня слышишь?

— Чего тебе?

— Твой пироманьяк… он собирается разболтать о твоем замысле. Его же немедленно посадят под замок, и он не сможет…

— Сам понимаю.

— Поторопись! Ты же можешь все потерять…

— Говорю, замолкните все. Мне нужно сосредоточиться… Ага, я его вновь заарканил.

— Послушайте, мистер Дэвис. Я… я совсем не это имел в виду. У меня голова жутко раскалывается. Все мысли поперепутались, я сам не знал, что несу. Мне нужно на время отлучиться с работы, чтобы пойти…

— Так бы и сказал, Уолли. Согласись, парень, глупо увольняться с работы, если у тебя заболела голова. Я отпускаю тебя, иди к своему врачу. Но обязательно возвращайся: сегодня, завтра или на следующей неделе. Словом, когда у тебя все пройдет. Ну пойми: если тебе нездоровится, зачем брать расчет?

— Вы правы, мистер Дэвис. Извините, что наговорил тут разной чепухи. Чертова головная боль, даже думать мешает. Я постараюсь вернуться как можно раньше. Может, даже сегодня.

Молодец Уолли, ты его достаточно облапошил. Теперь скажи этому лысому чурбану, что тебе нужно сходить к врачу. Причина вполне уважительная, никто ничего не заподозрит, а ты сможешь купить спички. Тебе нельзя залезть в урну за теми, которые ты так глупо выкинул. Это будет выглядеть подозрительным и привлечет к тебе внимание.

Давай, Уолли, иди и купи спички. Ты же знаешь, как с ними обращаться. Правда, Уолли? Ты потратишь всего один жалкий цент — точнее, какую-то ничтожную часть жалкого цента, зато… Тебя грызет совесть. Понимаю: на ней повиснет тысяча жизней, миллиарды долларов ущерба и невесть сколько загубленного времени, пока ваша оборонная промышленность будет очухиваться. Но это будет потрясающий пожар, Уолли. Представляешь: все небо станет красным — красным, словно кровь. Ты представляешь, Уолли?

А теперь объясни этому лысому…

— Знаете, мистер Дэвис, у меня и раньше бывали такие приступы головной боли. Пока длится приступ, хоть на стенку лезь. Но через несколько часов все проходит. Я сейчас подумал и решил: в пять я вернусь и отработаю еще четыре часа, чтобы компенсировать свое отсутствие. Вас устраивает?

— Еще бы, Уолли. Главное, чтобы к тому времени у тебя окончательно прошла голова. Ты же знаешь, мы и так в запарке. Чем раньше ты вернешься, тем лучше.

— Благодарю вас, мистер Дэвис. Я обязательно вернусь к пяти часам. Всего хорошего.

— Ты оказался прав, Дарвет: из этого парня выйдет толк. А вечером, надеюсь, будет еще веселее.

— Вечером всегда веселее.

— Ты просто молодчина, Дарвет. Уж такое зрелище я ни за что не пропущу. Помнишь Чикаго?[9] А Черного Тома? А Рим?[10]

— Этот пожар переплюнет их всех.

— Меня что-то беспокоят греки: Гермес, Улисс и вся их шайка. Что, если они собьются вместе и попытаются тебе помешать? Да еще кликнут себе на подмогу кого-нибудь из мифологии других стран? Дарвет, ты готов к таким неожиданностям?

— Неожиданностям? Не смеши меня. У этих пустобрехов нынче нет никакой реальной силы. В них почти перестали верить. Если они ввяжутся, я одним мизинцем разделаюсь с ними. Учти, если понадобится, нам тоже помогут. Я заручился поддержкой Зигфрида, Сугимото и их ребят.

— Ну и конечно, римляне.

— Римляне? Нет, их эта война не занимает. Они и так не жалуют Муссолини. Не волнуйся, все пройдет в лучшем виде. В случае чего кто-нибудь из моих демонов быстро погасит любое сопротивление.

— Превосходно, Дарвет. Забей на меня местечко в ложе.

Для Уолли вечер начался отнюдь не весело. В семь, когда ему еще оставалось работать два часа, стало темнеть. И эта темнота показалась Уолли Смиту какой-то враждебной.

Одна часть его разума сознавала, что он занимается привычной работой. Он переговаривался и шутил с сослуживцами из вечерней смены. Все они были ему хорошо знакомы; Уолли частенько работал сверхурочно, прихватывая несколько часов от вечерней смены.

Его тело действовало без всяких волевых приказов. Он поднимал и переносил грузы, которые нужно было поднять и перенести, сортировал карточки в картотеке, заполнял накладные и сопроводительные документы. И руки, и голос действовали как будто сами по себе.

Но была и другая часть разума Уолли Смита, и вот она, скорее всего, и являлась настоящей. Она стояла в стороне, смотрела, как работает его тело, и слушала его голос. Тот Уолли Смит, объятый ужасом, беспомощно топтался на краю пропасти. Теперь он знал все. Он опрокинул предупредительный щит и прошел по запретной тропе. Он знал о Дарвете и о том, что должен сделать по воле Дарвета.

В девять вечера он скажет, что ему пора домой, и покинет отдел. Пройдя по коридору, завернет в неприметную угловую комнатенку, куда заранее он натаскал целую груду разного хлама. Легковоспламеняющегося хлама, способного вспыхнуть от одной спички. Раньше чем кто-либо спохватится, огонь доберется до стены, отделяющей эту комнатенку от соседнего помещения. А за стеной…

Оставались сущие пустяки: повернуть рукоятку и отключить систему автоматического пожаротушения, после чего зажечь всего одну спичку.

Робкий желтоватый огонек и потом… огненный поток, пожирающий все на своем пути. Геенна огненная. Ад кромешный. Этот огонь не остановишь. Красные языки будут слизывать постройку за постройкой и превращать человеческие тела в обугленные головешки. Спасшихся от огня контузит нескончаемыми взрывами; они упадут, не в силах выбраться, и тоже сгорят.

Разум Уолли Смита напоминал сейчас котел, где бурлила чудовищная мешанина. Кошмарные видения, проносившееся у него в мозгу, были вполне знакомыми: в детстве они уже наполняли его сны. Тогда он не знал, кто они — эти диковинные существа, и не мог связно рассказать о них психиатру. Теперь же, пусть смутно, он догадывался. Они пришли из мифов и легенд. Их создало человеческое воображение. Значит, в действительности их не было.

Но в кошмарной действительности, переполнявшей разум Уолли Смита, они были. Живые и настоящие.

Он даже слышал их — не голоса; он воспринимал их мысли. Среди непонятного и бессмысленного ему попадались знакомые имена, одинаково звучавшие на любом языке. И еще одно имя, незнакомое ему; они повторяли это имя едва ли не через каждое слово: Дарвет. Огненное существо. Каким-то уголком сознания Уолли понимал: это Дарвет заставил его купить спички. И в первый раз, утром, и потом днем, когда он отпросился с работы. И теперь Дарвет терпеливо дожидался девяти часов.

Уолли цепенел от ужаса и отвращения к самому себе. Другая его часть как ни в чем не бывало продолжала заполнять накладные и перебрасываться шутками с сослуживцами.

Часы показывали без одной минуты девять.

Уолли Смит зевнул.

— Думаю, мне пора домой, — сказал он. — До завтра, мальчики.

Он неторопливо подошел к часам и пробил свою карточку учета рабочего времени. Потом надел плащ, шляпу и вышел из отдела.

Уолли прошел несколько десятков шагов по коридору. Идеальное место: здесь его не увидят ни сослуживцы, ни тем более сонные охранники у входа. Дальше он двинулся крадучись, словно пантера, и вскоре оказался у двери угловой комнатенки. Той самой, доверху забитой легковоспламеняющимся хламом.

Уолли неслышно закрыл за собой дверь. Не зажигая света, он вытащил картонную книжечку, оторвал спичку, чиркнул. Пламя. Совсем как в раннем детстве, когда он впервые увидел в отцовской руке спичку и танцующее облачко пламени. Маленький Уолли до сих пор тянулся своими пухлыми ручонками к пламени на конце спички. Оно освещало все вокруг себя и меняло очертания всего. Желто-красно-голубое чудо, волшебство красоты. Пламя.

Теперь дождаться, пока спичка разгорится, поднести ее… хотя бы к той кучке и подождать еще немного, чтобы огонь набрал силу. Поначалу пламя бывает такое нежное, даже хрупкое.

— Нет! — закричала другая часть его разума. — Нельзя, Уолли! Не смей!

Поздно, Уолли, тебе уже не остановиться. Все твои «нельзя» и «не смей» — пустые слова. Ведь ты — не более чем лошадь, а вожжи находятся в руках у Дарвета, огненного демона. Он сильнее тебя, Уолли. Он сильнее всех в том кошмарном мире, который ты сейчас видишь. Сколько ни зови на помощь, это бесполезно, Уолли.

Не веришь? Попробуй позвать любого из них. Начни хотя бы со старины Молоха — он и ухом не поведет. Он собрался от души насладиться сегодняшним зрелищем. И остальные — тоже. Не все, конечно. Похоже, Тор — вон он, стоит поодаль — не испытывает никакой радости. Он — воин и понимает, каково сейчас приходится твоей стране. Однако Тор не станет связываться с Дарветом. И никто из них не станет.

Смотри, в каком неистовом танце кружится огненный царь и все огненные элементали. А остальные с удовольствием смотрят. Тут и седобородый Зевс, и еще кто-то с крокодильей головой. Вот и Дагон,[11] восседающий верхом на Сцилле.[12] Здесь они все — существа, порожденные и порождаемые человеческим воображением.

Никто из них не поможет тебе, Уолли. Ты — один на один с Дарветом. А сейчас не трать время, наклонись и подожги эту кучу хлама. Прикрой спичку рукой, чтобы не погасла — из-под двери дует.

Не правда ли, Уолли, ты попал в дурацкий переплет? Ты вынужден подчиняться воле того, кого на самом деле нет, кто существует лишь потому, что люди его придумали и поверили в его существование. Ты — сумасшедший, Уолли. Безумец. А может, ты просто… выдуман, как и все остальное? Кто ты на самом деле, как не мысль, впряженная в кусок глины? А кто они? Тоже мысли, только лишенные упряжи.

Не сдавайся, Уолли. Зови на помощь. Кто-то обязательно должен откликнуться. Зови, но не голосом — это бесполезно. Разумом зови! На той стороне непременно есть кто-то, способный остановить Дарвета. Тот, кто с тобой заодно.

ДА! Вспомнил, есть! ПОМОГИТЕ!

Час спустя Уолли подходил к своему дому. Как он сюда добирался — остается только гадать. Над головой сияло усыпанное звездами небо. И никакого кроваво-красного зарева. Спичкой ему обожгло большой и указательный пальцы на правой руке, однако он почти не ощущал боли.

Хозяйка, у которой он снимал комнату, сидела на террасе в кресле-качалке.

— Что-то ты рано вернулся, Уолли, — сказала она.

— Рано?

— Конечно, рано. Ты же сам мне утром говорил, что сегодня встречаешься со своей девушкой. Я думала, после работы ты отправишься прямо к ней.

Уолли в панике кинулся к телефону. Дрожащими пальцами он набрал номер и с трудом дождался, пока в трубке раздастся голос Дот.

— Уолли, что случилось? Я уже не знала, что и думать.

— Прости, Дот. Пришлось задержаться сверхурочно. Даже позвонить не смог. Послушай, Дот, можно я приду к тебе прямо сейчас? И еще. Ты выйдешь за меня замуж?

— Что? Что ты сказал, Уолли?

— Дорогая, все в лучшем виде. Так ты выйдешь за меня замуж?

— Знаешь… Уолли, приходи ко мне, и я тебе скажу. А как понимать твои слова: «все в лучшем виде»?

— Дождись, пока приду. Я тебе объясню.

Дот жила в шести кварталах отсюда. Пока Уолли шел к ее дому, здравый смысл взял в нем верх. Уолли понял, что ничего не расскажет ей о случившемся. Он придумал вполне убедительную историю и знал, что Дот в нее поверит. Из такой породы мужчин выходят хорошие мужья. Уолли Смит был вполне готов стать хорошим мужем, если получит согласие.

Согласие он получил.

— Пап!

— Тише, малыш.

— Почему тише, пап? И зачем ты залез под кровать?

— Тс-с. Все в лучшем виде, только говори потише. Я подозреваю, что он по-прежнему где-то здесь.

— Кто, пап?

— Новенький. Тот самый… Малыш, неужели ты проспал вчерашнюю заварушку? Это же была величайшая битва за целых семнадцать столетий!

— Чего-то не помню, пап. Кто с кем сражался?

— Новенький. Он так отделал Дарвета, что наш демон до сих пор в себя прийти не может. Пара дружков бросились Дарвету на подмогу — из тех он вообще дух вышиб. А теперь он бродит поблизости и…

— Ищет, кого бы еще отдубасить?

— Сказать по правде, я не знаю. Вчера первым в драку он не лез. Наверное, он и с Дарветом бы не сцепился, если бы тот человек, которым хвастался Дарвет, не позвал его на помощь.

— А ты-то зачем прячешься, пап?

— Потому что… Понимаешь, малыш, я же — огненный элементаль, и новенький может посчитать меня другом Дарвета. Не хочу рисковать, пока все не успокоится. Понимаешь? Ну и ну! Должно быть, в этого новенького верит тьма тьмущая людей, раз он такой сильный. Так отлупцевать Дарвета…

— Как его зовут, пап? Откуда он взялся? Из мифа? Или из легенды?

— Не знаю, малыш. Пусть кто-нибудь другой спросит его об этом.

— Пап, я гляну на него сквозь портьеру. Не бойся, я совсем стушуюсь.

— Конечно, малыш, погляди. Только будь осторожен. Ты его видишь?

— Похоже, это он. Знаешь, пап, внешне он совсем не страшный, но…

— Но не надо понапрасну рисковать, малыш. Я даже не подойду к окну. Я же ярче тебя, и он меня заметит. Вчера в темноте я его толком и рассмотреть не смог. Расскажи мне, как он выглядит при дневном свете.

— Говорю тебе, пап, в нем нет ничего страшного. Высокий, долговязый, с седой козлиной бородкой. На нем красно-белые полосатые штаны, заправленные в сапоги. На голове у него цилиндр: голубой с белыми звездами. Только три цвета: красный, белый, голубой.[13] Пап, в этом есть какой-то особый смысл?

— Судя по тому, что произошло вчерашним вечером, в этом непременно должен быть какой-то смысл. Но не жди, что я сейчас вылезу и пойду его расспрашивать. Уж лучше я посижу под кроватью и подожду, пока кто-нибудь не узнает у новенького его имя!

Примечания

1

В оригинале BTU — British Thermal Unit, британская тепловая единица, равная 0,252 Ккал. (Прим. перев.)

2

Автор имеет в виду Строфадские острова в Эгейском море, на которых, согласно греческим мифам, жили гарпии — хищные полуженщины-полуптицы. (Прим. перев.)

3

Поль Баньян — персонаж американского фольклора, дровосек-великан, совершавший удивительные подвиги. Например, ему приписывается появление Большого Каньона, который он «прорубил» своим гигантским топором. (Прим. перев.)

4

Речь идет о недоенной корове миссис О’Лири, опрокинувшей керосиновую лампу, что якобы явилось причиной Великого пожара в Чикаго 8 октября 1871 г. (Прим. перев.)

5

Имеется в виду произошедшее 7 декабря 1941 года нападение японской авиации на американскую военно-морскую базу Пирл-Харбор, расположенную на южной оконечности острова Оаху (Гавайские острова). Считается, что трагедия Пирл-Харбора заставила США по-настоящему вступить во Вторую мировую войну. (Прим. перев.)

6

Имеется в виду научное направление в области психиатрии и психоанализа, давшее многих известных ученых, и прежде всего Зигмунда Фрейда. (Прим. перев.)

7

В ночь на 30 июля 1916 года в одном из районов Джерси-Сити (штат Нью-Джерси), носящем название Black Tom Island, произошел мощный взрыв на складе боеприпасов. Зарево от взрыва было видно почти на всей территории Большого Нью-Йорка, а грохот слышали даже в Филадельфии, расположенной за сто миль от места катастрофы. По одной версии, склад взорвали немецкие диверсанты; по другой — американец, сотрудничавший с немцами. (Прим. перев.)

8

Имеется в виду фронт на полуострове Батаан (Филиппины), где в 1942 году происходили кровопролитные сражения между американскими и японскими войсками, закончившиеся поражением американцев и взятием в плен около 50 тысяч американских и филиппинских солдат. (Прим. перев.)

9

Великий пожар в Чикаго 8 октября 1871 г.

10

Пожар в Риме, произошедший в 64 г. н. э. Виновником пожара называют тогдашнего императора Нерона, распорядившегося поджечь город, чтобы испытать… поэтическое вдохновение. (Прим. перев.)

11

В мифологии филистимлян верховное божество, бог войны. (Прим. перев.)

12

В греческой мифологии шестиглавое чудовище, подстерегающее мореходов на крутой скале, в узком проливе. (Прим. перев.)

13

Имеется в виду не что иное, как карикатурное изображение дяди Сэма с соответствующей атрибутикой, символизирующее Соединенные Штаты. (Прим. перев.)

Content

Фредерик Браун
Новенький

Примечания