Дю Морье Дафна

Гоуди Джон

Костиков Вячеслав Васильевич

Дэрол Аркон

Детектив и политика 1991 №2

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации "Детектив и Политика" (МАДПР)

Гпавный редактор Юлиан СЕМЕНОВ

И. о. главного редактора Артем БОРОВИК

Зам. главного редактора Евгения СТОЯНОВСКАЯ

Редакционный совет: Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР) Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина) Дональд ВЕСТЛЕЙК, писатель (США) Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия) Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба) Роже МАРТЕН, писатель (Франция) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция) Андреу МАРТИН, писатель (Испания) Иштван НЕМЕТ, публицист (Венгрия) Раймонд ПАУЛС, композитор (СССР) Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехо-Словакия) Роджер САЙМОН, писатель (США) Роберт СТУРУА, режиссер (СССР) Олжас СУЛЕЙМЕНОВ, поэт (СССР) Микаэл ТАРИВЕРДИЕВ, композитор (СССР) Володя ТЕЙТЕЛЬБОЙМ, писатель (Чили) Масака ТОГАВА, писатель (Япония) Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель (Уругвай)

Издается с 1989 года

Ответственный за выпуск Мордвинцева Н.Б.

Редактор Морозов С.А.

Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.

Художественный редактор Хисиминдиное А.И.

Младший редактор Тарасова Е.Б.

Корректоры Агафонова Л.П., Устинова Л В.

Технические редакторы Денисова А.С., Крюкова Л.А.

Технолог Володина С.Г.

Наборщики Благова Т.В., Орешенкова Р.Е.

Сдано в набор 19.02.91 г. Подписано в печать 8.04.91 г.

Формат издания 84x108/32. Бумага офсетная 70 г/м^2.

Гарнитура универе. Офсетная печать.

Усл. печ. п. 18,48. Уч. — изд.л. 23,01.

Тираж 400 000 экз. (4-й завод 300 001–400 000 экз.)

Заказ № 98 Изд. № 8870. Цена 6 р. 90 к.

Издательство "Новости"

107082, Москва, Б.Почтовая ул., 7

Московская штаб-квартира МАДПР

103786, Москва, Зубовский б-р, 4

Типография Издательства "Новости"

107005, Москва, ул. ©.Энгельса, 46

В случае обнаружения полиграфического брака просьба обращаться в типографию Издательства "Новости"

Детектив и политика. — Вып. 2. — М.: Изд-во "Новости", 1991. — 352 с.

ISSN 0235–6686

© Составление, перевод, оформление.

Московская штаб-квартира Международной ассоциации "Детектив и Политика" (МАДПР) Издательство "Новости", 1991

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Джон Гоуди

"ПЕЛХЭМ, 123"

@John Godey. 1973.

@ Игорь Моничев, перевод с английского, 1991.

Стивер

Стивер стоял на платформе подземки в районе 59-й улицы, где останавливались поезда, идущие в южном направлении, и жевал резинку, медленно поводя тяжелой нижней челюстью, как хорошая охотничья собака, которая приучена держать поноску крепко, но так, чтобы не повредить ее.

На нем был тщательно застегнутый на все пуговицы плащ цвета морской волны и темно-серая шляпа, ухарски сбитая набок. Ее поля отбрасывали ромбовидную тень на глаза. Его бакенбарды и волосы на затылке были совершенно седые, что очень шло к загорелому лицу, но выглядело странно для человека, которому по виду едва перевалило за тридцать.

Огромные размеры цветочной коробки заставляли предполагать, что в ней скрывается пышный букет, предназначенный для какой-нибудь торжественной годовщины, какая бывает раз в жизни, а может быть, для искупления смертного греха или предательства. Впрочем, если у кого-то из стоявших рядом пассажиров и возникло желание отпустить шутку по поводу коробки, которую так бережно держал этот странный тип, то им пришлось подавить его. Он явно не был похож на человека, над которым можно потешаться. Даже дружески.

Стивер не проявил ни малейших признаков беспокойства, когда издали донеслись первые звуки приближающегося поезда. Чудовище о четырех глазах с подсвеченной желтоватым светом табличкой "Пелхэм, 123" ворвалось на станцию. Застонали тормоза, поезд остановился, с грохотом распахнулись двери. Стивер стоял так, что перед ним оказалась центральная дверь пятого из десяти вагонов поезда. Он вошел в вагон, повернул налево и направился к сиденью, которое находилось напротив кондукторской кабинки. Сиденье оказалось свободным. Стивер уселся, зажав цветочную коробку между коленей, и посмотрел без особого, впрочем, любопытства в спину кондуктора, который почти до половины высунулся из окна, наблюдая за платформой.

Стивер похлопал ладонями по крышке коробки. Ладони эти были широкими, с короткими, мясистыми пальцами. Двери закрылись, и поезд тронулся с таким резким рывком, что пассажиров швырнуло сначала назад, затем вперед. Без видимых усилий Стиверу удалось остаться недвижимым.

Райдер

На какую-то долю секунды Райдер задержал жетон в руке, прежде чем опустить его в прорезь турникета. Это мгновение было бы незаметно со стороны, но сам он тут же отметил его про себя. По дороге к платформе он попытался объяснить самому себе, чем была вызвана эта мгновенная нерешительность. Нервы? Чепуха! Маленькая уступка человеческой природе, а может быть, просто способ собраться перед схваткой — вот и все. Ты живешь или ты умираешь.

В левой руке он держал искусственной кожи саквояж, а в правой — тяжелый чемодан. С этим багажом он и вошел на платформу станции "28-я улица", направившись к южному ее концу. Он остановился в том месте, где висела табличка с цифрой "10", отмечавшая линию, у которой должен был остановиться первый вагон. Как обычно, здесь уже стояли несколько любителей ездить в головных вагонах, а один из них забежал так далеко вперед, что ему придется вернуться, когда придет поезд. Эти люди, как уже давно заметил Райдер, являли собой одну из распространенных черт человеческого характера — бессмысленное желание везде быть первыми, растолкать всех, вылезти вперед с единственной целью — обогнать других.

Он облокотился о стену, поставив багаж на пол по обе стороны от себя так, чтобы ощущать его носками ботинок. Плащ цвета морской волны лишь слегка касался стены, но и этого было достаточно, чтобы на нем остались следы сажи, пыли и даже отпечаток непристойной надписи, выведенной губной помадой жаркого алого оттенка. Поежившись, он надвинул свою темно-серую шляпу глубже на глаза. Они были серые, спокойные, посаженные в глубокие глазницы, которые предполагали более аскетичное лицо, чем круглощекая физиономия Райдера и его припухлые губы. Он сильнее оперся о стену и сунул руки в карманы плаща.

Легкая вибрация стремительно перешла в оглушительный грохот, и мимо противоположной платформы не останавливаясь пронесся экспресс. Человек, стоявший у края платформы, проследил глазами за исчезнувшим поездом, а потом посмотрел на Райдера, явно приглашая к короткому разговору. Райдер ответил ему тем совершенно безучастным взглядом, который и является подлинным выражением лица любого пассажира подземки, любого жителя Нью-Йорка. С такими лицами они рождаются, а если они появляются на свет в других местах, то, перебравшись в Нью-Йорк, быстро приобретают это выражение лица, словно оно само по себе делает их полноправными гражданами этого гигантского города. Не слишком обескураженный полученным отпором, человек начал мерять платформу шагами, что-то бормоча себе под нос. Напротив виднелась противоположная платформа — слегка размытое зеркальное отражение той, на которой стояли они. Та же прямоугольная табличка "28-я улица", такие же грязные стены, заплеванный пол, равнодушные пассажиры — любители ездить в хвостовых вагонах (интересно, ими-то что движет?).

Разгуливавший по платформе мужчина вдруг резко остановился, подошел к краю и, перегнувшись в поясе, уставился в темноту туннеля. Вдоль платформы еще трое сделали то же самое. Когда послышался звук приближающегося поезда, они отпрянули, но лишь немного и продолжали торчать на самом краю платформы, словно искушая поезд на расправу. Состав влетел на станцию и остановился в точном соответствии с табличкой. Райдер взглянул на часы. Еще два поезда. Минут десять ожидания. Он отошел от стены и принялся изучать рекламное объявление.

Это была реклама хлеба фирмы "Леви", хорошо ему знакомая. Первый раз он заметил ее, когда стенд только-только установили и он был девственно чист. А теперь на нем появилось несколько посторонних надписей. На картинке был изображен маленький негритенок, с аппетитом уплетающий булку. Реклама гласила: "Необязательно быть евреем, чтобы любить хлеб "Леви". К этому было добавлено злое замечание, сделанное толстым красным фломастером: "Однако нужно непременно быть черномазым, чтобы жить на государственное пособие и плодить своих черных ублюдков". Были здесь и другие сентенции, смысла которых Райдер не способен был постичь.

Что ж, подумал Райдер, вот он — глас народа! Народа, который торопится поделиться с публикой своим мнением, нимало не задумываясь, стоит ли оно быть услышанным. Он отвернулся от стенда и увидел исчезающий в туннеле хвост поезда. Он снова прислонился спиной к стене и обвел глазами платформу. К нему приближалась фигура в синем. Транспортная полиция, сообразил Райдер. Он сумел заметить и кое-какие детали. Одно плечо у полицейского было ниже другого, и он казался каким-то кособоким. Пушистые морковного цвета баки спускались ниже мочек ушей… Неподалеку от Райдера полисмен остановился, взглянул на него, потом в противоположном направлении. Он сначала скрестил руки на груди, затем снял с себя фуражку. Волосы на его макушке были рыжевато-русые, несколькими оттенками темнее, чем баки, и сильно примятые фуражкой. Он зачем-то поглядел внутрь фуражки и водрузил ее на место, снова скрестив руки на груди.

К противоположной платформе подошел поезд и отправился дальше. Полицейский повернулся и обнаружил, что Райдер в упор смотрит на него. Полисмен тут же уставился перед собой в одну точку и приосанился.

Бад Кармоди

Как только поезд покидает станцию, кондуктор должен выйти из своей кабинки и быть готовым предложить помощь тем из пассажиров, которые могут в ней нуждаться. Однако уж кому-кому, а Баду Кармоди было преотлично известно, что лишь очень немногие из его коллег соблюдают этот параграф инструкции. Большинство из них торчит в своих закутках и пялится в окно на бегущие мимо бесцветные стены туннеля. Но сам он работал совершенно иначе. Он неукоснительно следовал правилам, и, более того, ему нравилось проходить по вагонам в аккуратном мундире, отвечая с любезной улыбкой на самые тупые вопросы. Короче, он любил свою работу.

Бад Кармоди считал свою привязанность к железнодорожному транспорту наследственной. Его дядя был машинистом. Он совсем недавно вышел на пенсию после тридцати лет безупречной службы. Еще мальчишкой Бад гордился своим дядей чрезвычайно. Несколько раз по воскресеньям, когда выдавались рейсы поспокойнее, дядя брал его с собой в кабину и даже позволял трогать ручки пульта управления. Так вот и случилось, что с самого детства он твердо решил стать машинистом. Сразу после окончания школы он устроился на курсы кондукторов и водителей автобусов, и, хотя водителям платили значительно лучше, он устоял перед соблазном — его интересовала железная дорога. Теперь, отработав шесть месяцев кондуктором, он всего через сорок дней должен был держать экзамен на машиниста.

А пока он получал истинное удовольствие от своей работы. Даже период учебы был для него приятным воспоминанием: двадцать восемь дней теоретических занятий, а затем недельная стажировка под руководством опытного кондуктора. Мэтсон, который обучал его, был настоящим ветераном, которому оставался всего год до пенсии. Учил он хорошо, однако сам явно тяготился работой и был полон черного пессимизма относительно будущего железнодорожного транспорта и подземки в частности. Он предсказывал, что не пройдет и пяти лет, как подземка станет вотчиной черномазых и цветных. Мэтсон был ходячей энциклопедией всяких ужасов. Послушать его — работать кондуктором было немногим безопаснее, чем воевать во Вьетнаме. Каждый день и каждый час, утверждал Мэтсон, кондуктор подвергается риску получить серьезное ранение или даже погибнуть. Если день прошел без происшествий, считай — тебе повезло.

Многие опытные кондукторы любили рассказывать страшные истории, и хотя нельзя было сказать, чтобы Бад Кармоди во все это совсем не верил, лично у него никаких проблем пока не возникало. Нет, конечно, несколько раз пассажиры набрасывались на него с бранью, ну так это неизбежно. Кондуктор у всех на виду и виноват во всем, что бы ни приключилось. Но кроме злых взглядов да нескольких грязных словечек в свой адрес ему не пришлось пережить ничего из той серии ужасов, которые рассказывали старшие коллеги: плевков в лицо, избиений, ограблений и прочего. Их особенно возмущал подлый трюк, когда высунувшийся из своего окошка кондуктор получал по физиономии в момент отправления поезда. Таких рассказов было множество. Говорили, например, что одному кондуктору таким манером выбили глаз, другому — сломали переносицу, третьего ухватили за волосы и чуть не вытащили на ходу из поезда…

"Пятьдесят первая улица". Станция "Пятьдесят первая улица"!"

Он произносил эту фразу в микрофон ровным приветливым голосом, и ему приятно было сознавать, что его слышат во всех десяти вагонах сразу. Когда поезд влетел на станцию, он достал специальный ключ и, повернув его, подготовил к работе систему, открывающую двери. Он высунулся из окна и проследил за высадкой и посадкой пассажиров, затем закрыл двери сначала в хвостовой части состава, затем — в головной, проверил по световым индикаторам, все ли двери закрыты и блокированы. Когда поезд тронулся, он снова высунулся из окна на несколько секунд (как велела инструкция), чтобы убедиться, что все в порядке. Это было как раз то, чего не делали большинство ветеранов, боявшихся получить удар по лицу.

"Гранд Сентрал"! Следующая остановка "Гранд Сентрал"!"

Он вышел из своей кабинки и облокотился о дверь аварийного выхода. Он стоял со скрещенными на груди руками и разглядывал пассажиров. Это было его излюбленное развлечение. Он устраивал себе игру, стараясь угадать по внешности и манерам пассажиров, как они живут, где и кем работают, сколько получают, куда направляются. Иногда это было легко — мальчишки-рассыльные, домашние хозяйки или секретарши, пенсионеры. Но с другими, особенно с теми, что классом повыше, задача была куда сложнее. Хорошо одетый мужчина мог быть и преподавателем, и адвокатом, и коммивояжером, и бизнесменом. Вообще-то, за исключением часов пик в его поезде редко попадались представители обеспеченных слоев общества. Компания, в которой он служил, была самой бедной из трех, обслуживающих нью-йоркскую подземку. Ему трудно было понять почему. Может быть, все дело в том, через какие кварталы пролегает линия? Однако проверить это предположение не представлялось возможным.

Вагон раскачивало, и ему приходилось балансировать, чтобы сохранять равновесие, что, честно говоря, ему тоже нравилось. Он чувствовал себя моряком на палубе корабля. Широко расставив ноги, он стал разглядывать мужчину, сидевшего прямо против его кабины. Внушительная фигура. Потрясающе широкая, хотя особенно высоким его не назовешь. Седые волосы… Вполне прилично одет, на нем темный плащ и новая шляпа, ботинки тщательно начищены, и он, конечно же, не какой-нибудь рассыльный, хотя и везет с собой здоровенную цветочную коробку. Видимо, просто купил кому-то цветы и решил вручить их лично. Впрочем, судя по внешности, никак не скажешь, что такому часто приходится покупать цветы. Ну да разве можно узнать содержание книги по цвету обложки? Этим жизнь и интересна. Он может оказаться кем угодно: профессором колледжа, поэтом…

Поезд начал замедлять ход, и Бад, отложив решение интересной загадки, вернулся в свою кабинку.

"Станция "Гранд Сентрал", пересадка! Станция "Гранд Сентрал"!"

Райдер

С годами у Райдера выработались кое-какие теории по поводу страха. Точнее, теорий было две. Первая состояла в том, что со страхом надо обращаться так, как хороший футболист обращается с мячом — не ждать, пока он попадет к тебе, а самому стремиться навстречу. Райдер справлялся со страхом, встречая его прямо в лицо. И поэтому он стал смотреть на полицейского в упор. Полисмен почувствовал этот взгляд, повернулся к нему, но тут же отвел глаза и потом уже смотрел только прямо перед собой, сохраняя позу, исполненную собственного достоинства. У него было красноватое лицо. Райдер догадался, что он чертовски взмок.

Вторая теория Райдера — и полицейский был сейчас ее живым подтверждением — гласила, что в сложных обстоятельствах люди выдают свой стресс, потому что сами хотят этого. Они апеллируют к состраданию и демонстрируют свою полнейшую безвредность, подобно тому как собачонка трусливо перекатывается на спину, встретив более крупную и злую собаку. Они выставляют напоказ симптомы своего страха, вместо того чтобы контролировать их. Райдер был убежден, что, даже если вы перепуганы насмерть, что может случиться помимо вашей воли, вы выдаете свой страх окружающим ровно настолько, насколько сами хотите этого.

Эти теории были плодом очень простой философии, которая управляла жизнью Райдера, но распространяться о ней он не любил. Даже с лучшими друзьями. А может быть — с лучшими друзьями в особенности.

Он помнил свой разговор с врачом, который произошел в Конго. Он пришел на пункт первой помощи с окровавленной ногой, чтобы ему удалили из бедра пулю. Доктор был индус, элегантный и образованный. Он легким движением извлек пулю из раны. Трудно было понять, что он делал в этой стране, участвуя в войне двух крайне неорганизованных фракций африканцев. Разве что приехал туда подзаработать? Впрочем, неужели это недостаточно веская причина?

Врач показал ему окровавленный кусок металла, прежде чем бросить его в плевательницу, затем посмотрел на Райдера и спросил:

— Вы случайно не тот офицер, которого называют "железнозадым капитаном"?

На враче были майорские погоны, но это не означало, что чины имели хоть какое-то значение в той смехотворной армии. Правда, по ним можно было определить размер жалованья собеседника. Доктор наверняка получал на сотню-другую в месяц больше, чем Райдер.

— Вы только что сами видели мой зад, — ответил Райдер. — Как, по-вашему, он из железа?

— Не надо сердиться, — сказал доктор, обрабатывая рану. — Я спросил из чистого любопытства. У вас, знаете ли, ничего себе репутация!

— Какая же?

— Одни считают вас бесстрашным, — он плотно прижал своими смуглыми пальцами тампон к ране. Чтобы не закричать от боли, Райдеру пришлось стиснуть зубы. — Другие — беспечным. Мнения разделились.

Райдер смог лишь пожать плечами. В углу санитарной палатки лежал, скрючившись на носилках, полуобнаженный чернокожий солдат, который едва слышно, но не переставая плакал. Доктор смерил его долгим взглядом, и всхлипывания прекратились.

— Мне было бы интересно узнать ваше собственное мнение, — сказал доктор.

Райдер еще раз пожал плечами, наблюдая, как смуглые пальцы накладывают повязку.

— Вы наверняка повидали больше, чем я, майор. Вам и судить об этом.

Доктор заговорил уверенным тоном:

— Я не признаю таких слов, как "бесстрашие". Неосторожность, пренебрежение собственной безопасностью — это да! Есть люди, которые сами ищут смерти.

— Вы имеете в виду меня?

— Для этого я вас недостаточно знаю. Так, какие-то слухи… Можете надевать брюки.

Райдер рассмотрел дыру в своей штанине, прежде чем влез в нее ногой.

— Что ж, очень жаль, — сказал он, — я-то рассчитывал услышать ваше заключение.

— Я не психиатр, — ответил доктор как бы извиняясь. — Просто мне любопытно…

— А мне нет, — Райдер взял свою каску, напоминавшую амуницию вермахта времен второй мировой войны, и надел ее так глубоко, что короткий козырек оказался на уровне глаз. — Мне нисколько не любопытно.

Врач слегка покраснел, затем с робкой улыбкой сказал на прощание:

— Знаете, мне кажется, вы вполне заслужили свою кличку. Будьте осторожны…

Видя перед собой полисмена, Райдер подумал, что вполне мог ответить тогда доктору, но только тот понял бы его неправильно, решив, что он несет заумную муру о переселении душ. Ты живешь или ты умираешь, майор. Вот моя простая философия. Ты еще жив или ты уже умер. Это вовсе не беспечность и не бесстрашие. Это не игра со смертью. Это не значит, что смерть не несет в себе тайны или что она тебе безразлична. Просто эта философия устраняет множество сложностей, сопутствующих человеческому существованию, и сводит принципиальную ненадежность жизни к простой рабочей формуле. Никаких самокопаний и анализа вариантов — четкая жесткость: да или нет — жив или умер.

Поезд приближался. Неподалеку от полицейского, прямо против таблички с цифрой "8", какой-то простофиля так перегнулся через край платформы, что Райдеру на мгновение показалось, что он сейчас упадет. Райдер подобрался и приготовился прийти на помощь растяпе, думая про себя: "Нет. Только не сегодня. Сегодня не должно быть никаких несчастных случаев". Однако в последний момент тот отпрянул от края, нелепым взмахом рук выдавая свой инстинктивный страх. Поезд остановился, двери открылись.

Полицейский вошел в вагон.

Райдер посмотрел на машиниста. Тот сидел на своем высоком металлическом стуле, выставив локоть в приспущенное окно. Ладонью он прикрывал рот, который корчила неудержимая зевота. Он безразлично посмотрел в окно, затем проверил индикаторы, которые, как и у кондуктора, загорались, когда двери закрывались и блокировались.

Поезд тронулся. Его номер нетрудно было определить. Поскольку интервал между поездами был пять минут, то это, стало быть, "Пелхэм, 118", согласно простой и эффективной системе нумерации, в которой учитывалась станция, откуда поезд отправлялся, и время отправления. Таким образом, этот поезд покинул станцию "Пелхэм Бэй Парк" в 1 час 18 минут пополудни. На обратном пути, когда он отправится от станции "Бруклин бридж", он будет называться "Бруклин, 214". По крайней мере, подумал Райдер, так было бы в обычный день. Однако сегодняшний день обычным не будет. Сегодня расписание движения будет серьезно нарушено.

Когда третий вагон поезда проезжал мимо него, Райдер увидел агента транспортной полиции. Тот стоял, опершись о поручень, левое плечо опять перекошено. А что, если бы полисмен решил пропустить этот поезд? У них был заранее условленный сигнал о прекращении операции. Должен ли он был им воспользоваться? Следовало ли в таком случае перенести все на другой день? Он едва заметно покачал головой. Нет нужды размышлять о том, что ты мог бы сделать. Важно лишь то, что приходится делать в действительности.

Последний вагон уходящего поезда исчез в туннеле по направлению к 23-й улице. На платформе стали появляться новые пассажиры. Первым подошел молодой негр — кожа цвета горького шоколада, — неотразимый в своем небесно-голубом дождевике, в красно-голубых в полоску брюках, лакированных ботинках на высоченных каблуках и черном кожаном берете. Он небрежной походкой прошел далеко вперед и почти тут же перегнулся за платформу, вызывающе глядя в туннель, откуда должен был появиться поезд.

Расслабься, брат, подумал Райдер. "Пелхэм, 123" будет здесь меньше чем через пять минут, и, сколько бы ты ни бросал злобных взглядов на рельсы, это не ускорит его прибытия. Молодой негр резко повернулся, словно почувствовав, что за ним наблюдают. Он недовольно посмотрел на Райдера своими яркими на фоне ослепительных белков зрачками. Райдер не проявил к этому вызывающему взгляду никакого интереса. Расслабься, брат, думал он. Побереги свою энергию. Она скоро тебе понадобится.

Уэлком

На станции "Гранд Сентрал" сигнал светофора — три горизонтальные желтые полосы — задержал "Пелхэм, 123", чтобы пропустить очередной экспресс, который здесь не останавливался. Поезд стоял с открытыми дверями.

Джо Уэлком торчал на платформе уже за пятнадцать минут до прибытия поезда, наблюдая, как приходят и уходят другие составы, сверяя по часам время, глазея на пассажиров и на самого себя, отраженного в стеклах торговых автоматов. Женщины ему попадались в основном так себе. Собственное отражение нравилось ему куда больше: привлекательное мужественное лицо, сегодня оно было чуть бледнее, чем обычно, и темные глаза, горящие странным огнем. Теперь, когда он успел привыкнуть к усам и бакенбардам, которые завивались к уголкам рта, они ему даже стали нравиться. Они чертовски здорово сочетались с его мягкой темной шевелюрой.

Услышав, что "Пелхэм, 123" подходит к станции, он направился к последнему вагону. Он выглядел потрясающе в этом плаще цвета морской волны, слегка зауженном в талии и доходившем ему почти до коленей. На нем была темно-серая шляпа с желтым цветком, продетым в ленту. Когда поезд остановился, он вошел через самую крайнюю дверь, растолкав выходивших из вагона пассажиров. Своим полосатым саквояжем он ударил при этом по ноге молоденькую пуэрториканку, которая окинула его недовольным взглядом и что-то пробормотала.

— Это ты мне, душечка? — вскинулся Джо.

— Надо смотреть, куда лезешь!

— Побереги лучше свой черненький задик…

Девушка хотела сказать что-то еще, но, встретив его недобрую ухмылку, осеклась на полуслове. Она выскочила из поезда, бросив напоследок еще один злой взгляд через плечо.

Джо оглядел вагон и отправился в его переднюю часть, разглядывая пассажиров, сидевших по обеим сторонам. Он прошел в соседний вагон и едва успел закрыть за собой дверь, как поезд неожиданно рывком тронулся, отчего Джо едва не потерял равновесие. Ухватившись за поручень, он выразительно посмотрел в ту сторону, где далеко впереди была кабина машиниста.

— Дубина! — громко сказал он. — Тебя что, не научили управлять этим чертовым поездом?!

Он продолжил свой путь, разглядывая пассажиров. Людишки! Мясо. Ни одного "фараона", никого, кто выглядел бы героем. Он шагал уверенно, четкий звук его шагов привлекал внимание. Ему нравилось видеть, что столько глаз сразу устремлены на него. Но еще больше нравилось ему отвечать на эти взгляды, заставляя людей поспешно отводить глаза в пол. Вот так, без промаха! Один, другой, третий взгляд — вниз, в пол! Так действовали на всех его глаза. Occhi vfolenti — как называл их его дядя. Наглые глаза, и уж он-то знал, как ими пользоваться, чтобы внушать людям страх.

В пятом вагоне он увидел Стивера и посмотрел на него, однако Стивер полностью игнорировал его появление и продолжал сидеть с непроницаемым выражением на лице. По пути в следующий вагон он столкнулся с кондуктором — молодым парнем в отутюженной униформе и с начищенной до блеска золоченой кокардой на фуражке. Он поспешил дальше и добрался до первого вагона, когда поезд начал замедлять ход. Он прислонился спиной к двери и опустил свой саквояж на пол между расставленными ногами.

"Тридцать вторая улица!" Остановка "Тридцать вторая улица"!"

У кондуктора был высокий, но сильный голос, и усилитель делал его похожим на голос физически крепкого человека. А на самом деле он желторотый хлюпик, подумал Уэлком, и, если стукнуть его как следует, его челюсть расколется, как фарфоровая чашка. Мысль о том, что челюсть можно разнести на кусочки, как фарфоровую чашку, показалась ему забавной. Однако он сразу же согнал с лица улыбку, вспомнив Стивера, сидевшего, как деревянный чурбан, с этой его цветочной коробкой. Тупица он, этот Стивер. Одна мускулатура, и больше ничего. В чердаке совершенно пусто.

Несколько пассажиров вышли из вагона, другие вошли. Уэлком разглядел Лонгмэна, сидевшего рядом с кабиной машиниста. Они находились на достаточно большом расстоянии друг от друга. Длина вагона 72 фута и в нем сорок четыре места, вспомнил он. Какого дьявола Райдер заставил их запоминать всю эту чушь?!

Когда двери уже начали закрываться, в них протиснулась ослепительная красотка. Джо с интересом посмотрел на нее. Короткая юбчонка, длинные ноги в белых сапожках. Ничего себе штучка, подумал Уэлком. А как мы выглядим с фасада? Он улыбнулся, когда она повернулась к нему и показала большую грудь, которую не мог скрыть тонкий свитерок под зеленым, в тон юбки, жакетом. Огромные глазищи, тяжелые накладные ресницы, широкий чувственный рот с толстым слоем помады на губах и длинные темные волосы.

Девушка уселась в передней части вагона, и, когда она скрестила ноги, юбочка поползла вверх чуть ли не к подбородку. Чудненько! Джо с удовольствием разглядывал ее оголившиеся бедра.

"Двадцать восьмая улица"! Следующая станция "Двадцать восьмая улица"!" — пропел своим бархатистым тенором кондуктор. Уэлком покрепче взялся за медную ручку двери. Двадцать восьмая улица? О'кей. Он на глазок прикинул, сколько пассажиров в вагоне. Где-то десятка три плюс двое мальчишек, глазеющих через стекло запасного выхода. Половину из них придется заставить взять ноги в руки. Но не эту красотку. Она останется, что бы там ни говорил Райдер или кто другой. С ума сойти, думать об этой киске в такой момент! Ну и что же, пусть он сумасшедший, но она останется. Она будет для него, как это говорится, дополнительным стимулом.

Лонгмэн

В первом вагоне Лонгмэн занимал точно такое же сиденье, как Стивер в пятом. Оно находилось прямо перед запертой дверью кабины машиниста. В руках у него был пакет, завернутый в несколько слоев упаковочной бумаги и перевязанный лентой. Он держал его на коленях, положив сверху руки.

Он сел в "Пелхэм, 123" на 83-й улице, для того чтобы быть уверенным, что где-то, не доезжая до 28-й, выдастся момент, когда это сиденье окажется свободным. Не то чтобы именно это сиденье было ему позарез необходимо, но он упрямо хотел занять его. И ему это удалось, хотя бы потому, что никто другой на него не претендовал. Собственно, он понимал, что ему было предписано занять это место, потому что это было несложно. В противном случае Райдер нашел бы другое решение. Да и вообще, разве он оказался здесь, готовясь среди бела дня окунуться в какой-то кошмарный сон, не из-за Райдера?

Он наблюдал за двумя мальчишками у аварийного выхода. Одному около восьми лет, другому примерно десять. Они поглощены игрой в машинистов, сопровождая ее соответствующими звуками. Он хотел бы, чтобы их не было в этом вагоне, но что он мог поделать? В любом поезде, в любое время можно встретить мальчишек — а бывает и взрослых! — увлеченно играющих в машинистов.

Когда поезд добрался до 33-й улицы, его бросило в жар. Причем не постепенно, а сразу, словно по поезду вдруг прокатилась волна горячего воздуха. На мгновение, когда поезд вдруг остановился в туннеле, он почувствовал проблеск надежды. В мыслях он начал рисовать себе такую картину: что-то случилось с двигателем, машинист нажал на тормоз и остановил состав. Из мастерских присылают механика, тот осматривает поломку и качает головой — надо отключать питание, высаживать пассажиров и буксировать поезд в депо…

…Однако поезд тут же снова тронулся, и Лонгмэн понял, как понимал все это время, что с поездом все в порядке. Однако его мозг тут же начал выискивать другие варианты. Что, если один из его сотоварищей вдруг заболел или попал в какую-нибудь аварию? Нет, черт возьми! У Стивера просто не хватит мозгов, чтобы понять, что он болен. А Райдер… Райдер из гроба встанет, если ему что-нибудь будет нужно. Вот разве что Уэлком — горячий и абсолютно неуравновешенный, ввяжется в какую-нибудь драку. Он посмотрел в противоположный конец вагона и увидел, что Уэлком там.

"Сегодня я умру".

От этой мысли его вновь обдало жаркой волной, словно внутри вспыхнул огонь. Он начал задыхаться и ощутил желание разодрать на себе одежду, чтобы погасить пылающее внутри пламя. Он потянулся было пальцами к верхней пуговице своего плаща и почти расстегнул ее, но вспомнил, что Райдер запретил это делать.

У него начали дрожать ноги. Дрожь волнами пробегала до самых ступней. Ему пришлось положить ладони на колени и сильно надавить, чтобы ноги прекратили отплясывать безумный танец страха. Неужели он выдает себя? Может быть, на него уже начали обращать внимание? Однако поднять глаза и проверить он не решился.

"Двадцать восьмая улица"! Станция "Двадцать восьмая улица"!"

Он вскочил с места. Ноги все еще дрожали, но двигался он достаточно уверенно, не забыв прихватить с собой свой пакет. Он встал перед дверью кабины машиниста, стараясь сохранить равновесие, поскольку поезд начал резко тормозить. Снаружи прекратилось мелькание стен, и показалась платформа. Он оглянулся в конец вагона. Уэлком не двигался. Поезд встал, к нему устремились люди в ожидании момента, когда откроются двери. И тут он увидел Райдера. Он стоял, прислонившись к стене, и был абсолютно невозмутим.

Том Берри

Закрыв глаза, вытянув ноги, Том Берри откинулся на спинку своего сиденья в головном вагоне поезда и предался убаюкивающему покачиванию. Одна за другой мимо пролетали станции, но он даже не утруждал себя считать их, зная, что в нужном месте привычка подскажет ему, что пора выходить.

Он думал о Диди, впрочем, в последнее время он едва ли думал о чем-либо другом. Наверное, это то, что называют любовью. По меньшей мере "любовь" — это один из тех ярлыков, которые можно навесить на их безумные, запутанные до крайности отношения, в которых смешались почти животная тяга друг к другу, враждебность, восторг, нежность, грубость и состояние почти непрерывного конфликта. Словом, если это и было любовью, то совершенно не похожей на ту, что воспевают поэты.

Его губы растянулись в улыбке, когда он вспомнил вчерашний вечер. Как он бежал, перепрыгивая через три ступеньки, по лестнице, ведущей к замусоренной площадке, на которую выходила дверь ее квартирки. Сердце бешено колотилось в груди в предвкушении встречи с ней. Как она мгновенно открыла на его стук (звонок уже года три не работал) и как сразу же скорчила недовольную гримасу, увидев его.

Рассматривая ее злое лицо, он заметил с порога:

— Ты повторяешься. Эти надутые губы я уже где-то видел.

— Придержи свой дурацкий юмор, которому тебя обучили в колледже.

— Я ходил в вечернюю школу.

— Ну да, вечерняя школа! Засыпающие за партами ученики и убитый тоской преподаватель в обсыпанном перхотью пиджаке.

Он подошел к ней, стараясь не попасть ногой в огромную дыру в ковре, который едва прикрывал неровные доски пола, так нескладно пригнанные друг к другу, словно их разметало землетрясением.

— Что я слышу! Откуда столько мелкобуржуазного презрения к пролетариату? Разве тебе неизвестно, что мы — простой народ — не можем позволить себе учиться днем?

— Народ! Ты не народ, ты — враг народа.

Как ни странно, но ее насупленное лицо показалось ему таким родным и таким прекрасным, что ему пришлось отвернуться, чтобы она не заметила, как он любуется им. Он скользнул взглядом по ее бедной обстановке. Покрашенные масляной краской книжные полки висели вкривь и вкось, как пьяные. Книги были везде, даже на полке фальшивого камина в углу. В основном "революционная" литература: такой увлекаются все сторонники "Движения".

— Я не желаю больше тебя видеть, — донесся до Тома ее голос. Этой реплики он ждал, вплоть до интонации, которой она была произнесена. Не поворачиваясь к ней, он сказал:

— Я думаю, что тебе нужно сменить имя, — однако он тут же понял, что его слова получились двусмысленными, и она, конечно же, восприняла их по-своему.

— Начать с того, что я не признаю брака. И потом, даже если бы я хотела выйти замуж, я бы… Словом, я нашла бы себе кого-нибудь получше, чем "фараон".

Теперь он смотрел на нее, облокотившись на полку "камина".

— Я и не думал предлагать тебе замужество. Я и вправду имел в виду твое имя. Диди! Что-то слишком фривольно для революционерки.

— Что делать, если мне не нравится мое полное имя — Дорис.

Кроме собственного имени ей не нравились многие вещи: правительство, политическая система, засилье мужчин, войны, бедность, полицейские. В особенности же ей не нравился ее отец — богатый и удачливый финансист, который души в ней не чаял, удовлетворял все ее капризы и в значительной степени — хотя, разумеется, и не до конца — понимал ее теперешнее состояние и смысл ее идейных исканий. К его огорчению, она соглашалась принимать от него деньги только в случае крайней нужды. В общем, нельзя было сказать, что ее взгляды были хоть чем-то плохи. Однако его всегда поражала ее непоследовательность. Если она и вправду ненавидела отца, ей не следовало вообще принимать его помощи. А если она так ненавидела полицейских, как говорила, то, спрашивается, какого черта стала любовницей одного из них?

— Ну хорошо, в чем я сегодня провинился перед тобой? — спросил он покорно.

— Только не строй из себя невинную овечку! Двое моих приятелей были в той толпе и прекрасно видели, как вы издевались над ни в чем не повинным парнем.

— Ах, вот в чем дело!

— Да-да! Мои друзья были на Сент-Марк плейс и в точности рассказали мне, что там произошло. И подумать только, что это случилось не более чем через полчаса после того, как ты ушел от меня! Чудовище! Прямо из моей постели ты отправился избивать человека, который ни в чем ни перед кем не был виноват.

— Если быть точным, его нельзя назвать совсем уж ни в чем не повинным.

— Ну да, он ведь мочился на улице. Подумаешь, какое преступление!

— Опять не совсем точно. Он мочился на улице, и притом на женщину. И не говори мне, что это был политический акт. Эта скотина просто был в стельку пьян.

— И поэтому его нужно было избивать до полусмерти?

— Слушай, ты ведь не была там и ничего не видела!

— Достаточно того, что там были мои друзья.

— Тогда, может быть, твои друзья успели заметить, как он бросился на меня с ножом?

Она иронически посмотрела на него.

— Я так и знала, что ты будешь оправдывать себя чем-нибудь в этом роде.

— Когда я увидел, что там происходит, я просто не мог не вмешаться.

— А кто дал тебе право?

— Тебе отлично известно, что я полицейский. Нам платят, чтобы мы поддерживали порядок. Ладно, ладно, я знаю, что для таких, как ты, я являюсь представителем репрессивного аппарата государства и все такое. Сейчас дело не в этом. Но скажи, разве я не должен был помешать этому типу оскорблять человека? Права этого идиота ни в чем не были ущемлены. Наоборот, это он покусился на права той женщины. Конституция дает всем нам право рассчитывать, что любая сволочь не будет гадить на нас. Поэтому я и влез в эту свару. Я оттолкнул его от женщины и сказал, чтобы он застегнул ширинку и убирался. Застегнуться-то он застегнулся, а вот убраться не пожелал. Он достал нож и попер на меня…

— И тут ты ударил его!

— Конечно, я двинул ему пару раз.

— Ага! Нарушение пределов необходимой самообороны!

— Ничего я не нарушал. Он лез на меня с ножом, пойми ты! Чтобы отнять у него нож, мне и пришлось сломать ему кисть.

— Ну знаешь! Ты сломал человеку руку и считаешь это обычным делом.

— Я не смог бы иначе обезоружить его. Еще мгнове-ние, и он всадил бы нож в меня, а этого, извини, я допустить не мог.

Она молчала, продолжая иронически улыбаться.

— Ну конечно, — он уже не мог сдерживаться, — я должен был Позволить заколоть себя, как поросенка, чтобы доставить удовольствие тебе и твоим друзьям-радикалам…

— Будь ты проклят! — она неожиданно набросилась на него и стала выталкивать в прихожую. — Убирайся отсюда! Убирайся, кому говорю!

Он недооценил силу толчка и отлетел к стене, ударившись спиной о книжную полку. Она продолжала дубасить его. Протестуя, он со смехом прикрывался от ударов ее маленьких кулачков. Затем он схватил ее за плечи и начал трясти так, что у нее заклацали зубы. В глазах у нее была совершенно неподдельная ярость. Стараясь освободиться, она норовила ударить его коленом между ног. Со смехом он поймал колено и крепко зажал. Она затихла и удивленно посмотрела ему прямо в глаза…

…Как всегда, она не позволила ему поцеловать себя на прощание, как не позволяла даже прикасаться к себе, стоило ему застегнуть на себе портупею с револьвером 38-го калибра. Однако она больше не настаивала, как прежде, чтобы он сейчас же выбросил его в мусоропровод или того хлеще — обратил оружие против своих хозяев.

Том Берри снова улыбнулся и прикоснулся к тяжелой кобуре, которая лежала у него прямо на голом теле под левой рукой. Поезд остановился, и он слегка приоткрыл глаза, чтобы узнать, что это за станция. "28-я". Еще три остановки, потом несколько кварталов пешком, пять продуваемых сквозняками лестничных пролетов… Может быть, в их отношениях его привлекала именно их противоестественность? Он покачал головой. Нет. Он действительно сгорал от желания видеть ее, прикоснуться к ней, даже еще раз испытать на себе ее гнев. И он опять улыбнулся своим воспоминаниям, когда двери поезда распахнулись.

Райдер

В ожидании прибытия 123-го Райдер рассматривал пассажиров, собравшихся в начале платформы. Их было четверо. Молодой негр с замысловатой прической и убийственно гордым взглядом. Пуэрториканец — хилый недокормыш в зеленой штормовке. Еще этот адвокат (по крайней мере, он выглядел как адвокат со своим черным портфельчиком, хитрыми глазками и физиономией прирожденного интригана), потом мальчишка лет семнадцати с учебниками под мышкой и лицом, испещренным угрями. Четверо. Это не четверо людей, подумал Райдер, а четыре человеко-единицы. Кто знает, может быть, то, что вскоре произойдет, навсегда отобьет у них охоту ездить в головных вагонах.

"Пелхэм, 123" появился из туннеля, мерцая своими желто-белыми глазищами. Он влетел на станцию с такой скоростью, что показалось невероятным, что он сумеет вовремя остановиться. Поезд, однако, четко встал там, где ему и положено было встать. Райдер проследил, как все четверо вошли в вагон, причем негр расположился в его передней части, а остальные в конце. Затем он подхватил свой багаж левой рукой и, согнувшись под его тяжестью, без спешки направился к поезду, сжимая правой рукой в кармане плаща рукоятку пистолета.

Машинист далеко высунулся из окна, наблюдая, как пассажиры занимают места в вагонах. Это был немолодой краснолицый мужчина с седеющими волосами. Райдер прислонился одним плечом к вагону, и в тот момент, когда машинист осознал, что нечто заслонило ему обзор, приставил к его голове ствол пистолета. Испугавшись при виде оружия, машинист резко дернулся назад и сильно ударился головой о раму окна. Райдер тут же просунул руку в кабину и на этот раз приставил пистолет прямо к лицу машиниста так, что дуло уперлось ему под правый глаз.

— Открой дверь своей кабины, — сказал Райдер ровным и твердым голосом. На маленькие голубые глазки машиниста навернулись слезы. Казалось, его разбил паралич. Райдер надавил на пистолет, почувствовав, как кожа поддалась под нажимом. — Слушай меня внимательно. Сейчас же открой дверь кабины или я продырявлю тебе башку.

Машинист кивнул, но все еще не двигался. Его физиономия заметно посерела.

Райдер еще медленнее повторил:

— Я объясню тебе все это еще раз, а потом вышибу твои куриные мозги. Открой дверь кабины. Больше ничего не делай. Ни звука. Просто отопри дверь кабины, и сейчас же. Ну!

Левая рука машиниста начала двигаться, вслепую нащупывая замок стальной двери. Пальцы дрожали, но он сумел отодвинуть щеколду. Райдер услышал, как она щелкнула. Дверь открылась, и Лонгмэн, который ждал этого момента внутри вагона, влез в кабину и втащил за собой свой багаж. Райдер убрал пистолет в карман плаща и вошел со своей ношей в вагон. Как только он ступил внутрь, двери захлопнулись, скользнув по его спине.

Бад Кармоди

Он услышал голос:

— Повернись, я тебе кое-что покажу.

Двери поезда были открыты, и Бад Кармоди свисал из окна, наблюдая за станционной платформой. Голос прозвучал прямо из-за спины. Мгновение спустя что-то твердое уперлось ему в позвоночник.

Голос сказал:

— Это пистолет. Влезь обратно в кабину и медленно повернись.

Бад всунул голову в кабину. Когда он повернулся, пистолет по-прежнему был прижат к его телу, упираясь стволом под ребра. Он оказался лицом к лицу с седовласым крепышом с цветочной коробкой. Коробку тот прихватил с собой в кондукторскую кабину.

Бад пискляво спросил:

— В чем дело?

— Тебе придется делать в точности то, что я тебе скажу, — ответил крепыш. — Если не будешь слушаться, придется сделать тебе бо-бо. Попробуй только выкинуть какую-нибудь шутку.

Он пихнул Бада под ребро стволом пистолета, и Бад с трудом сдержался, чтобы не взвизгнуть от боли.

— Ну что, будешь меня слушаться?

— Буду, — ответил кондуктор. — Но денег у меня нет. Пожалуйста, не бейте меня.

Бад старался не смотреть на крепыша, но они стояли так близко друг к другу, что этого трудно было избежать. Лицо у того было широкое, смуглое и с густой синеватой щетиной, которую следовало брить по меньшей мере дважды в день. Глаза светло-карие, полуприкрытые толстыми веками. В этих глазах невозможно было ничего прочесть. Такие глаза зеркалом души не назовешь, машинально отметил про себя Бад. Трудно было представить, чтобы какое-то чувство отразилось в них. И уж, конечно, не чувство жалости или любви к ближнему.

— Высунься еще раз из окна, — велел ему крепыш. — Проверь заднюю половину состава и, если все в порядке, закрой в ней двери. Повторяю, только в хвосте. В передней части двери должны быть открыты. Ты понял меня?

Бад кивнул. Во рту у него так пересохло, что он не был уверен, сможет ли говорить, даже если осмелится. Поэтому он просто кивнул несколько раз подряд.

— Тогда за дело.

Пистолет снова уперся ему в спину, как только он повернулся и просунул голову в оконный проем.

— Порядок? — спросил мужчина. — Теперь закрывай.

Бад нажал на кнопки, и двери хвостовой части поезда захлопнулись.

— Торчи там, где торчишь, — крепыш тоже просунул голову в окно рядом с головой кондуктора. Вдвоем им было чертовски тесно, но седой не обратил на это, казалось, никакого внимания. Он смотрел в сторону головного вагона. Бад чувствовал у себя на щеке его дыхание. У головного вагона кто-то через окно беседовал с машинистом. Это выглядело совершенно естественно, однако Бад почувствовал, что здесь есть какая-то связь с тем, что происходит в его вагоне. Он увидел, как мужчина у головного вагона выпрямился.

— Как только он войдет в вагон, закроешь остальные двери, — сказал голос прямо ему в ухо. — Вот сейчас… Закрывай!

Пальцы кондуктора уже лежали на пульте, и ему осталось только надавить на кнопки. Загорелись сигнальные лампочки.

— Влезай обратно, — распорядился крепыш. Они снова стояли лицом к лицу. — Объявляй следующую остановку, — он подтолкнул кондуктора пистолетом. Бад включил трансляцию и сказал в микрофон: "Двадцать третья улица". Следующ… — и тут голос его сорвался на хрип и он не смог закончить фразу.

— А ну-ка, еще разочек, — потребовал мужчина. Бад откашлялся и провел кончиком языка по пересохшим губам.

"Двадцать третья улица" — следующая остановка".

— Ну вот, молодец. А теперь ты пойдешь в первый вагон.

— Пойду в первый вагон?

— Да, и учти, что я пойду следом за тобой. В кармане у меня пистолет, и, если что-нибудь выкинешь, я продырявлю тебе позвоночник.

Позвоночник! По телу Бада пробежала дрожь, стоило ему представить себе, как пуля вонзается ему в позвоночник…

— Ну, пошли.

Бад протиснулся к выходу из кабинки. По дороге он бедром задел цветочную коробку и инстинктивно дернулся, чтобы не дать ей упасть, однако от толчка она даже не дрогнула. Бад открыл дверь, ведущую в соседний вагон. Когда он шел через поезд, он не слышал шагов за спиной, но знал, что крепыш следует за ним. Его рука в кармане плаща, а в руке пистолет, из которого он готов раскрошить ему позвоночник, как ореховую скорлупу. Бад шел по вагонам, глядя прямо перед собой.

Поезд медленно тронулся.

Лонгмэн

Лонгмэн чувствовал противное головокружение. Ему казалось, что, он потеряет сознание в ожидании, пока дверь кабины машиниста откроется. Если она откроется вообще. Он с отчаянием ухватился за эту соломинку. Вдруг Райдер, которого он сейчас не мог видеть, передумает. Вдруг случится что-то непредвиденное, и им придется все отменить.

Но даже мечтая об этом, он отлично знал, что Райдер не передумает и сумеет справиться с любыми обстоятельствами.

На Лонгмэна застенчиво смотрели двое мальчишек, словно приглашая одобрить игру, которую они затеяли. Эта открытая доверчивость тронула его, и он против воли улыбнулся им, несказанно поразившись, потому что еще минуту назад был уверен, что не способен больше улыбаться. На секунду, отвечая теплом на тепло, Лонгмэн почувствовал облегчение. Но только на секунду, потому что тут же услышал скрежет внутри кабины. Затем раздался щелчок замка. Он на мгновение сжался, подавляя в себе паническое желание бросить все и бежать, бежать…

Затем он поднял свой пакет и вошел вместе с ним в кабину. Как только дверь закрылась, он увидел, как рука Райдера с пистолетом пропала из оконного проема. Неловким движением он достал свой пистолет, с ощущением вины вспомнив, что оружие должно было быть у него в руке уже в тот момент, когда он входил в кабину. Теперь он упер пистолет в бок машинисту. По лицу того струился пот, и Лонгмэн подумал, что так, чего доброго, кабина скоро провоняет, как раздевалка боксерского клуба.

— Освободите ваше место, — сказал Лонгмэн машинисту, который подчинился с почти комичной торопливостью. — А теперь встаньте у окна.

Он услышал легкий стук в дверь и открыл задвижку, заметив в этот момент, как загорелись контрольные лампочки на панели. Райдер открыл дверь и, свалив свой багаж на пакет Лонгмэна, проскользнул в кабину. Теперь в ней было так тесно, что с трудом можно было двигаться.

— Ну, приступай, — сказал Райдер.

Лонгмэн уселся на место машиниста и положил руки на пульт.

— Не забудь, что я тебе сказал, — рявкнул он на машиниста. — Не вздумай прикасаться к педали радиомикрофона. Будет плохо.

Было видно, что машинист мечтает только дожить до пенсии. Но Лонгмэн и сказал это в основном, чтобы его услышал Райдер, потому что по плану операции он должен был с самого начала предупредить машиниста не трогать систему связи, но начисто забыл об этом. Он посмотрел на Райдера, ожидая одобрения, но тот оставался бесстрастным.

— Заводи машину, — сказал Райдер.

Это как плавать или кататься на велосипеде, подумал Лонгмэн. Разучиться невозможно. Его левая рука свободно легла на ручку контроллера, правая — на тормозную рукоятку. К своему удивлению, он почувствовал легкий стыд, прикоснувшись к тормозу. Эта рукоятка была чем-то вроде предмета личного туалета. Каждый машинист получал свою собственную перед выходом в первый рейс, и потом она сопровождала его на протяжении всех лет работы. Одна и та же. Утром с ней приходили на работу, а после смены уносили домой. Она могла заменять удостоверение личности.

Машинист испуганно вмешался: "Вы же не знаете, как управлять поездом…"

— Не волнуйся, дружище, — браво ответил Лонгмэн. — С нами не пропадешь.

Он слегка повернул контроллер влево, и поезд двинулся, начав вползать в туннель с черепашьей скоростью — около пяти миль в час. Лонгмэн сразу же безотчетно начал следить за световыми сигналами. Зеленый, зеленый, зеленый, желтый, красный. Его рука нежно касалась полированной поверхности контроллера, и он со странным воодушевлением подумал, как здорово было бы сейчас промчаться на полной скорости по гулкому туннелю. Светофор открыт, и ему не пришлось бы даже прикасаться к тормозной рукоятке до следующей станции…

Однако им предстояла очень краткая поездка, и Лонгмэн держал минимальную скорость. Прикинув на глазок момент, когда они выехали со станции на три длины состава, он вернул контроллер в исходное положение и взялся за тормоз. Поезд встал. Машинист смотрел на Лонгмэна.

— Четко остановились, а? — сказал Лонгмэн. Ему уже не было жарко, он чувствовал себя прекрасно. — Ни толчков, ни рывков…

Машинист отозвался широкой одобрительной улыбкой, однако с него продолжал лить пот, от которого уже потемнела его полосатая рубашка. По привычке Лонгмэн проверил сигналы светофоров: зеленый, зеленый, зеленый, желтый. Через открытое окно в кабину доносились знакомые запахи сырости и смазочных материалов.

Голос Райдера вернул его к реальной действительности: "Объясни ему, что тебе нужно".

— Я забираю тормозную рукоятку и ключ заднего хода. Кроме того, мне понадобится твой ключ для расцепки вагонов.

С этими словами он вытащил ключ заднего хода из гнезда и протянул руку к машинисту. Тот засуетился и выудил расцепной ключ из битком набитого кармана форменных брюк.

— Сейчас я выйду из кабины, — сказал он и с удовольствием отметил, как спокойно прозвучали его слова. — Не вздумай здесь шутки шутить!

— Я не вздумаю, что вы…

— Вот-вот, не надо, — сказал Лонгмэн, ощутив свое превосходство над машинистом. По виду он явный ирландец, но тихоня, не боец. Перепуган до смерти. — И помни, что я тебе говорил по поводу радио.

— Ну хватит! — прервал его Райдер.

Лонгмэн сунул рукоятку и ключи в карман плаща. Он протиснулся мимо Райдера и сваленного на полу багажа и вышел из кабины. Мальчишки восхищенно уставились на него. Он улыбнулся им, подмигнул и пошел в другой конец вагона. Некоторые из пассажиров подняли головы, когда он двигался по проходу, но он не вызвал у них ни малейшего интереса.

Райдер

— Повернись спиной ко мне, лицом к окну!

Машинист испуганно посмотрел на Райдера: "Я вас умоляю…"

— Делай, что говорят!

Машинист медленно повернулся к боковому окну. Райдер снял правую перчатку, запустил указательный палец в рот и вытащил медицинские ватные тампоны из-под верхней и нижней губы, а затем из-за обеих щек. Он скатал мокрые от слюны тампоны в шар и запихнул в левый карман плаща. Из правого кармана он достал обрезок нейлонового чулка. Сняв шляпу, он натянул чулок на голову и приспособил так, чтобы прорези для глаз находились в нужных местах. Затем он снова покрыл голову.

Маскировка была его уступкой Лонгмэну. Сам он считал, что никто в поезде, за исключением машиниста и кондуктора, не успеет разглядеть их лиц до того момента, как они скроют их масками. А если кто-то и разглядит, то хорошо известно — и даже сами полицейские это признают, — насколько рядовые граждане в этой стране доказали свою полную неспособность давать заслуживающие доверия описания внешности преступников. Допустим, показания машиниста и кондуктора окажутся более точными. Что с того? Все равно им нечего опасаться фоторобота.

Тем не менее он не стал полностью отвергать предложений Лонгмэна, за исключением тех, что были явно чрезмерными. И, таким образом, весь камуфляж был сведен к солнцезащитным очкам Лонгмэна, седому парику Стивера, накладным усам и бакенбардам Уэлкома и тампонам, скрывшим худобу его собственного лица.

Он тронул машиниста за плечо: "Теперь можешь повернуться".

Машинист вытаращился было на маску, но тут же отвел глаза и неуклюже попытался сделать вид, что ему совершенно неинтересно, как выглядит Райдер. Тот холодно отметил про себя, что это, видимо, надо считать проявлением дружелюбия.

— Скоро с тобой попытаются связаться по радио из Центральной диспетчерской. Ты не будешь отвечать на вызов. Понятно?

— Да, сэр, — ответил машинист, сделав серьезное лицо. — Я ведь обещал другому вашему товарищу, что не буду трогать радио. Я буду делать все, что вы скажете, — он помедлил. — Только не убивайте меня.

Райдер не ответил. Сквозь лобовое стекло кабины он видел уходящий вдаль туннель, едва освещенный сигнальными огнями. Он отметил, что Лонгмэн остановил поезд в каких-нибудь десяти шагах от аварийного пульта отключения линейного напряжения, который сверкал маленьким красным огоньком.

— Они могут сколько угодно вызывать меня, — твердил машинист, — я глух, глух!

— Помолчи, — остановил его причитания Райдер.

Пройдет минута-другая, и линейная диспетчерская сообщит в Центральную: "Сигналы в порядке. В туннеле остановился поезд". Для самого Райдера это промежуток временного безделья. Нужно следить, чтобы машинист вел себя тихо, вот и все. Уэлком был на своем посту, охраняя заднюю переходную дверь вагона, Лонгмэн — на пути к кабине машиниста второго вагона, а Стивер… Стивер должен сейчас вести кондуктора через поезд во второй вагон. Райдер безотчетно доверял Стиверу, хотя мозгов у того было меньше, чем у любого из них. Лонгмэн умен, но труслив. Уэлком чрезвычайно ненадежен. Они годятся для этого дела, но только если все пройдет гладко. Случись что, и слабости каждого дадут о себе знать.

"Центральная вызывает "Пелхэм, 123". Центральная вызывает "Пелхэм, 123". Ответьте, пожалуйста!"

Нога машиниста инстинктивно дернулась к педали, которая наряду с кнопкой на микрофоне включала радиосистему. Райдеру пришлось ударить его носком ботинка по лодыжке.

— Извините. Это было чисто автоматически. Нога как-то сама, знаете… — голос машиниста был полон раскаяния.

"Пелхэм, 123", вы меня слышите? Ответьте же, "Пелхэм, 123"!"

Райдер старался не слышать этого голоса. К этому моменту Лонгмэн должен быть уже в кабине машиниста второго вагона и подготовить все инструменты к работе. Чтобы расцепить вагоны, даже если механизм проржавел, потребуется меньше минуты…

"Диспетчер вызывает "Пелхэм, 123". Вы слышите меня? Ответьте, "Пелхэм, 123"!"

Машинист умоляюще посмотрел на Райдера. На мгновение чувство долга, а может быть, и боязнь административных взысканий возобладали над страхом за собственную жизнь. Райдер в ответ отрицательно покачал головой.

"Пелхэм, 123", "Пелхэм, 123". Да ответьте же, черт побери!"

Лонгмэн

Пассажиры слились для Лонгмэна в сплошную смутную череду лиц, когда он проходил по вагону. Он не осмеливался прямо смотреть на них, чтобы не привлекать лишнего внимания, хотя Райдер и уверял, что, если даже он растянется во весь рост на полу и разобьет себе нос, большинство из них сделает вид, что ничего не случилось. Уэлком смотрел на него с обычной своей кривой усмешкой, и по обыкновению уже сам его вид заставил Лонгмэна нервничать. Он ведь абсолютно невменяемый. Маньяк! Даже мафия предпочла от него отделаться, потому что он совершенно неуправляем.

Когда Лонгмэн приблизился, Уэлком перестал улыбаться, но продолжал загораживать ему проход. На секунду Лонгмэну показалось, что Уэлком не даст ему пройти, и паника начала подниматься в нем, как ртутный столбик в термометре. Однако Уэлком сделал шаг в сторону и с шутовским поклоном распахнул перед ним дверь. Глубоко вздохнув, Лонгмэн шагнул в нее.

Он задержался между вагонами, разглядывая в темноте электрические кабели и механизм сцепки. Дверь второго вагона открылась, и он увидел Стивера, рядом с которым стоял кондуктор. Лонгмэн открыл дверь кабины машиниста и вошел в нее. Заперев замок, он принялся готовить пульт управления к работе. Он вставил тормозную рукоятку в гнездо и выудил из кармана ключ заднего хода. По виду это был обычный гаечный ключ, который вставлялся в специальное гнездо у основания ручки контроллера. В зависимости от его положения поезд двигался вперед или назад. Последним он пристроил на положенное место ключ управления сцепным механизмом.

Этим ключом машинисты пользовались в основном в депо. При работе на линии он почти никогда не нужен. Однако процесс до крайности прост. Лонгмэн повернул сцепной ключ, механизм, связывающий вагоны, отключился. Затем, повернув ручку заднего хода, он тронул состав из девяти вагонов назад. Когда он отъехал от первого вагона метров на 50–60, Лонгмэн плавно нажал на тормоз и, прихватив с собой инструменты, вышел из кабины.

Было слышно, как кое-кто из пассажиров возмущается задержкой, которая продолжалась уже несколько минут, однако тревоги в голосах не было. Очевидно, их не взволновал даже тот факт, что поезд начал двигаться назад. Однако в линейной диспетчерской это несомненно вызовет переполох. Он даже представил себе, как переполошатся, забегают диспетчеры.

Стивер открыл перед ним дверь. Лонгмэн присел на корточки, чтобы смягчить приземление, и спрыгнул на пути. За ним последовали кондуктор и Стивер. Они быстро пошли по туннелю к первому вагону. Уэлком ждал их и протянул руку, чтобы помочь Лонгмэну вскарабкаться в вагон.

Господи, подумал Лонгмэн, как хорошо, что он перестал валять дурака!

Каз Доловиц

Толстый, одышливый Казимир (или просто Каз) Доловиц, у которого брючный ремень глубоко врезался в пухлый живот, торопливо пробирался сквозь толпу на станции "Гранд Сентрал". В желудке у него бурлило, и от тяжести начинало схватывать сердце. По своему обыкновению он переел за обедом и теперь клял себя за это, повторяя, что он доживет до момента, когда придется пожалеть о своем аппетите, имея в виду что он доживет до смерти от переедания. Смерть как феномен не слишком пугала его, хотя он волновался, что же будет с его пенсией, если он внезапно умрет.

Когда он проходил мимо ресторана, где всего час назад поглотил такое огромное количество съестного, вид изображенного на рекламе цыпленка вызвал у него приступ тошноты.

Он толкнул дверь с табличкой "Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен" и вошел в туннель.

Интересно, думал он, многие ли наши служащие знают об этом туннеле, который давно уже не используется. Рельсы убраны, но их ложе осталось в целости. Проходя по туннелю своей неуклюжей, тяжелой походкой, он то там то здесь видел сверкающие в темноте глаза. Это был передовой отряд армии одичавших котов, годами живших в туннеле вдали от солнечного света, питавшихся крысами, которые здесь водились тысячами. "Тут попадаются такие здоровенные крысы, которые могут поднять тебя и понести", — торжественно сообщили ему в первый же день его работы диспетчером. Еще более страшные легенды ходили о крысах из отопительной системы "Пенн-Сентрал". Одна из таких легенд повествовала о преступнике, который забрался в туннель, спасаясь от полицейских, заблудился и был обглодан крысами до костей.

Прямо на него мчался поезд. С улыбкой он продолжал спокойно продвигаться ему навстречу. Это был северный экспресс, который спустя секунду свернул в сторону. Естественно, в тот первый день двенадцать лет назад никто не предупредил его об этом, и, увидев летящий навстречу экспресс, он пережил приступ неподдельного ужаса. Теперь для него самого было маленькой радостью провести новичка по туннелю и понаблюдать, что случится, когда тот увидит поезд.

Неделю назад он сопровождал на экскурсии по подземке коллег из Токио и, конечно же, не упустил случая проверить на практике пресловутую "восточную невозмутимость". Какая там невозмутимость! Как только северный экспресс с ревом помчался на них, они перепугались насмерть и чуть ли не заорали от страха. Однако они быстро оправились и всего полминуты спустя уже жаловались на вонь в туннеле. "Что ж, — пришлось сказать ему, — это туннель подземки, а не ботанический сад". Японцам не понравилась и сама диспетчерская, которую они нашли неуютной, обшарпанной и мрачной Ерунда, подумал тогда Доловиц. Конечно, не дворец, а просто длинная, узкая комната, несколько рабочих столов с телефонами и туалет. Но ведь, как известно, не красна изба углами… Достопримечательностью диспетчерской было огромное контрольно-демонстрационное табло, занимавшее целиком одну из стен. На его экране световыми точками и линиями обозначались перемещения всех поездов. Все это переливающееся сияние было наложено на карту-схему линий подземки, на которой были четко прорисованы пути и станции.

Он поднялся по ступеням и вошел в диспетчерскую — контрольный центр, работой которого он руководил восемь часов в сутки. Он и его коллеги называли это диспетчерской "башней" — название, унаследованное от старых башен, которые воздвигались в ключевых узлах железных дорог в прежние времена.

Доловиц оглядел помещение. Его подчиненные были, как обычно, заняты наблюдением за движением на демонстрационном табло и телефонными переговорами с диспетчерами других "башен". Его взгляд остановился на миссис Дженкинс. Женщина-диспетчер! И к тому же негритянка. Он никак не мог свыкнуться с этим, хотя она проработала уже почти месяц. Что ж, придется привыкать. Говорят, все больше женщин приходят учиться на диспетчеров. Того и гляди, они полезут в машинисты, или как их называть — машинистки? Правда, нельзя сказать, чтобы у него были основания для недовольства работой этой Дженкинс. Она спокойна, аккуратна, компетентна. И все-таки…

Из левого угла комнаты ему сделал знак Марино. Доловиц подошел к его креслу и встал за спиной. Судя по табло, поезд местного значения встал где-то на перегоне между 28-й и 23-й улицами.

— Стоит и ни с места, — прокомментировал Марино.

— Это я вижу, — отозвался Доловиц. — И давно?

— Минуты две-три.

— Позвони в Центральную, пусть свяжутся по радио с машинистом.

— Уже сделано. Они вызывают его, но он не отвечает.

Доловиц мог представить себе несколько причин, почему машинист не отвечает на вызов. Вероятнее всего, его просто нет в кабине. Он мог, например, выйти, чтобы привести в порядок неисправную дверь одного из вагонов. Если бы случилось что-то более серьезное, он бы вызвал ремонтную бригаду. Однако, как бы то ни было, машинист первым делом обязан был сообщить о происшествии в Центральную диспетчерскую. Продолжая неотрывно следить за табло, Каз сказал, обращаясь к Марино:

— Если только он не полный кретин, у него, скорее всего, не в порядке передатчик, и он просто ленится добраться до ближайшего телефона. Однако они у нас избаловались!

Когда он пришел работать сюда, такого удобства, как двусторонняя радиосвязь, не было и в помине. При любой неприятности машинисту приходилось выбираться из кабины и идти по туннелю к ближайшему телефону, которые располагались по всему маршруту с интервалами около 200 метров. Телефоны и сейчас оставались на своих местах на случай крайней необходимости.

— Ох, он у меня получит, этот сукин сын! Я ему закатаю по первое число, — сказал Доловиц, пробуя подавить пробивавшуюся наружу мощную отрыжку. — Какой это поезд?

— Это "Пелхэм, 123", — ответил Марино. — Смотрите, он начал двигаться. Да, но будь я проклят!.. Он движется назад!

Райдер

Когда Лонгмэн заскрежетал железом по двери кабины машиниста, Райдер заставил его немного подождать, доставая свой автомат. Увидев это устрашающее оружие, машинист глухо охнул. Райдер открыл задвижку и впустил Лонгмэна.

— Надень маску, — приказал ему Райдер, стукнув носком ботинка по пакету Лонгмэна, — и достань автомат.

Он вышел из кабины, закрыв за собой дверь. Автомат он держал вертикально. В центре вагона уже без всяких мер предосторожности Стивер доставал из цветочной коробки свое оружие. В дальнем конце вагона Уэлком склонился над саквояжем. Когда он с улыбкой выпрямился, в руках у него был автомат, который он тут же направил стволом вдоль вагона.

— Прошу внимания! — громко сказал Райдер, и головы пассажиров, не все сразу, но повернулись к нему. Он держал теперь свой автомат в правой руке, палец лежал на спусковом крючке. — Всем оставаться на своих местах! Никому не двигаться. Любой, кто посмеет подняться, получит пулю в лоб. Предупреждаю в первый и последний раз. Одно движение — и мы стреляем.

Вагон с легким рывком тронулся вперед.

Каз Доловиц

Красный огонек на демонстрационном табло диспетчерской "Гранд Сентрал" начал мерцать.

— Он двигается, — отметил Марино.

— Я и сам это вижу, — сказал Доловиц, подавшись вперед и опираясь руками на спинку кресла диспетчера.

— А теперь он опять остановился, — удивленно продолжал Марино. — Он стоит где-то на полпути между станциями.

— Он явно ненормальный. Придется его публично высечь.

— Стоит как вкопанный, — сказал Марино.

— Хорошо. Тогда я сам спущусь к нему в туннель, — сказал Доловиц угрожающе, — и, какие бы там причины у него ни были, я высеку этого…

Тут он вспомнил о миссис Дженкинс, сидевшей за своим столом с непроницаемым выражением лица. "Черт! — подумал он. — Если мне придется следить за своим языком, тогда мне лучше вообще навсегда заткнуться. О чем они только думали, когда стали допускать женщин в диспетчерские? Невозможно управлять всей этой сложной системой без крепкого словца".

Открывая дверь, он услышал голос начальника управления движением, доносившийся по селектору из Центральной диспетчерской: "Какого хрена никто до сих пор не почесался узнать, что случилось с этим вонючим поездом! Пошлите же кого-нибудь из вашего руководства туда!"

Доловиц с ухмылкой посмотрел на напряженную спину миссис Дженкинс.

— Скажи их благородию, что руководство уже в пути, — крикнул он Марино и поспешно скатился по ступенькам в туннель.

Райдер

На автоматы пришлось крупно потратиться. Пистолеты были намного дешевле, но Райдер посчитал покупку многозарядного оружия полезным капиталовложением. Он не слишком доверял автоматам, зная, что их огонь убийствен на близкой дистанции, но с увеличением расстояния до цели точность огня падает, ствол задирает вверх и вправо. Уже в ста ярдах они почти полностью бесполезны.

Однако он ценил их психологический эффект. Джо Уэлком называл автоматы "томми" оружием, вызывающим уважение. Конечно, этот молодчик просто страдает ностальгией по старым добрым гангстерским временам, но это не значит, что он не прав. Даже полицейские, которым прекрасно известны недостатки этих автоматов, не очень-то лезут на рожон, зная, что их встретит штуковина, способная выплюнуть 450 смертоносных зарядов 45-го калибра в минуту. А на пассажиров автоматы произведут самый устрашающий эффект. Они, должно быть, насмотрелись в кино, как с их помощью рядами косят людей.

Вагон двигался легко, раздавалось только поскрипывание металлических частей друг о друга. Стивер стоял примерно посередине вагона лицом к Уэлкому, который охранял дальний его конец. На лицах обоих были маски. Впервые Райдер обратил внимание на пассажиров, которые сидели в передней части вагона. Их было шестнадцать. Двое — совсем малыши с вытаращенными глазенками, которых происходящее больше увлекло, чем испугало. Затем — их любящая мамаша, не знавшая, что делать: то ли хлопнуться в обморок, то ли грудью встать на защиту своих чад. Рядом — хиппи с шевелюрой и бородкой под Иисуса Христа, с налобной повязкой и в сандалиях с кожаными шнурками на босу ногу. Этот отключился. Либо с похмелья, либо нанюхался какой-нибудь дряни. Потом пышненькая брюнеточка. Интересно, шлюха или нет? Пятеро негров. Два почти совершенно одинаковых подростка с пакетами в руках длинные, худые. печальные лица с огромными глазищами. Еще тот воинственный негр, которого он заприметил на платформе и запомнил по берету в стиле Че Гевары. Затем аккуратненький, чистенький черный джентльмен в годах с чемоданчиком на коленях. Внушительной комплекции негритянка, по виду — домработница в дешевом пальто, но с дорогим воротником из чернобурки, который, скорее всего был подарен ей сердобольной хозяйкой. И еще двое белых: старик, одетый в модное кашемировое пальто, и неопределенного возраста неряшливая женщина, по всей видимости, опустившаяся до крайности пьянчужка, посапывающая в тупом полусне…

Ну и другие… Обычные персонажи городской подзем ки. За исключением чернокожего "партизана", который продолжал с вызовом пялиться на Райдера, остальные пассажиры старались вести себя как можно тише. Правильно, подумал Райдер. Береженого бог бережет. Для него они были сейчас просто грузом, но грузом, имеющим заранее установленную стоимость.

Пол вагона еще раз дернулся под ногами, и вагон встал. Стивер вопросительно посмотрел на Райдера и, дождавшись его кивка, прочистил горло и заговорил. У него был низкий монотонный голос, который сразу выдавал человека, не привыкшего много ораторствовать.

— Всем, кто в задней половине вагона, встать! Встать! Быстро!

Предвидя волнение, которое может вызвать этот приказ в передней части вагона, Райдер громко сказал:

— Нет, нет, не вы. Вы остаетесь на своих местах. И не двигаться!

Черный повстанец тут же заерзал на своем сиденье. Намеренно и с очевидным вызовом. Райдер навел на него автомат, но этот бунтарь нарочно еще раз подался вперед потом назад и наконец угомонился, удовлетворенный этой демонстрацией собственного достоинства. Доволен остался и Райдер — это была чистая показуха, на которую можно не обращать внимания.

— Встать! Кому говорю! Шевелите своими толстыми задницами. Вы что, не понимаете? Поторапливайтесь!

Это Уэлком, находившийся в хвосте вагона, решил принять участие в происходящем, что было совершенно ни к чему. Пассажиры вели себя послушно, и опасно было устраивать среди них панику. Хотя ведь он с самого начала знал, что от Уэлкома можно ждать нежелательной импровизации. Что ж толку теперь сожалеть?

Дверь кабины открылась, Лонгмэн вывел из нее машиниста, и тот принялся подыскивать себе место среди пассажиров. Задержавшись на секунду рядом с хиппи, он сразу же передумал и тяжело опустился на сиденье рядом с высокорослой негритянкой. На нее это не произвело ни малейшего впечатления.

Райдер кивнул Лонгмэну, и тот открыл ключом дверь переднего аварийного выхода и опять спрыгнул на рельсы. Райдер пересчитал пассажиров, переводя для устрашения ствол своего автомата с одного на другого. Пышная брюнетка нетерпеливо постукивала носком сапога по заплеванному полу вагона. Хиппи кивал головой и улыбался, все еще не открывая глаз. Воинственный негр со скрещенными на груди руками смотрел уничтожающим взором на опрятного черного господина с чемоданчиком. Мамаша успокаивала перепугавшихся все-таки ребятишек… У задней переходной двери пассажиры были построены по трое. Уэлком лаял на них, как овчарка на стадо.

Совершенно внезапно свет в вагоне погас, и остались включенными только тусклые лампы аварийного освещения. Пассажиры несколько встревожились. Казалось, даже лица побледнели в смутном свете, который пришел на смену ярким светильникам, тянувшимся под потолком через весь вагон. Напряжение было теперь отключено во всем секторе между 14-й и 33-й улицами, на всех четырех путях (два для обычных поездов и два для экспрессов).

— Кондуктор, подойдите ко мне, — распорядился Райдер.

Кондуктор вышел на середину вагона и остановился. Он был очень бледен.

— Вы возьмете с собой эту группу пассажиров и отведете по туннелю на станцию.

— Да, сэр, — поспешно ответил кондуктор.

— По дороге вы захватите пассажиров из остальных девяти вагонов.

Кондуктор забеспокоился:

— А если они не захотят выходить из поезда?

Райдер пожал плечами.

— Объясните им, что поезд дальше не пойдет.

— Конечно, это я непременно сделаю, но… — голос его впервые прозвучал твердо, — знаете, пассажиры очень не любят выходить из поезда, даже если им сказать, что он дальше не пойдет. Может быть, это смешно, однако…

— Делайте, что вам сказано, — отрезал Райдер.

— Пожалуйста, разрешите мне тоже уйти, — подала голос красотка, продолжавшая выставлять напоказ свои ножки. — У меня назначена крайне важная встреча.

— Нет. Из передней части вагона никто не уйдет.

— Но это очень важный просмотр. Видите ли, я ведь актриса…

— Сэр! — влезла в разговор мамаша. — Умоляю вас. Мои мальчики такие впечатлительные…

— Я же ясно сказал, что из вас мы пока никого не отпустим.

Пожилой белый джентльмен в кашемировом пальто тоже решил принять участие в разговоре:

— Я не прошу, чтобы вы отпустили меня, — сказал он, — но можем мы хотя бы узнать, что, собственно, происходит?

— Пожалуйста, — ответил ему Райдер. — Вас взяли заложниками четверо отчаянных людей с автоматами, вот и все.

— Ну да, задай глупый вопрос и…

— Скажите хотя бы, сколько вы собираетесь нас здесь продержать? — настаивала брюнетка. — Мне в самом деле никак нельзя пропустить это прослушивание.

— Все! Хватит! — прервал Райдер. — Я больше не буду отвечать на ваши вопросы.

Усилия девушки соблазнить его и апломб старика не давали оснований думать, что они могут потерять самообладание и удариться в панику.

Через аварийный выход появился Лонгмэн с автоматом через плечо. Он потирал руки, чтобы очистить их от грязи и ржавчины. Пультом отключения напряжения никто не пользовался многие месяцы, а возможно, и годы. Райдер теперь был свободен, чтобы пройти в конец вагона, где кондуктор объяснял пассажирам, что можно, совершенно ничего не опасаясь, спуститься на путь.

— Напряжение отключено, мадам. Один из этих джентльменов был столь любезен, что отключил его.

Уэлком громко хохотнул, невольно рассмеялись даже некоторые пассажиры. Кондуктор покраснел, торопливо шагнул в дверь и спрыгнул на рельсы. За ним последовали пассажиры. Наиболее нерешительных Уэлком подгонял толчком ствола в спину.

Стивер подошел к Райдеру и прошептал:

— Послушай! Пятеро из тех, кто остался, — негритосы. Неужели ты думаешь, что власти раскошелятся из-за каких-то черномазых?

— Они стоят столько же, сколько остальные. А может быть, и больше.

— А, понимаю, тут замешана политика?

Когда все пассажиры, за исключением трех-четырех, покинули вагон через заднюю дверь, Райдер снова вошел в кабину машиниста. Она пропаяла потом. Впереди по-прежнему виднелась прерывистая череда зеленых сигнальных огней. Они потребляли переменный ток и потому не отключились. Райдер снял микрофон с крючка и нащупал кнопку, приводившую в действие передатчик. Однако прежде, чем он успел нажать на нее, кабину заполнил голос:

Центральная диспетчерская вызывает "Пелхэм, 123". Что там у вас, черт побери, происходит? Почему вы отключили напряжение без предварительного согласования? Вы слышите меня? Вы слышите? Говорит начальник управления движением… Отвечай же, кретин!"

Райдер включил микрофон.

"Пелхэм, 123" вызывает Центральную диспетчерскую. Ответьте мне".

"Какого дьявола! Где вы так долго пропадали? Что у вас произошло? Почему не отвечали? Прием. Ответьте, "Пелхэм, 123". Прием".

"Пелхэм, 123" информирует Центральную диспетчерскую, — сказал Райдер. Центральная, ваш поезд захвачен. Вы слышите? Поезд захвачен Прием".

Том Берри

Том Берри пустил в ход все аргументы, уговаривая себя, что он абсолютно ничего не мог предпринять. Конечно, если бы он не витал в облаках, мечтая о своей Диди, а помнил о служебном долге он мог бы вовремя заподозрить неладное. Однако в тот момент, когда он открыл глаза, он насчитал перед собой четыре автомата, каждый из которых способен превратить его в решето, прежде чем он сумеет достать свой пистолет.

Конечно, нашлось бы немало полицейских, которые полезли бы в схватку очертя голову, хотя это и самоубийственно, подчиняясь рефлексу выработанному годами накачки, начинавшейся с первого дня учебы в полицейской академии. Это была комбинация чувства долга, культа мужества и презрения к преступнику. Диди называла все это "промывкой мозгов". Конечно, он знал таких полицейских, и далеко не все они были глупцами. Просто они чересчур серьезно относились к своим обязанностям. А сам он сидел сейчас со своим револьвером 38-го калибра и не рыпался. Утешаться можно было только тем, что он пока жив, в порядке и, по всей видимости, последний день служит в полиции.

Конечно, он присягал служить законности, поддерживать правопорядок. Полицейский не должен пытаться спасти свою шкуру, когда рядом совершается преступление, на том основании, что ситуация сложилась слишком неблагоприятно. Даже если он — в штатском и в данный момент не на службе. Его долг состоял в том, чтобы на применение силы ответить тем же, а если при этом он мог быть убит… Что ж, это было в лучших традициях полиции. Ничего не поделаешь — профессиональный риск.

Конечно, если бы он выхватил сейчас свой пистолет, это тоже было бы в лучших полицейских традициях. Смерть на боевом посту. В награду ему устроили бы шикарные похороны, которые почтили бы своим присутствием такие особы, как главный полицейский комиссар и мэр города. Соберутся его товарищи по оружию, одетые по такому случаю в парадные мундиры и белые перчатки, а когда репортаж о похоронах передадут по телевидению, миллионы женщин побегут за платками, чтобы утереть слезы Что говорить, все будет по высшему разряду, хотя, к сожалению, виновники таких торжеств не могут оценить всего их великолепия. Интересно, будет ли кто-нибудь всерьез опечален его безвременной кончиной? Диди? Неужели она вспомнит его только как одного из мужчин, с которыми делила постель?

Он снова приоткрыл глаза и огляделся. Расположение действующих лиц изменилось. Тот, что выбирался из вагона, чтобы отключить напряжение, теперь вернулся, а высокий, видимо, их главарь, как раз только что вошел в кабину машиниста. Здоровяк расположился в центре вагона лицом к его головной части, а в дальнем конце еще один выталкивал последних пассажиров.

Итак, теперь шансы не столь угрожающе неблагоприятны: не один к четырем, а один к двум. Звездный час? Да. Для того чтобы тебя прикончили. "Видите ли, сэр, — оправдывался он перед капитаном, который, как он представлял, будет исподлобья мрачно смотреть на него, — мне было наплевать, что случится со мной, но я не хотел, чтобы пострадали пассажиры. Поэтому я не стал хвататься за оружие, а продолжал вырабатывать план, как лучше послужить общественным интересам в данных обстоятельствах и поддержать славные традиции нашего департамента".

Он горько усмехнулся и снова закрыл глаза. Решение принято. И пусть извинят его уважаемые господа полицейский комиссар и мэр.

Впрочем, не пройдет и месяца, как вашему покорному слуге все равно вышибут где-нибудь мозги. Поэтому никто ничего не потеряет. Вопрос, будешь ли ты действительно оплакивать меня, Диди?

Наличие при нем пистолета не давало ему ни малейшего ощущения безопасности. Наоборот, он бы о радостью избавился от него при первой же возможности. К тому же это было лишнее напоминание о том, что он пренебрегает служебным долгом. Диди… Вот она поняла бы его. Она, наверное, поздравила бы его с тем, что у него появился проблеск сознательности, что он перестает быть бездумным инструментом общества всеобщего угнетения.

Начальство посмотрит на это иначе. Будет устроено расследование, потом разбор его дела в департаменте и — увольнение. Коллеги начнут дружно презирать его. Даже те, кто сам никогда не попадал в большие переделки. Они, может быть, и продажные людишки, но не настолько, чтобы подставить без толку башку под пулю.

Во всем этом он видел один проблеск надежды: другую работу найти можно — другой жизни не будет.

Каз Доловиц

Доловиц прошел тем же туннелем к выходу на улицу. Его настолько разозлил машинист "Пелхэма, 123", что схватки в желудке почти прекратились. Увидев свободное такси, он сделал жест водителю…

Влетев в вестибюль, он махнул пропуском у окошка дежурной и поспешно спустился на станцию. У одной из платформ стоял поезд с открытыми дверями. Понятно. Если "Пелхэм, 123" все еще стоит в туннеле между станциями, то состав, который следовал за ним — "Пелхэм, 128", — неизбежно должен был остановиться перед красным сигналом светофора. Когда он еще раз взглянул на поезд, до него дошло, что вагоны освещены лишь тусклыми аварийными лампами. Он подошел к кабине машиниста.

— Давно пропало напряжение?

Машинист был немолод, и ему явно не мешало побриться.

— А тебе-то какое дело? — вяло ответил он.

— Я — Казимир Доловиц, старший диспетчер с "Гранд Сентрал".

— Тогда извиняюсь… Пару минут назад, не больше.

— Ты сообщил в Центральную?

Машинист кивнул:

— Диспетчер сказал, чтобы я сидел и ждал. А ты не знаешь, что там стряслось? Опять человек на рельсах?

— Не знаю, но, черт побери, сейчас же пойду и узнаю, что происходит!

Он дошел до конца платформы и спустился на путь. Двинувшись по темному туннелю, он подумал, что мог бы воспользоваться передатчиком машиниста, чтобы выяснить у Центральной, почему нет напряжения. Но потом решил, что в этом нет надобности. К тому же он любил во всем разбираться сам.

Подгоняемый злостью и нетерпением, он пустился легкой рысцой, но желудок снова дал о себе знать, и шаг пришлось замедлить. ОА массировал, рукой живот, стараясь разогнать пузырь воздуха, который начал давить на сердце. Однако он продолжал двигаться вперед, пока вдруг не услышал голоса. Сузив глаза до щелок, он стал пристально вглядываться в темноту туннеля. И тут увидел прямо перед собой нечто невероятное: толпу людей.

Лонгмэн

Свое дело Лонгмэн сделал совершенно спокойно. Ему даже доставило удовольствие управлять поездом. Он любил технику. Даже вернувшись в вагон, он все еще прекрасно себя чувствовал. Но как только Райдер ушел в кабину машиниста, его снова бросило в жар. Это лишний раз напомнило ему, как уверенно чувствовал он себя, когда Райдер был рядом. С остальными двумя он так и не смог наладить контакт. Стивер надежен, но совершенно недоступен и замкнут, а Уэлком даже не просто жесток и вздорен — он законченный маньяк.

Казалось, ствол автомата Лонгмэна подрагивает в такт его сердцебиению. Он крепче прижал локтем приклад, кинул беспокойный взгляд на дверь кабины машиниста, но тут же был вынужден отвести его, подчиняясь негромкому предупреждающему свисту Стивера. Это было напоминанием, что он должен внимательно следить за правым рядом сидений. Стивер отвечал за левый ряд. Райдер расставил их так, чтобы они не находились друг у друга в зоне огня. Пассажиры сидели молча и совершенно покорно сносили свое положение.

В задней части вагона никого теперь не было. На фоне задней переходной двери вырисовывался силуэт Уэлкома, который стоял, широко расставив ноги, направив автомат в темноту туннеля. Казалось, ему не терпится пустить в ход оружие. Лонгмэн в глубине души был уверен, что Уэлком только и ждет какой-то непредвиденной случайности как повода открыть стрельбу.

У него сильно вспотело лицо, и он начал опасаться, что сквозь намокший капрон проступят черты лица. Он снова посмотрел на дверь кабины машиниста, но его отвлек какой-то звук справа. Это хиппи, который так и не открывал глаз, шаркнул ногами, выдвинув их дальше в проход. Стивер стоял совершенно спокойно и почти не двигался, внимательно следя за пассажирами слева. Уэлком пялился через окно задней двери в темноту.

Лонгмэн напряг слух, стараясь разобрать, что происходит в кабине, но ничего не мог расслышать. До сих пор операция проходила в точности по плану, однако все полетит к чертям, если им откажутся заплатить. Правда, Райдер убедил его, что у городских властей не будет иного разумного выхода. Хорошо, а что, если они не будут вести себя разумно? Ведь невозможно точно предсказывать поступки других людей. Что, если полиция примет решение не платить выкупа и будет в нем упорствовать? Тогда погибнет много людей, включая их самих.

Кредо Райдера: живешь или умираешь — пугало Лонгмэна, собственное кредо которого, если бы он однажды попытался сформулировать его, звучало бы так. выжить любой ценой. И все же он сам, по своей воле согласился участвовать в этом деле на условиях Райдера. По доброй воле? Нет. Это был какой-то гипнотический полусон. Райдер увлек его, но этим всего не объяснишь. Разве не по его собственной инициативе они вообще познакомились? Разве не он сам хотел этого? И, наконец, разве все происходящее не было его же собственной идеей, которую он породил и помог превратить из забавной игры в сумасшедшую реальность?

Он уже давно перестал считать их первую встречу простой случайностью. Это называют судьбой. Он как-то упомянул об этом в разговоре с Райдером, но того абстрактные понятия не трогали. Для него логика происходящего была простой: что-то случается и как следствие влечет за собой другие события. Совпадения, предзнаменования, рок — все это его не волновало.

Они встретились впервые на бирже труда, расположенной на углу Шестой авеню и Двадцатой улицы, в одной из тех озлобленных очередей, что выстраиваются к окошкам за пособием. Райдер привлек внимание Лонгмэна прежде всего своей внешностью. Это был стройный темноволосый мужчина с крупными и выразительными чертами лица. В нем чувствовалась сила и уверенность в себе. Конечно, Лонгмэн понял все это значительно позже, а тогда ему бросилось в глаза, что человек, подобный Райдеру, удивительно неуместен в сборище молодых негров, цветных, длинноволосых парней и девушек и всех этих сереньких, задавленных жизнью пожилых неудачников (к последней категории, с горечью констатировал Лонгмэн, принадлежит он сам). Впрочем, ничего особенного во внешности Райдера не было, и он бы ничем не выделялся в обычной толпе.

Большинство из стоявших в очереди убивали время разговорами. Некоторые брали с собой что-нибудь почитать. Лонгмэн по дороге на биржу труда, как правило, покупал номер "Пост" и читал его, не вступая ни в какие беседы. Однако, несколько недель спустя, обнаружив, что стоит в очереди следом за Райдером, Лонгмэн решил с ним заговорить. Сделал он это не без колебаний. Было видно, что тому не составит труда отшить непрошеного собеседника. И все же он обратился к Райдеру, показав ему заголовок в "Пост": "ЕЩЕ ОДИН "БОИНГ-747" УГНАН НА КУБУ".

Похоже, это становится эпидемией, а? Райдер вежливо кивнул, но ничего не ответил.

— Никак не возьму в толк, ради чего они это делают? — продолжал Лонгмэн. — Я бы еще понял, если бы они срывали крупный куш, а брать на себя такой риск за просто так…

Райдер улыбнулся и сказал:

— В этой жизни все риск. Каждый вздох связан с риском — можно вдохнуть какую-нибудь отраву. Так что, если избегать риска, то и дышать надо перестать.

— Это невозможно, — сказал Лонгмэн. — Я где-то читал, что нельзя заставить себя перестать дышать, даже если очень захочешь.

Райдер снова улыбнулся.

— Я думаю, что и с этим можно справиться, если с умом взяться за дело.

На этом разговор у них заглох, и Лонгмэн вернулся к своей газете, чувствуя, что вел себя не самым лучшим образом. Однако, когда Райдер получил отметку в своей книжке и чек на пособие, он перед уходом дружески кивнул Лонгмэну.

Неделю или две спустя Лонгмэн был приятно удивлен и даже польщен, когда Райдер подошел к нему в кафе, куда он заскочил перехватить пару бутербродов. На этот раз разговаривать с Райдером оказалось куда легче, хотя он был по-прежнему очень сдержан. Они поболтали о том о сем и затем вместе дошли до биржи труда и встали в одну очередь.

Лонгмэн сказал ему:

— Читали, на этой неделе опять пытались угнать самолет?

— Нет, я почти не читаю газет.

— На этот раз неудачно. Они потребовали заправить самолет горючим, но, когда один из них высунулся наружу, его подстрелил снайпер из ФБР. Насмерть.

— Что ж, смерть иной раз лучший выход из положения.

— Лучший, чем что?

— Чем многое. Чем торговать страховыми свидетельствами, например.

— Это ваша прежняя работа?

— Да, я занимался этим несколько месяцев. Однако выяснилось, что бизнесмен из меня никудышный. Проблема, видимо, в том, что я терпеть не могу уговаривать людей, — после паузы добавил он. — Я больше привык приказывать.

— То есть быть руководителем фирмы?

— В некотором роде.

— Как я понял, торговля не ваша основная специальность.

— Нет.

Вдаваться в подробности Райдер не стал. Лонгмэн, хотя его снедало любопытство, не задавал больше вопросов. Вместо этого он заговорил о себе.

— А я работал на стройке, но у подрядчика кончились деньги, и меня уволили.

Райдер понимающе кивнул.

— Но я не строитель по профессии. Раньше я был машинистом подземки.

— Ушли на пенсию?

— Что вы, мне ведь всего сорок один год.

Райдер вежливо поправился:

— Вот и я подумал, что вы вроде слишком молоды для пенсионера.

Он хорошо вышел из неловкого положения, но его маневр не обманул Лонгмэна. Он знал, что у него поношенный, усталый вид, и привык, что люди часто давали ему больше его возраста.

— Я был машинистом восемь лет. Но потом ушел. Несколько лет назад.

Поверил ему Райдер или нет, было непонятно, потому что он просто кивнул. Девяносто девять человек из ста спросили бы, почему он ушел. Конечно, Райдеру наплевать на это, но он мог проявить хотя бы обычное любопытство. Задетый за живое, Лонгмэн решился в свою очередь задать вопрос, которого, будь Райдер хоть немного разговорчивее, он бы не задал.

— Ну а вы кто по профессии? Я имею в виду настоящую профессию.

— Я — военный, солдат.

— Контракт на двадцать лет? Наверное, недурная работенка для тех, у кого лежит к ней душа. А в каком вы чине?

— В последний раз я был полковником.

Лонгмэн был разочарован. Он сам служил когда-то в армии и не мог не знать, что в тридцать лет — а таков на глазок был возраст Райдера — полковниками не становятся. Странно, он никак не мог предположить, что Райдер окажется трепачом. Он кивнул и примолк.

— Я был полковником, но не в американской армии.

Это объяснение не развеяло до конца подозрений Лонгмэна, а только заставило его ломать голову: в какой же армии служил Райдер. По-английски тот говорил без малейшего акцента. Типичный американский выговор. Может быть, он служил в канадской армии? Но и там никто в тридцать лет полковника не получает.

Подошла очередь отметиться у клерка в окошке. Они оба проделали эту процедуру, вышли наружу и двинулись по Шестой авеню.

— Вы куда-нибудь торопитесь? — спросил Лонгмэн.

— Да так, хочу просто пройтись.

— Не будете возражать, если я увяжусь за вами? Мне все равно нечем сейчас заняться.

Они шли почти молча, лишь изредка обмениваясь замечаниями о товарах, выставленных в витринах, о внешности женщин, торговавшихся с владельцами магазинчиков, о загрязнении воздуха автомобилями. Загадка мучила Лонгмэна, и наконец, когда они остановились у перехода, чтобы пересечь улицу, он не выдержал.

— Скажите, в какой армии вы все-таки служили?

Райдер задержался с ответом надолго, и Лонгмэн хотел было уже извиниться за излишнее любопытство, когда Райдер сказал:

— В последний раз я служил в Биафре.

— А, теперь я начинаю понимать…

— До того — в Конго. Еще — в Боливии.

— Так вы солдат удачи? — Лонгмэн начитался в свое время приключенческой литературы и мог полагать, что знает, о чем говорит.

— Не люблю таких громких имен. Точнее сказать, я был наемником.

— В том смысле, что вы служили за деньги?

— Вот именно, за деньги.

— Ага, — сказал Лонгмэн, которого смутили слова Райдера, потому что сам-то он считал, что убивать за плату не слишком достойное ремесло. — Однако я уверен, что вы воевали не столько из-за денег, сколько ради острых ощущений.

— В Биафре мне платили две с половиной тысячи монет за то, что я командовал батальоном. Иначе не стоило бы мараться.

— Биафра, Конго, Боливия… — задумчиво перебирал названия Лонгмэн. — Боливия? Это там погиб Че Гевара? И вы были на его стороне?

— Я был на стороне других людей… Тех, кто убил его.

— Понятно сразу, что вы не коммунист, — сказал Лонгмэн с нервным смешком.

— Если мне заплатят, я могу стать кем угодно.

— А что же заставило вас бросить это романтичное занятие?

— Кризис. На нас упал спрос.

— Скажите, как люди попадают в наемники?

— А как вы стали машинистом?

— Это другое дело. Я просто должен был зарабатывать на жизнь.

— Не вижу разницы. Точно так же я стал солдатом. Хотите выпить пива?

С того дня прогулка и визит в пивную превратились в еженедельный ритуал. Поначалу Лонгмэн недоумевал, что заставило Райдера связаться с таким, как он. Однако он был достаточно умен, чтобы вскоре найти ответ. Подобно ему самому и еще сотням тысяч людей в этом городе, Райдер был одинок. Так вот они и стали товарищами на час-другой в неделю. После первого обмена откровениями они снова перешли на чисто формальные отношения.

Но в один прекрасный день все изменилось.

И опять началось с заголовка, который они прочли в газете валявшейся в баре, куда они заглянули выпить пива. "ДВА ЧЕЛОВЕКА УБИТЫ ВО ВРЕМЯ ПЕРЕСТРЕЛКИ В МЕТРО". Суть дела сводилась к тому, что двое неизвестных пытались ограбить кассу размена денег на одной из станций подземки в Бронксе. Находившийся поблизости транспортный полицейский уложил наповал обоих грабителей. На снимке, помещенном рядом, были изображены два распростертых на полу трупа, а позади сквозь прутья решетки на окошке кассы виднелось испуганное лицо кассирши.

— Наркоманы, — уверенно заключил Лонгмэн. — Никто другой не полез бы за деньгами в разменную кассу. Там же нечего брать.

Райдер кивнул. Было непохоже, чтобы все это его заинтересовало. На том бы дело и кончилось, как не раз говорил потом себе Лонгмэн, если бы в стремлении заслужить уважение Райдера он не дал воли своей фантазии.

— Уж если бы я задумал совершить преступление в метро, — понесло его, — я бы не стал грабить какую-то жалкую кассу.

— А что бы ты сделал?

— Что-нибудь сенсационное, такое, чтобы как следует на этом поживиться.

— Например? — спросил Райдер с вялым интересом.

— Скажем, похищение поезда, — сказал Лонгмэн.

— Поезда подземки? Что, скажи на милость, ты стал бы с ним делать?

— Потребовал бы выкуп.

— Знаешь, ерли бы ты угнал поезд у меня, я бы сказал, чтобы ты оставил его себе, и не заплатил бы гроша ломаного.

— Я бы требовал выкуп не за поезд сам по себе, а за пассажиров, заложников.

— Чересчур сложно, — заметил Райдер. — Не вижу, как это можно провернуть.

— О, уверяю тебя, это вполне возможно. Я даже когда-то прикидывал варианты. Так, для смеха.

Чистейшая правда, что он обдумывал нападение на поезд для смеха Только это был смех сквозь слезы. Он был его местью системе. Правда, месть была всего лишь игрой. Ему ни разу и в голову не приходило задуматься над чем-то столь дерзким всерьез.

Райдер поставил свою кружку и повернулся на стуле, чтобы пристально взглянуть на Лонгмэна. Затем твердым и уверенным голосом человека, привыкшего повелевать, он спросил:

— Ну-ка отвечай, почему ты ушел с работы?

Лонгмэн совершенно не ожидал этого вопроса, поскольку не был уверен, что Райдера вообще волнует тема разговора, и тут же выложил все, как было.

— Я ушел не сам. Меня выставили.

Райдер продолжал выжидающе смотреть на него.

— Я был ни при чем, — невольно должен был продолжить Лонгмэн, — я был абсолютно невиновен…

— Невиновен в чем?

— В чем меня обвинили, само собой.

— Так в чем же тебя обвинили?

— Собственно, это даже нельзя назвать обвинениями. Голые инсинуации. И все равно меня выгнали… Слушай, ты разговариваешь со мной тоном следователя!

— Извини, — сказал Райдер.

— А впрочем, черт с ним! Я не против. Могу рассказать. Короче, меня сделали козлом отпущения. Наша транспортная инспекция очень хотела найти виновных.

— Что еще за инспекция?

— Они ходят в штатском и вынюхивают, не нарушает ли кто из служащих должностных инструкций, не занимается ли посторонними делами. По сути это те же шпики.

— И все же, в чем тебя обвинили?

— До них дошли слухи, что некая банда использует кое-кого из машинистов для транспортировки наркотиков по городу. Инспекция пробовала пришить это дело мне. Никаких улик у них не было. Они не могли ничего доказать. Я ведь ни в чем не был виноват. Ты же меня уже знаешь, я бы не стал заниматься чем-либо подобным.

— Да, — ответил ему Райдер, — я тебя уже знаю.

Фрэнк Коррелл

Управление Городской транспортной администрации расположено в большом, облицованном гранитом здании на 370-й улице в Бруклине. Для тех, кто живет в двух шагах на противоположном берегу реки, это уже провинция. Район считается непрестижным.

На третьем этаже этого огромного дома и находится Центральная диспетчерская, в которой за металлическими рабочими столами сидят четыре диспетчера. Ими руководит начальник управления движением. Каждое из рабочих мест оборудовано средствами двусторонней радиосвязи со всеми поездами, находящимися на линии. В этом их отличие от диспетчеров из разбросанных по всей системе подземки "башен", которые непосредственно контролируют перемещение поездов, но прямой связи с машинистами не имеют.

Каждый вызов Центральной диспетчерской, каждый разговор с машинистами регистрируется в специальной книге, куда записывается номер поезда, суть проблемы и принятые меры. Это может быть, например, сообщение одного из машинистов о пожаре под одной из станционных платформ. Диспетчер должен в таком случае использовать полученную информацию, чтобы оценить серьезность происшествия и дать приказ машинисту, как поступить: подождать или следовать дальше, высадить пассажиров или всего лишь предупредить их о возможной продолжительности задержки. Затем он должен связаться с одним из подразделений. Это может быть пожарная команда, ремонтная бригада, диспетчерская "башня", которая расположена поблизости от места происшествия, или транспортная полиция. В зависимости от того, что требуется в каждом конкретном случае.

Диспетчер обязан также доложить начальнику управления движением, который здесь хозяин. Он отвечает за то, чтобы соблюдалось расписание. И уж кто-кто, а он честно зарабатывает свой хлеб. Особенно тяжело приходится ему, когда случается нечто экстраординарное, угрожающее нормальному функционированию системы. В подобных ситуациях его первейшая обязанность — разработать аварийное расписание, чтобы поезда продолжали ходить, несмотря ни на что.

Здесь неограниченный простор для импровизации: перевести экспрессы на пути для обычных поездов или наоборот — направить поезда с истсайдской ветки на вестсайдскую, распорядиться, чтобы машинист высадил всех пассажиров, — есть сотни Способов борьбы с экстремальными ситуациями, вызванными сошедшими с рельсов составами или столкновениями поездов, которые случаются порой даже на самых безопасных и хорошо управляемых железных дорогах мира.

В подчинении у Центральной диспетчерской находится служба информации, которая через сеть громкоговорителей оповещает пассажиров об изменениях в расписании. Такие сообщения обычно записываются на магнитофон и прокручиваются несколько раз. В случае более длительных задержек служба связывается с редакциями газет, студиями радио и телевидения.

Фрэнк Коррелл знал все это как свои пять пальцев, хотя он бы затруднился описать словами, как функционирует вся эта сложная система. Впрочем, если бы его попросили описать, что он делает, чтобы поднять руку, он ответил бы: "Я просто поднимаю ее и все…'' — имея в виду, что есть вещи, которые делаются сами собой. Точно так же он делал свою работу, будучи одним из трех начальников управления движением, которые в три смены руководили деятельностью Центральной.

Облеченный властью, он не обязан был следить за всеми переговорами диспетчеров с машинистами, однако считал, что управляющие непременно должны обладать интуицией, чувствовать происшествие прежде, чем диспетчер поставит их в известность о случившемся. И это "шестое чувство" подсказало Фрэнку Корреллу, что с "Пелхэмом, 123" что-то неладно. Распорядившись, чтобы "башня" на "Гранд Сентрал" выяснила, в чем дело, он сам уселся за пульт и попытался связаться с машинистом.

Но даже он не был готов сразу воспринять случившееся. Разговор с "Пелхэмом, 123" поверг его на минуту в изумленное молчание. А затем он разразился потоком мощной ругани, такой, что диспетчеры, сидевшие в самых дальних уголках зала, дружно ухмыльнулись. Даже среди этих отборных матерщинников Коррелл был известен как мастер сквернословия, и потому его тирада никого не удивила.

После того как Коррелл взял себя в руки, или, вернее, несколько смирил свой темперамент, он уже более спокойно сказал в микрофон:

— Да, я слышал, что вы сказали. Объясните, что значит захвачен? Нет, постойте! Кроме всего прочего, вы отключили напряжение. Почему вы это сделали, не проконсультировавшись с диспетчером? Отвечайте и потрудитесь сделать ваше объяснение вразумительным.

— Послушай, командир, у тебя есть карандаш?

— Что за дурацкий вопрос? С кем я говорю? Зто машинист?

— Это не машинист. Слушай меня внимательно. У тебя есть карандаш?

— Тогда кто же это, черт побери?! У вас есть разрешение находиться в кабине? Кто вы?

— Слушай меня внимательно, начальник, мне не хотелось бы повторять это дважды. Поезд захвачен группой хорошо вооруженных людей. Как тебе известно, мы отключили напряжение. Кроме того, мы отцепили от состава первый вагон, в котором мы держим заложниками шестнадцать пассажиров и машиниста. Если возникнет необходимость, мы, ни секунды не задумываясь, прикончим всех. Мы — отчаянные люди, начальник. Конец.

Коррелл выключил микрофон и нажал кнопку вызова транспортной полиции. От злости у него тряслись руки.

Клив Прескотт

Секретарь председателя государственной компании, в собственности которой находится подземка, позвонил лейтенанту Прескотту и сообщил ему, что важные гости из Бостона, личные друзья председателя, после обеда в его обществе спускаются с тринадцатого этажа на второй. Он должен помнить, что, поскольку это друзья самого председателя, они должны найти теплый и радушный прием.

— Я расстелю для них ковер, как только закончу его пылесосить, — мрачно сострил Клив Прескотт, повесил трубку и через приемную штаб-квартиры транспортной полиции направился к двери лифта, через которую должен был быть доставлен ценный груз.

Он получил странное удовольствие, наблюдая за их реакцией, когда, выйдя из лифта, они впервые взглянули на него и обнаружили, что он не совсем такой, как они ожидали. Несколькими оттенками не совсем такой, подумал он про себя с иронией. Однако он должен был при знать, что они быстро оправились от удивления и пожали ему руку без малейшего следа неудовольствия или пренебрежения. Что ж, в конце концов им-то какая разница! К тому же в один прекрасный день он может переехать в Бостон, где голос чернокожего избирателя, как ни прискорбно для этих парней, весит столько же, сколько голос белого.

Это были типичные политиканы и типичные ирландцы. Один сухой и сдержанный, второй мягкий и дружелюбный. Их звали Мэлони (дружелюбный) и Кейси (замкнутый). Одинаково остренькие голубые глазки не без подозрительности оглядели аккуратный с иголочки мундир Прескотта, его модный галстук и изящные итальянские туфли (пятьдесят пять долларов, купил по случаю на распродаже). Они, словно по команде, втянули носами аромат французского лосьона. Рукопожатия их были крепкими и теплыми, как у людей, которые в жизни только и делают, что пожимают руки.

— Как вы заметите, у нас здесь немножко тесновато… — начал Прескотт, но оборвал сам себя. Он знал, что им будет так же скучно слушать эти извинения, как ему скучно их произносить.

— Здесь у нас кабинеты старшего состава, — продолжал он более энергично, — а там — офис нашего командира Костелло.

При этом посетители обменялись быстрыми взглядами, которые, как расшифровал для себя их значение Прескотт, выражали примерно следующее: "Да благословит бог командира Костелло! Это честное ирландское имя. Если бы у них еще и старший офицер оказался цветным, это было бы уже чересчур".

— Сюда, пожалуйста, джентльмены…

Согласно протоколу гостей обычно водили сначала в зал оперативных дежурных. Однако он решил на этот раз изменить порядок. Кто знает, может быть, позже спокойная обстановка, с утра царившая у оперативных дежурных, сменится чем-нибудь более интересным. Как вчера, например, когда неизвестные угрожали взрывом бомбы на одной из станций (потом выяснилось, что тревога была ложной). В те минуты зал оперативных дежурных буквально разрывался от срочных звонков патрульных групп, обшаривавших станцию и ее окрестности в поисках бомбы. Для визитеров это было бы впечатляющим зрелищем. Поэтому для начала он повел этих двоих в телетайпную.

Непринужденно, как опытный лектор, Прескотт объяснял своей маленькой группе назначение стрекочущих аппаратов, которое и без того всем отлично известно.

— Отсюда мы имеем двустороннюю связь с Центральным управлением полиции города Нью-Йорк. Мы записываем все их сигналы, а они получают всю информацию от нас. Отдельные аппараты предназначены для обмена сообщениями с городским автобусным хозяйством и отделом технического обслуживания транспорта.

Посетители засыпали на ходу, но Прескотт не мог винить их за это. Скучный лектор порождает скучающую аудиторию. Ему уже столько раз приходилось проводить такие экскурсии, что приелось до тошноты. Быть штабным полицейским с таким количеством общественных обязанностей — значит не быть полицейским вообще. Однако, если уж ему платят за это, надо тянуть лямку. Продолжим перечисление фактов.

— Возможно, вы хотите получить общую информацию о нашем департаменте, — он сделал паузу, и в тишине стук телетайпов стал особенно звонким и чистым. — Как вы, вероятно, знаете, общая численность транспортной полиции составляет три тысячи двести человек, или что-то около десяти процентов численности всех полицейских сил Нью-Йорка. Вроде бы немного, но в действительности мы входим в число двадцати пяти крупнейших полицейских подразделений страны. И территория, за которую мы отвечаем, огромна: двести тридцать семь миль путей, четыреста семьдесят шесть станций, из них приблизительно шестьдесят процентов — подземных. Вас, кажется, что-то удивило?

Посетители не проявляли никаких признаков удивления, но им пришлось из вежливости изобразить его в ответ на вопрос Прескотта.

— Вам, может быть, интересно узнать, — продолжал он, — что ближе всего к поверхности находится станция "Смит-Нинт" в Бруклине — 87 футов, а самая глубокая — "191-я улица", 180 футов от уровня мостовой.

— Неужели? — сказал Мэлони. Кейси подавил зевоту.

— Станция "Гранд Сентрал" наиболее загруженная в смысле пассажиропотока. Через нее проходит 40 миллионов человек в год.

— Да что вы? — сказал Мэлони, а Кейси зевнул.

Прескотт мстительно подумал, что, если он не закроет пасть, придется сообщить ему, сколько в нью-йоркской подземке эскалаторов.

— На наших линиях работает семь тысяч вагонов. Ах да, чуть не забыл: у нас 99 эскалаторов. И все это охраняют 3200 полисменов 24 часа в сутки. Как вы, возможно, уже знаете, в вечерние часы на каждой станции и в каждом поезде есть наш патрульный. С тех пор как введена эта система, уровень преступности сократился на шестьдесят процентов.

Кейси перестал зевать и заметил:

— У нас в Бостоне преступности в подземке тоже хватает.

— Но, конечно, ее несравненно меньше, чем у вас, — вставил словцо вежливый Мэлони.

— Нашим ребятам, — продолжал Прескотт, — приходится иметь дело со всеми разновидностями нарушителей порядка — от мелких воришек до убийц. Поэтому мы всегда вооружены, даже во внеслужебное время.

Кейси готовился к очередному зевку, а Мэлони уставился на стрекочущий телетайп, и Прескотт воспользовался этим как поводом.

— Здесь фиксируются все правонарушения в городе.

Мэлони следил взглядом за ползущей телетайпной лентой.

— Ничего, кроме угона машин, — прокомментировал он. — "Олдсмобил" 1956 года выпуска. На кой черт кому-то понадобилась такая рухлядь?!

— А сейчас давайте пройдем к оперативным дежурным.

Здесь было спокойно. Войдя в зал, Прескотт оглядел это просторное помещение, поделенное стеклянными перегородками на прямоугольники и квадраты. Некоторое движение можно было наблюдать, но это в порядке вещей. Посторонившись, Прескотт дал гостям возможность тоже оглядеть зал. Как он и ожидал, они тут же уставились на огромную полицейскую карту города, занимавшую всю дальнюю стену.

— По этой карте, — сказал Прескотт, — можно определить местонахождение любого патрульного полицейского. Они находятся в постоянном контакте с оперативными дежурными. Многие патрульные снабжены средствами двусторонней радиосвязи, а остальные докладывают об обстановке на своих участках по телефону не реже одного раза в час или чаще, если возникают проблемы.

— Очень симпатично, — одобрил Мэлони. — Все эти цветные огоньки…

У Мэлони был глаз художника. Огромная доска была окрашена в пастельные оттенки розового, красного, желтого, оранжевого, зеленого, голубого, чтобы различать отдельные участки подземной системы, а мерцание разноцветных огней, показывавших расположение дежурных полисменов и их перемещения, делало картину еще более красочной.

Начальника смены оперативных дежурных звали Гарбер, и, будучи ключевой фигурой здесь, он и повел себя соответственно. Когда Прескотт представил ему Мэлони и Кейси, этот смуглый чернобородый здоровяк поспешно пожал им руки и довольно резко предложил записаться в регистрационную книгу.

Прескотт вынужден был заметить:

— Эти джентльмены — друзья нашего уважаемого председателя.

Гарбер только усмехнулся. Плевать ему на все, подумал Прескотт, этому вечно занятому, вечно спешащему полицейскому, на плечах которого тяжким грузом лежит общественная безопасность. Ему плевать, чьи друзья эти двое. Хоть бы и самого Господа Бога, что с того?

Прескотт сказал посетителям:

— Будьте любезны, задержитесь здесь, джентльмены.

Они послушно подчинились, но даже Мэлони был явно близок к тому, чтобы начать зевать. Глазки обоих смотрели устало.

— Жаль, что вы не приехали к нам вчера, — сказал Прескотт, — когда нам пришлось заниматься угрозой взрыва бомбы на одной из станций. Вот была запарка!

Один из сержантов, который, сидя за рабочим столом, прислушивался к разговору, пришел ему на помощь:

— Или неделю назад, когда за каких-нибудь полчаса поступило три сообщения о поножовщине. Двое убитых, трое раненых, один, — в критическом состоянии. Он до сих пор не пришел в сознание. Так что очень возможно, что и убитых окажется трое.

— А там, за той стеклянной перегородкой, — продолжал пояснения Прескотт, — находится отдел регистрации, где фиксируются все происшествия и принятые нами меры: задержания, допросы свидетелей, полученные повреждения — словом, все, что бы ни случилось. Там же находится книга учета задержанных, как в любом полицейском участке…

В этот момент он услышал, как у них за спиной Гарбер с шумом бросил телефонную трубку и крикнул:

— Робертс, проснись! Какая-то банда захватила поезд. Вооружены автоматическим оружием. Всем патрульным группам немедленно собраться у Лексингтон-авеню в районе 28-й улицы…

— Захватила поезд подземки?!

Это был возглас Кейси, внезапно проснувшегося и не сумевшего сдержать удивленного смешка.

— Разрази меня гром, если я понимаю, зачем кому-то понадобилось захватывать поезд!

— Кто передал сообщение? — спросил Прескотт у Гарбера.

— Начальник управления движением. Он держит связь с похитителями, которые находятся в кабине машиниста.

— Джентльмены, — сказал Прескотт гостям, — боюсь, что председатель уже ждет вас.

Он поспешно провел их через приемную и нажал кнопку вызова лифта. Как только визитеры были отправлены обратно на тринадцатый этаж, Прескотт бросился по лестнице этажом выше в Центральную диспетчерскую.

Райдер

Дожидаясь в кабине машиниста, когда начальник управления движением снова выйдет с ним на связь, Райдер понял, что главная опасность, грозящая успеху дела, состоит не в непредсказуемости действий властей, а в том, что ему придется вот так надолго уединяться в этой кабине, оставляя без присмотра свою команду.

Его армия была далека от идеала. Лонгмэн трус, Уэлком совершенно недисциплинирован, Стивер надежен, но нуждается в постоянном руководстве. Он мог рассчитывать на мужество двоих (Стивера и Уэлкома), на ум одного (Лонгмэна) и на дисциплинированность других (Стивера и до известной степени Лонгмэна, который был управляем до тех пор, пока не поддавался панике). Каждый из них оставлял желать много лучшего, но, если на то пошло, так было со всеми подчиненными, которыми ему приходилось командовать. Самыми странными вояками были конголезцы, которые не ведали чувства страха и были готовы к смерти в любой момент. Однако им не хватало рациональности мышления. Все правильно: ты живешь или умираешь, но это вовсе не значит, что надо заканчивать жизнь самоубийством. Конголезцы поразили его тем, что воспринимали смерть чуть ли не как радость, почти как приятное развлечение. Арабы были столь же дикими, но у них доставало воображения, чтобы осознавать, во имя чего они погибают. Идеальный солдат, подумал Райдер, мог бы получиться, если бы удалось соединить сообразительность Лонгмэна, дисциплинированность Стивера с безрассудной отвагой Уэлкома. Поэтому в зависимости от того, какой арифметикой пользоваться, в его армии было либо трое никудышных солдат, либо один полноценный.

"Вызываю "Пелхэм, 123". Ответьте, Пелхэм, 123".

Райдер включил микрофон:

"Ты приготовил карандаш, управляющий?"

"Да. карандаш у меня есть. Вы собираетесь диктовать?"

"Я хочу, чтобы ты в точности записал то, что я сейчас скажу. В точности. Как понял меня?"

"Я понял тебя, скотина! Ты, должно быть, совсем спятил, если затеял этакую штуку".

Райдер хладнокровно продолжал:

"Мое сообщение будет состоять из семи пунктов. Первые три — чисто информационные. Остальные — инструкции. Все семь очень короткие. Я хочу, чтобы ты записал их слово в слово. Итак, пункт первый Мы полностью контролируем "Пелхэм, 123". Он в нашем распоряжении… Записал?"

"Вы что, чернома… в смысле, цветные? Какие-нибудь "пантеры" или что-то в этом роде?"

"Пункт второй Мы вооружены автоматами. Подтверди прием".

"Я понял тебя, ненормальный. Ну это тебе даром не пройдет!"

"Попрошу без комментариев. Пункт третий. Мы отчаянные люди и не остановимся перед убийством. Вам придется принять нас всерьез. Подтвердите".

"А ты знаешь, подонок, что ты остановил движение на всей истсайдской линии?"

"Записано?"

"Можешь продолжать, что там у тебя еще?"

"Пункт четвертый. Вы не будете пытаться восстановить напряжение, пока мы не разрешим".

"Ага, прекрасно!"

"Подтверди, как понял, начальник".

"Я понял тебя, ублюдок".

"Если вы восстановите напряжение без разрешения, мы убьем заложника. А потом будем убивать по одному в минуту до тех пор, пока напряжение не будет вновь отключено".

"Ничего, полицейские тебе покажут…"

"Пятое. Если кто-нибудь попытается нам помешать, будь то полиция или персонал подземки, мы расстреляем заложников".

"Валяй дальше".

"Пункт номер шесть. Вы немедленно свяжетесь с мэром города и сообщите ему, что мы требуем миллион долларов за освобождение поезда и заложников. Как понял?"

"Размечтался, уголовник".

"И пункт седьмой. Сейчас 14 часов 13 минут. Деньги должны быть в наших руках в течение часа. Отсчет времени начинается с этого момента. Деньги должны быть доставлены нам не позднее чем в 15 часов 13 минут. Если этого не произойдет, каждую минуту после указанного срока мы будем убивать по заложнику. Ты понял меня, начальник?"

"Я понял тебя, бандюга, но ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что я хоть пальцем пошевелю".

Вся наша стратегия, подумал Райдер, построена на логичной реакции противника, иначе план был бы заранее обречен на провал. Однако глупость мелких исполнителей может испортить все дело.

"Слушай меня, начальник. Я хочу, чтобы ты связал меня с транспортной полицией. Повторяю, свяжи меня с полицией".

"Тебе везет, бандит, рядом со мной как раз находится полицейский. Желаю приятно провести время".

Райдер подождал, и после некоторой паузы он услышал другой голос:

"Что все это значит?"

"С кем я говорю?" — спросил Райдер.

"Лейтенант Прескотт, транспортная полиция. А с кем говорю я?"

"С тем, кто захватил ваш поезд, лейтенант. Попроси управляющего движением показать тебе его заметки. И не тяни с чтением слишком долго".

Пока Райдер ждал, он мог слышать даже дыхание полицейского. Затем тот сказал:

"Прескотт — "Пелхэму, 123". Я ознакомился с вашими условиями. Вы — сумасшедший".

"Ну и отлично! Вас это успокаивает? Разве это повод, чтобы не принимать мои слова всерьез?"

"Слушайте, — ответил Прескотт, — я воспринимаю вас всерьез. Но ведь у вас ничего не выйдет. Вы, наверное, забыли, что находитесь под землей, в туннеле!"

"Лейтенант, я прошу вас еще раз взглянуть на седьмой пункт. Ровно в три часа тринадцать минут мы начнем расстреливать пассажиров. По одному в минуту. Я советую вам как можно быстрее связаться с мэром".

"Я всего-навсего лейтенант транспортной полиции. Думаете, мне легко добраться до мэра?"

"Это ваша проблема, лейтенант".

"О'кей, я попробую. Только никого не трогайте".

"Свяжитесь со мной, как только мэр будет поставлен в известность. Я дам вам дальнейшие инструкции. Конец".

240-я улица. Центр

Хотя у транспортной полиции имеется прямая связь с Центральным управлением полиции города Нью-Йорка, этим мрачным зданием на 240-й улице, информация по поводу захвата поезда "Пелхэм, 123" была передана по 911-му каналу связи — специальной аварийной линии, предназначенной для экстренных сообщений. Информация о содержании сообщения, месте и характере происшествия автоматически закладывалась в компьютер, который через несколько секунд выдавал рекомендации.

Хотя похищение поезда подземки отнюдь не отнесешь к заурядным событиям, на полицейского оператора, принявшего информацию с компьютера, оно не произвело большого впечатления. Когда тебе каждый день приходится иметь дело с массовыми убийствами, беспорядками и всякого рода катастрофами, захват поезда, как ни внушительно это звучит, еще не повод для того, чтобы широко раскрывать глаза от удивления. Поэтому оператор неспешно следовал обычной процедуре.

Компьютер указал ему, с какими из патрульных машин, курсирующих в прилегающем к месту происшествия районе, ему связаться. Оператор последовал этому совету, вызвал указанные патрульные машины по радио, приказал нарядам разобраться в происшедшем и немедленно доложить обстановку. В зависимости от их оценки серьезности инцидента отдел планирования операции выделит для наведения порядка соответствующие силы: по сигналу 1041 — сержант и десять рядовых, по сигналу 1042 — сержант и двадцать рядовых, по сигналу 1047 — восемь сержантов и сорок рядовых и так далее.

Меньше чем через две минуты одна из машин вышла на связь, однако, пока оператор принимал сообщение, необходимость в нем отпала. К этому моменту лейтенант Прескотт уже успел связаться с шефом транспортной полиции Костелло. Тот немедленно позвонил главному инспектору полицейского управления города Нью-Йорка — своему личному другу. Главный инспектор, который уже садился в машину, чтобы отправиться в аэропорт и вылететь в Вашингтон на важное совещание в министерстве юстиции, передоверил все отделу планирования, распорядившись мобилизовать максимум сил с привлечением полицейских из соседних районов — Бронкса и Бруклина; затем, выразив массу сожалений, он все-таки отбыл в аэропорт.

Патрульные автомобили 13-го и 14-го округов получили задание контролировать транспортный поток, чтобы обеспечить проезд полицейских бригад по заранее согласованным маршрутам в любую часть города. Тактический полицейский батальон должен был заняться сдерживанием неизбежных в таких случаях толп зевак.

В воздух поднялся полицейский вертолет.

Сотрудникам особого подразделения раздали спец-снаряжение: автоматы, пуленепробиваемые жилеты, гранаты со слезоточивым газом, винтовки с оптическим прицелом, фонари, мегафоны. Оружие было в основном 22-го калибра, чтобы снизить вероятность жертв рикошета среди полицейских или случайных прохожих.

К месту действия устремились десятки спецавтомобилей, начиненных всевозможным оборудованием для штурмовых и спасательных операций. Были доставлены ключи от аварийных выходов подземки. Последней прибыла передвижная электростанция.

За исключением нескольких переодетых в штатское детективов, затесавшихся в толпу любопытных, все полицейские были в форме. При таких крупных и неизбежно запутанных операциях детективов в штатском старались не использовать. В случае перестрелки их легко было принять за преступников.

Командовать операцией было поручено окружному командиру. Его округ, известный как Южный Манхэттен, охватывал всю территорию к югу от 59-й улицы. Его офис — окружной комиссариат — располагался в здании полицейской академии на восточной 21-й улице в десяти минутах быстрой ходьбы от места происшествия. Однако пешком он не пошел. Он приехал в ничем не примечательном четырехдверном "седане", за рулем которого сидел шофер.

Всего в операции должно было принять участие около 700 полицейских.

Уэлком

С автоматом, свешивавшимся вдоль правой ноги, Джо Уэлком смотрел сквозь стекло задней двери. Туннель окутывала тьма. Тишина. Ни малейшего движения. Все это действовало Джо на нервы. Хоть бы листок бумаги проплыл в воздухе или появилась одна из тех крыс, которые, как уверял Лонгмэн, густо населяют подзёмку. В крысу можно было пальнуть — хоть какое-то занятие.

Он был часовым, которому нечего охранять, и это стало ему надоедать. Когда они планировали операцию и Райдер распределял, что будет делать каждый из них, все это звучало чертовски важно: "На тебе будет лежать полная ответственность за безопасность у нас в тылу…" На деле это оказалось скучищей.

Пассажиры вели себя как ангелочки. Сидят и не шелохнутся. Лонгмэну и Стиверу тоже нечего делать, кроме как торчать там, в передней части вагона. Вот если бы кто-нибудь из пассажиров попробовал оказать им сопротивление. Конечно, шансов никаких. Они любого искрошат в куски, едва он успеет оторвать задницу от сиденья. Стивер об этом позаботится. Лонгмэн, конечно, наложит в штаны, если что-то случится. Он считался у них "мозговым трестом", но слабаком. Стивер — другое дело. Этот не робкого десятка. Зато вместо башки у него мешок с дерьмом. Полуобернувшись, он снова посмотрел на красотку в сапожках и забавной шляпке. Ничего себе, доложу я вам, штучка! Сидит нога на ногу, одним сапожком постукивает в пол. Его взгляд скользнул вверх к полуоткрывшемуся бедру, округлому и гладкому, схваченному еще чуть выше розовыми панталончиками, которые, если слегка прищуриться, полностью сливались с обнаженной плотью. Ах, ах, конечно, мы об этом не догадываемся… Мысленно он проделал остаток пути вверх, туда, где находилось самое интересное. Если у них выдастся передышка, прежде чем со всем этим будет покончено, он успеет пощупать эту пышку.

Джо ты совсем сошел с ума!

Сумасшедший? Что ж, он столько раз это про себя слышал, что сам стал верить в это. А разве быть сумасшедшим плохо? Он живет, как ему хочется, и если у него есть свои странности, то у кого их нет. Сумасшедший? Ну и что?! Конечно, кому еще придет в голову думать о бабе в разгар миллионного дела? Возможно, всего через час нас всех прикончат. Что же здесь ненормального, если здоровый парень даст напоследок волю своим инстинктам?

Он снова повернулся в сторону туннеля. Ничего… Рядок зеленых сигналов вдоль бегущего в противоположную сторону пути, кое-где какое-то голубоватое мерцание… Скучища! Что ж там Райдер так долго? Самому Джо нравилось действовать быстро и без лишних сложностей.

Райдер. Ему не особенно нравился Райдер, но надо было отдать ему должное: он прекрасный организатор, чертовски смел и предельно хладнокровен. Даже в Организации, где ему тоже все мозги продолбили о дисциплине, не говоря уже об этом привезенном с родины Rispetto, уважении к старшим, и то не было таких невозмутимых, как Райдер. Все это были итальяшки, а догадаться, что на уме у итальянца, нетрудно. Расшифровка сицилийских ругательств и проклятий специального справочника не требует. А Райдер вообще никогда не повышает голоса.

Уэлком не питал особого пристрастия к соотечественникам. Иначе он бы не стал менять имя. Он помнил, как судья спросил его, знает ли он, что Джозеф Уэлком — это буквальный перевод имени Джузеппе Бенвенуто? Еще бы ему не знать! Он с детства привык к насмешкам над своим итальянским именем. И единственной, у кого эти шутки выходили славно, была миссис Пинском, еще в школе, да и та потом оказалась стервой.

Она преподавала им латынь, и Джо хватал у нее одни двойки. Это он-то, Джузеппе Бенвенуто, единственный во всем классе латинянин! Однако он один знал, почему так получилось. Однажды она оставила его одного в классе после урока и начала с ним заигрывать. Она позволила ему положить руку себе на грудь и поцеловала в губы, подразнивая кончиком языка. Но стоило ему войти в раж и начать расстегивать брюки, как миссис Пинском вдруг закудахтала: "Джузеппе! Как ты смеешь! Прекрати сейчас же!" Она отвернулась от него, но было уже поздно. Он озверел и, обхватив ее сзади, попытался удержать в своих объятиях. Она сопротивлялась, однако добилась только того, что его возбуждение достигло предела, и он перепачкал ей юбку. Представляете, как это выглядело? Вся юбка сзади перепачкана этой штуковиной!

Она, конечно, не могла настучать на него, потому что самой пришлось бы слишком многое объяснять. Ее местью стали двойки по латыни. Уэлком даже удивился, как живо он помнил ее до сих пор — эту протестантскую шлюху с маленькой, вздернутой грудью, потрясающими ногами и восхитительным задиком. И ему впервые пришло вдруг в, голову, что у этой потаскухи вовсе не было необходимости так бешено вращать задницей — она легко могла освободиться от его объятий, если бы хотела. Так, стало быть, она взъелась на него всего лишь из-за испорченной юбки?

Э, да что теперь толку. Прошедшего не вернешь.

Парни в Организации, которые обожали всякие клички, переименовали его из Бенвенуто в Уэлкома. Поэтому, когда его имя впервые попало в печать по делу о вооруженном ограблении, которое было прекращено за недостатком улик, газеты упомянули о нем как о Джузеппе (Джо Уэлкоме) Бенвенуто. Это было всего за пару недель до заварухи, после которой его изгнали. Организация поручила ему хорошенько проучить двух пареньков, а он перестарался и прикончил обоих. Какая им была, к чертовой матери, разница?! Он хотел только сделать дельце побыстрее, вот и все. Самое главное, что им было начхать на тех двух, что он отправил к праотцам. Он нарушил приказ! Дисциплина проклятая. Вместо того чтобы покаяться и пообещать впредь быть паинькой, он послал всех куда подальше, и не успел оглянуться, как его выставили под зад коленом. Уволен из мафии!

И после этого с ним ничего не случилось. Поэтому все россказни о том, что из мафии уходят только вперед ногами, просто бабушкины сказки. Однако его все еще это тревожило. Потому что, кто знает, что бы с ним могло случиться, не будь его дядюшка Джимми большим capo. А, пошли они все к черту! Они ему не нужны. Он и сам умеет зарабатывать себе на жизнь, не пачкая рук работой. А если выгорит нынешнее дельце, у него будет сотня тысяч монет. Им в Организации такого и за десять лет не заработать. Все, что пишут в газетах о богатствах мафии, — сущий вздор.

От напряженного внимания у него начали слезиться глаза. Он протер их через нейлон и стал снова наблюдать за пустынным туннелем. Только теперь он уже не был совершенно пуст. Прищурившись, чтобы обострить зрение, он увидел приближавшуюся фигуру. Человек шел прямо на него.

Анита Лемойн

Хотя автоматы и выглядели угрожающими, Анита их не испугалась. Ее-то никто и пальцем не тронет. Остальных — может быть, но не ее. Время от времени ей встречались мужчины, которые были к ней равнодушны, но такое случалось далеко не каждый день.

Поэтому она нисколько не испугалась, а испытывала только раздражение. Если дурацкое недоразумение не разрешится в несколько минут, это может влететь ей в копеечку.

С виду она была совершенно спокойна, но внутри начинала закипать. Она, черт возьми, не может позволить себе торчать в каком-то треклятом поезде всего в трех остановках от цели. Похитили его или не похитили, все едино. Клиент, к которому она направлялась, был капризной штучкой и не любил опозданий. Однажды она слышала, как он распекал такую же, как она сама, подружку, детский ротик которой кривился в плаче. "В нашем деле, — вопил он, — мы привыкли учитывать каждую долю секунды, и я не понимаю, почему какая-то проститутка может позволить себе опаздывать на целых пятнадцать минут!" Он выставил девчонку за дверь и больше не пользовался ее услугами.

Дело, о котором он говорил, было телевидение. Там он занимал какой-то важный пост. Продюсер или режиссер, что-то в этом духе. Послушать его, он там незаменимый. Может, так оно и есть По крайней мере, живет он на широкую ногу. Роскошная квартира, вилла, яхта, дорогие автомобили и все такое. Правда, у него странные сексуальные наклонности, но у кого их нет? И кто она такая, чтобы осуждать чужие вкусы? Сама она готова терпеть все, кроме боли. Он любит заниматься этим делом с двумя одновременно (вполне заурядная вещь), но с разными "вариациями и комбинациями", как он это называет. Что ж, она не против, хотя после нескольких "сеансов" у нее появилось чувство, что в душе он — гомосексуалист, и это когда-нибудь даст о себе знать: он прогонит от себя баб и найдет хорошенького мальчика.

Однако она, конечно же, не собиралась делиться с ним этим открытием, по крайней мере до тех пор, пока в кошелек плывут его денежки. Она со злостью подумала, что этот ручеек сразу иссякнет, если ей не удастся выбраться из этого гнусного поезда и добраться до станции "Астор плейс" как можно скорее. Она потеряет не только сегодняшний "гонорар". Этому стервецу совершенно наплевать, что ее держали под дулами автоматов. Он все равно вытолкнет ее за дверь и добавит при этом, что, даже если бы их студии угрожали жерла гаубиц, они все равно работали бы с точностью до долей секунды.

Ее нога, которая все время непроизвольно отбивала ритм, вдруг застыла. А что, если попытаться уговорить этих негодяев отпустить ее? Идиотская идея, но разве можно знать наперед, что из этого выйдет, если даже не попробовать? Разве тот, в конце вагона, не сверлит ее глазами с самого начала? Она запомнила, как он выглядит, пока он не нацепил чулок на голову: итальянец, знойный любовник с симпатичной молодой мордашкой. Знакомый тип — сосунок, но от баб без ума. Отлично, но как это сделать, если он чуть ли не в километре от нее? Или одного из трех оставшихся? Высокий, их главарь, скрылся в кабине машиниста. Остаются здоровяк и потом еще тот, что все время психует. Вполне возможно, хотя ни тот ни другой не обратили пока на нее ни малейшего внимания. Но ведь она и не старалась привлечь его.

Итальянец в конце вагона вдруг завопил во всю глотку. Он распахнул заднюю дверь и. высунув в дверной про ем автомат, пустил в темноту туннеля оглушительную очередь.

Лонгмэн

У него все еще тряслись поджилки. И он не переставая думал, как же это случилось? Как он дал Райдеру уговорить себя? Может быть, это просто гипноз?

Что же произошло на самом деле? Неужели он слепо следовал за Райдером помимо собственной воли? Сейчас, стоя в головной части вагона и чувствуя тяжесть автомата на онемевшей руке, он ощущал, как по лицу под нейлоном стекают капли пота. Нет, он не был настолько пассивной фигурой во всем этом деле, как ему хотелось бы верить. Напротив, он участвовал в подготовке операции более чем охотно. И сознательно обманывал сам себя, когда притворялся, что все это — только игра, развлечение, чтобы скрасить скуку заплеванной пивной, куда они заходили после биржи труда. Постепенно Райдер убедился, что похищение поезда стоило свеч. Вопрос состоял в том. осуществимо ли это. Таким образом, все размышления Райдера на эту тему были вполне серьезны, и Лонгмэн уже тогда это понимал. Почему же он ввязался в это дело?

Во-первых, Райдер сумел увлечь его, зажечь его воображение. Ему хотелось заслужить уважение Райдера. Так важно было выглядеть в его глазах компетентным, сообразительным и даже мужественным человеком. И наконец, Райдер был прирожденным лидером, а он сам, увы, — прирожденным подчиненным.

Он помнил, как удивился, когда через неделю после первого разговора на эту тему Райдер без обиняков вернулся к нему.

— Кстати, я подумал о захвате поезда. Мне кажется, дело не выгорит.

— Вовсе нет, — горячо принялся убеждать его Лонгмэн, который лишь много позже понял, что клюнул на наживку Райдера. — Это вполне осуществимо.

Райдер начал задавать ему вопросы, и Лонгмэн тут же увидел все недостатки своего плана, настолько точно указывал на них Райдер. Подчиняясь вызову и стремясь утвердиться в глазах Райдера, он выдавал одно решение за другим. К примеру, Райдер заметил, что потребуется примерно тридцать человек, чтобы контролировать пассажиров во всех десяти вагонах. Лонгмэн почти моментально нашел решение проблемы — отцепить от состава один вагон. Райдер одобрительно кивнул: "Верно, дюжина заложников или сотня, большой разницы нет". Однако Лонгмэн не всегда так легко находил выход из положения.

Всю следующую неделю он провел, обдумывая детали и решения различных проблем. При встрече он выложил свое "домашнее задание" Райдеру, не дожидаясь, пока тот его попросит. Райдер снова атаковал его, пытаясь загнать вопросами в угол, заставляя защищаться. При этом он даже не пытался помочь Лонгмэну, играя роль эдакого адвоката дьявола, но исподволь все же подводя к верным ответам на свои вопросы. Только когда дело дошло до чисто технических мелочей, Райдер начал предлагать собственные идеи.

Однажды — должно быть, это была их шестая или седьмая встреча — Райдер сказал:

— Ну хорошо, группа решительно настроенных людей действительно могла бы захватить поезд, но я не вижу способа выбраться потом из подземки невредимыми.

— Да, я допускаю, что это будет трудно, — ответил Лонгмэн возможно более небрежным тоном, — даже очень трудно.

Райдер бросил на него быстрый взгляд.

— А, так ты уже думал над этим.

Лонгмэн усмехнулся было, но внезапно у него мелькнула не совсем приятная догадка: так вот почему Райдер не касался самой главной проблемы раньше. Он был уверен, что ты и так будешь ломать над ней голову, и дал тебе на раздумье достаточно много времени.

— Да, — ответил он, — я поразмыслил тут на досуге, и сейчас мне кажется, что и это выполнимо.

— И как же?

Когда он выложил свой план и с триумфом посмотрел на Райдера, тот сначала подозвал официанта и попросил повторить заказ, а потом спокойно сказал:

— Ну что ж, тогда мы это сделаем.

Лонгмэн, стараясь попасть ему в тон, так же небрежно бросил:

— Конечно, почему нет? — однако почти в тот же момент он почувствовал, что его начала бить нервная дрожь, как перед близостью с женщиной.

Но даже тогда у него все еще было время остановиться. Достаточно было просто отказаться. Конечно, он потерял бы уважение Райдера, но ничего страшного не случилось бы. И все же было что-то сильнее личности Райдера, что заставило его согласиться. Словно вся прошлая жизнь встала вдруг перед его мысленным взором: серое тоскливое прозябание, одиночество, вечная борьба за существование. В свои сорок с небольшим лет у него, конечно, были еще шансы найти работу, но какую? В лучшем случае это была бы череда случайных и самых грошовых заработков, за которые берутся только отбросы общества. Собственно, такой и была его жизнь, с тех пор как пришлось уйти из машинистов, и она могла стать только хуже. Вполне возможно, последним аргументом, заставившим его предпринять эту отчаянную попытку прорваться к лучшей жизни, было горькое воспоминание о том кратком периоде, когда он нанялся консьержем' в дом, где жила богатая публика. Он открывал дверь людям, которые не замечали его существования, даже те, кто с ним здоровался. Он выбегал под проливной дождь, чтобы поймать для них такси. Он помогал почтенным матронам поднимать наверх пакеты с покупками. Он гулял с собаками жильцов, которые были в отъезде или просто не хотели выползать на улицу в мерзкую погоду. Он гонял из подъезда хулиганистых мальчишек и бездомных бродяг, забредавших погреться. Он был слугой, лакеем в глупом обезьяньем форменном костюмчике.

Такие воспоминания трудно заглушить, и они поддерживали его на протяжении месяцев подготовки, хотя ему ни на минуту не удалось избавиться от тревожного ощущения, которое должно быть знакомо человеку, решившемуся лечь на операцию, когда шансы умереть под ножом хирурга примерно равны шансам выжить и выздороветь…

Резкий вскрик Джо Уэлкома разорвал тишину. Это был настолько жуткий звук, что лицо Лонгмэна моментально побледнело под маской. Там, в другом конце вагона, Уэлком продолжал что-то бешено орать в направлении туннеля, и Лонгмэн сразу понял, что сейчас он начнет стрелять и кто-то, кто бы ни был в туннеле, погибнет. Поэтому выстрелы даже помогли ему прийти в чувство. Не успело эхо умолкнуть, как Лонгмэн уже лихорадочно колотил кулаком в дверь кабины.

Каз Доловиц

Бледный, как привидение, кондуктор стоял во главе длинной колонны пассажиров, конец которой скрывался дальше в туннеле. Было прохладно, но лоб кондуктора покрывала испарина. Перед ним высилась мощная фигура Доловица, который кричал:

— Да плевать я хотел, что они угрожали тебе автоматами! Хоть пушками! — его голос резонировал в тесноте туннеля. — Ты не должен был без разрешения покидать свой поезд…

— Но они заставили меня. У меня не было выбора.

— …как капитан корабля не должен покидать мостика. Да, да, именно так!

По мере того как Доловиц слушал объяснения кондуктора, боль в груди все усиливалась, а затем она перекинулась на желудок и голову, словно полный список несчастий — захват поезда, отсоединение головного вагона, угрозы пассажирам и машинисту, отключение напряжения, — словно каждое из них отдавалось в соответствующем органе его тела.

— Они сказали, что убьют меня… — голос у кондуктора прервался, и он обернулся к пассажирам, апеллируя к ним как к свидетелям. У них же автоматы!

Несколько пассажиров мрачно закивали головами, а откуда-то сзади донесся возглас: "Ну пошли же, наконец! Должны мы когда-нибудь выбраться из этой трубы?" Мотив подхватили другие голоса, и до Доловица дошла наконец вся опасность паники.

— О’кей, — сказал он спокойнее, — Кармоди… Тебя ведь зовут Кармоди? Выведи как можно скорее всех этих людей на платформу. Там стоит поезд. Воспользуйся его передатчиком и сообщи в Центральную диспетчерскую все, что ты только что рассказал мне. И добавь, что я отправился посмотреть, как там дела.

— Вы хотите пойти туда?

Доловиц протиснулся мимо кондуктора и двинулся по путям. Колонна пассажиров растянулась гораздо дальше, чем он предполагал Их было никак не меньше двухсот. Они окликали его, когда он проходил мимо, жаловались, что поездку прервали, угрожали подать в суд на городские власти, требовали вернуть плату за проезд. Лишь немногие предупреждали его, чтобы он был осторожен.

— Ничего, ничего. Двигайтесь вперед, ребята. Это не опасно. Кондуктор доведет вас до станции, она тут недалеко. Только веселей шевелите ногами, беспокоиться вам не о чем.

Пройдя наконец сквозь строй пассажиров, Доловиц получил возможность двигаться быстрее. Злость вскипела в нем с новой силой при виде девяти опустевших вагонов, безжизненно мерцавших слабым светом аварийных ламп. Пузырь воздуха снова подкатил к сердцу и дал о себе знать нестерпимой болью. Он начал массировать живот и напряг брюшные мышцы, но боль не проходила.

Однако он упрямо продвигался вперед, закусив губу и набычившись. Увидев впереди свет головного вагона "Пелхэма, 123", он пустился рысцой, но вынужден был тут же снова перейти на шаг. Подойдя ближе, он разглядел в проеме задней переходной двери силуэт человека, словно вырезанный из черной бумаги. Ему впервые пришло в голову, что надо бы соблюсти осторожность, но предупредительный окрик вернул ему прежнюю ярость. Сволочи! Кто дал им право хозяйничать в его подземке? Он бросился вперед, потирая левую сторону груди, чтобы хоть немного унять боль.

Из вагона его снова окликнули:

— Эй, приятель, стой! Стой, кому говорю!

Голос был очень громкий, искаженный странной акустикой туннеля. Доловиц остановился как вкопанный, но не потому, что подчинился, а потому, что его поразило такое нахальство. Задыхаясь; он крикнул в ответ:

— А кто ты такой, чтобы здесь командовать?!

— Поворачивай назад, тебе говорят!

— А пошел ты!.. — заорал Доловиц. — Я — старший диспетчер и сейчас поднимусь в вагон. — Он снова двинулся вперед.

Поворачивай назад! Предупреждаю последний раз! — крик звучал на самых высоких нотах.

Но Доловиц лишь отрицательно махнул рукой.

— Я же предупреждал тебя, идиот! — это был уже просто визг.

Доловиц поднял на голос глаза и увидел вспышку света. Его грудь разорвала новая боль, и он успел подумать, что еще одна неприятность добавилась, видимо, ко всем прочим проблемам. Но звука автоматной очереди, прокатившегося стаккато по туннелю, он не услышал. Уже мертвого его отбросило на несколько шагов назад, и он повалился на левый бок поперек отполированных колесами поездов рельсов.

Артис Джеймс

Транспортный полицейский Артис Джеймс находился наверху, на улице, а еще точнее — в вестибюле административного здания на Парк-авеню, всего в квартале от станции "28-я улица". Он заглянул сюда под тем предлогом, что ему нужно купить пачку сигарет. На самом деле ему просто хотелось проветриться и поболтать с Эйбом Розеном — хозяином расположенного в вестибюле табачного киоска.

Артис Джеймс и Эйб Розен подружились на почве своей полной противоположности, и потому их отношения строились на взаимных розыгрышах и мелких издевках, которые они ухитрялись не доводить до настоящих обид. В этот день они, по обыкновению, минут пятнадцать обменивались колкостями, прежде чем Артис собрался уходить.

— До завтра, дурачок, — попрощался Артис.

— Пока, дубинушка полицейская…

Артис вышел наружу в сияние солнечного дня. Когда он спускался вниз по ступеням на станцию, ему и в голову не пришло сожалеть, что он покидает дневной свет на все оставшееся время дежурства. Подземелье было для него такой же естественной окружающей средой, как небо для летчика или океан для матроса. Он как раз проходил мимо турникета, приветствуя дежурную, когда вспомнил, что выключил радио. Он нажал кнопку, и почти тут же раздался зуммер вызова. Он прочистил горло и отозвался.

— Где, черт возьми, тебя носит?

— Извините, сержант, но пришлось подняться наверх. Тут одна восьмидесятилетняя старушка…

— Это не повод, чтобы выключать связь.

— Мне пришлось помочь ей усесться в такси, — продолжал сочинять хитроумный Артис. — Она была такая древняя, что я даже не мог расслышать, что она мне говорила. Вот и пришлось выключить радио, чтобы понять, чего она от меня хочет.

— Знаю, ты мастер придумывать. Ну ладно, сейчас-то ты где?

— Как раз спускаюсь на "28-ю", южная платформа.

— Постарайся навести там порядок. Подмогу мы уже выслали. Много народу на платформе?

Только сейчас Артис заметил, что у платформы стоит поезд, двери закрыты, некоторые пассажиры барабанят снаружи по стеклам кулаками.

— Все будет в норме, — сказал Артис, — а что случилось?

После некоторой паузы сержант сказал:

— Слушай меня, но не подавай вида. Угнали поезд. Повторяю, не подавай вида. Подкрепление в пути. Постарайся поддерживать порядок на платформе и не болтай лишнего. Конец.

Как только Артис показался на платформе, его окружили пассажиры и потребовали, чтобы машинист открыл для них двери поезда.

— Небольшая техническая неполадка, — отбивался от их вопросов Артис. — Не волнуйтесь, скоро она будет устранена.

— Какая еще неполадка?

— Кто-нибудь пострадал?

— Это все мэр, будь он проклят! Пора его выгнать…

— Ну-ну, успокойтесь-ка все, — уговаривал Артис, — имейте немного терпения…

В этот момент в южном конце платформы он увидел, как группа людей поднимается с путей на станцию. Он растолкал пассажиров и устремился туда. Вновь прибывшие возбужденно заговорили все разом. Стараясь их унять, Артис разглядел в пестро одетой толпе мундир кондуктора.

— Захвачен поезд, — сразу же выпалил тот, — срочно сообщите куда следует. Вооруженная банда с автоматами…

Артис поднял руку, призывая кондуктора прекратить истерику. Перебросив радиопередатчик с бока на грудь, он поднес ко рту микрофон. "Патрульный Джеймс вызывает центр связи. Патрульный Джеймс вызывает центр связи".

— Говори, Джеймс.

— По меньшей мере сотня пассажиров поднимается с путей на станцию.

Пассажиры, дожидавшиеся поезда на платформе, смешались с вновь пришедшими.

— Я не могу больше сохранять тайну. Меня линчуют на месте, если я буду продолжать талдычить про техническую неполадку. Может быть, вам обратиться к ним через станционную трансляцию?

— Служба информации что-нибудь предпримет через несколько минут. А пока постарайся успокоить толпу и убери всех с южного конца платформы.

Кондуктор продолжал что-то возбужденно говорить.

— …и он пошел туда по рельсам, хотя я предупредил его…

— Останьтесь на связи, — сказал Артис в микрофон и повернулся к кондуктору.

— Кто пошел? Куда? А ну-ка, повтори все сначала.

— Старший диспетчер с "Гранд Сентрал" пошел к поезду.

— Сержант, кондуктор говорит, что человек, которого он называет старшим диспетчером, направился к поезду. Момент… Давно это было, кондуктор?

— Не могу точно сказать, — ответил парень. — Наверное, несколько минут назад.

— Господи! Он с ума сошел! Слушай, Джеймс, тебе лучше отправиться за ним. Постарайся догнать его и вернуть назад. Действуй быстро, но постарайся избежать столкновения с преступниками, соблюдай осторожность. Повторяю, соблюдай крайнюю осторожность.

— Уже иду. Конец.

Артису Джеймсу за всю службу в транспортной полиции только однажды приходилось спускаться на пути. Вместе с другим полицейским они гнались за тремя подростками, выхватившими у зазевавшегося пассажира бумажник и решившими спастись бегством через туннель. Погоня даже доставила ему в тот раз удовольствие. Мимо пролетали поезда, что добавляло делу легкий привкус опасности. В конце концов они задержали воришек у люка аварийного выхода и отконвоировали обратно на станцию.

Но сегодня все было иначе. По мрачному туннелю гуляли тени, и, хотя поезда не представляли опасности, на него накатил страх. Как-никак, он двигался навстречу банде хорошо вооруженных гангстеров. И какую бы мощную поддержку ему ни сулили потом, сейчас он был совершенно один. Ему вдруг пришло в голову, что стоило ему провести у Эйба Розена несколько лишних минут, и какой-нибудь другой полицейский мог стать тем счастливчиком, которого послали бы наводить порядок на "28-й". Но он тут же устыдился этой мысли и, вспомнив о диспетчере, который был на волосок от смертельной опасности, ускорил шаг. Проскользнув мимо пустых вагонов поезда, он перешел на бег, стараясь мягко ступать на носки.

Он начал слегка задыхаться, когда стали видны тусклые огни головного вагона. Чуть погодя он заметил впереди на путях смутные очертания фигуры человека. Он снова пустился бегом, пригнувшись и стараясь найти укрытие. Теперь он уже ясно различал на некотором расстоянии грузную фигуру диспетчера.

Туннель вдруг наполнился криками. Артис продолжал движение, но еще более осторожно, перебегая от колонны к колонне, на мгновение укрываясь за каждой из них.

Он был метрах в двадцати от вагона, прячась за очередной колонной, когда раздалась автоматная очередь, звук который эхом промчался далеко по туннелю. Ослепленный вспышкой, с бешено бьющимся сердцем, он вжался в холодный металл опоры.

Только минуту спустя он решился осторожно выглянуть из-за нее. Облачко порохового дыма курилось у вагона. Какие-то люди выглядывали через заднюю дверь. Тело диспетчера было распростерто на рельсах. У Артиса возникло мгновенное желание прокрасться как-нибудь назад, в безопасное место, но риск быть замеченным остановил его. Вместо этого он схватился за рацию, вывел громкость до минимума и шепотом вызвал центр связи.

— Говори громче, ради бога, я тебя едва слышу, — ответили ему.

Не повышая голоса, он объяснил, почему ему приходится шептать, а затем доложил, что случилось со старшим диспетчером.

— Стало быть, ты думаешь, он мертв?

Ему пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова сержанта. Тот говорил совершенно бесстрастно. Его интересовали только факты.

— Да, он лежит там и не двигается, — продолжал Артис. — В него стреляли из автомата. С ним кончено.

— Ты уверен?

— Как я могу быть уверен! Вы хотите, чтобы я пошел и пощупал у него пульс?

— Ну, ну, спокойней. Возвращайся на станцию и жди дальнейших указаний.

— В том-то и штука, — взволнованно зашептал Артис, — что, если я шевельнусь, они меня заметят.

— Тогда оставайся на месте до прибытия подкрепления. Но только ничего не предпринимай. Ничего без приказа. Как понял?

— Понял вас хорошо. Остаюсь на месте и ничего не предпринимаю. Правильно?

— Да. Конец связи.

Райдер

Первые потери у противника, подумал Райдер, глядя сквозь стекло задней двери. Тело было похоже на большую и толстую тряпичную куклу, руки прижаты к животу, глаза вытаращены. Голова лежит на рельсах, повернутая кверху щека отливает зеленью от сигнала светофора.

— Я прикончил его, — сказал Уэлком. Сквозь прорези маски был виден лихорадочный блеск его глаз. Этот кретин не остановился на мое предупреждение… Я и долбанул ему поперек брюха!

Райдер продолжал смотреть на тело. Затем, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Он мертв.

— Еще бы! — сказал Уэлком. — Пять пуль, и все в точку.

Райдер смотрел теперь дальше, в глубину туннеля. Труп его больше не интересовал, поскольку не мог представлять угрозы. Он оглядел пути, насколько хватало взгляда, мрачные стены и колонны, за которыми могли укрываться враги, но ничего не смог разглядеть. Ни малейшего движения, только темнота туннеля, которую кое-где разрывали сигналы светофоров да лампочки, которыми были отмечены пункты отключения напряжения, телефоны и аварийные выходы.

— Я открыл счет! — сказал Уэлком. Он все еще коротко и часто дышал. Капрон в такт дыханию прижимался к его губам.

— Пойди позови Стивера, — приказал ему вместо ответа Райдер. — Я хочу, чтобы вы поменялись местами.

— Зачем меняться? — удивился Джо. — По плану я должен быть здесь.

— Пассажиры знают, что ты уже кого-то застрелил. Тебе будет легче управляться с ними. Они тебя больше боятся.

Капрон на лице Уэлкома натянулся от улыбки:

— Еще бы!

— Но не перегибай палку, — добавил Райдер, когда Джо собрался идти. — Они и так ведут себя спокойно.

Затем Райдер вернулся к наблюдению за туннелем, пока не почувствовал, как у него за спиной возник Стивер.

— Занимай этот пост, — сказал ему Райдер. — Я хочу, чтобы Уэлком был поближе ко мне. За ним надо приглядывать.

Стивер кивнул и уставился через стекло задней двери.

— А этот — мертв?

— Может, это и было необходимо, — ответил Райдер. — Не знаю, не видел. Но мне Джо не нравится. Ему бы только пострелять.

— Он там заложников не перепугает?

— Ничего, я сейчас поговорю с ними.

— Как все идет, нормально? — спросил Стивер.

— По плану. Как я и предсказывал, поначалу события будут развиваться медленно. Они там еще не очухались, но скоро придут в себя и поймут, что у них нет выхода, кроме как плясать под нашу дудку.

Стивер, удовлетворенный ответом, кивнул. Простой человек и хороший солдат, подумал Райдер. Нормально идут дела или нет, он останется на своем посту. Он не просит гарантий. Он сделал свою ставку и примет как должное любой результат не потому, что он в душе игрок, а потому, что своим простым умом однозначно понимает правило: живешь или умираешь.

Райдер пошел по вагону. В центре, там, где прежде находился Стивер, широко расставив ноги, расположился Джо Уэлком. Пассажиры дружно старались смотреть в другую сторону. Потом он увидел Лонгмэна, которого по-прежнему заметно трясло. Стрельба навела на него ужас. Он был близок к панике, когда начал дубасить кулаками в дверь кабины. Райдер и сам услышал выстрелы, но оставил их без внимания, как и стук Лонгмэна в дверь, пока не закончил разговор с Центральной диспетчерской. Выходя из кабины, от столкнулся с Лонгманом и сразу понял, в каком тот состоянии. Он поразился, каким выразительным может быть лицо даже через нейлоновую маску.

Он встал слева от Уэлкома и без лишних предисловий заговорил.

— Кто-то из вас просил информировать, что происходит, — он сделал паузу, чтобы дождаться, когда все пассажиры повернутся к нему с удивлением или тревогой на лицах. — Так вот, самое важное для вас, что все вы — заложники.

Кто-то охнул, запричитала над своими чадами мамаша. Остальные пассажиры восприняли новость достойно и лишь обменялись вопросительными взглядами, словно не зная, как реагировать на все это. Только воинственный негр и хиппи, казалось, вообще не слышали слов Райдера. Хиппи, рассеянно улыбаясь, разглядывал носки своих сандалий.

— Если мы получим то, чего хотим, — продолжал тем временем Райдер, — мы не причиним вам вреда и отпустим на все четыре стороны. А до тех пор вы будете делать все, что вам скажут.

Его перебил элегантно одетый старик:

— А если не получите?

Остальные пассажиры избегали смотреть на старика, словно боясь быть зачисленными к нему в сообщники. Он, как видно, задал вопрос, который они предпочли бы не задавать.

— Мы надеемся, что получим, — сказал Райдер.

— Чего же вы хотите? — продолжал выпытывать старик. — Денег?

— Хватит чесать языком, дед, — влез Уэлком. — Закрой свою варежку.

— А чего же еще? — ответил вопросом на вопрос Райдер.

— Итак, это деньги, — пожилой джентльмен понимающе кивнул. — И все же, что будет, если денег вы не получите?

— Слушай, старик, я могу помочь тебе заткнуть говорилку. Для этого хватит одной пули, — снова вмешался Уэлком.

— Молодой человек, — старик повернулся к нему, — я только хочу задать несколько вполне резонных вопросов. Мы ведь все здесь разумные люди, не так ли? — и он снова обратился к Райдеру. — Если вы не получите денег, мы будем убиты?

— Мы получим деньги, — твердо сказал Райдер. — Вы же должны помнить только одно: мы без колебаний убьем любого, кто ослушается. Зарубите это себе на носу.

— Понял, понял, — не унимался старик, — но все же скажите, что называется, не для печати: сколько вы просите?

Райдер не ответил и пошел в переднюю часть вагона. Лонгмэн шагнул ему навстречу.

— Вернись на свое место, — отрывисто приказал Райдер, — ты попадаешь в зону огня.

Лонгмэн попятился, а потом, подозвав к себе Райдера, прошептал:

— Мне кажется, вон там сидит полицейский.

— С чего ты взял? Где?

— Посмотри сам. Вон тот, типичный "фараон".

Райдер оглядел человека, на которого указывал Лонгмэн. Это был грузноватый мужчина с тяжелой нижней челюстью и мощью, запечатленной во всем мясистом лице. Он был одет в твидовый костюм и полотняную рубашку со слегка засаленным галстуком. Не очень-то шикарно, но это не имело значения. Кому какое дело, во что одевается детектив?

— Давай обыщем его, — горячо шептал Лонгмэн. — Если это "фараон", да еще вооруженный… — он не сумел совладать с эмоциями, и его голос сорвался с шепота на достаточно громкий хрип.

Когда вопрос, обыскивать ли пассажиров, встал перед ними несколько недель назад, они решили не делать этого. Шансы, что кто-нибудь в вагоне окажется вооружен, были ничтожны. К тому же только идиот пустил бы оружие в ход при таком неравенстве сил. Что до ножей, то они не могли представлять серьезной опасности.

А мужчина действительно был похож на не первой молодости полисмена в штатском.

— Хорошо, — сказал Райдер, — прикрой меня.

Пассажиры торопливо убирали ноги из прохода, давая Райдеру пройти. Он остановился напротив мужчины.

— Встать! — скомандовал он.

Медленно, не отрывая испуганных глаз от Райдера, мужчина поднялся. Сидевший рядом с ним хиппи самозабвенно чесал под пончо свое, как видно, давно немытое тело.

Том Берри

Услышав слово "обыск", Том Берри насторожился. Ему показалось, что главарь разглядывает его, размышляя над тем, что нашептывал ему сообщник. Его бро-сило в жар. Черт! Неужели они его вычислили? Под пончо на голом теле он чувствовал тяжесть своего "Смит и Вессона" 38-го калибра. Да, но что он будет с ним делать?

Решение надо было принимать срочно, поскольку опасность слишком очевидна. По инструкции оружие для полицейского священно и он не имеет права отдавать его кому-либо. Его следовало защищать, как свою собственную жизнь. С ним нельзя расставаться, если только ты не презренный трус, который хочет выжить любой ценой. Правда, как раз таким трусом и признавал себя Том Берри. Он позволит им обнаружить и забрать его револьвер и личный жетон, пальцем не пошевельнув, чтобы защитить свою э… честь. Они, наверное, вмажут ему пару раз, но вряд ли зайдут дальше. Убивать его не будет никакого смысла. "Фараон" без оружия не опасен. Он просто смешон.

Ну и пусть смеются. Как и презрение товарищей, смех, конечно, причинит боль, но ведь это не смертельно! Поболит и перестанет.

Так он еще раз предпочел бесчестие смерти. Но ведь Диди посмотрит на это иначе. Она будет даже довольна таким его решением по целому ряду причин, в числе которых, как он надеялся, не в последнюю очередь будет ее привязанность к нему. Другое дело начальство. Оно-то уж, разумеется, предпочло бы видеть его мертвым, но не опозорившим честь мундира.

Тем не менее, когда главарь направился к нему, он автоматически поддался индоктринации, накачке, промывке мозгов (называйте как хотите) и снова стал всего лишь полицейским, безусловно верящим во всю эту чушь про гражданский и профессиональный долг. Он скользнул рукой под пончо и начал изо всех сил почесываться, постепенно подбираясь к револьверу, пока наконец не нащупал его твердую деревянную рукоятку.

Главарь остановился рядом и внешне безразличным, но угрожающим голосом распорядился: "Встать!"

Берри уже сжимал рукоять револьвера, когда мужчина, сидевший слева от него, начал тяжело подниматься. Поэтому Том так и не узнал, хватило ли бы у него духа пустить револьвер в дело. Его полицейское чувство долга, подумал он, сверкнуло и погасло, как неоновая вывеска китайского ресторанчика.

Только сейчас он заметил, насколько похож его сосед на штатского полисмена. Главарь обыскал его со знанием дела, тщательно прохлопав каждую складку одежды и, убедившись, что оружия у мужчины нет, вынул из внутреннего кармана бумажник и приказал ему сесть. Быстро просмотрев содержимое, он небрежно швырнул бумажник на колени мужчине.

— Так ты газетчик, — констатировал он. — А тебе говорили когда-нибудь, что ты очень похож на "фараона"?

Бедолага покраснел, по его лицу струился пот, но голос прозвучал на удивление ровно:

— Говорили и неоднократно.

— Ты репортер?

Мужчина печально покачал головой.

— В кварталах, где живут актеры, меня забрасывают гнилыми помидорами. Я имею несчастье быть театральным критиком.

Казалось, главаря это позабавило.

— Надеюсь, тебе понравится наше маленькое шоу, — сказал он.

Берри подавил смешок. Предводитель вернулся в кабину машиниста, а Берри снова начал старательно чесаться. Его ладонь с растопыренными пальцами, как краб, проползла по голому животу, прежде чем он осторожно выдернул ее из-под пончо. Он скрестил руки, уронил подбородок на грудь и опять бессмысленно уставился на свои сандалии.

Райдер

Когда Райдер снова расположился в кабине машиниста, ему вдруг вспомнился яркий солнечный день, который, впрочем, нисколько не скрашивал унылого городского пейзажа. Они шли по улице с Лонгманом. Тот внезапно остановился как вкопанный и, заглядывая ему в глаза, задал вопрос, который, должно быть, давно снедал его.

— Скажи, а почему такой человек, как ты, берется за это дело? То есть, я хотел сказать… Ты способный, намного моложе меня и вполне мог бы иначе заработать на жизнь. На хорошую жизнь, я имею в виду…

Лонгмэн сделал паузу, чтобы усилить значимость своих слов.

— …ты ведь не настоящий преступник.

— Я готовлю преступление, и это само по себе делает меня преступником.

— Хорошо, оставим это, — согласился Лонгмэн. — Я только хотел узнать почему?

Ответов было несколько, и каждый содержал долю правды, а значит — и неправды тоже. Он мог бы ответить, что его цель — деньги, или что он делает это развлечения ради, или что он идет на преступление потому, что помнит, как погибли родители, или потому, что видит многие вещи совсем не так, как видят их остальные люди… Возможно, любого из них оказалось бы достаточно для Лонгмэна. Не потому, что Лонгмэн глуп. Просто он предпочтет хоть какой-то ответ полной неясности.

И все же он сказал:

— Если бы я знал, почему я иду на это, я, может быть, отказался бы от всей затеи.

По всей видимости, этот уклончивый ответ удовлетворил Лонгмэна. Они продолжили прогулку, и вопрос больше не возникал. Однако Райдер понимал, что отмахнулся от него, потому что искать ответ значило заниматься самокопанием. Он не психиатр и тем более не пациент. Он видит перед собой факты собственной жизни, но не чувствует необходимости их толкования, каких-либо поисков смысла. Жизнь — причем жизнь любого человека — он воспринимал как глупую шутку природы. Если понимать хотя бы это, больше ничего не требуется.

Одна девушка как-то сказала ему с жалостью и гневом, что ему недостает какой-то очень важной черты человеческого существа. Он ни секунды не сомневался, что она поставила точный диагноз. Только правильнее было бы сказать, что недостает многих важных черт. Он пробовал разобраться, каких именно, но это занятие быстро ему наскучило. Может быть, главным недостатком было отсутствие у него всякого интереса к самому себе.

Он знал лишь факты своей жизни и понимал, что различные события могут заставить его действовать либо так, либо иначе. И он отдавался их воле. В конце концов, плывешь по течению или гребешь против, ты все равно движешься в одном направлении — к смерти. Каким маршрутом двигаться ему самому, для него не имело значения. Вы говорите, это фатализм? Прекрасно, значит я — фаталист.

После гибели родителей он переехал в Нью-Джерси к тетке, младшей сестре матери. Она преподавала в школе и была суровой, крепко сбитой женщиной примерно сорока лет. Она тайком попивала, но, если исключить эту распространенную человеческую слабость, не имела каких-либо выдающихся достоинств или недостатков и держалась с ним холодно. В соответствии с завещанием покойницы матери, которое ему так и не показали, его отдали в военное училище поблизости от Бордентауна, и свою тетку он видел очень редко, по большим праздникам и иногда по выходным дням. Летом, пристроив его в лагерь бойскаутов, она отправлялась в ежегодное путешествие по Европе. Однако, если учесть, что он никогда не знал нормальной жизни в семье, все это его вполне устраивало.

В училище он томился смертельной скукой, а начальника, отставного генерала, иначе как старым дураком, не называл. У него было мало приятелей, а близких друзей не было вообще. Он был недостаточно крепко сложен, чтобы быть грозой училища, но и не такой слабак, чтобы стать мальчиком для битья. В первые же недели ему пришлось драться дважды, и он отделал обидчиков с такой холодной яростью, что после этого с ним предпочитали не связываться. Он был быстр и достаточно силен для своего роста и веса, но спорт наводил на него тоску, и он участвовал в соревнованиях, только когда это было обязательно. Учился он неплохо и входил в десятку лучших курсантов своей группы. И всегда он был одинок. Он избегал присоединяться к коллективным экскурсиям в окрестные бордели и не ходил на вечеринки, куда приглашали девушек из городка. Только однажды он сам тайком отправился в публичный дом, но у него ничего не получилось. В другой раз одна разбитная девица увезла его в своей машине в укромное местечко на берегу озера и там вполне успешно соблазнила, то есть успешно для себя самой, потому что Райдер так и не испытал при этом никаких эмоций. С тех пор секс был вычеркнут им из его образовательной программы.

Ни училище, ни академия, после окончания которой он получил офицерский чин, не смогли привить ему вкуса к военной профессии, который появился у него после первого настоящего боя. Это произошло во Вьетнаме в ту пору, когда американцы все еще числились там "советниками", и если бы ему сказали, что вскоре их там будет свыше полумиллиона, это показалось бы ему совершенно невероятным.

В звании младшего лейтенанта он был прикомандирован к южно-вьетнамскому майору, возглавлявшему сотню солдат в рейде на деревушку в нескольких милях к северо-западу от Сайгона. По дороге отряд был атакован вьетконговцами. Правительственные солдаты в панике побежали, а партизаны, покинув свои укрытия, бросились их преследовать. Майор и один из младших офицеров были убиты первыми же выстрелами. Оставшиеся двое командиров сразу потеряли всякий контроль над собой и своими людьми. Поэтому Райдер вынужден был с помощью сержанта, немного говорившего по-английски, взять команду на себя и организовать оборону. В том бою выяснилось, что он храбр или, если говорить точнее, что мысль о смерти не так уж страшит его и не влияет коренным образом на его поступки.

Поскольку в тот раз противник сам прекратил атаки и рассеялся по окрестным джунглям, в донесениях стычка фигурировала как крупный успех правительственных войск.

После этого ему нередко приходилось вступать в бой во главе небольших подразделений во время антипарти-занских операций. Нельзя сказать, чтобы ему нравилось убивать, но он несомненно получал удовольствие, открывая себя с новой стороны. Когда срок контракта истек, его отозвали в Штаты и назначили инструктором в учебный лагерь пехотного полка в штате Джорджия. Там он служил, пока его не уволили в запас.

Он вернулся в дом своей тетки, где за время его отсутствия произошли некоторые перемены. Она стала меньше пить и завела себе любовника — пожилого адвоката с похотливыми глазками. Не столько из любопытства или подлинного интереса, сколько от того, что больше заняться было нечем, Райдер истратил свои сбережения, путешествуя по Европе. В Бельгии, в одном из обшарпанных портовых кабаков Антверпена, он встретил жизнерадостного немца, который завербовал его наемником в Конго.

С тех пор, за исключением кратковременной службы в Боливии, он почти постоянно пропадал где-нибудь в Африке, сражаясь то на той, то на другой стороне. И эта жизнь его вполне устраивала. Он обучился методам ведения боевых действий на различных типах местности. Ему доводилось командовать подразделениями самой разной степени подготовленности и отваги. Трижды он был ранен, два раза это были пустяковые царапины, один раз его здорово задело осколком снаряда, который только чудом миновал жизненно важные органы его тела. Через месяц он снова был в бою.

Когда на рынке наемников наступило перенасыщение, ему пришлось довольно долго торчать без дела в Танжере. У него была возможность заняться контрабандой (гашиш — оттуда, сигареты — туда), но он отказался. В то время для него еще существовало различие между тем, чтобы продавать свою воинскую доблесть и заниматься преступным бизнесом. Ему попался иорданец, суливший службу в армии короля Хуссейна, но он вскоре пропал и больше не появился. Вернувшись на родину, Райдер обнаружил, что тетка и ее адвокат скрепили нежную любовь узами законного брака. Он собрал пожитки и перебрался в Нью-Йорк.

Через несколько недель после того, как он начал работать страховым агентом, у него завязался роман с женщиной, которая не хотела покупать страховые полисы, но была не прочь уложить его в постель. Она обладала феерическим темпераментом, но беда была в том, что он по-прежнему не находил никакой прелести в сексе. Женщина эта горячо убеждала его в своей любви. Возможно, это было правдой, однако он так и не смог привыкнуть к тому набору телодвижений, который она называла любовью. В тот день, когда его уволили со службы, он перестал видеться с ней. Ни то ни другое не имело для него большого значения.

Почему он принял дружбу Лонгмэна? Это трудно объяснить. Просто дружба была ему ненавязчиво предложена, и он подумал, что отказываться не стоит. Точно так же не мог он объяснить, почему, отказавшись вступить на преступный путь в Танжере, он с такой легкостью пошел по нему здесь, в Нью-Йорке. Может быть, это произошло потому, что в преступлении, которое он затевал в этот раз, присутствовали проблемы стратегии и тактики, решать которые он так любил. А быть может, его тоска достигла сейчас пика, до которого в Танжере было еще далеко. Но самой вероятной причиной была та, что большие деньги, которые он собирался взять, навсегда избавят его от необходимости зарабатывать на жизнь мелочевкой. Кроме того, его всегда приводило в приятное возбуждение чувство риска. Но в конце концов мотивы не имеют значения. Нужно действовать, остальное — в сторону.

Клив Прескотт

Командир лейтенанта Прескотта, капитан Дургин, позвонил в Центральную диспетчерскую, чтобы сообщить о гибели Казимира Доловица. Прескотт протянул руку через плечо Коррелла и взял трубку. Услышав новость, начальник управления движением закрыл лицо руками и с глухим стоном сполз по спинке кресла.

— Я сейчас поеду на тот берег реки к 28-й улице, — продолжал свой разговор с Прескоттом капитан, — хотя я уверен, что тамошние полицейские все равно не дадут нам ничего сделать. Они возьмут операцию в свои руки.

Коррелл вдруг встрепенулся и театральным жестом воздел руки к небу.

— Подключаются все более высокие начальники, — рассказывал капитан. — У нас Костелло и председатель, а с той стороны главный полицейский комиссар и мэр… Слушай, что там у тебя за шум?

Коррелл в этот момент посылал в потолок хриплые проклятия подлым убийцам Казимира Доловица, безжалостно призывая на их головы гнев божий и еще более твердо обещая свою собственную месть.

— Это начальник управления движением, — объяснил капитану Прескотт. — Должно быть, Доловиц был его приятелем.

— Скажи, чтобы он заткнулся. Я ничего не слышу.

Теперь взгляды всех, кто находился в диспетчерской, были прикованы к Корреллу, который вдруг затих, снова обмяк всем телом и тихо зарыдал.

— Сохраняй спокойствие, Прескотт, — сказал капитан. — Поддерживай связь с поездом, пока мы не найдем какой-то другой способ связаться с похитителями. Кстати, они передавали что-нибудь еще?

— Нет. Они молчат уже несколько минут.

— Если они выйдут на связь, скажи, что мы уже ведем переговоры с мэром. Скажи, что нам нужно больше времени. Господи, что за чудовищный город!.. У тебя есть вопросы?

— Да, — сказал Прескотт. — Я хотел бы принять участие в операции.

— Это исключено. Оставайся там, где находишься… — и капитан повесил трубку.

К этому моменту в диспетчерскую набились группы людей из других отделений Центральной диспетчерской. С сигарами в зубах они обступили кресло Коррелла и бесстрастно наблюдали за его истерикой. Впрочем, эмоции Коррелла были столь же остры, сколь недолговечны. Он перестал размазывать слезы и дубасил теперь в гневе кулаком по столу.

— Джентльмены! — обратился Прескотт к присутствующим. Десятка полтора голов повернулись к нему. — Джентльмены, с этой минуты здесь располагается пост полиции, и я вынужден просить вас незамедлительно очистить помещение.

— Каз мертв! — продолжал свою мелодекламацию Коррелл. — Он пошел грудью на автоматы…

— Джентльмены! — убеждал Прескотт собравшихся вокруг него диспетчеров.

— Толстый Каз покинул этот мир, — не унимался Коррелл.

Встречая пристальный взгляд лейтенанта, группа любопытных начала рассеиваться, все так же не вынимая сигар изо рта.

Прескотт сказал:

— Попробуй связаться с поездом, Фрэнк.

Однако настроение Коррелла снова изменилось. Тело его напряглось, и он завопил:

— Я не стану марать свое достоинство разговорами с какими-то черными злодеями!

— Как ты узнал, что они черные, по радио?

— При чем здесь цвет кожи? Я имею в виду, что у них черные души! — возмущенно ответил Коррелл.

— Хорошо, хорошо, — сказал Прескотт, — а теперь дай мне сесть и начать работать.

Коррелл вскочил на ноги.

— А как же я буду управлять поездами, если ты займешь мое место?

— Сядь за стол одного из диспетчеров. Я понимаю, это сложно, Фрэнк, но ведь ты сможешь, правда? — с этими словами Прескотт скользнул в кресло, наклонился вперед и включил микрофон: ч'Центральная вызывает "Пелхэм, 123". Центральная вызывает "Пелхэм, 123".

Коррелл звучно хлопнул себя по лбу.

— Боже мой! — воскликнул он патетически. — Думал ли я, что доживу до дня, когда переговоры с убийцами станут важнее, чем управление транспортной системой, от которой зависит жизнь целого города!? Где же справедливость, господи!

"Пелхэм, 123" — ответьте мне…", Прескотт выключил микрофон и снова обратился к Корреллу.

— Мы хотим спасти жизнь шестнадцати пассажиров. И это действительно важнее всего, Фрэнк.

— К черту пассажиров! Чего они хотели за свои вонючие 35 центов?

Конечно, он играет роль, подумал Прескотт, но только отчасти. Он действительно верит в то, что говорит. Позади Коррелла он видел диспетчеров, которых одолели звонками машинисты остановившихся поездов. Они только и успевали отбиваться от них, перестав даже делать вид, что отмечают вызовы в регистрационной книге.

— Если бы мне поручили эту операцию, — продолжал бушевать Коррелл, — я бы взял поезд штурмом с автоматами и слезоточивым газом!..

— Слава богу, тебе ничего не поручали, — заметил Прескотт. — Почему бы тебе не заняться своим делом. Разработкой аварийного расписания, к примеру. А полицейскую работу оставь полицейским.

— Я так и сделаю, но сначала мне нужен приказ моего шефа. А он консультируется. Ну о чем здесь можно консультироваться? Я могу пустить поезда с севера на юг и обратно от того места. Все равно там останется разрыв почти в милю длиной. Все четыре пути отключены, и это в самом центре города! Если бы вам удалось подключить два пути или хотя бы один…

— Мы не можем сейчас ничего предпринять.

— Выражайся яснее: эти убийцы не разрешат вам включить напряжение. Тебе не тошно подчиняться приказам гнусной шайки бандитов? Ведь это же разбой!

— Успокойся, — сказал Прескотт, — мы вернем подземку в твое полное распоряжение в течение часа плюс-минус несколько минут или жизней.

— Как? Целый час?! — возмутился Коррелл. — Да ты знаешь, что скоро время "пик"? Толпы народа, а у нас отключен целый участок. Они же передавят друг друга!

"Вызываю "Пелхэм, 123"… — повторил попытку Прескотт.

— А ты уверен, что эти подонки не дурачат вас? Они грозят поубивать пассажиров, но, может быть, все это чистой воды, блеф?

— Такой же блеф, как с твоим Доловицем?

— О боже! — настроение Коррелла в одну секунду снова упало. Глаза налились слезами. — Толстый Каз. Красивый человек. Чистая душа.

— А у тебя, Коррелл, недурной стиль. Ты не пробовал писать?

— Старина Каз. Настоящий железнодорожник в духе прежних славных традиций. Пат Бэрроу был бы горд за него.

— Если он полез на дула автоматов, значит, он просто глуп, — заметил Прескотт. — А кто такой Пат Бэрроу?

— Пат? О, это человек-легенда! Самый знаменитый из всех начальников управления движением прошлых лет. О нем ходит множество всяких историй. Я мог бы рассказать тебе добрый десяток из них…

— Как-нибудь в другой раз.

— Вот, например, однажды поезд остановился в туннеле без десяти пять, представляешь? Самое начало давки.

— Я попробую еще раз связаться с поездом, — сказал Прескотт.

— Машинист звонит по телефону — это было задолго до того, как у нас появилась радиосвязь — и говорит, что прямо перед ним на рельсах лежит мертвый человек. Пат спрашивает: "Ты уверен, что он мертв?" Тот отвечает: "На все сто!" И тут Пат как заорет: "Тогда какого черта ты поднимаешь без толку трезвон? Оттащи его в сторону и прислони к колонне. Мы уберем его, когда кончатся часы "пик".

"Центральная диспетчерская вызывает "Пелхэм, 123"…

— Вот таким же был Каз Доловиц. Знаешь, что бы он мне сейчас сказал? Он сказал бы: "Фрэнк, старина, плевать, что будет со мной. Самое главное, чтобы шли поезда". Да, именно так он и сказал бы.

"Пелхэм, 123" просит ответить Центральную диспетчерскую. Ответьте мне, лейтенант Прескотт".

Прескотт поспешно схватил микрофон.

"Прескотт слушает. Говорите, "Пелхэм, 123".

"Сверим часы, лейтенант. На моих два часа тридцать семь минут. В вашем распоряжении осталось тридцать шесть минут".

— Сволочи! — шипел Коррелл, все еще торчавший за спиной у Прескотта. — Убийцы проклятые!

— Помолчи, — сказал ему Прескотт, не оборачиваясь, и снова поднес к губам микрофон.

"Будьте же благоразумны. Мы пошли вам навстречу, но вы даете слишком мало времени".

"Осталось тридцать шесть минут. Подтвердите прием".

"Я понял вас, но этого времени недостаточно. Это же бюрократическая машина. Она проворачивается очень медленно".

"Значит, настало время научить ее проворачиваться быстрее".

"Это вовсе не просто. Неужели вы думаете, что у нас всегда под рукой миллион долларов?"

"Вы еще даже не согласились заплатить. Деньги можно найти всегда. Нужно лишь по-настоящему захотеть".

"Я простой полицейский и совершенно не знаю, как работает вся эта система".

"Тогда срочно разыщи кого-нибудь, кто знает. Стрелка часов движется".

"Я снова свяжусь с вами, как только у меня будет что-нибудь новое для вас, — сказал Прескотт. — Но прошу вас, имейте терпение. Не трогайте больше никого…"

"Больше? Что значит больше?"

Ошибка, отметил про себя Прескотт. Они же не знают, что у нас есть свидетель гибели Доловица.

"На станции была слышна стрельба, — нашелся он в ту же секунду, — и мы подумали, что вы уже убили кого-нибудь. Это заложник?"

"Мы застрелили человека, который приближался к нам по туннелю. И мы будем стрелять в каждого, кто попытается это сделать. И застрелим заложника. Помните об этом. Любое нарушение наших инструкций — и мы убиваем заложника".

"Пассажиры — ни в чем не повинные люди, — сказал Прескотт, — не трогайте их".

"Осталось тридцать пять минут. Свяжитесь со мной, когда будут новости относительно выкупа".

"Понял вас. Но я прошу еще раз не трогать людей".

"Мы не причиним никому зла, если нас не вынудят".

"Скоро опять свяжусь с вами, — сказал Прескотт. — Конец…"

И он откинулся в кресле, поняв, что дошел до предела возможности сдерживать гнев.

— Боже милостивый! — снова завопил Коррелл. — Когда я слушаю, как ты униженно лебезишь перед этими негодяями, мне становится стыдно, что я американец.

— Убирайся к дьяволу, — тихо огрызнулся Прескотт. — Иди и играй в свои паровозики.

Его превосходительство мэр города

Его превосходительство мэр города лежал в постели в своих апартаментах на втором этаже здания мэрии с сильнейшим насморком, мучительной головной болью и температурой тридцать восемь и три. Всех этих напастей было достаточно, чтобы он заподозрил, что стал жертвой заговора своих многочисленных врагов в этом городе и за его пределами. В то же время он еще способен был понимать, что только параноик мог допустить, что это Противники заразили ободок стакана с мартини, который он позволил себе вчера вечером, бациллами гриппа. На это у Них не хватило бы воображения.

Весь пол вокруг постели был усеян деловыми бумагами, которые он разбросал собственноручно, чтобы показать возможным посетителям, что работает даже в таком состоянии. О том, что ни одну из бумаг он не прочел, догадаться было невозможно. Он лежал в неудобной позе на спине, небритый, в поту, слегка постанывая от жалости к самому себе. Его нисколько не беспокоило, управляют ли городом в его отсутствие. Как-нибудь обойдется. Он отлично знал, что с раннего утра в одной из двух больших комнат на первом этаже его помощники поддерживали связь с городским советом, где в действительности решались повседневные проблемы. У изголовья постели стоял телефон, но секретарша получила строжайшее указание соединять его с внешним миром, только если случится что-то действительно катастрофическое. Скажем, если Манхэттен начнет стремительно погружаться в залив, чего, кстати, господин мэр втайне от всей души желал.

С тех пор как его избрали мэром, это было первое утро, за исключением краткого отпуска в теплых краях, когда в семь утра он не покинул своей резиденции и не отправился в городской совет. Поэтому он чувствовал себя не в своей тарелке. Услышав теперь гудок теплохода, донесшийся с реки, он вдруг подумал, что каждый из его предшественников, а это были превосходные, честнейшие люди, слушали такие вот гудки по тридцати лет кряду. Для его превосходительства это была весьма примечательная мысль. Потому что, будучи умным и образованным человеком (Противники оспаривали первое и всячески приуменьшали второе), мэр совершенно не обладал чувством истории, пониманием ее романтики. Его не интересовал даже дом, в котором он теперь жил по прихоти избирателей. Лишь совершенно случайно ему стало известно, что это здание было построено в 1897 году как частная резиденция Арчибальда Грейси, что это достойный, если не сказать великолепный, образчик федералистского стиля, что стены комнат первого этажа украшают полотна Трамбелла, Ромни и Вандерлина, ни одно из которых нельзя отнести к лучшим работам этих художников, но имена говорят сами за себя.

Эти сведения сообщила ему жена, которая когда-то изучала в колледже искусство или архитектуру, он не мог припомнить, что именно.

Вскоре он задремал, и ему снились аполитичные сексуальные сны. Когда зазвонил телефон, он как раз покрывал поцелуями грудь послушницы из затерянного в Швейцарских Альпах монастыря. С трудом вырвавшись из цепких объятий монашенки, у которой, как он и думал, под пелериной ничего не было, он дотянулся до телефонной трубки. Подняв ее к уху, он издал вместо приветствия какой-то нечленораздельный хрип. Голос, который он услышал, доносился из комнаты первого этажа и принадлежал Мюррею Лассалю, заместителю мэра, первому среди равных, человеку, которого пресса называла "генератором идей нашей городской администрации".

Лассаль сказал:

— Извини, Сэм, но мне придется тебя потревожить.

— Ради бога, Мюррей, я умираю…

— Тебе придется это отложить. Тут на наши головы свалилось одно весьма неприятное дело.

— А ты не можешь сам с этим разобраться? Ты же справился один с волнениями в Браунсвилле… Мне в самом деле очень плохо, Мюррей. Голова просто раскалывается. Я едва дышу, каждая косточка болит невыносимо…

— Я, конечно, мог бы справиться с этим, как справляюсь с любым кризисом в нашем треклятом городе. Только на этот раз я и не подумаю этого делать.

— Что я слышу?! В лексиконе заместителя мэра не должно быть слов "и не подумаю"…

Лассаль, который и сам был простужен, но не так сильно, как его босс, сказал:

— Не надо читать мне нотаций, Сэм, а то я не посмотрю, что ты болен, и буду вынужден напомнить тебе…

— Да я же шучу! — поспешно перебил его мэр. — Видишь, даже в таком плачевном состоянии я сохраняю больше чувства юмора, чем было когда-либо у тебя. Хорошо, что там произошло? Должно быть, это действительно ужасно?

— Еще как! Это обернется для нас большим скандалом.

Ожидая дурных вестей, мэр по своему обыкновению зажмурился, словно защищаясь от ярких солнечных лучей.

— Ну, говори же, не тяни.

— Банда захватила поезд подземки, — ответил Лассаль. — Они взяли заложниками шестнадцать пассажиров и машиниста и не освободят их, пока город не заплатит миллион долларов.

На мгновение мэру в его лихорадочном состоянии показалось, что он все еще спит и просто перенесся из далеких Альп в декорации более знакомых нью-йоркских кошмаров. Он часто заморгал, ожидая, что дурной сон исчезнет. Однако голос Лассаля убедил его, что все происходит наяву.

— Ты что, не слышишь меня? Я говорю, банда захватила поезд подземки и взяла заложниками…

— Вот дерьмо! — взорвался мэр. — Дерьмо! Проклятое дерьмо!

Он провел детство в тепличной обстановке и так и не научился ругаться убедительно. Давным-давно он понял, что искусство сквернословия, как иностранные языки, лучше дается в раннем возрасте, но поскольку считал умение ругаться необходимым для своего общественного положения, не оставлял попыток овладеть им.

— Дерьмо! Сволочи! Надо же придумать такое, чтобы помучить меня! Что, полиция уже там?

— Да. Ты готов обсудить все это?

— Послушай, а может, пусть себе забирают этот чертов поезд? У нас ведь их полно, — он закашлялся, потом громко чихнул. — Ты же знаешь, у города нет миллиона долларов.

— Нет?! Тогда тебе лучше где-нибудь срочно их раздобыть. Где угодно! Даже если тебе придется ликвидировать свой личный фонд на рождественские приемы. Ладно, я сейчас поднимусь к тебе.

— Дерьмо! — твердил мэр. — Вонючее дерьмо!

— Я хочу, чтобы к моменту, когда я войду к тебе, ты взял себя в руки и нашел способ добыть деньги.

— Я еще не решил, будем ли мы платить. Шутка ли — миллион долларов! Это надо обсудить.

Что-то слишком быстро этот Лассаль хочет навязать мне свое мнение, подумал мэр.

— Может быть, у нас есть другой выход из положения?

— У нас нет другого выхода.

— Ты же знаешь, сколько снега можно будет убрать с улиц нынешней зимой за этот миллион. Нет, сначала я должен получить полное представление о происходящем и выслушать мнение остальных: полицейского комиссара, потом той скотины, которая должна руководить подземкой, но не думает этого делать, потом '— казначея, потом…

— Неужели ты думаешь, что я здесь зря штаны просиживал? Все они через пять минут будут у тебя. Но как ни верти, а это — пустая трата времени. Лясы точить ни к чему. Нам все равно придется сделать то, что я сказал.

— …потом Сюзанны…

— На кой черт нам сдалась твоя Сюзанна?!

— Для моего спокойствия.

На другом конце провода с шумом бросили трубку. Мэр поморщился от неудовольствия. Будь он проклят, этот Мюррей Лассаль! Дерьмо он, этот Мюррей Лассаль! Конечно, он чертовски сообразителен и работает, как вол, но его пора научить сдерживать свой темперамент, когда с ним разговаривают люди более высокого положения. Да, да, пора показать ему, кто здесь принимает решения. И, черт возьми, пообещал себе мэр, сегодня распоряжаться буду я, несмотря на тяжелую болезнь.

Главный полицейский комиссар

Сидя на заднем сиденье лимузина, стремительно несущегося по ФДР-драйв, главный полицейский комиссар беседовал по радио с окружным командиром, который находился поблизости от места происшествия.

— Как там у тебя? — спросил комиссар.

— Смертоубийство, — отвечал окружной. — Собралась жуткая толпа. Как я прикидываю, тысяч двадцать любопытных, и все время прибывают новые. Господи, хоть бы град пошел!

Комиссар взглянул в правое от себя окно и увидел ослепительное голубое небо над Ист-Ривер. Однако он тут же устыдился своей глупости и выпрямился на сиденье. Это был честный и умный человек, прошедший все ступени карьерной лестницы от простого полицейского-топтуна, и, хотя он воспринимал роскошный черный автомобиль как неотъемлемую, более того — необходимую принадлежность своего статуса, он никогда не позволял себе ездить, удобно развалясь в нем, словно в этом было что-то недостойное.

— Вы поставили барьеры?

— Конечно. Нам помогают тактические подразделения. Мы сдерживаем толпу и пытаемся затолкать вновь прибывающих в боковые улицы. То есть затолкать в буквальном смысле слова. Так что после этих событий друзей у нас не прибавится, это точно.

— А как с транспортным потоком?

— Я распорядился поставить регулировщиков на каждом перекрестке от 34-й до 14-й улицы и от Пятой до Второй авеню. Возможно, пущенный в объезд транспорт и создает пробки где-то в других районах, но здесь мы держим ситуацию под контролем.

— Кто у тебя заместителем?

— Инспектор Даниэлс из группы специальных операций. Он так и рвется в бой. Хочет спуститься со своей группой в туннель и расправиться с этими гадами. Кстати, я бы так и сделал.

— Об этом не может быть и речи! — повысил голос комиссар. — Расставьте людей по ключевым позициям и ждите дальнейших указаний. Сами ничего не предпринимайте.

— Слушаю, сэр. Я только хотел сказать, что мне это не по нутру.

— Забудьте о своем нутре. Вы поставили людей у всех аварийных выходов?

— Да, по обеим сторонам улицы до самой Юнион-сквер. Пятьдесят человек находятся в туннеле, блокировав поезд с севера и с юга. Они надежно укрыты и снабжены пуленепробиваемыми жилетами, автоматами, гранатами со слезоточивым газом — всем штурмовым арсеналом. Кроме того, там полдюжины снайперов с приборами ночного видения. Мы могли бы устроить под землей целую войну во Вьетнаме.

— Все, что вам следует сделать, — это еще раз передать мой приказ ничего не предпринимать. Учтите, эти бандиты не остановятся перед убийством. Они уже доказали нам это, застрелив диспетчера. Их угрозы не пустой звук.

— Я уже отдал такой приказ, сэр… — окружной командир немного помедлил, — но, знаете, снайперы докладывают, что ясно видят фигуры похитителей, расхаживающих по вагону, а того из бандитов, что торчит в кабине машиниста, они все время держат на прицеле и говорят, что могут уложить его наповал в любой момент.

— Да нет же, черт побери! Вы что, хотите, чтобы они перестреляли заложников? Я повторяю, они не шутят. Их угрозы вполне серьезны.

— Да, сэр.

— Тебе следует все время помнить об этом.

Комиссар снова посмотрел в окно, чтобы узнать, где они в тот момент проезжали. Водитель, включив сирену, пробирался сквозь поток машин с ловкостью классного слаломиста.

— Отпущенных ими пассажиров допросили?

— Да, сэр, всех, кого успели отловить. Большинство из них либо сбежали оттуда, либо смешались с толпой. Но нам очень помог этот молодой парень — кондуктор. Мы теперь знаем хотя бы, сколько человек захватили поезд…

— И сколько же, десяток?

— Четверо. Их всего-навсего четверо. Они в чулочных масках. Вооружены, судя по описанию, автоматами системы "Томсон". Одеты в темные плащи и такие же шляпы. Кондуктор утверждает, что они прекрасно организованы и знакомы с принципами работы подземки.

— Ага! Это интересно. Нам нужно будет послать кого-нибудь просмотреть картотеку бывших служащих подземки. Но не сейчас, разумеется, не сейчас!

— Я поручу заняться этим транспортным полицейским. Их здесь скопилось до двух сотен, включая их начальничка собственной персоной.

— Я прошу вас обращаться с ним со всем подобающим уважением.

— У нас проблемы со связью. Центральная диспетчерская — единственное место, откуда можно напрямую связаться с захваченным вагоном. Инспектор Даниэлс расположил свой командный пост в кабине машиниста поезда, что стоит у платформы на станции "28-я улица". У него есть радио для связи с Центральной диспетчерской, но он не может переговариваться с похитителями. Это обычная рация, применяемая в подземке, то есть он слышит, что Центральная говорит похитителям, но не знает, что те отвечают. Через Центральную я обратился к похитителям с предложением установить с ними непосредственную связь с помощью мегафонов из туннеля. Отказались наотрез. Похоже, им хочется, чтобы у нас были сложности.

— Что у тебя еще?

— Только что они снова напомнили о лимите времени. Они настаивают на нем. Три часа тринадцать минут.

— А кто поддерживает с ними прямую связь?

— Какой-то лейтенант транспортной полиции. Видимо, смышленый малый. По крайней мере, так считает Даниэлс. А как вы думаете, почему они отказываются от мегафонов?

— Причины, я полагаю, чисто психологические. Хотят показать, кто хозяин положения. Ну ладно, я отключаюсь, Чарли. Держи все под контролем. Свяжусь с тобой, как только мы примем окончательное решение.

Лимузин круто свернул в узкий боковой проулок, круто поднимавшийся вверх вдоль Карл-Шурц парк. Не снижая скорости, он промчался мимо двух взявших под козырек охранников и подкатил к подъезду резиденции мэра. Вдалеке через широкую лужайку видна была река и мост Хеллгейт.

Водитель затормозил рядом с тремя такими же черными лимузинами, уже стоявшими у подъезда. Комиссар выскочил наружу и, отбивая ногами быструю дробь, побежал вверх по мраморной лестнице.

Город: средства информации

Репортеры и фотографы прибыльна угол Парк-авеню и 28-й улицы вслед за первыми полицейскими подразделениями. Впрочем, полицейские силы еще продолжали подтягиваться, а вся журналистская братия была уже в сборе. С характерным самоуверенным видом газетчики попробовали прорваться через полицейские кордоны, состоявшие из деревянных барьеров, поставленных поперек улицы машин, конных полицейских и шеренг патрульных, большинство из которых, судя по цвету касок, принадлежали к тактическим полицейским силам. Репортеры толкнулись было к одному из входов на станцию, но, отброшенные полицией, вынуждены были отступить и дружной толпой ринуться к другому, где их тоже ждала неудача.

Необескураженные, они тут же атаковали вопросами офицеров.

— Как складывается ситуация в настоящий момент, инспектор?

— Я не инспектор, я — капитан и ничего не могу вам сказать.

— Городские власти уже решили выплатить выкуп? Труп диспетчера все еще лежит в туннеле? Вы уверены, что он мертв? Кто командует операцией?

— Я не стану отвечать на ваши вопросы, — сердито отмахнулся от них капитан.

— Вам приказали ничего не говорить?

— Да.

— Кто отдал такой приказ? К прессе он не относится. Как ваше имя, капитан? Так кто же отдал приказ?

— Я сам отдал приказ, — взорвался полицейский. — А теперь попрошу очистить улицу!

— Что вы себе позволяете, капитан?! Здесь вам не Германия!

— Считайте, что сейчас здесь — Германия, если вас это утешает.

— Как вас зовут, капитан?

— Капитан Немо.

— Джо, сфотографируй для меня капитана Немо…

Радиорепортеры с магнитофонами через плечо и высоко поднятыми над головой микрофонами, чтобы не повредить аппаратуру в давке, сконцентрировались на рядовых полицейских.

— Послушайте, милейший, как вы оцениваете размеры этой толпы?

— Это очень большая толпа.

— Вероятно, это самая большая толпа, какую вам когда-либо доводилось видеть поблизости от места преступления?

Мускулы лица у несчастного полисмена из тактических сил напряглись от непривычки к такому вниманию со стороны журналистов.

— Может статься, что и самая большая. Трудно сказать. Может, и нет.

— Как, по-вашему, это неуправляемая толпа?

— В сравнении с некоторыми другими, я бы сказал, что она вполне управляемая.

— Наши радиослушатели конечно же понимают, что хотя то, чем вы сейчас заняты, и не столь драматично, как схватка с бандитами, но и это очень важная часть полицейской работы, требующая силы и мужества. Мы от души благодарим вас за добросовестный труд. Как ваше имя, сэр?

— Мелтон.

— Вы прослушали интервью с патрульным Мелтоном из ТПС, что означает "тактические полицейские силы", здесь, поблизости от того места, где разворачиваются трагические события, то есть у перекрестка Парк-авеню и 28-й улицы. Мы хотим еще раз выразить вам, патрульный Мелтон, признательность за ваш нелегкий труд, ведь, честное слово, нелегко сдерживать эту разъяренную толпу. Спасибо… А вот рядом со мной еще один джентльмен, детектив в штатском, как я понимаю, который активно помогает сдерживать наседающую толпу. Сэр, верно ли мое заключение, что вы переодетый в штатское полицейский?

— Ничего подобного.

— Так вы не детектив?

— Конечно, нет!

— И тем не менее, вы, как я вижу, принимаете деятельное участие в операции по сдерживанию?

— Я не принимаю участия ни в какой операции. Я никого не сдерживаю, это меня здесь задерживают. Все, что я хочу, это поскорей выбраться отсюда и как-нибудь попасть живым домой.

— Теперь понимаю, сэр. Извините, это была ошибка. Спасибо большое. А вы, знаете ли, очень похожи на штатского детектива. Может быть, вы сообщите нам, каков в действительности ваш род занятий?

— Я живу на пособие.

— А я-то принял вас за детектива, ха-ха… Желаю удачи, сэр, в ваших попытках поскорее попасть домой…

За единственным исключением все телевизионные станции передали сообщение о захвате поезда всего через несколько секунд после его поступления. Большинство прервало трансляцию развлекательных передач и фильмов, чтобы возобновить их после экстренного сообщения. Другие, не желая обижать телезрителей, передач не прерывали, но пустили внизу экрана "бегущую строку". Лишь один канал был застигнут новостью врасплох во время передачи рекламного ролика, и сообщение пошло с минутным опозданием.

Отделы новостей крупнейших телекомпаний — как общенациональных, так и местных — срочно выслали передвижные съемочные группы к месту событий. Крупнейшая из станций — "Юниверсал бродкастинг системз" — отрядила соответственно наиболее крупную группу, до зубов вооруженную аппаратурой. Более того, возглавить ее было поручено самому Стаффорду Бедрику — популярнейшему ведущему информационных программ. Обычно Бедрик освещал наиболее важные события вроде инаугураций президентов или убийств политических деятелей рангом не ниже посла. Однако на этот раз он вызвался сам, почувствовав, что захват поезда привлечет внимание всей нации.

Некоторые операторы взобрались на верхние этажи соседних домов, чтобы снять панораму улиц, бурлящих народом, перегороженных десятками полицейских автомобилей. Остальные работали прямо в толпе. Вскоре большинство из них отчаялись пробраться к командному посту полиции, расположенному на автостоянке поблизости от южного входа на станцию, и принялись интервьюировать "случайных прохожих".

— Ну а вы, сэр… — ведущий программы городских новостей сунул микрофон прямо в лицо мужчине с тремя подбородками и толстой сигарой в зубах. — Как могли бы вы прокомментировать драму, которая разворачивается сейчас прямо у нас под ногами?

Мужчина повернулся и посмотрел в камеру, поглаживая складки на своей шее.

— Что вам прокомментировать?

— Хотя бы, что вы думаете о безопасности на подземном транспорте? Многие в нашем городе считают, что подземка — это джунгли. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Джунгли? — зарокотал мужчина, не выпуская сигары изо рта. — Да, так оно и есть! Чистые джунгли, ей-богу!

— А почему вы так считаете?

— Да потому, что там полно хищных животных.

— Вы часто пользуетесь подземкой, сэр?

— Как, по-вашему, каждый день — это часто? Что же мне тащиться пешком от самого Бруклина?

— Вы бы чувствовали себя в большей безопасности, если бы транспортная полиция патрулировала подземку не восемь, а все двадцать четыре'часа в сутки?

— Двадцать четыре часа как минимум!

Он повернулся к толпе, ища у нее поддержки, и в этот момент зажатая у него под мышкой кипа каких-то бланков веером разлетелась по асфальту. Камера скрупулезно следовала за каждым его движением, пока он, сидя на корточках, пыхтя и отдуваясь, собирал свои бумаги. Однако к тому времени, когда все было собрано, его место перед объективом занял большеглазый негритянский подросток, которого спонтанно вытолкнула из своих рядов толпа.

— А вы, сэр, — обратился к нему ведущий, — что вы думаете о нашей подземке?

Твердо уставившись взглядом в землю, мальчишка пробормотал:

— А что, все в норме…

— Значит, вы полагаете, что с нашей подземкой все нормально. Вы, стало быть, не согласны с предыдущим джентльменом, который считает, что пользоваться ею опасно?

— Конечно, опасно…

— Что там грязно, мрачно, что подземка плохо вентилируется и отапливается?

— Верно!

— Что она переполнена?

— Точно! Все так и есть.

— Тогда, может быть, вы скажете несколько слов, чтобы подвести итог. Так сказать, в целом…

— В целом, все в норме…

— Благодарю, сэр… Слушаю вас, девушка.

— А мы с вами уже встречались. Помните, на пожаре в Кроун Хайтс в прошлом году? — на вид "девушке" было по меньшей мере за пятьдесят.

— Я считаю, что это неслыханно! — продолжала она без паузы.

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Все!

— Не могли бы вы сказать немного точнее…

— Что может быть точнее, чем все?

— Хорошо, спасибо и на этом.

Репортер скучал. Он прекрасно знал, что его интервью в эфир не пойдут, если только редактору не взбредет в голову сохранить какой-нибудь кусочек, который несколько повеселит зрителей и скрасит безысходную мрачность всей истории.

— Да, да, сэр. Будьте любезны, встаньте сюда… Поближе к камере. Вот так.

— Привет, Уэнделл! Ты не возражаешь, если я буду звать тебя Уэнделлом?

— Нет… Как вам, должно быть, известно, сэр, похитители требуют миллион долларов в обмен на заложников. Какую позицию должны, по вашему мнению, занять городские власти?

— Я, конечно, не мэр, но если бы я им, не дай бог, был, я бы уж управлял городом получше, — и он ухмыльнулся в ответ на одобрительные выкрики и свист толпы. — Первым делом, будь я мэр, я бы разделался со всяким сбродом, который живет на пособия налогоплательщиков. Потом я сделал бы безопасными наши улицы. Потом я снизил бы плату за проезд. Потом…

Уэнделл не без труда трансформировал зевок в фальшивую улыбку… В отличие от него Стаффорд Бедрик великолепно умел пользоваться своей известностью, чтобы добиваться поставленных целей. Он, как лазером, рассек взглядом толпу и расчистил себе путь к центру всеобщего внимания — полицейскому командному посту на автостоянке. За ним той же дорогой проследовали сопровождающие его лица — целый караван, навьюченный камерами, кабелями, осветительной и звуковой аппаратурой.

— Инспектор? Я — Стаффорд Бедрик. Как поживаете?

Окружной командир вскинулся было на незваного гостя, но тут же смирил гнев, узнав лицо, которое показалось ему более знакомым, чем собственное. Повинуясь рефлексу, он отыскал глазами камеру и улыбнулся в объектив.

— Возможно, вы этого не помните, — сказал Бедрик с явно преувеличенной скромностью, — но нам уже приходилось встречаться. В частности, когда президент выступал с обращением к Объединенным Нациям.

— Да, конечно, — отозвался командир, предусмотрительно погасив улыбку (заигрывание с журналистами многими рассматривалось как утонченная форма коррупции). — Боюсь, сейчас я занят и не смогу уделить вам достаточно внимания, мистер Бедрик.

— О… Просто Стаффорд. Я понимаю, для интервью не самое подходящее время. Надеюсь, мы еще побеседуем с вами в моей еженедельной программе "Встречи с интересными людьми". А сейчас всего несколько слов, чтобы наши телезрители смогли убедиться, что полиция делает все возможное для спасения несчастных заложников.

— Да, мы безусловно делаем все возможное…

— Самый интересный вопрос сейчас решается там, в резиденции мэра. Вы полагаете, инспектор, что выкуп будет выплачен?

— Мне трудно судить об этом.

— Однако, как полицейский офицер, что бы вы сделали, если бы решение было за вами?

— Я делаю, что мне приказывают.

— Понимаю, дисциплина — это, как говорится, мать порядка. А что вы можете сказать по поводу упорных слухов, что это преступление — дело рук некой революционной организации?

— До меня не доходило никаких упорных слухов.

— Инспектор! — окликнул окружного командира водитель его машины. — Радио, сэр. Вас вызывает главный полицейский комиссар.

Командир круто повернулся и устремился к машине, сопровождаемый Бедриком и его группой. Он влез в кабину, захлопнул дверь, поднял стекла. Взявшись за микрофон, он увидел, как объектив камеры уперся в лобовое стекло. Развернувшись всем своим широким корпусом, он посмотрел назад и встретил пронизывающий взгляд второй камеры…

Через пять минут, после того как сообщение о захвате поезда было передано по радио и телевидению, в отдел информации "Нью-Йорк таймс" позвонил человек, назвавшийся братом Уильямусом, министром саботажа АРА, что было сокращением от "Американской революционной армии". С веселой угрозой в голосе "министр саботажа" сказал следующее:

— Я уполномочен передать, что захват поезда, о котором вам, без сомнения, уже известно, — это акт революционного саботажа со стороны АРА. Понятно? Действуя скрытно и дерзко, штурмовые отряды нашей организации осуществили его с целью нанести власть имущим удар по их самому чувствительному месту. Я имею в виду кошелек. Деньги, которые будут получены нами посредством акта революционной экспроприации, мы используем для дальнейшего расширения борьбы против грязных свиней, которые правят этой страной. Понятно?

Редактор, принявший это заявление, попросил брата Уильямуса назвать несколько деталей, до сих пор неизвестных широкой публике, чтобы доказать, что его организация действительно ответственна за преступление.

— Ты что, меня за дурачка держишь? Так я и сказал тебе детали. Много хочешь знать.

Однако, если брат Уильямус этого не сделает, как проверить, что он говорит правду, ответил редактор. Так всякий может заявить, что преступление — дело его рук.

— Всякий, кто так заявит, будет последним лжецом! — заорал брат Уильямус. — И прекрати называть этот чисто политический революционный акт преступлением!

— Слушаюсь, господин министр, — сказал редактор. — Вы можете к этому что-либо добавить?

— Только одно: АРА призывает всех борцов за освобождение присоединиться к нам и захватить по поезду подземки во всех городах… Там, где она есть, разумеется…

Всего в тот день газета получила более десятка подобных сообщений. Столько же звонков было в редакцию "Ньюс", несколько меньше — в "Пост". Кроме того, здания трех крупнейших газет были взяты в осаду толпами людей, горевших нетерпением дать исчерпывающее описание внешности преступников или предложить план, как с ними скорее расправиться. Еще больше было желающих получить информацию о личностях заложников, поскольку, как они утверждали, в их числе могли быть родные и близкие. Но преобладали в толпе те, кто стремился поделиться своим мнением относительно психологических, философских, социальных и других мотивов, двигавших преступниками, или подвергнуть критике городские власти.

Коммутатор здания городского совета раскалился добела. Чиновникам по связям с общественностью и секретарям были даны строжайшие указания отвечать на звонки предельно вежливо, дабы не создавать для мэра дополнительных осложнений.

— Если город заплатит этим бандитам, это станет открытым приглашением всем остальным подонкам поступать так же. Я — домовладелец и честный налогоплательщик, и я не желаю, чтобы мои деньги попали в карман уголовникам. Ни единого цента! Если мэр проявит слабость, пусть знает, что он потерял мой голос и голоса всех моих родственников на веки вечные.

— Насколько мне удалось выяснить, господин мэр сейчас взвешивает вопрос о выкупе. Господи, что же тут взвешивать?! Что для него важнее — кипа вонючих долларов или человеческие жизни? Знайте, что, если хотя бы волос упадет с головы одного из несчастных заложников, я не только никогда больше не буду голосовать за нашего мэра, но посвящу жизнь разоблачению его как чудовища в облике человеческом!

— Срочно вызовите Национальную гвардию! Пошлите их в туннель с примкнутыми штыками, пусть они очистят подземку от негодяев. Могу предложить свою помощь, хотя мне и стукнет восемьдесят четыре в будущем месяце. Когда я был моложе, подобных безобразий у нас не водилось. Впрочем, я все равно никогда не езжу подземкой. Люблю, знаете ли, свежий воздух…

— Не могли бы вы сделать запрос о моем брате? Нет ли его в том поезде? Он говорил мне, что. должно быть, приедет сегодня. Обычно он как раз выходит из дома приблизительно в половине второго. Я печенкой чувствую, что он в том поезде. Ему везет на такие вещи, если вы понимаете, что я имею в виду… Конечно, даже если вы узнаете, что его там нет, я все равно до конца не успокоюсь. С таким же успехом он мог попасть и под машину…

— Боже, благослови нашего мэра! Как бы ни завершилось это дело, он — замечательный человек. Передайте, что я молюсь за него.

— Если в этом трижды проклятом поезде есть пуэрториканцы, взятые заложниками, от имени их соотечественников мы требуем, чтобы город немедленно заплатил выкуп, а также компенсацию за понесенные страдания. Пуэрториканцы и без того слишком угнетены, чтобы с ними так паршиво обходились, стоит им спуститься в эту грязную канализационную трубу, которая называется подземкой. А если окажется, что пуэрториканцы есть среди похитителей поезда, мы требуем безусловной амнистии для них. Эти требования обсуждению не подлежат.

— Я, конечно, не хочу сказать, что эти бандиты непременно черномазые, но поскольку девяносто девять процентов преступлений в этом городе совершают черномазые, то логично допустить, что и эти окажутся неграми. Шансы здесь девяносто девять к одному…

— Передайте полиции: все, что им нужно сделать, — это затопить туннель…

Его превосходительство мэр города

При обычных обстоятельствах его превосходительство мог бы даже получить удовольствие, наблюдая, возвышаясь над схваткой, как его подчиненные обсуждают общую стратегию, исходя из своих узкокорыстных интересов. Но сегодня, задыхаясь от насморка, чувствуя легкое головокружение от высокой температуры, он опасался за ясность своего ума и предвидел, что может быть принято какое-то неправильное или, иными словами, невыгодное ему самому решение.

У изголовья его кровати кроме главного полицейского комиссара, казначея, председателя транспортного управления, президента городского совета и Мюррея Лассаля находились также его личный врач и его личная супруга.

Он полулежал, облокотившись на подушку, пытаясь не дать закрыться слезящимся глазам и более-менее удерживать свое блуждающее внимание на предмете разговора. Заседание вел Мюррей Лассаль. Он председательствовал с обычной для него смесью быстрой сообразительности, нетерпеливости и жесткости.

— Мы не можем понапрасну тратить время, — начал он. — Вопрос состоит в том, платить или нет. Все остальное, а именно: есть у нас деньги, можем мы найти для их выплаты законные основания, где взять требуемую сумму наличными и как, схватив преступников, вернуть городу деньги — повторяю, все остальное имеет второстепенное значение. Времени на продолжительные дискуссии у нас нет. Любая задержка — и у нас на руках будет еще семнадцать трупов. Поэтому я предлагаю кратко выска заться каждому, чтобы все вместе не заняло больше пяти минут. После этого будет принято решение. Вы готовы?

Мэр слушал дальше рассеянно. Он понял, что Лассаль уже сам принял решение и ждет, что он его поддержит. В этом редком случае политические выгоды и инстинктивный импульс мэра совпали. В конце концов, хвалить его все равно будут больше, чем бранить. "Нью-Йорк таймс" со всей серьезностью одобрит его решение, исходя из принципов гуманизма. "Ньюс" в целом тоже поддержит его, хотя и подпустит пару шпилек насчет того, что мэр не должен был допустить, чтобы инцидент вообще имел место. В соответствии с традицией. Манхэттен выступит за него, Куинз — против. Обеспеченный обыватель — за, шофер такси — против, черная община воздержится. Так было и так будет всегда. Ничто не меняется.

Он прочистил нос бумажным платком и, скомкав, швырнул его на пол. Врач проследил за этим жестом с профессиональным интересом, жена — с явным неудовольствием.

— Пожалуйста, очень кратко, — продолжал Лассаль. — По одной минуте на выступающего. А затем мы предоставим его превосходительству объявить нам решение.

— Как можно налагать какие-то ограничения, когда предмет дискуссии столь важен? — недовольно сказал казначей.

— Но послушайте, — принялся урезонивать его Лассаль, — пока мы здесь с вами толчем воду в ступе, убийцы там, в вонючей трубе, отсчитывают последние секунды, прежде чем начать расстреливать заложников.

— Интересно, что это вы называете "вонючей трубой"? — вспыхнул председатель транспортного управления. — Вы забыли, должно быть, что речь идет о самой протяженной, самой загруженной и, наконец, самой безопасной подземной транспортной системе в мире?

Транспортное управление было организацией, которой совместно руководили государство и городские влас-ти. Его председатель, вне всякого сомнения, был ставленником губернатора. Он не пользовался в городе особой популярностью, и мэр знал, что в случае неудачи изрядную долю вины можно будет свалить на него.

— Начнем, — сказал Мюррей Лассаль и кивнул в сторону главного полицейского комиссара.

— Мы мобилизовали все наши силы, — сказал тот. — Я могу отдать приказ атаковать бандитов и покончить с ними, но безопасности заложников гарантировать в таком случае нельзя.

— Другими словами, — подытожил Лассаль, — вы за то, чтобы откупиться.

— Мне глубоко претит пасовать перед преступниками, — с достоинством ответил комиссар, — но если могут пострадать невинные люди…

— Голосуйте, — поторопил Лассаль.

— Я воздерживаюсь.

— Проклятье! — вырвалось у Лассаля, но в ту же секунду он повернулся к председателю транспортного управления. — Ваш черед.

— Все, что заботит меня, — сказал председатель, — это безопасность моих пассажиров.

— Голосуйте.

— Отказавшись платить, мы лишимся доверия общественности. Наши прибыли в таком случае все равно упадут. Мы должны платить.

— Чем платить, простите?! Чем? — ехидно спросил казначей. — Вы готовы выделить средства из своего бюджета?

Председатель транспортного управления лишь горько усмехнулся:

— К сожалению, в моей кассе нет ни гроша.

— Вот и в моей тоже, — подхватил казначей. — Вот почему я бы посоветовал его превосходительству не брать на себя никаких финансовых обязательств, пока мы не выясним, где взять деньги.

— Как я понимаю, вы голосуете против? — спросил Лассаль.

— Я, собственно, еще не поделился своими философскими воззрениями по данному вопросу.

— У нас нет времени для ваших философствований.

— Конечно… Зато у вас наверняка найдется время для нее, — и казначей слегка дернул головой в сторону жены мэра, которая однажды имела неосторожность вслух назвать его "неисправимым скрягой".

— Теперь ваша очередь, — обратился Лассаль к президенту городского совета.

— Я голосую против по следующим причинам…

— О'кей, — резко оборвал его Лассаль. — Итак, один голос "за", два "против" при одном воздержавшемся. Я голосую "за" и уравновешиваю число голосов. Твое слово, Сэм.

— Минуточку, — обиделся президент городского совета. — Я хочу объяснить свое решение.

— У нас нет времени, — сказал Лассаль. — На чашу весов брошены жизни людей.

— Я все же объясню свое решение, — настаивал президент. — Прежде всего, я выступаю за закон и порядок. Мы должны объявить безжалостную войну преступности, а не откупаться от нее огромными суммами.

— Спасибо, господин президент, — снова попытался прервать его Лассаль.

— Я еще не закончил.

— Черт возьми! — повысил голос Лассаль. — Вы что, не понимаете, что мы в страшном цейтноте?

— Я хотел бы также добавить, — спокойно продолжал президент городского совета, — что если мы на этот раз заплатим, то создадим нездоровый прецедент. Сдайтесь на милость этих бандитов, и все кому не лень начнут захватывать поезда. Как вы полагаете, сколько миллионов долларов нам придется тогда заплатить?

— Которых, к тому же, у нас просто нет, — вставил казначей.

— Таким образом, ваше превосходительство, — завершил свою речь президент, — я советую вам проголосовать против выплаты выкупа гангстерам.

— Итак, — снова резюмировал Лассаль, — как и прежде, мы имеем два голоса "за", два "против", один воздержался. Решающий голос за господином мэром. Давай, Сэм, кончай с этой волокитой.

Мэром внезапно овладел приступ кашля. Наблюдавший за ним с встревоженным видом доктор, сказал:

— Нельзя подвергать его такому давлению. Я не допущу этого.

— Сэм, — повторил Лассаль, не обращая внимания на слова медика, — я прошу тебя понять, что у нас нет выбора. Мы должны освободить заложников живыми и невредимыми. Неужели я должен напоминать тебе…

— Я и сам помню про выборы, — сказал наконец мэр. — Однако мне не нравится, как ты тут своевольничаешь. Мне бы хотелось видеть больше демократии.

— Приди же в себя! — кипел Лассаль. — Мы должны управлять городом, а не какой-то там мифической демократией, — он выразительно посмотрел на часы. — Шевелись, умоляю тебя, Сэм.

— А что ты думаешь, дорогая? — обратился мэр к супруге.

— Гуманность, Сэм. Все во имя гуманности.

— Валяй, Мюррей, — сказал мэр. — Распорядись выплатить выкуп.

— Распоряжение отдано десять минут назад, — оживился Лассаль и продолжал, ткнув указательным пальцем в полицейского комиссара. — Передайте этим сволочам, что мы им заплатим, — затем в казначея: — Услугами какого банка мы обычно пользуемся?

— Этого треклятого "Нешнл траст". Мне противно даже думать об этом, но я позвоню…

— Позвоню я сам. Итак, все по своим местам. За дело!

— Гуманность, — нежно сказала жена мужу. — Ты просто воплощенная гуманность, дорогой.

— Вот именно, воплощенная… — сказал Мюррей Лассаль.

Райдер

Райдер знал, что даже в неосвещенной кабине он представляет собой прекрасную мишень. В туннеле, вне всякого сомнения, притаились полицейские, и по крайней мере несколько человек держат сейчас его на прицеле. И при всем том он подвергался едва ли большему риску, чем остальные трое в вагоне, если только полиция не примет решение освободить заложников силой (тогда он будет всего лишь первым из многих погибших) или не сдадут нервишки у одного из снайперов. Его укрытием были обстоятельства, и он считал эту защиту достаточной. Ни больше ни меньше, чем необходимо. Как на войне.

Он совершенно не воспринимал героико-романтической чепухи, которой любят окружать войну в книгах. Такие обороты, как "мы держались до последнего человека", "сражались, презирая страх", "против превосходящих сил противника", он считал не более чем жалкими патетическими оправданиями неудачников. Ему, конечно же, были известны классические примеры из войн прошлых времен и народов, которые были для него вопиющими образцами неэффективного военного планирования. Фермопилы? Типичная стратегическая ошибка! Держались до последнего человека? Значит, враг просто-напросто всех перебил. Презрение к опасности приводит к лишним потерям. Что касается превосходящих сил противника, то такая ситуация возникает, если неприятель превосходит вас в скорости маневра. Пожалуй, только идея самопожертвования была ему отчасти близка, но исключительно для достижения важных тактических преимуществ и никогда — вящей славы ради.

За исключением Лонгмэна, он практически не успел познакомиться ни с кем из своей маленькой "команды". Он завербовал их наспех. Кстати, вопрос, кто кого завербовал: он Лонгмэна или Лонгмэн его, оставался открытым. Скорее всего и то и другое, с той лишь разницей, что он сам доброволец, а Лонгмэн — мобилизованный почти против воли. Отчаяние и алчность толкнули его на это дело.

Райдер знал, что в какой-то степени Уэлком и Стивер понадобились ему, чтобы уравновесить недостаток, свойственный Лонгмэну, который был умен, наделен живым воображением, но труслив бесконечно. С ними его познакомил торговец оружием, продавший ему автоматы, такой же наемник, как он сам, вынужденный оставить эту профессию после тяжелого ранения. Теперь у него был потайной склад в Ньюарке и крохотная контора на Перл-стрит. Официальным прикрытием для него служила кожевенная торговля, поэтому в конторе кроме стола-ветерана, папок с бумагами и телефона громоздилась кипа образцов кож, которые сам хозяин ежемесячно перетряхивал, чтобы в них не скапливалось слишком много пыли.

Продажа автоматов была для него сущим пустяком, о котором не стоило говорить. Он мог достать танки, бронетранспортеры, гаубицы, противопехотные мины и даже двухместные подводные лодки в комплекте с торпедами. Когда сделка была заключена и они договорились о цене четырех автоматов и магазинов к ним, торговец выудил из недр стола початую бутылку виски. Разговор вертелся вокруг прежних баталий, в которых им доводилось порой сражаться по разные стороны. Воспоминания прервал звонок телефона.

— Это один парень, который на меня работает, — сказал торговец Райдеру, когда положил трубку. — Абсолютно сумасшедший! Я бы с радостью избавился от него, чтобы не пришлось однажды самому его прикончить, — продолжал он с мрачноватой усмешкой. Затем, задумчиво посмотрев на Райдера, он спросил:

— Может, он тебе пригодится?

— Зачем?

— Не знаю, но ведь ты покупаешь четыре автомата. Ты уже подобрал людей для каждого из них?

Еще нет, признался Райдер и сказал, что готов рассмотреть возможные кандидатуры. Про себя он подумал, что для него очень характерно отдавать оружию приоритет перед людьми.

— Значит, этот маньяк может тебе пригодиться?

— В твоих устах он вовсе не выглядит хорошим приобретением.

— Я ведь прямой человек, как, по-твоему? Я поручил этому молодцу охрану своего склада в Джерси, но эта работа наводит на него тоску. Он — человек действия, сорвиголова. Если бы мне был нужен солдат, стрелок, я бы вручил ему автомат не задумываясь. Парень отчаянно храбр.

— Но ты же сам говоришь, что он — ненормальный.

— Только самую малость. Сумасшедший — это так, к слову. Не подумай, что он псих. Просто он дикий, необъезженный, но при этом смелый и… — торговец задумался над словом, — …и честный. Честный!

Райдер улыбнулся.

— Ты думаеш'ь, я собираюсь приняться за честную работу с этими четырьмя игрушками?

— Что ты собираешься предпринять, не мое дело. Но говорю еще раз, если тебе нужны стрелки, этот парень вполне подходит. Когда я называю его честным, я имею в виду, что он не станет вести двойную игру и не продаст. В наши дни такие не так уж часто встречаются. Это тебя не вдохновляет?

— Что ж, надо подумать. Если только он не слишком честный…

— Слишком честных не бывает, — ответил торговец. — Ну что, может, взглянешь на него?

Встреча состоялась на следующей неделе. Парень оказался дерзок и чересчур высокого о себе мнения, однако Райдер не считал это большими недостатками. Его интересовало только, будет ли он подчиняться приказам, но удовлетворительного ответа на этот вопрос так и не получил.

В разговоре Райдер невзначай упомянул об Организации.

— Ты сказал, что оставил их, чтобы действовать на свой страх и риск, а сам снова нанялся под начало к моему приятелю.

— Кто тебе это сказал? Хозяин? — спросил мальчишка презрительно. — Чепуха! Я ушел от них, потому что они — сборище старых придурков, которые работают неуклюже и старомодно. Надеюсь, то, что ты затеял, не будет старомодно?

— Я бы не сказал. Пожалуй, такого еще никто не делал.

— Стало быть, это, как говорится, беспрецедентно?

— Прежде всего, это опасно, — сказал Райдер, пристально глядя на парня. — Тебя могут убить.

Уэлком пожал плечами.

— А я и не думал, что мне предлагают сто тысяч "баков" за работу, где нет риска порезать пальчик, — он посмотрел на Райдера в упор своими горящими глазами. — И вообще, меня нелегко испугать. Даже Организации это не удалось.

Райдер кивнул:

— Я верю тебе. А ты можешь выполнять приказы?

— Смотря кто их отдает.

Райдер согнул указательный палец и приложил его к груди.

— Я буду с тобой откровенен, — ответил на этот жест Уэлком. — Я не могу ничего обещать сейчас. Я, видишь ли, недостаточно тебя знаю.

— Справедливо, — сказал Райдер. — Хорошо, мы вернемся к этому разговору через несколько дней.

— Ты, как я вижу, не любитель болтать, — заметил Уэлком, — я же, наоборот, не прочь потрепать языком. Но это хорошо, что ты молчун. Босс мне кое-что порассказал. У тебя богатая биография. Я таких, как ты, уважаю.

Еще через день, после новой беседы, Райдер решился взять Уэлкома в свою группу, хотя и не без изрядных колебаний. К тому времени он уже познакомился со Стивером, который никаких сомнений у него не вызвал. Со Стивером его тоже свел торговец оружием.

— Ко мне тут зашел один в поисках работы, — сказал он. — Однако мои дела сейчас в застое, и я не смог его взять. Поговори с ним. Похоже, он неплохой солдат.

Райдер тщательно изучил прошлое Стивера. Его корни терялись где-то на Среднем Западе. Он прошел эволюцию от мелкого воришки до вооруженного грабителя, отсидел порядочный срок в тюрьме, когда попытался заняться не своим делом и полез в мошеннические операции с ценными бумагами. С тех пор его задерживали еще раз семь-восемь, дважды привлекали к суду, но за решетку так и не упрятали. По крайней мере, посчитал Райдер, этот будет подчиняться беспрекословно.

— Если все пройдет хорошо, — сказал ему Райдер, — ты получишь сто тысяч долларов.

— Это огромный куш.

— Но тебе придется его заработать. Работенка рискованная.

— Само собой, — сказал Стивер.

Вот так и была сформирована новая "армия" Райдера.

Мюррей Лассаль

Мюррей Лассаль разрешил своей секретарше найти номер телефона банка по справочнику, но предупредил, что связываться будет сам. На мелочи протокола времени не оставалось, хотя Лассаль знал им цену и при случае охотно пользовался. Его секретарша, ветеран бюрократического аппарата, была возмущена узурпацией своих прав, но вознегодовала еще больше, когда Лассаль, сидя на краю письменного стола, небрежно бросил:

— И пошевеливайтесь, милочка. Пошевеливайтесь.

Нетерпеливыми, быстрыми движениями Лассаль набрал указанный ему номер и объяснил девушке на коммутаторе, что с ней говорят от имени мэра, что дело весьма срочное и что его следует немедленно соединить с председателем правления банка. Его соединили с приемной председателя.

— Председатель разговаривает по другому аппарату, — сказала секретарша. — Он будет счастлив побеседовать с вами, как только…

— Мне плевать, будет он счастлив или нет. Я хочу говорить с ним прямо сейчас, немедленно.

Секретарша реагировала на грубость с ледяным спокойствием.

— Он говорит по международной линии. Надеюсь, вы понимаете?

— Послушай, душечка, не надо мне перечить. Это вопрос жизни и смерти семнадцати человек как минимум. Так что, прерви его разговор, и больше никаких "но"!

— Сэр, мне запрещено это делать.

— Если ты сию же минуту не войдешь к нему в кабинет и не передашь мою просьбу, я обещаю тебе большие неприятности!

— Хорошо, сэр, — впервые дрогнул голос секретарши, — не кладите трубку. Я узнаю, что можно сделать для вас.

Ожидая, он нервно отбивал пальцами дробь по краю стола. Вскоре он услышал в трубке чей-то вкрадчивый голос.

— Мюррей? Как поживаешь, старина? Это Рич Томкинс. Что у тебя стряслось, дружище?

— Какого дьявола ты хватаешь телефонную трубку?! Я просил самого босса, черт возьми, а не его пресс-агента!

— Мюррей!

Протест, испуг, мольба о пощаде смешались в этих двух слогах, как, собственно, и ожидал Лассаль. Конечно, он ударил ниже пояса. Рич Томкинс был вице-президентом "Нешнл траст" по связям с общественностью — высокая позиция и ответственная работа, цель которой состоит в том, чтобы не допускать распространения слухов, порочащих репутацию банка. Томкинс считался надежным столпом американской банковской системы, но и у него был, как говорят англичане, свой скелет в шкафу. В течение пяти безумных месяцев после окончания Принстона, прежде чем он обрел свое нынешнее и истинное призвание, он работал пресс-агентом в кинобизнесе. В банковском мире это был непростительный грех, и он жил в постоянном страхе, что секрет выплывет наружу. Это было бы концом всего: огромного жалования, особняка, в котором он жил, сорокафутовой яхты, завтраков в обществе губернаторов штатов и воротил фондовой биржи… В университете он держался на государственное пособие, семейных связей и денег за ним не стояло, и, если бы его сейчас попросили с нынешнего поста, крах был бы полным.

— Так что ты делаешь по этому телефону?

— Все очень просто. Я как раз был в кабинете председателя, когда вошла мисс Селуин и оказала, что… Могу я чем-то помочь тебе, Мюррей? Поверь, я сделаю все, что от меня зависит.

Тремя фразами Лассаль обрисовал ему положение.

— А теперь, если ты сам не можешь распорядиться выдать нам миллион долларов, я хочу, чтобы ты сейчас же вклинился в разговор своего босса. Немедленно. Ты понял?

— Мюррей… Томкинс почти плакал. — Я не могу. Он говорит с Бурунди.

— Кто он, черт побери, такой, этот Бурунди?

— Это страна. Кажется, в Африке. Одна из недавно образовавшихся слаборазвитых республик.

— Меня это нисколько не впечатляет. Прерви разговор и попроси его к эюму аппарату.

— Ты не понимаешь, Мюррей. Это же Бурунди. Целая страна. Мы финансируем их.

— Кого это их?

— Я же сказал, Бурунди. Всю страну. Теперь ты видишь, что я не могу…

— Все, что я вижу — это бывшего рекламного агента киношки, вставляющего палки в колеса городской администрации. Я всему свету раструблю про твой секрет, Рич. Не заблуждайся на этот счет. Добудь мне своего босса в течение тридцати секунд, или я раздую это дело до небес.

— Мюррей!

Я начал отсчет времени.

— Сам подумай, ну что я ему скажу?

— Пусть передаст Бурунди, что у него неотложный местный звонок и он перезвонит позже.

— Бог мой, Мюррей! Чтобы дозвониться до Бурунди, требуется четыре дня. У них слаборазвитая телефонная система.

— Осталось пятнадцать секунд, и я все передаю газетчикам. Все! Как ты делал паблисити в Нью-Йорке провинциальным актрисам…

— Я доставлю его тебе! Я не знаю как, но доставлю. Не клади трубку.

Ждать пришлось совсем недолго, так что Лассаль без труда представил себе, как Рич ворвался к председателю правления и прервал его беседу с Бурунди на полуслове.

— Добрый день, мистер Лассаль, — председатель говорил суровым, размеренным тоном. — Как я понимаю, у города какое-то неотложное дело?

— Захвачен поезд подземки. Семнадцать человек взяты заложниками. Если в течение получаса мы не доставим похитителям миллион долларов, все они будут убиты.

— Поезд подземки? — переспросил председатель. — Какая оригинальная идея.

— Да, сэр. Надеюсь, вы понимаете, почему приходится спешить? У нас могут возникнуть какие-либо проблемы с получением этой суммы наличными?

— Никаких, если действовать через Федеральный резервный банк. Мы являемся его пайщиками, разумеется.

— Отлично! В таком случае, не могли бы вы распорядиться, чтобы нам как можно скорее выдали деньги?

— Выдали? Что значит выдали, мистер Лассаль?

— Ну одолжили, какая разница? — Мюррей невольно повысил голос. — Мы, власти города Нью-Йорка, хотим одолжить у вас эту сумму.

— Одолжить, это, конечно, другое дело. Но, понимаете ли, мистер Лассаль, есть определенные технические формальности. Разрешение на ссуду, сбор подписей, обсуждение условий и срока займа и, возможно, кое-что еще.

— У нас нет на все это времени, при всем уважении к тонкостям вашей профессии, господин председатель.

— Однако все это", как вы изволили выразиться, очень важно. Избиратели есть не только у вас, но и у меня тоже. Директора и основные вкладчики банка спросят меня потом…

— Слушай, ты, старый кретин! — заорал Лассаль, но осекся, сам поразившись собственной смелости. Однако извиняться или отступать было поздно, да и не в его характере. Поэтому он продолжал с открытой угрозой в голосе. — Вы что, хотите, чтобы мы прервали с вами всякие отношения? Мы ведь можем обратиться с этой просьбой к любому другому банку. И это будет только началом. Потом я напущу на вас ревизоров, которые будут штрафовать вас за каждую мелочь.

— Никто… — бормотал председатель в шоке. — Никто еще не осмеливался называть меня так…

Лассалю представился случай несколькими словами сгладить впечатление от своей выходки, но он отбросил вежливость окончательно.

— И вот еще что, господин председатель, если вы сейчас же не отдадите распоряжение по поводу денег, через пять минут весь город будет знать, как я вас назвал. Об этом я позабочусь.

Клив Прескотт

О решении, принятом в резиденции мэра, стало известно через главного полицейского комиссара окружному командиру. Тот передал известие инспектору Дэниэлсу, находившемуся в кабине поезда "Пелхэм, 128" у платформы станции "28-я улица", который в свою очередь информировал лейтенанта Прескотта в Центральной диспетчерской. Прескотт вызвал "Пелхэм, 123".

"Мы согласны заплатить выкуп, — сказал он. — Повторяю, мы платим. Подтвердите прием".

"Я тебя понял. Теперь я дам тебе новые инструкции. Вы должны выполнить их до последней буквы. Прием".

"Согласен", — сказал Прескотт.

"Три пункта. Первый. Деньги должны быть в пятидесятидолларовых и стодолларовых банкнотах. Точнее: пятьсот тысяч долларов сотнями и пятьсот тысяч — в пятидесятидолларовых купюрах. Прием".

Прескотт повторил медленно и четко, чтобы дать инспектору Дэниэлсу время записать.

"Таким образом, всего должно быть пять тысяч стодолларовых билетов и десять тысяч пятидесятидолларовых. Итого — пятнадцать тысяч банкнот. Пункт второй. Деньги должны быть уложены пачками по двести купюр в каждой. Пачки должны быть скреплены резиновыми лентами вдоль и поперек. Прием".

Прескотт так же отчетливо повторил и эти инструкции.

"Пункт номер три. Все купюры должны быть бывшими в употреблении, номера и серии вразбивку. Подтверди прием".

"Все купюры старые. Номера не должны иметь последовательности".

"Пока это все. Когда прибудут деньги, ты свяжешься со мной и получишь дальнейшие указания".

Прескотт вызвал на связь "Пелхэм, 128".

"Я все записал, когда ты повторял инструкции, — сказал ему инспектор Даниэлс, — и сообщение уже передано дальше".

Однако Прескотт повторил все сначала на случай, если главарь бандитов следит за переговорами Центральной диспетчерской. Ему, вероятно, наплевать, что его подслушивает полиция, однако рисковать лишний раз не стоило.

Инспектор сказал:

"Вызови их еще раз и попробуй уговорить дать нам еще немного времени".

Прескотт снова вызвал "Пелхэм, 123" и, когда главарь откликнулся, сказал ему: "Я передал ваши инструкции, но у нас недостаточно времени".

"Сейчас два часа сорок девять минут, ответил Райдер. — В вашем распоряжении 24 минуты".

"Будьте же благоразумны! — воззвал к нему Прескотт. — Деньги надо пересчитать, сложить пачками, привезти из другой части города, наконец… это просто физически невыполнимо!"

"Я сказал, нет".

Этот ничего не выражавший, спокойный голос вызвал у Прескотта чувство полной беспомощности. В другом конце зала Коррелл уже отдавал кому-то распоряжения, видимо, относительно аварийного расписания. Такая же сволочь, как и этот гангстер. Думает только о своем деле, а на людей ему плевать. Успокоившись, Прескотт снова взялся за микрофон.

"Послушайте, — сказал он, — дайте нам еще пятнадцать минут. Зачем вам убивать ни в чем не повинных людей, если в этом нет никакого смысла?"

"Людей, которые ни в чем не повинны, не существует".

"Господи, — подумал Прескотт, — он, должно быть, маньяк".

"Всего пятнадцать минут, — повторил он. — Неужели нужно убивать всех этих людей из-за пустяка?"

"Всех? — голос главаря впервые прозвучал удивленно. — Мы не собираемся убивать всех, если только нас не вынудят".

"Вас никто не вынуждает, — сказал Прескотт, уловивший, как ему показалось, некоторую человеческую нотку в словах главаря. — Потому мы и просим дать нам немного больше времени".

"Я имел в виду, — холодно продолжал главарь, — что, если мы убьем их всех, мы лишимся возможности влиять на вас. Одного, двух, пятерых мы убьем не колеблясь. В этом случае у нас все еще будет достаточно заложников, чтобы управлять ситуацией. По пассажиру за каждую минуту сверх установленного нами лимита. И я не собираюсь обсуждать этот вопрос дальше".

Прескотт был на грани безнадежности, но ему пришлось совладать с эмоциями и спокойно продолжить:

"Вы позволите хотя бы подобрать диспетчера?"

"Какого еще диспетчера?"

"Человека, в которого вы стреляли. Я хотел бы послать людей с носилками, чтобы они вынесли его оттуда".

"Нет, этого мы вам не позволим".

"Он, быть может, еще жив и страшно мучается".

"Он мертв".

"Но ведь вы не можете точно этого знать!"

"Он мертв, но если ты настаиваешь, я сам всажу в него десяток пуль, чтобы избавить его от страданий… Если только труп может страдать".

Прескотт уронил голову на скрещенные на столе руки. Когда он снова поднял ее, по лицу текли слезы. Он не знал, отчего плачет. Был это гнев, жалость или что-то еще? Он достал носовой платок и плотно прижал его поочередно к глазам. Затем он вызвал инспектора Дэниэлса.

"Они не дают нам времени. Отказались наотрез. Они будут убивать по пассажиру в минуту, если мы задержимся с деньгами. В этом можно не сомневаться".

Инспектор ответил ему все тем же бесстрастным тоном: "Боюсь, мы физически не успеем".

"Три часа тринадцать минут, — сказал Прескотт. — После этого можно начинать считать убитых. По одному в минуту".

Мюррей Лассаль

Перепрыгивая через две ступеньки, Мюррей Лассаль взлетел по лестнице, ведущей в личные покои мэра. Его превосходительство лежал, уткнувшись лицом в подушку. Его пижама была задрана. Над ним стоял врач со шприцем в руке. В момент, когда Лассаль ворвался в помещение, игла была быстрым движением введена в розовое тело мэра. Он тихо застонал, затем перевернулся на спину и поправил пижаму.

— Вылезай из постели, Сэм, — сказал Лассаль, — одевайся, нам надо ехать в центр города.

— Ты с ума сошел, — сказал мэр.

— Об этом не может быть и речи, — сказал врач. — Это просто смешно.

— А тебя никто не спрашивает, — сказал Лассаль, смерив врача уничтожающим взглядом. — Политические решения здесь принимаю я.

— Его превосходительство — мой пациент, и я не разрешу ему вставать с постели.

— Хорошо, тогда я приглашу другого доктора, который разрешит. А ты уволен. Сэм, как фамилия того латиноамериканца, которому ты помог поступить в медицинскую школу?

— Послушайте, это очень больной человек, — сказал врач. — Вы подвергаете опасности саму его жизнь.

— Я что, забыл сказать тебе, чтобы ты убирался? — рявкнул Лассаль.

— Мюррей, ради всего святого, — стонал мэр, — я жутко болен. Какой смысл мне вставать?

— Как это, какой смысл?! Семнадцать граждан города находятся в смертельной опасности, а мэру настолько наплевать на них, что он даже не появится на месте происшествия?

— Что даст мое появление там? Ты хочешь, чтобы меня освистали?

— Все, что тебе придется сделать, Сэм, это спуститься в туннель и сказать в мегафон несколько слов похитителям. Потом можешь снова лезть в постель.

— Ты думаешь, они станут меня слушать?

— Сомневаюсь, но сделать это необходимо. Наши противники тоже будут там. Ты хочешь, чтобы они захватили инициативу и первыми воззвали к милосердию бандитов во имя спасения заложников?

Мэр резко сел на постели, свесил ноги и вдруг повалился вперед. Лассалю пришлось поддержать его. Не без усилия мэр поднял голову.

— Видишь, Мюррей, мне даже встать толком не под силу. Если я поеду с тобой, мне станет еще хуже, — и он добавил, широко раскрыв глаза: — Я могу даже умереть.

— С политиком случаются вещи похуже, чем просто смерть, — важно заметил Лассаль. — Давай я помогу тебе влезть в брюки.

Райдер

Райдер открыл дверь кабины, и Лонгмэн, посторонившись, чтобы дать ему дорогу, попытался дотронуться до него дрожащими пальцами. Райдер стряхнул с себя его руку и пошел к середине вагона. Он встал рядом с Уэлкомом, но так, чтобы не попадать в зону обстрела.

— Прошу внимания!

Он оглядел повернувшиеся к нему лица. Только двое пассажиров смотрели ему прямо в глаза: пожилой белый джентльмен — с выражением живейшего любопытства, а воинственный негр — с прежним вызовом. Лицо машиниста было бледно, губы подергивались. По физиономии хиппи блуждала все та же отрешенная улыбка. Мать двоих малышей раз за разом ощупывала их, словно хотела навсегда запечатлеть в памяти. Брюнетка сидела в позе, рассчитанной на наилучший обзор достоинств груди. Пьянчужка, похоже, так и не приходила в сознание.

— Я имею сообщить вам следующее, — продолжал Райдер. — Городские власти согласились заплатить за ваше освобождение.

Мамаша привлекла своих чад к себе и по очереди пылко расцеловала. Выражение лица чернокожего "бунтаря" не изменилось. Старик принялся беззвучно аплодировать, впрочем, без тени иронии.

— Если все пройдет по намеченному нами плану, вы будете отпущены целыми и невредимыми.

— Что значит "по намеченному плану"? — спросил старик.

— То есть, если власти сдержат слово.

— Понятно, — не унимался старик, — но все же было бы крайне интересно узнать, о какой сумме идет речь.

— Миллион долларов.

— За каждого?

Райдер отрицательно помотал головой. Старик был заметно разочарован.

— Стало быть, тысяч по шестьдесят за душу, — подытожил он. — Неужели это все, чего каждый из нас стоит?

— Заткнись, наконец, чертов старикан!

Это был голос Уэлкома, но какой-то вялый и вроде бы чисто механический. Райдер уже знал почему. Джо напропалую кокетничал с брюнеткой. Именно ему предназначалась ее вольная поза.

— Сэр, — обратилась к нему мамаша, еще теснее прижав к себе мальчишек, — вы отпустите нас сразу же, как получите деньги?

— Нет, но вскоре.

— А почему же не сразу?

— Все! Хватит вопросов, — отрезал Райдер, а потом придвинулся вплотную к Уэлкому. — Перестань валять дурака. Оставь девчонку.

Едва понизив голос, Джо браво ответил:

— Можешь успокоиться. Я в состоянии контролировать это стадо и ласкать девочку одновременно. Промаха не дам ни там, ни здесь.

Райдер усмехнулся, но ничего не сказал. Он снова пошел в кабину, не обращая внимания на Лонгмэна. Ему ничего не оставалось, как ждать. Только ждать. Он ни на секунду не задумывался, будут ли деньги доставлены в срок. Это не его дело. Он не трудился даже смотреть на часы.

Том Берри

Как только главарь вернулся в кабину машиниста, Том Берри тотчас же перестал думать о происходящем в эту минуту и вернулся в мыслях к Диди, их первой встрече, той власти, которую постепенно обрела над ним эта девушка. Не то чтобы и прежде у него не появлялось мыслей, которых не должно быть у полицейского. Однако раньше они не слишком часто докучали ему своим появлением. С Диди он впервые всерьез задумался о многих вещах.

Вот уже три месяца он находился на штатском патрулировании Ист-Виллидж. Он вызвался добровольцем, бог знает почему. Прежде всего, ему смертельно наскучило разъезжать в патрульной машине с прежним напарником — толстым нацистским недобитком, который лютой ненавистью ненавидел негров, евреев, поляков, итальянцев, пуэрториканцев и всех остальных, поддерживая любую войну, начиная с войны во Вьетнаме и кончая всеми войнами прошлых времен.

Поэтому Том отпустил волосы до плеч и бороду, обзавелся пончо, набором головных повязок и четок и в новом обличье легко затерялся среди свободных художников, мошенников, наркоманов, беспризорных, радикалов и прочего пестрого населения Ист-Виллидж.

Новая жизнь не всегда была беззаботна, но зато и скучать не приходилось. Он познакомился и подружился с некоторыми из хиппи, среди которых попадались такие же ряженые, как он сам, только по другим причинам. Свел он знакомство с ловкими чернокожими молодыми людьми, которые вели весьма привольное существование за счет одного только цвета кожи — он был в большом фаворе в Ист-Виллидж, а также с витающими в облаках безусыми революционерами, бежавшими из суперобеспеченных семей и лучших университетов страны.

Он встретился с Диди в первую неделю новой службы, когда согласно инструкции все еще вживался в незнакомую окружающую среду и привыкал к ее нравам. Помнится, он стоял и пялился на корешки книг, выставленных в витрине магазина на Сент-Марк плейс. То была смесь брошюр по освобождению стран "третьего мира" от колониального гнета, маоистских сочинений, трудов Маркузе и Джерри Рубина. В этот момент она вышла из магазина и тоже остановилась взглянуть на витрину. Она была одета в хлопчатобумажные брюки, майку, под которой не было бюстгальтера, и, как все нонконформистки, обходилась без косметики. Фигурка стройная, личико хорошенькое, но красивым его, пожалуй, не назовешь, отметил про себя Берри.

Она поймала на себе его взгляд.

— Книжки в витрине, приятель, — фраза не получилась грубой, потому что голос был чересчур уж нежен для этого.

Он улыбнулся:

— На книги я уже насмотрелся. Ты интереснее.

Она пошла в направлении Второй авеню. Без особой цели он поплелся вслед. Она лишь усмехнулась, заметив, как он поравнялся с ней.

— Угости меня чашкой кофе, — попросил он.

— Отвяжись.

— Я совсем на мели.

— Пойди попроси подаяния у кого-нибудь другого, — резко бросила она, но тут же без всякого перехода спросила: — Ты голоден?

Они зашли в кафе, и она купила ему бутерброд. Она приняла его за одного из сторонников Движения — этого аморфного псевдореволюционного объединения молодежи, которое было отчасти политическим, отчасти социальным, отчасти сексуальным, отчасти формой приспособленчества, а еще больше — мешаниной всего этого сразу. Поэтому, когда они разговорились, она была поражена глубиной его невежества. Она одновременно притягивала и раздражала его. Он не хотел возбуждать подозрений, но их у нее и так не было. Ее возмутила только его слабая информированность. Пришлось на ходу придумать объяснение.

— Понимаешь, я совсем недавно бродяжничаю и только начинаю узнавать, что такое ваше Движение.

— Так у тебя была обычная работа?

— Ты не поверишь, но еще недавно я был обыкновенным банковским клерком, — вдохновенно врал Берри. — Как я ненавидел это обывательское занятие! И вот — решил все бросить и делать то, что мне по душе…

— …Хотя ты и сам толком не знаешь пока, что именно тебе по душе, не так ли?

— Так. Но я узнаю. Я действительно хочу узнать.

— Хорошо, тогда я помогу тебе.

— Я был бы страшно признателен, — сказал он вполне искренно. — Скажи, теперь я тебе больше нравлюсь?

— Больше, чем когда?

— Ну, когда ты впервые меня увидела.

— Почему? Ты мне почти сразу пришелся по душе…

Они встретились на следующий день, и началось его идеологическое воспитание. Еще неделю спустя он уже был как дома в ее маленькой квартирке. Правда, ему приходилось пускать в ход всю изобретательность, чтобы пистолет не попался ей на глаза. И все же в один прекрасный день осторожность изменила ему и она заметила, как он перекладывал оружие из кармана в карман.

— Это?.. Это пистолет. Видишь ли, глупо как-то, но на меня однажды напали, ограбили и страшно избили. И вот, с тех пор…

Взглядом, полным ужаса, она смотрела на короткий ствол пистолета 38-го калибра.

— Зачем у тебя эта полицейская гадость?

Конечно, он мог бы сочинять дальше, но обнаружил, что у него уже не хватает духа врать ей.

— В том-то и дело, Диди, что я — полицейский.

Он пошатнулся, получив от нее неожиданно сильный удар по лицу. А всего через секунду она беспомощно рухнула на пол и, спрятав лицо в ладони, горько заплакала. Потом, после обвинений и упреков, препирательств и признаний, они решили не доходить до полного разрыва, а Диди в тайне, которую, впрочем, хранила недолго, поклялась посвятить жизнь перевоспитанию "фараона".

Лонгмэн

Лонгмэна так и не удалось до конца убедить в настоятельной необходимости ограничить время доставки выкупа. Кроме того, он был против расстрела заложников в наказание за задержку.

— Нам надо их запугать, — объяснял Райдер, — и наши угрозы должны выглядеть убедительно. Как только они увидят, что у нас слово расходится с делом, пиши пропало. Поэтому наши условия должны быть максимально жесткими.

В пределах своей безумной логики Райдер всегда оказывался прав. Он думал только об успехе дела, и потому его аргументы невозможно было оспорить, как бы жутко доводы ни звучали. К тому же, не во всех вопросах он держался крайней точки зрения. Он, к примеру, ограничил аппетиты самого Лонгмэна, который хотел потребовать от городских властей пятимиллионного выкупа.

— Это чрезмерная сумма, — сказал Райдер. — Они могут ее не осилить.

— Как ты можешь заранее знать? — настаивал Лонгмэн. — А если они способны заплатить все пять миллионов? Представь, что ты ошибаешься. Сколько денег мы недополучим, а?

Райдер улыбнулся горячности Лонгмэна, но был тверд.

— Риск слишком велик. В конце концов тебе будет причитаться четыреста тысяч, свободных от налогообложения. За всю жизнь не истратишь. Это огромные деньги, особенно в контрасте с твоим нынешним пособием по безработице.

На том и порешили, но и после этого разговора Лонгмэн долго не мог понять, что значат деньги для Райдера. В самом ли деле они у него на втором плане, уступая любви к приключениям, жажде действовать, привычке командовать людьми? Этот же вопрос в полной мере относился к военному прошлому Райдера. Стал бы он рисковать жизнью, если бы им не двигала какая-то более могущественная сила, чем заурядная алчность?

Райдер определенно не поскупился, приобретая то, что он именовал "материальной частью". Он финансировал все предприятие сам и даже не поинтересовался, может ли Лонгмэн взять какую-то долю расходов на себя, и не заводил речи о компенсации после дележа добычи.

Лонгмэн догадывался, что четыре автомата стоят немалых денег, не считая боеприпасов, пистолетов, гранат, одежды специального покроя и той сложной металлической конструкции, выполненной по чертежам Райдера, которую они называли между собой просто "приспособлением"… Именно в нем заключалась их надежда на успешное бегство.

Станция ''28-я улица"

Южная платформа станции стала, по выражению газетчиков, "ареной гражданской войны в миниатюре". Как только прибыл окружной командир, он отправил вниз взвод полицейских с приказом очистить платформу от посторонних. Минут через десять они с трудом выбрались обратно на поверхность взмокшие и злые. Один из них сильно припадал на правую ногу, у другого по разбитому лицу струилась кровь, третий пестовал руку с явственными следами чужих зубов.

За исключением нескольких благоразумных, пассажиры не только отказались покинуть станцию, но при виде полиции пришли в неистовство, встретили приказ удалиться возмущенными воплями, а потом, когда полицейские стали напирать, перешли к активному сопротивлению. Были арестованы шесть человек, но четверых по дороге со станции отбила толпа. В числе двоих оставшихся была негритянка, задержанная за удар полицейского, и светловолосый молодой человек, которому крепко досталось по голове (никто толком не помнил, за что), и его доставили к выходу в полубессознательном состоянии с подозрением на сотрясение мозга.

Действия толпы, продолжал свой доклад сержант, переходят в буйство. В стоящем у платформы поезде уже выбиты многие стекла, со стен сорваны плакаты, скамьи перевернуты, из туалетов вытащена бумага и разбросана обрывками повсюду, как конфетти. Инспектор, находящийся в кабине машиниста, не может расслышать команд по радио из-за шума и просит окружного командира направить вниз достаточные силы, чтобы вымести с проклятой платформы всех этих ублюдков до последнего. Это его собственные слова.

Распоряжением окружного для выполнения вышеуказанной задачи были выделены пятьдесят патрульных из тактических полицейских сил. С ходу врезавшись в толпу, они минут за пять оттеснили ее в сторону выхода, где тут же образовалась пробка. Многие из пассажиров потребовали вернуть им плату за проезд. В последовавшей свалке неизвестное число пассажиров и по меньшей мере шестеро патрульных получили ранения. Капитан, руководивший операцией, с трудом пробился к окошку кассы и приказал пожилой седовласой кассирше выдать обратно проездные жетоны всем, кто их потребует. Кассирша отказалась. Ей необходимо было разрешение руководства. Тогда капитан выхватил револьвер и, просунув его в решетку на окошке кассы под самый нос почтенной дамы, сказал сквозь зубы:

— Вот тебе разрешение, и если ты сейчас же не начнешь выдавать жетоны…

Продолжать ему не пришлось.

В очереди за жетонами опять произошло побоище, в котором пострадали еще несколько граждан и полицейских. Дюжине потребовалась медицинская помощь, четверо позже были госпитализированы. Однако еще через пятнадцать минут всю территорию станции окончательно освободили от посторонних. Исключением были трое мужчин, совершенно незнакомых друг с другом, которые, укрывшись от полиции в дамском туалете, сосредоточенно насиловали там негритянку четырнадцати лет от роду…

Центральная диспетчерская

В это время отдел информации Центральной диспетчерской продолжал рассылку кассет с информационными бюллетенями для пассажиров, находившихся на станциях в непосредственной близости от 28-й улицы. С помощью станционных репродукторов пассажиров увещевали либо совсем покинуть подземку, либо перейти на Вестсайдскую ветку. "Кроме того, к вашим услугам автобусы, которые доставят вас в любом направлении совершенно бесплатно". В конце каждого сообщения содержалась убедительная просьба очистить платформы "согласно распоряжению Управления полиции города Нью-Йорка".

Хотя некоторые из пассажиров подчинились и поспешили выбраться на свежий воздух, большинство упрямо торчали на станциях.

— Такой уж это народ, — горестно заметил начальник транспортной полиции окружному командиру. — И не ищите этому разумного объяснения. Такая публика.

Чтобы избежать повторения "битвы за 28-ю улицу", полиция не пыталась силой очистить другие станции. Вместо этого были выставлены патрули у наземных вестибюлей, которые не давали спускаться вниз новым толпам зевак. В целом эта мера оказалась эффективной. Только на станции "Астор плейс" группа пассажиров, ведомая вдохновенным вожаком, смела заграждения, раскидала патрульных и с ликующим гиканьем победителей ворвалась на станцию.

Здание "Оушен вулленс"

За небоскребом закрепилось это название, хотя компания "Оушен вулленс" давным-давно перебралась в южные штаты к более дешевой рабочей силе. В вестибюле находился киоск, у владельца которого, Эйба Розена, никогда в жизни еще не было столь бойкой торговли, как в этот день. Толпы зевак забрели в вестибюль с улицы и очередью в три ряда опоясали скромный киоск Эйба.

Как только запас шоколада, выставленный на прилавке, был раскуплен, хозяин распаковал запасы, но и их расхватали в одно мгновение вместе с картонными коробками. В течение получаса он продал все свои сигареты, включая самые непопулярные марки. Дошла очередь до сигар, которые покупали даже дамы. Когда покупать больше было нечего, стали брать газеты и журналы.

Вестибюль сделался совершенно непроходимым, потому что большинство любопытных тут и осталось, покуривая, жуя сласти, читая газеты, изобретая и распространяя сотни слухов о похищении.

Скоро Эйб Розен знал их все наизусть.

"Только что мимо проехало десятка два машин "скорой помощи" с сиренами. Похоже, они по ошибке включили силовой рельс, когда на путях были пассажиры. Представляешь, что будет, если через тебя пропустить миллион вольт?.."

"Это агенты Кастро. Группа кубинских коммунистов. Полиция загнала их в туннель, и им пришлось захватить поезд…"

"Один патрульный сказал мне, что этим мерзавцам предъявлен ультиматум. Если они не сдадутся к трем часам, полиция взорвет их к чертям собачьим…"

"Ходят слухи, что есть план отключить компрессоры и перекрыть подачу воздуха. Скоро они начнут задыхаться и на карачках приползут к выходу…"

"А знаете, как они собираются удрать? Через канализацию. У них наверняка есть схема подземных коммуникаций. Они сумеют пробраться туда из подземки…"

"Они требуют по миллиону за заложника. Всего заложников двадцать человек, значит — двадцать миллионов долларов. Вынь и положи! Городские власти пытаются сбить цену и предлагают rib пятьсот тысяч…"

"Собаки! Лучше всего запустить туда добрую свору овчарок. Конечно, половину они успеют перестрелять, но зато уж оставшиеся вцепятся им в глотки. И самое главное, что пострадают при этом только животные…"

"Уже вызвана Национальная гвардия. Проблема в том, как спустить туда танк".

"Да, да, вы совершенно правы", — твердил Эйб Розен. Он ничему не верил, но и ни в чем не сомневался. К трем часам весь его товар был распродан. Не осталось ни одной пачки сигарет, ни единой сигары или плитки шоколада, ни газет, ни журналов, ни даже кремней для зажигалок. С чувством раздражения и опустошенности он устало опустился на стул. Всего три часа, а делать уже нечего, только отрицательно покачивать головой в ответ на вопросы вновь прибывающих, которые хотят что-нибудь купить. Ну хоть что-нибудь! Сквозь двери вестибюля он мог видеть часть огромной толпы, которая бог знает чего терпеливо дожидалась. Мимо пронесли носилки с телом, лицо прикрыто простыней, рука беспомощно болтается через край. Звук стрельбы…

Вдруг он вспомнил про Артиса Джеймса. Дурачок вернулся на свой пост как раз, когда все началось. Неужели и он попал в эту кутерьму? Вряд ли, ответил сам себе Эйб. Здесь тысячи полицейских, так что, скорее всего, Артиса приставили где-нибудь сторожить автоматы для продажи жевательной резинки.

Лениво оглядывая вестибюль, Эйб заметил, как из лифта вышел мужчина и остановился как вкопанный, пораженный бурлящей вокруг жизнью.

— Что случилось, приятель? — спросил он Эйба, подойдя к киоску.

Он еще спрашивает, возмущенно подумал Эйб. В его квартале происходит преступление века, а этот чудак не знает, что случилось.

— Что могло случиться, — ответил ему Эйб вслух и пожал плечами. — Наверное, парад какой-нибудь…

Клив Прескотт

Прескотт был лучшим баскетболистом в истории небольшого колледжа на юге Иллинойса, в котором он учился. Однако он так и не стал профессионалом. Его взяли в дубль, но еще до начала сезона отчислили из команды за неперспективностью.

Как ни претенциозно это звучит, он считал себя, да и был по существу, человеком действия. Канцелярская работа в Управлении была ему не по душе, хотя он отлично понимал, какая это привилегия для чернокожего. В последнее время он все чаще подумывал подыскать себе другую работу, пусть ниже оплачиваемую, но в глубине души знал всю безнадежность ситуации. У его судьбы тоже были трое заложников: жена и сыновья.

Он сидел за столом начальника управления движением, смотрел на созвездия мерцающих огней на табло и чувствовал жалость к самому себе и заложникам "Пелхэма, 123". Отчасти он винил во всех несчастьях себя. К примеру, когда-то он не сумел вырасти на несколько сантиметров выше и отработать более четкий бросок со средней дистанции. А теперь не смог уговорить похитителей продлить срок доставки выкупа. Оставалось всего двенадцать минут, а деньги еще даже не были в пути. Шансов успеть никаких. Сомнений в том, что бандиты сдержат обещание и начнут расстреливать заложников, у него не было.

Он вскочил на ноги и три раза без всякой цели обошел вокруг стола. Затем он так же внезапно сел и вызвал по радио "Пелхэм, 128".

"Да, слушаю тебя," — моментально отозвался инспектор Даниэлс.

"Сэр, я только хотел поинтересоваться, отправлены ли деньги".

"Еще нет. Я сообщу тебе сразу же…"

"Очень хорошо, — бодро перебил его Прескотт. — Рад слышать, что деньги уже в пути. Я сейчас же сообщу об этом "Пелхэму, 123".

"Я сказал, еще нет!"

"Да, сэр, — гнул свою линию Прескотт, — я понимаю, что теперь осталось только дождаться их прибытия".

"Ты что, оглох? Я твержу ему, что деньги еще не…"

Инспектор вдруг замолчал. Слава богу, подумал Прескотт, до него дошло наконец что похитители слышат только переговоры из диспетчерской, но не могут принимать ответы собеседников.

"Ладно, — сказал инспектор, — я, кажется, понял, что у тебя на уме. Валяй дальше".

Теперь Прескотт вызвал "Пелхэм, 123".

"Говорит лейтенант Прескотт. Деньги уже отправлены".

"Понял тебя".

Голос главаря был по-прежнему бесстрастным, и нельзя было понять, слышал он разговор Прескотта с инспектором или нет. Впрочем, это не имело значения.

"Видите, мы выполняем ваши инструкции, — продолжал Прескотт. — Однако физически невозможно доставить деньги сквозь густой транспортный поток всего за одиннадцать минут… Вы слышите меня?"

"Ты хотел сказать — всего за десять минут", — поправил его равнодушный голос.

"Это невозможно. Не потому, что мы не хотим этого. Нам не позволит транспорт. Продлите наш лимит на десять минут".

"Нет".

"Мы делаем все от нас зависящее, — Прескотт слышал. как сквозь умоляющую интонацию в его голосе начинает пробиваться озлобление. — Но нам нужно еще немного времени".

"Нет. Ваше время истекает, как я уже говорил, в три тринадцать".

Монотонность голоса была убийственной, но Прескотт не оставлял надежды.

"Хорошо, — сказал он. — Мы явно не успеваем доставить деньги в срок непосредственно к вагону, но, может быть, мы будем иметь их к этому моменту у входа на станцию. Продлите ли вы лимит в таком случае? Ответьте, прошу вас".

Главарь молчал на этот раз долго, и Прескотт хотел уже еще раз вызвать его, когда услышал наконец ответ.

"Согласен. Но больше никаких уступок не будет. Ты понял меня?"

"Понял. Если это все, я хотел бы сообщить о нашем уговоре своему начальству".

"И свяжись со мной, как только прибудут деньги. Я дам тебе дальнейшие инструкции. Конец".

Что ж, все так же грустно подумал Прескотт, несколько минут я у него выторговал. Только вряд ли это поможет. Все равно к трем часам тринадцати минутам пополудни деньги доставлены не будут.

Артис Джеймс

Транспортный патрульный Артис Джеймс находился в состоянии физического и душевного дискомфорта. Скрючившись за колонной в каких-нибудь двадцати метрах от задней двери вагона, он был укрыт достаточно надежно, но не смел даже шевельнуться. Все мышцы затекли и мучительно ныли. Вдобавок ко всему на него накатил панический страх. В туннеле было мрачно, и в поры-зах пронизывающего сквозняка ему начали чудиться странные звуки.

Конечно, не все они были плодом его воображения. Он знал, что за его спиной прячутся полицейские: тридцать, сорок, может быть, даже пятьдесят человек, вооруженных автоматами, нацеленными в направлении вагона. Ему в спину! Известно ли им хотя бы, что он здесь? Такая небольшая деталь могла ускользнуть из внимания руководства, обеспокоенного ходом операции в целом. Поэтому он еще крепче вжался в твердь металла и старался вообще не двигаться.

Идиотская ситуация! Он боялся не только быть замеченным гангстерами, но и опасался мнительности находившихся позади полицейских. Среди них найдутся охотники подобраться к нему сзади и перерезать глотку, чтобы, как говорят в фильмах, избежать лишнего шума.

Его правая рука, тесно прижатая к боку, вдруг ощутила упругость пачки сигарет, которую он купил у Эйба Розена, и он испытал непреодолимое желание наполнить легкие сладким дымком. Затем его осенила мысль, что, если эму не повезет, больше он никогда уже не закурит, и значение слова "смерть" сразу приняло вполне определенные очертания. Оно значило никогда больше не есть, не пить, не спать с женщиной… Эта мысль пронзила его такой болью, что он буквально отбросил ее от себя негодующим жестом, но тут же снова окаменел, испугавшись, что рука была видна из-за колонны. Ничего, однако, не случилось, но потрясение не проходило. Почему? Почему никто не может помочь ему? Почему его бросили здесь, на ничейной земле? Конечно, всем наплевать на него, чернокожего.

Хотя, с другой стороны, будь он белым, его лицо и руки были бы лучше заметны в темноте. Так что, в конце концов, негром быть не всегда плохо, решил он. При этой мысли он расплылся в улыбке, которая, однако, моментально растаяла.

"Зубы! Черт возьми, у меня же ослепительно белые зубы!" — подумал он, плотнее сжимая челюсти.

Его превосходительство мэр города

Покрышки взвизгнули, когда машина главного полицейского комиссара рванула от подъезда резиденции мэра. Комиссар сидел прямо за спиной водителя, в центре — Мюррей Лассаль, а закутанный в плед мэр — у противоположного окна. Когда машина выехала на Ист-Энд авеню, мэр оглушительно чихнул, и в лучах проникавшего в кабину солнца закружились пылинки.

— Пользуйся носовым платком, ради бога, — ворчливо сказал мэру Лассаль. — Ты хочешь заразить всех нас?

Мэр вытер нос краем пледа.

— И все же это сумасшествие, Мюррей, лезть в сырой и холодный туннель.

— Завернись плотнее, авось не замерзнешь.

Комиссар вел какие-то переговоры по радио.

— Что это он делает? — шепотом спросил мэр у своего помощника.

— Предупреждает, что мы уже выехали. Все, что тебе придется сделать, это взять мегафон и с достоинством попросить похитителей проявить сострадание к людям.

— А если они меня застрелят?

— Ты будешь говорить из укрытия. И потом, у них нет никаких причин стрелять в тебя.

— Ты хочешь сказать, что они не из нашего города? — выдавил из себя шутку мэр.

— Успокойся, — сказал Лассаль. — Сделай, что я говорю, и мы отвезем тебя обратно в теплую постельку. Рассматривай это как благотворительное мероприятие.

— Если бы только это могло действительно помочь…

— Еще как поможет!

— Кому, заложникам?

— Нет, — ответил Лассаль, — тебе.

Окружной командир

Окружной командир то и дело посматривал на часы, иногда открыто, иногда тайком. Минуты множились, как клетки раковой опухоли.

— Три минуты четвертого, — сказал он наконец. — Осталось всего десять минут, а они еще даже не выехали.

— Если бандиты кого-нибудь убьют, — ответил ему начальник транспортной полиции, — я считаю, надо начинать штурм.

— А я считаю, что нам надо выполнять приказ, нравится он нам или нет. Если они убьют заложника, останется еще шестнадцать. Стоит нам открыть стрельбу, и погибнут все. Ты можешь взять на себя такую ответственность?

— Между прочим, — ответил начальник транспортной полиции, — никто пока не просил меня брать на себя ответственность.

Полицейский капитан, назвавшийся журналистам капитаном Немо, внезапно вырос перед окружным командиром и отсалютовал. У него было злое и красное, как спелый помидор, лицо.

— Что мы должны делать, сэр? — спросил он.

— Расположиться поблизости и ждать. Может быть, у вас есть другие идеи?

— Сэр, меня приводит в бешенство наша беспомощность. К тому же, на моральный дух моих людей дурно подействует, если этим гадам дадут уйти.

— Можете быть свободны, капитан, — устало приказал командир.

Капитан яростно сверкнул глазами, резко повернулся на каблуках и стремительно направился к выходу из небольшого кружка патрульных, охранявших командный пункт.

— Мне трудно винить его, — сказал ему вслед окружной командир. — Он, может быть, не очень умен, но он всего лишь человек.

— Сэр! — окликнул его сержант из машины. — Вас вызывает комиссар.

Он взялся за наушники и тотчас услышал голос комиссара:

— Доложите обстановку.

— Мы ждем прибытия денег, а они еще даже не отправлены. Я не вижу возможности получить их вовремя. Так что следующий ход за бандитами, если только ваш приказ остается в силе.

— Он остается в силе, — отчеканил комиссар. — Я говорю из машины. Мы направляемся к вам. Вместе со мной прибудет мэр. По прибытии его превосходительство обратится к похитителям.

Сохраняя самообладание, окружной командир спросил:

— Это все?

— Все, — ответил комиссар. — К сожалению, это все, что мы имеем, Чарли.

Банк

Анналы более чем шестидесятилетней истории Федерального резервного банка не знали другого случая, чтобы председатель такого крупного пайщика, как "Нешнл траст", лично побеспокоил его президента по поводу столь ничтожной суммы, как один миллион долларов. Подобные операции производились обычно иным порядком, без непосредственного участия руководства. Пайщик Федерального резервного банка должен был заполнить принятую в таких случаях форму, в которой, как правило, фигурировали значительно более внушительные цифры, чем в данном случае. Получив эту бумагу, сотрудники банка готовили необходимую наличность, упаковывали ее в брезентовые мешки и передавали инкассаторам клиента, прибывавшим в бронированном автомобиле под солидной охраной.

Такова обычная процедура, и поэтому Федеральный резервный называют "банком банков". В более сложных случаях этот банк служит как правительственный орган, контролирующий денежную массу в обращении, чтобы держать национальную экономику в состоянии динамичного равновесия. Грубо говоря, это значит, что он увеличивает количество денег в обращении в периоды депрессии и ограничивает, когда возникают признаки инфляции.

Сотрудников Федерального банка трудно вывести из равновесия, однако и они занервничали было после звонка из "Нешнл траст". Нервозность вызвала не необычная причина звонка, а странные условия выплаты, нарушавшие раз и навсегда сложившуюся традицию. Обычно деньги, предназначенные к выдаче, укладывались пачками по сто купюр в каждой, перехваченными поперек бумажными полосами.

Федеральный резервный банк никогда не укладывает деньги подвести банкнотов, никогда не скрепляет пачки резиновыми лентами и никогда не подбирает специально только старые купюры. Обычно выдаются те деньги, которые готовы к выдаче в данный момент, и, как правило, это смесь новых и бывших в обращении купюр.

Но, конечно, когда приказ исходит от самого президента, Федеральный резервный банк может сделать даже то, чего он не делает никогда.

Все операции с наличностью осуществляются на третьем этаже здания банка на Либерти-стрит в центре обширного финансового района Нью-Йорка. Здание представляет собой неприступную крепость, квадратный каменный монолит, все окна на нижних этажах которого скованы крепчайшими решетками. Любой посетитель третьего этажа, а они здесь крайне редки, проходит через толстенную дверь, у которой постоянно дежурит охранник, и все время посещения находится под пристальным надзором спрятанных повсюду телекамер. Пройдя через вторую столь же внушительную дверь, гость оказывается в длинном и скучном коридоре, в котором стоят несколько деревянных тележек, используемых для перевозки денег внутри здания. Повсюду стоит вооруженная охрана. Дальше по коридору за пуленепробиваемыми стеклами находятся отделы приема-выдачи денег и счетно-сортировочный.

Отдел приема-выдачи — это центр, где непрерывно циркулируют в двух направлениях огромные денежные суммы. Кассиры, принимающие деньги от банков-пайщиков Федерального резервного банка, расписываются в их получении и передают дальше по коридору в счетно-сортировочный отдел. Кассиры, осуществляющие платежи по требованиям пайщиков, передают опечатанные мешки с наличностью инкассаторам клиента.

Счетно-сортировочный отдел обрабатывает все деньги, поступившие в банк. Счетчики — в основном мужчины, изолированные каждый в отдельную "клетку'', — взламывают печати на только что прибывших мешках, которые из белых быстро превращаются в серые под цвет нью-йоркского воздуха. Их задача состоит в том, чтобы сосчитать только количество пачек в мешке, но не количество купюр в каждой пачке.

Это забота сортировщиц, в основном женщин, занимающих отдельный зал. С огромной скоростью они распечатывают пачки и распределяют банкноты по разным отделениям счетной машины, успевая при этом выловить разорванные деньги, подлежащие уничтожению, и даже фальшивые купюры.

Необычный запрос "Нешнл траст" вызвал у кассира легкое раздражение, но он тем не менее в течение нескольких минут отобрал требуемое количество пятидесяти- и стодолларовых банкнотов, упаковал в брезентовый мешок, опечатал его и, подняв стекло на своем окошке, передал его двум охранникам, дожидавшимся в смежном помещении. Подхватив эту восьмикилограммовую ношу, охранники устремились с ней к специальному лифту и минуту спустя оказались на первом этаже у стоящего во дворе полицейского автомобиля.

Патрульный Вентворт

Полицейские из группы специальных операций привыкли к самым неожиданным заданиям, однако надо признать, что патрульный Вентворт, сидевший за рулем спец-автомобиля во дворе Федерального резервного банка, находился под сильным впечатлением необычности происходящего. Его напарника Альберта Риччи события и вовсе повергли в изумленное молчание, что показалось Вентворту истинным благом, поскольку обычно Риччи был неутомимым говоруном на одну и ту же неисчерпаемую тему, которой служила его многочисленная сицилийская семья.

Вентворт с довольным видом оглядел эскорт из восьми мотоциклов, окружавших его фургон полукольцом. Все они были в высоких сапогах, кожаных брюках и куртках. Время от времени то один то другой нетерпеливо трогали акселераторы, и моторы отвечали пронзительным треском.

Из радиопередатчика донесся голос, властный и нетерпеливый, который хотел знать, получены ли ими деньги. За последние пять минут это был пятый вызов. "Еще нет, сэр, — ответил Риччи. — Мы все еще ждем, сэр". Голос пропал, а Риччи, покачав головой, сказал Вентворту:

— Да-а, дела. Ну и дела…

Полицейская машина и особенно эскорт мотоциклистов привлекали к себе внимание прохожих, которые, однако, проходили мимо не задерживаясь. Только пара мальчишек остановилась ненадолго и попробовала заговорить с полицейскими, пожирая глазами их сверкающие хромом мотоциклы, но, натолкнувшись на полное равнодушие, разочарованные удалились.

— Тебе льстит наш почетный караул? — спросил Вентворт своего напарника.

— Да-а, ну и дела, — продолжал твердить тот.

— Мало того, по одному полицейскому выставлено на каждом перекрестке на всем протяжении нашего пути.

— Ты думаешь, мы успеем? — спросил Риччи, посмотрев на часы. — Что они там так долго?

— Считают деньги, — высказал предположение Вентворт. — Ты можешь себе представить, сколько раз надо послюнявить палец, чтобы отсчитать миллион долларов?

Риччи с подозрением покосился на него.

Ты меня разыгрываешь? У них наверняка есть какая-нибудь специальная машина…

— Конечно, специальная машина, чтобы смачивать кончики пальцев.

Риччи оставил эту тему и сказал:

— Нет, мы уже точно не успеваем. Даже если они появятся с деньгами сию секунду…

В этот момент из дверей выбежали двое охранников, каждый из которых одной рукой держался за угол мешка, а в другой держал пистолет. Они подбежали к окну, где сидел Вентворт.

— С другой стороны, — сказал он и включил передачу. Риччи открыл свою дверь. Охранники швырнули мешок ему на колени и захлопнули дверь машины. Включив сирены, мотоциклисты начали движение. "В путь!" — скомандовал Вентворт сам себе, потому что Риччи уже докладывал по рации и не мог разделить с ним радость.

Это была замечательная поездка. Весь транспорт по маршруту их следования был остановлен дежурными регулировщиками и прижат к тротуарам.

— Не рассыпь деньги, балда, — в веселом возбуждении крикнул Вентворт приятелю.

— Нам не успеть, — отозвался Риччи. — Ни при каких обстоятельствах.

Вентворт только наполовину верил, что полиция будет дежурить на каждом перекрестке, но скоро убедился, что так оно и есть… Количество полицейских, занятых в операции, было беспрецедентным. Зато на других улицах города сейчас нет, должно быть, ни одного патрульного. То-то праздник у преступного мира!

— Нам ни за что не успеть, — твердил свое Риччи.

— А что, если на следующем перекрестке дать резко влево, оторваться от эскорта и тю-тю… Ищи ветра в поле! С миллионом долларов, а?

Риччи бросил на него быстрый взгляд, в котором мелькнули неуверенность, страх, но вместе с тем — Вентворт успел заметить — алчность.

— Представь, что это наградные, — фантазировал Вентворт. — Тебе причитается пятьсот тысяч. Ты вряд ли способен вообразить, какую прорву спагетти можно купить на эти деньги для всей твоей итальянской оравы.

— Послушай! — взъелся Риччи. — Я умею ценить шутки, но мне не нравится, когда прохаживаются на счет моей семьи.

Вентворт только ухмыльнулся, когда мимо промелькнул очередной перекресток с очередным регулировщиком. Перед ними тянулась вдаль широченная Хьюстон-стрит.

Окружной командир

В три часа девять минут из полицейского фургона, в котором находился выкуп, доложили о происшествии в районе Хьюстон-стрит. Улицу переходил неосторожный пешеход, зазевавшийся на блики маячков и оглушенный воем сирен. Чтобы не налететь на него, один из мотоциклистов вынужден был резко свернуть и столкнулся со своим товарищем. Оба вылетели из седел мотоциклов. Они еще кувыркались на мостовой, а Риччи уже докладывал о случившемся по рации. Какие будут инструкции?

Окружной командир быстро отдал приказ оставить двоих людей для оказания помощи пострадавшим, а остальным продолжать движение. Продолжать движение! Потеряно девяносто драгоценных секунд.

До командного поста, где находился окружной командир, донесся рев толпы. Там, примерно в квартале от автостоянки, что-то происходило. Каски полицейских замелькали вдруг чаще, и, привстав на цыпочки, окружной увидел, как они вытянулись в линию, образуя проход в толпе. Появился мэр. Он шел с непокрытой головой, но был завернут в плед. Он улыбался и кивал направо и налево, толпа отвечала ему криками и свистом. Рядом с мэром находился главный полицейский комиссар. Пробираться вперед к командному посту им помогала добрая дюжина полисменов.

Окружной командир взглянул на часы: три часа десять минут. Секундная стрелка продолжала резвый' бег. "Им не успеть", — пробормотал он, всматриваясь в дальний конец улицы.

Кто-то похлопал его по плечу. Это был Мюррей Лассаль. Тут же стоял и мэр, продолжая улыбаться. Однако он был заметно бледен, глаза его слезились. Он устало облокотился о плечо полицейского комиссара.

— Сейчас мэр спустится в туннель, — сказал Лассаль, — и через мегафон лично обратится к бандитам.

Окружной командир покачал головой:

— Совершенно исключено.

— Я не спрашиваю у вас разрешения, сказал Лассаль. — Немедленно примите меры, чтобы его превосходительство мог выполнить свой долг.

Окружной командир бросил взгляд на комиссара, который стоял с совершенно непроницаемым лицом. И окружной счел себя в праве истолковать это выражение как разрешение действовать на свой страх и риск.

— Сэр, — обратился он к мэру, — я весьма ценю то участие, которое вы пожелали принять в этом деле, — он сделал паузу, видимо, сам пораженный своим красноречием, — однако это совершенно исключено. Я прошу вас не делать этого не только ради вашей собственной безопасности, но во имя спасения жизней заложников.

Он увидел, как комиссар чуть заметно кивнул. Кивнул и мэр, но трудно было сказать, означало ли это согласие.

Лассаль смерил окружного командира высокомерным взглядом и обратился к комиссару:

— Прикажите своему подчиненному выполнить мои распоряжения.

— Не надо, — вмешался мэр. — Офицер совершенно прав. Я могу только все испортить, не говоря о том, что меня, чего доброго, пристрелят.

Лассаль с угрозой в голосе сказал:

— Я хочу предупредить тебя, Сэм…

— Оставь меня, Мюррей, я еду домой, — мэр вытащил из кармана вязаную спортивную шапочку и натянул ее глубоко на уши.

— Ты что, рехнулся, Сэм! — воскликнул Лассаль. — С каких это пор мэр покрывает голову на глазах стотысячной толпы народа?!

Комиссар сказал окружному командиру:

— Держись, Чарли. Я провожу их и тут же вернусь. Продолжай руководить спектаклем.

Внезапно раздался звук сирены. Все вскинули головы, но звук сразу пропал. "Противоугонная сигнализация в одной из машин на стоянке", — разочарованно прокомментировал кто-то.

Командир посмотрел на часы: три двенадцать.

— В конце концов, этот лейтенант из транспортной полиции неплохо придумал. Свяжитесь с ними и скажите, чтобы передали похитителям: деньги прибыли.

Райдер

Райдер включил свет в кабине и посмотрел на часы. Три двенадцать. Через шестьдесят секунд он убьет заложника.

Том Берри

Том Берри почувствовал, как где-то в глубине его существа вскипел гнев. Причина была понятна: желание чем-то ответить на унижение и доказать, что ты — мужчина. На мгновение он напрягся, как перед прыжком, а из груди уже рвался дикий вопль… Однако ничего не случилось. Еще более сильный импульс — желание жить — погасил злость. Дрожащими пальцами он принялся расчесывать свои длинные космы. Инстинкт самосохранения победил. Он не может ничего предпринять один.

Но почему, собственно, он должен что-то делать один? Есть другие пассажиры, а в единстве, как известно, сила. Он моментально выработал план действий и путем телепатии передал его своим товарищам по несчастью. Ждите моего сигнала. Один за другим они тайными знаками подтверждали, что приняли его послание. Готовы?

Резко выпрямившись. Том Берри подает условленный сигнал. Первой включается в действие группа отвлечения внимания. Алкоголичка неуклюже сползает с сиденья и растягивается в проходе, старик симулирует сердечный приступ, мамаша вместе с мальчишками приходит на помощь пьянице и, пока они хлопочут вокруг, та успевает извлечь из складок одежды финку и незаметно передает ее мамаше. Хорошенькая брюнетка начинает сеанс стриптиза. Толстая негритянка встает, чтобы пощупать пульс у старика, и своим массивным телом полностью блокирует зону между бандитом в начале вагона и другим, который находится в центре. Игриво покачивая бедрами, брюнетка направляется к пылкому итальянцу. И в тот самый момент, когда он пытается обнять ее за талию, она неожиданным приемом дзюдо обезоруживает его.

В действие вступают основные силы, ведомые воинственным негром. Группа из трех человек нападает на гангстера в передней части вагона, сбивает его с ног и дает театральному критику закончить дело, устроив бандиту хорошую взбучку. Вторая группа бросается на здоровяка, охраняющего заднюю дверь. Палец того тянется к спусковому крючку автомата, но прежде чем он успевает выстрелить, мамаша резким движением из-за головы швыряет финку через весь вагон с поразительной меткостью. Нож впивается в руку бандита, а мгновение спустя он уже скрывается под грудой навалившихся на него тел.

Теперь приходит черед самого Берри. Он займется главарем. Когда он стремительно выскочит из кабины машиниста, Тому останется только вытянуть ногу, и главарь, споткнувшись о нее, с грохотом рухнет на пол и выронит от неожиданности пистолет. Он, конечно же, потянется за ним, но старик окажется проворнее и успеет завладеть оружием первым. И вот пистолет уже нацелен в грудь главаря.

— Не стреляйте, — просит Том Берри. — Оставьте его мне.

Главарь медленно поднимается на ноги. Он в ярости. Угрожающе он приближается к Тому. Смерив его спокойным взглядом, в котором сквозит презрение, Том посылает бандита в нокаут коротким и резким ударом правой. Гангстер снова с грохотом падает на пол, конвульсивно вздрагивает и замирает навсегда. А восторженные пассажиры подхватывают Тома Берри на руки и начинают триумфальное шествие по вагону…

…Обессиленный этими воображаемыми подвигами, Берри глубоко вздохнул и подумал: "Как приятно помечтать! Что ж, мужчина остается мужчиной всегда, и нет нужды подставлять лоб под пули, чтобы кому-то доказать это".

Клив Прескотт

"Пелхэм, 123", ответьте мне. Вызываю "Пелхэм, 123", — голос Прескотта дрожал от волнения.

Главарь, как и прежде, говорил абсолютно спокойно.

"Слушаю тебя, лейтенант".

"Деньги прибыли, — сказал Прескотт. — Повторяю: деньги прибыли".

"Очень хорошо, — и после паузы: — Как раз вовремя".

Это тоже было простой констатацией факта. Ни малейшего волнения. Прескотт со злостью вспомнил, как взволнован был инспектор Даниэлс, передавая ему сообщение о прибытии выкупа, и как буквально задрожал от волнения он сам, получив это известие. А главарь оставался совершенно невозмутим. У него, должно быть, в жилах вместо крови холодная вода. Или он псих. Точно, он наверняка псих…

"А если бы мы на какую-то минуту задержались? — спросил Прескотт. — Вы убили бы невинного человека?"

"Да".

"Всего из-за какой-то минуты? Неужели это все, во что вы цените человеческую жизнь?"

"Я сейчас дам тебе инструкции, как доставить нам деньги. Вы должны будете выполнить их в точности. Прием".

"Диктуйте".

"Деньги понесут по туннелю двое полицейских. Один понесет мешок, второй — фонарь. Подтвердите прием".

"Двое полицейских: один несет деньги, второй фонарь. Это должны быть транспортные полицейские или обычные?"

"Не имеет значения. Тот, что понесет фонарь, должен будет все время размахивать им из стороны в сторону. Когда они подойдут к вагону, задняя дверь откроется, мешок с деньгами нужно будет положить на пол вагона. Затем оба полицейских поворачиваются и, не оглядываясь, идут обратно к станции. Подтвердите".

"Принято. Это все?"

"Все. Помните только, что основные инструкции остаются в силе. Любое вмешательство со стороны полицейских, любой неверный ход — погибнет заложник".

"Я помню об этом".

"В вашем распоряжении десять минут, — сказал главарь. — Если за это время деньги не будут нами получены…"

"Да, да, знаю, вы убьете заложника. Это становится однообразным. Но нам нужно больше времени. Они не успеют дойти до вас за десять минут".

"Я могу дать вам только десять минут".

"Дайте хотя бы пятнадцать, — просил Прескотт. — Передвигаться по пути нелегко, а они вдобавок будут нести тяжелый мешок".

"Десять минут, и это мое последнее слово. Когда деньги будут в наших руках, я свяжусь с тобой и дам окончательные инструкции".

"Какие еще окончательные инструкции? Ах да, для вашего бегства! Этот номер у вас не пройдет".

"Сверим часы, лейтенант. На моих три часа четырнадцать минут. Таким образом, ваше время истекает в три двадцать четыре. Конец".

"Конец! — повторил Прескотт. — Хотел бы я, чтобы это был конец для тебя, скотина!"

Патрульный Вентворт

Вентворт вжал акселератор до упора, влетая на Юнион-сквер в три часа пятнадцать минут и тридцать секунд пополудни. Промчавшись по специально расчищенной для него 28-й улице, фургон со своим поредевшим эскортом круто свернул, взвизгнув покрышками, к автостоянке. К машине уже приближался крупной рысью офицер, в котором Вентворт не сразу узнал окружного командира. Одними углами губ Вентворт сказал Риччи:

— Нас встречает высокое начальство. Держу пари, за отличное выполнение этого задания нам с тобой присвоят внеочередные звания прямо здесь, на этом месте.

Тяжело дыша, окружной командир распахнул дверь с той стороны, где сидел Риччи, и крикнул:

— Быстро давай сюда этот проклятый мешок!

Растерявшись, Риччи неуклюже бросил мешок, и тот упал прямо на ноги окружному. Он нагнулся, поднял его и передал двум стоявшим наготове полицейским. Один из них был в голубой каске тактических сил, второй — сержант из транспортной полиции.

— Тащите, — приказал им окружной командир. — У вас есть около восьми с половиной минут. Да перестаньте, черт возьми, тянуться и брать под козырек! Время дорого. Вперед!

Полисмен из тактических сил перебросил мешок за спину и в сопровождении сержанта бросился к входу на станцию. Окружной командир проводил глазами голубую каску и фуражку, пока они не исчезли вниз по ступенькам, а затем круто повернулся к Вентворту и Риччи.

— А вам нечего здесь околачиваться, — сказал он. — Тут без вас полно полицейских. Доложите своему начальнику о выполнении задания и отправляйтесь по своим постам.

Вентворт включил передачу, и фургон медленно выехал из тесноты стоянки.

— Ничего себе — благодарность, — сказал он Риччи. — Даже спасибо не сказал.

— Вот тебя и повысили в звании, — огрызнулся Риччи. — Радуйся, что нас не перевели обратно в стажеры.

Вентворт свернул на Парк-авеню.

— А знаешь, я теперь жалею, что мы с тобой не надули их всех и не удрали с деньгами.

— И мне тоже жаль, — согласился Риччи и потянулся за своим микрофоном.

— Можно в лепешку расшибиться — даже спасибо не скажут. Не знаю, наверное, бежать с деньгами было чересчур рискованно, но если бы мы выудили из мешка пару тысчонок, никто наверняка не хватился бы.

— Похитители обнаружили бы недостачу, предъявили бы претензии, и нам — крышка, — заметил Риччи.

Риччи переговорил затем с начальством. Вентворт дождался, пока он закончит, и сказал:

— Мне действительно жаль, что мы не вытащили из мешка несколько пачек. Конечно, гангстеры устроили бы скандал и обвинили во всем полицию. И знаешь, что самое противное? Им поверили бы, а нам с тобой — нет. Никогда! Так они относятся к своей полиции. Нужно быть преступником, чтобы тебя хоть немного уважали.

Сержант Мисковски

За одиннадцать лет службы в транспортной полиции сержанту Мисковски только однажды приходилось спускаться в туннель. Он преследовал двух пьянчуг, которым взбрело в отуманенные выпивкой головы спрыгнуть на пути. Он помнил, как боялся оступиться и упасть на силовой рельс, когда осторожно трусил по шпалам за двумя шумно удалявшимися фигурами. Все кончилось тем, что он загнал их на следующую станцию, где они и попались прямо в руки поджидавшего их другого полисмена.

Страшновато было и сейчас. В туннеле было почти совершенно темно, только мерцали изумрудным светом сигнальные огни. Он ожидал, что здесь будет очень тихо, но это было не так. Мягко шумел ветер, временами доносились скрипы и скрежет, и Мисковски, как ни силился, не мог разгадать природу этих звуков. Едва они миновали девять пустых вагонов "Пелхэма, 123", Мисковски понял, что туннель просто кишит полицейскими. То здесь, то там он угадывал их притаившиеся фигуры, иногда даже слышал дыхание кого-то невидимого. Все это только усиливало страх, которого, казалось, не ведал полисмен из тактических сил, легко двигавшийся вперед. Мешок на его плече казался невесомым.

В руке Мисковски сжимал фонарь; которым поводил слева направо и обратно, выхватывая из темноты блестящие рельсы, грязно-серые стены, ржавые опоры.

Они двигались достаточно быстро, и Мисковски начал слегка задыхаться, а полисмен, несмотря на тяжелую но-шу, дышал, как безмятежно спящий ребенок.

— А вот и вагон, — сказал он сержанту, и Мисковски увидел далеко впереди легкое бледное свечение. Его тут же прошиб пот.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, что мы идем навстречу дулам автоматов? — спросил он своего товарища.

— Еще бы! — отозвался полисмен и ухмыльнулся.

— Но ведь никакой серьезной опасности нет. Мы всего лишь посыльные, правда?

— Должно быть, так, — равнодушно ответил полисмен и пристроил поудобнее мешок на плече. — А знаешь, я думал, что миллион долларов будет тянуть тяжелее.

Мисковски нервно захихикал.

— Я только что подумал, вдруг нас сейчас ограбят. Представляешь? Выйдет из-за колонны парочка громил…

— Это вовсе не смешно, — сказал полисмен. — Я знаком с одним офицером, которого в самом деле ограбили на прошлой неделе, когда он был не при исполнении. К нему подошли сзади и ударили по голове завернутым в газету железным прутом. Он, понятно, отключился. У него забрали бумажник, кредитную карточку, пистолет. Главное, конечно, пистолет. Это серьезное дело.

— Ну, мы-то в форме. Напасть на полицейского при исполнении не всякий грабитель решится.

— Раньше бы не решился, но времена меняются… Смотри, человек стоит у задней двери вагона. Видишь?

— Господи Иисусе, — забормотал Мисковски. — Надеюсь, он знает, кто мы такие, и не начнет стрелять в нас.

— Пока не начнет.

— Что значит "пока"? — забеспокоился Мисковски.

— Пока он нас не видит, — ответил полисмен, бросив на сержанта лукавый взгляд, и тихо рассмеялся.

Артис Джеймс

Артис Джеймс тосковал. Ему казалось, что он провел в туннеле целую вечность и навеки здесь останется. Он чувствовал, что туннель превратился в его среду. Как средой обитания рыб была вода, так и для него привычным окружением стал подземный океан, темный, сырой, полный смутных звуков.

Он не решался взглянуть назад, не в силах представить себе, что может скрываться там, в тени. Даже видневшийся впереди вагон не казался столь опасным, потому что он хотя бы был известной величиной. Он повернул фуражку козырьком назад и осторожно выглянул одним глазом из-за колонны, словно глядя в длинную вертикальную замочную скважину. И он увидел фигуру человека, вернее — только половину головы и правое плечо. Помаячив секунд десять, силуэт пропал, но потом продолжал появляться через равные промежутки времени, и Артис понял, что это охрана задней наружной двери. Оттуда должен обязательно выглядывать ствол автомата.

Когда фигура появилась во второй раз. Артис заметил, что на фоне слабо освещенного вагона она могла бы стать отличной мишенью. Правда, пистолет на таком расстоянии не слишком надежен, но для хорошего стрелка… Пожалуй, если бы у него было время как следует прицелиться с упором о колонну, он бы не дал промаха.

Он постарался припомнить, что именно приказал ему сержант. Оставаться на месте. Да, оставаться на месте и ничего не предпринимать. А что, если он сможет потом предъявить им труп одного из преступников? Будет ли он наказан за несоблюдение приказа? Победителей не судят, так, кажется? Поэтому, когда массивная фигура снова появилась в поле зрения, Артис Джеймс достал пистолет и положил его вместо упора на кисть левой руки. Он поймал силуэт на мушку, а когда тот пропал, вернул пистолет в кобуру. Но тут же опять вынул его и взял на изготовку. Когда фигура снова возникла у него на прицеле, он нажал на спуск.

Вот. Если бы пистолет был снят с предохранителя, одним преступником на свете стало бы меньше. Силуэт пропал, Артис пощелкал предохранителем несколько раз без особой цели и вложил оружие в кобуру. Однако сразу же понял, что не уверен, поставлен ли сейчас пистолет на предохранитель, достал и проверил. Он стоял на предохранителе. Конечно, он всегда осторожен с такими вещами. Пистолет оставался у него в руке, когда фигура еще раз появилась. Потом она пропала, а Артис нацелил пистолет на дверной проем и на этот раз снял его с предохранителя.

Возникшая снова фигура так точно пришлась на мушку, словно сама просила пули. Артис сделал глубокий выдох и спустил курок. Выстрел грохнул в туннеле подобно взрыву, и он услышал или ему показалось, что услышал, как звякнуло пробитое пулей стекло. Он заметил, как резко пропал силуэт, и догадался, что попал в цель. В ту же секунду туннель наполнился адским треском автоматных очередей. Вспышки света загуляли по стенам туннеля. Он вжался в опору, слыша свист пуль, и был почти уверен, что, если его не достанут свинцом гангстеры, он получит его в спину, когда полицейские ответят на огонь.

Сержант Мисковски

Когда грянули выстрелы, сержант Мисковски завопил: "В нас стреляют!" — и повалился на рельсы, увлекая за собой полисмена с мешком. Застрекотал автомат, и сержант закрыл голову руками. Затем последовала вторая очередь.

Полицейский из тактических сил бросил мешок на шпалы впереди себя.

— Вряд ли это поможет, — прошептал он. — Миллион долларов, а пуля проскочит сквозь него, как камень в открытое окно.

Стрельба прекратилась, но Мисковски выждал не менее минуты, прежде чем решился приподнять голову. Полисмен из-за своего мешка наблюдал за задней дверью вагона.

— Что нам теперь делать? Тебе охота встать во весь рост и идти на этот автомат? — шепнул Мисковски.

— Конечно нет, — ответил полисмен. — Мы не тронемся с места, пока не выясним, что произошло. Боже! Лежать брюхом во всем этом дерьме! Мне никогда не очистить теперь свою форму…

После того как прекратили стрелять, туннель казался вдвое темнее, чем прежде, а его молчание было еще более зловещим. Понятно, что Мисковски, лежа под прикрытием мешка с деньгами, был только рад темноте.

Райдер

Проходя стремительно по вагону, Райдер заметил, что пассажиры подавлены необузданной мощью грохота автоматных очередей. В хвосте вагона стекло двери аварийного выхода оказалось разбито. Уэлком наблюдал за туннелем. Его широко расставленные ноги крепко упирались в пол среди осколков стекла. Ствол автомата выглядывал сквозь пустой оконный проем и ощупывал темноту, как ус зловещего насекомого. Стивер сидел на одном из свободных мест и казался спокойным, но Райдер сразу заметил, что он ранен. На его правом рукаве чуть пониже плеча темнело пятно. Райдер остановился напротив Стивера и вопросительно посмотрел на него сверху вниз.

— Не так плохо, как могло быть, — ответил Стивер на этот немой вопрос. — Ранение, кажется, сквозное.

— Сколько раз стреляли? — спросил Райдер.

— Только один выстрел, а я выпустил десяток пуль, — Стивер похлопал по автомату, лежавшему у него на коленях. — Большого смысла стрелять не было. Я все равно ничего не мог разглядеть. Я просто обезумел от боли. Зато этот, — он кивнул на Уэлкома, — подскочил сразу — и давай палить без толку…

Райдер встал рядом с Джо. Сквозь окно виднелся все такой же мрачный туннель. Ряд колонн скрывался в темноте. Там были люди, но они находились в надежных укрытиях.

Уэлком был явно взволнован. Он часто и тяжело дышал.

— Почему ты оставил свой пост без приказа? — обратился к нему Райдер. — Отправляйся на свое место в центре вагона.

— А пошел ты…

Уэлком резко повернулся, и получилось так, что дуло его автомата коснулось груди Райдера. Он почувствовал, как сталь уперлась на мгновение в его ребро, но продолжал хладнокровно глядеть сквозь прорези маски прямо в лицо Уэлкому.

— Отправляйся на свой пост, — приказал он еще раз.

— Плевать я хотел на твои приказы, — огрызнулся Уэлком, но Райдер понял — то ли по интонации, то ли по бегающему взгляду, — что он подчинится. В следующий момент Уэлком опустил ствол автомата вниз. Столкновение не состоялось. На этот раз.

Слегка толкнув Райдера плечом, Уэлком направился к центру вагона. Райдер дождался, пока он займет свое место, и снова выглянул в туннель. Ни малейшего движения. Он отвернулся от окна и сел рядом со Стивером.

— Ты уверен, что это был одиночный выстрел?

Стивер кивнул.

— Они не отвечали на вашу с Джо стрельбу?

— Только один выстрел и все.

— Сдали нервишки или просто кто-то свалял дурака, — сказал Райдер. — Думаю, что больше проблем не будет. Ты можешь держать автомат?

— Могу. Рука болит, но терпеть можно.

— Конечно, это была просто чья-то глупость, но мы не можем этого так оставить.

— Я уже перестал злиться, — сказал Стивер.

— Дело не в этом. Мы должны сдержать наше слово. Все зависит от того, будут ли они верить, что мы выполним свои обещания.

— Придется пристрелить заложника? — спросил Стивер.

— Да. Ты хочешь выбрать сам?

— Мне все равно, — пожал плечами Стивер. — Для меня все они на одно лицо.

Райдер склонился, чтобы посмотреть на рану. Сквозь разорванную пулей ткань плаща продолжала медленно сочиться кровь.

— Как только с этим будет покончено, я займусь твоим плечом, идет?

— Конечно.

— Тогда я сейчас пришлю тебе заложника. Ты справишься?

— Я в порядке, — ответил Стивер. — Давай его сюда.

Райдер поднялся и направился к середине вагона. Кого выбрать? Может быть, эту алкоголичку? О ней все равно никто в целом мире не пожалеет… Нет. Он не вправе выносить приговор. Следует предоставить все воле слепого и потому справедливого случая.

— Вы, — он ткнул наугад пальцем, — подойдите ко мне, пожалуйста.

— Я?

— Да, да — вы, — подтвердил Райдер.

Денни Дойл

Денни Дойл — машинист злосчастного "Пелхэма, 123" — видел сон наяву. Он вел поезд подземки, но это была очень странная линия. Это была подземка, но вокруг простирался пейзаж: деревья, озера, холмы — и все это залито ослепительным солнцем. Мелькали станционные платформы, на которых стояли люди, однако он не должен был делать остановок. Поездка протекала как нельзя лучше. Впереди все сигналы были зелеными, и ему вообще не приходилось пользоваться тормозом.

Этот приятный сон был развеян первым же выстрелом, а когда затарахтели автоматы, Денни глубоко втянул голову в плечи, словно хотел совсем спрятать ее. Увидев кровавое пятно на плече у крупного мужчины, находившегося у задней двери, он почувствовал приступ дурноты. Он не выносил вида крови, как не выносил никакого насилия, кроме разве что потасовок футболистов по телевидению, а если уж говорить правду, он был смертельным трусом — непростительный грех для ирландца.

Сначала, когда в него ткнули пальцем, он хотел было отказаться вставать со своего места, но побоялся оказать неповиновение. Он встал на нетвердых ногах, чувствуя, что взгляды всех пассажиров устремлены на него. Ноги у него действительно были как ватные, и это навело его на мысль нарочно растянуться на полу, чтобы главарь, увидев, до чего он беспомощен, приказал ему снова сесть. Но он побоялся, что главарь раскусит его симуляцию и рассердится. Поэтому он медленно пошел к середине вагона, все время держась за поручень. Когда поручень кончился, он дотянулся до стойки и встал, держась за нее обеими руками и глядя прямо в серые глаза, смотревшие на него сквозь прорези маски.

— Машинист, у нас есть для вас работа.

Во рту у Денни скопилось столько слюны, что ему пришлось дважды сглотнуть, прежде чем он снова обрел дар речи.

— Умоляю, не трогайте меня.

— Пойдем со мной, — сказал главарь.

Денни вцепился в стойку.

— Я не за себя прошу. У меня жена и пятеро ребятишек. Жена нездорова, все время по больницам…

— Перестань трястись, — сказал главарь, отрывая руку Денни от стойки. — Нам нужно только, чтобы ты подтащил сюда остальные девять вагонов, как только будет включено напряжение.

Подталкивая машиниста в спину, Райдер довел его до задней двери вагона. Здоровяк поднялся, чтобы встретить его. Денни старательно отводил взгляд от кровавого пятна на его рукаве.

— Иди в кабину машиниста второго вагона и жди там приказа из Центральной диспетчерской. Давай, я помогу тебе спуститься.

Денни еще раз посмотрел в глаза главарю. Они были лишены какого-либо выражения, и Денни был уверен, что, если можно было бы видеть его лицо, оно тоже оказалось бы совершенно непроницаемым. Главарь распахнул дверь с разбитым стеклом. Денни отшатнулся от нее.

— А ручки управления? — спросил он. — Как я поведу поезд без них?

— Тебе пришлют полный набор.

— Я не стану пользоваться чужой тормозной рукояткой. Вы должны знать, что у каждого машиниста есть своя…

— Тебе придется пользоваться тем, что есть, — впервые в голосе главаря прозвучало нетерпение. — Пошли!

Денни шагнул ближе к двери, но снова остановился.

— Я не смогу этого сделать. Мне придется пройти мимо трупа диспетчера. Я не вынесу этого…

— Закрой поплотнее глаза, — посоветовал главарь и подтолкнул Денни к выходу.

Непонятно почему Денни пришло воспоминание об одной шутке, которую он отпустил, когда службы в церквах впервые начали вести не по латыни, а на понятном всем английском языке: "Если бы я раньше знал, о чем тут разговор, я бы давно перестал верить в бога". Неужели теперь он будет наказан за это невинное зубоскальство? Боже! Боже милостивый! Денни совсем не то имел в виду. Дай ему выбраться отсюда живым, и ты обретешь в нем самого горячего сторонника, самого пос-пушного раба своего. Никогда больше не позволит он себе таких глупых шуток. Он не будет грешить, никогда не солжет, ни в чем не нарушит твоих заповедей. Он будет всю оставшуюся жизнь полон одной лишь доброты и веры в тебя, господи…

— Прыгай, — услышал он за спиной голос главаря.

Анита Лемойн

На какое-то мгновение раньше, чем главарь поднял свой указательный палец, Анита Лемойн отчетливо поняла, что человек смертен. Она была не в состоянии больше концентрировать все свое внимание на итальянском мальчике. Взгляд ее нервно заметался между толстой мамашей, пестовавшей своих сосунков, и старой алкоголичкой, сопевшей во сне, пожевывающей толстыми слюнявыми губами.

Да, ощущение возможной собственной смерти осенило ее, но не как мысль о самой смерти, а как понимание, что не так уж далек тот день, когда тело ее раздастся вширь, лицо покроют морщины, грудь обвиснет, и это будет концом той глупой суетливой возни, которая была сейчас ее жизнью. Она впервые вышла на улицу в четырнадцать лет. Сейчас дело шло уже к тридцати, и пора было подумать о будущем. Толстая мамаша и эта алкоголичка. Эти две фигуры показали ей два возможных варианта ее будущего, которое уже где-то рядом.

Пьяница умерла еще при жизни, это сразу видно. А что же эта толстушка? Она заперта в стенах тесной и неопрятной квартирки, вечно занята стиркой, глажкой, беготней по магазинам и едва успевает утирать носы своим соплякам. Да, эти две судьбы хуже, чем просто смерть. Может быть, сейчас самое время начать делать кое-какие сбережения, чтобы потом иметь возможность открыть магазинчик или кафешку для девчонок с улицы. Учитывая, как любят сорить деньгами эти проститутки, можно сделать из такого предприятия золотое дно. Как любят транжирить проститутки… Как любит она сама, черт возьми! Множество ненужных тряпок, ежедневная выпивка в баре, счета за электричество. А ее дурацкая привычка давать чересчур щедрые чаевые, где только можно?

Палец главаря гангстеров уперся в машиниста. Вот бедняга!

Сержант Мисковски

— И что же нам теперь делать? — спрашивал Мисковски. — Опять тронуться в путь как ни в чем не бывало?

Он все еще лежал, прижавшись щекой к грязной шпале.

— Будь я проклят, если знаю, — отвечал полисмен. — Одно могу сказать точно: крепко достанется тому идиоту, который сделал первый выстрел. Держу пари.

— Так что же нам делать? — повторил вопрос Мисков-ски.

— Я всего лишь рядовой полисмен, а ты — сержант. Тебе и решать, что делать.

— Во-первых, я не твой командир. А во-вторых, что такое сержант, когда кругом кишит высокое начальство. Без их приказа я с места не двинусь.

Полисмен снова выглянул из-за края мешка с деньгами.

— Там в конце вагона какие-то люди. Двое, нет — трое.

Сержант тоже осторожно поднял голову.

— Они открыли дверь и, по-моему, беседуют… Смотри, один из них спрыгнул на путь.

Мисковски видел, как человек распрямился после прыжка, оглянулся на дверь вагона, потом медленно и неловко пошел.

— Он идет прямо на нас, — зашептал Мисковски. — Приготовь-ка на всякий случай пистолет. Он идет сюда.

Поскольку все внимание сержанта было приковано к идущему, он не видел, как в окне задней двери вагона возник ствол автомата. Снова была вспышка, и фигура человека на путях, качнувшись, рухнула лицом вперед. По туннелю пронеслось эхо выстрелов.

— Господи! — охнул Мисковски. — Это же настоящая война.

Окружной командир

Снайпер из группы специальных операций сообщил о стрельбе в туннеле. Окружной командир был взбешен.

— Ничего не понимаю! — сказал он главному полицейскому комиссару. — У нас все еще оставалось время.

Комиссар заметно побледнел:

— Они становятся непредсказуемы. Я полагал, что они будут хотя бы придерживаться собственных условий.

— В них кто-то стрелял. В этом причина. Это обещанное наказание. Кровожадные чудовища придерживаются своих условий.

— Кто стрелял в них?

— Сомневаюсь, что мы когда-нибудь это узнаем. Снайпер, находящийся в туннеле, сказал, что, судя по звуку, это был пистолетный выстрел.

— Да, они держат слово, — сказал комиссар. — И не знают жалости.

— В этом весь смысл. Убийством заложника они предупреждают нас, чтобы мы строго следовали их инструкциям.

— А что с теми двумя, что несут деньги?

— Снайпер говорит, что они в каких-нибудь пяти метрах от вагона. Залегли, когда началась стрельба, и пока не решаются подняться.

Комиссар кивнул.

— Каковы будут ваши дальнейшие действия?

"Мои дальнейшие действия!" — мрачно подумал окружной, но понял, что был бы раздражен еще больше, если бы комиссар попросту отдал ему приказ.

— Осталось еще шестнадцать заложников. И мы не должны подвергать их опасности.

— Верно, — одобрил комиссар.

Извинившись, окружной командир взялся за радио и вызвал инспектора Дэниэлса в "Пелхэме, 128", попросив его связаться через Центральную диспетчерскую с гангстерами и сообщить им, что деньги скоро снова будут в дороге, но попросить продлить срок из-за непредвиденной задержки.

— Вы слышали все это? — спросил он комиссара, когда закончил переговоры. — Вам приходилось слышать когда-нибудь, чтобы полиция так деликатничала с убийцами?

— Ну-ну, полегче, — сказал комиссар.

— Полегче… Они заказывают музыку, а мы пляшем под их дудку. Мы! Целая армия полицейских с автоматами, гранатометами, слезоточивым газом и компьютерами! Двое мирных граждан уже убиты, а мы все еще…

— Немедленно успокойтесь! — резко приказал комиссар.

Окружной командир взглянул ему в лицо и увидел зеркальное отражение собственного гнева и отчаяния.

— Извините, сэр.

— Ничего. Я надеюсь, у вас будет шанс разделаться с ними позже.

— И я надеюсь, — сказал окружной, — но должен вам признаться, сэр, что после всего того, что произошло сегодня, я уже никогда не буду прежним человеком. И вряд ли смогу быть хорошим полицейским.

— Спокойно, — повторил комиссар.

Артис Джеймс

Человек, который расстрелял машиниста, был, без сомнения, тот самый, в которого метил Артис Джеймс. Правда, в сознании последнего эти два события не сразу логически связались между собой. Как только раздались ответные выстрелы, он опять плотно прижался к колонне и лишь по случайности впервые высунулся, когда машинист тяжело спрыгнул на путь. Из проема задней двери выстрелили, и Артис снова исчез за колонной. К тому времени, когда он решил, что может без особого риска выглянуть, тело машиниста безжизненно лежало на рельсах в двух шагах от другого бездыханного тела, которое прежде было старшим диспетчером Доловицем.

Артис осторожно повернулся и прислонился спиной к опоре. Затем он включил передатчик и, держа микрофон плотно прижатым к губам, вызвал центр связи. Ему пришлось повторить вызов трижды, прежде чем ему ответили.

"Мы не слышим тебя. Говори громче".

По-прежнему шепотом Артис сказал:

"Я не могу орать. Я нахожусь слишком близко к ним. Могут услышать… Это патрульный Артис Джеймс. Я нахожусь в туннеле. Рядом с захваченным вагоном".

"Вот. Так уже лучше. Продолжай".

"Они только что расстреляли человека. Судя по форме — машиниста поезда".

"Боже! Когда это произошло?"

"Минуты через две-три после первого выстрела".

"Какого еще первого выстрела? Ведь был приказ не стрелять! Неужели кто-то нарушил его?"

Артис похолодел от внезапного прозрения. О господи, я не должен был стрелять! Что, если из-за этого был казнен машинист?!

"Почему ты замолчал, Джеймс, — вызывали его по радио. — Ты говоришь, кто-то выстрелил по вагону?"

"Да".

"Кто?! Кто это был?"

"Не знаю. Стреляли откуда-то из-за моей спины. Возможно, попали в цель. Точно сказать не могу. Стреляли сзади из туннеля".

"А что машинист? Он мертв?"

"Лежит без движения. Наверняка не знаю, но он не движется. Что мне делать?"

"Ничего! Ради всего святого, не предпринимай ничего!"

"Понял вас, — ответил Артис Джеймс. — Продолжаю ничего не предпринимать".

Райдер

К тому времени, когда Райдер принес из чемодана, находившегося в кабине машиниста, свою походную аптечку, Стивер уже почти подготовился. Его пиджак и плащ были аккуратно сложены на сиденье. Райдер помог ему освободиться от пояса для денег, и тогда Стивер смог снять рубашку, бережно стащив вниз окровавленный рукав и обнажив мощные бицепсы. Райдер выглянул через разбитое стекло, задней двери. Труп машиниста лежал лицом кверху, чуть ближе к вагону, чем тело диспетчера. Темные пятна на его рубашке указывали, куда попали пули.

Райдер уселся рядом со Стивером, который был теперь обнажен до пояса. Его массивный загорелый торс покрывала обильная темная растительность. Райдер изучил входное отверстие раны, ровную круглую дырочку, из которой сочилась кровь. С той стороны, где пуля вышла, у раны были рваные края, и кровь струилась из нее тремя тонкими ручейками.

— Рана аккуратная, — констатировал Райдер. — Болит?

— Нет, — ответил Стивер, разглядывая, скосив глаза, свою рану. — Я никогда не был особенно чувствительным к боли.

Райдер достал из аптечки пузырек с дезинфицирующим раствором.

— Я обработаю тебе рану вот этим, а потом забинтую. Это все, что можно сейчас сделать.

Когда Райдер закончил, Стивер быстро оделся.

— Скоро должна начать ныть, — предупредил его Райдер.

— Плевать, я не буду обращать внимания.

Райдер захватил с собой аптечку и отправился обратно в кабину. По дороге он успел заметить, что игры между Уэлкомом и темноволосой пышкой продолжаются. Он недобро взглянул на них, но не остановился.

— Что с машинистом? — спросил его Лонгмэн.

— Мертв, — коротко бросил Райдер и вошел в кабину, заперев за собой дверь. По радио его уже, видимо, давно и настойчиво вызывали. Он наступил на ножную педаль, включавшую микрофон.

"Пелхэм, 123" слушает Центральную диспетчерскую. Прием".

"Говорит Прескотт. Скажи мне, гад, за что ты убил машиниста?"

"В одного из моих людей стреляли. По-моему, я вас предупреждал, как мы будем наказывать за это?"

"Стрелявший нарушил наш приказ. Это была ошибка. Если бы вы сначала связались со мной, не пришлось бы убивать…"

"Где деньги?"

"В тридцати метрах от тебя на рельсах, сволочь ты бесчувственная!"

"Даю вам три минуты на доставку. Условия прежние. Прием".

"Ух, гадина! Попался бы ты мне! Я бы тебя…"

"У вас ровно три минуты, — повторил Райдер. — Конец".

Сержант Мисковски

— Эй вы, двое! — донесся тихий окрик из темноты.

— Чего тебе? — хрипло спросил сержант Мисковски, который все так же лежал между рельсами с пистолетом в руке.

— Я тут, за колонной. Вы меня все равно не увидите. У меня для вас приказ окружного командира. Возобновите доставку денег в соответствии с ранее полученными инструкциями.

— А они знают, что мы идем? Мне неохота лезть под пули.

— Они уже приготовили оркестр для встречи. Еще бы! Вы ведь тащите им миллион чистоганом.

Полисмен из тактических сил поднялся и взвалил мешок на плечо.

— Пошли дальше, сержант, — сказал он.

— Приказ: доставить деньги и как можно быстрее, — добавил голос из-за колонны.

Мисковски медленно поднялся на ноги.

— Как бы я хотел оказаться сейчас где-нибудь подальше отсюда!

— Желаю удачи, — сказал напоследок голос.

Мисковски включил лампу и поспешил вслед удалявшемуся полисмену.

Город. Уличная сцена

Обрубок человеческого тела, взгроможденный на тележку, покрытую куском потертого восточного ковра, катился сквозь толпу зевак. Ноги этого существа были отхвачены по самые бедра, и оно неуклюже расположилось на тележке: широкоплечее, длинноволосое, с грубым морщинистым лицом. Оно катилось вдоль тротуара, легко отталкиваясь от асфальта. Человек хранил молчание. На груди у него была прикреплена простая алюминиевая кружка. Полисмены несколько растерянно провожали его глазами. В кружку сыпался град мелочи.

— Боже мой, надо же, какое несчастье! — сказал своему соседу высокий мужчина, судя по выговору — житель Среднего Запада, роясь в карманах в поисках монеты.

Сосед окинул его ироничным, почти сожалеющим взглядом:

— Обычный симулянт.

— Симулянт?! Но ведь это невозможно подделать!

— Вы не здешний, я угадал? Если бы вы знали этот город, как я его знаю… Не могу в точности сказать, как именно он это делает, но это симуляция, уверяю вас. Так что, дружище, приберегите свои деньги для другого случая…

Том Берри

Том видел, как главарь распахнул заднюю дверь вагона, а сам уселся рядом со здоровяком. Стволы их автоматов были направлены в дверной проем. Заметив на рельсах отблески света. Том Берри сразу же понял, что это означает. Город платит. Миллион долларов! Деньги на бочку! Он лениво размышлял, почему гангстеры остановились именно на этой сумме. Может быть, ограниченность кругозора не позволила им замахнуться на что-то большее, чем это магическое для каждого обывателя число? Или, как предположил пожилой джентльмен, у них действительно хватило цинизма оценить жизнь каждого заложника примерно в шестьдесят тысяч?

Свет приближался медленно и торжественно. Том подумал, что так двигался бы и он сам, если бы ему пришлось идти грудью на два автомата. Теперь он мог уже разглядеть две фигуры, вернее два смутных силуэта в бьющем в глаза, колеблющемся свете фонаря. Он не видел пока, полицейские ли это. Впрочем, кто еще это мог быть? Уж, наверное, не банковские чиновники! Нетрудно вообразить, какие мысли владеют этими двумя несчастными. Интересно, что сказал бы обо всем этом покойный дядюшка?

А действительно, что сказал бы дядюшка Эл о двух полицейских, которые покорно тащат миллион долларов банде гангстеров (или "мошенников", потому что на языке дядюшки все правонарушители назывались "мошенниками")? Начать с того, что дядюшка просто не поверил бы, что такое возможно. Он и его начальство в "старые добрые времена" решали такие проблемы с помощью ураганной стрельбы. Пятьдесят, а то и сто полицейских атаковали бы вагон и в конце концов прикончили бы злодеев. Правда, при этом погиб бы добрый десяток стражей порядка и почти все заложники. Конечно, во времена дядюшки Эла людям тоже приходилось порой платить выкуп, но полицейские этого никогда не делали. Полицейские должны были "мошенников" ловить, а не платить им.

Во времена дядюшки Эла все было по-другому. Полиция тоже не пользовалась любовью, но ее хотя бы побаивались. Попробовал бы кто назвать патрульного "фараоном" или свиньей! Немедленный арест, темный подвал и десяток садистов в полицейских мундирах живо выколотили бы охоту оскорблять представителя власти. А во времена отца дядюшки Эла полицейская служба была и того проще. Все проблемы решал толстобрюхий ирландец в форме, да и проблем-то у него всего и было, что какие-нибудь детские шалости. Однако ко времени, когда третье поколение семьи Берри пошло служить в полицию, все переменилось. Полицейских теперь на каждом шагу безнаказанно обзывали свиньями.

А Диди? Он мог вообразить, в какой ужас привел бы Диди дядюшка Эл, не говоря уже о его толстом и продажном папаше. А с другой стороны, ее, возможно, порадовала бы сцена, которую он наблюдал сейчас: двое полицейских выполняют роль мальчиков на побегушках у бандитов.

Два лица возникли в дверном проеме. Одно покрывала голубая каска тактических сил, на фуражке второго тускло мерцала кокарда транспортной полиции. Один из них посветил фонарем внутрь вагона, второй разворотом плеча бросил на пол мешок, который приземлился с глухим стуком. Кипа рулонов туалетной бумаги произвела бы, наверное, похожий звук. Оба посыльных с напряженными красными лицами круто развернулись и скрылись в темноте.

Лонгмэн

Лонгмэн жадно смотрел, как деньги рассыпались по полу, когда Райдер развязал узел и перевернул мешок: десятки зеленых пачек, аккуратно перетянутых резиновыми лентами. Миллион долларов, мечта каждого американца, валялся теперь на давно не мытом, заплеванном полу вагона подземки. Стивер снова снял плащ и пиджак, и Райдер проверил крепления его пояса для денег. Четыре таких пояса стоили хороших денег. Они были устроены по принципу спасательных жилетов: одевались через голову и закреплялись завязками по бокам. В каждом из них было сорок карманов, равномерно распределенных рядами спереди и сзади.

Стивер стоял, как манекен, опустив руки по швам, пока Райдер рассовывал деньги по карманам его пояса. Когда с ним было закончено, он перешел в центр вагона и поменялся местами с Джо Уэлкомом. Джо непрерывно что-то говорил, а Райдер молча и сноровисто впихивал пачки в карманы. Сердце Лонгмэна подпрыгнуло, когда через весь вагон Райдер сделал знак, чтобы он подошел.

Его переполнила радость. Однако Райдер первым делом попросил заполнить его собственный пояс, и Лонгмэн почувствовал обиду В самом деле, чья вообще была идея, если не его? Почему же он должен быть последним? Но стоило ему прикоснуться к деньгам, как обида бесследно пропала. Ведь пачки, которые он вкладывал сейчас в карманы Райдера, стоили по десять, а то и по двадцать тысяч каждая.

— Сколько денег! — прошептал он. — Просто не верится…

Райдер по-прежнему хранил молчание и лишь поворачивался, чтобы Лонгмэну было удобнее заполнять задние карманы.

— Скорей бы все это кончилось, — сказал Лонгмэн. — Я имею в виду все остальное…

— Все остальное будет очень просто, — перебил его Райдер ледяным тоном.

— Ничего себе — просто, — твердил Лонгмэн. — Это риск. Один промах и…

— Снимай плащ, — коротко распорядился Райдер.

Наконец деньги были уложены, и все они вернулись по местам. Лонгмэн шел к началу вагона с ощущением, что на него давит тяжкий груз, хотя он отлично сознавал, что несколько десятков пачек в его поясе едва ли весят больше двух килограммов. Его позабавило, что некоторые из пассажиров смотрели на него с завистью, сожалея, видимо, что у них не хватило смелости решиться на что-то подобное. Только деньги, голый чистоган у всех на уме в наши дни, подумал он. Под маской он широко улыбнулся. Однако когда Райдер снова удалился в кабину машиниста, довольное выражение пропало с лица Лонгмэна. Им еще предстояло благополучно убраться отсюда, и именно это было самой опасной частью всей операции.

С приступом тошнотворного страха он вдруг понял, что у них ничего не выйдет.

Райдер

"Пелхэм, 123" вызывает Прескотта в Центральной диспетчерской", — сказал Райдер в микрофон.

"Прескотт слушает".

"Готовь карандаш".

"Я готов. Как деньги? Все в порядке — и количество и цвет?"

"Прежде чем я дам дальнейшие инструкции, должен напомнить, что их следует соблюсти до последней буквы. Жизнь заложников все еще в опасности. Я хочу, чтобы вы об этом помнили. Подтвердите прием".

"Скотина!"

"Если ты меня понял, отвечай просто "да".

"Да, скотина!"

"Я продиктую пять нижеследующих пунктов. Запиши каждый из них и подтверди, как понял, без лишних комментариев. Первое: по окончании нашего с тобой разговора вы восстановите напряжение на всем отключенном участке. Прием".

"Понял".

"Второе. По восстановлении напряжения вы очистите от других составов путь, на котором находится наш вагон, до станции "Саут Ферри" включительно. Стрелки должны находиться в нужном положении, все сигналы светофоров — зеленые. Я настаиваю на последнем. Все светофоры должны быть открыты. Вы не должны пытаться остановить нас. Повтори".

"Путь свободен до "Саут Ферри". Все светофоры открыты".

"Первый же красный сигнал — и мы убиваем заложника. Любая попытка задержать нас — и мы убиваем одного из пассажиров. Теперь третье: все поезда, как местные, так и экспрессы, следующие за нами, должны стоять на месте и ни один поезд не должен двигаться навстречу нам от "Саут Ферри". Прием".

"Поезда, которые идут за вами, все равно не смогут к вам приблизиться. Они будут автоматически отключены, если проследуют мимо красного сигнала".

"Не имеет значения. Они должны стоять. Подтверди".

"О'кей, записано".

"Пункт четвертый. Ты свяжешься со мной, как только путь до "Саут Ферри" будет чист. И наконец, пятое: все полицейские должны быть выведены из туннеля. Если это не будет выполнено, мы убиваем заложника. На всем маршруте до "Саут Ферри" полиции не должно быть".

"Понял. Можно вопрос?"

"По поводу инструкций?"

"По поводу тебя самого. Ты хотя бы сознаешь, что ты сумасшедший?"

Райдер посмотрел в стекло кабины вдоль уходящих во тьму рельсов.

"Это к делу не относится, — ответил он после небольшой паузы. — Я буду отвечать только на вопросы, имеющие прямое отношение к инструкциям. Такие вопросы есть?"

"Нет".

"Тогда даю вам десять минут. Когда все будет сделано, свяжись со мной. Прием".

"Дайте нам больше времени".

"Нет, — отрезал Райдер. — Конец".

Клив Прескотт

Прескотт почувствовал облегчение, когда командование Полицейского управления Нью-Йорка согласилось выполнить инструкции похитителей поезда. Хотя, конечно, выбора у них не было, но он знал полицейских, поскольку сам был одним из них и понимал, что иногда решения принимаются под воздействием секундных эмоций, случайных импульсов. В конце концов, полицейские тоже всего лишь люди. Своего рода.

Он вскочил с места и быстро пересек зал. На другом его конце Фрэнк Коррелл, сидя за столом одного из своих диспетчеров, вел переговоры по радио. Вообще говоря, в зале было очень тихо. На других участках подземки все было спокойно.

Прескотт похлопал Коррелла по плечу. Не оборачиваясь, тот продолжал говорить в микрофон. Прескотту пришлось сильно сжать плечо, на котором лежала его рука, чтобы начальник управления движением развернулся в кресле к нему.

— Ни слова лишнего! — сказал ему Прескотт. — Слушай меня. Нами получены новые инструкции…

— Плевать я хотел на всякие инструкции, — сказал Коррелл и, стряхнув руку Прескотта со своего плеча, снова повернулся к микрофону.

Не в силах более сдерживаться, Прескотт отбросил полу своего кожаного пиджака и достал револьвер. В одно мгновение дуло уже смотрело прямо в лицо Корреллу.

Окружной командир

Окружной командир отдал приказ выполнить инструкции гангстеров, но одновременно принял свои меры: добрая дюжина детективов в штатском смешалась с толпой на станции "Саут Ферри", огромный полицейский контингент находился в состоянии готовности на поверхности. Затем, все еще чувствуя, что ничего не понимает, он решил посоветоваться с начальником транспортной полиции Костелло.

— Ты понимаешь, что у них на уме?

— Возможно, они хотят воспользоваться шестнадцатью оставшимися заложниками как прикрытием. Неужели подобные шутки возможны? — он покачал головой. — Нет, ей-богу, не знаю. Я сам никогда не выбрал бы туннель подземки для совершения преступления.

— Но они-то выбрали, — заметил окружной, — а это значит, что у них есть какой-то продуманный план ухода. Они потребовали, чтобы мы включили напряжение и очистили путь. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Очевидно, они собираются привести свой вагон в движение.

— А почему именно до "Саут Ферри"?

Начальник транспортной полиции помотал головой:

— Будь я проклят, если понимаю. Может, все дело в реке? Лодка или гидросамолет?

— "Саут Ферри" следует сразу за станцией "Боулинг грин". А что у нас после "Саут Ферри"?

— Путь делает поворот на сто восемьдесят градусов и возвращается на "Боулинг грин". Не вижу, чем это им может помочь. К тому же, в конце поворота стоит поезд. Они попросту будут блокированы.

Окружной командир повернулся к главному полицейскому комиссару, который стоял с озабоченным видом, но участия в беседе не принимал. Он дает мне свободу рук, подумал окружной, демонстрирует свою веру в подчиненных. Конечно, ведь славы все это никому не принесет.

— Мы могли бы последовать за ними в другом поезде, — сказал начальник транспортной полиции. — Я знаю, мы обещали не делать этого, но…

— Но разве наш поезд не будет автоматически остановлен с помощью реле, если он последует сразу же вслед за тем вагоном?

— На путях для местных поездов так бы и случилось, но на линиях для экспрессов действует другая система автоблокировки. Может быть, преступникам это неизвестно?

— Думаю, что известно, — ответил окружной командир. — Они слишком хорошо осведомлены о том, как действует подземка, чтобы не учитывать этого. Может быть, мы и рискнули бы следовать за ними по путям для экспрессов, но, если они об этом узнают, погибнет заложник.

— Кроме того, у нас есть возможность следить за их перемещениями по контрольному демонстрационному табло в диспетчерской "Гранд Сентрал" до станции "Бруклин бридж". Затем контроль за движением поездов принимает диспетчерская "Невинз-стрит".

— По этому табло можно точна определить их местонахождение? А момент, когда они начнут двигаться?

— Да, мы будем знать, где они, в любой момент. К тому же, транспортные полицейские будут дежурить на каждой платформе.

— О'кей, — согласился окружной, — давайте распорядимся вести постоянное наблюдение из диспетчерской и следовать за ними в поезде по пути для экспрессов. Возможно ли полное отключение освещения в поезде?

— Да.

— Хорошо. В экспрессе будет следовать инспектор Даниэлс со своей группой. На поверхности по всему маршруту пойдут полицейские машины. Однако я предвижу проблемы со связью. Из диспетчерской нужно будет передавать информацию нам, в Центральную, всем патрульным машинам. Дьявол! Нам придется послать двух людей в диспетчерскую "Гранд Сентрал", чтобы один по телефону информировал меня, а второй — Центральную. Тогда диспетчер будет освобожден для того, чтобы держать связь с патрульными машинами напрямую. В этой операции должны участвовать все наши машины и все полицейские до последнего человека. Блокировать все станции, все двери, все аварийные выходы. Кстати, сколько всего аварийных выходов?

— По два на каждой станции.

— Я хотел бы добавить только одно, — неожиданно вмешался комиссар. — Нужно действовать с предельной осторожностью. Помните о заложниках. Ни один из них не должен пострадать.

— О да, конечно, — ответил окружной командир. Его внезапно пробрал холод. На стоянку опустилась тень. Толпа словно окоченела. Среди нее синими сосульками торчали шлемы тактических полицейских сил. И он вспомнил слова, сказанные им комиссару некоторое время назад. После всего этого он уже не будет прежним человеком. Да, это правда. Что-то важное умерло в нем в этот безумный день.

Том Берри

Внезапно включившийся полный свет застал пассажиров врасплох, и они испуганно заморгали, не зная, что думать. Яркое неоновое освещение сделало заметным то, что прятал полумрак: напряженные лица, подрагивающие губы, углубившиеся морщины, затуманенные страхом глаза. Том Берри заметил, например, что брюнетка гораздо старше, чем казалась еще минуту назад. Фигуры бандитов выглядели массивнее и более угрожающе. Впрочем, они и стали массивнее, вспомнил Том. На четверть миллиона долларов каждый.

Дверь кабины открылась, и в вагоне появился главарь. Это вызвало среди пассажиров глухой ропот, а старик, который взял на себя роль полномочного представителя заложников, сказал:

— Ну, вот и наш общий друг. Сейчас мы узнаем, что будет дальше.

— Прошу внимания! — главарь сделал паузу, настолько точно рассчитанную, что Том Берри невольно подумал: он профессионал, привыкший командовать людьми.

— Хочу сообщить вам, — продолжал главарь, — что через пять минут вагон придет в движение. Всем оставаться на своих местах и выполнять наши распоряжения.

Повелительное наклонение, в котором изъяснялся этот человек, о чем-то смутно напомнило Берри. Ну конечно! Армия! Там это стандарт: "Всем построиться на плацу в 8.00… Всем встать!.. Штыки примкнуть!.." Вот мы и отгадали маленькую загадку. У главаря за плечами служба в армии и скорее всего не рядовым.

Ну и что дальше?

— Мы предполагаем вскоре освободить вас всех. А пока вы останетесь заложниками. Прошу помнить об этом и вести себя соответственно.

— Раз уж мы все равно поедем, — сказал пожилой джентльмен, — не будете ли вы любезны высадить меня на "Фултон-стрит"?

Не обратив на эти слова ни малейшего внимания, главарь снова ушел в кабину машиниста. Большинство пассажиров осуждающе смотрели на старика, возмущенные его легкомыслием. В ответ старик глуповато улыбался.

Вот так, подумал Том. Приключение подходит к концу. Уже скоро пассажиры будут с облегчением вдыхать задымленный городской воздух и засыпать полицию противоречивыми и малодостоверными показаниями. Все, за исключением патрульного Берри, который даст четкое изложение событий и не будет ничего скрывать, пусть это грозит ему презрением коллег. Вскоре его с позором уволят в отставку. Что он будет делать тогда? Женится на Диди и будет вести жизнь домашнего революционера, скандируя хором с женой антивоенные лозунги перед телевизором?

Младший из двух мальчиков начал всхлипывать. Мать старалась успокоить его:

— Ну-ну, Брандон, не надо плакать.

Парень громко запищал, что устал и хочет домой.

— Тише, я сказала! — в шепоте матери явственно прозвучала злость. — Ты слышал, что сказал дядя? Тише!

И шлепнула сына по попке.

Диспетчерская "Гранд Сентрал"

Поезда, стоявшие к югу от "Пелхэма, 123'', пришли в движение, что вызвало среди диспетчеров оживленные возгласы. Марино с усмешкой бросил взгляд за спину, зная, как не любит шума в диспетчерской Каз Доловиц. Но, конечно, Доловица больше здесь нет. Доловиц мертв, а это значит, что он, Марино, стал старшим. Что ж, он тоже шума не терпит.

— На полтона ниже, пожалуйста, — сказал он, используя, сам того не сознавая, любимое выражение Каза. — Тишина в диспетчерской!

Марино держал телефонную трубку, которая соединяла его с центром связи штаб-квартиры городской полиции. Рядом с ним сидела с непроницаемым выражением на темнокожем лице миссис Дженкинс, которая находилась на постоянной связи с группой оперативных дежурных транспортной полиции.

— Пока ничего, — сказал Марино в трубку. — Они только что начали освобождать путь в направлении "Саут Ферри".

— Понял, — отозвался дежурный.

Марино сделал знак миссис Дженкинс.

— Скажите им, что пока все по-прежнему. "Пелхэм, 123" стоит на месте.

— Пока ничего, — сказала миссис Дженкинс в свою трубку.

— Я прошу всех замолчать, — снова обратился Марино к коллегам.

— Сейчас вся операция в наших руках. Мне нужна тишина.

Взгляд Марино был прикован к табло, на котором красной точкой было отмечено расположение "Пелхэма, 123".

— Полная тишина в диспетчерской! — еще раз повторил Марино. — Так, словно Каз Доловиц по-прежнему с нами.

Инспектор Даниэлс

Инспектор Даниэлс повел отобранную им группу из тридцати человек по путям к поезду "Вудлоун, 141", остановившемуся примерно в ста пятидесяти метрах к северу от станции "28-я улица" на ветке для экспрессов. Его отряд состоял из двадцати молодчиков из группы специальных операций и десяти голубых касок тактических полицейских сил. Заметив их приближение, машинист высунулся из окна.

— Открой дверь, — сказал ему инспектор, — мы поднимемся в вагон.

— Не имею права, — ответил машинист, покачав головой. — Без приказа я не имею права впускать посторонних, находясь в туннеле.

— Ты что, не видишь, кто с тобой разговаривает?

Машинист сдался быстро. Через несколько секунд он появился у передней аварийной двери с ключом в руках. Дверь распахнулась.

— Понятное дело, раз вы полицейские…

— То-то, помоги мне подняться, — протянул ему руку Даниэлс.

Он вскарабкался в вагон. Некоторые из пассажиров двинулись ему навстречу, но он предостерегающе поднял руку.

— Спокойно, друзья. Вам придется перейти в другой вагон.

И он скомандовал четырем полицейским, уже стоявшим рядом с ним:

— Очистить помещение!

Среди возгласов возмущения Даниэлс отчетливо расслышал один особенно громкий голос:

— А вы знаете, сколько мы уже торчим в этом поезде? Больше часа! Лично я подам в суд на городские власти. Потребую возмещения ущерба. И уж будьте уверены, я это дело выиграю.

Патрульные из тактических сил обладали большим опытом разгона толпы. Они двинулись вперед, и пассажиры подались под их напором. Даниэлс поторопил остальных полицейских из своей группы, и, когда все были в вагоне, он взял за руку машиниста.

— Сейчас мы поедем, — сказал он ему, — но сначала я хочу, чтобы ты отцепил от состава головной вагон и полностью отключил освещение.

— Не могу. Мне запрещено делать что-либо подобное.

Инспектор сжал его руку сильнее.

— Повторяю, — сказал он. — Ты выключишь все освещение, наружные фары и свет в вагоне в том числе, и отцепишь этот вагон от поезда.

Возможно, машинист спорил бы дальше, но хватка инспектора становилась все крепче, и он вынужден был уступить. Подгоняемый сзади пристальным взглядом инспектора, он вошел в свою кабину и взял все необходимые инструменты. Даниэлс выделил одного из своих людей в помощь машинисту, и они поспешили туда, где патрульные все еще выпроваживали в соседний вагон последних пассажиров, загоняя их в дверь, как тигров в клетку. По приказу инспектора остальные полицейские расселись, бряцая снаряжением, по освободившимся местам.

Даниэлс вошел в кабину машиниста. Сквозь лобовое стекло туннель выглядел все таким же мрачным. Частокол колонн казался темным и сырым лесом, в котором росли деревья без коры и крон.

Райдер

Райдер открыл дверь кабины и сделал знак Лонгмэну, чтобы он вошел. Отступив назад, он пропустил Лонгмэна к пульту управления.

— Давай, вперед, — сказал Райдер.

Лонгмэн двинул ручку контроллера, и вагон тронулся.

— Просто жуть берет, — сказал он нервно, не оборачиваясь к Райдеру и не отрывая взора от лежащего перед ним пути и сигналов светофоров, которые, насколько хватало глаз, были зелеными. — Как представишь себе, что повсюду прячутся полицейские…

— Беспокоиться не о чем, — постарался успокоить его Райдер, — они не посмеют ничего сделать.

Он имел в виду, конечно же, что беспокоиться не о чем, пока противная сторона принимает условия боевых действий, установленные им. Но на Лонгмэна и это произвело самое отрадное впечатление. Его руки твердо лежали теперь на рукоятках управления. Это то, что он действительно может, подумал Райдер. Это его сила. Все остальное — его слабость.

— Ты точно знаешь, где надо остановиться? — спросил Райдер.

— До сантиметра, — ответил Лонгмэн.

Диспетчерская "Гранд Сентрал"

Маленькая точка, отмечавшая расположение "Пелхэма, 123", начала мерцать, и Марино издал хриплый крик в телефонную трубку.

— Что случилось? — спросил его дежурный полицейский.

— Он тронулся с места! — при этом Марино сделал взволнованный жест в сторону миссис Дженкинс, но она и без того уже говорила что-то по телефону, связывавшему ее с штаб-квартирой транспортной полиции. И в отличие от Марино ее голос звучал совершенно ровно:

— "Пелхэм, 123" начал движение в южном направлении.

— Хорошо, — сказал оперативный дежурный. — Продолжай докладывать, только перестань кричать.

— Он продолжает движение, — докладывал Марино. — Очень медленно, но двигается без остановки.

— Держи меня постоянно в курсе, — сказал полицейский, — но спокойно, очень спокойно. Договорились?

Управление полиции

Из Управления полиции Нью-Йорка лейтенант доложил по радио окружному командиру:

— Сэр, поезд движется. Патрульные машины следуют за ним по поверхности в соответствии с планом.

— Что-то слишком рано, — удивился командир, — они ведь должны были дождаться, пока мы освободим им путь до "Саут Ферри". Что происходит?

— Не понял вас, сэр…

— Продолжайте наблюдение, — приказал ему вместо ответа командир и прервал связь.

— Он все еще движется? — спросил лейтенант по телефону диспетчера на "Гранд Сентрал".

— Все еще движется.

Центр связи

В зале оперативных дежурных транспортной полиции начальник смены лейтенант Гарбер выслушал, плотно прижав трубку к уху, сообщение миссис Дженкинс.

— Подождите минуточку, — сказал он ей и повернулся к одному из своих подчиненных. — Поезд тронулся с места. Всем быть наготове. Оповестить наши патрульные машины. Нью-йоркская полиция следует за ними, но и мы не отстанем. Срочно передайте сообщение всем нашим людям на станции "23-я улица".

Он посмотрел на часы.

— Черт! Они что-то слишком торопятся. Интересно, что они задумали?

Работа в зале оперативных дежурных кипела. Лейтенант Гарбер оглядел помещение с мрачной удовлетворенностью. Боже, подумал он, сделай так, чтобы мы их взяли. Я имею в виду мы, а не городская полиция.

Центральная диспетчерская

В Центральной диспетчерской произошел легкий переполох, когда один из диспетчеров как бы между прочим заметил, по он, кажется, знает, как бандиты собираются бежать.

— Они хотят воспользоваться старым туннелем Бича.

Это заявление немедленно привлекло внимание всех его коллег. Ради тех из них, кто понятия не имел, что такое "старый туннель Бича", он перекатил сигару в другой уголок рта, чтобы было удобнее говорить, и сообщил следующее.

В 1867 году некий Альфред Бич арендовал подвал здания на углу Бродвея и Мюррей-стрит и приступил к строительству первой нью-йоркской подземки. Туннель был чуть более ста метров в длину. Владелец установил на рельсы единственный вагончик, приводимый в движение сжатым воздухом, и объявил, что за скромную плату любой желающий может совершить подземную прогулку. Однако публика интереса к новинке не проявила, и проект заглох.

— Местная линия как раз проходит вблизи старого туннеля, — продолжал развивать свою мысль диспетчер. — Эти парни заберутся в него и спрячутся…

В этот момент в разговор вмешался пожилой диспетчер, который занимал соседний стол и внимательно слушал все это.

— Но ведь этого туннеля давно не существует. Его ликвидировали еще в то время, когда началось строительство первой настоящей подземки в 1900 году. Ты что, парень, не знаешь об этом?

— А я разве что говорю? Это была всего лишь идея. Так, предположение…

— Давайте-ка лучше примемся за работу, — подытожил пожилой диспетчер.

Райдер

— Давай немного прибавим скорость, — предложил Лонгмэн.

— Не надо, — сказал Райдер. — Держи, как есть.

— Мы уже миновали место, где прятались полицейские?

— Вполне возможно, — ответил Райдер, следя, как рука Лонгмэна поглаживает блестящую ручку контроллера. — Держи прежнюю скорость.

"Вызываю "Пелхэм, 123". Я — лейтенант Прескотт. Вызываю "Пелхэм, 123".

Райдер увидел впереди широкую полосу света. Это, должно быть, станция "23-я улица". Он взялся за микрофон.

"Слушаю тебя, Прескотт".

"Почему вы тронулись с места? Пути еще не очищены, как вы просили, до станции "Саут Ферри". У нас остается еще пять минут. Почему начали движение?"

"Небольшое изменение плана. Мы решили побыстрее убраться от всех этих "фараонов", которых вы спрятали там, сзади, в туннеле".

"Это вздор, — возмутился Прескотт. — Там не было наших людей. Послушайте, еще немного и вы неизбежно наткнетесь на красный светофор. Я не хочу, чтобы вы обвинили в этом нас".

"Мы скоро остановимся и подождем, пока вы освободите линию. Пять минут по-прежнему в вашем распоряжении".

"Как пассажиры?"

"С ними все будет в порядке. Только без фокусов, и с ними ничего не случится".

"Вообще-то говоря, фокусы выкидываете вы сами. Тронувшись с места, вы нарушили наш уговор".

"Примите мои извинения. В остальном инструкции остаются прежними. Свяжись со мной, как только путь будет свободен. Конец".

Когда Райдер закончил разговор, Лонгмэн спросил:

— Неужели они что-то пронюхали? Почему он задавал тебе все эти вопросы?

— Вопросы были как раз самые естественные. Думаю, нам удалось сбить их с толку.

— Боже! Ты только посмотри на этих идиотов! Как они свешиваются через край платформы! Когда я был машинистом, мне часто снились кошмары, что один из таких вот придурков падает мне прямо под колеса.

Вагон въехал на станцию, и до них донеслись крики толпы на платформе. В воздухе мелькали сжатые кулаки. По меньшей мере десяток разгневанных граждан пробовали плюнуть в стекло кабины. Среди пестрого скопища Райдер заметил несколько синих полицейских мундиров.

Окружной командир

Лимузин комиссара рванул через бордюр тротуара и помчался по Парк-авеню. На заднем сиденье вместе с комиссаром сидел окружной командир. Уже в районе 24-й улицы их автомобилю пришлось снизить скорость. Регулировщик на перекрестке молотил руками, как ветряная мельница, стараясь освободить начальству дорогу.

— Пожалуй, подземкой мы добрались бы скорее, — заметил комиссар.

Окружной командир посмотрел на него с неприкрытым удивлением. За все годы их знакомства это был первый случай, чтобы главный комиссар полиции отпустил нечто, похожее на шутку.

Водитель включил сирену, и это помогло ему вырваться из затора. Регулировщик взял под козырек, провожая лимузин глазами.

Окружной командир включил радио и спросил в микрофон:

— Они все еще движутся?

— Да, сэр, хотя и очень медленно.

— Где они сейчас?

— В районе 23-й улицы.

— Благодарю вас.

Комиссар через плечо смотрел в заднее стекло.

— Нас преследуют. Это передвижная телегруппа, и за ней, возможно, еще одна.

— Дьявол! — сквозь зубы сказал окружной командир. — Мне надо было отдать приказ, чтобы их задержали. Они у меня уже вот где сидят.

И он точно указал то место, где сидели у него проклятые телевизионщики.

— Что поделаешь, — свобода печати. Нельзя допускать, чтобы они на нас озлобились. Когда это дело будет кончено, нам понадобятся все наши друзья, чтобы расхлебать его последствия.

Радио начало потрескивать и доложило:

— Они въехали на станцию "23-я улица". Скорость всего около десяти километров в час.

— Опять пробка впереди, — сказал комиссар.

Голос по радио между тем продолжал:

— Они не останавливаются. Сейчас снова скроются в туннеле.

— Ну-ка, включай свою сирену, — приказал окружной командир водителю.

Инспектор Даниэлс

В кабине затемненного головного вагона поезда "Вудлоун, 141" инспектор Даниэлс нетерпеливо дожидался, пока машинист установит на свои места рукоятки управления.

Когда все было готово, он спросил:

— Теперь-то ты понимаешь, что от тебя требуется?

— Следовать по пятам за тем поездом, верно?

— Тогда поехали, — приказал Даниэлс. — Не злоупотребляй скоростью. Мы не должны чересчур приближаться к ним.

Машинист двинул вперед ручку контроллера, и вагон резко тронулся.

— Чуть-чуть прибавь хода, — руководил машинистом инспектор, — но только самую малость. Я не хочу, чтобы они заметили и услышали нас.

— Увидеть — это одно, — рассуждал машинист, — а услышать — совсем другое. Бесшумных поездов пока не придумали.

Они проплыли мимо платформы "28-я улица", которая была пуста, за исключением горстки патрульных полицейских. Когда вдали стали различимы огни станции "23-я улица", инспектор сказал:

— Притормози-ка слегка. Легче, легче. Смотри в оба, чтобы вовремя заметить тот вагон. Еще легче. Господи, сколько шума!

— Послушайте, инспектор, это все-таки поезд. Он не может не шуметь.

Напряженно вглядывавшийся через лобовое стекло инспектор почувствовал, что у него начали слезиться глаза.

— Видите красный сигнал на соседней местной ветке? Значит, они только что прошли здесь.

— Легче, — сказал инспектор еще раз. — Совсем медленно. И постарайся, чтобы твоя громыхалка сейчас не издавала ни звука.

— Вы слишком много хотите от этого несчастного старого вагона, — ответил машинист.

Райдер

Аварийный выход был расположен к северу от станции "14-я улица". Это была обширная ниша в стене туннеля, открывавшая доступ к лестнице, выходившей через люк в тротуаре прямо наружу. Райдер пронаблюдал, как Лонгмэн повернул тормозную рукоятку и вагон встал метрах в тридцати от белой сигнальной лампочки, которой был отмечен выход.

— Все правильно? — спросил Лонгмэн.

— Блестяще, — одобрительно ответил Райдер.

Маска Лонгмэна намокла от пота, и Райдер впервые по-настоящему заметил, как дурно пахнет в кабине. Что ж, подумал он, нам не приходится особенно думать о гигиенических условиях нашей работы. С каких это пор поле боя должно пахнуть маргаритками? Он запустил руку в коричневый саквояж и осторожно достал оттуда две ручные гранаты-лимонки. Затем из походной аптечки им был извлечен рулончик клейкой ленты, который он протянул Лонгмэну, и тот чисто механическим жестом вцепился в него.

— Держи крепче, — сказал Райдер и отмотал от рулона две полосы, намотав их затем небрежно вокруг каждой из гранат.

— Эти штуки действуют мне на нервы, — сказал Лонгмэн.

— Тебе все действует на нервы, — беззлобно заметил Райдер. — До тех пор, пока чека на месте, такая граната безопасна, как теннисный мячик.

— А нужно ли это вообще? — спросил Лонгмэн. — Я имею в виду, что они не обязательно будут преследовать нас.

— В таком случае, можешь считать, что я принимаю излишнюю меру предосторожности.

— Но если они за нами не следуют, на эту мину может наскочить обычный экспресс…

— Хватит разговоров, — оборвал его Райдер. — Я хочу, чтобы ты принялся за дело, как только я выйду. Ты должен закончить к моему возвращению, чтобы мы могли сразу же отправить вагон.

"Центральная диспетчерская вызывает "Пелхэм, 123".

Райдер нажал кнопку передатчика.

"Пелхэм, 123" слушает. Путь свободен?"

"Не совсем. Нам нужно еще буквально две-три минуты".

"Поторопитесь. И никакой полиции по пути нашего следования. В противном случае мы вынуждены будем принять меры, и вы прекрасно знаете, о каких мерах я говорю".

"Да, да. Мы точно выполняем ваши инструкции. Не трогайте никого".

Райдер повесил микрофон обратно на крючок.

— Больше мы не будем им отвечать, — сказал он Лонгмэну. — Он скоро устанет вызывать нас и бросит это дело. Теперь начинай.

Он щелкнул замком и вышел из кабины. Уэлком стоял, опершись плечом о стойку в центре вагона. Автомат небрежно болтался через правую руку. Райдер подавил вспышку злости и прошел мимо, не вымолвив ни слова. При его приближении Стивер встал и распахнул перед ним заднюю дверь вагона.

— Прикрой меня, — сказал Райдер. Стивер кивнул.

Райдер встал в дверном проеме, присел на корточки, легко спрыгнул на путь и, выпрямившись, быстрым шагом пошел между тускло поблескивавшими рельсами.

Том Берри

Когда главарь выходил из кабины. Том Берри успел заметить, что оставшийся внутри нее самый низкорослый из бандитов достает из чемодана нечто, напоминающее по виду тяжелую металлическую конструкцию. Однако в ту же секунду дверь снова захлопнулась, а главарь проследовал в другой конец вагона. Коротко сказав что-то здоровяку, он спрыгнул на пути и исчез. Ну что, Диди, может быть, теперь он воспользуется отсутствием одного из гангстеров, чтобы пойти на штурм "бастилии"? Нет, Диди, он и на миллиметр не сдвинется со своего сиденья.

И вообще, какое право я имею дразнить тебя, Диди? В конце концов, права ты или нет, но у тебя есть хоть какие-то убеждения, хоть какая-то позиция в этой жизни. А кто я такой? Полуполицейский — полудиссидент. Если бы я верил в свой служебный долг, я бы, возможно, был уже мертв, но зато погиб бы с честью. А если бы я совершенно не верил в него, меня бы не снедало чувство вины. Но подумай сама, Диди, разве я виноват, что не пошел на самоубийство?

С точки зрения эгоиста, думал Берри, я должен от всей души желать, чтобы бандитам удалось уйти. Тогда мне не придется по-дурацки погибать в перестрелке между ними и полицией. Хотя, конечно, удрать отсюда кажется немыслимым делом. Они блокированы в туннеле, а у каждого выхода их подстерегают сейчас полицейские. И все же логично допустить, что у них есть какой-то вполне реальный план, как закончить все это дело благополучно для себя. Как? Их проблема. Том Берри умывает руки.

Инспектор Даниэлс

— Тс-с-с… — зашипел инспектор на машиниста. — Тихо!

— Я ничего не могу поделать, — пожал плечами машинист. — Поезда не могут ходить на цыпочках.

— Тс-с-с… — махнул на него рукой Даниэлс, глядя сквозь переднее стекло и почти касаясь его лбом. Машинист неожиданно нажал на тормоз, и нос инспектора расплющился о стекло.

— О, боже! — вырвалось у него.

— Вот они, — сказал машинист. — Если вы напряжете зрение, то увидите их там, впереди.

— Там, где это слабое свечение? — с сомнением спросил инспектор.

— Да, это их вагон, — подтвердил машинист. — Стоит на месте.

Радио начало потрескивать, и инспектор услышал, как Центральная диспетчерская вызывает "Пелхэм, 123". Однако похитители не отзывались.

— Что будем делать? — спросил машинист. — Останемся на месте?

— Мы не можем подкрасться к ним ближе. Они нас заметят. Господи, никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным!

— Смотрите, там что-то на путях, — внезапно прервал его машинист.

— Где? — испуганно спросил инспектор, вытаращив глаза в лобовое стекло. — Я ничего не вижу.

— Было похоже на фигуру человека, но сейчас я уже тоже ничего не вижу. Наверное, я ошибся.

— Значит, сейчас ты ничего не видишь?

— Ничего, кроме поезда там, вдали.

— И я вижу только тот вагон. Однако продолжай смотреть в оба и немедленно доложи мне, если что-нибудь заметишь.

Однако машинист тут же сделался рассеянным и перестал наблюдать за путями. Вместо этого он посмотрел на часы.

— Если бы не эта заваруха, я был бы уже дома. Получается, что я работаю сверхурочно, а? Нет, я не жалуюсь, конечно. Но домой хочется…

— Хватит болтать. Продолжай наблюдение.

Лонгмэн

Составные части приспособления, которое они окрестили "болваном", были аккуратно уложены в чемодане. Об этом Лонгмэн побеспокоился лично. Все было так же легко и просто, как на репетициях, только теперь в набор входила увесистая железная отливка, которая накладывалась на ручку контроллера. Да, теперь все было просто, хотя он хорошо помнил, насколько неразрешимой казалась проблема, прежде чем им удалось придумать "болвана". Весь план из-за этого был под угрозой. Лонгмэн готов был опустить руки, однако Райдер, как обычно, подошел к делу спокойно и вдумчиво.

— Несколько лет назад, — объяснял ему Лонгмэн, — устройство автоматической остановки поезда было самой обычной кнопкой на ручке контроллера. Нам пришлось бы только заблокировать кнопку куском клейкой ленты и найти способ перевести контроллер в рабочее положение, и поезд пошел бы без машиниста как миленький. Но теперь, когда устройство вмонтировано в сам механизм, это невозможно. Конечно, можно притянуть ручку контроллера проволокой к панели, но тогда нельзя будет повернуть ее и пустить вагон. Вот если бы там по-прежнему была кнопка…

— Никакой кнопки там нет, — остановил его Райдер. — Довольно об этом. Сосредоточься на реальной проблеме, которая стоит перед нами сейчас.

Проблема, которая стояла перед ними, заключалась в том, что поезд нельзя было привести в движение без машиниста. Однако, когда выход из положения был найден, им оставалось только удивляться, почему они сразу до этого не додумались. Самым существенным в "болване" была тяжелая металлическая отливка, в точности повторявшая форму ручки контроллера. Помещенная сверху на контроллер, она замещала собой вес руки машиниста, а это и было ключом к решению задачи.

Под тяжестью отливки отключалось автоматическое приспособление аварийной остановки поезда, установленное на случай, если машиниста в пути хватит удар или произойдет что-нибудь столь же непредвиденное. Отливка позволяла повернуть контроллер в любое положение, и, что самое важное, с ее помощью поезд мог двигаться сам по себе как угодно долго, словно в кабине есть машинист.

Просто и красиво, еще раз подумал Лонгмэн, доставая тяжелый кусок металла из чемодана и пристраивая его поверх ручки контроллера. Столь же просто было и все остальное. Три обрезка трубы, вставлявшихся один в другой: первый из них был чуть меньше шести дюймов длиной и вставлялся в паз на чугунной отливке; второй — около трех футов — был согнут вниз в сторону рельсов; наконец, третий — примерно такой же длины — загибался к стене туннеля.

Эти куски труб были сработаны с таким расчетом, чтобы входить один в другой с разной степенью жесткости. Короткий отрезок прочно закреплялся в пазу отливки. Зато второй отрезок едва держался в противоположном конце первого, но очень прочно соединялся с третьим. Но прежде чем Лонгмэн смог соединить их, ему необходимо было высадить лобовое стекло кабины. При этом им овладела на мгновение необъяснимая робость, словно его, законопослушного гражданина, заставляли совершить хулиганскую выходку. Смешно! — подумал он и после некоторого промедления грохнул прикладом автомата по стеклу. Он ударил еще и еще раз, пока от переднего стекла не осталось ничего, кроме нескольких осколков, засевших в уголках рамы. Оставить? Но ведь Райдер настаивал: "Ни малейшего кусочка стекла оставаться не должно, иначе вся иллюзия пропадет".

Стволом автомата Лонгмэн выковырнул последние осколки.

Райдер

Отойдя метров на сто к северу от вагона, Райдер остановился и опустился на колени у одного из рельсов линии для экспрессов. Он достал первую гранату и отмотал с нее кусок клейкой ленты. Затем, сделав паузу, он пристально вгляделся в темноту туннеля. На некотором расстоянии от себя ему удалось явственно разглядеть черную тень поезда. Он кивнул самому себе, словно увиденное подтверждало его ожидания, и принялся за работу.

При помощи ленты он прикрепил гранату под рельсом так, чтобы под тяжестью колеса поезда взрывное устройство непременно сработало. Повторив ту же операцию на параллельном рельсе со второй гранатой, он встал и не оглядываясь направился обратно к вагону "Пелхэма, 123", уверенный, что через пять секунд после того, как поезд преследователей въедет на заминированный участок, грянут два взрыва.

У задней двери вагона его поджидал Стивер. Кивнув ему, Райдер прошел вдоль грязно-красной боковой стенки вагона к его головной части. Сквозь пустой оконный проем кабины машиниста на него смотрел Лонгмэн. Райдер протянул руку и в ней тотчас очутился отрезок трубы, протянутый Лонгмэном. Райдер вставил его на положенное место, и теперь "болван" был полностью в сборе.

Если надавить резким толчком на конец конструкции из труб, она переведет контроллер в рабочее положение, при котором поезд тронется и будет двигаться не слишком быстро, но и не очень медленно с равномерной скоростью, как если бы его вел машинист. Затем одним рывком можно будет вынуть из гнезда два длинных отрезка труб, и только один — самый короткий — останется в пазу отливки. Разглядеть его снаружи будет практически невозможно.

В остальном Райдер полагался на силу иллюзии, которая часто одерживает верх над реальностью. Две мощные фары будут бить в глаза тем, кто наблюдает за движением поезда, проходящего мимо станционной платформы. Поэтому, если они и не увидят стекла, они все равно будут думать, что оно на месте, потому что должно быть там. Точно так же, зная, что поезд не может двигаться без машиниста, полицейские будут уверены, что в затемненной кабине кто-то есть. Конечно, Райдер допускал, что может найтись человек, который сумеет преодолеть психологический барьер и понять, что происходит на самом деле. Однако он был уверен, что сначала эту идею просто поднимут на смех, и, пока во всем разберутся, у них будет достаточно времени для бегства.

Убедившись в том, что "болван" собран на совесть, Райдер взобрался в вагон и вошел в кабину машиниста. Отстранив Лонгмэна от пульта, он проверил, как установлена на ручке контроллера отливка.

— Порядок, — нетерпеливо заверил его Лонгмэн. — Пора уносить отсюда ноги.

— Не раньше чем Центральная объявит нам, что путь свободен.

— Знаю, — сказал Лонгмэн, — но все это становится невыносимым…

Райдер промолчал. Он понимал, что мужества у Лонгмэна хватит от силы еще на десять минут. Потом он просто развалится на куски. Что ж, десяти минут должно быть достаточно. Через десять минут они будут в безопасности.

Уэлком

С тех пор, как включилось основное освещение вагона, Джо Уэлком снова начал ощущать смертельную скуку. Прежде всего он сразу охладел к брюнетке. Яркий свет лишил ее изрядной доли привлекательности. Недурна, конечно, но далеко не первой молодости. Нет, ему случалось в свое время иметь дело и со "старухами", но эта, как он начал смутно догадываться, чересчур похожа на профессионалку. Его вовсе не приводила в восторг мысль пройти по дорожке, протоптанной до него сотнями других.

Она продолжала заигрывать, но кокетство не имело прежнего эффекта. Его больше волновал сейчас исход операции. Она тянется слишком долго, и лично ему делать совершенно нечего, хотя у него и состоялось незапланированное столкновение с "генералом Райдером". Не продолжить ли?

Самое интересное было вначале, когда он уложил наповал того типа на рельсах. Вот так и надо действовать: решительно и быстро. Конечно, башка у Райдера варит что надо, и Лонгмэн тоже не дурак, но они привыкли всё усложнять. Сам Джо закончил бы операцию совершенно иначе. Тебе нужно удрать отсюда? Тогда бери ноги в руки и уходи. Что с того, что кругом полно полиции? У них ведь не зря четыре скорострельные "пушки" в руках. Как-нибудь прорвались бы. Смелый вояка этот Райдер, нечего сказать!

Автоматы! По этому поводу ему еще придемся поспорить с Райдером, который сказал, что перед тем, как выбраться наружу, от них придется избавиться. Нет уж, дудки! Вся их сила заключена в автоматах. Пока они вооружены, их все боятся. Так зачем же самим лишаться своей главной силы?! Мы послушаем Райдера, повышвыриваем автоматы, а потом, случись что, у нас останутся только четыре пугача. Это против сотен "фараонов"! А с автоматом он, Джо, не побоялся бы и тысячи.

Брюнетка бросила на него один из своих соблазняющих взглядов, выразительно полуоткрыв покрытые яркой помадой губы. Свое дело знает, подумал Джо, ответив ей самодовольной улыбкой.

В этот момент в вагоне появился Райдер. Извини, подруга, в другой раз. Сейчас самое время смываться.

Окружной командир

— Они прямо здесь, под нами, — сказал окружной командир, ткнув пальцем в пол лимузина. — Если бы земля разверзлась, мы бы угодили точнехонько им на головы.

Комиссар кивнул.

Справа от них лежал Юнион-сквер парк, обманчиво привлекательный в лучах заходящего солнца. Прохожие, которые за минуту до этого деловито спешили мимо, начали останавливаться, привлеченные скоплением полицейских автомашин. Регулировщик на перекрестке энергично разгонял образовавшуюся транспортную пробку.

— Сэр, дорога свободна, мы можем ехать дальше, — сказал полуобернувшись водитель их машины.

— Нет, — сказал окружной, — останемся здесь. Я еще ни разу не был так близко к преступникам, с тех пор как все это началось.

Комиссар посмотрел в окно и увидел, как кто-то из толпы зевак толкнул полицейского. С трудом удержавшись на ногах, тот поднял на прохожих озлобленный взгляд, затем, резко замахнувшись, ударил дубинкой наугад по чьей-то спине.

— Если бы земля разверзлась… — задумчиво повторил комиссар. — А что, не такая уж плохая мысль! Хоть бы весь этот город провалился в тартарары!

Этой репликой он еще раз немало удивил окружного командира, который, однако, ничего не сказал. Он молча смотрел на верхушки деревьев в парке, лелея какое-то старое воспоминание, дававшее ему необходимую частичку душевного равновесия.

— Ох уж эта публика! — сказал комиссар. — Стоит только убрать толпу, и нам не составит труда схватить преступников.

Окружной отвел взгляд от парка, ограда которого, сложенная из белого камня, уже практически не была видна из-за скопления людей на тротуаре.

Затрещало радио.

Из центра связи доложили, что похитители только что поставлены в известность о том, что путь для них свободен.

— Понял вас, — сказал окружной командир. — Немедленно сообщите мне, как только они начнут движение.

Он выключил передатчик и обратился к комиссару:

— Что нам теперь делать, сэр? Будем ждать информацию или поедем?

— Поехали, — сказал комиссар. — Хоть разок будем на полшага впереди них.

Райдер

"Центральная диспетчерская вызывает "Пелхэм, 123".

Райдер включил передатчик:

"Пелхэм, 123" слушает вас".

"Путь свободен. Повторяю: путь свободен".

Тесно прижавшись к нему, стоял Лонгмэн, который дышал часто и тяжело — маска периодически плотно прижималась к полураскрытым губам. Глядя на него, Райдер подумал: "А ведь он конченый человек. Как бы благополучно ни прошло все сегодня, слабость погубит его рано или поздно".

В микрофон он спросил:

"Путь расчищен для нас вплоть до "Саут Ферри"?

"Да".

"Вы помните, каким будет наказание, если вы лжете?"

"Я хочу сказать тебе одну вещь. Деньги тебе не понадобятся, или я не я буду. Ты слышишь меня?"

"Мы отправляемся, — сказал, игнорируя вопрос, Райдер. — Конец".

"Помяни мое слово…"

Райдер выключил радио.

— Пошли, — сказал он Лонгмэну. — Через тридцать секунд вагон должен быть отправлен.

Он щелкнул замком и подтолкнул Лонгмэна к выходу. Затем, бросив последний взгляд на кусок металла, громоздящийся поверх контроллера, он тоже вышел из кабины. Дверь захлопнулась.

Том Берри

Сразу же позади кабины машиниста с потолка свисал трос стоп-крана с красной деревянной ручкой. Самый хлипкий из гангстеров достал длинные ножницы и перерезал трос так, что ни сантиметра не осталось торчать из отверстия в потолке. Деревянная ручка со стуком упала на пол. Краем глаза Том Берри видел, как здоровяк в хвосте вагона перерезал второй трос. Этот сумел поймать ручку на лету и сунул ее в карман.

Худой сделал знак рукой, и здоровяк кивнул в ответ, открыл заднюю дверь, спрыгнул на пути и моментально пропал из виду. Худой прошмыгнул мимо главаря, который все это время держал заложников на мушке автомата, и распахнул переднюю дверь. Он низко присел на порожке, прежде чем спрыгнул вниз. Тогда главарь кивком головы отдал приказ бандиту, находившемуся в центре вагона. Тот повернулся, послал на ходу воздушный поцелуй брюнетке и не спеша направился в конец вагона. Он едва ли вообще согнул колени, прежде чем прыгнуть.

Оставшись один, лидер окинул взглядом пассажиров. Сейчас он произнесет прощальную речь, подумал Том Берри, и скажет, что ему грустно прощаться с такой великолепной группой заложников…

— Всем оставаться на местах, — сказал главарь. — Не пытайтесь подняться.

Он нащупал у себя за спиной ручку двери и открыл ее. Затем он повернулся, и Берри снова подумал в этот момент: ну, сейчас! Почему ты медлишь? Перед тобой его спина. Стреляй!.. Фигура главаря растворилась в темноте. Однако прежде чем дверь захлопнулась, Том успел разглядеть смутный силуэт худого на путях. В руках у него было нечто, напоминающее кусок трубы. Словно озаренный вспышкой внутреннего света, Том Берри понял, что сейчас произойдет и как бандитам удастся сбить со следа погоню.

Он сам не сознавал, что делает. Мысленно он все еще сидел, прикованный к своему месту, а тело его уже бежало, пригнувшись, по вагону. Рука тянулась к пистолету. Вагон резко тронулся, и рывком его швырнуло к самой задней двери вагона. Он упал, ударившись о ручку. Словно сама собой дверь распахнулась, и он увидел стремительно убегающие назад рельсы. Мелькнула первая мысль: ты был парашютистом и знаешь, как приземляться. Затем вторая: еще не поздно подняться на ноги и спокойно вернуться на место.

Он прыгнул. Мгновение полета, а затем — тошнотворная боль, которую он перестал чувствовать, потеряв сознание.

Диспетчерская "Гранд сентрал"

Когда красная точка на демонстрационном табло диспетчерской показала, что "Пелхэм, 123" пришел в движение, Марино был уже более или менее спокоен.

— Они тронулись с места, — сказал он.

В течение нескольких секунд сообщение было передано через полицейскую штаб-квартиру всем патрульным машинам. Одновременно с Марино ровный голос миссис Дженкинс информировал лейтенанта Гарбера:

"Пелхэм, 123" начал двигаться и находится сейчас примерно в пятидесяти метрах к югу от своего прежнего местоположения".

К этому моменту практически вся полиция города была извещена о происходящем. Все участники погони — наверху и под землей — бросились в южном направлении, словно связанные незримой нитью с вагоном поезда "Пелхэм, 123".

Райдер

Видимо излишне переволновавшись, Лонгмэн оступился, нажав на конец металлической конструкции. Однако он не выпустил ее из рук, и, когда поезд тронулся, конец, как и было ему положено, остался у Лонгмэна. В ту же секунду он оказался в объятиях Райдера, столкнувшего его с пути под защиту стен туннеля. Райдер крепко держал дрожащего Лонгмэна поперек груди, пока мрачная громада вагона прогромыхала мимо. Затем он взял кусок трубы из покорной руки Лонгмэна и швырнул его через рельсы. Труба звякнула о колонну и перелетела куда-то на соседний путь. Стивер и Уэлком ожидали их, стоя у стены туннеля в том месте, где еще недавно находилась задняя дверь вагона.

— Пошли, — окликнул их Райдер и, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, следуют ли они за ним, направился к югу, туда, где свет сигнальной лампочки отмечал расположение аварийного выхода. Остальные поспешили присоединиться к нему.

— Теперь давайте быстро, — сказал Райдер. — Порядок дальнейших действий всем известен.

— Мне показалось, что из задней двери вагона что-то вывалилось, — сказал вдруг Стивер.

Райдер посмотрел вслед уходящему вагону. Его свет уже практически полностью потерялся в отдалении.

— Что это было?

Стивер пожал плечами.

— Что-то большое. Какая-то тень. Возможно — человек, но я даже не могу уверенно сказать, что я это видел.

— Если кто-нибудь спрыгнул на ходу из вагона, — заметил Уэлком, — ему прямая дорога в морг.

Он очертил вокруг стволом своего автомата:

— Хотите, я пойду проверю? Если там кто-то есть и он еще жив, я прикончу его.

Райдер снова бросил взгляд вдоль пути. Ничего не было видно. Ни малейшего движения. Затем он посмотрел на Стивера. Нервишки? Ему и раньше доводилось быть свидетелем, как перенапряжение выкидывало с людьми дурные шутки. Даже с такими выдержанными и начисто лишенными воображения, как Стивер. Он помнил ночные патрули, поднимавшие без всякого повода тревогу, часовых, открывавших стрельбу по теням в кустах. А у Стивера к тому же должна была начать болеть рана и кружиться голова от потери крови…

— Ладно, забудем об этом, — сказал Райдер.

— А я бы непрочь еще немного пострелять, — настаивал Уэлком.

— Нет!

— Нет… — передразнил его Уэлком. — А что, если мне так хочется?

— Мы теряем понапрасну время, — сказал Райдер. — Начнем.

— По порядку, не так ли? — продолжал поддразнивать Райдера Уэлком.

Все еще дрожащий Лонгмэн дернул подбородком вверх и спросил:

— А ты уверен, что наверху все чисто? Что "фараоны" убрались оттуда?

— Уверен, — ответил Райдер. — Они будут следовать за поездом.

Услышав нотку раздражения в своем голосе, он умышленно сделал паузу, прежде чем продолжить:

— Готовы? Тогда я начинаю отдавать команды.

Строгий распорядок дальнейших действий был продиктован необходимостью. Во время репетиций, когда каждый действовал сам по себе, то один, то другой забывали какую-нибудь деталь. Поэтому ему пришлось разработать простую и эффективную последовательность команд, которые они должны были исполнять все вместе. Обдумывая этот этап операции, он решил также, что не стоит проделывать его в камере аварийного выхода, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не увидел их сквозь решетку люка или не услышал их голоса.

— Автоматы! — коротко приказал Райдер и первым положил свой на бетонный пол туннеля. Стивер и Лонгмэн сразу же последовали его примеру, но Уэлком медлил, крепко вцепившись в свое излюбленное оружие.

— Давай же, Джо, — сказал Стивер. — Для этой работы тебе понадобятся обе руки.

— Тоже мне заместитель командующего выискался, — презрительно бросил Уэлком, но все же с большой неохотой подчинился и положил свой автомат рядом с остальными.

— Шляпы и маски! — отдал следующий приказ Райдер.

Появление лиц произвело почти шокирующее впечатление. Райдер подумал, что лица кажутся менее реальными, чем маски. К его удивлению, он услышал реплику Уэлкома, который вслух повторил его мысль:

— А с чулками на рожах вы смотрелись гораздо симпатичнее.

— Маскировка! — продолжал Райдер.

Сам он вынул изо рта ватные тампоны еще в самом начале. Тогда же Лонгмэн снял солнцезащитные очки. Поэтому Стиверу осталось сдернуть с головы седой парик, а Уэлкому избавиться от усиков и кудрявых бакенбардов.

— Плащи! — командовал Райдер. — Снять, вывернуть наизнанку, снова надеть!

Каждый из четырех плащей цвета морской волны с изнаночной стороны выглядел совершенно иначе. У Джо это был светло-бежевый дождевик. У Стивера — что-то вроде серого пальто с черным воротником из искусственного меха. У Лонгмэна — черный твид, а у него самого — темно-зеленая болонья. Он внимательно следил, как они переодели плащи и застегнули их поверх поясов с деньгами.

— Головные уборы!

Они были извлечены из карманов: у Джо это была вязаная спортивная шапочка, у Стивера — кепка, у Лонгмэна — черная ушанка из русского каракуля, у него самого — кепи с небольшим, слегка задранным вверх козырьком.

— Перчатки!

Они стянули перчатки с пальцев и побросали их.

— Пистолеты в карманах? Проверить! — Райдер подождал подтверждения от каждого. — Отлично! Теперь бумажники Покажите удостоверения.

Он надеялся, что им не придется воспользоваться удостоверениями, однако не исключено было, что пара полицейских будет торчать поблизости от аварийного люка и захочет задать им несколько вопросов. В этом случае они должны были изобразить штатских детективов, принимающих участие в операции, и предъявить соответствующие удостоверения, которые обошлись дороже, чем автоматы.

— Нельзя ли поживее?! — поторопил остальных Лонгмэн.

— Этот трус боится собственной тени, — усмехнулся Уэлком.

— Почти закончили, — сказал Райдер. — Теперь поднять автоматы. Магазины отсоединить и сунуть в карманы. Автоматы снова положить.

Это была элементарная предосторожность. Он не был приучен бросать заряженное оружие.

Все четверо нагнулись за автоматами, но только трое щелкнули замками магазинов.

— Ну нет, — сказал Джо Уэлком, улыбаясь. — Я беру эту штуку с собой.

Диспетчерская "Гранд сентрал"

Голос Марино звенел в тишине диспетчерской:

"Пелхэм, 123" только что проследовал станцию "14-я улица" и продолжает движение в направлении станции "Астор-плейс".

"Какова скорость?"

"Трудно сказать точно, — ответил Марино, — но, думаю, около пятидесяти километров в час. Полицейские машины смогут угнаться за ними сквозь транспортный поток?"

"В этом нет необходимости. У нас есть машины по всему маршруту их следования. Они передают их друг другу по мере движения вагона".

"Сейчас они примерно на полпути от "14-й улицы" и "Астор-плейс".

"Понял тебя. Продолжай держать меня в курсе".

Центр связи

Радиооператор передал лейтенанту Гарберу записку, которую он прочитал, продолжая внимательно следить за сообщениями миссис Дженкинс. Транспортный полицейский, находившийся на платформе станции "14-я улица", информировал, что поезд проследовал мимо без остановки…

"… "Пелхэм, 123" находится сейчас примерно в трехстах метрах к югу от станции "14-я улица"…"

Слушая этот мягкий, приятного тембра голос, лейтенант Гарбер был уверен, что миссис Дженкинс — высокая пышногрудая блондинка чуть больше тридцати лет.

— Я слушаю тебя внимательно, прелесть моя, — сказал он в телефонную трубку.

Клив Прескотт

После нескольких безуспешных попыток Клив Прескотт перестал вызывать "Пелхэм, 123". Это бессмысленно, подумал он. Мы следим за их передвижением минута за минутой. Уйти от погони невозможно. Глупо. Однако кто сказал, что преступники непременно должны быть умны? Может быть, не все, но эти до сих пор не совершили ни малейшей оплошности.

Он снова взялся за микрофон.

"Центральная вызывает "Пелхэм, 123"… "Центральная просит "Пелхэм, 123" ответить…"

Анита Лемойн

Сейчас у меня начнется истерика, подумала Анита Лемойн. Неужели эти идиоты не умеют считать?

Всеобщее внимание, между тем, было полностью занято хиппи, который выпрыгнул из вагона. Даже старик не думал ни о чем другом, хотя он-то казался самым сообразительным из пассажиров.

— Это инерция, — объяснял в этот момент старик. — Инерция выбросила его из вагона на рельсы. Вряд ли он остался жив.

Кто-то спросил:

— Интересно, зачем он это сделал?

И ответил сам себе:

— Накачался наркотиками, должно быть. Все они такие! Заведутся, а потом творят невесть что…

— Куда они нас везут? — спросила мамаша. — Вы думаете, они нас скоро отпустят, как обещали?

— До сих пор, — заметил старик, — они выполняли свои обещания.

Анита вскочила на ноги и крикнула:

— Вы что, стадо кретинов?! Хотя бы считать-то вы умеете? Все четверо выпрыгнули из вагона. Им никто не управляет!

Старик был явно изумлен этой вспышкой, однако быстро нашелся:

— Милая девушка, — сказал он, — если бы все они покинули вагон, он бы стоял сейчас на месте. Один из них непременно должен был остаться, чтобы вести его.

Анита переводила взгляд с одного пассажира на другого, пока не остановила его на мамаше. Та, видимо, производила в уме нехитрые подсчеты. По крайней мере, было видно, что до нее что-то начинает доходить.

И тут она завопила на устрашающе однообразной, тоскливой ноте.

Если это не заставит их поверить в опасность, решила Анита, тогда не сможет ничто.

Том Берри

На Тома Берри оглушительно кричал отец, явно собираясь выпороть его за проступок, которого он не совершал. От этого крика кровь стыла в жилах маленького Тома. Мать робко пыталась вступиться за сына, но она почему-то говорила странным голосом. Он был похож на мужской. Том открыл глаза, и сон рассеялся вместе с первым ощущением боли. Однако крики продолжались.

Он лежал у одной из колонн рядом с путями и чувствовал, что ранен. Болело все тело: голова, руки, грудь… Он поднес ладонь ко рту, полному теплой и липкой жидкости. Затем ощупал нос, который тоже кровоточил. На лбу вздулась огромная шишка. Голоса продолжали тревожить его, и, приподняв голову, он обнаружил источник их происхождения.

Во мраке туннеля ему трудно было определить, на каком расстоянии от него они находились, но он мог видеть всю четверку достаточно четко. Они стояли у стены и переодевались. Масок на них теперь не было, и лица под сильной лампой без плафона, которая обозначала место аварийного выхода, сияли странным светом, ярким на скулах и носах, чередующимся с глубокими тенями в глазницах и на щеках. Говорил в основном главарь. Постепенно до Берри стало доходить, что происходит. Они сменили плащи и шляпы, и в этой новой одежде, пока полиция будет лихорадочно преследовать поезд, они спокойно поднимутся на поверхность через аварийный люк и смешаются с толпой.

Да, а где же его пистолет? Он был у него в руках, когда он прыгал. Затем в какой-то момент он его выронил. Приподнявшись на локте, он попробовал поискать пистолет, но тут же с внезапным испугом снова откинулся за колонну. Они могут заметить его! Однако как же он найдет свой пистолет, если будет прятаться за колонной? А, к черту пистолет! Он сможет раздобыть другой, а другую жизнь — никогда. Он застонал, но мгновенно подавил вырвавшийся звук. Зачем он здесь? Зачем он прыгнул? Почему так нестерпимо болит голова?

Теперь гангстеры ссорились. Не все, только двое. Он определил, что злобный высокий голос принадлежал итальянскому молодчику, а холодный и размеренный — главарю. Другие двое молчали, наблюдая. Ага, у них, кажется, бунт! Интересно, перестреляют они теперь друг друга или нет? Вот когда самое время будет подползти и повязать их.

"Эй, вы! Хотя вы уже мертвы, я все равно должен объявить, что именем закона вы арестованы…"

Так где же пистолет? Он начал шарить рукой по грязному бетонному полу.

Инспектор Даниэлс

Через лобовое стекло кабины поезда "Вудлоун, 141" было видно, как квадрат смутного света качнулся и поплыл. Инспектор протер глаза.

— Они только что отправились, — сказал машинист.

— А ты чего ждешь?! — заорал на него Даниэлс.

— Вашего приказа, сэр, как вы и сказали. И послушайте, если вы не отпустите мою руку, я не смогу вести поезд.

Инспектор отпустил его.

— Ладно, поехали. Только не слишком быстро.

— Но они-то помчались во весь опор, — заметил машинист и перевел ручку контроллера в рабочее положение. Поезд пошел. — Смотрите, как быстро зеленые сигналы меняются на красные. Вы уверены, что и нам не следует прибавить хода?

— Я не хочу, чтобы они нас заметили.

— Если мы будем так ползти, то они нас, конечно, не заметят, но и мы их скоро потеряем из виду.

— Тогда поезжай быстрее, если думаешь, что так нужно.

— Да, сэр, я думаю, нужно прибавить.

Он двинул контроллер дальше, и вагон помчался быстрее, но это продолжалось недолго. Передние колеса странно клацнули, а затем грохнуло так, словно весь туннель раскололся вдребезги. Хвост вагона подбросило и на долю секунды он завис в воздухе, прежде чем обрушиться вниз. Колеса вагона потеряли опору о рельсы. Вагон бешено трясло и раскачивало из стороны в сторону. Машинист жал на тормоз, и вагон, срезав по пути добрую дюжину колонн, остановился, окутанный облаком пыли и смрадом перегретого металла.

— Сволочи! — яростно выругался машинист. Рядом с ним стоял инспектор, держась рукой за голову. Глаза у него были вытаращены. Из-под шевелюры по лбу стекала струйка крови.

Отстранив машиниста, он вышел из кабины. Прислонившись спиной к двери, чтобы не упасть, он оглядел вагон. Кажется, все, кто в нем находились, кричали в голос. Некоторые еще не успели подняться с пола. Кругом было раскидано снаряжение. Легкий кисловатый запах витал в воздухе.

Чувствуя странную отрешенность, инспектор наблюдал, как его люди поднимаются на ноги. Один из полисменов катался по полу, издавая резкие крики и держась обеими руками за коленную чашечку.

— Помогите ему, — распорядился инспектор Даниэлс. Он хотел сказать еще что-то, но потерял нить. Он ощущал пятно крови у себя на лбу.

— Вы ранены, сэр? — спросил сержант. — Что с нами произошло?

— Мы подорвались на мине-ловушке. Проклятые японцы подорвали наш поезд.

Его поразил странный взгляд, которым окинул его сержант. Слишком молод для такой большой войны. Не умеет распознать мины-ловушки, не знает, как пахнет после взрыва гранаты.

— Я еще хотел спросить, сэр, — сказал сержант, — что нам делать? Какие будут указания?

— Мы сошли с рельсов. Я отправлюсь на разведку, а вам оставаться на местах.

Он снова вошел в кабину машиниста. Тот сидел на своем стульчике, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Доложите о происшедшем по радио, сержант, — сказал инспектор машинисту. — И выясните, сколько времени потребуется саперам, чтобы восстановить путь или предоставить в наше распоряжение другие средства передвижения.

— Бригаде ремонтников нужно не меньше двух-трех часов, чтобы поставить нас снова на рельсы, — ответил машинист. — Но почему вы меня называете сержантом? Вам немного не по себе, инспектор?

— Вместо того чтобы пререкаться со мной, сержант, брались бы лучше за микрофон и доложили все как следует.

Он вышел из кабины, открыл переднюю дверь. Прежде чем он спрыгнул на путь, сержант, с которым он разговаривал минуту назад, спросил:

— Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр?

Инспектор улыбнулся и отрицательно покачал головой. Смешное оно, это новое поколение полицейских. Избалованы техникой, партнерами, компьютерами. Мы, старики, привыкли воевать с преступниками один на один. Даниэлс спрыгнул на рельсы, неприятно поразившись силе удара при приземлении. Однако он тут же выпрямился и, заложив руки за спину, пустился вперед в свою разведку.

Райдер

Стоя лицом к лицу с Уэлкомом в этот первый момент тишины с тех пор, как они покинули вагон, Райдер слышал доносившиеся из туннеля необъяснимого происхождения звуки: потрескивание, скрипы, тихие вздохи сквозняка. Стивер и Лонгмэн смотрели на него с немым вопросом.

— Повторяю еще раз, — сказал он. — Магазины отсоединить.

Практически одновременно со Стивером и Лонгманом он щелкнул магазином своего автомата, вынул его из гнезда и сунул в левый карман плаща. Уэлком, улыбаясь, покачал головой.

— Разряди свое оружие, Джо, — мягко сказал Райдер еще раз, — чтобы мы могли убраться отсюда.

— Я и так готов, — ответил Джо. — Я пойду вместе со своей игрушкой.

— Ты не должен этого делать, — по-прежнему спокойно сказал Райдер.

— Мой дружок пойдет со мной. Нам еще может понадобиться его огневая мощь, если что случится.

— Весь наш план основан на том, чтобы уйти незамеченными. С автоматом это будет невозможно.

Этот аргумент, как и вся ситуация, был повторением пройденного. Споры вокруг автоматов возникали на протяжении всех последних дней подготовки, но в конце концов Уэлком всегда сдавался, или, может быть, это только так казалось?

— Я не собираюсь нести автомат прямо вот так, — Уэлком посмотрел на Лонгмэна и Стивера, словно ожидая от них поддержки. — Я спрячу его под плащом.

Старая пластинка, подумал Райдер.

— Автомат под плащом не спрячешь.

— Ты просто сошел с ума! — нервно добавил Лонгмэн. — Нам пора уходить.

Лицо Стивера оставалось непроницаемым. На нем нельзя было прочесть ни осуждения Уэлкома, ни беспокойства. Лонгмэн снова покрылся испариной. Уэлком с той же улыбкой смотрел на Райдера сквозь щелки прищуренных глаз.

— Ты оставишь автомат? — спросил Райдер.

— К черту, генерал! Нет.

Улыбка не успела сойти с его лица, когда пуля Райдера, стрелявшего из кармана плаща, прошила ему горло. Звук выстрела был поглощен грохотом мощного взрыва где-то неподалеку в туннеле. Уэлком упал. Лонгмэн охнул и откинулся на стену туннеля. Уэлком лежал на боку. Ноги его подергивались, левой рукой он обхватил горло, сквозь пальцы сочилась кровь. Шляпа отлетела в сторону, и черные кудри рассыпались по лбу. Правой рукой он все еще сжимал автомат. Носком ноги Райдер отбросил его подальше. Затем он нагнулся, отсоединил магазин и положил себе в карман. Лонгмэн стоял, опершись обеими руками о стену. Его неудержимо рвало.

Райдер присел на корточки, чтобы внимательно посмотреть на Уэлкома. Глаза того были закрыты, кожа быстро приобрела оттенок старой бумаги. Он еще дышал, но едва заметно. Райдер достал пистолет и приставил к голове Джо. Он поднял глаза на Стивера.

— Если он выживет, они заставят его давать показания, — сказал он и спустил курок. Голова Уэлкома дернулась. Райдер снова посмотрел на бесстрастного Стивера.

— Приведи Лонгмэна в порядок, — приказал он.

Сам он расстегнул пуговицы плаща Уэлкома и снял с него пояс с деньгами. Край одного из карманов с деньгами был сильно испачкан кровью. Чтобы снять пояс, Райдер прижал одну его сторону ногой, а затем толчком перевернул труп на живот. Он поднялся, держа пояс в руке. В северном направлении в туннеле клубилось облако порохового дыма и пыли.

Стивер держал Лонгмэна за талию и платком обтирал воротник его плаща. Лонгмэн выглядел совершенно больным. Краски полностью исчезли с его лица. Глаза глубоко запали и слезились.

— Расстегни ему плащ, — сказал Райдер.

Лонгмэн стоял совершенно покорно, пока Стивер возился с пуговицами. Однако, когда Райдер подошел к нему с поясом, он перепугался еще больше.

— Я?! — в ужасе вскричал он. — Почему именно я? — И Райдер понял, что страх Лонгмэна уже покинул границы рационального и теперь он будет пугаться всего.

— Ты самый худой из нас. Двух поясов у тебя под плащом не будет заметно. Подними руки в стороны.

Укрепляя завязки пояса и проверяя, хорошо ли он держится, Райдер почувствовал, что ему самому становится дурно от запаха блевотины и страха. Однако он делал свое дело методично, ощущая, как дрожит пропитанное потом тело Лонгмэна. Когда пояс был прочно привязан, он сам застегнул на Лонгмэне плащ.

Окружной командир

— Что означал этот их краткий переезд к Юнион-сквер? — спрашивал окружной командир. — Он не был запланирован, и это тревожит меня.

Они мчались к центру города, сирена вопила вовсю, транспорт прижимался к тротуарам.

Комиссар между тем думал о своем.

— Они знают, что мы можем следить за перемещением вагона. Они знают, что мы будем преследовать их на каждом метре их продвижения вперед. Похоже, однако, что это их нисколько не беспокоит. Невозможно, чтобы они были настолько глупы…

— Да, — продолжал окружной. — Вот что тревожит меня. Их перемещение к Юнион-сквер. Они сказали, что сделали это, чтобы уйти подальше от полицейских в туннеле. Зачем?

— Затем, что они не любят полиции.

— Но ведь они и раньше знали о присутствии полицейских в туннеле, но это их не волновало. Почему же все-таки они решили это сделать?

Здесь окружной командир сделал такую паузу, что комиссар вынужден был поторопить его:

— Ну так почему же?

— Должно быть, на этот раз они очень не хотели, чтобы мы видели, чем они заняты.

— А чем они были заняты?

— Их не волнует, что мы их преследуем, верно? Более того, как я начинаю догадываться, они даже хотят, чтобы мы следовали за ними до самого конца.

— Не тяните резину, — сказал комиссар, слегка раздражаясь. — Если у вас есть какая-то теория, выкладывайте сразу.

— Моя теория состоит в том, что их нет в вагоне.

— Я так и думал. Но как может двигаться вагон, если их в нем нет?

— В том-то и загвоздка. Если бы не это, остальное выглядело бы вполне логично. Погоня бросается к югу, а они остаются в районе Юнион сквер и преспокойно удирают через аварийный выход. А что, если так: трое уходят, а один остается, чтобы вести поезд?

— Бескорыстный преступник, готовый на самопожертвование ради товарищей? Вам когда-нибудь попадались такие, Чарли?

— Нет, — честно признался окружной. — Хорошо, вот вам более логичный вариант. Предположим, им удалось найти какой-то способ заставить поезд двигаться без машиниста.

— Даже если так, — ответил комиссар, — им все равно не уйти. За ними следует инспектор Даниэлс. Уж он-то их не проморгает.

— А если проморгает? Что, если им удастся спрятаться, пока инспектор со своим отрядом не проследует мимо? — окружной снова глубоко задумался. — Меня тревожит тот их ход. Очень неожиданный ход…

— И что бы вы хотели предпринять теперь? — спросил комиссар.

— Я имею вашу санкцию, сэр? — и, когда комиссар утвердительно кивнул, окружной командир склонился к водителю. — На следующем перекрестке развернись и возвращайся к Юнион-сквер.

В этот момент включилось радио.

"Сэр, машинист поезда, в котором находится отряд инспектора Дэниэлса, доложил, что они подорвались на мине, заложенной под рельсы".

Комиссар поинтересовался числом жертв и был счастлив узнать, что только один полицейский получил легкое ранение.

— Вот в чем была причина их перемещения. Они не хотели, чтобы кто-нибудь увидел, как они минируют пути, — сказал комиссар окружному командиру. Тот снова тронул водителя за плечо.

— Я отменяю предыдущий приказ. Продолжайте движение в прежнем направлении.

Старик

Старик почувствовал, что в нем воскресают давно угасшие командные импульсы, заржавевшее умение подчинять себе людей. Он поднял руку и закричал:

— А ну-ка тихо, вы все! Тихо, я сказал!

Театральный критик безуспешно рвался в дверь кабины машиниста. Когда он понял, что эти попытки ни к чему не приведут, он принялся барабанить в дверь кулаками. Металл отвечал глухим эхом, но, разумеется, не поддавался. Критик тяжело вздохнул и вернулся на свое место.

Вагон въехал на какую-то станцию. Что это? "Бликер-стрит"? А может быть, это уже "Спринг-стрит"? Старик не мог разобрать мелькающие буквы названия. Некоторые из пассажиров опустили в окнах стекла и, полувысунувшись, взывали о помощи. Толпа отвечала им недобрым ревом. Кто-то кинул свернутую в трубку газету, она ударилась о стекло, развернулась и плавно скользнула обратно на платформу.

— Друзья мои! — старик ухватился за металлический поручень и поднялся в проход. — Друзья, наше положение не настолько ужасно, как кажется на первый взгляд…

Пассажиры молча смотрели на него. Ему удалось теперь полностью завладеть их вниманием.

— Прежде всего, нам не нужно теперь бояться бандитов.

При этих словах несколько лиц недоуменно повернулись к двери кабины. Старик улыбнулся.

— Как совершенно верно заметила эта молодая леди, бандиты покинули вагон. Пожелаем им всего наилучшего…

— А кто же управляет вагоном?

— Никто. Они нашли какой-то способ отправить его без машиниста.

— Но мы же убьемся! — продолжала паниковать мамаша.

— Леди и джентльмены! — старик снова поднял руку, призывая к общему вниманию. — Послушайте меня. Я немало знаю о том, как устроена подземка, и могу заверить вас, что нам не о чем беспокоиться… Нашу подземку не без оснований считают самой безопасной в техническом отношении в мире. Она оборудована отличной системой автоблокировки. Стоит поезду проскочить на красный сигнал светофора, как сработает автоматика, установленная на путях, и поезд будет остановлен! — Он оглядел присутствовавших с видом победителя. — Таким образом, скоро и мы неизбежно проследуем мимо красного светофора, блокировка вступит в действие, а значит — мы благополучно остановимся.

Диспетчерская "Гранд сентрал"

"Пелхэм, 123" следует мимо станции "Канал-стрит" примерно с той же скоростью, что и раньше".

В звонкой тишине зала диспетчерской, где все, кроме него и миссис Дженкинс, молчали, Марино удалось вернуть своему голосу профессиональную уравновешенность.

"Понял тебя, — ответил оператор из штаб-квартиры нью-йоркской полиции. — Продолжай информировать нас".

"Еще четыре станции, и они прибудут на "Саут Ферри".

Том Берри

При взрыве Том Берри перекатился на живот, больно ударившись коленом обо что-то твердое. Потирая его, он приподнял голову и увидел, что один из гангстеров лежит поперек путей. Это был итальянец, и Том Берри решил было, что его повалило взрывной волной. Однако, разглядев затем, как подозрительно оттопыривает карман плаща рука главаря, он понял, что взрыв здесь ни при чем, что итальянца застрелил главарь из пистолета, спрятанного в кармане.

Внезапно Берри вспомнил о предмете, причинившем боль его колену. Он поспешно ощупал пол рядом с собой и обнаружил свой револьвер.

Все еще находясь под прикрытием колонны, он сгруппировался поудобнее и положил ствол на левое запястье. Он попытался поймать на мушку главаря, но того не было видно. Вот в чем дело: он наклонился над итальянцем. Берри услышал выстрел и видел, как голова несчастного дернулась. Главарь расстегнул на трупе плащ и снял что-то. Пояс с деньгами. Берри наблюдал, как пояс был надет на худого и закреплен завязками по бокам.

У него что-то случилось со зрением. Пришлось ненадолго прикрыть глаза, а потом и вовсе зажмурить их покрепче, чтобы разогнать цветные круги и пятна, мешавшие целиться. Когда он открыл глаза, худой как раз пропадал из виду в проеме, открывавшемся в стене туннеля. Здоровяк следовал за ним. Том Берри поймал на прицел широкую спину и нажал на спуск. Он увидел, как спина вздрогнула, а затем фигура тяжело упала назад на рельсы. Он повел стволом пистолета туда, где секунду назад находился главарь, но тот пропал.

Анита Лемойн

Не дожидаясь, пока старик закончит свое обращение к товарищам по несчастью, Анита, слегка покачиваясь, прошла к самому началу вагона. Взявшись за ручку двери, чтобы не упасть, она посмотрела сквозь стекло вперед. Рельсы, стены туннеля, сигнальные огни — все это проносилось куда-то мимо, словно втягиваемое невидимым пылесосом. Затем промелькнула станция. "Бруклин-бридж". Еще три-четыре станции, и "Саут Ферри" — конечная. Что потом?

— Никогда не думал, что эти поезда могут так мчаться.

Позади нее выросла громоздкая фигура театрального критика. Действительно, такая массивная, что он, казалось, с усилием держит свое тело в вертикальном положении и от этого тяжело дышит. Лицо красноватого оттенка, свойственного всем неумеренно пьющим. В голубых глазах смесь невинности и горького опыта. Невинность напоказ, подумала Анита, а опытность просто не удается скрыть.

— Вам страшно? — спросил он.

— Вы же слышали, что сказал этот старикан. Он знает подземку. По. крайней мере, он так утверждает.

— Да нет, я просто так, поинтересовался… — глаза критика сияли теперь просто воплощенной невинностью. Она почувствовала, что он слегка прижался к ней. — А вы когда-нибудь работали в театре?

Ох уж эти мужчины! Ладно. Это поможет убить время.

— Два года, — ответила она.

— Вы знаете, я так и думал, — его дыхание еще более участилось. — Мне приходится просматривать так много спектаклей, но все равно я убежден, что видел вас в театре. Не могу только вспомнить, где именно.

— Вы бывали когда-нибудь в Кливленде, штат Огайо?

— Само собой. Так вы там работали?

— В театре "Литтл Гем". Билетером и продавцом жареной кукурузы.

— Шутите…

Он рассмеялся, а потом, воспользовавшись тем, что поезд изрядно качнуло, легко шлепнул ее пониже спины. По привычке, совершенно автоматически, она кокетливо повела плечами.

— Кому взбредет в голову шутить в такую минуту? Через пять минут мы все можем быть уже на том свете.

Он отпрянул.

— Так вы не верите старику? Не верите тому, что он сказал про красный свет и автоблокировку?

— Ему-то я верю. Но вот я смотрю, смотрю вперед и пока не вижу ни одного красного сигнала. Одни зеленые.

Они промчались мимо платформы станции "Фултон-стрит" и снова влетели в туннель. Действительно, впереди, насколько хватало глаз, тянулись зеленые огни.

Транспортный патрульный Росс

Патрульный Хэрри Росс связался с оперативным дежурным, как только вагон покинул "Фултон-стрит".

"Они только что проследовали".

"Понял. Спасибо за информацию".

"Послушай, хочешь скажу что-то забавное?"

"Давай в другой раз, а?"

"Нет… По-моему, это важно. Мне показалось, что вагоном никто не управляет".

"Что ты мелешь?"

"Я говорю, что, по-моему, в кабине вагона никого нет. Окно выбито и, как мне показалось, кабина пуста. Я стоял на самом краю платформы, но все равно никого не смог разглядеть. Извини, но мне так показалось".

"Тебе должно быть известно, что поезд не может идти без машиниста. Там есть специальное устройство…"

"О'кей, я, наверное, ошибся".

"Тебе действительно так показалось?"

"Не знаю, может быть, он просто пригнулся".

"Скорей всего, так и было. Конец".

— Мне лучше знать, что я видел, а чего не видел, — пробормотал патрульный Росс, выключив радио. — Если он мне не верит, черт с ним. Я свое дело сделал.

Райдер

За колонной у Райдера была надежная позиция для обороны. Однако об обороне он сейчас и не думал. Тот, кто стрелял в них, должен быть уничтожен, и как можно скорее, иначе до аварийного выхода Райдеру не добраться.

Когда раздался выстрел, он действовал инстинктивно. Он сразу понял, что не сможет выбраться к аварийному люку, не сделавшись удобной мишенью для второго выстрела. Поэтому он молнией метнулся через рельсы под защиту колонны. Стреляли с юга, а, поскольку он никого не видел в том направлении, это значило, что враг тоже нашел укрытие за колонной. Райдер не стал понапрасну тратить время, стараясь угадать, кто стрелял, или упрекая себя за беспечность. Ни то ни другое помочь не могло. Был это полицейский, спрятавшийся в туннеле, или пассажир, который, как показалось Стиверу, выпрыгнул из вагона, — от этого нисколько не менялось существо проблемы, стоявшей сейчас перед Райдером.

Он посмотрел в сторону аварийного выхода. В проеме ниши виднелось лицо Лонгмэна, напряженно смотревшего на него. Райдер знаками показал ему, чтобы он не ждал его и поднимался наверх один. Лонгмэн не двигался, и Райдеру пришлось повторить свой молчаливый приказ с более решительным видом. Лонгмэн поколебался еще какое-то мгновение, но затем повернулся к лестнице, ведущей наружу. Стивер так и лежал на месте своего падения. Он рухнул на спину с такой силой, что мог сломать себе позвоночник, даже если пуля не причинила ему большого вреда. Глаза его были открыты, и зрачки медленно двигались, но лицо, как и прежде, ничего не выражало. Райдер был почти уверен, что Стивер парализован.

Однако он тут же выбросил из головы мысли о своих сотоварищах и вплотную занялся решением проблемы. Противник почти наверняка знал, где находится он, а Райдер мог только приблизительно догадываться, в каком месте притаился враг. Нужно было заставить его выдать себя, а сделать это он не мог иначе, чем подвергнувшись большому риску. Он проверил свой револьвер, а затем выглянул из-за колонны. Выстрел ударил сразу, и Райдер ответил на вспышку. Он успел сделать еще два выстрела, прежде чем снова спрятался в укрытие, и стал напряженно вслушиваться в тишину. Ни звука не доносилось.

Узнать, поразил ли он цель, было невозможно, не подставляя себя под пули. Второй раз тот же трюк противника не обманет, а времени для маневрирования и выжидания у него не было. Он выскочил из-за колонны и сделал короткую перебежку к следующей. Выстрела не последовало. Значит, враг либо ранен, либо хочет стрелять наверняка. Еще одна перебежка. Тишина. Теперь Райдер сократил дистанцию между собой и противником примерно на треть. Он уже мог видеть его. Это был человек, который распростерся на рельсах. Только ноги его были под прикрытием колонны. Сейчас Райдер мог точно сказать, что попал. Ему трудно судить, насколько серьезно ранен враг. По крайней мере, он еще жив и в сознании. Вот он пытается приподнять голову.

Райдер вышел из укрытия и пошел между рельсов к поверженному врагу. Тот отчаянно тянул правую руку к лежавшему невдалеке пистолету. Ему до него не дотянуться, удовлетворенно подумал Райдер.

Старик

Когда вагон "Пелхама, 123" проскочил станцию "Уолл-стрит", его пассажиры снова заволновались и обступили старика тесным полукругом.

— Ну где же ваш красный свет?

— Мы не можем остановиться и все погибнем!

Старик терпеливо уговаривал их:

— Подождите, красный сигнал непременно появится. Он должен появиться!

Старик вопросительно посмотрел на девушку, стоявшую у передней двери вагона. Однако она лишь грустно покачала головой.

Том Берри

Первая же пуля попала Тому Берри под правую руку, и пистолет отлетел в сторону. Вторая, как ему показалось, ударилась сначала в бетон перед ним и лишь затем рикошетом — в грудь. Удар отбросил его влево на рельсы, где он и лежал теперь в луже жидкости, которую его сознание отказывалось воспринимать как собственную кровь.

Пистолет он потерял уже второй раз. В этом есть, видимо, что-то фрейдистское. Он потерял его, потому что хотел потерять? Впрочем, на этот раз нельзя сказать, что оружие было действительно потеряно. Вот он, револьвер, лежит рядышком. Но дотянуться до него он не сможет.

Он видел, как приближается главарь: спокойно, не спеша, в небрежно спущенной руке пистолет. Интересно, с какой скоростью он движется? Вопрос не праздный — от этого зависит, сколько мне осталось жить. Главарь, конечно, мог бы прямо сейчас остановиться, хорошенько прицелиться и прикончить меня. Он ведь попал два раза из трех с гораздо большей дистанции. Но нет, подумал Том, этот тип — законченный педант. Он все доводит до конца наиболее оптимальным способом. С ним он поступит так же, как с итальянцем. Пистолет к виску, и — привет.

Он плакал, когда главарь наконец подошел и склонился над ним. Том закрыл глаза.

Будет ли она вспоминать обо мне?

В этот момент откуда-то из туннеля донесся крик.

Патрульный Северино

На станции "Боулинг-грин" патрульный транспортный полицейский Северино стоял так близко к краю платформы, что обтер вагон "Пелхэма, 123" полой своего кителя, на которой осталась грязная полоса. Он заглянул прямо внутрь кабины. А так как его доклад по радио звучал спокойно и деловито, информация была на этот раз воспринята всерьез.

"В кабине никого нет. Повторяю, в кабине никого нет. Стекло выбито, кабина пуста".

Инспектор Даниэлс

Сознание инспектора Дэниэлса продолжало оставаться расщепленным. В один момент он снова был там, в Йешиме, со своим дивизионом в кромешном аду японского артобстрела: люди кричали и падали, сраженные осколками или страхом. А через какую-нибудь секунду воспаленный мозг возвращал его в туннель подземки и он чувствовал на своем лице дыхание легкого сквозняка.

Перед ним периодически возникала еще одна картина. Он идет по своему участку. Третья авеню, сороковые годы. Тогда в округе жили сплошные ирландцы. Хотя и армяне тоже были. Баяджан — хозяин аптеки, Менджес — зеленщик, Марадян — продуктовая лавка, еда в ближневосточном стиле. Даниэлс не мог этого есть — слишком остро, одни специи… Хотя нет, Менджес был грек.

Потом опять: ровное поле и ряды крестов со многими знакомыми ему именами. Йешима, 77-й дивизион. Ага, у него на лбу кровь. Он ранен. Что это было? Осколок японского снаряда?

Впереди него по улице шел человек. Даниэлс ускорил шаг. Нет, он ведь в туннеле, и впереди по путям кто-то идет. На своем участке Даниэлс знает каждого. Этого что-то не узнаю. Мне не нравится его походка. Что он делает здесь поздно ночью? Вроде бы ничего подозрительного в нем не заметно, но чутьем опытного полицейского он улавливает что-то неладное. Остановить для выяснения личности.

Человек на рельсах. Что это у него в руке? Пистолет? Никому не позволено ходить с оружием по его участку — участку, где служит умный и честолюбивый полицейский, который, поверьте, дослужится когда-нибудь до инспекторского чина. Он достал из кобуры револьвер. Человек впереди сначала остановился, затем нагнулся…

— Эй там, ни с места! Брось оружие!

Человек резко повернулся, и Даниэлс увидел вспышку. Он выстрелил в ответ, и гром выстрелов вернул, как ему показалось, ощущение реальности. Да, это перестрелка с бандитом, который пытался ограбить салун Пола Райана…

Райдер

Последней мысли у Райдера не было. Он умер мгновенно, ощутив лишь на языке металлический привкус пули 38-го калибра, вошедшей чуть ниже подбородка, сокрушившей зубы и пробуравившей себе дорогу в мозг.

Инспектор Даниэлс

Прекрасная стрельба, сделал сам себе комплимент инспектор Даниэлс. Как тридцать пять лет назад, когда вооруженный бандит ворвался в салун Пола Райана. Даниэлс получил тогда свое первое повышение по службе, не говоря уже о том, что Райан посылал ему потом ящик виски на каждое Рождество на протяжении пятнадцати лет, пока старик не сошел в могилу. Дело принял его сынок, который много о себе мнил и был полностью лишен чувства долга по отношению к обязательствам своего отца.

Забавно, что теперь все это повторилось. Однако как он оказался в туннеле подземки?

Он подошел к телу убитого им преступника, который лежал лицом вверх. Мертвые глаза уставились в стену туннеля. Странно, почему все это происходило в туннеле? Инспектор склонился над трупом. Смотреть было особенно не на что: опрятно одетый мужчина с обезображенным пулей лицом. Вот так-то! Не будешь преступать закон, дружок, и стрелять в офицера полиции.

Затем он повернулся к жертве преступника. Бедняжка. Тоже вся в крови. Какие красивые длинные и белые волосы… Он наклонился и сказал как можно более ласково:

— Не волнуйтесь, девушка. "Скорая помощь" не заставит себя долго ждать.

Лицо вдруг сморщилось, сузились глаза, губы слегка раздвинулись, и Даниэлс опустился ниже, чтобы расслышать, что собирается сказать пострадавшая. Но вместо слов он вдруг услышал тихий, но совершенно отчетливый смех, несколько грубоватый для такой молодой леди.

Клив Прескотт

Прескотт представить себе не мог, как можно вести поезд без машиниста, но он был поражен взволнованным тоном лейтенанта Гарбера. Он положил трубку и стремительно направился в тот конец диспетчерской, где сидел Коррелл.

— Поездом никто не управляет! — закричал он. — Его надо срочно остановить!

Коррелл возразил:

— Поезд не может идти сам по себе.

— Однако он идет. Не знаю как, но они сумели включить контроллер. Поезд неуправляем. И не спорь! Вагон уже приближается к "Саут Ферри". Если он вернется по кольцу на "Боулинг грин", он непременно врежется в стоящий там поезд. Ты можешь включить красный сигнал и остановить поезд? Если да, то ради бога поторопись!

— О, господи! — воскликнул Коррелл, и Прескотт понял, что на этот раз он ему поверил. — Диспетчерская "башня" может что-нибудь предпринять, если еще осталось время.

Он потянулся за микрофоном, но в этот момент диспетчерская "Невинз-стрит" вышла на связь сама.

"Пелхэм, 123" только что проследовал станцию "Саут Ферри". Идет на приличной скорости. Километров 50–60 в час. Через несколько секунд они въедут в кольцевой туннель…"

Прескотт глухо застонал. Однако Коррелл, к его удивлению, во весь рот улыбался.

— Не волнуйся. Я остановлю его, — улыбка расползлась еще шире. Он с демонстративным видом закатал рукава рубашки, затем воздел руки к потолку и, обращаясь в никуда, сказал:

— "Пелхэм, 123"! Я — великий и могущественный начальник управления движением — приказываю тебе остановиться.

Этого Прескотт не вынес. Он набросился на Коррелла с кулаками, и понадобилась помощь нескольких диспетчеров, чтобы растащить их. А потом, когда трое сидели на нем верхом и еще двое держали его за руки, они сказали ему о реле в начале кольцевой ветки.

— Там есть специальный датчик, — спокойно объяснял седовласый диспетчер с потухшей сигарой в уголке рта. — Если поезд входит в поворот на слишком высокой скорости, что несомненно произойдет с этим вагоном или, вернее, уже произошло, то автоматически включаются тормоза и поезд останавливается.

Коррелл полулежал, откинувшись в кресле, в окружении своих товарищей и держался за горло, в которое минуту назад вцепился лейтенант.

— Он знал об этом, — продолжал седой диспетчер, кивая на Коррелла, — и с его стороны это была всего лишь невинная шутка.

Злость уже не кипела в Прескотте, но еще и не рассеялась до конца.

— Вот потому-то я и решил задать ему трепку. Терпеть не могу таких дурацких шуток!

Окружной командир

— Вы говорите, их нет в поезде?! — крикнул окружной командир в микрофон, и радио повторило сообщение:

"Именно так, сэр. Совершенно верно, сэр".

Окружной наклонился к водителю:

— Срочно возвращаемся на Юнион-сквер. И жми на всю железку, плевать на ограничение скорости!

Шофер развернул машину так резко, что завизжали покрышки.

— Жаль, что я не доверился своей интуиции, — сказал окружной командир комиссару. — Они все-таки там, позади.

— Ты хочешь сказать, они там были? — заметил комиссар. — Надо признать, что нас провели, и чертовски ловко.

— Поднажми еще! — крикнул окружной командир водителю.

— Дюжина полицейских машин будет там раньше нас, — грустно сказал комиссар, — но они тоже опоздают.

Окружной командир с досады сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

Анита Лемойн

Кто-то вслух проклинал старика. А когда Анита обернулась посмотреть, что там происходит, большинство пассажиров сгрудились в задней части вагона. Пробормотав ей что-то, туда же отправился и театральный критик.

Старик сидел на своем месте с низко опущенной головой. Губы его дрожали. Какого дьявола! Кого он оплакивает? Себя? Или тот красный светофор, которого так и нет? И зачем ему плакать по себе? Разве он не достаточно пожил на этом свете?

Рядом с ним сидит прямой, как палка, негр. Делает вид, что ничего особенного не происходит. Закинул ногу на ногу и покачивает небрежно ботинком. Что ж, по крайней мере эти двое сумеют погибнуть достойно. Да, и еще пьяница, которая так и похрапывает, ничего не подозревая. Ничего себе трио!

Вагон ворвался на станцию "Саут Ферри", и перед ней предстала знакомая уже сцена: бушующая толпа на платформе, мелькающие в воздухе кулаки. Станция сверкнула мимо, и вагон снова окунулся во мрак туннеля. И что теперь? Впереди она вдруг увидела резкий изгиб туннеля и внезапно поняла, что будет теперь. На такой скорости им не вписаться в этот поворот. Колеса слетят с рельсов, вагон врежется в стену туннеля, в колонны… Она крепче уперлась ногами в пол и тут увидела наконец впереди красный сигнал, под которым горел еще и белый огонек. Что ж, старик был все-таки прав, но теперь уже слишком поздно. Им не вписаться в эту крутую дугу…

Она почувствовала сильный толчок под ногами, и ее бросило вперед, прижав к стеклу двери. Раздался громкий шипящий звук. Из задней части вагона донеслись крики. Еще через секунду вагон полностью остановился…

После некоторого замешательства раздался взрыв радостных возгласов, а Анита подумала: "Что ж, радуйтесь, люди. Вы остались живы и имеете возможность продолжать влачить свое жалкое существование". Она повернулась и облокотилась о дверь. На нее смотрел старик и пытался улыбаться:

— Ну что, девушка, разве я не говорил вам, что мы непременно остановимся?

Алкоголичка вздрогнула всем телом и открыла глаза:

— К-ка-кая это оста…?

Браво! Блестящая реплика, подумала Анита. И главное — как вовремя! Она открыла кошелек и положила десятидолларовую бумажку на груду грязных тряпок, владелица которых, кажется, снова отключилась.

Лонгмэн

Сквозь решетку аварийного выхода Лонгмэн слышал звуки города. Как только он начал приподнимать решетку, чья-то нога чуть не наступила ему на пальцы, и он отдернул руку. Через несколько секунд Лонгмэн поднялся еще на ступеньку выше по лестнице и уперся в решетку обеими руками. Она заскрипела на ржавых петлях. На голову Лонгмэну посыпался дождь мусора и кусков грязи. Он поднажал еще и по плечи высунулся наружу. В этот момент снизу донеслись выстрелы. Он замер, но потом решительно подтянулся и перебросил ноги на тротуар.

Перед ним была ограда парка, сзади тротуар. Он осторожно опустил решетку люка, бросив ее, только когда она была всего в. нескольких сантиметрах от горизонтального положения. Она упала с грохотом, подняв облачко пыли. Некоторые прохожие обратили на него внимание, но никто из них не остановился. Знаменитое нью-йоркское равнодушие, подумал он с облегчением и перешел на другую сторону улицы, чтобы смешаться с потоком людей. Впереди на углу 17-й улицы он увидел полицейский автомобиль. Какой-то человек склонился к окну и разговаривал с сидевшим внутри полисменом. Стараясь смотреть прямо перед собой, Лонгмэн ускорил шаг и свернул на 16-ю улицу. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы не броситься бежать. На Ирвинг-плейс он свернул налево, пересек улицу и прошел мимо выветренных бесцветных стен школы имени Вашингтона Ирвинга. Группка учеников болталась у входа — девушка-китаянка с ярко накрашенными губами и в очень короткой юбчонке, еще одна девушка-негритянка и двое чернокожих юнцов в кожаных куртках.

Когда Лонгмэн проходил мимо, один из парней подошел к нему.

— Эй, приятель, почему бы тебе не поделиться парой монет с отличником вроде меня?

Лонгмэн отстранил от себя протянутую руку. Парень пробормотал что-то угрожающее, но отстал сразу. Лонг-мэн продолжил свой путь. Перед ним была теперь кованая чугунная ограда и голые деревья парка Грэмерси. Он подумал о Райдере и вспомнил выстрелы, которые слышал, выбираясь наружу. С Райдером все будет о'кей, решил он, и со странным чувством отрешенности выбросил мысли о Райдере из головы.

Он свернул на 8-ю улицу, пересек Третью авеню, затем Вторую. И вот он у своего дома. Это было обшарпанное невзрачное строение, из окон которого с одинаково скучающим видом пялились люди и собаки. Он поднялся по лестнице мимо глухих дверей. Достав ключи, он по очереди открыл три замка — начал с нижнего и закончил верхним, — вошел внутрь и запер замки в обратном порядке.

Через узенький коридорчик Лонгмэн прошел в кухню и открыл кран. Дожидаясь, пока потечет по-настоящему холодная вода, он вдруг издал сдавленный крик триумфа.

Анита Лемойн

Примерно через пять минут после того, как вагон остановился, Анита увидела, как в него взобрались двое мужчин. У одного из них на рукаве были нашивки машиниста, и он вошел в кабину, открыв дверь ключом. Второй был полицейским.

Последний поднял руку, чтобы заставить замолчать обступивших его пассажиров. При этом он все время повторял:

— Я ничего не знаю. Вы сможете выйти из вагона через несколько минут… Я ничего не знаю.

Вагон тронулся и менее чем через минуту оказался на залитой светом станции ''Боулинг-грин". Анита выглянула в окно.

На платформе выстроилась шеренга полицейских, которые, взявшись за руки, сдерживали наседающую толпу. Человек в униформе кондуктора повозился немного с чем-то вроде ключа, и двери вагона распахнулись. Полицейских смели, отбросили в стороны, и толпа ворвалась в вагон.

Клив Прескотт

Прескотт ушел со службы в половине седьмого. Уже стемнело. Воздух был прозрачен и чист, каким он бывает иногда в легкий морозец. Прежде чем выйти на улицу, он подставил голову под холодную воду, а затем тер ее полотенцем, пока не заболела кожа, но это оказалось негодным средством против овладевшей им смертельной усталости.

Район опустел. Гигантские небоскребы казались покинутыми, брошенными на произвол судьбы. Юристы и бизнесмены, журналисты и политики — все разошлись по домам. Наступал час, когда здесь можно было встретить только пьяниц, грабителей или бездомных — людей, горюющих или ведущих охоту за средствами к существованию.

Магазины на Фултон-стрит либо были уже закрыты, либо закрывались. Скоро все это обширное торжище — царство, унаследованное людьми его собственной расы или пуэрториканцами от тех, кто предпочел покинуть эти места, лишь бы не жить рядом с "черномазыми", — тоже опустеет. Двери больших универмагов были надежно заперты, сторожа и сигнализация начеку.

Закрывался и газетный киоск на углу, хозяйкой которого была женщина фантастического возраста и выносливости. Прескотт намеренно отвел взгляд от газетных заголовков.

Перед ним возник чернокожий мальчишка в ковбойской шляпе и красном пальто, который сунул ему что-т. о прямо в лицо.

— Купи газету "Черных пантер", брат.

Он отрицательно покачал головой и пошел дальше. Но мальчишка не отставал. Днем улицы города были полны такими же пареньками, продававшими листки такого рода. Прескотту очень редко приходилось видеть, чтобы их кто-то покупал. Может быть, они продают газеты друг другу? Нет, не надо над этим смеяться. Разве у тебя самого есть хоть что-то, во что ты веришь?

— Купи газету, друг. Или ты не хочешь знать правду? Ты так и останешься рабом белых хозяев этой страны.

Довольно грубо Прескотт отстранил от себя протянутую руку с зажатой в ней газетой. Мальчишка обиженно уставился на него. Прескотт почувствовал жалость.

— Хорошо, давай.

Он сунул газету в карман. Из закрывшегося уже магазинчика грампластинок продолжала нестись музыка. Должно быть, хозяин забыл выключить магнитофон. Неужели этот стук и надрывные голоса будут продолжаться здесь всю ночь и испохабят даже предрассветную тишину?

Меня тошнит, подумал Прескотт. Тошнит от полицейских и преступников, от невинных жертв и равнодушных прохожих. Тошнит от злобы и крови. Тошнит от того, что случилось сегодня, и от того, что произойдет завтра. Тошнит от белых и черных, от моей работы, моих друзей, моей семьи, от любви и от ненависти. Но больше всего меня тошнит от себя самого — чистоплюя, который воротит нос от несовершенств этого мира, зная, что никто никогда не попытается их исправить, даже если бы знал — как.

Если бы только он был на три дюйма повыше. Если бы только у него лучше шел бросок с дальней дистанции. Если бы он был белым. Или уж действительно черным.

Одного никто не мог у него отнять. У него был превосходный дриблинг. Он бесстрашно врывался с мячом в самую гущу более рослых защитников, которых заставала врасплох его стремительность. И, прежде чем чья-либо рука могла помешать ему, мяч уже описывал короткую дугу к кольцу.

Прескотт скомкал газету в подобие мяча. Сделал несколько финтов, резко повернулся и "крюком" послал "мяч" в светящуюся витрину магазина. Два очка! Наблюдавший все это бродяга захихикал, изобразил аплодисменты, а потом протянул Прескотту серую от грязи ладонь. Прескотт прошел мимо.

Завтра ему станет легче. А послезавтра? Плевать. Завтра будет легче хотя бы потому, что хуже быть уже не может. Все в порядке.

Детектив Хаскинз

Детектив второго ранга Берт Хаскинз, который, если отбросить его английское имя, был стопроцентным ирландцем, считал работу детектива наиболее подходящей для настоящего мужчины. Но считал он так примерно неделю после вступления в должность. Затем пришло постепенное разочарование во всех иллюзиях, которые он питал по поводу дедуктивного мышления, схваток с преступниками, головокружительных погонь, и он увяз в реальной работе, состоявшей в повседневном корпении над кипами документов или беготне по десяткам адресов. Профессия требовала не столько живого ума, сколько бесконечного терпения и крепких ног. Сотни допросов, которые ничего не дают, с тем чтобы из сто первого вытянуть тонкую ниточку, ведущую к разгадке. Ему приходилось взбираться по сотням лестниц, нажимать на сотни дверных звонков, встречать испуганных, озлобленных, замкнутых или совершенно невменяемых людей.

Руководство нью-йоркской подземки выдало ему более сотни личных дел работников, которые были в разное время уволены по различным статьям трудового законодательства, и детектив предвидел, что ему придется работать сегодня допоздна. В большинстве случаев причины увольнения не имели ничего общего с нарушениями законов. Тем не менее следовало исходить из того, что каждый, уволенный не по собственному желанию, имел повод для мести. Достаточный для того, чтобы угнать поезд? Не стоит над этим задумываться. Это невозможно установить, не проработав каждый случай в отдельности.

Трое из четырех гангстеров убиты. Полмиллиона долларов, найденных в поясах на двух из трех трупов, возвращены казне. Скрылся лишь один бандит и полмиллиона вместе с ним. Личности убитых пока не установлены, так что любой из них мог оказаться в прошлом служащим подземки. Однако это не значило, что им не может оказаться именно четвертый — тот, что остался в живых.

Хаскинз со своим напарником и еще восемь пар детективов получили задание проработать эти досье, и работа эта могла занять несколько дней, если только кому-нибудь не повезет раньше. Они поделили дела поровну между собой и принялись за работу после строгого внушения шефа. "Это подонки, наглые, циничные убийцы, подвергнувшие опасности мирный труд и отдых наших граждан… От их рук пали двое ни в чем не повинных людей…" В переводе это означало: "Начальство шкуру с меня спустит, если я не добуду нужную информацию. Поэтому я сначала спущу шкуру с вас, если вы не нападете на след. Выпахать мне это дело от и до…"

И они пахали вот уже четыре часа, посещая указанные в личных делах адреса. Автобус, подземка, несколько этажей вверх по лестнице… Для них аксиомой профессии стало, что девять из десяти людей, которых приходилось допрашивать, жили в трущобах без лифта. И это было естественно. Беднота совершает гораздо больше преступлений, чем богачи. Или, точнее, беднота чаще попадается.

Хаскинз — ты коммунист…

Полчаса назад он сказал своему напарнику Слотту, страдавшему язвой желудка, нытье которого становилось нестерпимым, чтобы он шел домой. Хаскинз и сам мог проверить три оставшихся адреса, прежде чем отправиться спать. Когда Слотт ушел, Хаскинз нанес визит в химчистку, владельцем которой был бывший служащий подземки, уволенный шесть лет назад. Причина увольнения — плевки. Да, да, он был дежурным по станции и настолько озверел от этой работы, что, запихивая пассажиров в двери вагонов в часы пик, плевал презрительно им в спины, и в один прекрасный день был пойман с поличным. Когда ему объявили об увольнении, он плюнул и попал на рукав пиджака начальника смены.

В ответ на вопросы Хаскинза он сказал, что, во-первых, больше не испытывает недобрых чувств к руководству подземки, во-вторых, он очень надеется, что эта трижды клятая подземка сгорит однажды дотла, и, в-третьих, он полдня провел в зубоврачебной клинике, и этот мясник совершенно измучил его, выдирая нерв. "Мясника" зовут доктор Шварц, номер его телефона…

Детектив Хаскинз пометил себе позвонить доктору Шварцу завтра утром, зевнул, посмотрел на часы — было без четверти девять — и еще раз сверился со списком. Примерно на одинаковом расстоянии от него жили двое: Фитцхерберт, Поль, угол 16-й улицы и Пятой авеню и Лонгмэн, Уолтер, 18-я улица. Кто будет первым? Особого значения это не имело. С кого бы он ни начал, идти было одинаково далеко. Так кто же? Еще один трудный вопрос, которых так много в работе детектива. Слишком трудный, чтобы его можно было решить без чашечки хорошего кофе. К счастью, кофе можно было получить в расположенном поблизости кафетерии… Он пойдет туда, выпьет кофе, может быть, сдобрит его куском яблочного пирога, а уже потом поразмыслит над великим выбором, перед которым стоит сейчас он, Хаскинз — детектив второго ранга.

Лонгмэн

Лонгмэн не мог заставить себя включить радио. Он помнил, что в кино преступники часто выдавали себя, скупая все газеты со статьями о совершенных ими преступлениях или, того чище, делая вырезки. Глупо, конечно, ведь никто не услышит его радио, стоит лишь сделать звук потише. Однако он был уже не в состоянии мыслить разумно. Он бесцельно расхаживал по своей квартире, по-прежнему в плаще, поглядывая время от времени на радио, стоявшее у изголовья постели. Если Райдер убит, ему незачем торопиться узнать об этом.

Однако ровно в шесть часов он чисто автоматически включил телевизор, когда передавали выпуск новостей. Похищение поезда было, разумеется, главной сенсацией дня. Телевизионщики сумели даже проникнуть со своими камерами в туннель, показав зрителям сошедший с рельсов вагон экспресса, поврежденные опоры, исковерканные рельсы. Затем был показан "участок туннеля, где произошла перестрелка".

Когда камера скользнула по тому месту, где упал Стивер, Лонгмэн на секунду прикрыл глаза, чтобы не видеть трупа или крови. Однако тел уже не было — лишь какие-то темные пятна, которые могли быть пятнами крови. Несколько мгновений спустя показали трое носилок, на которых полицейские выносили наверх три прикрытых брезентом трупа. Странно, подумал Лонгмэн, меня это нисколько не волнует. Он действительно не чувствовал жалости. Даже к Райдеру.

Потом репортер взял интервью у полицейского руководства, включая главного полицейского комиссара. Никто из них ничего особенно важного не сообщил, но каждый считал своим долгом назвать это преступление "гнусностью". Когда репортер задал вопрос о четвертом гангстере, кровь бросилась в лицо Лонгмэну. Однако комиссар знал только, что преступник бежал через аварийный выход (две камеры поочередно продемонстрировали зрителям люк снаружи и из туннеля). Комиссар прибавил, что полиция не сумела пока установить личности трех погибших, двое из которых умерли мгновенно, а третий, получивший пулю в позвоночник, — через несколько минут после того, как был обнаружен полицией. Его пробовали допросить, но говорить он не мог, так как парализованы были в том числе и речевые центры.

Имеются ли у полиции какие-либо улики, которые могут изобличить скрывшегося преступника? Командир группы детективов ответил на этот вопрос вместо комиссара, сказав, что расследование поручено большой группе его подчиненных, которые будут трудиться не покладая рук, пока не нападут на след. Репортер настаивал: означает ли это, что пока полиция не имеет никаких сведений о возможной личности и местонахождении гангстера? Начальник группы расследования довольно-таки раздраженно ответил, что его ребята следуют общепринятой процедуре и, как он надеется, уже очень скоро он сможет поделиться с общественностью первыми успехами. При этом Лонгмэна снова прошиб пот, однако он несколько успокоился. увидев ироничную ухмылку на лице телевизионного репортера.

О проверке личных дел бывших работников подземки не было сказано ни слова. Он помнил, как переполошился, когда Райдер упомянул о такой возможности.

— Они не найдут меня, если я спрячусь у тебя на квартире.

— Нет, ты пойдешь к себе домой. Если ты будешь скрываться, это только возбудит подозрения.

— Я придумаю себе какое-нибудь алиби.

Райдер покачал головой.

— Они будут более строго проверять людей, у которых есть алиби, чем тех, у кого его не окажется. Большинство из тех, кого они будут допрашивать, не смогут предъявить серьезного алиби. Ты потеряешься в толпе. Скажи, что часть дня ты провел на прогулке, потом вздремнул или почитал, и постарайся не указывать время чересчур точно.

— Хорошо, я взвешу, что мне говорить.

— Ни в коем случае! Никаких репетиций. Постарайся не думать об этом.

— Я могу сказать, что узнал о похищении из сообщений по радио и пришел в ужас…

— Не надо. Не перегибай палку. Их все равно не будет интересовать, что ты думаешь по этому поводу. Помни, им придется проверять сотни людей. Не забывай, что ты только один из длинного списка.

— В твоих устах все звучит так просто.

— Это и есть просто, — сказал Райдер. — Вот увидишь.

— И все же я хотел бы поразмыслить над этим.

— Выбрось это из головы, — твердил ему Райдер. — Не думай ни о чем сейчас и тем более, когда дело будет сделано.

Он последовал-таки совету Райдера, и только сейчас вспомнил об этом впервые за последние недели. Проверка будет чисто формальной, успокаивал он себя. Я всего лишь один из сотен бывших служащих подземки. Я справлюсь.

Он слышал, как в ответ на вопрос шеф детективов вынужден был признать, что описания внешности скрывшегося преступника выглядят очень приблизительно. Слишком много противоречащих друг другу сведений, чтобы можно было составить достоверный фоторобот. Однако пассажиры были приглашены в штаб-квартиру полиции, чтобы просмотреть фотографии из полицейских досье. Лонгмэн едва не улыбнулся. На него нет досье. У полиции нет его фотографий!

Телевидение показало также несколько интервью с пассажирами. Сначала брюнетка, выглядевшая на экране гораздо старше, чем ожидал Лонгмэн. Затем театральный критик, который долго и многословно распространялся ни о чем. Потом двое чернокожих парней. Потом воинственный негр, который отказался отвечать на вопросы репортера, поскольку они не имели отношения к проблеме расовой дискриминации, а поднял вместо этого сжатый кулак и выкрикнул что-то, видимо лозунг, который вырезали при монтаже программы. Внезапно Лонгмэн испытал острый дискомфорт при виде лиц пассажиров. Они смотрели в камеру, а ему казалось, что они смотрят на него. Он выключил телевизор.

Пройдя на кухню, он вскипятил воду для чая. Плащ он так и не снял. Он сидел за кухонным столом, накрытым куском клеенки, и ел галеты, обмакивая их в чай. Потом он выкурил сигарету, и его поразило, что он, обычно куривший одну сигарету за другой, не испытывал до этого ни малейшего желания закурить.

Он вернулся в спальню. Включил радио, но выключил его, прежде чем лампы успели нагреться. Попытался прилечь, но тут же ощутил противную давящую боль в груди. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что это не сердечный приступ, а тяжесть поясов с деньгами. Он встал с постели и подошел к входной двери, проверил все три замка и, убедившись, что они заперты, снова вошел в спальню. Задернув как можно плотнее шторы, он снял пояса. Пачки с деньгами ровными рядами разложил поверх одеяла.

Уолтер Лонгмэн, подумал он про себя, ты стоишь полмиллиона долларов. Затем он повторил эту же фразу чуть слышным шепотом, и крик буйной радости вырвался было из его груди. Ему пришлось зажать рот обеими руками, чтобы сдержать его.

Анита Лемойн

В жизни Аниты Лемойн бывали мерзкие денечки, но этот стал, должно быть, самым отвратительным. Как будто похищения было недостаточно! Ей пришлось пройти еще и через два часа тоскливой процедуры опознания потенциальных преступников по фотографиям — парад грубых лиц, каждое из которых было для нее собирательным портретом всех тех кретинов, которые за свои вонючие доллары считали себя вправе претендовать на ее любовь или причинять ей боль.

Был уже девятый час, когда полицейские позволили наконец всем идти. Они вывалились группой из здания штаб-квартиры полиции и стояли в растерянности на тротуаре. В двух кварталах отсюда бурлила жизнь, двигался плотный поток автомобилей, но эта улица была пустынна и холодна.

Они стояли молча. Пьяница очухалась первой, подобрала свои лохмотья и нетвердой походкой затрусила в темноту. Спустя минуту воинственный негр еще раз оглядел присутствующих пренебрежительным взглядом и поспешно зашагал в сторону набережной. Только он и старая алкоголичка выйдут из сегодняшней передряги ничуть не изменившись, подумала Анита. Все это нисколько не затронуло их образа мыслей.

А что ее собственный образ мыслей? Вообще-то, мысль оставалась только одна: Анита, какого черта ты все еще торчишь здесь? Найди-ка поскорее такси, которое отвезет тебя домой. Горячая ванна с большим количеством специально выписанной из Парижа соли, а потом можно будет проверить, что там намотал телефонный автоответчик.

— Я даже толком не знаю, где мы находимся, — услышала она плаксивый голос мамаши, чьи чада стояли, позевывая, рядом. — Может мне кто-нибудь сказать, как отсюда добраться до Бруклина?

— Конечно, — отозвался старик. — Поезжайте подземкой. Это самый быстрый и, главное, безопасный способ.

Он хохотнул, однако желающих оценить его остроумие не нашлось. Некоторое время никто не двигался с места, пока двое парней, все еще державших в руках пакеты, с которыми их отправили много часов назад, не пробормотали что-то на прощание и не удалились.

— Прощайте, мальчики. Желаю удачи, — напутствовал их старик.

Парни повернулись и помахали им, прежде чем исчезнуть.

— Да, совершенно необычное приключение, чтобы не сказать больше.

Театральный критик. Она даже не взглянула на него. Сейчас он предложит ей взять одно такси на двоих, затем пригласит куда-нибудь выпить. Без вариантов. Она отвернулась, и в лицо ей ударил холодный ветер, который сразу же проник под юбку. Не хватало только застудить придатки, раздраженно подумала Анита. Ты же не сможешь работать! И она снова подставила ветру спину.

— Слушайте, у меня идея, — заговорил опять старик. — Пройдя вместе через такое испытание, неужели мы вот так расстанемся навсегда. По-моему, это будет неправильно…

Несчастный, одинокий человек, подумала Анита. Ему так страшно умереть одному, без единой родной души у изголовья. Она еще раз оглядела эти лица: ни одно из них не доживет в ее памяти до завтрашнего утра.

— …встретимся через год. А может быть, даже через полгода?

Она медленно пошла в сторону набережной. На углу следующей улицы ее нагнал театральный критик. Он наклонился и попытался заглянуть ей в глаза, улыбаясь.

— Отвяжись, — сказала Анита. И, звучно щелкая каблуками в тишине, она пошла дальше совершенно одна.

Том Берри

Ветеран хирургического отделения проводил каталку с лежащим на ней Томом Берри в отдельную палату и пронаблюдал, как двое санитаров переложили пациента в постель.

— Где я? — спросил Том.

— Ты в больнице. Из тебя только что извлекли две пули.

— А что со мной?

— Ты в порядке, — ответил пациент-ветеран. — Они вывесили внизу бюллетень, в котором говорится, что твое состояние удовлетворительное.

— Неужели я заслуживаю специального бюллетеня? Наверное, я умираю.

— Газетчики хотели знать. Им сообщили, что с тобой все в норме, — сказал пациент и, посмотрев в окно, добавил: — Прекрасный вид. Окно выходит прямо в парк.

Берри исследовал сам себя. Одна рука плотно забинтована от плеча до локтя. Бинты покрывали также грудь.

— А почему я не чувствую боли?

Анестезия. Ты еще почувствуешь боль, можешь не беспокоиться. — Потом он с завистью заметил: — Моя палата всего с четверть твоей. И окно упирается в кирпичную стену. Были бы еще симпатичные кирпичи…

Берри осторожно ощупал бинты.

— Куда я был ранен?

— Пули прошли на миллиметр в стороне от важных органов. Героям везет. Ладно, я загляну к тебе позже… Прекрасный вид!

Пациент ушел, оставив Берри размышлять в одиночестве: что, если его обманывают, что, если он в очень тяжелом состоянии? Они ведь никогда не скажут прямо. В больницах Обожают напускать таинственность. Они даже представить себе не могут, что тебе доступно понимание таких простых вещей, как собственная жизнь или смерть. Он постарался разозлиться, но так и не смог. Он закрыл глаза и задремал.

Его разбудили голоса. Над ним склонились три лица. Одно принадлежало давешнему пациенту. Остальные два были знакомы по фотографиям — его превосходительство мэр и главный полицейский комиссар. Он догадался, зачем они пришли, и приготовился встретить с приличествующей случаю смесью скромности и удивления. Он ведь герой!

— По-моему, он проснулся, — сказал пациент.

Мэр улыбнулся. Он был плотно упакован в пальто и шарф, на голове — меховая шапка. У мэра был красный нос и обметанные губы. Комиссар тоже улыбался, но у него это плохо получалось. Не та школа, подумал Том.

— Примите наши поздравления, патрульный э… э… — мэр сделал паузу в ожидании подсказки.

— Берри, — пришел ему на помощь комиссар.

— Примите наши поздравления, Берри, — повторил мэр. — Вы показали пример выдающегося мужества. Граждане нашего города у вас в долгу.

Он протянул руку, и не без некоторого усилия Том Берри пожал ее.

— Спасибо за службу, Берри, — сказал комиссар. — Товарищи по оружию гордятся вами.

Оба выжидающе смотрели на него. Ах да, конечно, теперь немного скромности.

— Спасибо, мне просто повезло. На моем месте любой поступил бы так же.

— Поправляйтесь скорей, патрульный Берри, — сказал мэр.

Комиссар попытался подмигнуть ему, но у него опять не вышло. Не та школа. Однако Берри знал, что на уме у комиссара.

— Мы с нетерпением ждем вашего возвращения в строй, детектив Берри.

Изобрази приступ скромности, напомнил себе Том.

— Спасибо, сэр, спасибо большое, но на моем месте…

Однако мэр с комиссаром уже не слушали его, собравшись уходить. Когда они выходили из палаты, мэр шепотом заметил комиссару:

— Он выглядит гораздо лучше, чем я. Держу пари, он и чувствует себя лучше.

Берри закрыл глаза и снова задремал. Он проснулся от легкого прикосновения. Над ним снова склонился пациент-ветеран.

— Там к тебе девушка.

Диди уже стояла в дверях. Том кивнул.

— У вас десять минут, — сказал пациент и удалился.

Диди вошла. Том сразу понял, что она сейчас разревется.

— Врачи сказали, что ты ранен не очень серьезно. Скажи мне правду.

— Ничего страшного. Пули попали в мякоть.

Две слезы скатились по ее щекам. Она сняла очки и поцеловала его в губы.

— Со мной все в порядке, — сказал Том. — Я рад, что ты пришла, Диди.

— Неужели ты думал, что я могла не прийти?

— Как ты узнала, что я здесь?

— Как я узнала! Да радио и телевидение только о тебе и говорят. Тебе очень больно, Том?

— Герои равнодушны к боли.

Она поцеловала его еще раз, оставив влагу у него на лице.

— Мне невыносима мысль, что тебе больно.

— Да ничего я не чувствую! Обо мне здесь так заботятся. Только выгляни в окно. Каков вид, а?

Она взяла его за руку и прислонилась щекой к его ладони. Затем она посмотрела в окно.

— Ну, как вид?

Она колебалась еще какое-то мгновение, прежде чем сказала:

— Конечно, сейчас не время, но ты должен знать, что рисковал жизнью зазря.

Господи, насколько мне сейчас не до этого, подумал Берри и попробовал сменить тему.

— Недавно мэр и комиссар полиции приходили проведать меня. Я произведен в детективы. Третьего ранга, я думаю.

— Но ведь тебя могли убить!

— Это моя профессия. Я — полицейский.

— Ты мог погибнуть ради того, чтобы спасти городу миллион долларов!

— Речь шла также о жизни людей, не забывай об этом, — сказал он мягко.

— Я не буду спорить сейчас. Ты страдаешь, и я не могу сейчас ссориться с тобой.

— Но?

— Но когда ты поправишься, я заставлю тебя пообещать, что ты уйдешь из полиции.

— А я, когда поправлюсь, заставлю тебя пообещать, что ты уйдешь из Движения.

— Знаешь, если ты не видишь разницы между прислужничеством этим фашистам и борьбой за свободу, за права людей…

— Диди… Не надо речей. Я знаю, что у тебя есть убеждения, но ведь и у меня тоже…

— Полицейский долг? Это твои убеждения? Ты же говорил мне, что тебя постоянно одолевает миллион сомнений…

— Ну, может быть, не миллион, но я действительно сомневаюсь. Но этого еще недостаточно, чтобы все бросить.

Он потянулся за ее рукой. Сначала она отпрянула, но затем сдалась.

— Мне нравится моя работа. Конечно, не все в ней хорошо. Многое действительно мне не по душе. Но пока не могу ничего решить.

— Они купили тебя, — ее глаза потемнели, однако руки она не отняла. — Они купили тебя, и притом дешево.

Он покачал головой:

— Нет. Пока нужно оставить все как есть, а потом я либо решу окончательно остаться, либо уйду.

Знакомое лицо пациента появилось в дверном проеме.

— Вынужден напомнить, что время истекло.

— Я думаю, нам нужно прекратить встречаться, — сказала Диди. Она решительно направилась к двери, но остановилась и, обернувшись, посмотрела на него.

Он подумал, что еще не поздно вернуть ее, есть время все изменить, нужно только сказать что-нибудь, но… он промолчал. Игра кончилась. Да, кончилась та веселая и печальная детская игра, в которую они играли столько месяцев. Разрыв был, видимо, окончательным, и надо было смотреть правде в глаза.

— Как хочешь, Диди, — сказал он на прощание. — Я прошу только, подумай вначале как следует.

Он не видел, как она ушла, потому что между ними возникла фигура его нового товарища.

— Минут через десять — пятнадцать начнет понемногу болеть, — сказал он.

Берри подозрительно уставился на него, но потом понял, о чем речь. То, что имел в виду ветеран, было всего-навсего физической болью.

Лонгмэн

В девять часов вечера Лонгмэн решился наконец включить радио. Новости в основном повторялись. Никаких изменений. Единственным упоминанием о спасшемся от погони преступнике было заверение, что полиция делает все возможное для его поимки. Он выключил приемник и побрел в кухню без особой цели. Просто он не знал, куда себя деть, и потому слонялся из комнаты в комнату. Пояса с деньгами он снова надел на себя, потому что постель показалась ему не самым подходящим местом для пятисот тысяч долларов. Поверх он накинул плащ, отчасти, чтобы скрыть пояса, отчасти потому, что в квартире было прохладно. Как обычно, экономят на отоплении.

Он посмотрел на покрывавшую кухонный стол клеенку и впервые по-настоящему обратил внимание, как она неприглядна, как потерта, сколько на ней порезов и царапин. Что ж, теперь он сможет позволить себе купить новую. Впрочем, теперь он сможет позволить себе переехать в другое место — в любую часть страны по своему выбору, что там — в любую страну мира. Скорее всего, он махнет во Флориду, как мечтал когда-то. Солнце круглый год, легкий роман с какой-нибудь вдовушкой, которая не прочь слегка встряхнуться…

Полмиллиона… Он никак не мог переварить эту цифру. Даже четверть миллиона. И все-таки это чертовски здорово! Он улыбнулся впервые за целую неделю, за целую вечность. Однако улыбка слетела с его лица, стоило ему вспомнить носилки, на которых выносили из туннеля три трупа, три безжизненных тела, накрытых кусками брезента. Трое мертвых и один живой. И кто?! Уолт Лонгмэн!

Он представил себе своих товарищей на полках морга и не почувствовал жалости ни к кому, кроме Райдера. Уэлком — просто грубое животное, а Стивер… Нет, нельзя сказать, чтобы он очень уж не любил Стивера, но тот тоже был всего-навсего животным, послушной собакой, доберманом-пинчером, которого научили выполнять команды хозяина. Он не особенно задумывался о Райдере, и все же со смертью Райдера он потерял… кого? Друга? Нет. Они с Райдером никогда не были настоящими друзьями. Они были коллегами, если это слово можно применить к соучастникам в преступлении. Райдера он уважал за его сдержанность, его смелость, его хладнокровие. Но прежде всего Райдер был к нему добр, а в мире было не очень много людей, по-доброму к нему относившихся.

Что стал бы делать Райдер, будь он единственным уцелевшим? Разумеется, он был бы совершенно спокоен. Возможно, он просто сидел бы и читал у себя дома, в этой его совершенно безликой квартирке, обставленной скудно, как казарма. О полиции он бы вообще не думал. Зачем? Ни отпечатков пальцев, ни мало-мальски правдоподобного описания внешности, ни даже сообщников, которые могли бы выдать его, хотя бы и случайно. Он чувствовал бы себя в полнейшей безопасности. Что ж, подумал Лонгмэн, хоть я и нервничаю в отличие от Райдера, мое положение вполне надежно.

Эта мысль доставила ему такое удовольствие, что он вскочил на ноги. Он почувствовал прилив небывалой энергии, и ему пришлось начать быстро ходить вокруг стола, чтобы немного выпустить пар. Он так и бегал по кругу, когда раздался стук в дверь. Он застыл на месте в ужасе, жар пронизал все его тело.

Стук повторился. Затем до него донесся голос:

— Добрый вечер, мистер Лонгмэн. Полиция. Мне необходимо с вами поговорить.

Лонгмэн посмотрел на дверь, на ее исцарапанную, густо покрашенную поверхность, которую частично прикрывал календарь с полуобнаженной блондинкой, с изумлением изучавшей собственный бюст. Три замка. Три крепких замка, которые не открыть ни одному "фараону". Как бы поступил Райдер? Райдер вел бы себя так, как и ему советовал вести себя в подобных случаях… Открыл бы дверь и ответил на вопросы полицейского. Однако Райдер не мог предвидеть собственной смерти и того, что деньги по-прежнему были при Лонгмэне, а не спрятаны на квартире у Райдера, как они планировали вначале. Почему, черт возьми, он не избавился от денег раньше? Боже мой, пояса все еще на нем! Правда, они скрыты под плащом, наличие которого легко объяснить холодом в квартире. А вот как объяснить, что он не отозвался на первый же стук в дверь? Если он сейчас откроет, полицейский неизбежно почует неладное. Он может даже заподозрить, что ему не открывали, чтобы успеть спрятать деньги. Нет, лучше уж не открывать… Решено!

— У меня к вам совсем небольшой вопрос, мистер Лонгмэн. Откройте, пожалуйста.

Он стоял рядом с окном. Окно! Не переставляя ног, он дотянулся до стола, взял свою шапку и нахлобучил ее на голову. По ту сторону двери все было тихо, но он был уверен, что полицейский все еще там и будет стучать еще раз. Стараясь не шуметь, Лонгмэн повернулся к окну, ухватился за ручку и поднял раму. В помещение ворвался свежий вечерний воздух. Бесшумно Лонгмэн скользнул в окно и дальше — на пожарную лестницу.

Детектив Хаскинз

По правилам следовало стоять чуть в стороне от запертой двери, чтобы в случае стрельбы пуля не угодила в тебя. Однако тягостная тишина внутри и неплотно прилегающая к косяку дверь были слишком большим соблазном. И детектив Берт Хаскинз приложил ухо к неровной вертикальной линии и сумел расслышать ясный скрип дерева по дереву. Чуть-чуть мыла, подумал он, поворачиваясь и устремляясь вниз по лестнице. Чуть-чуть мыла на шпингалет, и он мог бы уйти незамеченным. А с другой стороны, если бы Слотт не потащил свою язву домой, преступник все равно попался бы, потому что один из них блокировал бы окна.

Он спускался по лестнице практически бесшумно. Работа детектива не требовала романтической возни с увеличительным стеклом, но она, тем не менее, учила нескольким простым и очень практичным вещам. Например, надевать туфли на мягкой резиновой подошве. Или внимательно изучать первым делом расположение входов и выходов в доме, чтобы знать на всякий случай, что под лестницей есть небольшая дверь, ведущая на задворки.

Дверь была снабжена пружиной. Хаскинз приоткрыл ее ровно настолько, чтобы в щель прошло его тело, а затем осторожно, без стука вернул на место. Он оказался в крошечном внутреннем дворике. Здесь было бы совершенно темно, если бы не освещенные окна нескольких квартир наверху. Ему бросились в глаза разбросанные пустые банки из-под фруктовых соков, разорванный журнал, несколько газетных страниц, сломанная игрушка. Что ж, не так уж плохо. Похоже, хотя бы раз в неделю здесь убирают. Он скользнул в тень и посмотрел вверх.

Уолтер Лонгмэн находился почти точно у него над головой, стараясь открыть замок, закрывавший запор лестничной секции, которая в случае пожара должна была спускаться до самой земли.

Забудь об этом, Лонгмэн, подумал Хаскинз. Эти штуки всегда такие ржавые, что их без кувалды и на сантиметр не сдвинешь. Тебе лучше смириться с тем, что есть, и спрыгнуть, тем более что высота здесь пустяковая — метра два, не больше.

Лонгмэн сделал последнюю попытку открыть замок и наконец сдался. Хаскинз наблюдал, как он неловко перекинул ногу на ступеньку пожарной лестницы. Очень хорошо, комментировал про себя Хаскинз, теперь вторую ногу… Прекрасно. Лонгмэн явно не был похож на акробата. Он двигался как пожилой человек. Что ж, Хаскинзу пришлось однажды надеть наручники на восьмидесятилетнего бандита.

Лонгмэн повис, отчаянно вцепившись в последнюю ржавую перекладину лестницы. Прыгать он, однако, не решался. Позор! Отчаянный грабитель боится прыгнуть с такой ничтожной высоты. Ноги Лонгмэна дергались, костяшки пальцев побелели. Левая рука не выдержала напряжения, но несколько мгновений Лонгмэн продолжал болтаться на одной правой.

Хаскинз впился в нее взглядом. В ту секунду, когда пальцы разжались, он сделал шаг вперед и вышел на свет. Расчет был верным. Лонгмэн приземлился аккуратно в объятия детектива и уставился на него безумным, невидящим взглядом.

— Добрый вечер, мистер Лонгмэн, — сказал Хаскинз.

Вячеслав Костиков

ERRARE HUMANUM EST[1]

(Иронический детектив в стиле "ретро")

Тайна зеленого фургона

Не поддавайся иллюзиям, не верь тишине, читатель. Мир полон неожиданностей и страстей — глубоких и темных, как Марианская впадина. Пока вы пьете на кухне душистый цейлонский чай, где-нибудь в Чикаго или Ливерпуле зарвавшийся хулиган пытается вырвать у прохожего авоську с кровяным зельцем. Да что зельц! Что колбаса! Знаете ли вы, сколько налетов могут совершить в Нью-Йорке, пока вы будете сдувать в Парке культуры имени Горького пену с кружки пива? Древние как-то умели все это измерить и с потрясающей силой излить. В этом и Еврипид, и Эсхил, и Софокл. Без страстей не было бы Вильяма Шекспира и Данте Алигьери, не родились бы братья Карамазовы, не был бы построен Днепрогэс.

Словом, страсти надо лелеять: они украшают жизнь и мобилизуют волю.

Вот почему так лукаво засветились глаза полковника Багирова, когда в сводке событий за день он прочитал известие о таинственном исчезновении продуктового фургона в районе Ваганьковского рынка. Первой его мыслью было: "созорничали виртуозы прилавка"; но он вспомнил недавний слет передовых коллективов Госторга, задушевный отчет о нем в "Вечерке", и ему стало неловко за свои мысли. Нет, здесь орудует недобрая воля индивидуалиста, подумал он.

Полковник Багиров редко ошибался. Он был одним из опытнейших сотрудников МУРа, предельно собранный, с гибким и точным умом. Умел понять он и слабости людей. Это давалось нелегко, но зато с какой любовью глядели на него глаза нарушителей морали и норм, если ему удавалось вернуть их к станку или поставить на трудовую вахту.

"У человека все должно быть прекрасно — и лицо, и одежда, и мысли", — любил Багиров повторять вслух полюбившиеся еще до войны слова А.П.Чехова. И лишь когда он оставался один, на отдыхе или в кругу семьи, то добавлял задумчиво: "И конечно, личное оружие".

Предельная требовательность к себе у полковника Багирова проявлялась как в большом, так и в малом. "Нет такого малого, из которого со временем нельзя было бы взрастить большого", — говаривал он молодежи. В связи с изменившейся обстановкой на Ближнем Востоке он при помощи самогипноза за семь недель выучил арабский язык. "Лишний язык никогда не помешает", — смущенно оправдывался он в кабинете у врача.

То была любимая шутка его старого фронтового друга, взявшего за время войны более тридцати "языков".

— Так-то оно так, — согласно кивал врач, — но вот ведь давление опять подскочило.

— Давление не температура, — шутил Багиров, — спадет.

В последнее время Багиров тренировал руку на скоропись.

— Неугомон ты наш, неугомон, — журила зятя любившая его в глубине души теща. — Это-то зачем? Не романы же писать.

— Пригодится… — строго отвечал Багиров. Шутки тещи он не всегда понимал, но в душе любил ее тоже.

Несколько дней назад к нему на практику пришла группа стажеров с юридического факультета. С ними-то ему и предстояло раскрывать дело об исчезновении продуктового фургона. Пока вырисовывалась следующая картина.

Получив на хладокомбинате партию товара, шофер выехал на линию. Товар предназначался двум рыбным магазинам. Далее из протокола опроса водителя следовало, что, проезжая возле Ваганьковского рынка, он, Махлюдов, увидел, что в палатке на углу есть пиво, ну и соблазнился…

Багиров отвел глаза от протокола и долго смотрел в окно. Как он понимал эти маленькие слабости, которые так много еще приносили людям зла! Эта пивная палатка уже давно была у него на примете. "Надо бы перенести ее за окружную дорогу", — подумал он и снова углубился в чтение.

С машины — было записано со слов шофера — Махлюдов не спускал глаз, отвлекся лишь на минуту, когда требовал долива. В это время фургон и исчез.

— Что было в фургоне — выяснили? — спросил полковник у стажера Салихова.

— Пока не удалось, — виновато ответил тот.

— Какое решение предлагаете?

— Мы взяли пробы воздуха с места, где стояла машина, и отправили на экспертизу. Кроме того, в лабораторию отдан волос шофера, который тот случайно обронил в отделении милиции.

— Кто подобрал? — поинтересовался Багиров.

— Практикантка Андалузова, товарищ полковник.

— Молодец, шельма! — радостно рассмеялся Багиров. — Я ее еще на приемном экзамене приметил. Хорошая смена растет! Побольше бы нам таких Андалузовых. Ни одного озорника не осталось бы на нашей планете Земля. Ну и что же показал анализ воздуха? — спросил Багиров. — Что вы молчите, Салихов? Докладывайте, что вам подсказала наука.

— Неувязка получается, товарищ полковник… — сконфузился за науку стажер.

— Ну?

— В нашем банке данных такого запаха нет.

— На чьем оборудовании проводился опыт?

— Приборы английские, точь-в-точь как в Скотленд-Ярде.

— Что же, дело это хорошее, — вздохнул Багиров, — но увлекаться не советую. Портит это молодого следователя. Лишает инициативы, атрофирует чутье. Надо искать простые логические решения, и тогда золото, которое страна платит за буржуазные "ноу-хау", останется в казне народа.

Полковник поднял телефонную трубку.

— Дайте мне начальника продторга… Федор Максимыч? Ты? Как старые раны? Ну, ничего, ничего. Сейчас время такое — все заживает. Ты скажи мне лучше, тот фургон, что вы послали в рыбный магазин… Ну-ну, понял… План — дело святое… Ты мне скажи, какой был груз? Копченые угри? Я так и подумал. А у моих знатоков, видите ли, в банке данных запахов не хватает. Ну, до скорого. На днях загляну повидать внуков. Чую, мало ты им рассказываешь о нашей легендарной юности…

За окном уже пошаливал вечер. Из сада Эрмитаж донесся смех конферансье. "Второе отделение началось, — подумал Багиров. — Уставшие за день москвичи отдыхают в парках и возле эстрад. Пора и мне. Пора!"

Он вышел на улицу.

Багиров проживал возле Трифоновского колхозного рынка. Утром за ним присылали машину, но после службы он любил пройтись до дому пешком по вечерней Москве. Вот и сейчас, шагая мимо приветливо светящихся окон, он думал о том, что вот не за горами еще одна зима тревоги нашей и, хотя кривая правонарушений клонится вниз, забот не убывает. А ведь нужно выкраивать время и для семьи, и для музыки (Багиров, не признаваясь в этом самому себе, страстно любил Скрябина), и для хобби.

О хобби кроме жены и тещи никто не знал. Трудно, трудно было догадаться, что этот суровый с виду человек имеет почти девичье пристрастие к цветам. Зимой, когда балконы москвичей заметал белый снег, Багиров вытаскивал из-под ванны луковицы выведенного им самим морозоустойчивого сорта тюльпанов и бережно, как патроны, переносил на балкон Проходила неделя, другая, на улицах пуржило, москвичей слепил косой снег, а на балконе Багирова по утрам раскрывались красные и белые тюльпаны. Иногда, в особо лютые морозы, нежные цветы приходилось согревать дыханием, и тогда полковник не спал всю ночь.

"Почему так несправедливо устроен мир?" — думал Лева, шагая от метро "Баррикадная" в сторону Ваганьковского рынка.

Лева Бакст, проходивший практику в отделе Багирова, считал себя невезучим. Не везло ему во всем: в любви, потому что девушка, которой он целый год дарил цветы, вышла замуж за другого; на скачках, потому что кобыла Абитуриент засекла себе ногу и пришла четвертой; и наконец, в работе, потому что Багиров назначил руководителем группы по делу о зеленом фургоне не всеобщего любимца Гогу Остракидзе. а Наиля Салихова, молодого упрямого татарина с жесткими, как рукопожатие спортсмена, волосами.

Из всех заданий, которые распасовал между членами группы Наиль, Леве Баксту досталось самое неприятное — идти к пивной палатке, возле которой оставил машину Махлюдов, и поговорить с продавщицей.

"И ведь знает же, что я не выношу пива", — распалял себя стажер. У Левы на пиво была аллергия. Стоило ему пройти в нескольких метрах от пивного ларька, как в носу начиналось предательское щекотанье и по щекам текли слезы. "Испытывают мою волю", — подумал Бакст.

Палатку у Ваганьковского рынка, возле которой проворонил машину шофер, Лева знал превосходно. Неподалеку жила его тетка, к которой ок время от времени забегал занять до стипендии денег.

Разливальщица, против ожидания, встретила его приветливо.

— МОП-31-43? — уточнила она.

— Точно!

— Зеленый фургон с передними ведущими? Слева по борту вмятина, справа следы подкраски?

"Молодец, — подумал Лева. — Какая наблюдательность!"

— Я ему сразу сказала: что же это у тебя, парень, клапана стучат, подремонтировать не можешь? А он все смешком да смешком. Вот и досмеялся. Пока долива требовал, машину-то и увели. Она вот здесь стояла — видите там масляное пятно. У него картер, у ротозея, подтекает…

— А того, который машину угнал, не заметили?

— Проворонила! Мне один тут насчет сдачи начал мозги дурить, ну я, понятно, и разволновалась, не то я бы его, мерзавца, как живого сфотографировала. Нас в народной дружине и не такому учат. Я портреты всех своих завсегдатаев помню.

— А это зачем? — поинтересовался практикант.

— Как это зачем? А если он завтра бытовую травму жене нанесет, общественный порядок осквернит или, не дай бог, нахулиганит в подъезде? Кто его облик до общественности донесет? А насчет этого шофера… как его?

— Махлюдов, — подсказал Лева.

— …я бы на вашем месте к нему присмотрелась. Два раза, сквалыга, долива требовал! О чем это говорит?

— Своего не упустит…

— Вот, вот… Сегодня своего не упустит, а завтра на народное позарится.

Автобаза

— На автобазу заглядывать не советую, — сказал Салихов при прощании и как-то странно ухмыльнулся.

"Он что-то уже знает", — подумал Бакст.

Из-за этой ехидной улыбочки Наиля Лева и решил наведаться к Махлюдову.

База оказалась у черта на куличках, в пригороде. На заросшем бурьяном пустыре Левины ботинки мгновенно потеряли блеск. Он уже начал жалеть о том, что не послушал совета Салихова, как вдруг до него донеслись приятнейшие звуки арфы. Где-то рядом играли полонез Огинского. Бакст прибавил шагу и вскоре очутился перед высоким забором, за которым привольно шумели молодые березы, липки, тополя.

"Друг, ты вступаешь на территорию повышенной культуры", — было выведено славянской вязью над входной аркой. Откуда-то сверху наплывала табличка с надписью "У нас не курят", и очень приятный женский голос напомнил несколько противопожарных правил.

Но удивляться Леве было некогда. Навстречу, радостно улыбаясь, шел невысокого роста человек в клетчатой ковбойке и делал приветственные знаки.

— Как хорошо, как славно, что вы пришли, — заверещал он. — Конечно, до передовых автобаз нам далеко, но все же хочется поделиться наболевшими достижениями. Кому, как не представителям профсоюза…

— Но я не из профсоюза. Я следователь…

— Вот как! — как будто даже обрадовался встречавший. — Это даже лучше! Нам нечего скрывать от следственных органов. Я, позвольте представиться, член культкомиссии автобазы, — и встречавший назвал свою фамилию. — Баранкин, Василий Баранкин.

— Запись? — спросил Лева, кивая на репродуктор, из которого лились звуки полонеза.

— Ну что вы! — обиделся Баранкин. — Это же наша Зоя! Диспетчер. Улучила свободную минутку, ну и радует коллектив. Готовимся к смотру народных талантов. У нас и поэты есть, и художники. Барда своего вырастили. Моторист Зударев.

Я с утра все баранку крутил,

И все думал: удастся ли мне.

Пока есть еще творческих сил,

Прокатить самосвал по Луне?

— Грамотно, — сдержанно похвалил Лева.

— Приходите к нам в клуб, не то увидите. У нас шофера "Танец с саблями" играют на аккумуляторных банках. Студия грамзаписи уже заинтересовалась. Или возьмите карбюраторщика Григорьева. Абсолютный слух! А рисует как! Вот уж воистину — кому дано, тому дано. Полюбуйтесь-ка! Его рук творенье…

Баранкин подвел Леву к огромному, в несколько человеческих ростов плакату. На плакате был изображен сидящий в кабине шофер, похожий чем-то на Георгия Победоносца. Колесами самосвала он давил водочную бутылку. Внизу черным росчерком была пущена надпись: "Раздавим гадину!".

— В изостудии каждый вечер пропадает. Жена жалуется: совсем-де семью из-за культуры забыл. И ничего не поделаешь: новая эпоха, новые конфликты. Я уж с ним пробовал говорить. Да где там! Не помогает! Весь в творческом поиске. Сейчас новое полотно задумал: "Шофер на распутье". Мы его даже с линии сняли, чтобы не мешать порыву.

— А вот это новинка, — сказал Баранкин, подводя Бакста к скамеечке, вокруг которой кустились кудрявые георгины.

На скамеечке сидел мрачный человек с опухшим лицом и маленькими глазками. Рядом стоял улей, шустрили пчелы.

— Раньше здесь была курилка. Дым, смрад, никотинище. А теперь уголок гигиены шофера. Цветы, насекомые. Здесь можно посидеть, подумать над совершенными ошибками. "Errare humanum est!"

— Сами придумали? — поинтересовался Бакст.

— Ну что вы! — застеснялся Баранкин. — Социологи подсказали.

— Кусают пчелки? — обратился Баранкин к сидящему.

— Кусают, ядри их в жало, — вздохнул опухший человек.

— Это моторист Бухалов, — пояснил Баранкин. — Лечится укусами пчел.

— Послушайте, — воскликнул изумленный Лева, — ну а нарушения у вас бывают? Все-таки автобаза… Народ горячий, могут, извините, и сдерзить. Сами говорили: "Errare humanum est" — "Человеку свойственно ошибаться".

— Бывает! Знаете, бывает! — радостно воскликнул Баранкин. — Вот на днях неприятность вышла.

— Наезд?

— Ну что вы!

— Двойной обгон? Превышение скорости? — допытывался Лева.

— Да нет же! Скорость наши ребята превышать не станут. С самодисциплиной у нас хорошо. К тому же мы недавно выступили с инициативой снизить скорость в Москве до 30 км в час, а на окружной магистрали до 15 км.

— Поддержали?

— Нет, — сокрушенно махнул рукой Баранкин. — Не подхватили… Но мы сейчас новый почин поднимаем, — успокоил Леву Баранкин.

— Какой же, если не секрет?

— А вот этого я вам не скажу, — лукаво рассмеялся Баранкин. — Узнаете сами из прессы и телевидения. А вот и наш нарушитель, боль коллектива! — указал член культкомиссии на идущего в глубине двора человека. Человек этот нёс под мышкой рулон картона и, видимо, очень торопился.

— Кто такой?

— Да Махлюдов. Молодой еще, вот и получился срыв. Уж не по этому ли вы к нам делу?

— Именно по этому, — признался Лева. — Хотел уточнить детали, порасспросить, что думают о нем на базе?

— Плохого ничего сказать не могу. Конечно, сохранились от прошлого кое-какие дурные привычки: любит пиво, недавно окурок на клумбу бросил. А в целом — талант. Мы, пока он без машины остался, привлекли его к организации выставки прикладного творчества. Проявил массу выдумки!

— Что еще за выставка?

— Понимаете, — начал объяснять Баранкин, — производство у нас специфическое. Случается, что иной возвращается из рейса усталый, с напряженными нервами. А другой бензина на заправке нанюхался, вот психика и пошаливает. Отправь такого человека домой без подготовки, он и теще нагрубиянничать может, и спиртное в рот взять себе позволит. Мы уж и с врачами, и с психологами советовались. Ну и решили применить испытанное сред-ctbo — рукоделие! Удивлены? А между тем ничто так не умиротворяет, как вышивание гладью. Смотрели фильм "Чрезвычайный посол"? Как там шведский король гладью шил! Вот мы и подумали: король смог, а уж наши не подкачают. Ну и ввели! Десять минут до работы и десять после. Кто гладью кроет, а кто крестом.

— Что же вышивают?

— Это уж у кого к чему душа. Махоркин карбюратор в разрезе вышил; Квашина, того на коленчатый вал потянуло. Очень наглядно получается. Водитель Смирнягин своего лучшего друга постового Гаврилюка в кресте запечатлел с поднятым жезлом. Милиционеры смотреть приходили. Очень хвалили.

— А Махлюдов? Махлюдов что-нибудь вышил?

— Чего не помню, того не помню, — сокрушенно ответил Баранкин. — Да вы у него сами спросите. Идемте, я вас провожу…

Комната, где работал Махлюдов, была чем-то вроде мастерской художника. Один угол был загроможден большими листами картона.

Махлюдов занимался тем, что оклеивал щиты белой бумагой. Следователя он встретил неприветливо.

— Я все рассказал в милиции, — заметил он мрачно.

— Придется повторить…

Интуиция подсказала Баксту, что надо каким-то психологическим приемом оторвать шофера от привычного, видимо, занятия и усадить на табурет.

— Закуривайте, Махлюдов, — Бакст широким жестом протянул пачку сигарет.

— На территории не положено.

— Да, да, вы правы… Вот если бы пивка, как в тот день…

Напоминание о пиве, по задумке стажера, должно было психологически надломить шофера. Но Махлюдов надламываться не захотел. Бакста это рассердило. "Придется выкладывать карты на стол", — подумал он и, приняв официальный гон, спросил:

— Почему вы не заявили в милицию немедленно? Где вы пропадали полтора часа после угона фургона?

— У тети был, на Ваганьковском кладбище.

— У тети?

— Да, у тети… Она умерла месяц назад.

— Вы хотите сказать, что после пропажи фургона вы пошли на кладбище разыскивать могилку любимой тети? — съехидничал Бакст.

— Разве это запрещено?

— Ну хорошо, хорошо, — беря себя в руки, проговорил стажер. — Предположим, что вы в самом деле были на кладбище. Но не полтора же часа! Извините меня, — вкрадчиво добавил он, — но даже наш самый гуманный в мире суд не поверит, что вы, молодой, пышущий, как видно, здоровьем человек, битых полтора часа проплакали над могилкой тети.

— Я не плакал над могилкой, — признался шофер. — Я ее искал.

— А свидетели, свидетели у вас есть? — буравя Махлюдова глазами, резко спросил Бакст.

— Нет…

— Ну вот видите, — как-то по-особому мягко проговорил Лева. Он уже чувствовал, что окончательно загнал шофера в угол, и приготовился уже сказать любимую фразу: "Ну а теперь рассказывайте, как все было…", как вдруг заметил, что листы картона, стоявшие до сих пор неподвижно в углу, задвигались и, отряхивая с пиджака пыль, из-за них вышел полковник Багиров.

— Хорош, нечего сказать, хорош, — проговорил он, глядя на Бакста. — Семнадцать грубых ошибок при проведении простейшего опроса. А отчего? Оттого, что мало еще в вас, Лева, веры в человека. Вас смутило, что шофер пошел на кладбище — это раз, и провел там полтора часа — это два. А я не вижу в этом ничего удивительного для такого человека, как Махлюдов. Махлюдов недавний солдат, отличник боевой подготовки, водитель бронетранспортера, значкист ГТО. Что же тут удивительного, что, оказавшись рядом с кладбищем, где похоронена тетя, он в трудный психологический момент свернул именно гуда?..

Багиров вытащил из кармана записную книжку и перекинул несколько исписанных листов.

— …Что касается полутора часов… Я сделал небольшой расчет. Вот, поглядите… — и Багиров жестом пригласил Бакста и Махлюдова к столу.

— У вас есть мелок?

Получив мел, Багиров решительными штрихами начертил на столе план Ваганьковского кладбища, быстро разбил его на квадраты, аллеи и расставил, словно то была военная карта, нужные топографические знаки:

— Трамвайная остановка, вход, церковь Воскресения. Слева — администрация и выдача инвентаря, а вот здесь, — полковник обозначил мелом точку недалеко от центра кладбища, — здесь 13-й участок, где похоронена Полина Андреевна Махлюдова… Я не ошибся? — спросил он, обернувшись к шоферу.

— Никак нет, товарищ полковник!

— Вот видите, — обратился Багиров к Баксту, явно довольный ответом Махлюдова. — Вы сами-то хоть раз бывали на Ваганьковском кладбище? У вас, кажется, тоже тетя была?

— Да! — поспешно ответил Лева. — Но она еще жива!

— И пусть здравствует, — подхватил Багиров. — Но если бы вы бывали на Ваганьковском кладбище, то, наверное, знали бы, что от ворот до 13-го участка, при условии, что знаешь дорогу, не менее 15 минут хода. Туда и обратно, следовательно, полчаса. Но Махлюдов дороги не знал. Следовательно, эту цифру надо, как минимум, удвоить. Не знал он и номера участка. Вы пробовали когда-нибудь получить справку в домоуправлении? Сколько на это уходит времени?

— Не меньше получаса, — быстро ответил стажер, увлеченный железной логикой Багирову.

— Предположим, что так. Но в условиях кладбища эту цифру надо увеличить вдвое-втрое. Это на круг получается час. Итого, вместе с ходьбой — полтора часа. Кроме того, надо купить цветы. Какие цветы вы купили для тети? — обратился Багиров к шоферу.

— Бессмертники и астры.

— Совершенно точно, — подтвердил Багиров. — Салихов с утра ездил на кладбище и подтвердил, что на могиле Полины Андреевны действительно лежат бессмертники и астры. Вот вам и арифметика следствия, стажер Бакст.

Полковник вынул из кармана носовой платок и аккуратно, по старой армейской привычке, стер план кладбища.

— Ну, а теперь… пора домой. На сегодня практические занятия можно считать законченными, — возвысив голос, проговорил Багиров. — Выходите, ребята.

На глазах у изумленного Бакста из-за листов фанеры вышли стажеры Гога, Наиль и Гера Андалузова и, громко обсуждая Левины просчеты, направились к выходу.

— Мои студенты с юридического факультета МГУ — будущее родной криминалистики, — ласково проговорил Багиров. Глаза его светились…

Профессора и мозолисты

Николай Николаевич Гурмаев был врачом. И поскольку самой важной частью человеческого организма он считал ноги, то он был врачом-ортопедом.

— Ноги, — говаривал он, — болели, болят и будут болеть, невзирая на эпохи, географические широты и идеологические барьеры.

Эту простую, как кирзовый сапог, мысль он и пытался донести до сознания своих учеников.

Сегодняшняя лекция явно удавалась. Профессор был в ударе. Он говорил о ногах и прогрессе. В воображении студентов возникали картины их будущих трудовых будней.

— Ноги болели у мамонтов, египетских фараонов, пещерных медведей и даже у Наполеона. Но самой, благодатной почвой для недуга всегда была именно человеческая нога. Чем изощреннее становился человеческий ум, тем слабее делались ноги. Таким образом, — при этих словах профессор поднял указательный палец, — прогресс выдвигает вас в первые ряды борцов за здоровье и гигиену человечества. Вопросы есть? — спросил он, обводя ласковым взглядом притихших ортопедов.

С заднего ряда потянулась рука:

— Неужели ноги будут болеть всегда? — спросил тонкий голосок.

— Всегда! — с улыбкой проговорил Гурмаев.

— Даже на высшей ступени развития общества?

— Даже на высшей!

— Даже на самой-самой высшей?

— Даже на самой-самой, — снисходительно пояснил профессор. И только тут понял, что, кажется, увлекся и завернул слишком круто.

Ряды зароптали. Вырос лес рук. В аудитории сделалось темнее.

— Но… — профессор сделал многозначительную паузу, — …но могучая поступь науки и техники опрокинет фатализм конечностей, и на страже нашего с вами здоровья будет стоять самый здоровый и мощный двигательный аппарат.

Профессор опустился на стул и вытер со лба пот.

Вечернее солнце уже заглядывало в окна аудитории.

— Вот и еще неделя прошла. Пора и мне отдохнуть, — подумал он, чувствуя, как на мизинце тревожно-томительно заныла натруженная за неделю мозоль.

Несколько слов о мозолях

Мозоли, как знает читатель, бывают у всех: у милиционеров и артистов цирка, у водителей трамваев и отставных генералов, у скромных учителей и прославленных балерин. Мозоли не знают ни географических, ни национальных границ. От них страдают узбеки и чукчи, одесские греки и эскимосы Чукотки, молчаливые эстонцы и молодые грузины, привозящие на Центральный рынок кинзу. Мозоль не питает уважения ни к таланту, ни к чинам, ни к заслугам.

Мозоль, или, как ее любовно называют в народе, "бо-лозень", различают по цвету (бывают они и бурые, и серые, и молочно-восковые, как овсяный кисель, ныне, увы, почти не употребляемый). По фактуре они делятся на глазковые и слоистые, как, скажем, пирожное "наполеон", а по месту пребывания — на ступные (чаще всего у спортсменов) и фаланговые (у известных литераторов и кассиров). Все это более или менее известно эрудированной читающей публике. Но известно ли ей, что мозоли бывают трудовые и нетрудовые?

У профессора Гурмаева мозоль была нетрудовая. Но и нетрудовая мозоль мешает быть счастливым. Вот по какой причине каждую пятницу сразу после лекций в институте Гурмаев шел в баню, где его поджидал его друг Сидор Иванович Ширинкин.

Поэма о Ширинкине

Собственный выезд можно иметь, а можно и не иметь, в театр ходить и не ходить, устрицы, как известно, можно любить, а можно и ненавидеть. С мозолями подобная вольность непозволительна. Мозоль лучше не иметь. Этому учит опыт. А чтобы ее не иметь, надо быть другом Сидора Ивановича Ширинкина. Но это совсем не так просто, как может показаться непосвященному москвичу. Подходы к Сидору Ивановичу забиты отставными генералами, народными артистами и учеными-атомщиками, имена которых, по соображениям государственной безопасности, раскрыть мы не имеем права.

Гурмаева с Ширинкиным свел случай.

Но тут (уж пусть читатель нас извинит) волей-неволей придется раскрыть некоторые подробности биографии Ширинкина.

Сидор Ширинкин рано начал и плохо бы кончил, если бы не попал вовремя к хорошим людям. Начал он с мелкого хулиганства в подъезде, где писал на стенах слова самого интимного звучания, а кончил тем, что, пугая граждан зажатым между пальцами лезвием "Уилкинсон суордз", заимствовал у них портмоне и бумажники.

Этот неправильный путь привел Ширинкина в тюрьму. Она-то и повернула его круто к добру.

Коллектив, куда делегировали Ширинкина, строил дорогу. Она уходила все дальше в леса. Ходить приходилось далеко. Мозолей было много. Мозоли болели. Тут-то и выяснилось, что руки Ширинкина, ловко орудующие лезвием, настоящая находка для усталых ног. Сидора приметили. Вначале соседи по бараку, потом начальство. На дорогу его больше не посылали, а определили истопником при лагерной бане. Здесь, на лагерных мозолях, и оттачивал Ширинкин свое мастерство.

Нечаянной радостью обернулся для Ширинкина досуг. Он заразился чтением. Из заключения Сидор вернулся книголюбом. Его любимой книжкой был "Дубровский" А.С.Пушкина. На воле любовь к книге превратилась в страсть, а сам Ширинкин — в азартного охотника за автографами великих писателей. На этой тропе и столкнулись однажды профессор Гурмаев и мозолист Ширинкин.

Заняться скупкой книг Гурмаева надоумила Галина Еремеевна, его жена.

Была она женщиной трезвой, практичной и любящей. К тому времени, как Ирочка с большими трудами и затратами на репетиторов закончила девятый класс, Галина Еремеевна со всей отчетливостью уже представляла себе, что из дочери не выйдет ни профессора, как ее отец, ни умелой домохозяйки, как она сама. Конечно, Ирочка могла бы найти свое полезное место рядом со своими ровесницами на ткацкой фабрике или за прилавком магазина "Башмачок". Об этом часто говорили по радио.

Но не такой судьбы хотела для своей дочери мать.

Галина Еремеевна давно уже решила, что главное — это удачно выйти замуж. И мечтой Гурмаевой было выдать дочь за писателя или, на худой конец, журналиста. Но это было сложно, очень сложно. Журналисты, познакомившись с дочерью, немедленно уезжали в какие-то необыкновенно длительные командировки и навечно оседали в районных газетах. Некий молодой писатель, которого с трудом удалось залучить в дом, при первом же намеке на возможность альянса стал говорить о том, как он любит запах полей, и в самом деле вскоре исчез из Москвы, сказав, что едет в Белоруссию писать дилогию о Пинских болотах. Словом, нужны были другие средства. Нужно было, решила Галина Еремеевна, создать вокруг Ирочки ореол спокойной, надежной обеспеченности и полного достатка, достатка на всю жизнь, говорила она мужу. Тогда, думала Гурмаева, непременно найдется достойный, любящий комфорт интеллигентный человек; он-то и сделает Ирочку счастливой.

— При твоих заработках, — как-то поздно вечером, когда они уже легли в постель, сказала Галина Еремеевна, — при твоих-то заработках мы можем обеспечить Ирочку на всю жизнь.

— Но что, что мы можем ей оставить? Машина сгниет через пять лет. Дача развалится через двадцать. Деньги, конечно, хорошо, но их могут обменять… Что? Что? — нервничал Гурмаев. И тогда Галина Еремеевна тихо шепнула: "Книги".

Наутро Гурмаев проснулся коллекционером.

— Грамотных становится все больше, а лесов меньше, — говорила Галина Еремеевна мужу, провожая его в поход на книжную толкучку. — Книга будет дорожать!

Книголюбы

Как всем начинающим, Гурмаеву в первое время везло. В первый же день ему предложили купить письмо Пушкина к Чаадаеву.

На полях пожелтевшей, с опаленными краями бумаги явственно виднелись женские головки и мрачный силуэт виселицы. Стремительным росчерком гусиного пера было написано всего несколько строк:

"Дорогая няня, — писал великий поэт, — подруга дней моих суровых! Вчера опять был у Чаадаева и вернулся к рассвету. Дома такая пустота. Нашел кружку и выпил с горя бутылочку "Клико". Сердцу стало веселей. Вспомнил твои сказки. Ах, что за прелесть эти сказки!"

Это все, что у вас есть? — спросил Гурмаев. Письмо казалось слишком коротким, и ему не терпелось обзавестись еще каким-нибудь манускриптом. Продавцу с трудом удалось убедить клиента, что это единственное и последнее письмо, случайно попавшее к нему от умершего родственника, офицера-колчаковца, не пожелавшего сдать письма в советский архив из-за классовой ненависти к новому строю.

Несмотря на заломленную цену, Гурмаев был счастлив. О такой удаче можно было только мечтать. О, Гурмаев хорошо приметил, как завистливо загорелись глаза какого-то громилы с татуировкой на груди. Но Гурмаев добычи не упустил. Громила ходил за ним следом и, унижая собственное достоинство, просил перепродать рукопись.

— Для народа стараюсь, — изощрялся скупщик.

— Я тоже дитя народа. Мои дальние родственники землю пахали, — краснея, парировал Гурмаев.

— Для народных деток. Умру, в детский сад передам! — умолял верзила.

— Я сам внуков жду. Двойняшечек…

— Дай вам бог, — посочувствовал Ширинкин (это был он).

— …с белыми головками, как у Есенина, — проговорил профессор. И в это мгновение почувствовал острую боль в ноге.

Тяжелый башмак Ширинкина безошибочно нащупал профессорскую мозоль.

— Что же вы делаете? — переходя от боли на "вы", взвыл профессор. — Я милицию позову. В Бутырку захотели?

— Бутырку сломали. На ее месте стоят прекрасные дома из стекла и бетона, — отозвался Ширинкин, елозя подошвой по гурмаевской мозоли.

— Как вам не стыдно! У меня мозоли, — взмолился профессор.

— Хотите сведу с мозолистом? — спросил Ширинкин, слегка отпуская профессорскую ногу.

— Подите к черту!

— А кто мозоли будет резать?

— Во всяком случае, не вы, — зло сказал Гурмаев, чувствуя, что боль в ноге мешает ему быть книголюбом.

— Про Ширинкина слыхали? — скромно спросил Сидор.

— Предположим, — с замиранием сердца пролепетал Гурмаев, видя, как между пальцами книгочея бегает лезвие безопасной бритвы. Его охватил страх.

— Книголюбы!.. жалобным голоском позвал Гурмаев. — Любителя словесности обижают…

Но книголюбы его не слышали.

— Тише! Не бойтесь, ради бога, — прошептал громила. — Я не тот, о ком вы думаете. Я не француз Дефорж, я Ширинкин…

Так среди клиентов прославленного мозолиста появился профессор Гурмаев.

Когда профессор Гурмаев, попарившись в баньке, усталый и вальяжный (как говаривал Ширинкин) садился на стульчик перед другом мозолистом, для обоих наступала минута блаженства.

В институте о новом своем увлечении профессору говорить было неловко, да и некогда. Дома этот разговор неизменно наводил на мысли о замужестве Ирочки, и это было всегда грустно. Словом, оставался Ширинкин. Сидору же Ивановичу было лестно, что известный профессор, знакомый даже с министрами, запросто разговаривает с ним, и не о мозолях, не о ломоте в костях, как давеча утром генерал, а о душевном, о книге.

Гурмаеву по-прежнему везло. Днями он столкнулся на улице с молодым человеком, который некогда продал ему письмо Пушкина к Чаадаеву.

— Ах, как я рад, как рад, что вас встретил, — заговорил профессор. — Где вы пропадали? Помнится, вы обещали мне…

— Все сгорело! — равнодушно проговорил молодой человек.

— Как? Вся библиотека?

— Вся! И библиотека, и рукописи!

— Боже мой! За что же это? Вы же говорили, что у вас есть листы из рукописи "Дубровского".

— Сгинула!

— Ах, ах, какое несчастье, — стонал Гурмаев. — Послушайте, — вдруг заговорщицки зашептал профессор. — Я изобрел совершенно новый вид коленного сустава. Это революция в ортопедии. Люди, лишенные ног, теперь смогут бегать, как Валерий Борзов. Вы понимаете?

Молодой человек ничего не понимал.

— Словом, — склонился к самому уху молодого человека профессор, — словом, я получил премию. И эта премия могла бы стать вашей… Понимаете?

Во взгляде юноши промелькнуло смятение.

— Да поймите же вы, поймите наконец, наседал Гурмаев. — Зачем вам эти листки? Мое дело другое: я почти старик. Но вы! Вы! Вы молоды, образованны, красивы. На кой черт вам эти каракули? Вам нужны деньги! У вас, наверное, есть любимая девушка. Ей нужны цветы, подарки, французские колготки, наконец. Ну, признайтесь же, что вам нужны деньги, и я скажу, что вы порядочный человек.

Ну нужны, — нехотя проговорил юноша.

О цене они сговорились быстро, и через пару дней несколько драгоценных листов перекочевало на квартиру Гурмаева.

Эту-то новость теперь и принес с собой в баню профессор. Он ждал только подходящего момента, чтобы поведать о ней Ширинкину. "Ах, как взовьется Сидор, — предвкушал Гурмаев. — Как будет просить, как умолять! Нет, нет, надо сказать под самый конец. Не ровен час ногу порежет".

Нервным Ширинкин стал оттого, что его осаждали газеты. Все началось, как водится, со случая. Один из старинных клиентов Сидора, отставной генерал, пишущий в соавторстве с журналистом Люсиным-Рюминым военные мемуары, рассказал Рюмину о чудо-мозолисте и о его удивительной судьбе. Опытный газетный волк Люсин-Рюмин углядел в метаморфозе Ширинкина яркое зерно, иллюстрацию разительных перемен в сознании человека под влиянием просвещения. Сходив в баню, где работал Ширинкин, и весело пошутив с мозолистом, Люсин-Рюмин на другой же день тиснул в газете очерк "Уилкинсон суордз: свет новой судьбы", где в необыкновенно лестных выражениях живописал жизнь и эволюцию Сидора Ширинкина.

Судьба бывшего вора, ставшего передовиком баннопрачечного треста, "книголюбом-просветителем", как писал Рюмин, всколыхнула простого читателя. Народ требовал подробностей, задушевных откровений. Много писали молодые: их волновал романтизм редкой, вымирающей, как им казалось, профессии мозолиста. Живут, оказалось, еще на нашей земле помимо летчиков, невидимых героев и богатырей-трактористов простые и незаметные труженики, как Ширинкин. Это умиляло, придавало жизни привкус бабушкина пирога с черникой.

И чего уж совершенно никто не ожидал: оказалось, что в детстве Ширинкин видел самого Гиляровского. Ну, тут уж вообще пресса всколыхнулась. Люсина-Рюмина поощрили как первооткрывателя недельной путевкой в Дом творчества. Но отдыхать не дали: Сидором заинтересовалось телевидение. Заказали сценарий. Люсин-Рюмин возликовал и стал всерьез подумывать о постройке кооперативной квартиры. Но слава Ширинкина на этом не кончилась.

Каждый, кто хоть немного знаком с газетной бухгалтерией, знает золотой закон газетного листа: написал сам, привлеки нештатного автора. У Люсина-Рюмина в этом смысле всегда была недоработка.

Не успел Люсин-Рюмин просадить в Доме журналиста заработанный на Ширинкине гонорар, а редактор уже намекает: неплохо бы-де, чтобы Ширинкин и сам для нас написал. А то что же, выходит, он у тебя и книголюб, и разночинец, и друг писателей, а строчки для нас не напишет. Общественность этого не понимает.

Пришлось Люсину-Рюмину идти на поклон к Сидору: выручай, друг Ширинкин, газету. И Ширинкин стал выручать. Да так, что вскоре стал любимцем газеты. Пришлось специально для него заводить новую рубрику: "Новости из бань". Новостей было много. Да это и понятно: сколько людей ходило к Ширинкину — столько знаменитостей. Каждый что-нибудь под бритвой да расскажет. Да и сама банная жизнь не стояла на месте и радовала газету новостями: то из НИИбыта привезут на полевые испытания веник из новых пород дерева, то консервированный пар с запахом дикого меда, то складные шайки. Да мало ли что может придумать раскрепощенный ум!

Люсин-Рюмин ликовал, особенно когда открыл в Сидоре непревзойденный, гениальный дар выдумывать вопросы. Нужен, скажем, Люсину-Рюмину гонорар, чтобы купить рубашку, — он к мозолисту: Сидор, выручай! И на следующий же день приходит в газету письмо: мол, не могла бы дорогая редакция рассказать, будет ли в грядущей пятилетке в Бауманском районе открыт новый виварий. Ясное дело, Люсин-Рюмин берет за бока исполком и дает краткий, рублей эдак на 15, ответ с развернутым рассказом о вивариях и о жизни в них пресмыкающихся гадов. Была некогда в газете чахлая рубрика "Читатель просит рассказать". Но читатель вел себя вяло, интересуясь все больше, когда возле него откроют станцию метро или фабрику-кухню. С появлением Ширинкина все изменилось: рубрика заиграла, как бриллиант "Граф Орлов".

Орудуя бритвой, Ширинкин жаловался на жизнь. Постарел ли Сидор Иванович, сильна ли стала конкуренция или просто грянуло невезение, но рукописи шли мимо него.

— Сезон, сезон теперь не тот, Сидор Иванович, — успокаивал его Гурмаев. — Народ на дачах, на курортах, в санаториях. Вот подожди осени. А теперь книголюб отдыхает…

— Это так… — кивал головой Ширинкин. — Но настоящий книголюб отдыха не знает Покой ему только снится. Вот вы отчего не едете на курорт?

— Я — другое дело. Мне на юг нельзя. У меня дача. Жена ремонт затеяла, — тяжело вздохнул профессор. — Ты меня, Сидор, в следующую пятницу не жди. Я колодцем заниматься буду…

Колодец — это хорошо, — одобрил Сидор, укладывая в футляр инструмент. — А у меня вот плохо, — пожаловался он. — На этой неделе три раза на толкучку выходил, и все попусту. Вы-то как?

Рукописи "Дубровского'' купил, — обронил Гурмаев. Он уже обул ботинки и теперь, кряхтя и наливаясь кровью, завязывал шнурки. Взглянув краешком глаза на мозолиста, он пожалел о том, что проболтался. Ширинкин был бледен, как пяточная мозоль.

— Собственной Александра Сергеевича руки? — хрипло спросил он.

— Собственной, собственной, — нехотя ответил профессор.

Он ожидал всего: изумления, восторга, наконец, просьбы продать манускрипт. Но не этого же: Сидор был точно в полуобморочном состоянии. О возможности продажи ''Дубровского'' он даже на заикнулся.

Футляры с бритвами вывалились у него из рук. Он с горем пополам побросал все в ящик и, не попрощавшись с Гурмаевым, выскочил вон.

Дачники

Долго будет помнить Николай Николаевич Гурмаев это знойное лето одна тысяча девятьсот… впрочем, не важно какого года.

Неприятности начались уже с ранней весны, когда жена поехала на подмосковную дачу раскрыть розы.

Вернулась она на взводе.

— Что случилось, Галюша? — спросил обеспокоенный Гурмаев.

— У всех дачи, как дачи, — утирая слезы, всхлипывала Галина Еремеевна, — а у нас черт знает что!

— Да скажи, ради бога, что произошло?

А дело было вот в чем: уже давно, несколько лет назад, начал гнить пол на крыльце и к нынешней весне прогнил окончательно. Галина Еремеевна, войдя на крыльцо, провалилась и довольно больно ушиблась.

Дача эта простояла без ремонта уже пятнадцать лет. В первые поры Николаю Николаевичу было вообще, не до нее. Он был еще сравнительно молод, только что защитил докторскую, и устройство дачи его нисколько не волновало. Он даже не хотел брать участок.

Галина Еремеевна сама занималась покупкой материалов, рабочими, сама выбирала место для фундамента. Она спорила, горячилась, ездила на какие-то консультации и даже читала учебник строительного техникума. По прочтении оного у нее сложились собственные незыблемые представления о фундаментах, опалубках, отсыпке (как оказалось, весьма сомнительные), но спорить с ней было трудно, и рабочие рыли там и так, как ей казалось нужным и правильным. Нужно же ей было то, чтобы дом их и расположением, и видом не был похож на соседние дома. Потому и получилось, что у всех дома стояли в глубине, а у Гурмаевых у самого забора, у всех дома были одноэтажные, но с большими удобными верандами, у Гурмаевых же дом вылез в полтора этажа, без веранд и на очень низком фундаменте. Во время строительства землю из-под фундамента везде разносили по участку. Гурмаева же решила, что сыпать глину на хорошую землю смешно и глупо, и велела валить ее внутрь фундамента, под дом, — так, казалось ей, будет теплее. В результате у всех соседей в домах было сухо, так как подпол хорошо продувался, у Гурмаевых же дом просыхал только к середине лета.

Но, несмотря ни на что, Галина Еремеевна дачу любила, гордилась ею, и, когда летом с хорошей погодой вся семья перебиралась за город, она трудилась на участке и по дому неустанно и несла нелегкий крест подмосковной дачной жизни с улыбкой Марфы Великомученицы.

Вот почему, когда встал вопрос о капитальном ремонте дачи и Гурмаев, испугавшись беспокойства, заикнулся о том, чтобы дачу продать, Галина Еремеевна не только отвергла эту идею, но и представила мужу целый список дополнительных улучшений. В соответствии с этим списком, помимо основных работ, надлежало: оборудовать погреб, где можно было бы хранить клубни георгинов, переложить печь наподобие камина и в довершение всего вырыть индивидуальный колодец: вода, которой пользовались все, пахла, казалось Галине Еремеевне, лягушками.

Не знаю уж почему, но труднее всего Гурмаеву достался колодец.

После долгих поисков и телефонных звонков на заводе железобетонных изделий где-то под Загорском нашелся человек, который согласился отпустить нужное количество бетонных колец. Нелегко далась и подвозка их к даче. Гурмаеву пришлось целый день проторчать возле заводских ворот в ожидании левака. Наконец, уже к вечеру, его окликнули.

— Куда повезем? — поинтересовался шофер.

Гурмаев ответил.

— Ну вот что, папаша, — по-деловому объяснил Гурмаеву шофер. — Четыре красненьких — и дело в ажуре. Для ровного счета пять.

— Пять чего? — не донял Гурмаев.

— Эх, счастливый вы, папаша, Человек, — вздохнул шофер. — Вы кем же будете?

— Я Гурмаев, — представился Николай Николаевич, — ортопед. А вы?

— А я Степа, — скромно отрекомендовался шофер.

Через полчаса профессор уже трясся в разогретой Степкиной кабине и, оглядываясь назад, видел, как шедший сзади автокран приветливо кивает ему стрелой.

— У вас что же, и расценки существуют? — выспрашивал он у Степки.

— А как же? Сами-то, небось, тоже берете? Сколько, если не секрет?

— Рубль пятьдесят за прием.

— Не густо, — посочувствовал Степка. — Это что ж, по госпрейскуранту?

— Конечно.

Ну а если без государства, с полным сервисом? Тоже рубль пятьдесят?

— Ну зачем же? — пожал плечами Гурмаев. — Тут зависит от характера услуги, от положения человека, от его достатка. Да мало ли от чего! В любом случае содержимое конвертика определяет сам пациент.

— Вон оно как, — мечтательно протянул Степа. — По глядел на ногу и пожалуйста вам — хрустящий конвертик. Нет, нам так нельзя. Культуры не хватает, — сокрушенно вздохнул он. — Ой как не хватает! Да и грубость, конечно, заедает. Нанюхаешься бензину за день, естественно, никакого уважения к человеку уже не имеешь. Эх, как бы я уважал людей на вашем, товарищ профессор, месте! Я ведь как понимаю жизнь: во всем должна быть взаимность. У нас вот в продмаге табличку повесили: мол, будьте взаимно вежливы. Ну а если эта самая Любка на двести граммов ветчины сто пятьдесят валит чистого сала? Да еще грудью норовит на весы прилечь — что бы вог вы сделали в подобном случае?

— Я? Я бы потребовал жалобную книгу, ну и написал бы туда какие-нибудь нехорошие слова.

— Правильно, очень правильно говорите! Только ведь завтра она приведет в магазин своего хахаля, и он под вашей записью напишет свою: прошу, мол, занести продав-щице Любови Тихоновне Красавиной благодарность, так как она меня очень хорошо обслужила, и вся очередь была довольна ее обходительным обращением.

— Да… — задумчиво протянул профессор, проникая в сложный механизм жизни.

— То-то и оно! Поэтому я и не пишу в книгу: времени у меня для этого нет. А говорю я ей, стерве, какая она есть при этом б… Недавно имел неприятность на пятнадцать суток через эту самую несдержанность. А вы говорите — конверт! Разве ей через конверт культуру донесешь? Ее паровым молотом толочь надо. Я правильно говорю?

— Да… — удивлялся профессор, еще глубже проникая в тайный смысл быта.

— Понятно, — рассуждал уже о чем-то своем Степан, — образование, оно тоже играет… Ну а как, если все образованными станут? Что тогда? А?

— Всеобщее высшее — это в перспективе, — заметил Гурмаев.

— И не дай бог! Я для советской власти тут вижу одни неприятности, — государственно заметил Степан.

— Это как же так? — заинтересовался Гурмаев.

— Очень просто!..

Видно было, что Степан думал об этом сложном вопросе неоднократно.

— …Возьмите, к примеру, меня. Жена все уши прожужжала: иди да иди в техникум, не хочу с шофером жить. Я ей резон сую: мол, дура, после техникума где я тебе двести пятьдесят в месяц возьму? А она: от тебя, говорит, бензином в постели разит. Вот ведь она что говорит!

— Да… — в который уже раз протянул Гурмаев, дивясь неожиданному повороту разговора. Но эти его мысли были прерваны громким возгласом Степана:

— Здесь, что ли?

— Здесь! — отвечал Гурмаев, увидев перед собой знакомую улицу и дом.

— Тогда открывай ворота…

Еще сложнее было с рабочими. Гурмаев ждал их в четверг, как условились, и специально из-за этого остался на даче. Но рабочие в тот день не пришли, а объявились лишь в субботу. На вопрос Гурмаева, отчего же они не пришли в четверг, коротко ответили: поправляли здоровье. У одного из мастеров сильно косил глаз.

К делу они приступили без промедления, что очень понравилось Гурмаеву. Так что к обеду одно кольцо полностью ушло в землю, и уже накатили второе, когда Галина Еремеевна пришла звать к обеду.

— На второе будет рис с бараниной, — сообщила она, разливая огненный борщ.

Однако к пище мастера не проявили никакого энтузиазма.

Хозяин, — обратился к Гурмаеву тот, у которого косил глаз, — а надо бы того… спрыснуть. А то вода тухнуть будет.

— Отчего же она будет тухнуть? — удивился Гурмаев. — У других не тухнет…

— У других не тухнет, а у тебя будет.

— Но… позвольте, — сопротивлялся Гурмаев, чувствуя жгучую обиду, — свойства земли, они как будто бы…

— Это уж как хотите, свойства или не свойства, — сморкаясь в палец, прервал его тот, у которого один глаз косил, — только уж это как есть…

Обычай такой, — поддакнул другой мастер, тот, у которого оба глаза смотрели прямо.

— Да я бы и рад, да ведь нет. Сам-то я не пью…

— А мы что ж? Мы разве пьем? — обиделись мастера. — Да нам на алкоголь начхать. Только нельзя! — суеверно заметил тот, который смотрел прямо.

— Галюша, — тихо позвал Гурмаев, — у нас где-то спирт для компрессов был, ты бы посмотрела…

Первая рюмка была выпита за хозяйку дома и за замечательный борщ, который, как высказался один из мастеров, "до самого пупка прожигает". Вторую хотели поднять за хозяина, но Гурмаев уперся и сказал, что так нельзя, что надо прежде выпить за главное, то есть за колодец.

— Пусть вода в нем будет чиста, как слеза младенца, — пожелал косой мастер.

Гурмаев, растроганный, попросил налить и ему.

— Пусть он будет глубоким и свежим, — сказал он.

Мастера дружно крякнули и достали из сумы бутылку портвейна "Кавказ".

Когда Гурмаев уснул после выпитого, странные видения роились в его голове. Чудилось Николаю Николаевичу, будто лежит он на террасе загородного дома в шерстяной расшитой душегрейке и наслаждается благолепием природы. Прожужжал шмель, залетела бабочка, потолклась перед носом профессора и запорхала дальше. Куда летишь, пеструшка? Сон дивный, сон чудный. Гурмаеву не хотелось отрывать взгляда от прихотливого полета божьей твари, он чуть скосил глаза и узрел нечто такое, что даже во сне показалось ему странным. Бабочка, только что порхавшая над головой, долетела до порога и опустилась на грудь человека, до странности похожего на Сидора Ширинкина. Рука Сидора в каком-то замедленном ритме описала дугу и вдруг сграбастала бабочку. Хрустнули пальцы — и акварельные крылья бабочки превратились в пыль. Сердце Гурмаева сжалось.

— Что же ты делаешь, басурман? — запротестовал он. — Живую природу губишь…

— Так ведь она, стервь, всю капусту изгадит, — сурово сказал человек с обликом Сидора.

— Ширинкин, ты? — воскликнул профессор.

Но человек, так похожий на мозолиста, сделал предостерегающий жест рукой.

— Как ты сюда попал, Сидор? — невольно переходя на шепот, спросил Гурмаев.

— Поговорить надо…

— О чем же, Сидор?

— О Дубровском…

Тут с человеком, похожим на Ширинкина, произошло что-то странное. Он заволновался, замахал руками, в его глазах мелькнул испуг, и, уткнувшись носом в душегрейку профессора, он глухо зарыдал.

— Что ты, Сидор, что, голубчик, — гладил его Гурмаев по голове. — Разве беда какая?

— Беда, ой, беда, — запричитал Ширинкин.

— С кем же беда, Сидор?

— С Дубровским…

— Ты какого, Сидор, Дубровского имеешь в виду? Того толстого из Заготпушнины, что к тебе по вторникам ходит?

Мозолист поднял на профессора испуганный взор.

— Да хрен с ним что будет. Он здоров, как мерин.

— Какого же тогда Дубровского?

— Известно, какого, — Александра Сергеевича Пушкина. Его творенье!

— Так, так, так… — задумчиво говорил Гурмаев, следя за секундной стрелкой. — Пульс у тебя нормальный, разве что самую малость учащен. Переутомился ты, Сидор, отдохнуть тебе надо.

Но Ширинкину эти профессоровы слова почему-то не понравились. Он вырвал руку, которую поглаживал Гурмаев.

— Что ты мне пульс считаешь? Ты лучше денежки свои посчитай! Сколько за "Дубровского" отвалил?

— Ты, верно, хочешь спросить, сколько я за рукопись "Дубровского" уплатил?

— Ну да, да… Дошло, наконец. Сколько с вас сорвал этот прощелыга? — кипятился Ширинкин. — Я ему руки обломаю… Я его бритвой, негодяя…

— Ах, ах… — вздыхал Гурмаев. — Да что же ты его ругаешь, Сидор? Разве "Дубровский" не стоит того, что уплачено?

— Смотреть надо было! — кричал Ширинкин, от волнения переходя на "ты", чего раньше никогда не позволял. — Заладил: Дубровский, Дубровский, Дубровский… Ему липу всучили, а он и рад…

— Почему же липу? — обиделся профессор.

— А потому! Разве я "Дубровского" не знаю? Наизусть помню от первой до последней строчечки…

"Весь дом был в движении, слуги бегали, девки суетились, в сарае кучера закладывали карету, на дворе толпился народ, — с чувством декламировал мозолист. — В уборной барышни, перед зеркалом — дама, окруженная служанками, убирала бледную, неподвижную Марью Кириповну…

— Скоро ли? — раздался у дверей голос Кирила Петровича.

— Невеста готова — сказала дама Кирилу Петровичу, — прикажите садиться в карету.

— С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ: — Подойди ко мне, Маша, — сказал он тронутым голосом, — благословляю тебя…

Бледная девушка упала ему в ноги и зарыдала.

"Папенька, папенька…"

По лицу Ширинкина текли крупные мутные слезы.

— Ну и что? — спросил изумленный Гурмаев. Он никогда не слышал такого задушевного чтения.

— А вот что, — проговорил Ширинкин, утирая ладонью глаза, — у Александра Сергеевича как? — "С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ…"

— Ну?

— А у вас? — "С Богом, — отвечал Кирила Петрович и взял со стола обрез". У Пушкина: "В сарае кучера закладывали карету", а у вас в списке уж совсем бог весть что: "В сарае кучера закладывали".

— Постой, постой, — заволновался профессор. — Может, это Александр Сергеевич маху дал? Он хоть и классик, а…

— Конечно, держи карман шире. Можно подумать, Александр Сергеевич без отрыва от производства лицеи кончал…

— А скажи-ка мне. Сидор, — с загадочной улыбкой и уже совершенно спокойно спросил Гурмаев, — откуда тебе все это известно, разве ты рукопись видел?

Лицо Ширинкина сразу окаменело, в глазах промелькнул испуг Он снова понес околесицу.

— Помилуй Бог, не было греха. Не было! Не видел! Ничего не видел, ничего не знаю. Вот тебе крест, сам не ведаю, что несу…

— Что же, тебе все это приснилось?

— Приснилось, истинное слово, приснилось, — обрадовался Ширинкин. — А я уж так напугался… Шутка ли: а вдруг сон в руку? Дай, думаю, съезжу, упрежу. Сон. он всякий бывает, особенно в наше научное время. Может, гипноз?

— Бывает, бывает, Сидор, — проговорил Гурмаев, жалея Ширинкина.

Надо было что-то предпринимать: с Сидором творилось неладное.

— Ты все же съезди, съезди, — шептал мозолист. — Сон теперь ядовитый пошел.

— Я съезжу, обязательно съезжу, Сидорушка… Ты, главное, успокойся, посиди, а я мигом…

Оставив Ширинкина на террасе, Гурмаев ринулся к телефону.

— Явные признаки душевного расстройства… Видения наяву, бредовые явления, галлюцинации, — кричал он в трубку…

"Это ничего, это быстро поправят. Теперь это бывает, — соображал он. — Информационный взрыв… Стрессы… Нервные нагрузки… Курс уколов, массаж — и все пройдет. Главное, сейчас его успокоить…"

Но когда профессор вернулся на террасу, Ширинкина на месте не было. Гурмаев обошел весь сад, искал в сарае, с содроганием сердца заглянул в колодец. Своего присутствия Ширинкин нигде не обнаружил.

Обеспокоенный, взволнованный странными словами Сидора, томимый смутными предчувствиями, Гурмаев собрался и уехал в Москву.

Часа через полтора на даче Гурмаевых зазвонил телефон. Взявшая трубку Галина Еремеевна едва узнала голос своего супруга.

— Что случилось?

— Приезжай немедленно, — приказал профессор. — Нас обчистили…

Детективные страсти

Увы, профессора в самом деле обобрали. Увезли прекрасные китайские ковры, антикварный сервиз на двенадцать персон, стянули каштановую с проседью норковую шубку Галины Еремеевны. Разрушили весь создававшийся годами и трудами Галины Еремеевны уют. Не побрезговали даже мелочью — прихватили, злодеи, шесть комплектов индийского постельного белья в нежнейшую полоску, два дивных французских парика и тигровый купальник, которым Гурмаева мечтала убить "все Гагры".

В комнатах царил разгром, или, как впоследствии, вспоминая, выражалась Галина Еремеевна, "азиатский цунами".

Единственным нетронутым в квартире местом оказался туалет: туда-то и скрылась искать утешения рыдающая Галина Еремеевна.

Вид клозета несколько успокоил ее. Было ясно, что злоумышленники почему-то обошли стороной этот интимный уголок интерьера: все было цело, все блестело чистотой, все отдавало вкусом. Стены и пол, в тон унитазу, были выложены бледно-розовой импортной плиткой со сценами из жизни двора Людовика XIV. К дверям шкафчика, скрывающего черные потливые трубы, был прикреплен гобеленчик "Белль жардиньер". Висел тут и цветной японский календарь за прошлый год, подаренный Гурмаеву пациентом, работающим в Аэрофлоте. Календарь в самых соблазнительных ракурсах повествовал о ночной жизни Гонконга.

Глядя на всю эту красоту, прислушиваясь к доносившимся из комнат голосам, Галина Еремеевна неожиданно для себя самой вдруг подумала:

— А ведь найдут, непременно найдут.

Группа Багирова тем временем была занята делом. По полированной поверхности столиков рассыпан был тончайший порошок для обнаружения отпечатков пальцев. Лева Бакст нюхал окурок, найденный в цветочном горшке.

— Среди ваших знакомых нет интеллигентов, курящих "Герцеговину флор"? — обратился он к Гурмаеву.

В профессорской памяти подобных знакомств не обнаружилось.

Но Леву трудно было обескуражить. После долгих поисков в кухне возле раковины он обнаружил плевок. Так грубо и неэтично плюнуть может только преступник. Лева долго рассматривал культуру слюны в переносной микроскоп и пришел к выводу, что преступник незадолго до прихода в квартиру потчевался мясным пирожком. Не доверяя себе, он отослал неисследованные остатки в лабораторию с нарочным на мотоцикле.

Не прошло и часа, как в квартире резко зазвонил телефон. Докладывала лаборантка.

Бакст слушал, довольно кивая головой.

— Ну вот, как я и предполагал, преступник, вероятнее всего, живет в районе Трубной площади. Такие пирожки с мясом печет лишь столовая № 27. Начинка замешана из третьёводнишних котлет с добавлением хлебного фарша из батонов по 1 3 копеек.

— Ошибки не могло быть? — усомнилась Гера Анда-лузова, будущий эксперт-криминалист.

Лева Бакст обиделся:

— В науке сомневаешься?

Андалузова окинула его насмешливым, но не лишенным любви взглядом. Ей все больше нравился этот горячий практикант.

— В науке, Лева, я не сомневаюсь. Но если воры действительно ели пирожки, купленные на Неглинной, то скрыться они не могли. Надо немедленно запросить данные о всех острых желудочно-кишечных отравлениях. Обидно, если преступников не удастся взять живыми.

Сам полковник Багиров вот уже более получаса как уединился с Гурмаевым в одной из комнат просторной профессорской квартиры, и стажеров страшно интересовало, о чем они там говорят. Наконец дверь отворилась.

— И все-таки я не могу поверить. — продолжал возражать чему-то профессор.

— А я постараюсь, Николай Николаевич, вас в этом убедить, — мягко отвечал Багиров, пропуская Гурмаева в гостиную. — В этой истории с приездом Ширинкина на дачу много странного.

В дверь позвонили, и в сопровождении незнакомого человека вошел Наиль Салихов. Вид у него был озабоченный.

— Обнаружились следы зеленого фургона, — выпалил Салихов с порога. — Вот, Сергей Андреевич все объяснит.

Человек, которого Салихов назвал Сергеем Андреевичем, оказался мастером из расположенной неподалеку от дома радиомастерской. Вот что он рассказал.

Несмотря на выходной день, он приехал в мастерскую, чтобы выполнить один срочный заказ, о котором его просили лично. Дело оказалось хлопотным, и мастер проработал до двух часов "не разгибаясь". Поняв, что дел еще много, он решил передохнуть и заодно сходить за сигаретами. Тут-то он и увидел зеленый фургон.

— Я решил было, что кто-то с большим запозданием переезжает на дачу. Но меня удивило то, что один из грузивших тащил скатанный в рулон ковер. Ну я возьми к ним и подойди: кого, мол, братцы, перевозим? А они так, знаете, спокойно отвечают: профессора Гурмаева вещи. Один из них даже подмигнул: живут же люди… Ну я и успокоился. Коли профессор, тогда понятно: профессору и на даче по ковру походить можно.

В продолжении всего рассказа Гурмаев ни разу не шевельнулся. Но едва мастер умолк, он поднял голову и спросил:

— Скажите, а не было среди грузивших человека лет за шестьдесят?

— Нет, — покачал головой мастер, — такого не было.

Профессор, очевидно, был вполне удовлетворен ответом и с довольным видом откинулся в кресле.

— Интересовались, не было ли среди грузчиков Ширинкина, не так ли? — спросил лукаво Багиров.

Роль Сидора Ширинкина была ему не вполне ясна. Многое в его поведении казалось необъяснимым, если, конечно, не предположить, что…

— Ну что Ширинкин? — спросил полковник у беспрерывно звонившего по телефону Гоги Остракидзе.

— Никаких следов, товарищ полковник… Дома нет, в бане нет; отвечают, что на работу не вышел.

— Прекрасно, прекрасно… — чуть слышно проговорил Багиров. — Дело, кажется, становится интересным.

Из кабинета профессора донесся взволнованный голос Геры Андалузовой.

— Эврика! Эврика! — кричала она.

Когда она появилась в гостиной, грудь ее взволнованно вздымалась, на похудевших во время практики скулах пылал румянец. В предчувствии непредвиденного все смолкли.

— Внутри тумбы стола Николая Николаевича обнаружены отпечатки пальцев. Взгляните!

После дерзкого ограбления квартиры профессора Гурмаева напряженная работа коллективною ума достигла, казалось, апогея. Однако злоумышленников взять не удавалось. Молчали комиссионные магазины. Скучали засады, оставленные у скупщиков краденого. Розыски тигрового купальника Галины Еремеевны на курортах Кавказа, Крыма и Прибалтики результатов не дали. Ширинкин, таинственно исчезнувший в день грабежа, нигде присутствия своего не обнаруживал.

По делу уже работали две группы — каждая по своей версии. Первая перемалывала идею с "Герцеговиной флор". Составлен был список всех курильщиков этого редкого сорта папирос, но среди них в большинстве были лица вне подозрений. Вторая группа работала по версии, получившей условное название "Ботулизм". Были обследованы десятки клиник, проанализированы сотни больничных листов. По истечении трех дней и трех ночей на стол Багирова лёг листок с адресом одной из московских клиник. Несколько дней назад туда были доставлены три человека с диагнозом "острое отравление".

На утренней летучке Багиров, раскрошив две сигареты (после очередного мини-инфаркта он не курил, а только нюхал сигареты "Дымок"), подвел первые итоги. Версия с "Герцеговиной флор ему представлялась сомнительной.

— Умный преступник не станет курить "Герцеговину флор", — сказал он задумчиво. — Слишком заметно. Да и дорого!

— Простите, а как же экспертиза? — возразила Андапузова. — Спектральный анализ табака подтвердил…

— С наукой не спорю, — снисходительно улыбнулся Багиров, — но наука смотрит в микроскоп и не видит перспективы. Надо смотреть шире и изучать жизнь.

Гуляя вчера с внучкой, Багиров обошел пяток табачных палаток: нигде "Герцеговины флор" не оказалось.

— А теперь взгляните…

С этими словами полковник расстегнул нагрудный карман и бережно развернул на столе свежевыстиранный носовой платок. Внутри платка что-то было.

— Окурок? — удивились присутствующие.

— Окурок, — кивнул Багиров. — Но какой!

Изжеванный чинарик переходил из рук в руки.

— Черт возьми, да это же "Герцеговина флор"! — воскликнул Гога. — Откуда это у вас, товарищ полковник?

В глазах, устремленных на полковника, горело неподдельное восхищение.

— То-то, — добродушно усмехнулся Багиров. — А вы мне спектром в нос тычете!

"Седой" — как любовно звали Багирова сослуживцы — прошел сложную школу жизни и не упускал случая подтрунить над "технарями", как он с юмором называл молодых.

— Я нашел окурок возле американского посольства на Садовой, когда шел с внучкой от зоопарка на Арбат за минеральной водой. Что бы это значило? — спросил он, поигрывая седыми как лунь бровями.

— Не исключено, что здесь замешана рука ЦРУ, — выставил догадку Гога. — У меня с самого начала было подозрение, что угри, пропавшие вместе с фургоном, выращены за границей с применением биологических гормонов.

— Эк куда хватил! — заметил Лева Бакст.

Пока разгоралась дружеская перепалка, глаза полковника все больше теплели. Наконец он рассмеялся.

— Версию с ЦРУ — отставить, — сказал он, массируя уставшие виски. — Здесь оно, к сожалению, ни при чем. Нам точно известно, что из сотрудников американского посольства "Герцеговину флор" курит лишь сторож Струм-Ковальзон, он же известный специалист по советскому литературоведению. Мы знаем, что он собирает материал для очередного антисоветского пасквиля под названием "Кому живется весело, вольготно на Руси". И усиленно курит "Герцеговину флор". Обо всем этом я бы мог вам не рассказывать, — сурово проговорил Багиров, — и если рассказал, то для того лишь, чтобы показать, что "Герцеговину флор" теперь курят одни кремленологи и иностранные журналисты.

— Но ведь в квартире Гурмаева найден именно окурок "Герцеговины", — хватаясь за соломинку, прошептала Гера Андалузова. — Это же научно доказано!

— Науку нужно правильно ориентировать, девушка, тогда она приведет туда, куда надо, — назидательно проговорил полковник, поглядывая на именные часы. — Неужели вам не ясно, что преступник курил чинарик, найденный возле посольства? Это как раз на пути к дому Гурмаева. Эту версию отставить.

Когда все поднялись и направились к обитой черным дерматином двери, полковник окликнул Леву Бакста.

— А вы останьтесь. Ваша версия "Ботулизм" мне по вкусу.

На ночном совещании, как обычно, горячился Гога Остракидзе:

— Но не могли же угри пропасть бесследно, не могли! Где-то они должны всплыть.

— С собаками пробовали? — поинтересовался полковник. — На Западе снова возвращаются к этому старинному средству. Особенно для поиска наркотиков. А тут угорь: должен быть запах и вкус. Да какой!

— Пробовали и это, товарищ полковник, — доложил Салихов. — Но с запахом сущая неразбериха. Собаки начинают проявлять признаки беспокойства и рыть землю уже на подступах к Трубной площади. Но найти ничего не удалось.

— Может быть, их волнует запах цирка? — спросила Гера Андалузова.

— Проверяли, — отреагировал Гога. — В цирковой буфет угря не завозили со времен нэпа.

В последние дни для розыска угрей, похищенных вместе с фургоном, были предприняты самые радикальные меры. В очереди, в рыбные магазины, на рынки, в рестораны были внедрены люди Багирова. Взяли под контроль все банкеты, юбилеи, студенческие свадьбы, но ни на одном из московских столов так и не появился копченый угорь.

— Где же он? Где? — терялись в догадках стажеры Салихов, Гога, Гера Андалузова и Лева Бакст. Все осунулись, плохо спали по ночам, и только полковник Багиров сохранял присутствие крепкого духа.

Приближался уик-энд. А вместе с ним заслуженный отдых. Москва похорошела. Но стажерам было не до нее.

— Если к понедельнику следы угря не будут обнаружены, — строго проговорил Багиров, — расследование придется передать другой группе.

Все видели, как потемнели чуть раскосые татарские глаза Наиля Салихова. И Гога, и Гера, и Лева Бакст — все знали, что ни сегодня, ни в субботу, ни даже в воскресенье спать им не придется. Не знали они другого — что предстоящий уик-энд готовит для них невообразимый, немыслимый сюрприз…

Праздник на Трубной

Хотя наступившая суббота и не была отмечена в календаре красным, центр города, особенно подступы к Трубной площади, Кузнецкому мосту и Неглинной улице, полыхал транспарантами. Из репродукторов выпархивали марши, а дикторы особенными, металлическими голосами, какие бывают только по большим дням, зачитывали рапорты трудовых бригад и приветствия из братских республик.

Еще с утра как-то само собой начало выковываться, казалось бы из пустяков, хорошее, радостное настроение. Во-первых, в ранних новостях — еще до того, как в эфир выпустили Кобзона, — дикторша обрадовала тем, что в столице ожидается самый теплый, самый безоблачный и самый летний день со времен отмены крепостного права. Самая же главная и приятная новость придерживалась редакторами до девятичасового выпуска, когда все москвичи проснулись, сделали зарядку и водные процедуры.

Новость эта состояла в том, что с большим опережением графика и с побитием многих рекордов завершено строительство подземного коллектора своенравной и древней реки Неглинки. Главным юбиляром было ОГСУ-27, или, как расшифровывалось в рапорте, Особое Главное Строительное Управление треста Мосспецподземканализация, выросшее из некогда неизвестной артели по рытью нужников в мощную организацию, возглавляемую ныне Антоном Антоновичем Рупоровым. Это у него берет теперь интервью известный московский репортер Люсин-Рюмин. Весело полощется его голос в московском эфире.

— …Выбираем люк пошире и, облаченные в резиновые сапоги отечественного производства, спускаемся к берегам Неглинки. Подумать только, — обращается Люсин-Рюмин к начальнику Управления. — с сегодняшнего дня наводнения на Трубной площади станут преданием, древней легендой.

— Да, я думаю, они станут, — послышался взволнованный голос юбиляра. — Но для этого строителям пришлось переместить более полутора миллионов кубометров столичного суглинка и супеска. Если всю эту землю разложить в крестьянские телеги, то такой, с позволения сказать, обоз растянулся бы от Москвы до Роттердама, стертого с лица земли во время второй мировой…

— …Проходим дальше, — слышится любимый радиослушателями голос журналиста. — На каждом шагу встречаются люди и трубы, из которых скоро бурным потоком ринется дренаж из наших квартир. А вот и бригадир землепроходцев Владимир Нерукомойников. Он внимательно смотрит на часы.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович, — говорит Люсин-Рюмин. — Что это вы смотрите на часы?

— Пройдет еще немного времени, — задумчиво говорит бригадир, — и укрощенная река плавно потечет по рукотворному туннелю, освещенному гирляндами электрических лампочек.

— Скажите, какой вклад внесла в строительство туннеля дружба? — втер Люсин-Рюмин заготовленный еще в прошлом месяце вопрос.

— Скажу прямо, — не растерялся бригадир. — Если бы не юркие тракторы "Беларусь", не экскаваторы "Поклейн" и не мощные краны "Гроф", изготовленные руками наших друзей в Венгрии, Чехословакии, Польше, Болгарии и других странах, думаю, мы не смогли бы так опередить время…

Слышно, как грохает крышка люка, и участники подземного репортажа вылезают на Трубную площадь.

— Раньше этого люка здесь не было, — замечает мимоходом Люсин-Рюмин.

— Совершенно верно, — дружно говорят бригадир и начальник Управления. — Этот люк построен из металло лома, собранного во дворах и скверах столицы. Обратите внимание на литой орнамент.

— Неужели каслинское литье? — задохнулся от восторга Люсин-Рюмин.

— Оно, — выдохнул Рупоров. — Уральские сталевары и литейщики, узнав о нашем коллекторе, вызвались отлить крышку со сценами из истории древней Москвы. Теперь интурист, гуляя по площадям и проспектам столицы, сможет в предельно сжатые сроки ознакомиться с историей первого в мире государства, похоронившего капитализм.

На этой оптимистической ноте и закончился репортаж, на гонорар с которого Люсин-Рюмин рассчитывал купить мохеровый шарф, но купил вместо него кепку, так как злодей-редактор зарезал все историческое экспозе, где рассказывалось, в каких трудных условиях жила Неглинка при царе и как подружилась она с писателем Гиляровским.

Читателям, верно, надо пояснить, что дела в Управлении, вопреки оптимистическим аккордам товарища Рупорова, шли неважно. Средства на подземное благоустройство столицы были освоены лишь на треть, и товарищ Рупоров имел все основания подозревать, что скоро на его голову посыпятся шишки из вышестоящих строительных инстанций.

Тут-то и явилась ему вдохновенная идея построить новый коллектор в сверхкороткие сроки с побитием зарубежных рекордов. Рекордсменов, справедливо смекнул Рупоров, судят, но очень редко.

Все другие объекты, разбросанные по просторам новых районов, были заморожены: не стучали там веселые топоры, не пели звонкие пилы, не шумела емкая русская речь. Зато на Трубной площади события разворачивались с поразительной расторопностью.

В этот субботний день жизнь микрорайона ознаменовалась важными событиями. Одно из них было столь значительно, что домоуправление № 73, разместившееся в подвале одного из ближних к Трубной площади домов, прекратило выдачу справок и всем наличным составом выдвинулось на позиции, непосредственно прилегающие к площади. От пытливого взгляда домоуправленцев не ускользнуло появление на площади нескольких деревянных фургонов. На одном из них рабочие прибивали табличку ''Пиво", а на другом "Шашлыки". Интересно сообщить, что возле первого фургончика вскоре же появилось молодое и курчавое создание в лопнувшем на груди халатике. В одном оконце фургона она незамедлительно вывесила картонку с надписью "Пива нет", а в другом "Закрыто на учет". Свершив этот канонический обряд, она отправилась в комиссионный магазин на улицу Герцена, где ей обещали оставить купальник необычной тигровой масти. Другим обратившим на себя внимание событием было следующее: приехал большой старомодный грузовик с деревянным кузовом и, сбросив вниз борта, тут же превратился в эстраду для артистов и народных коллективов.

Были, понятно, и другие, впрочем, менее замечательные события, как, например, приезд машины с надписью "Мебель". Из нее тут же начали выносить горшки с гортензиями, из которых в пять минут была сооружена небольшая клумба, но не просто клумба, как мог бы подумать читатель, не посвященный в замыслы организаторов, а клумба, в центре которой находился уже знакомый читателю люк каслинского литья. Словом, все было готово…

В это время на западе Московской области, за сотым километром, на обширной территории, вольно раскинувшейся по обе стороны Можайского шоссе, произошло почти неприметное событие, которое, однако, по прошествии нескольких часов стало роковым для организаторов праздника.

Уборщица ОГСУ-27, выехавшая ранним утром вместе с мужем по грибы, к двум часам уже имела полную плетенку белых и подосиновиков и, выйдя на опушку березняка, остановилась, чтобы отереть со лба пот. Шедший сзади нее муж тоже остановился и, почесывая шею, взглянул на горизонт.

Вид неба взволновал его.

— Не пора ли возвратиться? — спросил он жену.

— Это зачем?

— Время ненадежно: ветер слегка подымается, вишь, как он заметает листья.

— Что ж за беда?

— А видишь, что там? (Муж указал пальцем на запад.)

— Я ничего не вижу кроме зеленых лугов да ясного неба.

— А вон, вон: это облачко…

Уборщица перевязала сбившийся платок, пригляделась и увидела на самом краю неба белое облачко, которое приняла сперва за отдаленную силовую подстанцию. Муж пояснил ей, что облачко предвещает дождь. Не мешкая больше, они разыскали месткомовский автобус, в котором их уже поджидали обеспокоенные грибники.

Шофер рванул рычаг скоростей и поддал газу, но все поглядывал на запад.

Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облако обратилось в серую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий дождь и вдруг обратился в ливень. Ветер завыл, сделался шквал. Все исчезло.

— Ну, братцы, — закричал шофер голосом пушкинского ямщика, — беда!

Над Москвой меж тем все еще таяло безмятежное небо. Когда стрелка часов на Трубной вздрогнула и двинулась к пяти, со стороны ресторана "Узбекистан" послышалась маршевая медь. К площади двигалось какое-то шествие.

То была передовая колонна Особого Главного Строительного Управления треста Мосспецподземканализация. Процессию открывала группа водолазов-подводников в полном боевом облачении и в свинцовых тапочках. Дальше следовала разношерстно одетая масса инженерно-технического состава, катившая перед собой действующий макет подземного коллектора. За ним вразвалочку шел коллектив, помахивая флажками и эмблемами ОГСУ-27. Величаво плыл плакат "Закуем Неглинку в водонепроницаемый панцирь!". Откуда-то с боковой улицы влилась совсем уже веселая толпа. Под звуки гармошки порхала частушка:

По Неглинке по реке

Плавал Вася в челноке…

За колонной шел отряд молодцев с магнитофонами, сыпал пословицами о воде и канализации. Любителей спорта завлекали финалом бега по подземному коллектору.

По замыслу устроителей торжества, два сильнейших легкоатлета Управления должны были пронести зажженные факелы от кабинета начальника ОГСУ-27 товарища Рупорова по подземным коллекторам к Трубной. Первым ждали бегуна по новому коллектору. Это должно было символизировать победу нового над старым.

Ликовали мальчишки и мороженщицы. В подворотнях блаженно улыбались последние московские дворники.

Воспользовавшись сумятицей и шумом, на лавках Страстного бульвара вдохновенно целовались парочки.

Когда праздничное шествие добралось наконец до Трубной площади, праздничный накал достиг апофеоза. Несмотря на то что было еще светло, зажгли оба прожектора, арендованные у Главспецсвета. На лице Антона Антоновича Рупорова зажглась улыбка.

Он празднично кашлянул и достал написанный журналистом Люсиным-Рюминым спич.

— Навеки сгинули в прошлое те времена, когда под Трубной площадью брел по колено в грязи легендарный дядя Гиляй, Никитушка Ломов, как звали его московские низы последней четверти девятнадцатого века. Теперь же московский рабочий, передовик и рационализатор, гордо шествует в полный рост по ярко освещенной подземной трассе, а над ним бурлит и ликует новая, прекрасная жизнь, построенная рабочими, колхозниками, крестьянами в солдатских шинелях и… — тут Рупоров запнулся, но, справившись в бумажке, звонко заключил, — и трудовой, конечно, интеллигенцией.

Последние слова потонули в неистовом гуле, который тут же на площади перешел в овацию.

Прожекторы смылись с лица Рупорова и, побродив по толпе, упали на подмостки импровизированной сцены. Зазвенела пионерская труба. Играя улыбкой, вперед выступил семилетний карапуз:

Пусть приходит суровый инспектор.

Пусть научный замер он берет.

Не найдет он изъяна в коллекторе —

Его строил рабочий народ.

Грянул хор, но не "а капелла", как подумал было читатель, а под звуки рояля, скрытого где-то за сценой.

Мы, ребята и девчата,

Обещаем вам, отцы,

И мамаши, и папаши,

И жнецы, и кузнецы,

Что отныне, что отныне

Ни в Париже, ни в Берлине,

Ни в одной организации

Нет такой канализации.

Толпа зарыдала от восторга и хотела смять заслон водолазов-дружинников, окружавших помост, но положение спасла детсадовская дюймовочка с огромным белым бантом:

А вода-то,

А вода!

Так прозрачна, холодна!

А в Гудзоновом заливе

Для кишечника вредна.

Хочешь верь, хочешь не верь, читатель, но я собственными глазами видел, как от счастья плакали женщины и громче всех, воспитательница ведомственного детского сада, научившая дитя этим правильным и красивым стихам.

Торжественная часть на этом завершилась, но публике не дали охладеть. Вниманием властно завладел журналист Люсин-Рюмин, которого пригласили вести репортаж об удивительном, первом в Европе,(в Америке, говорят, бывает и почище) забеге по двум параллельным коллекторам. В ожидании спортсменов он вел задушевную беседу со старейшим водопроводчиком столицы.

— Иван Иванович, вы коренной абориген Москвы, вы жили у истоков Неглинки. знали самого Гиляровского — певца, как правильно выразился товарищ Рупоров, московских низов и городской темноты на разломе эпохи. Можно ли представить, чтобы вас, рядового водопроводного ключа, тогда показывали на голубом экране?

Водопроводчик густо покраснел, хрустнул от волнения костьми и уверенно сказал:

— Нельзя!

— А почему, Иван Иванович?

— Темнота была кругом, голь…

— Верно говорит Иван Иванович. Тьма и мрак витали над Неглинкой, скованной льдом неграмотности и кишечных заболеваний, — голосом библейского пророка подтвердил репортер.

В это время небо над площадью начало ворчать. Голос Люсина-Рюмина был уже едва слышен. По широким листьям гортензий забарабанили тяжелые капли. Толпа на минуту замерла и вдруг заколыхалась. На крыши соседних домов словно горстью кинули дробь. И началось!!!

Со стороны Сретенки хамливый поток уже тащил вниз сбитые на бульваре листья и окурки кубинских сигар. Под улюлюканье мальчишек вдоль тротуара от Центрального рынка босиком бежал маленький толстый человечек в насквозь промокшем халате и пытался остановить уносимую ветром пустую бочку. Выскочивший из подворотни дворник хотел остановить бочку метлой, но та, ловко увернувшись, встала на попа, пролетела так несколько метров и хряснулась о столб. Из разлетевшихся жестяных обручей один тут же покатил в подворотню, где его и настиг подбежавший дворник, другой же, перемахнув через решетку Цветного бульвара, повис на дереве, чем смертельно напугал прятавшихся там воробьев.

С другой стороны, от памятника Пушкину, минуя Министерство народного просвещения, на площадь выплыл большой зеленый лоток с весами и горой полосатых арбузов. Верхом на нем, словно всадник на боевом коне, сидела продавщица с распухшим от слез лицом и, отбиваясь от наседавших на нее покупателей, кричала: "Ушла на базу! На базу ушла!"

На следующий день про этот небывалый по силе дождь толковали по Москве много разного. Один сотрудник института философии, случайно оказавшийся из-за ливня в ресторане "Минск", рассказывал, например, что видел, как по улице Горького во весь опор неслась квадрига коней с фронтона Большого театра, а Аполлон, по колено в воде, хлестал их по бокам размокшим лавровым венком и кричал матом по-гречески: "Гони к Яру… Четвертной на водку!"…

Впрочем, какое нам дело до того, что там кричал озябший Аполлон. Для нас важно то, что произошло на Трубной площади. А случилось там удивительное. Крышка люка от старого коллектора вдруг с грохотом подскочила вверх и улетела в сторону Петровского пассажа. В небо взмыл столб воды и выбросил на трибуну атлета, сплошь покрытого мурашками, с потухшим факелом в руке. Заскучавшая было толпа покачнулась и грянула "ура". Толпе почему-то очень понравилось, что первым пришел бегун по старому коллектору. Таков уж, извините, шарм истории. Но главное было даже не это! Из фонтана воды на стоявших ближе к люку почетных гостей и иностранцев стали падать странные, похожие на сабли предметы и, шевелясь, расползаться по сторонам.

— Угри, товарищи! Да это же угри!!! Угри в нашей Не-глинке!!! — вдруг закричал Люсин-Рюмин и стремглав скатился с трибуны…

Но оставим площадь, водолазов-частушечников, духовой оркестр, ахнувший неуместным маршем из-под трибуны. Оставим взволнованного Антона Антоновича Ру-порова, с тревогой смотрящего, как распоясавшийся поток заливает его мечту о персональной пенсии. Оставим и Люсина-Рюмина, пытавшегося вынести из толпы двухаршинного угря. Нам теперь не до них…

Дождь безумствовал всю ночь, барабанил в окна, озорничал на балконе. Гром прокатывался над районами застроек, беспокоя счастливый сон новоселов.

Багиров проснулся от недобрых предчувствий. На балконе шумела поросль выведенной им гибридной моркови "Красный гигант", у которой вместо обычной ботвы вымахивал укроп. Морковь он съедал сам, а укроп отдавал в рабочую столовую. И вот теперь во сне ему почудилось, что кто-то шалит на балконе. Багиров встал с раскладушки (терпеть не мог душных мещанских перин) и, крадучись, подошел к двери. По окну, перехлестывая друг друга, ползли потоки воды. "Хорошо для озимых", — подумал Багиров, распахнул дверь и пошел на грозу. Его обхватила ночь. Тяжелые струи ломались о мускулистые плечи. "Хорошо, хорошо", — шептал он, подставляя лицо ливню.

В постель Багиров вернулся умиротворенный. Через пятнадцать минут он уже спал счастливым детским сном. На нем линяли трусы. А ему снились море и белый пароход, на борту которого по-французски было написано "Geant Rouge". "Надо заняться французским", — во сне подумал Багиров и улыбнулся…

Проснулся он против обыкновения поздно. Пахло цикорием. "Выходной", — догадался Багиров.

В воскресенье спозаранку к ним приезжала Полина Аркадьевна, мать жены, и проводила с ними целый день. Настроение у Багирова, несмотря на беспокойную ночь, было отличное. Он сделал на балконе зарядку и вышел к завтраку.

— Что пишет пресса? — подтрунивая по обыкновению над тещей, спросил Багиров.

Теща с женой уже сидели за столом и ели жареные хлебцы. Полина Аркадьевна, в прошлом корректор в одном из издательств, а ныне пребывающая на пенсии, без газет жизни не представляла. Заявляясь с утра в воскресенье, она приносила целую охапку. Сам Багиров предпочитал журналы с теоретическим уклоном. "Мне нужен анализ, а не ньюс-однодневка", — говаривал он. Но в воскресенье, чтобы не обижать тещу, заглядывал и в газеты.

— В Казани арбузы созрели. Скоро жди в Москве…

— Вот как?! А что еще?

— В Неглинке угри появились…

— Так… так… так… Славно, — сибаритствовал Багиров, прихлебывая из чашечки. Но вдруг его словно дернуло электричеством.

— Вы с ума сошли! — вскричал он громовым голосом и вырвал из рук тещи газету.

Такое случилось с ним впервые в жизни. Теща обиженно поджала губы и смолкла. Но Багирову было не до женских сантиментов. Он бросился на кухню, теребя газетный лист, отыскал нужную заметку. Называлась она просто: "Угри в Неглинке". Багиров проглотил ее в мгновение ока. Заметка, подписанная Люсиным-Рюминым, начиналась так:

"Юбилей заслуженного ОГСУ-27 ознаменовался радостным, но неожиданным событием. В этот день в реку Неглинку пришли угри…"

Дальше Люсин-Рюмин честно переписал из энциклопедии все, что в ней говорилось об удивительной рыбе, ее повадках, миграциях, нежном вкусе и об особенностях нервной и половой системы. Заканчивалась заметка на оптимистически-занозистой ноте:

"Красавцы угри в Неглинке — не чудо, не сенсация, а результат кропотливой работы творческих и промышленных коллективов, участвовавших в атаке на загрязнение окружающей среды. Теперь недалек тот день, когда в посветлевшей Москве-реке и ее притоках — Фильке, Неглинке и Таракановке в изобилии будет кишеть не только угорь, но и сиг, и рыбец, и омуль, и, может быть, сам осетр-батюшка Удивление вызывает другое: ведь угорь нерестится в глубинах так называемого Атлантического океана. Как они проложили дорогу на Неглинку? Есть, как говорится, над чем поломать голову, над чем подумать столичным ихтиологам. Слово за вами, товарищи ученые!"

Извинившись перед тещей за невольную грубость за стопом, Багиров сунул в карман газету и срочно выехал в Управление.

Через час вся группа стажеров собралась в кабинете у полковника. Сам Багиров после поездки в общественном транспорте был весел и саркастичен.

— Ну, как провели уик-энд? — начал он издалека.

— Теорией память освежали, — дружно ответили стажеры.

— Прочитайте-ка теперь вот это, — проговорил полковник и выложил на стол газету. На несколько минут установилась тишина.

— Но в заметке речь идет о живом угре! Тогда как в фургоне… — прервал молчание Лева Бакст. Он как всегда прочитал первым.

— Газетчики могли и напутать. Вчера была такая гроза! Впрочем, это нетрудно проверить…

Полковник снял трубку.

— Журналиста Люсина-Рюмина можно? Из МУРа по поводу угрей…

В ответ в трубке кто-то нервно засмеялся и, все умолкло.

— Придется наведаться к Люсину-Рюмину на квартиру, — вздохнул Багиров. — В машину!

Взлет и падение Люсина-Рюмина

Если бы в редакции спросили, откуда взялся этот встрепанный и вечно улыбающийся репортер, едва ли удалось бы добиться толкового ответа. Разве что в транспортной части кто-нибудь вспомнил бы, что лет пять назад работал у них курьером то ли еще юноша, то ли уже мужчина с редкой бородкой и неухоженными усами. Все звали его просто Люсей, хотя настоящее его имя было Петр Гаврилович.

Прошлое Люсина-Рюмина просматривалось смутно. Судя по справкам, которые он представил в отдел кадров, он нёс культуру в село, ходил с геологами, был инспектором Госстраха, водолазом на спасательной станции в Химках, гидом и даже суворовцем. Отовсюду (это явствовало из записей в трудовой книжке) он гордо уходил по собственному желанию, за исключением разве что работы спасателем на водах — здесь было чистосердечно изложено, что Люсин-Рюмин уволен по состоянию здоровья. Словом, охота к перемене мест была ярко выраженным свойством бывшего водолаза и суворовца. Скорее всего, оно, это свойство, и привело его на место курьера популярной московской газеты. Здесь со всей неисчерпанной силой и проявился его талант газетной ищейки. Проявился, надо признаться, самым неожиданным образом.

Однажды утром, в канун Пасхи, Люсин-Рюмин в величайшем нетерпении поджидал завотделом информации Гуськова возле лифта и, едва тот появился, бросился к нему навстречу.

— Ну что? В чем дело? Христос, что ли, воскрес?

Но Петр только замахал руками. От возбуждения он не мог говорить.

— Дворника н-нашего знаете? — наконец выговорил он. — Федора?

Дворник Федор, несмотря на самое низкое положение в редакционной иерархии, был лицом уважаемым. Это был единственный человек, у которого в любое время дня и ночи можно было перехватить взаймы сумму до 4-х рублей. (Больше, зная слабости творческой интеллигенции, он не давал.) В дни гонорара возле его маленькой каморки в глубине редакционного двора толпился народ, жаждущий расплатиться с долгами. Это было место, где, невзирая на чины и заслуги, в демократической обстановке встречались курьеры, корректоры, политические обозреватели, машинистки и рядовые построчечного фронта. Словом, что там таить — Алексей Митрофанович Гуськов был в самых задушевных отношениях с дворником Федором.

— Что с ним? Умер? Выехал за границу? — испугался он.

— У него новая метла! — заговорщицки прошептал Люсин-Рюмин.

— Ну и что?

— Но вы не знаете, какая это метла!

— Какая же? — вяло поинтересовался Гуськов.

— Син-те-ти-чес-кая! — выделяя каждый слог, прого ворил курьер. — Вы что, не понимаете? — пристыдил заведующего Люсин-Рюмин. — Это же знамение времени. Поступь прогресса! Великое в малом! Да за этим фактом — все: преображенная Россия, труд страны, радостная новь…

— Постой, постой… Как это Ты сказал? Великое в малом?

— Я уже не говорю о том, — ярился Люсин-Рюмин, — что синтетическая метла — это сохраненные для счастливых, но еще не родившихся потомков березовые рощи, это свежесть деревенских утр…

Заведующему отделом информации с большим трудом удалось успокоить разволновавшегося курьера и добиться подробностей. Оказалось, что совсем недавно вступил в действие и выдал первую продукцию завод по выпуску синтетических метел. Никто не придал значения мелкому факту. А между тем…

А между тем заметка о синтетической метле, подписанная Люсиным-Рюминым и появившаяся в газете под заголовком "Шуметь зеленым дубравушкам", была подхвачена всеми областными и республиканскими газетами, ее перепечатал с недружественным комментарием журнал "Тайм" и злостно извратило агентство "Синьхуа". В редакцию посыпались письма. За несколько дней Люсин-Рюмин стал известным человеком. У него появились почитатели и ненавистники. Синтетическую метлу у дворника выпросил ответственный секретарь газеты и поставил в стеклянный шкаф, где хранились вымпелы, полученные сотрудниками газеты за спортивные и идеологические победы. Люсин-Рюмин получил в дар от Гуськова самопишущую ручку и был зачислен в штат на должность репортера. Такова творческая судьба Люсина-Рюмина.

С тех пор он написал много заметок и получил не один гонорар. Его знали и на радио, и на телевидении. Он был неуемен и вездесущ. Как любого журналиста, его временами били, временами хвалили, но такого успеха, как после заметки о синтетической метле, Люсин-Рюмин больше не знал. Но он мечтал об этом успехе, верил, что он придет, и в прозе творческих будней оттачивал свое журналистское перо.

И вот случай подвернулся: в Неглинке появились угри! В тот незабвенно памятный вечер, несмотря на ливень и библейскую мглу, Люсин-Рюмин безошибочно разглядел в этом факте потрясающий ньюс. Ворох мыслей пронесся в его голове: журнал "Тайм" и злобные карикатуры в шпрингеровской прессе, злопыхательство генерала Пиночета и бесплатная путевка в Сочи и, как вершина возможного счастья, публичное чествование в ресторане Дома журналиста. В этот-то момент Люсин-Рюмин и испустил тот ликующий гортанный крик: "Угри! Угри в нашей Неглинке!", от которого чуть не упал в обморок стоявший рядом товарищ Рупоров.

Вечер пролетел в творческом экстазе. За окном бесновался ливень, пишущая машинка стонала от восторга; буквы, как обезумевшие муравьи, наскакивали друг на друга, а сам Люсин-Рюмин метался между полкой с Большой Советской Энциклопедией и письменным столом.

Через час заметка была готова. Оставалось уломать Гуськова. Это было трудно, очень трудно, потому что номер был уже сверстан. К счастью, Гуськов оказался в редакции.

— Алексей Митрофанович, потрясающая новость! В Неглинке угри!

Телефон долго молчал. Потом послышалось ядовитое:

— Ты что, с утра пил, Петя?

— Только пиво, истинный крест…

— А ну-ка дыхни.

Люсин-Рюмин дыхнул.

— Врешь, — проговорил Гуськов. — Иди проспись и к завтрашнему дню придумай для уголка "Отдых в выходной день" что-нибудь оригинальное. Только без вранья…

— Но я в самом деле имею угря… Он еще дышит! — прибавил для острастки Люсин-Рюмин.

— Где?

— У меня на кухне.

— Что же ты его в ванну не пустил? — съязвил Гуськов. — А еще член общества "Охраны природы".

— Ванна занята. Там соседка белье замочила.

— Ладно, Петя, все мы немного устали, — вяло пошутил Гуськов. — Расскажешь об этом завтра. А сегодня я хочу бай-бай.

И тут Люсин-Рюмин выхватил самую надежную козырную карту.

— А метлу помните? Синтетическую! Тогда тоже никто не верил. А что вышло? Всесоюзный резонанс! Злопыхательство за границей! Да поймите же вы, Алексей Митрофанович, — частил Петр, почувствовав по дыханию шефа, что тот уже колеблется, — это же редкостный факт. Я уже не говорю о том, что стоит за этим фактом. Люди, фабрики, самоотверженный труд ассенизаторов, возрожденная природа! Может быть, даже премия!

— Послушай, ты это серьезно? — все еще не веря, спросил Гуськов.

— Мне даже странно слышать такое, Алексей Митрофанович, — обиделся Люсин-Рюмин. — Если не верите, позвоните Белогубову с телевидения. Он тоже домой угря поволок. Мы вместе в разлив Неглинки угодили.

— Какого же черта угри в Неглинке делают? — уже совсем другим тоном спросил Гуськов.

— А на это уж пусть ученые ответят. Пора им быть поближе к нуждам хозяйства.

— Ну хорошо, хорошо. Звони стенографистке и диктуй. Но смотри, Петр, если что, голову оторву…

Люсин-Рюмин продиктовал заметку и в полной эйфории повалился на холостяцкий диван…

Страшное началось только утром, когда освеженный сном, в предчувствии заслуженных похвал, Люсин-Рюмин вышел с вафельным полотенцем на кухню.

Петр жил на Арбате в доме дореволюционной постройки. Дом строился перед первой мировой войной, когда в поэзии уже шкодили футуристы, а архитекторы все еще любили взваливать тяжелые фронтоны на плечи грудастых кариатид и простодушных атлантов.

Увы, атланты и кариатиды обитали только снаружи, внутри же квартиры помимо Люсина-Рюмина жил еще таксист Яша и совершенно похожая на него лицом сожительница по имени Зинаида, создание не очень чистоплотное, но простодушное.

— Где это ты такого угря ухватил? — спросили Яша и Зина, соскабливая зубами жир с лоснящейся шкурки. Щеки их пламенели в лучах восходящего солнца.

Угорь, неосторожно оставленный с вечера Люсиным-Рюминым на кухне, лежал на столе в сильно укороченном виде. Но Петра обидело не это, а то, что соседи поедали его сырым.

— А уж жирен, подлец, — ворчал в восторге Яша. — Бока сочатся!

— Что же вы его сырым жрете? — спросил Люсин-Рюмин.

Яша и Зина перестали жевать и уставились на соседа.

— Ты что, Петя, не выспался? — ласково спросила Зина.

Она отхватила от рыбины кусок длиной в ладонь и подсунула к носу Люсина-Рюмина.

— Самый что ни на есть копченый! Душа вянет от сладости…

Петр взял ломоть угря и, пошатываясь, пошел в комнату. Вместе с томным запахом копчения до него дошел весь ужасный смысл происшедшего. Он заполз на диван и тихо заплакал.

— Петр Гаврилович, а Петр Гаврилович, — скреблась под дверью Зинаида. — Ты чевой-то? Не заболел ли? Может, Яшу за пивком послать?

— Газетку, газетку сунь ему под дверь, — подсказывал с кухни сожитель. — Пусть порадуется. Как пишет, шельмец! Ученых-то, ученых как под зябру поддел. Мол, за вами слово, товарищи ученые. Эх! — с тоской крякнул он. — Надо было и мне в ФЗУ идти…

Люсин-Рюмин слышал все: и как соседи шуршали на кухне газетой, и как хряснула о дно помойного ведра выброшенная угревая голова, и как Яша, собираясь уходить, напевал свое любимое "На границе тучи ходят хмуро", и как потом захлопнулась дверь за Зинаидой.

Одиночество навалилось на Петра с невиданной силой. Он съежился и натянул на плечи одеяло. "Может, мне это приснилось?" — пронеслось в голове. Но нет. Кусок угря лежал рядом на простыне и распускал желтое, дерзко пахнущее пятно. Петр схватил его и с ненавистью швырнул в форточку. В это же время в коридоре зазвонил телефон. "Началось", — подумал Петр…

— Товарищ Люсин-Рюмин, это вы?

Звонила редакционная секретарша.

— Почему вы на работе, Элли Карповна? Сегодня же воскресенье.

— Ах, не спрашивайте, Люся, не знаю. Срочно вызвали. А у меня парикмахерская в 10 часов. Немедленно приезжайте. Вас спрашивают по всем телефонам.

— Кто спрашивает? — поинтересовался Люсин-Рюмин.

— Все больше из Академии наук: ученые, члены-корреспонденты. Ах! Совсем забыла… — Эпли Карповна снизила голос до шепота. — Из милиции тоже звонили, спрашивали ваш адрес. Что вы там натворили, Люся? "Главный" весь белый приехал…

И добрая Элли Карповна положила трубку. Тут же телефон задребезжал снова.

— Поздравляю, Люсин, он же Рюмин! От всего международного отдела поздравляю! — радостно кричал обозреватель Суйфупин. — На всю Европу прогремел!

Только что звонили из Зоологического общества Франции: просили прислать полфунта копченой молоки для оплодотворения икры. Завидую тебе! За границу поедешь! В Пен-клуб принимать будут. Приезжай, голубчик, скорее, тебя здесь все ждут. Все ходят радостные, все смеются, как дети…

Телефон звонил беспрестанно, но Петр к нему уже не подходил. Когда от непрерывных трелей у него стала разламываться голова, он выскочил в коридор и в ярости вырвал из стены шнур. Стало так тихо, что было слышно, как в трубах играет вода. "Уйду в водолазы и подорву здоровье кессонной болезнью", — подумал он. От этой мысли стало легче, и Петр принялся обдумывать, что предпринять. Немедленно уехать из Москвы? Под Клином живет тетка. Под Клином воздух, грибы. Но в ногах была страшная слабость. Трудно было подняться. Тряс озноб. И вдруг он с роковой очевидностью понял, что ни Клина, ни тети ему не видать. "Из милиции звонили", — вспомнились слова Элли Карповны.

— Боже мой, как хорошо, что нет соседей. Затаиться, притихнуть. Меня нет, нет. Я исчез…

Люсин-Рюмин бросился к столу, выхватил лист бумаги, написал: "Женечка, я в командировке в братской республике. Позвоню сам".

Женечка была его мечтой и уже почти невестой. Для счастья не хватало только кооперативной квартиры. Женечка! Белое, доброе, тихое создание… Люсин-Рюмин прикрепил бумажку к двери снаружи и затворился на все запоры…

Ломиться в дверь начали минут через сорок. Петр стоял у дверей, пытаясь по голосам распознать, кто стучится, но у него так дрожали ноги, что пришлось принести с кухни табурет. Петр уселся на него, поджал под себя ноги и накрылся одеялом. На оскорбления, доносившиеся из-за двери, он не отвечал.

— Товарищ Люсин-Рюмин, выходите, с вами ничего не будет, — умоляла взволнованная Элли Карповна.

— Не валяй дурака, Петр. Я знаю, что ты дома, — барабанил в дверь Гуськов.

Слышно было, как обозреватель Суйфулин ведет агитацию за взлом двери. Элли Карповна громко жалела Петра и называла его "сиротой-выдвиженцем".

— Ему нужно подать руку помощи, — увещевала она кого-то.

— Надо взломать дверь и выдать его ихтиологам.

— Это будет суд Линча. Мы не в Алабаме, товарищи, — защищала Петра Элли Карповна.

— Интересно, кто привел в редакцию этого рыболова? — поинтересовался заведующий международным отделом.

— Это не имеет значения, — послышался голос Гуськова. — Редакция — это одна большая семья.

— А в семье, как известно, не без урода, — съязвил Суйфулин.

Все замолчали. Всем стало как-то неловко. И вот в этой тишине раздался голос Люсина-Рюмина. "Урода" Петр вынести не мог.

— Суйфулин, — спросил он, поднося губы к замочной скважине, — расскажите коллективу, почему вы не любите цирк.

О, это был тонко рассчитанный удар и его оценили по достоинству. Несколько человек хихикнули. Все знали, что несколько месяцев назад от Суйфулина, славившегося феноменальной скупостью, ушла жена. Ушла с цирковым артистом, дрессировщиком бразильских питонов. Суйфулин затаил злобу на женщин и питонов. В редакции его не любили.

— Укус умирающего скорпиона, — кричал Суйфулин, бросаясь на дверь.

— Суйфулин, прекрати цирк, — остановил его главный редактор. — Я поговорю с ним сам. Рюмин, вы знаете, кто с вами говорит?

— Знаю, — отозвался Петр.

— Вы нам всем сделали больно, Рюмин. Но я авторитетно и при всех обещаю: если вы добровольно сдадите себя коллективу, вас пощадят и оставят в газете. Дворник Федор уходит на пенсию. Мы дадим вам возможность реабилитироваться. В противном случае я разрешу Суй-фулину сломать дверь. Вы знаете, что тогда с вами будет. Я считаю: раз, два, два с половиной…

— Открывайте же, несчастный вы человек, — заверещала Элли Карповна. — Вы меня слышите?

— Элли Карповна, одной вам говорю, как на духу, — чуть не плача прокричал Люсин-Рюмин. — У меня целая банка свежего проявителя. Если Суйфулин тронет дверь, я тут же наложу на себя руки.

Все замерли. Про проявитель Люсин-Рюмин не врал. В редакции знали, что Петр увлекается фотографией.

— Черт знает что делается с людьми. Да ну его к черту! — плюнул главный редактор и, громко ругаясь, пошел вниз.

— Куда же вы? Куда? Он врет как сивый мерин, — кричал вслед Суйфулин. Но Суйфулина уже никто не слушал. Осада была снята. Победили выдержка и воля.

Когда все затихло, Люсин-Рюмин вернулся на диван и впал в летаргический сон. Очнулся Петр оттого, что его кто-то тихо кликал.

— Петенька, Петя, открой, это я, Женечка… — доносился тоненький голосок.

Люсину-Рюмину показалось, что за дверью кто-то жалостливо всхлипнул.

— Это ты, Женечка? — отозвался он.

— Я, Петя, я…

Люсин-Рюмин щелкнул задвижкой. О, это был неосторожный шаг! Совершенно незнакомая девушка стояла на пороге. За ней теснилось несколько широкоплечих мужчин.

— Не пугайтесь, мы угрозыск, — с мягкой улыбкой проговорил один из них. Но было уже поздно. Люсин-Рюмин камнем падал в обморок.

— Ловите же его, Андалузова! — вскричал человек с мягкой улыбкой, но Петр этого уже не слышал.

Пришел в себя Люсин-Рюмин с чувством приятного. Что-то мягкое касалось его лба. Он открыл глаза и улыбнулся.

— А, проснулся наш герой, — склонился над ним человек с мягкой улыбкой и ласково потрепал по плечу. — Вы нам очень помогли, — загадочно прошептал он. — Вставайте и расскажите все по порядку. И, ради бога, не пугайтесь. Мы вас теперь в обиду не дадим.

Через полчаса, когда Люсин-Рюмин закончил свой рассказ, у полковника Багирова и стажеров Геры, Гоги, Наиля и Левы Бакста было четкое представление о случившемся.

— Как мы не подумали об этом раньше. Все просто, как дважды два, — убивался Гога.

— Простое всегда сложно. — наставительно отозвался полковник. — Ясно одно: преступникам нужен был фургон, а не угри. Вот они и свалили угрей ночью в колодец в районе Трубной площади.

Человек с "Сикстинской мадонной"

В палату стремительно вошла группа врачей. Старожилы, страдавшие хроническим гастритом, сразу же обратили внимание на новое лицо. Это был человек высокий, крепкий, с седоватым бобриком волос.

— Профессор Голохвостов, — представила его больным дежурный врач.

Врачи двигались от кровати к кровати, обмениваясь короткими замечаниями. Профессор участия в разговорах не принимал. Потыкав больного указательным пальцем в живот, он молча отступил назад.

— А вот этот случай вас может заинтересовать, — обратилась к нему Вера Семеновна. — Острое отравление. До сих пор не удается определить причину.

— Говорите, острое?.. Нуте-с, нуте-с, что тут у нас?

К удивлению больного, профессор попросил пациента показать не живот, а руку. Ловким движением он завернул рукав пижамы. На предплечье обнаружилась татуировка, изображающая моложавую женщину с ребенком на руках. То была искусная копия картины Рафаэля "Сикстинская мадонна". На ленте, обвивающей ножки младенца, было выколото: "Люблю детей".

— Это вам Трифонов делал? — осведомился профессор у больного.

Тот вытаращил глаза и спросил сдавленным голосом:

— А откуда вы знаете?

— Я его от гангрены спасал. — невозмутимо ответил профессор. — За что сидели?

— На частную собственность в молодости посягнул…

— А где сейчас бытуешь, — вдруг переходя на "ты", осведомился профессор. — Не на Трубной ли?

— Точно!

— И, наверное, пирожки с мясом любишь?

— Люблю горяченькие! — простодушно признался враг частной собственности.

— Не ешь больше пирожков с мясом, понял?

— Так точно, понял, гражданин профессор. Спасибо вам за все…

— Типичный случай пирожкового отравления, — пояснил профессор. Все почтительно склонили головы.

Осмотрев еще пару больных, профессор Голохвостов вопросительно поднял глаза на дежурного врача.

— Мне говорили, будто больных с острым отравлением трое.

Вера Семеновна порозовела, переглянулась с дежурной сестрой и, потупив глаза, сказала тихо.

— Случай у нас тут произошел странный…

— Что такое?

— Двое больных сбежали! Едва успели сделать очистительную клизму, как их след простыл.

— Документы больных мне. Быстро! — скомандовал профессор.

— В том-то и дело, что и документов нет. Даже карты заполнить не успели.

Лицо профессора налилось краской. Он сжал кулаки. И лишь большим усилием воли ему удалось удержать готовую было сорваться резкость.

— Машину мне к подъезду, — бросил он.

И тут с одной из кроватей резво соскочил больной, которого все считали отходящим, и умчался куда-то, звонко шлепая по полу босыми ногами.

"Неплохой спринтер получится из Бакста", — подумал полковник Багиров.

Читатель, конечно, догадался, что это был он.

Тем временем поднялась паника, зашумели больные, забегали медсестры с утками. О профессоре на мгновение забыли. Всех удивило чудесное исцеление больного, доставленного ночью в безнадежном состоянии. Лишь на профессора происшедшее не произвело никакого впечатления. Он задумчиво стоял посреди палаты, поглядывая на больного с "Сикстинской мадонной".

— А ведь я вас узнал, товарищ Багиров, — вдруг вымолвил тот.

Голос человека с татуировкой дрожал от волнения.

— Да и Трифонов о вас много рассказывал: и как вы атамана Голопупа шашкой рубили, и как в Одессе малюток от голода спасали. А тут теперь и самого, можно сказать, от гибели избавили. Спасибо вам…

Медное лицо верзилы сморщилось, и по глубокой морщине, пролегшей от глаза до подбородка, прозмеилась слеза.

— А этого прощелыгу я теперь в гробу увижу, не испугаюсь. Не страшен он мне ничуть. Какой ведь гад!

Тюрьмой стращал, власть нашу советскую хаял, всю душу оплевал…

— Как зовут-то тебя? — спросил Багиров, чувствуя, как у него в душе вздымается мужская слеза.

— Сидор я, Сидор Иванович. Это когда-то по-лагерному меня Батоном звали. А я ведь Ширинкин Сидор Иванович…

— Ну вот и хорошо, Сидор Иванович, — проговорил Багиров, укрывая вздрагивающие плечи больного халатом. — Ты теперь отлеживайся, лечись, а как в силу войдешь, приходи к нам поговорить по душам. Хватит тебе мозолистом работать, чужую боль бритвой скоблить. Адресок-то небось не забыл? с лукавой усмешкой спросил Багиров.

— Ну что вы, товарищ полковник, как можно. Петровка, 38! Это ж каждый честный человек должен помнить…

— Ну вот и хорошо, вот и славно. А теперь скажи, где же нам этого двурушника найти, с которым ты к профессору Гурмаеву наведывался?

И с этими словами полковник запросто присел на кровать Ширинкина и вынул из кармана апельсин…

Через час Багиров уже сидел в своем кабинете и уточнял с сотрудниками план предстоящей операции. Всех удивляло странное отсутствие Левы Бакста.

— Вы нам, товарищ полковник, так и недосказали, каким же образом отпечатки пальцев Ширинкина оказались в квартире профессора Гурмаева, — спросила Гера Анда-лузова.

— Ну, об этом было нетрудно догадаться. Ключ ко всему — странный визит Ширинкина на дачу Гурмаева. Профессор все принял за бред, а Сидор, между тем, говорил правду. Да, да, правду! Только не всю. Всю он сказать не мог: боялся. Боялся потому, что его запугал этот негодяй Махлюдов. Но Ширинкин действительно был на квартире Гурмаева, действительно держал в руках манускрипт и, к величайшему своему удивлению, обнаружил, что это ловко сделанная липа. С какой целью он явился на квартиру Гурмаева: хотел ли он выкрасть рукопись "Дубровского" у своего друга-клиента или нет, остается загадкой. Факт тот, что в квартире профессора он ничего не тронул. Разочаровавшись в рукописи, Ширинкин собрался уходить. Но тут-то и произошло то, чего ни он, ни, признаться, я сам не ожидали. Редчайший в криминальной практике случай. Впрочем, по порядку…

Вы знаете, что Сидор Ширинкин одинок и живет в коммунальной квартире возле Трубной площади. Словом, что тут мудрить — соседом его был Махлюдов. Нетрудно догадаться, что Ширинкин кое-что рассказывал шоферу о своих именитых клиентах. Эти-то рассказы, видимо, и распалили его воображение. От Сидора Махлюдов знал, в частности, что Гурмаевы почти постоянно проживают летом на даче и что сам профессор нередко проводит там два, а то и три дня. Ограбление квартиры, как мы теперь видим, Махлюдов продумал до мельчайших деталей. Инсценировка угона автофургона — лишь один из этапов. Преступникам нужна была машина.

Обнаружив в профессорской квартире мозолиста, воры были озадачены. Однако Махлюдов, видимо, сообразил, что Сидор им не помеха: надо его только как следует припугнуть. Это тем более удалось, что Ширинкин, хотя и невольно, но все же оказался наводчиком. Уходили они из квартиры по отдельности.

— Но каким же образом и Ширинкин, и Махлюдов оказались в одной больничной палате? — спросил Салихов.

— А! Здесь следует вернуться к началу истории, к плевку, который Лева Бакст обнаружил в квартире Гурмаева. Точен был лабораторный анализ. Подтвердилось и смелое предположение Бакста о том, что пирожок изготовлен в столовой № 27. Рассказ Сидора Ширинкина не оставляет в этом никакого сомнения…

Направляясь на квартиру Гурмаева и проходя Неглинку, Сидор услышал призывные крики: "Пирожки! Горячие! Свежие! С мясом!" Ширинкин соблазнился и купил два. Но есть их почему-то не стал. Видимо, волновался. О пирожках он вспомнил, лишь когда обнаружилось, что рукопись "Дубровского" — фальшивка. Вкус ему показался подозрительным, и второго пирожка Сидор есть не стал. В это время на квартиру и заявился Махлюдов с дружком. От обоих, по свидетельству Ширинкина, уже попахивало портвейном "Кавказ". Увидев пирожок, они разломили его пополам и съели. Об остальном вы, наверное, догадываетесь. У всех троих начались рези в животе и рвота. Все трое попали в одну и ту же районную больницу. Но двое негодяев после промывки желудка сразу же сбежали, опасаясь за судьбу оставленного без присмотра фургона. Сидор же стал оправляться только через несколько дней: как вы помните, он съел целый пирожок… Вот вкратце вся история ограбления квартиры Гурмаева. Нам, правда, неизвестно, кто из троих наплевал возле раковины у Гурмаева. Но это покажет следствие…

Полковник замолчал и посмотрел на часы.

— Через три минуты выезжаем. Салихов остается для связи у телефонов… А все-таки жаль, что с нами нет сегодня Левы Бакста. Он, кажется, мечтал сам взять преступника.

Через три минуты машина с оперативной группой уже неслась в сторону Неглинки…

До встречи

Читатель, конечно же, работает где-нибудь на заводе, в конторе или главке, а если не там и не здесь, то все-таки, чтя закон, отдает себя на восемь часов в аренду какому-нибудь важному и полезному делу. Если же он не делает этого, а ходит в пенсионерах, свободных художниках, студентах или, простите, числится, где положено, тунеядцем, то все равно — как не выйти в начале седьмого на запруженную трудовым людом улицу, как не смешаться с толпой, пахнущей где машинным маслом, где "Шипром", где опилками, а в иных районах не пахнущей ничем; как не втиснуться в магазин, где после дневной дремоты врасхват идет "полтавская" и "ливерная", "российский" сыр, селедка, пиво, если оно есть, жареная хамса и любимые москвичами всех поколений "микояновские" котлеты; как не увлечься этим знакомым разговором о том, что нынче славно уродился хлеб, а вот яблоки не очень; как не осудить районную власть за то, что уже третий раз за год перекопали улицу, или за то, что в продмаге, кажется, опять не принимают посуду; как, наконец, не купить подоспевший номер "Вечерки" и не узнать, что в Бескудникове скоро откроют магазин "Океан", а во Франции опять забастовка…

Или вам это скучно? Вас тянет в мир прекрасного, где нет ни очередей, ни пыли, где все едят устриц, а в автобусе уступают место красивым женщинам. Ах, как грустно, должно быть, в этом дивном мире. Беда только, что туда "в рабочей одежде вход воспрещен". Так черт с ними, с устрицами! Тут, говорят, портвейн подорожает, вот что плохо. Но мы ведь можем и не поверить! Мало ли что о нас говорят за границей! И сколько уже говорят! А мы все ходим по знакомой с детства улице и видим, как растут молодые дома и как сами мы стареем; видим, как вытянулись посаженные лет десять назад тополя, а пацаны, катавшиеся вчера на самодельных самокатах, идут уже в рабочей толпе вот так же, как теперь и знакомый нам Лева Бакст — деловито, спокойно, засунув руки в карманы…

Впрочем, спокойствие Бакста было лишь внешним. На самом деле Лева был близок к отчаянию. Рушились все его жизненные планы, по крайней мере, на ближайшие месяцы. Как он теперь взглянет в глаза Герочке Андалузовой? Героя из него не получилось. Успеха в схватке со злом добился не он, Лева Бакст, а коллективный разум во главе с полковником Багировым…

Лева долго бродил по Москве, сворачивая то влево, то вправо. Так он очутился на площади трех вокзалов. Неведомая сила повпекла его к причудливому строению с башенками и золоченым флюгером на остроконечном шпиле.

"Если флюгер повернут на восток, — загадал Лева, — все решено, я еду…"

Лева был фаталистом, как и Печорин. Он поднял голову и увидел, что флюгер смотрит на восток.

— Судьба! — вздохнул он и весело двинулся к кассам.

Но возле кассы его довольно бесцеремонно оттолкнул молодой человек со встрепанной бородкой. Лицо его показалось Баксту знакомым. "Где я его мог видеть?" — соображал Бакст.

Молодой человек, тем временем разворошив очередь, пробился к самому окошечку. Очередь глухо заворчала. Похоже было, что назревает скандал.

— Да поймите же, поймите, попутчики, — урезонивал очередь растрепанный молодой человек. — Мы с Женечкой едем в свадебное путешествие, на стройку, в Сибирь. Мы хотим там жить, работать и, может быть, даже растить детей. У нас путевка комсомола…

— Фамилия? — спросил из окошечка скучный голос.

— Люсин-Рюмин с супругой и вещами… Два билета до Сибири…

— Сибирь большая… До какой станции?

— Туда, где труднее, — жарко зашептала Женечка.

— А вы, вы тоже едете? — обернулась она к Баксту.

— Я? — не совсем уверенно отозвался Лева. Он чувствовал, как в нем глухо, точно Царь-колокол, бьется сердце. — Мне в Ванино, — вдруг выкрикнул он. В его душе призывно и могуче уже звучала мелодия любимой песни полковника Багирова "Я помню тот Ванинский порт…". "Увижу ли седого", — тревожно сжалось сердце. И вдруг он услышал сзади знакомый голос:

— Не ожидал, не ожидал от вас такого, Бакст! Что же вы? Отрываетесь от коллектива.

Окруженный толпой стажеров, в кассовый зал, смеясь и балагуря, входил полковник Багиров. В первое мгновение Лева его не узнал. На полковнике была застиранная джинсовая рубаха с расстегнутым воротом, кеды. Под мышкой он держал сетку с футбольными мячами. Сзади теснились с рюкзаками, палатками, котелками Гога, Салихов Наиль, Гера Андалузова…

— Вот… — виновато улыбнувшись, проговорил Багиров. — Все вместе решили в Сибирь. Салихова выбрали комиссаром отряда…

— А вы? — почувствовав вдруг острую жалость к учителю, спросил Лева.

— Я что ж… Пора уступать дорогу молодым… Еду инструктором… по самбо… В Сибири нужны борцы…

Всем вдруг стало чуть-чуть грустно. Дороги друзей расходились… Но по блеску влажных, в миндалинку глаз Геры Андалузовой Лева Бакст уже знал, что они встретятся и, может быть, не один еще раз…

Марек Хласко

В ДЕНЬ СМЕРТИ ЕГО

© M.Hłasko, 1963.

© Ирма Алексеева, перевод с польского, 1991.

Игнацию Таубу

Мы жили в бараке — всего-то пятьсот — шестьсот метров от моря, однако добраться до нас было не просто: приходилось сначала идти по песку, в некоторых местах проваливаясь по колено, а потом через поле, заросшее сорняками; сорняки были высокие, колючие, высохшие однажды и навсегда, даже не верилось, что они зацветают и отцветают, как любые другие растения в этой стране: дикие, яркие, они, случалось, расцветали средь ночи и средь ночи замирали; никто не знал, ни как они называются, ни кому принадлежит это поле; да еще Лена, жена Гриши, упорно твердила, что там водятся змеи, хотя я ни единой змеи ни разу не видел, и вообще трудно было поверить, что хоть какой-то каналье захочется жить там, среди песка и мертвых стеблей. Так или иначе мы постоянно говорили о змеях и о том, что, быть может, они все-таки водятся там; вот и теперь, когда раскаленный автобус резко тормознул на остановке и сонные пассажиры полетели вперед, мы: Гриша, я и один старикан, живший неподалеку от нас, вышли из автобуса, а потом шли через поле и говорили о змеях. Было около пяти часов пополудни, но жара не спадала, ни ветерка не было с моря. Огромная, неподвижная масса воды не давала прохлады и не освежала нас, бредущих вверх по песку, словно по краю света.

— В такую жару ничего не стоит простудиться, — сказал семенивший рядом старик. — В жару как раз проще всего. Ступишь в тень, тебя и прохватит. И конец. Не забывайте об этом, господа. И всегда носите майки.

— Вот вам майка не нужна, — мрачно сказал Гриша. — Вам, небось, что так, что эдак — все равно.

Но это неправда: старик пуще нашего цеплялся за жизнь. Он лелеял идиотскую мысль; племянник, то ли его самого, то ли его жены, несколько лет назад эмигрировал в Америку и стал известным режиссером. Это точно: он сделал кучу хороших фильмов, и его денег хватило бы в несколько слоев оклеить наши бараки, до которых все еще оставалось около трехсот метров. И старик ждал; он облепил стены своей комнаты фотографиями племянника: Билли у автомобиля, Билли во время съемок, Билли с женой, сыном и двумя чернявыми бабами. Билли в Венеции и Билли в Калифорнии. Старик писал ему длинные письма, в которых жаловался на нас, на соседей, на полицию и на глупость властей и тактично давал понять, что не отверг бы его помощи. Но Билли отвечал редко, денег не слал, и старик продолжал вырезать из газет снимки приземистого лысоватого мужика с холодной улыбкой и лепить их на стены.

— Ну как? — сказал Гриша и ткнул меня в бок. — Ответ пришел?

— Ах, — сказал старик; он задыхался, стараясь не отставать от нас, а Гриша нарочно шел так быстро, что и я запыхался. — Эта почта. И при том, что самолеты так быстро летают. В каком-то французском городе письмо с одной улицы на другую шло четырнадцать лет, я сам читал в газете. Никто ни о чем не хочет думать. В прежнее время такого быть не могло.

— Это верно, — сказал Гриша. — Но знаете что: невысланные письма всегда чертовски долго идут.

— Вы думаете… — начал старик.

— Ничего я не думаю, — прервал его Гриша. — Пишите на здоровье. И от нас передавайте пламенный привет.

Вдруг с кучи мусора сорвалась какая-то собака и, клацая зубами, кинулась ко мне; я пнул ее в костлявый бок, у нее в груди что-то щелкнуло, но она не отставала. Рычала на бегу и лязгала зубами, пытаясь ухватить меня за коленку, и ее слюна оставалась на стеблях, словно паутина бабьего лета; наконец Гриша хватил ее камнем по голове.

— Чья эта паскуда? — сказал он. — Еще ребенка покусает.

— Не бойся, Гриша, — сказал я. — Это она из-за меня. Все собаки меня ненавидят. Я в жизни ни одной не обидел, а они все равно ко мне цепляются. Бывает же! Как-то я столкнулся с бульдогом, пришлось драпать целых два километра.

— Заливаешь, — недоверчиво протянул Гриша.

— Это что, — сказал я, смутившись, ибо все так и было на самом деле. — Я полдня могу рассказывать, сколько мне довелось претерпеть из-за этих тварей.

Тут еще одна собака кинулась с середины дороги к нам; оставив кость, которую грызла, она, выкатив глаза, бросилась прямо ко мне, шерсть у нее на загривке стала дыбом. Выла она так, словно вот-вот должен наступить конец света и ей одной выпала честь известить мир об этом печальном событии; я изловчился и так ее двинул, что она пулей вылетела на середину поля, у меня даже нога заболела. И обе собаки завыли.

— Ну и ну, — сказал Гриша. — А еще говорят, что собаки чувствуют хорошего человека.

Он взглянул на меня, я прочел любопытство в его раскосых глазах.

— И так всегда? — спросил он.

— Всегда, — ответил я. — Еще ни одна не осталась ко мне равнодушной.

Потом мы пошли ужинать: Гриша, его жена Лена, я и их двухлетняя дочурка, тоже Лена. Чтобы не путать ее с матерью, мы звали ее маленькой Леночкой. В тот день Лена открыла последнюю банку тушенки; мы молча глядели на сковороду, а мясо с шипеньем уменьшалось в размерах и выглядело все более убого. Банка стоила 2 фунта 60 пиастров, а мяса на сковороде почти не осталось, так, два жалких кусочка. Кошке бы не хватило. Мы молча переглянулись, мяса уже не было видно, и тогда Лена с отчаянием в голосе сказала:

— На всех не хватит, я не смогу его разделить.

— И что теперь? — сказал я. — Может, после целого дня беготни с Гришей в поисках работы мне следует вспомнить про какое-нибудь неотложное дело и удалиться? Да, Гриша?

— Прости ее, — сказал Гриша. Он смерил ее тяжелым взглядом, и его раскосые глаза еще больше сузились. — Она не виновата. Ей этого не понять.

— Я не смогу его разделить, — упрямо повторила Лена.

— И не надо, — сказал Гриша. — Что его делить, это говно.

Он снял с плиты сковородку и пинком отворил дверь барака. Широко размахнувшись, выбросил мясо, оно шлепнулось в темноте, и в ту же секунду я услышал, как собаки с рычаньем набросились на него. Сидя за столом в желтом свете лампы, я представлял, как они рвут его на куски и как ощетиниваются их мерзкие, худые загривки. Но, конечно, это была всего лишь игра воображения; они проглотили мясо молча, враз, как глотали все, что находили на выжженном солнцем, захламленном поле; неизвестно откуда появлявшийся мусор останется там, вероятно, до скончания веков.

— Ну вот, — сказал Гриша, ставя сковороду на плиту. — Как-то спросили у казака, что он сделает, если его выберут царем. "Украду десять рублей и дам деру"[2] — говорит. Не расстраивайся, Лена. Из любого положения можно найти выход.

— Но ребенок… — сказала Лена.

— Мне в ее годы приходилось не слаще, — сказал он.

Выпив пустого чаю, мы вышли на воздух, Лена осталась в бараке. Мы присели на теплый еще песок и закурили. Рыбачьи суда, широким полукругом разбросанные в море, перемигивались бледными огоньками.

— Послушай, Гриша, — сказал я. — Сегодня я говорил с одним типом, он хочет купить у меня пистолет. Так я продам. На черта он мне.

— Не нужно, — сказал Гриша. — Не продавай оружие.

— Продам, — повторил я. — На черта он мне.

— Не нужно, — сказал он. — Оружием не торгуют. И в конце концов, это все, что у тебя есть.

Это правда, у меня был только пистолет, который я привез из Европы, Библия и фотокарточка одной шлюхи; я хранил карточку, потому что девица на ней была похожа на другую шлюху, в которую я когда-то был слегка влюблен; впрочем, может, и не слегка, а по-настоящему. Но сейчас это было не важно, важно было другое: мы оба целых два месяца сидели без работы, и в последний раз я плотно позавтракал в Яффе, в тюрьме. Я не мог думать о любви — в отличие от Гриши, но Гриша — русский, а русские не меняются, им до всего есть дело. Ну а я, я — поляк, и мне было все безразлично, а может, я зашел дальше, чем он, и находился за гранью отчаяния и за гранью гнева. Люди не представляют, сколько в них равнодушия и каким безразличным все может стать однажды. И слава богу, что не представляют.

— Слышь, — сказал Гриша. — Опять здесь шлендают.

Он протянул в темноту руку, и я увидел их желтые, злые глазища, вспыхивающие и гаснущие, как фонари.

— Еще ждут подачки.

— Нет, — сказал я. — Они прибегают сюда из-за меня. Честное слово, Гриша, только из-за меня. Один Бог знает, за что они меня так ненавидят.

— Кто их разберет, — лениво сказал Гриша. Он со знанием дела глубоко затягивался, докуривая сигарету, потом швырнул окурок в темноту и повернулся ко мне. Мне почудилось, уж не знаю почему, что он глядит на меня как-то особенно внимательно и строго.

— А пистолет — не продавай.

Завыли собаки, сначала одна, за ней другая; они выли на луну — огромный оранжевый шар, балансирующий у самой поверхности спокойного, ясного моря. Я ощущал их, наверное, так же, как они — меня; я чувствовал, как свою, их выжженную солнцем шкуру и острое их дыхание, вечный голод и ярость, направленную на меня, всегда против меня, словно именно я создал эту страну и выгоревшие на солнце поля, поля без единого деревца и без тени, лишенные всякой живности, кроме разве скорпионов и змей, которых все боялись. Мы с Гришей сидели молча, ветра по-прежнему не было, только слышался шум моря, и собаки пробегали в темноте, шурша лапами по замусоренному песку. Да еще это их окаянное рычание.

— Ну и ну, — сказал Гриша. — В жизни не видел ничего подобного. Может, ты все-таки ухойдокал одну, а остальные как-то об этом пронюхали?

— Нет, — сказал я. — Честное слово, Гриша, не было ничего такого. Чего нет — того нет.

Мы сидели так еще около часа, а потом приехал тот человек на своем грузовике. Мы продолжали сидеть на песке у барака, а он, не погасив фар, вышел из машины и направился к нам.

— Добрый вечер, — сказал он.

Он стоял перед нами, держа под мышками целую кучу бутылок пива. Мы не ответили: ни Гриша, ни я. Было уже темно, но мы знали, как он выглядит: молодой, здоровый мужчина, которому недавно стукнуло тридцать; он начинал полнеть, и лицо его постепенно расплывалось, но и полнота у него была молодая и здоровая. Был он просто хорошо откормленный мужик, только и всего; жена могла бы гордиться им. Да вот беда, жены-то у него не было. У него намечалась лысинка, и можно было видеть, естественно только днем, нежное, как у ребенка, темечко. Но и сейчас было слышно, как он пах: у одеколона, которым он пользовался, был такой сильный запах, что казалось, перед вами не человек, а клумба распустившихся цветов с олеографии.

— Гриша, — сказал он, — что же ты не здороваешься?

— А пошел ты, — сказал Гриша. — Нечего здесь ошиваться. Я-то знаю, чего ты здесь рыщешь.

Бутылки с пивом под мышками у прибывшего нежно звякнули; я вдруг почувствовал жажду, почти что боль в горле, и Гриша, я уверен, чувствовал то же самое.

— Послушай, Гриша, — сказал прибывший. — Со следующей недели у меня будет тебе работа. Триста пятьдесят фунтов в месяц. За Беер-Шевой. Согласен?

— А ты, значит, каждый вечер сюда, — сказал Гриша. — Иногда и на огонек заскочишь, чтобы передохнуть чуток. И поговорить с моей Леной. А я, значит, вкалывай за Беер-Шевой и шли ей деньги, так, что ли?

Он хотел сплюнуть, но бутылки снова нежно звякнули, и у него пересохло в горле; он как-то смешно зашипел, и это вывело его из себя.

— Уйди отсюда, сволочь, иди, легавый пес, блатная морда![3]

Я ничего не видел; бутылки в темноте загремели о камни, и я вдруг почуял горький запах пива. Защищая лицо руками и выставив колено, подтянутое к подбородку, я рванулся вперед; он как раз собирался ударить Гришу, но мне повезло: я угодил ногой ему в живот. Он всхлипнул от боли, но ему было все нипочем — крепкий был мужик; он, как котенка, отшвырнул Гришу, а Гриша тоже не из последних, и теперь, подняв кулак вверх, словно молот, он бросился ко мне, но я увернулся, и он снова налетел на Гришу; упав на землю, они покатились под барак, и фанерная стенка затрещала. Подскочив к ним сзади, я сцепил руки, чтобы врезать ему по шее, но тут чьи-то острые зубы вцепились мне в ногу, и я вышел из игры: стоило на мгновение отвернуться, как он так хватил меня по скуле, что я полетел под забор, в пыль, потянув за собой свору скулящих собак. Больше я ничего не помню, кроме собачьего визга. Позже, как сквозь туман, донесся до меня рокот отъезжающего грузовика.

Я очнулся нескоро; Гриша держал мою голову на коленях и платком вытирал с губ кровь. В ушах у меня шумело, будто я только что вышел из самолета после многочасового полета. Я облизал губы и попытался встать, но не смог, ноги подо мной подогнулись, и я тяжело повалился на землю.

— А все потому, Гриша, что собака схватила меня за ногу, — сказал я, стуча в лихорадке зубами. — Я утратил чувство ориентации.

— Да ладно уж, — сказал он.

— А то бы мы задали ему перцу, — сказал я. — Эх, не успел я врезать ему по шее, он бы у меня как миленький лёг. Знаешь, Гриша, сцепить руки — и как будто рубишь дрова. Меня один десантник научил. Но эта тварь вцепилась в меня.

Он, не отвечая, молчал, и я видел только его жесткий профиль.

— Все равно, больше он сюда не сунется, — сказал я. — А жаль. Мы бы ему показали, где раки зимуют.

Гриша вполоборота повернулся ко мне; его светлые раскосые глаза блеснули, как у кота.

— Врешь, — сказал он. — Ничего бы мы не показали. И знаешь почему? А потому, что нам с ним не справиться. И знаешь, почему не справиться? А потому, что мы два месяца не ели по-человечески, каждый дурак с десятком таких, как мы, разделается в два счета.

Он замолчал.

— Да ты не переживай, — продолжал он. — Приедет он сюда. Еще раз приедет. А после — все, больше ни разу.

Гриша поднялся и помог мне встать. Он открыл дверь и втолкнул меня в барак, и в резком желтом свете я увидел правую сторону Гришиного лица: опухшую щеку и подбитый, страшно вытаращенный глаз. А потом я долго лежал в постели, и передо мной в темноте вставало его разбитое лицо; я проваливался в сон и снова возвращался к действительности, вызванной из небытия воспоминанием о его лице. У меня продолжало шуметь в голове, и его лицо снова и снова возвращалось из темноты, а потом я вдруг вспомнил одного немца, у него на плече была татуировка — женское лицо и под ним кощунственная надпись: "Прейдут земля и небо, но лик Твой пребудет вовеки". Это были святые слова, но немец служил во французском торговом флоте, а еще раньше прошел с Роммелем пустыню, и ему было наплевать на святость мира того. Потом мне стало мерещиться, что у немца было вытатуировано не лицо женщины, а лицо Гриши, такое, каким я его недавно увидел — разбитое и опухшее лицо с издевательски вытаращенным глазом. Я никак не мог уснуть, слышно было, как плачет Лена и как выговаривает Грише, что он понапрасну извел целую пропасть мяса, не ту малость, что на наших глазах исчезала на сковородке, но целую гору мяса, которую можно было бы есть нескончаемо долго; и было слышно, как умоляла Гришу отодвинуться от нее подальше со своим страшным лицом и не мешать ей спать, а потом, уже на пороге моего сна, я услышал, как он поборол ее сопротивление и как Лена плачет от унижения, и подумал, что Гриша — все-таки сильный мужик, а то, что произошло час назад, — случайность, и так мне было приятно слышать ее плач, и я уснул.

На следующее утро мы побрились несколько позже обычного, Гриша залепил глаз пластырем, мы съели по тарелке овсяных хлопьев, приготовленных на маргарине, Гриша поцеловал хныкавшую, еще теплую со сна Леночку, и мы вышли из барака. Тот старикан, у которого племянник уехал в Америку, нас уже поджидал. Он был чисто выбрит и выглядел опрятно: на шее — косынка, а на куцых штанишках — старательно наведенные стрелки; мы в своих грязных штанах хаки и пропитанных потом рубахах смотрелись с ним рядом как кочегары. Старик держал письмо.

— Вы ведь пройдете мимо почтового ящика, — сказал он. — Так я попрошу вас об одолжении.

Он протягивал пухлый тяжелый конверт, видно, писал полночи, покашливая и вытирая слезы. Я хотел было взять письмо, но Гриша остановил меня.

— Мы пойдем на хаифское шоссе, — сказал он. — А там нет ни одного почтового ящика. Придется вам прогуляться самому.

Старик недовольно поморщился и отошел, а я вопросительно посмотрел на Гришу.

— Ей-богу, не понимаю, зачем нам хаифское шоссе? — сказал я. — Это лишних три километра, а ведь автобус останавливается у нас под самым носом.

— Ну и что, — сказал Гриша. — Извини, не знал, что у тебя срочное дело. Мы все равно до девяти никого не поймаем, иногда не мешает и погулять.

— Так ведь три километра, Гриша.

— Ну да, — сказал он. — Такая прогулка благотворно отразится на твоих потрепанных нервах.

Мы пошли через поле к шоссе, а потом шли по берегу моря через обширный пустой пляж, еще никто не купался, и пляж был чистый и красивый; потом мы снова поднялись на гору, повернули налево и пошли через район, в котором проживали дипломаты — в небольших аккуратных домиках, прятавшихся в гуще фантастических цветущих деревьев; у каждого дома перед входной дверью стояли бутылки молока, перед некоторыми — по три и даже четыре, из чего можно было сделать вывод, что у дипломатов полчища детишек. Мне сделалось как-то не по себе из-за маленькой Леночки, и я покосился на Гришу; он тоже глядел на бутылки молока, но с таким видом, словно ему на них наплевать. Мне захотелось взять камень и, ничего не объясняя, расколотить их все до единой — хладнокровно и методично. Но я не мог себе этого позволить; отправляясь в город, мы надеялись, что уж сегодня обязательно что-нибудь да придумаем. Эта надежда питала нас каждый день на протяжении целых двух месяцев.

Домики были такие нарядные и такие чистенькие, что казалось, в них живут куклы, а не люди. Гриша остановился у одного из них, вынул из кармана жестяную коробку с запечатленным на крышке бородатым капитаном и ни с того ни с сего уселся под забором, опершись спиной о решетку и вытянув ноги аж на середину дороги.

— Садись, — сказал он. — Покурим.

Я присел чуть поодаль, на камень; было только начало восьмого, но камень уже порядком нагрелся и припекал зад. Гриша, приметливый черт, усмехнулся.

— Что? — сказал он. — Боишься повалить ихнее хозяйство? Так ведь у них не убудет.

— Я что-то не жажду, чтобы меня обложили последними словами, — сказал я, усаживаясь рядом с Гришей и тоже опираясь о решетку. Мы закурили, и у меня на душе потеплело. Я сидел, развалившись, рядом с Гришей и раздумывал, как немного надо, чтобы наслаждаться жизнью в этой стране. На первых порах по приезде сюда я искренне считал, что мне здесь не нравится. Но, пожив подольше и побольше узнав, понял, что ошибался. Дело в том, что я, сам того не подозревая, любил этот край. И всегда буду любить. Я люблю поля, над которыми взлетают и кружатся султаны воды; и апельсиновые рощи, пахнущие так сладко, что боишься в это поверить; и ласковые холмы Галилеи; и внезапно возникающие на горизонте маленькие городишки, жители которых, арабы, умудряются говорить на десяти языках, на всех одинаково плохо и одинаково бегло и важно. Я верю, что здесь обитает Бог и что Он никогда отсюда не уходил. Пусть десяток новых несчастий обрушится на эту страну, я все равно буду верить в это, потому что только здесь ощущал Его. Мне захотелось обо всем этом рассказать Грише, я повернулся к нему, и тут у меня от страха сердце оборвалось, я облился холодным потом и в горле пересохло, будто за всю свою жизнь я не выпил глотка воды.

Передо мной стояла собака, огромная, как теленок, только куда страшнее, — сущий дьявол, разве что без рогов. Она была черная, как смола, и лохматая, лапы толстенные, а какие зубы, об этом догадаться несложно по заросшей квадратной морде. Этих собак я знал, это был ризеншнауцер, порода редкая и очень дорогая; с ризеншнауцерами ходят на охоту, так как они не боятся воды, а во время войны эти фигляры из СС использовали их как полицейских собак — они пострашнее овчарок. Мне довелось увидеть, как ризеншнауцер бросился на человека, вцепился в горло и повалил на землю, одним движением пасти распоров спину несчастного.

— Значит, — сказал я Грише, — продолжения не будет.

И вот теперь такая собака стояла в двух шагах от меня и виляла коротким хвостом. Я не шевелился; сигарета обжигала пальцы, но я боялся бросить ее, пусть лучше сама выскользнет. Осторожно подтянул к себе ноги: если собака попытается схватить за горло, я, выпрямив ноги, отшвырну ее. Но она стояла смирно, непонятно чего дожидаясь; перед носом у нее пролетела муха, и она небрежно щелкнула пастью. Потом мокрым квадратным носом потянулась к моей щеке и старательно обнюхала, чуть-чуть меня подтолкнув. Я, к ее удивлению, не пошевелился, и она раз и другой подпихнула меня толстой лохматой лапой — видно, это ее забавляло, потом отскочила на метр и залаяла густым басом, и тогда я увидел ее огненно-красный язык. Наконец она побежала прочь, подскакивая на бегу и повернув ко мне косматую морду, будто я обманул ее ожидания, не ответив на заигрывания. Я набросился на Гришу.

— Что же ты, дубина, трудно было взять камень? — сказал я. — Тюкнул бы ее по башке — и вся недолга. Она меня чуть не загрызла, а ты сидишь, будто кол проглотил.

— Скажи это себе, — ответил Гриша. — Ты и сам мог взять камень и тюкнуть ее.

— Я и моргнуть-то боялся.

— А я что? И я боялся.

— Откуда только взялась эта дрянь? — сказал я. — В жизни не видел такой громадины.

— Красивая собака, — сказал Гриша. Было заметно, что он злится, наверное, стыдно, что струсил. Искоса глянув на меня, сказал: — А ведь цапни она тебя…

Он завертел головой и, не закончив предложения, снова злобно посмотрел в сторону, явно избегая моего взгляда, и я снова подумал, что ему стыдно. Жалко мне его стало.

— Ну пошли, Гриша? Да ты не расстраивайся. Ведь все обошлось.

— Обошлось, — сказал Гриша.

Мы шли к автобусу, а эта тварь бежала за мной — не за Гришей, не за нами, а за мной, чтоб ей было пусто. Я и не оборачиваясь знал, что в один прекрасный момент она кинется на меня сзади и свалит с ног. На остановке она даже толкнула меня разок, а когда наконец подъехал автобус и мы поехали, еще долго бежала за нашей развалюхой и лаяла. Пассажир, стоявший рядом со мной, удивленно сказал:

— А у вас красивая собака.

— Очень красивая, — сказал я, вытирая пот. — Аж жуть берет. Хотите, уступлю?

— Боже упаси, — испуганно замахал руками пассажир. Но было видно, что он что-то взвешивает про себя. — А много она жрет?

— Две бутылки шампанского и банку икры в день, — сказал Гриша. — Зато за жену можете быть спокойны, уж она ее укараулит.

— Хамство какое!

— Сам напросился.

— Видно, вы здесь недавно.

— Недавно, — ответил Гриша. — Но уже успел отсидеть за членовредительство. Не так уж там и плохо.

Пассажир обиделся и, обращаясь ко всем сразу, начал громко вещать, что прежде все было иначе, и что люди друг с другом разговаривали уважительно, и что дом можно было не запирать, никогда ничего не пропадало. Решетки в окнах появились после войны, с прибытием новых эмигрантов. Лично он копал здесь дороги и болел малярией, в то время как Гриша жил в Европе, как у Христа за пазухой; тогда Гриша посоветовал прислать ему счет за свою малярию, он, мол, посмотрит, что можно будет для него сделать, а потом стоявший рядом солдат, прежде равнодушно пропускавший все мимо ушей, он был смугл и мускулист, спросил меня, почему мы, евреи, не можем жить мирно. Я сказал, что не знаю, и так мы доехали до Тель-Авива. Я вышел из автобуса, у меня все еще дрожали коленки, и сказал Грише:

— Больше той дорогой не пойдем. Эта тварь второй раз своего не упустит.

На улице Кинг-Джордж мы увидели субчика, про которого знали, что у него есть блат и что он может подыскать нам работу. Он сидел в маленьком кафе и что-то ел, а что именно — лучше не уточнять. Он с набитым ртом говорил Грише, что сейчас, как никогда, трудно с работой, что понаехало много новых эмигрантов и непонятно, куда их рассовать. Он закончил есть и говорить одновременно и, глядя на нас невинным взором, подождал немножко, а потом снова набил рот едой и заговорил. Ему, мол, ужасно неприятно видеть двух молодых людей без работы, впрочем, когда он сам приехал в эту страну, здесь не было ничего, кроме стычек с арабами и малярии, он, однако, как-то пережил это.

— Проехали, — сказал Гриша. — Куда ты можешь нас пристроить и за сколько? Я тут твой треп слушать не собираюсь.

Субчик проглотил огромный кусище и сказал без запинки:

— Триста фунтов.

— Только и всего? — спросил я.

— Триста, — сказал он и показал на меня пальцем. — За вас обоих. Получите постоянную работу.

— Триста фунтов тебе, — сказал Гриша. — А сколько будем зарабатывать мы?

— Восемь с половиной фунтов в день, — сказал он. — Ставка такая.

— Значит, месяц горбатиться за каких-то двести двадцать фунтов. Да еще ты хочешь триста.

— Я хочу? — изумился субчик. — Я хочу спокойно покушать. Это вы хотите. Пожалуй, вам надо обратиться в посредническое бюро по трудоустройству, так, наверное, будет лучше. Уж они вам найдут работу.

Он поднял палец и показал на разбитое Гришино лицо.

— Попал в аварию?

— Нет, — ответил Гриша. — С дочкой играл.

Я пододвинул к себе стул и уселся рядом с субчиком. Он слегка отодвинул тарелку.

— Ладно, — сказал я. — Ты получишь свои триста фунтов. А когда мы сможем начать работать?

— Когда? — повторил он. — Завтра. Заплатите сегодня, и я вам прямо сегодня все и устрою. Завтра начнете.

— Послушай, — сказал я. — Мы с ним в последний раз видели триста фунтов в кино, в рекламе государственной лотереи. Поработаем месяц, и ты получишь свои башли. Идет?

Я протянул ему руку, подождал немного, а потом Гриша изо всех сип ударил меня по руке, и она отлетела в сторону.

— Мы еще увидимся, — сказал Гриша.

— Само собой, — сказал субчик. — Почему бы и нет, как только разживетесь тремя сотенками.

Вот и все; мы пошли дальше; если бы не Лена, можно было бы вернуться домой, но нельзя прийти в десять часов утра и сказать, что у нас ничего не вышло, это был бы полный предел. Вот и приходилось возвращаться после четырех, вместе с закончившими работу людьми, и делать вид, что мы измучены поисками работы, просто падаем с ног от усталости. Пожалуй, нет ничего мучительнее, чем притворяться измученным — в некоторых случаях. Впереди было еще несколько часов, и мы пошли нашей обычной дорогой — в сторону моря.

— Он, в общем-то, неплохой, — сказал Гриша. — Просто по-другому не умеет.

И через минуту добавил:

— Он, должно быть, со всеми такой.

— А ведь ты сам хотел смазать его по роже.

— Ну да, — сказал Гриша. — И не только его.

— Послушай, Гриша, — сказал я. — Он хочет триста фунтов. Так давай продадим пушку. За нее мы получим сто двадцать, а то и сто сорок фунтов, остальное возьмем в долг. Через день-другой приступим к работе и все будет о'кей.

— Не надо, — сказал он. — Не продавай оружие.

— На хрен тебе пистолет, — раздраженно сказал я. — Во что ты будешь стрелять?

— Найдется во что, — ответил Гриша. — А вдруг эта сволочь ничего не сможет для нас найти? Что тогда? Или слиняет с нашими башлями, где мы будем его искать? Мало, что ли, я видел таких умников. Господи ты Боже мой, сколько я их видел. Подожди пока.

— Я и так уже невесть сколько жду, — ответил я. — А у тебя, Гриша, жена. И маленькая Леночка.

— Вот и ты женись, — говорит он. — Тогда у нас все будет поровну.

— Сейчас побегу и женюсь, — сказал я. — Но только на чуть-чуть.

Мы попрощались у моря; Гриша спустился на пляж, а я пошел в сторону улицы Яаркон, чтобы найти одну девушку. Это оказалось несложно, я увидел ее издалека: она сидела на террасе загаженного кафе и курила с таким видом, что род ее занятий не вызвал бы сомнений и у пятилетнего ребенка. Она была по-настоящему красивая, и это все усложняло. Усложняло, потому что ее было жалко. Вот я, например, шлюх не жалею, потому что превратиться в шлюху нельзя, ею нужно родиться; шлюха так и умрет шлюхой, а все прочее на эту тему — просто плохая литература. Поэтому мне их не жаль и, может быть, поэтому они меня и любили. Мне доводилось слышать, как они слезливо исповедовались разным дуракам, бывшим в той или иной стадии опьянения, а потом пересказывали все товаркам и подыхали со смеху. Они вообще любят рассказывать. И есть о чем. При всем при том понять, когда они лгут, легко, и это доставляет удовольствие, ведь это тебе не родная жена, которой так и хочется поверить, даже если она заявит, что на посещение зубного врача у нее ушло пять часов, а вот где находится его кабинет, она никак не может вспомнить. К шлюхам относишься по-другому. Но эту одну мне было жаль, потому что она была настоящая красавица. Я ничего не мог с собой поделать. Опять-таки я уже пару месяцев жил с ней и был должен кучу денег, может, отсюда и возникла у меня эта святость чувств. Все может быть.

— Ну как? — спросила она, когда я присел за стол на неправдоподобно грязный стул с плетеным сиденьем и закурил. — Опять ничего?

— Ничего, — ответил я.

Я глотнул из ее стакана какую-то сладкую, липкую мерзость; официант принес пиво "Голд стар", которое я всегда тут заказывал и всегда за ее счет; я выпил горького, крепкого пива, и мне сразу полегчало. Официант подмигнул мне, как бы говоря, что он уважает меня и мое мудрое отношение к жизни и что он сам тоже охотно стал бы альфонсом, но по причинам, неизвестным ему самому, никак не может решиться; потом он ушел. Она тянула через соломинку эту свою сладкую пакость, не знаю, что это было, прежде мне пить такое не доводилось.

— Ну так как? — спросила Ева. — Поедешь со мной в Иерусалим?

— Нет, — ответил я. — Попробую еще кое-что.

Она усмехнулась.

— Тебе никакой работы не получить, — сказала она. — Во-первых, ты — турист и у тебя нет разрешения на работу. Во-вторых, ты совсем не знаешь языка. Никто тебя не примет, это ясно, да и потом таких, как ты, пруд пруди. Я уж не говорю про то, что ты ничего не умеешь.

— Я пять лет работал шофером, — сказал я. — И на значительно худших машинах. Мне только нужно найти место, Ева. Машину водить я еще не разучился.

— В этом городе каждый дурак умеет водить машину, — сказала она. — И такую работу найти труднее всего, потому что за нее, к тому же, и лучше всего платят.

Я и без нее это знал; шофера здесь живут, как короли, и зарабатывают больше всех. Этот гад, что вчера намял нам с Гришей бока, тоже шофер; вспомнив об этом, я скрипнул зубами.

— Если хочешь, можем еще поговорить на эту тему, — сказала Ева. — Ты, наверное, не знаешь, так я тебе скажу, что водителей здесь больше, чем машин.

Она отбросила соломинку и снова глотнула таинственную жидкость.

— Ну что,?

— Нет, Ева, — ответил я. — Я с тобой не поеду.

К нам подошел официант и сказал:

— Тут один тип хочет с тобой поболтать. Он сидит за вами.

— Скажи, что я занята, — сказала Ева, даже не обернувшись: она была самой красивой проституткой в тех краях и могла позволить себе, даже не поморщившись, потерять двадцать фунтов. А вообще-то он мог и подождать; если ему приспичило, то должен был знать, что лучше Евы не найти. — Значит, не хочешь быть сутенером? Не хочешь?

— Не хочу, — сказал я. И поспешно добавил: — Я тебя люблю. Я люблю тебя, но сутенером не буду. В конце концов я найду работу.

Прозвучало это как-то не слишком уверенно, и я еще раз с мукой в голосе повторил, раздражаясь при этом из-за сидевшего сзади типа:

— Я тебя люблю.

— А как там Гриша?

— Так, живет помаленьку. — И вдруг без всяких предисловий сказал: — Послушай, Ева, мне нужно только триста фунтов. Я могу получить работу, есть тут один субъект, он может помочь. Но, сволочь, все деньги сразу ему выкладывай.

— Поедем вместе в Иерусалим, — сказала она. — Все. И хватит со мной про деньги.

Она вынула из сумочки фунтовую банкноту и положила на стол, хотя счет вряд ли превышал шестьдесят пиастров.

— Пошли, — сказала она.

Я не двинулся с места. Не люблю задавать лишних вопросов и, Бог мне свидетель, никогда не любил. Я ждал, что она сама догадается. Ева сказала:

— Не бойся, я еще ни с кем не была.

Мы вышли; сидевший за нами тип злобно засопел, но не тронулся с места; он был человек стойкий и решил подождать. Первый он будет или второй, ему было все равно. Ну а мне — нет. Не говоря уж о чем другом, но хотя бы в тот день, когда мы вместе, я должен быть первым. Был у нас с ней такой уговор, Ева это клятвенно обещала — в первый наш день в борделе, подмываясь при этом с истинно кошачьей грацией. Я, может, и поехал бы с ней в Иерусалим, ибо мысль о том, чтобы стать сутенером в святом городе, казалась мне незатасканной, но я слишком хорошо знал Еву. Я знал, что еженощно после тяжелой своей работы она будет прыгать ко мне в койку, уверенная, что я буду цацкаться с ней, как с монашенкой; так оно и будет, потому что для них это способ очищаться. Увы. В этом смысле все они одинаковы и ни для кого не делают исключений.

Это тяжелый кусок хлеба, а они — бабы крутые, жесткие, куда жестче наших жен и дочек или матерей. Сколько мы ни ходили с Евой, всегда только по главной улице, хотя я не раз принимался объяснять, что куда приятней ходить по боковым улочкам и что пальмы там напоминают мне о Палермо. Но это ей было все равно, и, повиснув у меня на руке, она вместе со мной протискивалась сквозь толпу, останавливалась у витрин, читала вывешенные на дверях ресторанов меню — пусть все видят, что у нее тоже есть свой мужик, свой собственный негр, и, значит, она может поплевывать свысока на презрение света. Этим негром был я. Повторяю: это черствый кусок хлеба, тут нужны крепкие зубы и хорошая кровь. Я, например, никогда не мог разобрать, сколько человек побывало у нее в постели: пять, десять или все двадцать, а она словно наперед знала, если мне случалось сделать ходку налево. Размышляя об этом, я шел по улице Бен-Иегуда в первом часу дня, термометр показывал сорок градусов в тени, а меня била лихорадка. Только позже, в гостинице, вернулось ко мне хорошее настроение. Я любил глядеть, как, скинув с себя цветастые тряпки, она ходит по каменному полу и курит сигарету за сигаретой. Она была изящна, как кошка, и знала об этом. Ноги длинные, грудь — как у негритянки и ангельское личико. Только глаза были угрюмые, злые, словно прокляла она всех и вся. А имя было хорошее: Ева. Я лежал на чистой, шуршащей простыне и глядел на нее; я уже порядком устал, тоже свидетельство в ее пользу: не каждая женщина может в сорокаградусную жару измучить мужчину, к тому же мужчину, не евшего по-человечески целых два месяца.

— Хамсин идет, — обратилась ко мне Ева.

Я встал, завернулся в простыню и подошел к окну. И правда, море потемнело, а пыльные деревья на улице казались изваянными из гипса; деревья и их тени — все замирало. Люди быстро прошмыгивали, стараясь проскочить под низкими маркизами лавок.

— Он может продлиться все пять дней, — сказал я.

Глядя вниз, на улицу, Ева сказала:

— Поедем со мной в Иерусалим.

— Не поеду.

— Сдохнешь ведь тут.

— Ничего. Не сдохну.

Она подошла к постели. Легла, сложив руки под головой. Я закрыл окно. Если надвигается хамсин, так вроде полегче. Полегче, но все равно можно сойти с ума. Я еще раз глянул вниз, на улицу; даже на пятом этаже чувствовался поднимающийся снизу жар раскаленного асфальта.

— Мы первый раз в этом номере, — сказал я. — Почему ты не попросила портье дать Нам нашу прежнюю комнату на первом этаже?

— Да ну ее, — сказала она. — Там напротив поселилась старая дева. Знаешь, такая застенчивая фанатка секса. А я не люблю доставлять удовольствие задаром.

— Тут лучше, — сказал я. — Видно полгорода. И море. И Яффу.

— В Иерусалиме еще лучше, — сказала Ева. — В полдень слышно, как с мечети призывают верующих на молитву.

И совсем другим тоном:

— Но ведь тебе не хочется ехать, верно? Может, и говорить об этом не стоит?

— Не стоит.

— Не хочешь жить со шлюхой, — сказала она. — Видно, думаешь найти себе кого-нибудь получше. Ерунда. Ничего у тебя не выйдет. Все бабы — шлюхи, а все мужики — клиенты. Это и есть любовь. Но ты не будешь клиентом. Ты будешь сутенером. А впрочем, не все ли равно.

Шлюхи считают своим долгом все описывать в самых мрачных тонах, не понимая, что их мысли никого не интересуют. Ум у них девственный, будто природа решила хотя бы этим возместить их утрату. Я замечал также, что они ужасно любят рассуждать о похоронах и о смерти и с поистине детским упрямством цепляются за свои представления о смерти и о своем теле, почивающем среди цветов и оплаканном товарками.

— Мне нужно всего триста фунтов, Ева, — сказал я. — Одолжи или дай так. Ведь у Гриши жена и ребенок. Подумай о ребенке.

— А жена у Гриши красивая? — спросила Ева.

— Не знаю. Пожалуй, красивая.

— Ну так приведи ее завтра вместе с Гришей, — сказала Ева. — И пусть оденется понарядней. А вечером будут у вас триста фунтов. Я ей помогу. Мне тоже в первый раз помогла одна такая, как я.

— Если ты меня любишь… — начал я.

— Дам. В Иерусалиме, — сказала она. — И не триста фунтов. А три тысячи. А может, и больше. Днем будешь ходить плавать, а по вечерам будем развлекаться вместе. Но в Иерусалиме.

— Гриша скорее ее убьет, — сказал я.

— Но на меня-то Гриша согласен, так? Он у тебя хороший друг, даже не спросит, откуда деньги, чтобы ненароком тебя не обидеть. Он любит жену, ты любишь меня, так какая тебе разница?

— Хочешь посадить меня на диету? Да, Ева? — сказал я.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Шлюхи тоже могут любить. Если не веришь, спроси у Гришиной жены.

Ну вот, все они такие. Как упрутся на своем, с места не сдвинешь. Жизнь для них — драма, скука им неведома.

— Давай больше не будем говорить об этом, — сказал я. Лежал рядом с ней, и снова охватывал меня жар, и я тщетно пытался не думать о толстом, потном, терпеливом человеке, дожидавшемся ее в кафе.

— Я у тебя первый, — тихо сказал я.

Она промолчала, и я почти крикнул:

— Первый! У тебя не было никого, кроме меня. Ни разу в жизни.

Она молчала; я изо всех сил хлестнул ее по лицу — раз, другой, и тогда она сказала:

— Да.

Потом Ева ушла, а я немного вздремнул. Меня разбудил голос, доносившийся из-за стены. Набожный сосед молился вслух. Я лежал тихо, прислушиваясь к молитве. Он, похоже, был стар, чувствовалось, молитва утомляет его, часто ему не хватало слов. В этом было что-то жуткое и по-настоящему высокое, и я лежал неподвижно, зная, что никогда не забуду ни этот день, ни молитву за стеной, ни голос старика, которого я ни разу не видел и никогда не увижу. Снаружи творилось что-то страшное, сейчас хамсин чувствовался и здесь, в комнате; я задыхался, у меня тяжело колотилось сердце. Небо посерело, и, как сталь, неподвижно было море. Отчаяние и усталость охватили всех: тех, кто приехал сюда, и тех, кто здесь родился. И не было исключений: жар и мгла накрыли страну, ее море и пустыню. В хамсин, случалось, умирали звери и птицы, и всегда умирали люди. Засыпая снова, я подумал сквозь сон, что в такой вот день умирал Иисус. И тут не пощадило Его небо; так, может, Он один, один-единственный, поистине шел своим путем до самого конца. Я лишился всего: у меня больше не было никого и ничего; но я, по крайней мере, мог думать об этом, лежа здесь, в этой постели, в душном номере, пусть портье уже пару раз толкался в дверь, потому что номер был нужен другим мужчинам и другим женщинам; и я был счастлив, что мог думать о Нем в день смерти Его. И никто не мог мне этого запретить. Никто. Ни мне, ни кому-то другому, где бы мы ни были и кем бы ни стали. И потому прейдут земля и небо, но лик Его пребудет вовеки.

И снова на следующее утро Гриша настоял, чтобы идти к автобусу на хаифское шоссе.

— Но ведь там собака, Гриша, — сказал я. — Ты же знаешь, как они меня любят. Не дай бог, эта тварь кинется, я ведь костей не соберу. Можешь смеяться, но я сыт по горло этими опытами.

— Ну и что, что собака? — сказал он. — Ведь она-то тебя не тронула. Что ты чушь городишь? А я вот люблю поутру пройтись.

Я подумал, что, может, и в самом деле ее не будет, может, она там вчера оказалась случайно. Но она была: в то же время, что и вчера, стояла посреди дороги, словно прежде мы договорились встретиться по телефону. Я хотел свернуть в сторону, но она уже заметила меня. Подбежала вприпрыжку, встала на задние лапы и положила мне на плечи свои тяжеленные лапы. Я прямо не знал, что и делать; набравшись храбрости, погладил ее по брюху. Ей это понравилось, она радостно заворчала, лизнула меня своим огненным языком, а потом пошла за нами к автобусу.

— Знаешь, Гриша, — сказал я, — кажется, я пришелся ей по сердцу. Ей одной из целого миллиарда собак. Это хорошая примета.

— Не такая уж хорошая, как тебе кажется, — сказал Гриша.

— Почему?

— Сволочь псина, — лениво сказал он.

Криво усмехнулся:

— Мне так больше всего жалко шакалов, — сказал он.

— Да почему?

— Потому что им вовеки отсюда не выбраться, — заявил он и погрозил собаке кулаком. — А она обязательно уедет. И всюду будет чувствовать себя распрекрасно.

— Почему это она должна отсюда уехать? — спросил я, в первый раз за день подумав, что Гриша сошел с ума. — Почему она должна уехать, откуда ты взял?

— Ниоткуда, — сказал Гриша.

В бюро по трудоустройству Грише сказали, что пока ничего подходящего для него нет, но не надо волноваться, в конце концов все пристраиваются. Потом мы, как и вчера, пошли в сторону моря и договорились встретиться на остановке автобуса в шесть. Я взял у Гриши парочку сигарет и отправился разыскивать Еву. В кафе ее не было, но официант меня знал и принес бутылку пива. Не прошло и пяти минут, как ко мне подошел какой-то тип.

— Мне бы хотелось, коллега, поговорить с тобой, — сказал он.

Он сел; я сразу понял, с кем имею дело. У него были свои девочки, и, должно быть, давно. Я научился распознавать их; оденься он хоть кардиналом, я ни с кем сутенера не спутаю. Он всегда обращается к тебе с этакой профессиональной доверительностью и буквально прилипает взглядом к твоему лицу.

— Ева — твоя барышня? Я не ошибся? Она для тебя работает?

— Может, и так, — сказал я. — А тебе не все равно?

— Дельце есть, — сказал он. — Можно неплохо заработать. А ведь тебе, милок, деньги нужны.

Я сразу понял, к чему он клонит, и рассмеялся ему в лицо.

— Хочешь, чтобы я ее кой-куда упрятал на время? — сказал я. — Так я говорю?

— Точно, — сказал он. — Ева живет в Иерусалиме. Вот пусть там, где живет, и ходит в город. Ездить на автобусе в Тель-Авив и ловить здесь клиентов — штука не хитрая, не запретишь ведь влюбиться в девушку и пойти с ней в гостиницу. Так ведь?

— Натурально, — сказал я. — Увы, в моем возрасте самое приятное в любви жратва. Так что на эту тему говорить со мной бесполезно.

— Вот-вот, — сказал он, словно не слыша меня. — К такой девушке не придерешься. А она потом как ни в чем не бывало возвращается в Иерусалим, где никто или почти никто ничего об этом не знает, и строит из себя порядочную. А что делать нашим девушкам? Тем, которые ходят здесь?

— На хрен мне сдались ваши девушки, — сказал я. — В этом мире все хотят трахаться. Кое-кто останется и на вашу долю.

— Ты не прав, милок, — сказал он. — Зря ты так думаешь. Вот ты, например, в прошлом году пять месяцев работал на стройке, не имея разрешения на работу, и ведь никто тебе и слова не сказал, хотя все об этом знали. Почему ты бросил работу?

Я протянул к нему правую ладонь; в 1944 году в нее угодила пуля и выхватила часть кости, а потом я еще сломал руку в этом самом месте. Я не могу ни сжать кулак, ни поднимать тяжести; и вот сейчас он держал своей сильной горячей рукой мою ладонь и внимательно ее разглядывал.

— Тебе нужна легкая работа, — сказал он.

— Спасибо за участие, — сказал я.

— Я тебе помогу, — сказал он.

— Мне поможет Ева, — возразил я. — А у ваших баб появится время, чтобы соскрести отпечатки с задниц.

Он положил руку мне на плечо.

— Ева ничем не отличается от них, — сказал он. — Все они поначалу были такими. Она-то думает, что в один прекрасный день встретит простофилю, который на ней женится, возьмет заработанные ею деньги и ни о чем не вспомнит. Но вот ты, например, ты ведь не из этой категории, верно я говорю? Ты ведь на ней не женишься и жить с ней вместе не будешь, а значит, гроша ломаного от нее не увидишь. Не твое это дело. Бросай, хватит с тебя.

Он снова положил руку мне на плечо.

— Никому неохота быть сутенером, — сказал он. — Но стоит разок поскользнуться, так всю жизнь на заднице и проедешь. Говорю, бросай. Ты поможешь мне с Евой, а я дам тебе денег, хватит на пару месяцев. А за это время, глядишь, работу подыщешь. Бросай, прошу тебя.

Глаза у него были припухшие, тяжелые, он глядел на меня и улыбался.

— А ведь я даю тебе шанс, — сказал он. — Что ты, что другой — мне все равно. Для меня это всякий сделает. Только я вижу, что тебе больше всех нужно. Ты еще можешь найти что то свое, свой хлеб есть. Ну а Ева все равно ходить здесь не будет.

— Что вы ей сделаете? — спросил я.

— Да так, — сказал он. — Что-нибудь сделаем. Что потребуется, то и сделаем. Но тебе с этого уже ничего не обломится.

Он тяжело двинулся прочь; вообще он был тяжелый, вялый, но выглядел человеком порядочным. Наверное, была у него жена и ребенок, и, наверное, когда-то его сбили с ног, и с тех пор он так и не оклемался.

— Загляни как-нибудь вечерком, — сказал он. — Выпьем, развлечемся. А хочешь, пойдем в кино.

Он вдруг беспомощно признался:

— Ох, я люблю кино. Больше всего на свете. Ладно, надумаешь, приходи, — сказал он. — Я обычно сижу в том кафе.

Он махнул рукой в сторону моря.

— Спроси Бен-Ами, а если меня не будет, подожди немного.

— И не жаль тебе Еву? — спросил я, чтобы слегка его подразнить. — Такая молодая, такая красивая девушка, а ты хочешь упрятать ее в кутузку. Неужто тебе не жалко?

Он склонился надо мной; его выдох был крепче пива и табака. Но это был выдох здорового человека.

— Жалко, — ответил он. — Жалко. Даже больше, чем тебе. Ты ведь не сутенер. Для тебя это так, на раз. А для меня — на всю жизнь.

Он вышел. Я подождал часок или немного побольше, но Ева так и не появилась. Показывая официанту на пустую бутылку из-под пива, я сказал, что жена, как придет, заплатит, и официант успокаивающе махнул рукой, как бы давая понять, что всё в кафе к моим услугам. Я любил бывать в этой забегаловке, восемь месяцев назад я тут познакомился с Евой. Как сейчас помню: она сидела за столиком у музыкального автомата, а я — здесь, на террасе. Я знал, что она проститутка, но все равно она мне ужасно нравилась. У меня в кармане не было и двух фунтов, но я решил попытать счастья и подошел к ней.

— Пойдем со мной, — сказал я.

— Куда ты хочешь пойти?

— Не знаю. Наверное, в гостиницу.

— А за номер заплатишь?

— Нет, — сказал я. — Скорее всего нет.

— Как же так? — сказала Ева. — За номер платит мужчина, так принято. Ты что, не знаешь об этом?

— Знаю, — сказал я. — Естественно, знаю. Но у меня ни гроша. Да я и не хочу идти с тобой за деньги. Я ведь этого не говорил.

Она взглянула на меня, и тогда я впервые увидел ее глаза, хмурые, как у ночной птицы. Мне было известно, что она истеричка, и я боялся, что она шарахнет меня бутылкой по голове или выкинет еще какой-нибудь фокус. Но ничего, обошлось. Она просто глядела на меня, а я стоял и улыбался.

— Значит, — сказала она, — хочешь по любви?

— Да, — ответил я. — Именно так.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно, — ответил я.

Словно что-то зажглось в ее глазах. Тогда я подумал, что мне, наверное, почудилось, но сейчас убежден, что так и было.

— А ты знаешь, чем я занимаюсь?

— Знаю.

— И тебе это не мешает?

— Еще как мешает, — ответил я. — Но ведь можно влюбиться в девушку, даже если что-то мешает. Впрочем, вечно что-нибудь да мешает.

— Ладно, — сказала она.

И мы пошли. Сначала прошлись по дороге, ведущей в Яффу, по тихой улочке, там молоденькие солдатики учились водить машину; пообедали в кафе, где жарят только что выловленную рыбу, а потом вернулись в Тель-Авив, и Ева привела меня к одной старой ведьме, у которой снимала комнату на день; туда приходили ее клиенты. Ева пошла в комнату, а мы с ведьмой сидели на кухне и слышали все, что происходило за стеной. Так поступила со мной Ева, видно, подумала, что я подшутил над ней, и решила мне отомстить. Не так уж и много происходило за стенкой, но ничего приятного в этом не было. Не было.

— Почему вы такой худой? — спросила у меня ведьма. — Может, у вас чахотка?

— Нет, — сказал я.

— Вид у вас такой. Мой брат тоже так выглядел. Ему было восемнадцать лет, когда он умер.

— Как жаль, — сказал я. — Зато вы хорошо сохранились.

— Скажете тоже, хорошо, — заворчала она. — У меня двусторонняя грыжа. Предлагают оперировать, но я не соглашаюсь.

— И правильно делаете, — решительно сказал я.

Тут вышла Ева. Ее клиент мылся в туалете, фыркая, как конь. Я подумал про себя, что, если он начнет насвистывать арию тореадора, я не выдержу и дам ему в зубы. На Еве был незастегнутый халатик, и я впервые увидел ее ноги. Она села ко мне на колени.

— Ну как? — спросила она.

— Никак, — ответил я. — Вот разговариваем с пани.

— Поцелуй меня, — тихо сказала она, а клиент продолжал фыркать в туалете. Я поцеловал ее, но глаза у нее были открыты, и мне казалось, что мое лицо рассматривают в микроскоп.

Потом пришел следующий; за стеной снова торговались, Ева нарочно говорила громко, чтобы мне тоже было слышно. Она советовала ему валить к родной матушке, а он плаксиво настаивал на двадцати пяти фунтах. Наконец договорились.

— У вас, наверное, не шибко много силы, — сказала старуха, меряя меня презрительным взглядом. — Вы, верно, больной, только говорить не хотите. Но я-то вижу.

— И что вы видите?

— Будет вам, — сказала она. — Это сразу видно. С моим братом тоже так было. Вы и похожи на него.

— Ах, боже мой, — сказал я. — Это страшно. Но в то время не было лекарств.

— Что лекарства, — сказала она. — У меня вот грыжа, никакие лекарства не помогают.

— Так сделайте операцию.

— Какая там операция, — снова заворчала она. — Мне семьдесят лет. Помирать пора.

— О господи! — испуганно сказал я. — Не надо так говорить. Это страшно.

За стеной все закончилось, и Ева опять вышла ко мне. Теперь я сам поцеловал ее, и теперь она закрыла глаза. Старуха пошла сменить простыни, и я слышал, как она распекает незнакомого мужчину, а он тем временем ползает на карачках по комнате, пытаясь отыскать какую-то упавшую вещь.

— Ну, — сказала Ева, — любишь меня?

— Конечно, — ответил я. — От тебя зависит покончить с этим.

— И ты можешь это стерпеть?

— Ты и представить себе не можешь, сколько всего я могу стерпеть, — сказал я. Что-то в этом роде я слышал вчера в ковбойском фильме с Аланом Ладдом. Повторил, не сводя мрачного взгляда с масленки, стоявшей на столе:

— Никто не знает, сколько он может вытерпеть.

Потом я опять сидел с ведьмой, и она рассказала, что лет пять назад у нее вырезали полжелудка, а может, и все три четверти, и ей приходится часто ходить в туалет, а гости Евы мешают — интересно, "чем они там занимаются". Мне ничего не стоило объяснить ей, чем они занимаются, и я до сих пор не знаю, почему этого не сделал. А потом ушел третий клиент, и Ева снова вышла ко мне. На этот раз ей не хотелось, чтобы я ее целовал. Она вдруг зарыдала, сползла, рыдая, с моих колен и, лежа на полу, продолжала плакать — никогда ни прежде, ни потом я больше не слышал, чтобы кто-то так плакал. Так могли бы плакать мертвые, приведись им восстать из смертного сна, чтобы жить по-новой. Старуха снова поменяла простыню, а Ева все рыдала, лежа нагая на каменном полу. Я смотрел на часы: прошел час, потом еще час. Наконец Ева сказала:

— Ни за что бы не поверила, что ты выдержишь. Ни за что.

Я поднял ее с пола и какой-то тряпкой отер ей лицо. Я и сам не представлял, что смогу это выдержать; о господи, вот уж не думал, что я такой стойкий и что способен вынести так много чужого несчастья.

Я глянул на пустую бутылку из-под пива, помахал официанту и пошел к морю. Гришу я не нашел; русский старик, который держал на пляже лавку, сказал, что Гриша был и ушел, но обещал вернуться. Я разделся и лёг на песок; было жарко, хамсин длился второй день, море оцепенело — обычно в это время года волны с шумом разбиваются о бетонную набережную. Люди попрятались по домам, никто не купался, только я и еще пара-тройка туристов, не желавших признаться в своем поражении и бессильно лежавших под адским солнцем, прикрывшись газетами — "Нью-Йорк гералд трибюн" и "Джюиш кроникл". Эту публику я не терпел; они были назойливы и крикливы и в своих тропических одеждах смешно выглядели среди здешних уроженцев, прекрасных женщин и атлетического сложения мужчин, людей серьезных и скромных, которые знали, что такое тяжелый труд, умели веселиться, как дети, и молча умирали на всех границах Израиля. Глядя на тех и других, не можешь поверить, что они принадлежат к одному народу. Мне кажется, те, кто родился здесь, тоже не очень-то в это верили, да и неудивительно. Каждый день на границе погибали молодые солдаты, я постоянно читал, постоянно слышал об этом. Если этот народ когда-то постигнет беда, то, я верю, враги войдут в пустую страну, где не останется ни мужчин, ни женщин, ни детей. Родившиеся здесь сознавали трагизм своей судьбы, хотя я ни разу не слышал сетований от них самих; и потому тем труднее было мне, постороннему, слоняться по этой стране — без работы и без ощущения причастности; я знал, что тут на меня никогда и ни в чем не будут рассчитывать и что я никому не нужен. В другой стране я бы и задумываться-то об этом не стал.

Гриша пришел около трех, разделся и прыгнул в воду — он готов был плавать даже тогда, когда другой будет целый час размышлять, стоит ли поворачиваться с боку на бок. Я в жизни не встречал человека сильнее Гриши; он был стройный, почти худой, но весь в мышцах как из железа. И еще живучий как кошка, а ведь позавчерашний тип задал нам хорошую взбучку. Гриша вышел из моря; влажная кожа блестела на солнце, от головы шел пар; он лёг рядом.

— Хочешь выпить? — спросил он.

— Ясное дело, не откажусь, — сказал я. — Но хорошо бы сначала поесть.

— И не мечтай, — сказал Гриша. — Я могу выцыганить у старика бутылку коньяка. Но никакой жратвы у него в лавке нет. И вообще, зачем тебе есть? Скорее словишь кайф, если примешь натощак. У нас, в Одессе, случалось, парни пили водку, закусывая горячим супом, чтобы побыстрее окосеть.

— У вас в Одессе, — сказал я. — Давай.

Гриша встал; даже не взглянув ему вслед, я продолжал лежать на горячем песке. До меня доносились их голоса. Гриша начал с подходцем, издалека, обработать человека он умел; словно большой артист, который верит в себя и знает, что ему есть что сказать, он с толком, с расстановкой разрабатывал тему.

— Жарко сегодня, — говорил Гриша.

— Да, жарко, — подтвердил старик.

— У нас, в Одессе-маме, тоже так бывало, — говорил Гриша. Старик тоже был из Одессы.

— Что ты, — обижался старик, — разве же там была такая жара? Ведь дохнуть нечем.

— Выпить хочется, — деликатно намекал Гриша.

— Э, выпить, — говорил старик. — В хамсин пить не стоит. Выпьешь стакан-другой — и пошло-поехало. Никак не остановиться. Я на твоем месте подумал бы о здоровье.

— Дайте бутылку в долг, я на неделе отдам.

— Ну нет, — ответил старик. Знаешь, Гриша, это ведь про меня сказано: дружба дружбой, а денежкам счет. Я в кредит не отпускаю.

— Да, дяденька, вас тут как подменили, — с горечью отвечал Гриша. — В Одессе бы вас не узнали.

Перестав прислушиваться, я закрыл глаза; впрочем, их роли я знал назубок. Кончалось всегда одинаково: старик разражался страшными ругательствами и давал Грише в долг. Ругаться-то они оба были мастера и свои роли исполняли серьезно, благоговейно, не прерывая друг друга, словно два опытных актера в театре. Русские наделены чувством собственной живописности, и это в них прекрасно.

Потом Гриша лёг рядом и разлил по стаканам. Старик, высунувшись из лавки, прокричал вдогонку, что, мол, грех обманывать земляка, и замолк. Коньяк обжег огнем горло, и я вздрогнул; второй стакан пошел как по маслу. Мне сейчас было ни до чего; покой был во мне, и покой был в мире; оцепенелое море, солнце в дымке и застывшие тени пальм на берегу; в мире не было ничего, только в бессильной муке лежала сжигаемая солнцем земля, и ветер ни единым дуновением не охранял ее.

— Хамсин может продлиться все пять дней, — сказал я Грише. — Так мне почему-то кажется.

— Бывало и по восемь.

— И что?

— А ничего, — ответил он. — Выжили. И у моря, в общем, полегче.

— Полегче, — сказал я. — А ведь некоторым плевать на хамсин, они его не чувствуют.

— Не бойся, почувствуют, — сказал Гриша. — Поживут тут с наше и почувствуют. Мне тоже сначала было плевать. Хамсин, он на всех действует. К нему приспособиться невозможно.

— Он умер в такой же день, — сказал я, глядя на прикрытое мглой солнце.

— Кто умер?

— Он.

Мы снова выпили; туристы возмущенно поглядывали на нас из-под простыней "Нью-Йорк гералд трибюн" и "Джюиш кроникл": мы не вписывались в картину, которую они взлелеяли в своих душах, отправляясь в эту страну. Гриша заметил это и, осклабившись, помахал рукой, приглашая выпить с нами, но они делали вид, что ничего не видят; словно рыбы, выброшенные на берег приливом, белые, истомленные, они развалились на лежаках и изнемогали под солнцем.

— Помнишь "обезьяньего капитана"? — вдруг спросил Гриша.

— Еще бы, — сказал я. — Мы познакомились в Эйлате.

— А его судно помнишь?

— Помню. Гроб. Годился для прогулок вдоль побережья, и только; он на нем отправился за обезьянами то ли в Абиссинию, то ли еще куда. А что? Есть новости?

— Никаких, — ответил Гриша. — Я о нем сегодня расспрашивал. Пропал без вести со своей посудиной.

— А обезьяны? — лениво спросил я. — Обезьяны тоже пропали без вести?

Он должен был привезти обезьян, а вот зачем, я не помнил. Кажется, для каких-то исследований, в общем, что-то в этом роде. Колоритное было путешествие.

— Никто не знает даже, добрался ли он до места, — сказал Гриша.

— Добрался, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказал я. — И обезьян купил. А на обратном пути его судно потерпело крушение. Он теперь в одиночку гребет домой. Правда, о полном одиночестве говорить не приходится. Груз ему удалось спасти. И сейчас он с обезьянами плывет домой: ему обещали за них крупную сумму, а они над ним издеваются. Но он не сдается. Капитан — один на один с вечностью, он да обезьяны. Вот и плывет. Правда, за время пути он слегка повредился в уме, иногда ему кажется, что у него растет хвост. Но он не складывает оружия. Таким и должен быть настоящий человек.

— Послушай, — вдруг сказал Гриша, — ты пистолет не продал?

— Не продал.

В шестом часу мы возвращались через наше поле домой, и, естественно, рядом семенил старичок, тот самый, у которого в Штатах племянник Билли. Старикан рассказывал нам, с какой нищеты начинал его Билли, как перебивался с хлеба на воду, зато теперь он — человек, знаменитость, с ним приходится считаться. Билли прислал ему свои последние снимки, и старик показывал их нам: Билли сидел в позе роденовского "Мыслителя", и жирный его подбородок фалдами свисал между пальцев. На дворе было сорок пять градусов, и я подумал, что никаких бы денег не пожалел, чтобы в такой вот день встретить Билли и, ни слова не говоря, съездить ему по роже. И тогда мимо проехала большая машина, обдав нас ржавой пылью.

— Это он, — сказал Гриша.

— Ты думаешь? — как дурак, сказал я.

Он не ответил и правильно сделал: эту машину, огромный десятиколесный американский "уайт", я узнаю даже в аду, как узнаю и ее водителя; он всегда во время езды беспечно высовывал из кабины ногу, обутую в сандалию. Глаза у Гриши еще больше сузились, лицо окаменело; мы шли молча, старик, и тот примолк, и, как обычно, не прекращая тихо ворчать и ощетинив шерсть на загривках, полукругом за мной шли собаки, ведомые лишь им одним понятной ненавистью.

Мы вошли в барак; Лена стояла у плиты, а маленькая Леночка сидела на кровати, в одной руке держа булку с колбасой, а в другой — плитку шоколада. Гриша не успел ничего сказать, только взглянул на Лену, и она тут же все поняла.

— Он привез шоколад ребенку, — сказала она, — и кое-что поесть. По-твоему, мне не нужно было брать?

Гриша подошел к дочке и осторожно взял у нее из рук шоколад и булку. Леночка сразу захныкала.

— Пойди погуляй с ребенком, — сказал он мне.

Я стоял в нерешительности. Я видел лицо Лены и ее умоляющий взгляд: она думала, от меня что-то зависит.

— Пойди погуляй с ребенком, — тихо повторил Гриша.

Он подошел ко мне и слегка ударил в грудь.

— Ты-то ведь понимаешь, что не хлебом единым жив человек, — сказал он. — Ты, католик!

Я взглянул на него, но он уже не видел меня. Я взял на руки Леночку и вышел. Мы направились к морю, но там было пусто. Маленькая Леночка весила уже вполне прилично, нести ее было неловко, и я осторожно поставил ее на песок.

— Ну, Лена, — сказал я, — построй из песка дворец. Или дом.

— Не хочу дворец, — раскапризничалась она. — Хочу домой.

— Зачем домой? — сказал я. — Ты уже взрослая барышня. Давай погуляем.

— Хочу домой, — упрямо повторила она.

Были бы у меня деньги, я купил бы мороженое или еще что-нибудь в этом роде, а так мне было нечем ее развлечь. Я беспомощно озирался по сторонам, и тут меня осенило.

— Пойдем, Лена, — сказал я. — Я покажу тебе собаку.

— Не хочу собаку!

— Да ты знаешь, какую собаку? — сказал я. — Она большая, как медведь. Как Михайло Михайлович. Потому что по-настоящему она — медведь. Но немножко похожий на собаку. Хочешь мишку?

— Мишку хочу, — сказала маленькая Леночка.

— Ну так пошли.

Я осторожно сжал маленькую лапку, и мы пошли по берегу моря. Под ногами хрустел песок; мы шли мимо небрежно скрепленных рыбачьих лодок; поверх них были перекинуты сети — тут тоже властвовал хамсин. Я глянул на небо, нигде не было никаких признаков, что хамсин к утру кончится, сломается, как здесь говорили. Небо было как бы задымленное, темное, и мертвое море лежало недвижно, словно раздавленное вековым гнетом. Я вдруг вспомнил, как сказала мне одна женщина: "Я хочу быть как море, хочу жить вечно". Она-то могла так говорить, ей ведь ни разу не довелось здесь побывать.

— Далеко еще? — спросила маленькая Леночка.

— Теперь близко, — ответил я. — А тебе не стыдно спрашивать? Ведь у тебя папа — летчик, ну-ка, подумай, сколько он километров пролетел в своей жизни.

— Зато сейчас не летает, — хитренько сказала она.

— Так будет летать.

— Когда?

Я стиснул ее ручку.

— Сама у него спроси, — сказал я.

И вот мы шли вдоль шеренги домов, в которых должны бы жить куклы. Я сразу ее увидел, мы заметили друг друга одновременно. Она подбежала, а точнее, одним мощным прыжком, словно выстреленная из катапульты, подскочила ко мне, чуть не сбив с ног, но я выдержал ее натиск.

— А вот и мишка, — сказал я. — Михайло Михайлович.

— Какой большой! — воскликнула Леночка.

— Я же тебе говорил, — сказал я. — Это мишка.

Я обхватил руками горячую собачью морду и тихонько шепнул:

— Ты — единственная собака, которая ко мне хорошо относится, да? Одна-единственная. О, бога ради, не думай, что я пьян. Мы немного вылили с Гришей, но это неважно. Как только у меня появятся деньги, я приду, чтобы тебя украсть. Потом мы смоемся отсюда, и ты останешься у меня навсегда.

— Что ты говоришь мишке? — спросила Леночка.

— Так, болтаем о том о сем.

Я присел у забора и закурил, одну сигарету, потом другую. Я смотрел, как играет с Михайло Михайловичем маленькая Леночка, как пытается опрокинуть собаку на землю, и собака милостиво принимает ее игру, и дал себе слово, что когда-нибудь обязательно украду ее. И пусть мне самому будет нечего жрать, но я все равно буду таскать за собой с одного на другой край света это большое, лохматое и горячее тело, одарившее меня своим расположением. А потом мы вернулись домой. Гриша уже сидел у барака и курил.

— Ну как, Гриша? — спросил я. — Помирились?

— Нет, — ответил он.

— Ночь вас помирит.

— Может быть. Сходи посмотри, как она там.

Я вошел в барак; Лена лежала на кровати. Я никогда меж них не встревал, но сегодня, по-моему, он хватил через край. Лицо у нее было распухшее, в синяках. Он это умел: накрутит ее волосы на кулак, так что она не может шевельнуться от боли, а другим кулаком молча ее валтузит. Лена осторожно повернулась ко мне.

— Вот за что? — сказала она. — Что взяла ребенку поесть? Так ведь не себе же.

Я стоял и молча глядел на нее, в углу валялась растоптанная плитка шоколада. Я машинально наклонился и, не отдавая себе отчета, поднял ее. Потом снова глянул в заплаканное, разбитое лицо Лены.

— Все будет хорошо, Лена, — сказал я.

— Слишком часто это говорите. Вы с Гришей.

— Все будет хорошо, — повторил я, глядя на липкую массу в руке. Я уже знал, что так оно и будет.

Я подошел к Лене и протянул руку, мне хотелось ее приласкать, но она отшатнулась и забилась в угол кровати, как собака, которая шарахается от палки, — Лена меня боялась. Да, я уже знал, что ничего другого не остается. Я вышел из барака и присел рядом с Гришей. У меня в руке все таяла треклятая шоколадная плитка, а бросить ее почему-то мне было неловко. Иногда человек сам себя не понимает, и это плохо.

— Черт побери, — сказал я, — мое дело маленькое, но ты это зря, Гриша. Ведь она не для себя. Мать — она и есть мать. А что тип этот к ней пристает, дело другое. Его мы отвадим. Гриша, Лена — красивая женщина. Мне она самому нравится.

Он вдруг поднялся и встал передо мной, тяжелый, высокий; лица я в потемках не разглядел.

— Послушай, сердце, — тихо сказал он. — Пусть Лена сама ест, что от него получает, он уж два месяца к ней клеится. Пусть ест на здоровье. Но зачем давать моему ребенку? Я предпочту, чтобы ребенок голодал.

Он замолчал, а через минуту-другую снова заговорил:

— Все равно я не оставлю эту страну, пусть даже некому будет меня схоронить. А вот тебя я никак не пойму: ведь ты — не еврей и можешь отсюда уехать. Но я — еврей, и я останусь здесь. И каждый день буду все начинать сначала, пока не найду место и не начну работать. И не в том дело, что мне приходится тяжело, потому что тут всем было тяжело, а если и не всем, то таким, как я, — обязательно. Просто у меня нет выхода, потому что если я уеду отсюда, то никогда больше не смогу остановиться, не смогу отдохнуть и не буду знать, что предстоит мне завтра. Ибо это будет излишним. Ведь на самом деле все так, как в молитве. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Есть только один Бог и только одна земля.

Я почувствовал в руке что-то липкое, мерзкое; это был шоколад, я его бросил.

— И это все, — сказал Гриша.

— Да, — сказал я. — Это все. Но женщины…

— Что женщины? — прервал меня Гриша. — Может, выходя за меня, она думала, раз я еврей, то умею делать деньги. Мне-то что до этого? Я не уеду отсюда.

— Верно, Гриша, — сказал я. — Ты отсюда не уедешь. Мы вскоре найдем работу. Вот увидишь.

— Обязательно, — сказал он. — Пойдешь купаться?

— Пойду, — сказал я. — Почему бы не пойти?

Мы разделись донага и вошли в море. Нас никто не мог видеть: люди или спали, или старались уснуть; они лежали в постелях, тяжело хватая ртом воздух, а воздуха не было, не было, словно Бог решил еще раз испытать свою землю и живших на ней людей. Я чувствовал, как по мне течет пот, как щекочет кожу; и мне мерещилось, что я ощутил его еще в воде, когда плыл во тьме рядом с Гришей — в воде, не дающей успокоения.

Кончался второй день хамсина.

Я сразу его увидел; он пил пиво, то самое, что я обычно заказывал здесь официанту, дарившему меня бескорыстной симпатией. Он удобно развалился на стуле и пил пиво, одетый в чистую белую рубашку с рукавами, которые были кем-то подвернуты — аккуратно, любовно. Я присел к нему за столик, и он спросил:

— Что будешь пить?

— Пиво, — ответил я. — То же, что и ты.

— Хорошо, — сказал он. И обратился к официанту: — "Голд стар".

И тут мне что-то вспомнилось.

— Нет, — сказал я. — Хочу содовой. С коньяком.

Он не мешал мне пить, он ждал. Нравился он мне, и это было хуже всего. Я ничего не мог поделать с собой, омерзительное ощущение. Я знал мужиков, которых связывала самая нежная дружба с любовниками собственных жен, теперь я их понимал. Тут то же самое; я, например, считаю, что Иуда любил Иисуса Христа больше, чем другие апостолы, а что продал Его за тридцать сребреников, так это совершенно другая история, все равно он верил в Него больше всех остальных. Вот ведь беда: с течением времени приходишь наконец к настоящей простоте, но тогда уже в общем-то незачем жить.

Ну так как? — спросил он.

— Что нужно сделать?

— А вот что.

Он вытащил из бумажника золотые часы с тоненькой браслеткой и положил их на стол перед собой.

— Пойдешь с Евой в гостиницу, — сказал он. — Разденетесь, ляжете, и тогда ты попросишь ее принести попить. Или дождешься, когда она пойдет в…

— Знаешь что, — сказал я. — Как-то в Берлине в одном пансионе хозяйка сказала, что если мужчина не отливает в умывальник, то, по ее мнению, он гроша ломаного не стоит. Теперь я вижу, как она была права. Со мной бы такой фокус не прошел, я на эти вещи обращаю внимание.

— Веди себя, как обычно, — сказал он. — Так, теперь дальше. Это займет у вас час, от силы полтора.

Он посмотрел на часы.

— А с полвторого до двух к вам заявится полиция.

— Полиция?! — изумился я. Я сказал это так, словно вовсе не ждал услышать это слово. А мне-то прежде казалось, что всего труднее для меня изображать идиота.

— Полиция, — повторил он. — Они придут с проверкой, а полицейский имеет право взять в руки сумочку проститутки, верно? Полицейский, который знает, что и у кого пропало на его участке, у которого все в блокноте записано. Эти часы были украдены у одного болвана, который пошел поразвлечься с девушкой. Ну как? Все понял?

— Понял, — сказал я. Поднял часы со стола и хотел было сунуть в карман. Он взял их у меня из рук, тщательно вытер платком и только тогда отдал мне. Платок сунул в карман моей рубашки. Потом туда же сунул деньги. Я их не пересчитывал, но там точно было больше, чем триста фунтов.

— Значит, договорились, — сказал он. — Хочешь еще выпить?

— Да, — ответил я. — С удовольствием.

Мне хотелось еще немного побыть с ним. Я надеялся, что, может, все-таки передумаю: встану, отдам часы и деньги. Я пил коньяк, поглядывая на широкие лопасти понапрасну работавшего вентилятора: даже поднеся к нему руку, прохлады не почувствуешь. Шел третий день хамсина, и я впервые за время пребывания здесь не на шутку ощущал его на себе; мне ничего не хотелось: ни спать, ни есть, и зачем я пил коньяк, тоже было совершенно неясно. Я страшно злился на Еву; ведь это из-за нее мне придется днем столько дел переделать — вечером все-таки было бы проще, сколь ни обманчиво это ощущение облегчения, которое приносит вечер. Я готов был ее убить, ведь мне нужно будет встать из-за стола и перейти на другую улицу — пятьсот шагов под солнцем.

Только позже, в гостинице, лежа рядом с Евой, я почувствовал себя несколько лучше. Верующий за стенкой, молитву которого я слышал два дня назад, сегодня тоже молился. Ни я, ни Ева — мы не могли говорить, тяжело, как сквозь маску, дышали, а он молился — монотонно и истово, словно ему одному дана была сила переносить хамсин. Все вокруг стихло, даже детских голосов и тех не было слышно, а ведь обычно дети верещали с утра и до поздней ночи: не было ничего, только этот старик за стеной и голос его молитвы; он не клянчил, ничего не просил у Бога; казалось, он сурово напоминал о своих правах и предъявлял Ему счет за все свои и чужие обиды — он обращался к Нему от лица тех, чья жизнь была кончена, и тех, чья жизнь и не начиналась. Я знал, что пришел сюда по делу, что нужно было что-то сделать, но что именно — я не помнил; да еще старик за стеной, из-за него у меня в голове все окончательно перемешалось. Я не хотел ни о чем ни помнить, ни думать; все равно не было ничего важнее этой комнаты, почти что пустой комнаты, в которой не было воздуха. Я смотрел на крышу дома напротив, там лежала мертвая птица; она упала пару минут назад и так и не шевельнулась: смерть настигла ее на лету.

Ева встала с постели, завернулась в простыню. Я закурил. Задержавшись в дверях, она сказала:

— Принесу что-нибудь выпить.

И тогда я вспомнил; в отчаянии подумал, что придется подниматься с постели, чтобы кинуть ей в сумку проклятые часы. Шатаясь, встал, сделал что нужно и снова лёг. Платок, который мне дал этот славный малый, выпал из кармана и лежал на полу, я его видел, но поднять — да ни за что на свете я и пальцем не шевельну ради какого-то платка. Я в жизни не чувствовал себя таким измученным, таким бессильным, а ведь еще придется вставать, когда нагрянет полиция.

Ева через минуту вернулась, поставила передо мной пиво. Я поднес бутылку ко рту.

— Ну так как, ты поедешь? — спросила она.

— Поеду? — испуганно сказал я. — Куда?

— В Иерусалим. Со мной.

— Не поеду, — ответил я. — Давай больше не будем об этом.

Я приподнялся на локте:

— Прошу тебя, хватит.

Ева начала одеваться, и я испугался.

— Давай поедем вместе, — сказал я, — туда, где нас никто не знает. А там подумаем, что будем делать дальше.

Я боялся, что она уйдет, а они все не шли может, этот дурак дал им неправильный адрес. Ева была уже в платье. Нужно немедленно вспомнить всю мировую литературу, все, что написано о любви. Приходилось спешить.

Еще ведь не поздно, — говорил я. — Слишком поздно никогда не бывает. А я обещаю, что не стану об этом думать и никогда тебя ни словом не попрекну. Я считал и буду считать, что я у тебя первый. Как в те дни, когда мы были вместе.

Она обернулась ко мне.

— Не было этого, — сказала она, глядя на меня, и глаза у нее были угрюмые. — Перед тобой всегда кто-нибудь был. И сегодня тоже. Такой милый старичок, которому приходится носить суспензорий; каждый раз он так аккуратно складывает его на стуле. Не верь, как последний дурак, всему, что тебе говорят.

Меня всего аж перекосило: она угодила метко. Не могла хоть тут меня пощадить. Их начинаешь понимать, только когда они уходят насовсем. Только тогда, и ни минутой раньше. Хоть ты сколько с ней проживи, все будет мало; у них в запасе обязательно найдется какой-нибудь пустячок, который в одну минуту все в тебе уничтожит, и останешься ты нагой и опустошенный, и придется с начала, с самого начала постигать всю ихнюю науку. Выдернуть из хвоста последнее яркое перышко — это они могут. Но думать об этом было некогда — Ева стояла перед зеркалом и застегивала платье.

— Зачем ты мне это сказала? — спросил я. — Зачем?

Мне опять не хватало слов, а верующий за стеной молился все громче и громче.

— Нам ведь было так хорошо вместе, — с горечью сказал я и поглядел на часы.

— Скажи, что ты наврала, — почти что крикнул я, глядя, как она нагибается и ищет под кроватью туфли.

Было без четверти два.

— Зачем? — повторила она. — А затем, что я собираюсь дать тебе триста фунтов, чтобы ты мог получить работу. Но я не желаю больше тебя видеть. Так, наверное, будет лучше. Ну вот. Деньги я тебе дам, но ты должен хотя бы знать, откуда они у меня. Ясно?

Я молчал.

— И вали-ка ты со своим Гришей ко всем чертям, — сказала она, присаживаясь рядышком.

— Мне не нужны прекрасные воспоминания, — сказала она. — Я их не хочу и никогда не хотела. Ты, верно, думаешь, что я несчастна или что мне плохо, так вот — это не так. Не так.

Она вдруг остановилась на полуслове; я боялся, что она, не договорив, уйдет. Мне припомнился какой-то фильм с Чарли Бойером, у него в совершенстве получалось дрожание губ. Я тоже решил попробовать.

— Знаешь, — сказала Ева, — у меня был когда-то жених, но он мне не нравился. А в первый раз со мной был мой учитель, знаешь, такой старый хрыч, который зимой и летом затыкает уши ватой. Потом я глядела, как он стоит перед зеркалом и носовым платком стирает губную помаду, чтобы жена ничего не узнала. Так что не надо ничего говорить. Приходи в шесть часов, я дам тебе деньги. А еще лучше подожди меня здесь.

Я про себя подумал, что, может, и правда, лучше остаться здесь: деться мне до шести было некуда. В голове у меня было пусто, и я с трудом догадался отчего: шел третий день хамсина, а третий день — самый тяжелый, но больше я ничего не знал — я не мог вздохнуть и не чувствовал собственного сердца. В голове бродила неясная мысль, кто-то вроде бы умирал как раз в такой день, в третий день хамсина, и не было ни ветра, ни воздуха. Но кто? Я не знал, не видел его. Мне казалось, что нужно только немного сосредоточиться, и я вспомню, я, наверное, узнаю, кто он был, но малейшее усилие пугало меня. Все равно этот кто-то давно умер, и больше никто не сможет ему помочь, да и вообще, кто сможет хоть чем-то помочь в такой день? Я только помнил, что в шесть часов вечера придет Ева и принесет мне что-то. Может, тогда она мне скажет, кто он были почему умер. И, может, безветрие кончится и станет прохладней, и может, я снова начну думать и пойму, зачем я здесь оказался и как меня зовут; и, может быть, даже мне захочется есть, и тогда я пойду в арабский ресторанчик на углу, закажу себе нечто такое, что вернет мне силы и молодость, и вот тогда они постучали в дверь.

Я возвращался домой через западный район города. Автобус был почти пуст, только я и двое солдат, загорелых и красивых, они были измучены и спали, попросив водителя разбудить на их остановке; головы их подпрыгивали, когда автобус вдруг набирал скорость — здесь шоферы лихие, с характером, они ездят так, будто им платят только за скорость; на зубах остается оскомина, как увидишь, что они вытворяют на своих развалюхах, а в этом районе только такие и ходили. Этот район Тель-Авива я любил больше всего, когда-то я тут работал, пока шлифовальным камнем не раздробило пальцы на правой руке. Я знал тут каждую улицу; каждую мастерскую, в которой производились удивительнейшие предметы из меди и бронзы; скудно освещенные лавчонки, где можно купить мундиры американской армии; крошечные закусочные, в которых сидели правоверные вместе с неверными, скоро и молча поглощая пищу, потому что все тут работали, все спешили; они были деловиты и трудолюбивы: ремесленники, портные, продавцы офицерских портупей со времен первой мировой войны — я знал их, знал хорошо, с некоторыми даже был на "ты" и знал их имена: Сын Медведя, Сын Народа, Волк Сын Волка, Лев Сын Льва или, например, имя женщины: Маленькая Весенняя Капелька Росы — самые поэтические в мире имена. И вот я ехал на автобусе и думал, что нельзя уничтожить народ и его язык, что никому не удастся это сделать. Попробуй-ка уничтожь бессмертие, если оно заключено в чем-то совершенно незначительном, на что просто не обращаешь внимания, проходишь мимо равнодушно или с презрением и что остается нетронутым и непобежденным, и в этом вся разница между убийством и угнетением. Но нам-то это неясно, для нас это тайна. Мир полон мусора, всяческого вздора и чепухи, и в этой неразберихе каждый силится пробиться к другому и объяснить что-то, а чтобы понять, нужна всего лишь минута. Я уверен, что каждому из нас была отпущена такая минута, как уверен и. в том, что никто не сумел ею воспользоваться.

Я понемногу приходил в себя, должно быть, истекали последние часы хамсина, я чувствовал это, когда после всего шел через поле, заросшее колючими хлыстами, в наш барак, и собаки, как обычно, поджидали меня в темноте. Вдалеке над морем просветлело, очистилось небо, в любую минуту мог сорваться и полететь над землей ветер — от Галилеи аж до пустыни, и тогда люди, все, кто сейчас лежал в темноте, зажгут свет и пойдут к морю купаться — к морю, снова живому, остро пахнущему и прохладному, и тогда, должно быть, рыбачьи суда снова начнут перемигиваться огоньками, как в день моего приезда сюда. Но пока еще было тяжко, еще не отступила сушь — земля не умеет обманываться, и я шел, неся в себе еще только предчувствие, ничего, кроме предчувствия, что близится избавление, а собаки тихо бежали за мной в темноте.

Гриша сидел у барака. Он один не жаловался на хамсин, казалось, он может вынести все. Я тяжело плюхнулся рядом, накаленный песок обжег мне зад. Гриша протянул сигарету, и я закурил.

— Лена приготовила ужин? — спросил я.

— Нет, — ответил Гриша.

— Неважно, — быстро сказал я. — Мы сейчас что-нибудь купим, а она придумает, что из этого сделать. Может, купить пару банок мяса?

Не нужно, — сказал он.

— Почему, Гриша?

— Потому что нет Лены, ответил он. — Она ушла к тому типу и забрала дочку. Придется нам самим готовить ужин. Давай подождем, жарко еще.

— Ладно, — сказал я. — Давай подождем.

Мы замолчали; было видно, как луна выбирается из-за туч, оставалось ждать час или два, не больше.

— Как ты думаешь, — сказал Гриша, — ей ведь с этим подонком плохо не будет, а?

— Не будет, — ответил я. — Думаю, ей плохо не будет.

Меня душило негодование.

— Я же тебе говорил, — сказал я. — Нужно было продать пистолет. Хоть несколько дней Лена с малышкой были бы сыты.

Он повернулся ко мне.

— Я ведь хотел, как лучше, — сказал он. — Я поклялся себе, что если до конца хамсина не найду работу, то поставлю точку — за себя и за них. А они взяли и уехали.

— Это ничего, Гриша, — сказал я. — Завтра пойдем к зтому гаду и начнем работать. У меня есть деньги. Знаешь, триста фунтов.

— Ева дала? — спросил он.

— Да.

Потом мы пошли в барак, Гриша сбегал за коньяком, пришлось ему разбудить соотечественника. Нам не хотелось готовить, мы пили коньяк и закусывали апельсинами. Бутылки нам не хватило, мы были как стеклышко, и Гриша пошел за второй, снова пришлось будить хозяина лавки, было слышно, как они ругались, потом Гриша вернулся. Вторую бутылку мы пили во дворе у барака, и тогда впервые за три дня я снова увидел в море огни рыбачьих судов.

— Глянь, Гриша, сказал я. — Хамсин кончился.

— Но пока что жарко, — сказал он.

— Да, — согласился я. — Жарко.

— Завтра мы поедем на автобусе в город, — тихо сказал Гриша. — И начнем в шесть пятнадцать выходить на работу.

— Да, — сказал я. — Только давай поедем не отсюда. А с хаифского шоссе.

— Ну его. Туда ходить больше незачем.

— Как незачем, Гриша?

— Ты помнишь ту собаку? — сказал Гриша. — Большую кудлатую псину, которая так тебя напугала?

— Боже мой, — сказал я, — он еще будет меня спрашивать, помню ли я ту собаку. Я, Гриша, помню ее лучше, чем собственное свидетельство о рождении.

Он рассмеялся.

— Так вот, — сказал он. — Я давно ее знаю. Она принадлежит одному богатому сукину сыну; он приехал сюда из Швеции и привез кучу денег. Как я увидел, что собаки тебя не любят, мне тут же запала в голову мысль: а что, если эта кудлатая тебя цапнет? Так, совсем чуть-чуть, ведь ты тогда огребешь кучу денег откупного, и мы еще пару дней протянем. Но. как назло, эта собака никаких таких чувств к тебе не испытывала, да?

Я не ответил. Тогда он, как бы желая оправдаться в моих глазах, сказал:

— Но ведь я-то этого знать не мог.

— Да, — сказал я, — как назло, эта собака никаких таких чувств ко мне не испытывала.

Я налил стакан до краев и, не дожидаясь Гриши, одним махом выпил коньяк, на дне не осталось ни капельки. Я понимал, что уже готов, и мне было от этого хорошо. Я выпил еще, на этот раз чокнувшись с Гришей, и почувствовал, как по телу разливается тепло, словно пламя, поднимаясь все выше и выше. Хамсин кончался, и я снова мог думать; это прекрасно — чувствовать себя слегка пьяным и быть в состоянии думать. Теперь я понял, что это из-за него; что он один во всем виноват: и в том, что от Гриши ушла Лена, и что Ева выбросилась из окна гостиницы, когда за ней пришли полицейские, и что мы с Гришей два месяца сидим без работы. Это его вина, что мы живем и что три дня подряд хамсин сжигал землю, а сейчас кончался: потянул ветерок, и снова запахло морем, а я опять мог думать, и мысли у меня в голове больше не рвались, как в эти три дня. Все мы столько вынесли из-за него, как же я не понял этого раньше! Я вошел в барак, из-под кровати достал пистолет, ткнул его в задний карман брюк и сразу же возвратился к Грише. Он мне уже налил, и я выпил, потом еще выпил, чтобы не забыть про то, что еще нужно будет сделать. Сорвав с себя рубашку, я оперся о дверной косяк; мне в спину въедалась пыль, я обливался потом, с моей кожи изо всех пор испарялся коньяк, но ни пыль, ни пот, ни крепкий коньячный дух мне уже не мешали; все определилось и стало ясно. Я понял, что никогда не покину эту страну, что останусь здесь насовсем и всегда буду ее любить, но я боялся дольше думать об этом, чтобы не забыть про то, что еще предстоит сделать. Я еще наклонился во тьму, нашел на ощупь рубашку, обтер ею спину и плечи и отшвырнул во тьму.

— Подожди чуть-чуть, Гришенька, — сказал я. — Я сейчас вернусь.

Я оторвался от двери, прошел будто сквозь невидимую стену зноя; у меня снова перехватило дыхание, снова остановилось сердце, но тут с моря рванулся свежий ветер, и все во мне двинулось, ожило; наконец-то хамсин совсем кончился, — как и тогда, в ту минуту, в которую умер Он и с которой начал жизнь вечную, — земля вздохнула, зашелестели деревья, луна всплыла из-за жаркой мглы, и я снова увидел свою тень; вот я повернул направо, вышел из мрака и через пустое поле пошел прямо к дороге на Хайфу.

1962 г.

Признанный классик польской литературы Марек Хласко (1934–1969) почти неизвестен нашему читателю. Публикация его романов "Кладбища" и ''Следующий в рай" (Париж, 1958 г.) была расценена в Польше как антикоммунистический выпад. За годы вынужденной эмиграции М.Хласко напечатал более десяти книг, переведенных на многие языки. В 1 975 г. его прах был возвращен на родину, а год спустя в Польше вышел сборник его рассказов.

Дафна Дюморье

ЭРЦГЕРЦОГИНЯ

Сказка

© Daphne Du Maurier, 1959.

© Олег Севастьянов, перевод с английского, 1991.

1

Вот уже многие годы эрцгерцогство Ронда — республика. Расположенная на юге Европы, Ронда стала последней страной, сбросившей оковы монархии, а разразившаяся там революция была на редкость кровавой. Радикальный поворот от абсолютизма эрцгерцогов, державших бразды правления почти семь веков, к просвещенному правительству Народного Фронта — иногда его называют "НФ Лтд", ибо Фронт оказался сплавом коммунизма и большого бизнеса потряс весь западный мир, давно познавший вкус предпринимательства и избавившийся от последних уцелевших кое-где монархов. Их отправили в бессрочный круиз на борту океанского суперлайнера, где они прожигали жизнь в интригах и устройстве династических браков. Никогда больше не суждено было им ступить на сушу, дабы не втянуть в междоусобицу освобожденные народы Европы.

Революция в Ронде повергла всех в шок, ибо долгое время эрцгерцогство было не только посмешищем для демократических государств, но и любимым местом туристов из тех же стран. Своеобразие Ронде придавали ее игрушечные размеры. Но, несмотря на это, здесь было все, чего только ни пожелает душа Единственная горная вершина Рондерхоф высотой двенадцать тысяч футов была доступна для восхождений со всех четырех сторон, а горнолыжные трассы на склонах считались лучшими в Европе. Судоходная вплоть до столицы река Рондаквивир в низовьях изобиловала островками, каждый из которых мог похвастать собственными казино и пляжем, что привлекало тысячи туристов. Не говоря уже о знаменитых минеральных источниках.

Они находились недалеко от столицы в горах и на протяжении веков составляли главное сокровище правящей династии, ибо славились необычными, даже уникальными свойствами. Эликсир, приготовленный на воде источников, дарил вечную молодость. Рецепт был тайной правящего эрцгерцога и передавался по наследству. Конечно, это средство не помогало победить смерть — ведь даже люди голубой крови должны когда-тo умирать. Но благодаря водам Ронды эрцгерцоги лежали в гробу как молодые, без единой морщинки или седого волоска.

Как я уже сказал, рецепт знал лишь правитель и один пользовался его благами, но сами воды источников были доступны любому Туристу, и каждый мог почувствовать их животворнее воздействие. Неудивительно, что туристы со всего мира устремлялись в страну косяками, в надежде увезти с собой хотя бы капельку живительного эликсира.

Трудно сказать, что же Ронда делала со своими посетителями. Дома их легко узнавали по неповторимому бронзовому загару, по мечтательному, почти отсутствующему выражению глаз, по странному, беззаботному отношению к жизни. Тот, кто съездил в Ронду, побывал в раю" — гласила поговорка. И действительно, непривычная манера пожимать плечами, беспечный зевок, полуулыбка на лице "побывавшего за границей" выдавали интимное знакомство с миром иным, остающимся тайной для домоседов.

Конечно, со временем все это проходило. Работа брала свое, но иногда, в короткие минуты передышки, мысли всякого, кто побывал в Ронде, возвращались к ледяной воде источников, к островкам на Рондаквивире, к кафе на большой площади столицы, где возвышался дворец эрцгерцога — ныне невыносимо скучный музей, увешанный трофеями революции.

В старые времена, когда дворец охраняла гвардия в великолепных голубых мундирах, расшитых золотом, когда штандарт царствующей семьи с эмблемой животворной воды на белом фоне развевался на флагштоке, а дворцовый оркестр играл любимые мелодии рондийцев — нечто среднее между цыганскими песнями и псалмами, — по вечерам после ужина туристы рассаживались на площади и ждали, когда появится эрцгерцог. Это была кульминация дня. Всякий, кто взбирался на вершину Рондерхофа, купался в Рондаквивире и пил эликсир источников, не мог не участвовать в этом действе, не мог игнорировать эту традицию эрцгерцогства независимо от того, восхищался или же презирал ее. Слегка опьяневший, ибо сухое вино из рондийского винограда довольно крепко, немного располневший, ибо рыба Рондаквивира питательна, чуть-чуть опечаленный, ибо необычная музыка пробуждает воспоминания, рациональный и много повидавший гость Ронды всегда оказывался неподготовленным к живописной развязке дня, и каждый раз она вновь удивляла и трогала его.

Вначале все затихало. Огни на площади тускнели. Затем дворцовый оркестр начинал медленно играть национальный гимн, первые строки которого звучали примерно так: "Я — то, что ты ищешь, я — жизни вода". Тогда распахивались окна дворца и на балконе появлялась фигура в белом мундире. В ту же минуту с дворцовой колокольни выпускали летучих мышей, символизировавших сны, и возникало ощущение чего-то причудливого и прекрасного. Натыкаясь друг на друга, ночные создания кружили вокруг сияющей головы эрцгерцога — а эрцгерцоги Ронды всегда были блондинами.

Он стоял неподвижно, его освещала электрическая дуга, вмонтированная в балюстраду, и лента ордена Справедливости одиноким и ярким пятном алела на белом мундире. Даже на расстоянии эта фигура впечатляла, и даже самый убежденный республиканец не мог не почувствовать, как к горлу подкатывает претящий его демократической натуре "реакционный" ком. Как заявил известный зарубежный журналист, первое же впечатление от эрцгерцога пробуждало в человеке дремлющий где-то в недрах души инстинкт почитания и любви, который для блага человечества лучше было бы уничтожить.

Те, кому посчастливилось занять место поближе к балкону и на кого падал отблеск сияния, говорили, что самым необычным в этих вечерних появлениях было их постоянство и совершенство всех элементов процедуры. Эрцгерцог действительно казался вечно юным. Одинокая лучезарная фигура на балконе, руки, покоящиеся на рукоятке меча… Все это захватывало воображение, и скептикам не имело смысла напоминать окружающим, что эрцгерцогу уже давно за девяносто и что делом этим он занимается бог знает сколько лет, — к ним просто никто не прислушивался. Каждое такое появление как бы возвращало того первородного правителя, который объявился перед народом Ронды в средние века после великого наводнения. Тогда разлившийся Рондаквивир уничтожил две трети населения страны, и, как повествует хроника, вдруг "спали воды, и остались лишь источники в горах, и вышел принц с сосудом бессмертия, и стал править ими".

Конечно, историки теперь заявляют, что все это чепуха и что первый эрцгерцог был обычным пастухом. Просто после катастрофы ему удалось собрать и повести за собой тех немногих истощенных и отчаявшихся, коим удалось спастись. Пусть так, но легенды умирают с трудом, и даже сегодня, после многих лет республиканского правления, старики все еще хранят маленькие иконы, которые, как уверяют они шепотом, успела благословить рука эрцгерцога, вскоре повешенного революционерами на дворцовой площади. Однако я забегаю вперед.

Как вы уже знаете, Ронда была страной наслаждений, исцеления и спокойствия. Здесь находили все, чего только душа ни пожелает. О женщинах Ронды написаны тома. Пугливые, как белки, прекрасные, как газели, они обладали изяществом этрусских статуэток. Никому не удавалось привезти жену из Ронды — браки с иностранцами запрещали. Но за любовными связями уследить трудно, и те из туристов, кто не убоялся отпора и не погиб от рук свирепых отцов, мужей и братьев, вернувшись в свои просвещенные страны, клялись, что до самой смерти не забудут объятий рондийки, ее пьянящих ласк.

В Ронде не было религии как таковой. Под этим я подразумеваю официальное вероисповедание. Правда, рон-дийцы верили в исцеляющую воду источников и секретный рецепт вечной юности, известный эрцгерцогу. Но — ни храмов, ни священнослужителей. В языке рондийцев, который напоминает смесь французского и греческого, даже нет слова "бог".

Многое, к сожалению, изменилось. Сегодня Ронда — республика, и в ее язык пробрались привычные западные словечки, такие, как "уик-энд" и "кока-кола". Запрет на браки с иностранцами снят, вы можете увидеть рондийку на Бродвее и Пиккадилли и вряд ли выделите ее среди других европейских женщин. Обычаи, те, что во времена эрцгерцога были солью рондийского характера — ловля рыбы острогой, прыжки в источники или танцы на снегу, — все исчезли. Единственное, чего не удалось в Ронде испортить, так это очертания страны — извивающейся реки и высокой горы. И, конечно же, — света, этой чистой лучезарности, на которую никогда не упадет тень, которая никогда не потускнеет и которую можно сравнить разве что с радужным сиянием аквамарина. Свет Ронды виден с самолета — да, в Ронде сейчас есть аэропорт, построенный вскоре после революции, — далеко за границами республики.

Даже сегодня, когда многое изменилось, турист покидает Ронду с сожалением и зарождающейся ностальгией. Он потягивает последний бокал ритцо, сладкого и коварного ликера, в последний раз вдыхает терпкий запах цветков ровлвулы — их золотые лепестки покрывают улицы в конце лета, в последний раз машет рукой бронзовой фигуре, плещущейся в водах Рондаквивира, и вот уже одиноко стоит в холле аэропорта, чтобы через полчаса лететь на запад или на восток, к своему делу, к труду на благо сограждан, прочь от земли несбывшихся надежд, прочь от Ронды.

Помимо дворца, превращенного в музей, вероятно, самое щемящее чувство боли в сегодняшней столице вызывает единственный оставшийся в живых член правящей семьи. Они все еще называют ее эрцгерцогиней. По причинам, которых мы коснемся позже, они не прирезали ее вместе с братом. Только одна эрцгерцогиня владеет секретом вечной юности. Она никогда не открывала его и унесет тайну в могилу. Конечно же, они испробовали все средства: заточили ее в тюрьму, пытали, отправили в ссылку, заставляли принимать наркотики, после которых человек выбалтывает все, что знает, и даже перевоспитывали. Однако ничто не сломило ее.

Эрцгерцогине, должно быть, за восемьдесят, и вот уже несколько месяцев ей нездоровится. Врачи говорят, что вряд ли она протянет еще одну зиму. Хотя порода у нее редкая и она вполне еще может утереть нос любителям мрачных прогнозов. Она по-прежнему самая красивая девушка республики; я не случайно сказал "девушка", ибо, несмотря на свои годы, эрцгерцогиня все еще девушка — и внешне, и по своим манерам. Все такими же остаются ее влажные и блестящие глаза, все та же грация, восхищавшая в свое время современников, большая часть которых погибла в Ночь Длинных Ножей. Она и теперь станцует вам под звуки народных мелодий, если вы бросите ей рондип — монету стоимостью в один доллар. Но для тех, кто помнит ее во цвете лет, помнит ее популярность в народе, ее покровительство искусствам, ее знаменитый роман со своим кузеном графом Антоном… Для тех, кто помнит все это, вид нынешней эрцгерцогини Паулы Рондийской, зарабатывающей танцами на ужин, вызывает тошноту и заставляет сжиматься сердце. Так никогда не было. Мы помним вечерние выходы на балкон и кружащих в воздухе летучих мышей.

Итак, если это не слишком утомит вас — ведь подробности все еще отсутствуют в учебниках истории, которые пока что пишут для будущих поколений, — я расскажу вам вкратце, как пала последняя монархия в Европе, как Ронда стала республикой и как робкие чувства беспокойства переросли в восстание народа, не понявшего ту самую эрцгерцогиню, которая сегодня подпрыгивает и кланяется на дворцовой площади.

2

Часть предков современных рондийцев приплыла морем с Крита, часть пришла из Галлии, а позже с ними смешались римляне. Затем, как уже было сказано, в начале четырнадцатого века разлившийся Рондаквивир сгубил по меньшей мере три четверти населения. Первый эрцгерцог восстановил порядок, перестроил столицу, способствовал хлебопашеству, земледелию и виноградарству — словом, вернул несчастному народу желание жить.

Нести тяжелую ношу ему помогали воды источников, которые под воздействием тайной формулы превращались в эликсир, доступный одному эрцгерцогу. Но и сами по себе они обладали замечательными качествами" Всякому, кто пил их, они даровали чувство благополучия, какое обычно переживает просыпающийся ребенок в канун половой зрелости, а точнее — ощущение чудесного обновления. У проснувшегося ребенка, который не боится ни родителей, ни учителей, есть лишь одно желание — выпрыгнуть из своей кроватки и пробежаться босиком под яркими лучами солнца. И все его мечты сбудутся, ибо начавшийся день наступил для него. Вот какое чувство дарила вода Ронды.

Нет, это не было всего лишь иллюзией, как иногда утверждают скептики. Сегодня ученые уже нашли химические вещества, стимулирующие эндокринные железы. Вот почему основа промышленности Ронды — разлив и экспорт воды из источников. Соединенные Штаты закупают свыше восьмидесяти процентов годовой продукции. Однако прежде, когда дело это было в руках эрцгерцога, воду продавали только гостям страны. Можно представить, сколько ее, низвергавшейся водопадом из пещеры с высоты девять тысяч футов и стекавшей по склонам Рон-дерхофа, пропадало даром. Энергия, которую можно было бы закупорить в бутылки и потом закачать в усталых американцев, просто падала с голых скал и опускалась в долину, где питала и без того жирную землю и давала жизнь золотым цветкам ровлвулы.

Разумеется, народ Ронды впитывал воду вместе с материнским молоком. Отсюда его красота, радость бытия и веселый нрав, несовместимые с враждебностью и амбициозностью. Это, насколько я понимаю историков, всегда было сущностью рондийского характера, причиной его непритязательности. "К чему убивать, — спрашивал Олдо, знаменитый поэт Ронды, — если мы любим? К чему плакать, если нам хорошо? К чему рондийцам устремляться в страны, где царят болезни и мор, бедность и война, зачем отправляться туда, где люди теснятся в трущобах, ютятся в крошечных квартирках огромных домов и горят лишь одним желанием — обскакать соседа? Для рондийцев все это не имеет смысла. У них уже был свой потоп, погубивший предков. Возможно, когда-нибудь Рондаквивир вновь разольется; но пока этого не случилось, пусть они живут, танцуют и мечтают. Пусть они бьют острогой рыбу, прыгают в источники Рондерхофа, пусть собирают золотые цветы ровлвулы, давят лепестки и виноград, собирают зерно, выращивают скот — пусть живут под недремлющим и заботливым взором вечно юного монарха, который умирает и рождается вновь".

Примерно так говорил Олдо, хотя рондийский с трудом поддается переводу: уж слишком он отличается от всех европейских языков.

Сотни лет после потопа жизнь в Ронде мало менялась. Один эрцгерцог сменял другого, и никто точно не знал возраст правителя и его наследника. О болезни монарха или постигшем его несчастье извещала молва — из этого никогда не делали тайну: то, что случалось, принимали как неизбежное. А потом на ворота дворца появлялось воззвание и все узнавали: эрцгерцог умер, эрцгерцог жив! Эрцгерцог символизировал весну, и теософы утверждают, что это и было религией. А может быть, традицией? Впрочем, неважно, как это называется. Просто рондийцам нравилось верить в то, что монарх передает секрет юности своему преемнику. Они любили монарха, его белый мундир и сверкающие ножны дворцовой гвардии.

Монарх не вмешивался ни в их занятия, ни в их жизнь. Пока возделывали землю и собирали урожай, пока было достаточно пищи, чтобы прокормить народ (а нужды его невелики — рыба, дичь, овощи, фрукты и вино), законы были не нужны, а столь очевидные матримониальные традиции никто и не помышлял нарушать. Кто же пожелает жениться на иностранке? Какая женщина согласится качать на руках дитя от какого-нибудь чужеземца: ведь дитя наверняка родится с коротенькими конечностями и отвисшей кожей?

Часто говорят, что в Ронде допускали браки между родственниками и что маленькую страну населяли люди, связанные кровными узами. Отрицать не буду, хотя об этом ничего не говорили вслух. Но знатоки Ронды не сомневались, что многие мужчины частенько брали в жены своих сестер. Судя по всему, на здоровье потомства это сказывалось благоприятно, да и умственным способностям никак не вредило. В Ронде рождалось очень мало идиотов. Но именно благодаря близкородственным бракам, заявляют историки, характер рондийцев был лишен амбициозности и воинственности, в нем преобладала ленивая умиротворенность.

"К чему сражаться. — говорил Олдо, — если нам ничего не нужно? К чему красть, когда мой кошелек полон? К чему похищать чужеземку, когда невестой мне моя сестра?" Без сомнения, такие необычные взгляды шокировали туристов. Они попадали в страну, настолько же изобилующую чувственными чарами, насколько лишенную моральных устоев! Но каким бы возмущенным и въедливым ни был турист, к концу своего пребывания он сдавался — не мог противостоять красоте. Аргументы отступали, и в конце концов, причастившись водой источников, турист обращался в новую веру, открывая для себя гедонистическое отношение к жизни, гармонию души и тела.

В этом-то и заключалась трагедия. Человек с Запада устроен так, что не может пребывать в состоянии удовлетворенности. Это — непростительный грех. Он постоянно стремится к невидимой цели, будь то материальный достаток, более истинный бог или же оружие, которое превратит его в хозяина Вселенной. И чем больше он знает, тем беспокойнее и алчнее становится, неустанно отыскивая изъяны того тлена, из которого вышел и в который должен вернуться, вечно желая улучшения и тем самым порабощения окружающих его людей. Именно этот яд неудовлетворенности просочился в Ронду и распространился с помощью двух революционеров-вождей — Маркуа и Грандоса.

Что сделало их революционерами, спросите вы? Другие рондийцы тоже выезжали за границу, но возвращались прежними. Что же привело Маркуа и Грандоса к мысли уничтожить Ронду, остававшуюся неизменной в течение семи веков?

Все объясняется просто. Маркуа, подобно Эдипу, родился хромым, с вывихнутой ногой, поэтому он ненавидел родителей, не мог простить им этого. А ребенок, который не прощает своих родителей, не способен простить взрастившей его страны. И Маркуа рос с мечтой покалечить ее, хотя и был калекой сам. Грандос родился жадным. Поговаривали о его нечистокровности, о том, что его мать встречалась с чужеземцем, позже хваставшим одержанной победой. Правда это или нет, но Грандос унаследовал предприимчивый характер и острый ум. В школе, где все, кроме правящей семьи, получали одинаковое образование, Грандос всегда был первым в классе. Он часто знал правильный ответ раньше учителя. Это сделало его самодовольным. Мальчик, знающий больше своего учителя, знает больше своего правителя и в конечном счете начинает чувствовать свое превосходство над обществом, в котором ему пришлось родиться.

Оба мальчика подружились. Они вместе уехали за границу и путешествовали по Европе. Через полгода вернулись, и недовольство, до сих пор скрытое в подсознании, созрело в их душах и было готово вырваться на поверхность. Грандос занялся рыбной промышленностью и быстро сообразил, что рыба Рондаквивира — основное блюдо рондийского стола, столь ценимое знатоками, может послужить и для иных целей. Расщепленный рыбий хребет в точности повторял форму бюстгальтера, а рыбий жир, сконцентрированный в пасту и смешанный с благоухающим экстрактом ровлвулы, превращался в крем, способный облагородить огрубевшую кожу.

Грандос открыл свое дело, экспортируя продукцию во все страны западного мира, и вскоре стал самым богатым человеком Ронды. Его соотечественники, до того не знавшие ни бюстгальтеров, ни кремов для кожи, под напором газетной рекламы начали всерьез подумывать: не будет ли их жизнь счастливее от употребления этих товаров?

Маркуа не стал бизнесменом. Презирая виноградник родителей, он выбрал карьеру журналиста и очень скоро был назначен редактором "Рондийских новостей". Прежде газета сообщала события дня, состояние дел в сельском хозяйстве и торговле, а три раза в неделю выходила с приложением, посвященным культурной жизни. В деревенском или городском кафе рондиец просматривал "Рондийские новости" во время послеобеденной сиесты. Маркуа все изменил. Читатели по-прежнему узнавали новости из газеты, но теперь их преподносили под определенным ракурсом. В заметках стала сквозить насмешка над вековыми традициями: виноделием (конечно же, укол в адрес родителей и их виноградника), ловлей рыбы (помощь Грандосу, ибо острога повреждала рыбий хребет), сбором цветов ровлвулы (еще одна косвенная услуга Грандосу, ибо для крема нужна растолченная сердцевина цветка, а для этого требовалось его распотрошить). Маркуа одобрял уродование цветка — ему нравилось видеть, как уничтожают прекрасное. К тому же это причиняло боль старшему поколению. Ведь из года в год весной они собирали цветы ровлвулы и украшали ими дома, столицу и дворец. Маркуа не выносил этой простодушной забавы и был полон решимости покончить как с ней, так и с прочими традициями, которых не одобрял. Грандос оказался его союзником не потому, что испытывал ненависть к обычаям и нравам Ронды. Но, разрушая их, он увеличивал экспорт своих товаров и становился еще богаче и могущественнее.

Понемногу молодежь Ронды усваивала новые ценности, ежедневно преподносимые газетой. К тому же Маркуа хитроумно изменил и время ее появления. Газету уже не выпускали к обеду, когда читатели могли подремать с ней в руках и к исходу сиесты забыть о прочитанном. Теперь ее продавали на закате, перед наступлением темноты, когда рондиец потягивает свой ритцо и потому более восприимчив и более уязвим. Эффект превзошел все ожидания. Рондийская молодежь, недавно еще интересовавшаяся только радостями двух лучших времен года — зимы и лета — и, конечно же, любовью, для которой хорош любой сезон, вдруг стала задаваться вопросами своего воспитания.

"Окончились ли семь столетий нашего сна? — писал Маркуа. — Превратилась ли наша страна в рай для дураков? Всякий, кто бывал за границей, знает, что настоящий мир лежит там, за пределами нашей страны, — это мир достижений, мир прогресса. Рондийцев слишком долго пичкали баснями. Мы уникальны Лишь тем, что выглядим идиотами, презираемыми всеми умными людьми".

Никто не любит, когда его называют дураком. Насмешка пробуждает стыд и порождает сомнения. Самая передовая молодежь почувствовала себя не в своей тарелке. И каковы бы ни были ее занятия, целесообразность их стала внушать сомнения.

"Каждый, кто давит виноград голыми пятками, попирает ногами собственное достоинство, — говорил Маркуа. — А тот, кто копает землю лопатой, сам роет себе могилу".

Маркуа был немного поэт и умел ловко приспособить философию Олдо, облекая ее в оскорбительные фразы. "Почему мы, — спрашивал он, — молодые и сильные, вынуждены подчиняться системе управления, лишающей нас собственности? Мы все могли бы править. Но нами управляют, потому что бессмертие в руках одного притворщика, хитростью завладевшего тайной формулы".

Маркуа написал это ко дню весенних празднеств и проследил, чтобы каждая семья получила свой экземпляр газеты. Теперь у жителей Ронды уже не оставалось никаких сомнений: их маленький мирок требует перемен.

"Знаете, в этом что-то есть, — говорил рондиец соседу. — Мы всегда были слишком беспечны. Столетиями сидели сиднем да жевали то, что нам совали в рот".

"Посмотри-ка, что здесь пишут, — шептала женщина своему приятелю. — Воду источников можно разделить, и никто из нас не будет стареть. Воды хватит на всех женщин Ронды, да еще останется!"

Никто не решался обвинять самого эрцгерцога, однако во всем ощущалась скрытая критика, нарастающее убеждение в том, что народ Ронды обманули, лишили прав, и посему он действительно превратился в посмешище мировой общественности. Впервые за несколько столетий весенние празднества прошли без присущего им веселья.

"Эти бестолковые цветы, — писал Маркуа, — собираемые трудящимися массами Ронды только для того, чтобы притуплять чувства старшего поколения и утолять тщеславие одного человека, могли бы перерабатываться для нашей пользы, для нашего обогащения. Природные ресурсы Ронды должны разрабатываться и продаваться ради нашего благосостояния".

В его аргументах была логика. "Сколько же всего пропадает, — шептался народ. И золотистых цветков, и падающих из источников вод, и непойманной рыбы, спускающейся по Рондаквивиру и исчезающей в открытом море, той самой рыбы, позвонки которой могли бы облегать груди и бедра незнакомых с такой подпругой рондиек, над которыми, без сомнений, потешается весь западный мир". Так писала газета.

В тот же вечер, когда эрцгерцог показался на балконе, впервые в истории его появление было встречено молчанием.

"Какое имеет он право властвовать над нами? — шептал юноша. — Он тоже сделан из плоти и крови, чем он лучше нас? Только эликсир сохраняет ему молодость".

"Говорят, — продолжала девушка, — что у него есть и другие тайны. Весь дворец полон ими. Он знает, как продлевать не только молодость, но и любовь".

Так родилась зависть, поощряемая Маркуа и Грандосом, и приезжающие в Ронду туристы почувствовали новое настроение, раздражительность и нетерпеливость, столь несовместимые с прекрасной натурой рондийцев. Вместо того чтобы с искренним удовольствием демонстрировать национальные обычаи, традиции, рондийцы впервые принялись просить прощения за их несовершенство. Стыдливо пожимая плечами, они произносили заимствованные словечки: "порабощенный", "отсталый", "непрогрессивный", а туристы, начисто, лишенные интуиции, только подливали масла в огонь недовольства, называя рондийцев "колоритными" и "чудаковатыми".

Говорят, что Маркуа принадлежат слова: "Дайте мне год, и я опрокину правительство одними насмешками".

Это вполне устраивало Грандоса. У него были большие планы: через год иметь соглашение с каждым рыбаком Рондаквивира, по которому тот обязывался поставлять Грандосу хребты и жир пойманной рыбы, и контракт со сборщиками цветов моложе семнадцати, чтобы добывали для него истолченную сердцевину ровлвулы, из которой Грандос будет производить духи на экспорт. Грандос и Маркуа, промышленник и журналист, смогут вместе решать судьбу Ронды.

— Запомни, — говорил Грандос, — пока мы едины, нас не одолеть, пойдем порознь — пропадем. Если в твоей газете появятся нападки на меня, я найду подходящего покупателя за границей и продам ему свое дело. А когда он появится здесь и Ронду просто присоединят к Европе, ты потеряешь свое могущество.

— И ты не забывай, — отвечал Маркуа, — что если не станешь поддерживать мою политику и не поделишься рыбьим жиром и кремом, то я напущу на тебя всю молодежь в республике.

— В республике? — переспросил Грандос.

— В республике, — кивнул Маркуа.

— Эрцгерцогство продержалось семь веков, — осторожно заметил Грандос.

— Я могу уничтожить его в семь дней, — парировал Маркуа.

Этот разговор не зафиксирован в документах революции, но молва донесла его до нас.

— А эрцгерцог? — размышлял Грандос вслух. — Как нам избавиться от бессмертного?

— Так же, как я избавляюсь от цветка ровлвулы, — отвечал Маркуа. — Разорвав его на части.

— Он может ускользнуть от нас, сбежать из страны и присоединиться к другим на борту того забавного лайнера.

— Только не эрцгерцог, — заметил Маркуа. — Ты забываешь историю. Все монархи, верящие в вечную молодость, приносят себя в жертву.

— Это только миф, — произнес Грандос.

— Верно, — согласился Маркуа, — но большинство мифов основано на достоверных фактах.

В этом случае ни один член правящей семьи не должен остаться в живых. Даже один будет способствовать реставрации.

— Нет, — произнес Маркуа, — один должен остаться. Не для того, чтобы служить объектом преклонения, как ты этого боишься, а чтобы быть пародией. Рондийцев надо научить отрекаться.

На следующий день Маркуа начал кампанию, рассчитанную на год, как раз до очередных весенних праздников. Он задумал бичевать эрцгерцога на страницах "Рондийских новостей", но в такой ненавязчивой и хитроумной форме, чтобы народ впитал отраву подсознательно. Идол должен превратиться в мишень, в голого короля у позорного столба. Главное направление удара проходило через его сестру эрцгерцогиню — прекраснейшую из женщин, у которой не было ни одного врага и которую в народе называли цветком Ронды. Маркуа намеревался уничтожить ее морально и физически. Со временем вы узнаете, насколько он в этом преуспел.

Вот злодей, можете сказать вы. Чепуха. Просто он был идеологом.

3

Эрцгерцог был немного старше своей сестры. Никто не может сказать на сколько: все записи сожгли в Ночь Длинных Ножей. Может, даже лет на тридцать. Даты рождения членов правящей семьи хранились в архивах дворца и простых людей не интересовали. Они знали только, что эрцгерцог Ронды был, в сущности, бессмертен и что душа его переходила преемнику. По сути дела, все семь столетий царствовал один и тот же монарх. Возможно, эрцгерцогиня Паула и не приходилась эрцгерцогу сестрой. Возможно, она была его правнучкой. Но в ее жилах текла голубая кровь, и все называли ее сестрой.

Правящая семья всегда озадачивала туристов. "Как они веками живут за этими дворцовыми стенами? — спрашивали иностранцы. — Чем они занимаются в особняке на Рондерхофе в лыжный сезон или на островке Квивир, когда рыба идет на нерест? Что они делают весь день? Неужели им никогда не бывает скучно? А браки между близкими родственниками: это ведь не только ужасная скука, но и просто кошмар, не правда ли?"

Когда рондийцам задавали эти вопросы, они лишь улыбались: "Честно говоря, мы не знаем. А почему они не могут быть счастливы так же, как и мы?" Люди других национальностей, к которым я в первую очередь отношу европейцев и американцев, все так называемые "цивилизованные" народы просто не понимают, что такое счастье. Они не могли поверить, что рондиец — будь то владелец кафе в столице, виноградарь на склонах Рондерхофа, рыбак на берегах Рондаквивира или принц, живущий во дворце, — был доволен своей судьбой и любил жизнь. Да, они любили жизнь. "Это неестественно жить так, как рондийцы, — говорили туристы. — Если бы они только знали, с чем приходится иметь дело остальному миру каждый божий день…" Какое-то странное недовольство, если подумать. А рондийцы ничего не знали и не желали знать. Они были счастливы. Если остальному миру нравится тесниться в небоскребах и лачугах, это его личное дело. Tandos pisos — говорили рондийцы, что в переводе означает "Ну и что?".

Но вернемся к правящей семье. Конечно, между ее членами тоже заключались родственные браки: кузен женился на кузине, да и не только на кузине. Однако эти браки придавали эмоциональной жизни такую деликатность, что тривиальные способы так называемого соития использовались очень редко, исключительно для того, чтобы произвести на свет наследника. Перенаселенности во дворце не наблюдалось, ибо особой нужды плодиться не было. Что же касается скуки, о которой так беспокоились туристы, то невозможно скучать, когда счастлив.

Правящий род Ронды был представлен поэтами, художниками, музыкантами, спортсменами и садоводами — каждый выбирал себе занятие по вкусу и получал от него удовольствие. Среди них не было конкуренции, а значит, и зависти. Что же касается протокола церемонии, то, насколько я знаю, его просто не существовало. Каждый вечер эрцгерцог появлялся на балконе, и этим все кончалось. Естественно, он распоряжался не только эликсиром собственной рецептуры, но и самими источниками. Пещера, откуда била вода, была собственностью монарха, следил за нею сам эрцгерцог и группа его экспертов, которые росли в горах и перенимали свое ремесло у отцов. Конечно же, Грандос мечтал захватить пещеры.

Никто не смог бы назвать членов правящей семьи недалекими и ограниченными. Дворцовую библиотеку — каким преступлением было сжечь все, в большинстве уникальные, книги! — пополнял каждый новый эрцгерцог. А уровень образования будущих монархов мог бы перепугать даже французского профессора.

Эрцгерцогиня Паула была чрезвычайно одарена. Она говорила на пяти языках, играла на фортепьяно, замечательно пела. Знаменитый английский коллекционер, что купил одну бронзовую головку, пережившую Ночь Длинных Ножей, сказал: "Она сделана рукой гения". Считали, что это была работа эрцгерцогини. Разумеется, как и все рондийцы, она плавала, занималась горнолыжным спортом и верховой ездой, но с самого рождения было в ней что-то такое, что разжигало воображение людей, делало ее всеми любимой. Говорили, что мать ее скончалась при родах и отец ненамного пережил ее. Что эрцгерцог, ее брат, не был женат, и девочка, рождение которой совпало с восхождением на трон, стала его любимицей. В то время во дворце не было маленьких детей. Предшествующее поколение выросло и переженилось, и Паула — дитя покойного эрцгерцога и одной из его племянниц — была первым ребенком во дворце за последние пятнадцать лет.

Постепенно народ ощутил ее присутствие. Нянька, несшая младенца, выглянула из высокого дворцового окна. Мальчик, собиравший цветы, заметил детскую коляску в дворцовом саду. Один случай сменял другой. Видели ребенка с золотистыми волосами, катающегося на лыжах со склонов Рондерхофа, ныряющего в Рондаквивир и — что более отрадно — державшего за руку эрцгерцога накануне его вечернего выхода на дворцовый балкон. Стало известно, что девочка и вправду последний ребенок династии, сестра нынешнего эрцгерцога.

Годы шли, она росла, а легенды множились. Всегда благожелательные, всегда забавные, они передавались из уст в уста: как эрцгерцогиня Паула прыгнула в рондерхофские водопады с самой высокой и опасной точки — так называемый "прыжок Ронды", на который решаются только лучшие атлеты; как эрцгерцогиня завернула стадо овец, которое паслось на склонах у столицы, и загнала его в виноградники; как Паула перегородила верховья Рондаквивира сетью, и рыба выпрыгивала на прибрежные луга, где ее и нашли утром удивленные фермеры; как эрцгерцогиня украсила венками из цветов ровлвулы священные статуи в картинной галерее дворца; как она проникла в спальню эрцгерцога, спрятала его белый мундир и ни в какую не хотела вернуть его, пока он не дал ей глоток эликсира.

Все эти легенды могли быть сплошной выдумкой, но они нравились рондийцам. В каждом доме висела медаль с женским профилем. "Это наша эрцгерцогиня", — гордо пояснял рондиец иностранцу. Он никогда не сказал бы просто "эрцгерцогиня", всегда добавлял "наша".

Она стала патроном, то есть крестной, почти всех новорожденных в Ронде. Каждый из ее подопечных получал в свой день рождения воду источников и праздничные пожелания, а к свадьбе — кристаллы, наполненные стимулирующей росой. Туристы из Штатов и Англии находили этот обычай отталкивающим, южноевропейцы — занимательным.

Поскольку эрцгерцог и его сестра симпатизировали друг другу, рондийцы считали вполне естественным, что когда-нибудь придет день и их свадьбы. Туристы были от этого в шоке, а церкви Америки и Европы пытались запретить поездки в Ронду, но безуспешно. И к тому же, если бы революция не произошла, то эрцгерцогиня наверняка вышла бы замуж за своего кузена Антона, поэта и чемпиона Ронды по горным лыжам. Один слуга, умудрившийся пережить Ночь Длинных Ножей, сказал, что они уже давно любили друг друга.

Маркуа знал все это. У журналиста есть осведомители везде, даже во дворце. Он хорошо понимал, что бракосочетание эрцгерцогини и Антона (или же эрцгерцогини и эрцгерцога) позволит семье править по меньшей мере еще одно поколение. Но рондийцам нравился этот роман. Поэтому Маркуа должен был действовать осторожно и распространить слухи среди молодежи до свадьбы.

В первые недели своей кампании он организовал в газете колонку светской хроники, посвященную эрцгерцогине. Колонка была достаточно безобидна и не содержала прямой критики в адрес эрцгерцога, лишь туманные намеки на то, что с любимицей рондийцев что-то происходит. Она выглядела задумчивой и бледной. Говорили, что из окон дворца она тоскливо всматривалась в беспечную толпу гуляющих Не могло ли произойти отчуждение между эрцгерцогом и его сестрой, не искала ли она избавления от надвигающегося брака, которого требовали обычаи двора?

"Цветок Ронды, — писал Маркуа, — часть нашего народа. Если бы она поступала так, как ей хочется, то могла бы выйти замуж за простого рондийца, однако устаревшая традиция запрещает ей сделать это. Прекраснейшая девушка страны никогда не сможет быть свободной".

В тот самый вечер, когда в "Рондийских новостях" появилось это утверждение, эрцгерцогиня и ее кузен Антон находились в особняке на Рондерхофе. Они оказались наедине и воочию убедились, сколь сильна их любовь. Но за пределами дворца этого не знали. Поэтому в глаза бросилось отсутствие эрцгерцогини в столице, ведь она обычно приветствовала народ из окна. Не впала ли она в немилость? А может быть, она в заточении?

Маркуа распустил слух, будто эрцгерцогиня действительно содержится под стражей высоко в горах и будет оставаться там до тех лор, пока не покорится воле эрцгерцога и не согласится стать его супругой. Непреклонная любимица рондийцев должна получить урок и уступить. В течение последующих дней горячо обсуждались все "за" и "против" этого дела и зачинщиками споров выступали сторонники Маркуа и Грандоса.

"Так было всегда и так будет, — говорили старые, наиболее консервативные рондийцы, как правило, горцы и жители деревень. — Ничего хорошего из смешанных браков не выходит. Посмотрите хоть на европейцев или американцев. Пусть эрцгерцогиня перебесится и родит хорошенького бессмертного".

"Но для чего лишать ее счастья? — спорила интеллигенция в столице. — Почему она не может выбрать сама? Неужели большинство из нас менее образованны и развиты, нежели ее родственники? Если эрцгерцогиня хочет выйти за кого-то из нас, то почему ей этого не сделать?"

"Кто говорит, что она хочет кого-то из вас?" — спрашивали горцы.

"Все", — отвечали горячие головы.

Вечерний ритцо, разжигающий кровь, превращал вероятное в очевидное. В теплой ночи, опускавшейся на столицу, молодые люди глазели друг на друга, пытаясь догадаться, кто же тот счастливчик, что заставил влюбиться в себя Цветок Ронды. Слухи называли то одного, то другого. На заснеженных скалах Рондерхофа нашли носовой платок, в котором была записка со словами "Спаси меня!". В цветке, переброшенном через стену дворца, обнаружили запрятанную серьгу. К ногам молодых охотников, возвращавшихся в город на рассвете, упала медаль с профилем эрцгерцогини и словами "Я тебя люблю", и никто не знал, кому она предназначалась и откуда свалилась.

Как можем мы спасти ее? Кто из нас ее возлюбленный? Довольно легко представить, как разгорелись страсти и как были посеяны семена будущей революции. Выход эрцгерцога на балкон был опять встречен молчанием. Даже старики держались в стороне, а некоторые и вовсе ушли.

Тогда Маркуа сменил тактику. На неделю эрцгерцогиню оставили в покое, и предметом дискуссий стали воды источников. "Ученые из Северной Европы, — гласила передовица, — которые недавно исследовали воду рондийских источников, утверждают, что она содержит ценные минералы, до сего момента неведомые нашему народу. Мы не можем с уверенностью сказать, известны ли эти свойства воды эрцгерцогу. Но все свидетельства говорят в пользу этого. Данные минералы, заявляют ученые, продлевают не только жизнь, но и любовь, и к тому же обеспечивают иммунитет против болезней. Ученые выразили удивление по поводу того, что столь ценные воды остаются собственностью одного человека". Далее статья подробно рассматривала химические свойства минералов и завершалась перечнем благ, которые они могут принести всему миру.

И вновь за вечерним бокалом ритцо мнения молодежи и стариков разделились.

"Во всем этом деле с водой есть одна штука, — говорили осторожные, повидавшие жизнь фермеры и виноградари. — Можно быть спокойным, пока источники принадлежат эрцгерцогу. Кто знает, что случится, попади они в другие руки? С этими минералами шутки плохи, будь они твердыми или жидкими. А вдруг в источниках есть и что-то такое, что всех нас в куски разнести может!"

"Вот именно! — говорили горячие головы в столице. — И вся эта сила зависит от прихоти одного человека. Вся эта мощь может быть использована на благо и во вред. Эрцгерцог остается вечно юным, разве не так? А мы проживаем обычную жизнь, стареем и умираем. Для нас бессмертия нет".

"Эрцгерцог умирает во плоти, как и все мы, — отвечали старики. — Когда болезнь поражает его, он уходит из жизни".

"Но только после того, как урвет от жизни все, что может, в том числе и свою сестру, если она его сестра, а не правнучка, — возражала молодежь. — Почему мы не можем жить по сто лет и не стареть?"

"Потому что вам это ни к чему, — спокойно отвечали старцы. — Вы не будете знать, как употребить дар вечной юности".

"Почему?! — кричала молодежь. — Почему не будем знать? А он знает?"

Молодые тщательно пережевывали эту тему. В конце концов, что особенного в этом эрцгерцоге? Каждый вечер он всего лишь выходит на балкон, вот и все. Чем он занимается во дворце — никто не знает. Он мог быть тираном, заставляющим молодых родственников повиноваться своим приказам. Он мог быть чудовищем, убивающим старших родственников, дабы никто не мог поведать о его возрасте. Кто когда-либо видел во дворце кладбище? Какие тайные дела творились здесь? Какие заговоры плелись? Какие яды смешивались?

Слухи могут превратить храбрецов в трусов и посеять панику среди самых невозмутимых. Маркуа наблюдал плоды своей пропаганды, а сам держался в стороне, отвечая при случае, что он просто обязан обнародовать общественное мнение. Что касается его самого, то никаких взглядов на эту проблему у него нет.

В следующем номере передовица гласила: "Тревожные чувства возникают при мысли, что свойства минералов рондийских вод могли бы — мы намеренно используем выражение "могли бы", поскольку не говорим, что данное событие уже произошло, — быть проданы какой-то другой державе за спиной народа и в конечном счете использованы против него. Что помешает эрцгерцогу при желании покинуть Ронду вместе с секретной формулой или же передать источники какой-то другой державе, во власти которой мы сразу же окажемся? Народ Ронды не имеет права определять собственную судьбу! Мы все живем на краю пропасти, которая может в любой момент разверзнуться и поглотить всех нас. Пришло время передать источники народу. Завтра будет уже поздно".

Как раз в этот момент в кампанию включился Грандос. Он направил в "Рондийские новости" письмо, бившее тревогу, ибо одного из его лучших мастеров с завода в низовьях Рондаквивира, где предварительно обрабатывали рыбьи хребты, нашли в реке мертвым. Его тело с привязанным камнем обнаружили в устье Рондаквивира. Семейному человеку, довольному своей жизнью, незачем кончать самоубийством. Не была ли это грязная игра, и если да, то кто мог ее инспирировать? Днем раньше видели, как он разговаривал со слугой из дворца, после чего слуга исчез. Может быть, власть имущие (слово "эрцгерцог" не упоминалось) пожелали заполучить секреты новой, прогрессивной рыбной промышленности, принесшей столько благ живущим у реки, и контролировать эту промышленность? Как должен поступить Грандос? Не говоря ни слова передать свою промышленность монарху или же отказаться, позволяя тем самым убивать своих рабочих? Одно дело, когда власть контролирует источники, что, возможно, несправедливо и даже опасно. Но это — не дело Грандоса. Его заботит собственный бизнес — рыбная торговля, которую он организовал сам, без помощи каких-либо традиций. И он хотел бы посоветоваться с рондийским народом, как ему следует поступить.

Трудно было выбрать более взрывоопасный момент. Воды источников… Да, это серьезная тема, о ней можно долго говорить. Но вот найден утопленник, которого, возможно, убили. Это уже совсем другой поворот событий.

В "Рондийские новости" посыпались письма со всех концов страны. Если под угрозой рыбная промышленность, то что же будет с виноградниками? А с торговлей вином? С кафе? Неужели отныне люди перестанут чувствовать себя в безопасности?

Грандос отвечал на письма, благодарил всех корреспондентов за поддержку и добавлял, что выставил охрану вокруг своего завода на Рондаквивире.

Охрана вокруг рыбного завода… В Ронде, кроме дворца, никогда ничего не охраняли! Старики сильно встревожились, но молодые ликовали. "Пусть они видят, — говорила молодежь. — Они не посмеют лишить нас прав. Да здравствует Грандос и право человека работать на себя!"

"Они", конечно же, означало "эрцгерцог". Люди, растревоженные прочитанным в "Рондийских новостях", были сбиты с толку и уже не могли понять, что эрцгерцог никогда никому не угрожал, никого не топил и не проявлял никакого интереса к переработке рыбных костей, разве только в тех случаях, когда отпускал шуточки в адрес женщин, нуждающихся в бюстгальтерах.

Подоспело время делегировать депутацию во дворец, и после маневров, подготовленных Маркуа и Грандосом (сами они воздержались от участия в депутации), группа молодых людей собралась у ворот дворца и вручила протест, подписанный детьми лучших граждан Ронды, с требованием прояснить политику двора. "Дает ли эрцгерцог торжественное обещание, что права и свободы рондийцев не будут нарушены и что не будет предпринято никаких попыток установить контроль над новыми отраслями промышленности, делающими прогрессивную Ронду самой передовой страной Европы?" — вопрошала петиция.

На следующий день люди нашли записку, прикрепленную к воротам дворца. "Если и будет сделана попытка установить контроль над промышленностью или нарушить вековые традиции, права и свободы рондийцев, то она не будет исходить от эрцгерцога".

Ответ был столь лаконичен, столь двусмыслен, что звучал почти как насмешка. И кроме того, что он подразумевал? Кто еще, кроме эрцгерцога, мог стремиться к узурпации промышленности и прав народа? Всего лишь одно предложение в ответ на петицию в дюжину страниц! Рондийская молодежь, намекнули "Рондийские новости", получила звонкую пощечину.

"Привилегированные цепляются за обветшалые символы, как за средство самозащиты, — поясняла статья на первой странице газеты. — Теперь ясны мистика мундира, вечерних выходов к народу, ритуал родственных браков. Молодежь Ронды больше не обманешь. Свобода действия в ее руках. Тот, кто желает сохранить юность и передать ее секрет будущим поколениям, знает, что ответ — в пещерах Рондерхофа, а ключи от них — в лабораториях дворца".

Это была уже прямая атака на эрцгерцога. Но на следующий день газета ее не возобновила, и всеобщее внимание привлек материал, посвященный цветку ровлвулы. Оказывается, он находится в опасности — может потерять свой цвет и аромат из-за воздействия радиоактивных частиц, попадающих в долину вместе со снегами Рондерхофа. Дело в том, что снежные лавины всегда проходили по западному склону горы и никогда — по восточному. На восточной стороне его счищали, ибо здесь члены правящей семьи прыгали с трамплина и купались в водопадах.

"Естественный путь лавин пролегает по восточному склону, — писал ботаник, — но, поскольку он может помешать забавам привилегированных, охрана в горах (это обнаружили недавно) получила приказ направлять угрожающие лыжным трассам лавины по западному склону. Видимо, правителю Ронды безразлично, что лавины губительны для цветоводства на западном склоне, что радиоактивный снег вреден здоровью самих цветоводов".

Вслед за этой статьей газета быстро опубликовала отклик читателя, одного из ведущих сборщиков цветов. Он признавался, что всегда связывал редкостную ткань бутонов ровлвулы с влиянием снега. "Именно поэтому, — писал он, — мои предки придавали большое значение снежным лавинам. Неужели все они ошибались?"

"Боимся, что наш корреспондент был неправильно информирован, а его предки оказались в плену ложных представлений, — отвечала газета. — Недавние исследования подтвердили, что снег пагубен для бутонов ровлвулы. Кроме того, у нескольких рабочих с фабрики Грандоса, занятых измельчением цветов, ладони рук поражены какой-то разъедающей субстанцией, которая, как полагают, содержит частицы радиоактивной пыли".

Газета поместила впечатляющую фотографию руки, покрытой экземой. Она появилась у рабочего, измельчавшего цветы со склонов Рондерхофа. Писали, что он теперь серьезно болен и не может работать.

Грандос тотчас объявил, что выдает каждому рабочему перчатки, чтобы они смогли защититься от заражения, случись цветкам ровлвулы и в самом деле быть радиоактивными. "Народ Ронды может гордиться, — писала газета, — что по крайней мере одному человеку в этой стране не безразлично здоровье простых соотечественников. Мы, используя возможность, благодарим Грандоса".

Что все это время делала эрцгерцогиня? Неужели про нее забыли? Один из слуг особняка, переживший Ночь Длинных Ножей и сбежавший в Восточную Европу, рассказывал приютившим его людям, что ему выпала честь обслуживать эрцгерцогиню и ее кузена Антона во время их недолгого уединения. "Ни одна пара не была так счастлива, — говорил он, — никогда двое не были так влюблены. Они катались на лыжах с крутых склонов, купались в горных озерах, а по вечерам я и мой помощник, которого потом убили, подавали им молодую рыбу, запеченную в листьях ровлвулы, и забродивший сок винограда. Эрцгерцог предоставил в их распоряжение свои апартаменты, окна и балконы которых выходили на запад и восток. Они могли наслаждаться восходом и заходом солнца, но, как призналась мне эрцгерцогиня, не замечали ни того ни другого.

После революции эта история попала в американские газеты. Ее считали насквозь лживой, но многие старики верили ей.

В начале марта эрцгерцогиня и Антон вернулись во дворец и занялись приготовлениями к свадьбе. И здесь она совершила ошибку. Им следовало бы остаться в горах. Но счастливая эрцгерцогиня пожелала поделиться своей радостью с рондийцами. Она не верила, что за такой короткий промежуток времени отношение народа могло измениться. Потом говорили, что эрцгерцог предупреждал ее, но она не захотела и слушать: "Я всегда любила народ и народ любил меня". Она так и сказала.

Под влиянием переполнявших чувств, ибо любила и была счастлива, она взяла за руку Антона, подошла вместе с ним к окну и, улыбаясь, стала махать рукой. Перед дворцом, как всегда, собралось много народу, и неожиданно все увидели эрцгерцогиню Паулу, которая, как им говорили, была в немилости или даже в заточении. Рядом с ней стоял Антон. Паула быстро отошла от окна, возможно, ее позвал сам эрцгерцог. Все разом заговорили, стали задавать друг другу вопросы.

"Получается, она не пленница? — недоумевали некоторые. — Она здесь, улыбается, возле нее Антон, тот самый, поэт и чемпион по лыжам. Что все это значит? Выходит, они любят друг друга?"

Этот эпизод мог обернуться катастрофой для замыслов Маркуа, который в тот самый вечер случайно оказался на площади вместе со своими друзьями. Он потягивал чай рийви за столиком (он никогда не пил ритцо и вообще воздерживался от алкоголя, а рийви, будучи концентратом трав, полезен для печени), и ему хватило ума улыбнуться и воздержаться от пространных комментариев. "Все это — часть задуманного, — только и заметил он. — Завтра они сделают заявление. Вот увидите".

Утром на воротах дворца появилось коротенькое объявление, что приготовления завершены и вскоре состоится бракосочетание между эрцгерцогиней Паулой, любимой сестрой эрцгерцога, и ее кузеном Антоном. Маркуа же организовал дневной выпуск "Рондийских новостей". "Предсказанное нашей газетой свершилось! — кричали ее тексты. — Цветок Ронды сдался и вопреки собственному желанию согласился на брак по расчету с кровным родственником. Недели одиночного заточения сломили дух отважной красавицы. Ее желание выйти замуж за простого рондийца было грубо попрано. Кто может сказать, какие методы использовали во дворце, чтобы заставить эрцгерцогиню подчиниться? Возможно, цепляющиеся за власть фанатики применяли подобные методы веками… Антон, будущий муж и с детства любимчик эрцгерцога, без сомнения, пришел к тайному соглашению с монархом, по которому обязался разделить с ним свою невесту в обмен на право престолонаследия. Народ Ронды потерял свою эрцгерцогиню. У народа украли его любимицу".

В ту ночь в столице вспыхнули первые мятежи. Поджигали дома. Били витрины кафе, избивали стариков, умолявших о спокойствии и порядке. Нападений на дворец не было. Дворцовая гвардия оставалась на своих местах, но оркестр не играл национального гимна, и впервые эрцгерцог не вышел на балкон.

Утром угрюмая толпа, собравшаяся перед дворцовыми воротами, прочитала записку, которую прикрепил гвардеец. Записка была написана рукой эрцгерцогини: "Я хочу, чтобы народ Ронды знал — я люблю своего кузена Антона, мы провели вместе радостный для нас предсвадебный медовый месяц, и в наш союз я вступаю по доброй воле".

Толпа уставилась на записку. Люди не знали, чему верить. Но агитаторы, появлявшиеся по приказам Маркуа и Грандоса то здесь то там, вскоре вновь распустили слухи. "Они заставили ее написать записку. Стояли подле нее и угрожали. Предсвадебный медовый месяц, как же. Невольная пленница этого лыжника Антона. Давно пора сжечь особняк в горах".

Дневной выпуск "Рондийских новостей" не вышел. Вечерний как бы и не заметил записки эрцгерцогини. Только маленький абзац, набранный мелким шрифтом, сооб-щал читателям: "Эрцгерцогиня Паула выразила свое согласие стать супругой Антона, близкого друга эрцгерцога. Свадьба состоится немедленно, если уже не состоялась. Народ Ронды сделает выводы сам".

Центральная страница была полностью отведена описанию новых вспышек экземы у рабочих, занятых измельчением лепестков. Как сообщала газета, экзема появилась и у рабочих рыбоперерабатывающих предприятий. Дирекция выразила серьезную озабоченность и распорядилась немедленно закрыть заводы до окончания расследования. Газеты поместили снимок: Грандос гладит по головке сына одного из своих рабочих и протягивает ребенку пару крошечных перчаток.

Туристы начали покидать страну на следующий же день, и отели на островках в низовьях Рондаквивира быстро опустели.

"Мы не хотим подхватить эту экзему, — жаловались многие. — Говорят, она заразна. Одному рыбаку власти сказали, что пойманная в реке рыба отравлена. Что-то связанное со снежными лавинами".

"Бедная эрцгерцогиня, — говорили романтически настроенные туристы. — Подумать только, заставляют выйти замуж за нелюбимого. А правда, что она ужасно влюблена в хозяина кафе? В Штатах ей разрешили бы выйти за него".

В аэропорту и на границе друзья Маркуа и Грандоса смешивались с толпами отъезжающих. "Хорошо, что вы нас покидаете, — намекали они. — Что-нибудь может произойти, уж мы-то понимаем. Эрцгерцог плохо настроен. Еще неизвестно, что он может сделать, если люди покажут, что этот брак по принуждению им не по душе".

"Но что же он может сделать? — возражали самые благодушные. У него нет даже армии, разве что гвардейцы для церемоний". Агитаторы озабоченно замечали: "Вы забываете, что в его руках источники. Если бы он захотел пустить воду, то затопил бы всю страну. Завтра же вся Ронда оказалась бы под водой".

Желающих покинуть страну было так много, что некоторым европейским авиакомпаниям пришлось изменить привычное расписание и направить в Ронду дополнительные самолеты. Соединенные Штаты послали к устью Рондаквивира пассажирский лайнер, взявший на борт тех многочисленных сограждан, которым уже никакие взятки не помогли заполучить билеты на самолет. Сами рондийцы оставались на местах, но чувствовали себя неспокойно, и вскоре слухи о возможном наводнении проникли во все уголки маленького эрцгерцогства. "Неужели он сделает это? — спрашивали они друг у друга. — Неужто эрцгерцог выпустит воды?"

Жители долин пристально смотрели на молчаливый Рондерхоф, нависший над их головами и казавшийся таким далеким. Горцы выходили из домов и прислушивались к шуму воды, каскадами ниспадавшей из больших пещер. "Если это случится… куда нам податься? Кто сегодня в безопасности?"

Ронда, этот рай дураков, впервые познала страх.

4

Следует понять, что революция случилась отнюдь не благодаря усилиям какой-либо партии. Конечно, ее тайно организовали Маркуа и Грандос. Сам же народ Ронды был удобно раздроблен на группы разными условиями жизни и интересами.

Юные романтики — а они, как правило, все жили в столице — уверовали в то, что эрцгерцогиню Паулу, Цветок Ронды, насильственно отдают замуж и что в действительности она влюблена в одного из них. Заметьте, никто не знал имени этого возлюбленного, однако говорили, что он — сын одного из выдающихся граждан. И ни один юноша в городе не соглашался даже мысленно уступать пальму первенства кому-то другому. Стало модным напускать на себя меланхоличный и таинственный вид, вставлять в петлицу цветок ровлвулы и по вечерам часами торчать на площади, потягивая ритцо и задумчиво тараща глаза на дворцовые окна.

Более практичных — а они в основном работали в промышленности — волновали утопленник с рыбного завода и экзема на ладонях товарищей по работе. Экзема действительно распространилась среди тех, кто обрабатывал рыбьи кости и измельчал цветы, причина ее была довольно простой. Рыбьи кости остры и содержат вещество, раздражающее чувствительную кожу, а раздавленная сердце-вина ровлвулы выделяет ядовитый сок. Получилось так, что Грандос выбрал для промышленного использования непригодное природное сырье. Если бы рондийцы поняли это, то, пожав плечами, только сказали бы Tandos pisos и перестали бы работать у Грандоса. Грандос подозревал, если не знал наверняка, истинную причину экземы. Но промышленники склонны игнорировать проблемы, мешающие им делать деньги.

Прогрессивные рондийцы роптали, ибо прочитали в "Рондийских новостях", что эгоизм эрцгерцога, пожелавшего лично контролировать новые отрасли промышленности, не даст им двигаться вперед, а свободолюбивые соотечественники усвоили из той же газеты, что их свободы под угрозой. Что же касается простаков, то достаточно было подкинуть им мыслишку о надвигающемся потопе, неурожае, падеже скота и угрозе для их жизни, чтобы они примкнули к любой партии, обещавшей безопасность и стабильность.

Страх перед потопом, страх перед рассерженным эрцгерцогом сделал старшее поколение революционерами. Возможность обладать секретом вечной юности воспламенила и сделала революционерами молодежь. Эрцгерцогиня была символом — красавица в когтях у зверя. Нетрудно догадаться, куда вели все пути и кого надлежало свергнуть и уничтожить. Эрцгерцога!

Приближались весенние празднества. В глубине души каждый ждал: что-то должно случиться. Зимние снега Рондерхофа сойдут лавинами в марте, но не принесут ли они в этом году чего-то еще? Неужели эрцгерцогу, казалось, не интересующемуся происходящим, удастся застать рондийцев врасплох и вызвать катастрофу?

По Ронде покатилась волна митингов и собраний. В горах и долинах, у берегов Рондаквивира и на склонах Рондерхофа и, конечно же, в самой столице люди, собравшиеся в толпы, шушукались и перешептывались. Испуганные старики, подавляя укоры совести, прятались по домам. "Если что-то должно произойти, пусть уж происходит поскорее, — говорили они между собой. — Закроем глаза и заткнем уши…"

Приходилось ли вам наблюдать, как беспокойство природы сливается с тревогой в обществе и порождает кризис?

Последние дни перед праздником были необычайно холодными, а в последний вечер начал падать снег. Утром рондийцы увидели вокруг белый мир. Небо укрывало огромное влажное одеяло облаков, ронявших хлопья снега размером с ладонь. Казалось, что снег послан на землю специально — укрыть готовящееся зло.

"За все годы, — говорили старики, — не бывало такого на весенний праздник". Может быть, спрашивали они себя, и права молодежь, которая намекает, будто во власти эрцгерцога не только воды, но и погода? Не предвещает ли необычный снегопад нашу судьбу?

Ни цветов, ни игр, ни танцев… И тогда, спотыкаясь и падая, в горную деревушку прибежал пастух, искавший на Рондерхофе заплутавшую овцу. "Идет лавина, — возбужденно кричал он. Ослепленный снегом, я остановился в лесу и вдруг услышал ее шум. Нельзя тратить ни минуты!"

На Рондерхофе и прежде случались лавины, они повторялись каждую зиму, веками, но эта была совсем иной. Эту подгоняла волна накопившихся за год слухов.

Крестьяне бросились к безопасной столице, а за ними покатилась молва; она опережала их, вновь встречала и окружала всех рондийцев, отрешенно смотревших на серое небо, на то, как гибнет национальный праздник. Эрцгерцог пустил воду! Эрцгерцог трясет гору!" Первобытный страх крестьян передался горожанам. "Эрцгерцог сбежал. Он напустил снежную бурю и ослепил нас, чтобы незаметно удрать. Когда он и его двор будут в безопасности, Ронда исчезнет под водой".

Больше всех испугались рабочие с фабрик Грандоса. "Не трогайте снег, он заражен, отравлен, не прикасайтесь к нему!" — кричали они. Женщины и мужчины, старики и дети из деревень, из долин — кто откуда — все бежали к столице. "Помогите, спасите, снег отравлен!"

А в редакции "Рондийских новостей" Маркуа выдавал своим сотрудникам длинные ножи, какими рондийцы обрезают виноград. В детстве, на родительском винограднике, Маркуа пришлось поработать таким ножом, и он хорошо запомнил остроту его лезвия. Уже несколько недель собирал он ножи со всех виноградников страны. "Сегодня "Рондийские новости" не выйдут, — сказал он. — Выходите на улицы".

Затем в порыве самоотречения он заперся в маленькой комнате на задворках редакции, отключил телефон и не принимал никакого участия в происходящем. В тот день он ничего не ел, а только сидел и смотрел, как падает снег. Маркуа был пурист.

Грандос тоже держался в сторонке. Правда, он открыл двери своего дома беженцам с гор. Он поил их бульоном и вином, раздавал теплую одежду. Потом говорили, что он был удивительно собран и спокоен перед лицом надвигавшейся беды: безукоризненная внимательность, готовность помочь и успокоить, раздать лекарства и бинты. Переходя от одной жертвы паники к другой, он повторял: "Успокойтесь. С вами плохо обошлись, вас ужасно обманули. Но я обещаю, что скоро все устроится". Он ни словом не обмолвился о дворце эрцгерцога и всего лишь раз позвонил Маркуа, перед тем как тот отключил телефон: "Пусть народу говорят, что трубопровод, соединяющий дворец с источниками Рондерхофа, наполнен радиоактивной водой и что по сигналу эрцгерцога эту воду пустят на людей, когда те соберутся на площади. Первые же струи обожгут, ослепят и изувечат". Повесив трубку, он вновь принялся раздавать пищу и одежду беженцам.

Да, так это было. Никто не может сказать, что революция произошла по воле одного какого-то человека, хотя Маркуа и Грандос сыграли в ней немаловажную роль. Революция в Ронде — это стремительное прорастание семян, веками ждавших своего часа. Вот эти вечные семена — боязнь снега и наводнений, страх перед смертью и потому понятная неприязнь к эрцгерцогу, якобы повелевающему этими стихиями, и, конечно, зависть к вечно юным.

Можно ли обвинить рондийцев в безнравственности? Нет, конечно, нет. То, что они чувствовали, было вполне естественным. И что возразить, если эрцгерцог действительно владел источниками. Я не говорю, что он имел какое-то отношение к лавинам. Но лыжные трассы дворца и вправду находились на восточном склоне, а лавины всегда спускались по западному. Хотя это говорит лишь о предусмотрительности в выборе подходящего места. Не было подтверждений тому, будто направление лавин кто-то намеренно изменял. Разумеется, нельзя исключать и такую возможность.

Стоит лишь начать в чем-то сомневаться… Сомнение рождает часто меняющиеся настроения, недоверие и боязливость. Тот, кто теряет веру, расстается с собственной душой. Да, да, да!

Я знаю, что вы хотите сказать. После революции многие иностранцы тоже твердили, мол, у рондийцев нет моральных норм, нет вероисповедания, нет системы этических взглядов. Поэтому, как только их поразит страх или сомнение, они становятся одержимыми. Позвольте заметить, что вы, как и те туристы, несете чепуху. Рондийцы веками пребывали в совершенной гармонии именно потому, что были свободны от норм, вероучений и этики. Им нужна была только жизнь, а с ней и счастье, что приходит с жизнью. Да, один из них — Маркуа — родился хромым, а другой Грандос — жадным, но этого оказалось достаточно. Увечья, поразившие этих людей (именно увечья, ибо жадность рождается голодом, а хромота — неправильной анатомией), заразили и других. Неутолимый голод и неправильная анатомия, в сущности, одно и то же, ибо вызывает к жизни силу, сметающую все на своем пути, подобно разлившемуся Рондаквивиру.

Итак, падал снег, день подходил к концу, на город опускалась ночь, а рондийцы стекались к столице. Что же происходило во дворце? Полного единодушия на сей счет нет и не будет. Горячие головы и поныне утверждают, что эрцгерцог в лаборатории заканчивал последние приготовления адской машины, способной выпустить воды Рондерхофа в долину. Говорят также, что он налаживал мощный водомет для радиоактивной воды. И будто бы в этот момент эрцгерцог и Антон готовили изощренную пытку для эрцгерцогини, которая умоляла пощадить народ. Другие считают, что ничего подобного не происходило: эрцгерцог играл на скрипке — он был отличным музыкантом, а эрцгерцогиня и ее избранник предавались любовным утехам. Третьи же настаивают на том, что дворец охватила паника и все торопливо собирали вещи к отъезду.

Все могло быть. Когда грабили дворец, то в лаборатории действительно нашли подземный водопровод, ведущий к пещерам на Рондерхофе. К тому же налицо были все признаки планировавшегося отъезда. Другой вопрос — куда? Может быть, готовилась обычная поездка в особняк на Рондерхоф. Конечно же, никто не обнаружил следов пыток, но когда нашли эрцгерцогиню, то все увидели ее потускневшие то ли от слез, то ли от усталости глаза. Но что это могло означать?

Могу лишь поведать вам одну историю, рассказанную под присягой слугой-шпионом. (Как он попал во дворец? Не знаю. У каждой революции есть свои слуги-шпионы.) В полночь он впустил революционеров во дворец. Вот что он потом поведал.

"Сильный ночной снегопад накануне весенних празднеств наводил на мысль, что праздник отменят. И вскоре после обеда лакеи у дверей сказали, что сбор цветов и спортивные игры отменили. Не могу сказать, готовился ли отъезд в особняк, поскольку меня не допускали в апартаменты эрцгерцога.

В одиннадцать часов эрцгерцог провел совещание с членами правящей семьи. Не знаю, сколько человек при этом присутствовало. За те три месяца, что служил во дворце, я так и не узнал число членов семейства. Присутствовали Антон и эрцгерцогиня Паула. Я узнал в лицо еще четверых, но не припомню их имен. Они спустились из апартаментов в белую комнату, ту самую, с балконом, выходившим на площадь. Мы, слуги, называли ее белой. Я стоял у подножия лестницы и наблюдал. Антон шутил и смеялся, но я ничего не расслышал, к тому же они говорили на особом диалекте двора, напоминающем староиндийский. Помню, что эрцгерцог был бледен. Двери в комнату закрыли, и они оставались там около часа.

В двенадцать двери открыли, и все, за исключением эрцгерцога и эрцгерцогини, вышли. Затем меня сменили, и вскоре после часа случилось нечто необыкновенное. Всех слуг пригласили по очереди пройти в белую комнату — нас пожелал увидеть эрцгерцог. Я подумал о возможной ловушке и встревожился, но сбежать уже не мог. Кроме того, революционное руководство приказало мне в назначенный час впустить во дворец нужных людей. Я старался не выдать волнения и ждал своей очереди.

Первым в комнате я заметил эрцгерцога в белом мундире с орденом Справедливости. Я сразу же понял, что он собирается выйти на балкон, несмотря на падающий снег, отмененный праздник и враждебно настроенную толпу. Должно быть, он уже приготовил водомет, подумал я про себя, и где-то здесь, в комнате, у него спрятан вентиль. У меня не было времени осмотреться. Я только увидел, что эрцгерцогиня сидела на стуле поодаль от окна. Она что-то читала и не обращала на меня никакого внимания. Судя по ее виду, нельзя было сказать, что с ней плохо обращались, правда, она была очень бледна. Больше в комнате никого не было.

Эрцгерцог подошел ко мне и протянул руку. "Прощайте, — сказал он, — будьте счастливы".

Ага, подумал я. Это означает одно из двух. Либо он собрался бежать и покинет дворец еще до полуночи, либо это — высшее проявление жестокости правителя, собирающегося затопить город и уничтожить всех нас. Как ни посмотри, а слова его были ложью.

— Что-нибудь случилось, сэр? — спросил я и сделал подобающее лицо.

— Это будет зависеть от вас, — ответил он и хладнокровно улыбнулся. — В конце концов, наше будущее в ваших руках. Я прощаюсь, поскольку вряд ли мы с вами еще увидимся.

Я лихорадочно соображал: ничего ведь не случится, если я задам ему вопрос.

— Вы уезжаете, сэр? — спросил я, чувствуя, что внутри у меня все сжимается от страха, ведь он в любую секунду мог включить водомет.

— Нет, я не уеду, — сказал он, — но мы больше не встретимся.

Он решил нашу судьбу. Это безошибочно угадывалось в его голосе. По моей спине побежали мурашки. Я не знал, выйду ли отсюда живым.

— Эрцгерцогиня тоже желает попрощаться с вами, — продолжал он. Потом повернулся — вы даже представить себе не можете более надменного, хладнокровного человека — и произнес: — Паула, позвольте представить вам вашего слугу.

Я не знал, что делать. Эрцгерцогиня поднялась, отложила, что читала, подошла ко мне и протянула руку.

— Будьте счастливы, — сказала она не на дворцовом диалекте, а на языке столицы.

Уверен, что ее загипнотизировали, накачали наркотиками или же этот эрцдьявол как-то повлиял на нее. В глазах эрцгерцогини отражалась вся скорбь мира. Раньше, до планов насильственного брака с Антоном, она была беспечна и весела.

Тогда, в белой комнате, я не смог заставить себя посмотреть ей в глаза и лишь что-то пробормотал. Я хотел сказать: "Все хорошо, не беспокойтесь, мы спасем вас", но не посмел.

— Вот и все, — произнес эрцгерцог, и я поймал на себе его странный взгляд.

Честно говоря, мне это не понравилось. Казалось, он прочел мои мысли и понял мое беспокойство. Все-таки он был настоящий дьявол… Я повернулся и вышел из комнаты.

Он был прав, как всегда. Я больше никогда не видел его, живого. Как настоящий революционер, я отдал должное эрцгерцогу, когда его повесили вниз головой на площади.

Подошла моя очередь занять свое место у ворот вместе с другим слугой. Я никому ничего не говорил и каждый момент ожидал своего ареста. Но ничего не случилось. Без десяти двенадцать я находился на своем обычном посту — у двери, ведущей во двор. Я должен был открыть дверь, как только в нее три раза постучат. Я не знал, кто постучит и как они пройдут посты гвардейцев. Время шло, и мне уже стало казаться, что план провалился. Музыка наверху затихла, и неожиданно дворец окутала тишина. Без трех минут двенадцать в дверь три раза постучали. В тот же самый момент лакей, стоявший наверху лестницы, распахнул дверь белой комнаты и сказал мне: "Эрцгерцог выходит на балкон". "Струи воды из водомета сейчас ударят по народу", — подумал я и отпер дверь. Мимо меня быстро проскочили люди с длинными ножами. Дальше я уже ни в чем участия не принимал. Я сделал только то, что мне приказали".

На этом показания кончаются. Сегодня они хранятся в музее революции под стеклом. Там же, на стене, висит несколько длинных ножей. Зал с этими экспонатами занимает бывшую белую комнату, правда, теперь ее не узнать.

Спрашиваете, как революционеры проникли через посты гвардии? Эрцгерцог не давал гвардии никаких приказов кого-либо останавливать. Так было все семь веков. Просто гвардейцы позволили перебить себя без сопротивления. Страшная была бойня. Перебили все живое во дворце — слуг, членов семьи, животных. Всех, за иключением эрцгерцогини.

Революционеры проникли через боковую дверь. Должно быть, их было семь сотен. Во всяком случае, так постоянно говорят, потому что Маркуа непременно хотелось, чтобы их число символизировало семь веков застоя. Убивать обитателей дворца, не оказывающих никакого сопротивления, было проще, чем обрезать виноград. В каком-то смысле погибшие сами приносили себя в жертву. И надо добавить, хотя это и неприятно, что первый удар ножом, первое впечатление от обнажившейся плоти и кровь опьяняли не меньше ритцо. Молодые люди потом признавались, что не могли остановиться, и поражали, резали, кромсали. Все живое, попадавшееся на пути — лакеи и гвардейцы, принцы и канарейки, собачки и ящерицы, — все должно было погибнуть.

А эрцгерцог? Да, он вышел на балкон. Без водомета. Он стоял в белом мундире с орденом Справедливости и ждал, когда рвавшиеся на штурм взберутся по спинам и головам своих товарищей на балкон, он ждал, когда они объединятся с Отрядом Длинных Ножей, проникшим во дворец. Старики, попрятавшиеся в своих домах, потом рассказывали, что крики злобы, ненависти и зависти, рвавшиеся из глоток революционеров, бросившихся на эрцгерцога, были слышны высоко в горах и далеко у берегов Рондаквивира. И все это время шел снег. Да, шел снег.

Когда во дворце все было кончено и по лестницам стекала кровь, молодые революционеры послали донесение Маркуа, все еще сидевшему в своей редакции. Донесение было лаконичным — "Справедливость восторжествовала!".

На улице шел снег, и Маркуа направился во дворец. Встретившие его по пути соратники, чуть поотстав, шли в ногу с ним. Маркуа постучал в комнату эрцгерцогини, и она позволила ему войти. Эрцгерцогиня стояла у открытого окна. Маркуа подошел к ней и сказал: "Вам нечего больше бояться, мадам. Мы освободили вас. Вы свободны".

Уж не знаю, чего ожидали от нее Маркуа и революционеры — слез благодарности или горя, страха или доброжелательности. Никто не представлял себе, что чувствовала эрцгерцогиня. Только вот что вышло. Она надела белый мундир с орденом Справедливости, пояс с мечом и сказала Маркуа и революционерам: "Будьте счастливы. Я — ваша эрцгерцогиня. Я унаследовала воду источников и секрет вечной юности. Делайте со мной что хотите".

Они вывели ее на балкон и показали народу, а ей — тело эрцгерцога. Это было жестоко, могут сказать некоторые. Как на это посмотреть. Все зависит от того, что же считать погибшим в ночь весеннего праздника, в ночь Длинных Ножей. Невинность или зло?

Вот так-то. Кое-кто говорит, что Ронда испорчена до неузнаваемости и что, если бы не ее природный ландшафт и, конечно же, климат, она была бы рядовым туристическим раем, где люди только о деньгах и думают. Многие с этим не согласны и считают, что Ронда прогрессивна, в ней процветает промышленность и в городах, растущих как грибы на берегах Рондаквивира, полно энергичной молодежи, желающей заявить о себе миру. Они даже выдвинули лозунг "Ронда говорит — мир повторяет". И во всем этом есть доля истины. Сегодня молодых рондийцев можно встретить в любой столице Европы и в Соединенных Штатах. Они наверстывают упущенное за время "апатии" и твердо намерены вывести страну на передовые рубежи.

С точки зрения психологии они представляют собой интересный случай. Видите ли, несмотря на сильный национальный дух, на прогресс, лозунги и упование на особую миссию Ронды, им так и не удалось заполучить секрет вечной юности. А ведь именно в этом состояла цель революции. Правда, они экспортируют воду, Грандос об этом позаботился. Но это не та вода, что готовили раньше по секретному рецепту. Тайну рецепта все еще хранит эрцгерцогиня.

Я уже рассказывал вам, что они пошли на все — действовали на нее лестью, потом изнасиловали, пытали, бросили в тюрьму, морили голодом и болезнями. Но тщетно. Они не сломили ее до сих пор. Все, что она испытала, должно было как-то сказаться на ней. Однако лицо эрцгерцогини по-прежнему прекрасно, как цветок ровлвулы. И все же, если вам случится увидеть ее вблизи, когда она танцует во дворце, извините, в музее или на площади, загляните в ее глаза. И вы увидите в них боль всего мира и сострадание к нему.

Никто не знает, что произойдет, когда она умрет. Недолго уж осталось ждать. И никому она не может передать рецепт вечной юности — весь ее род уничтожен. Иногда кажется, что им и не стоило владеть. Ей-то он ничего, кроме страданий, не принес. Ирония ситуации заключается в том, что те двое, кто так хотел завладеть тайной рецепта, уже мертвы. Грандос скончался от болезни желудка во время поездки в Штаты (все эти годы его дела шли в гору), а Маркуа долгое время страдал какой-то изнуряющей болезнью. Он буквально высох и превратился в ходячую тень. Старики поговаривали, будто бы его сглодала зависть к эрцгерцогине и то, что его план опрокинуть власть одной лишь насмешкой не удался. Может быть, все это — только болтовня стариков.

Тайна умрет вместе с эрцгерцогиней. В Ронде, да и во всем мире больше не будет ни одного бессмертного. Так что стоит посетить Ронду — билеты продаются в любом туристическом агентстве, а то, как говорит молодежь, еще неизвестно, чем все это кончится. Вдруг эрцгерцогиня откроет тайну завтра или на следующей неделе, и тогда будет на что посмотреть. Но, скорее всего, она просто умрет, и вместе с ней из мира уйдет то, что никогда-никогда не повторится. Может быть, вы уже опоздали.

ЭКСПЕРТИЗА

Аркон Дэрол

ИСТОРИЯ ТАЙНЫХ ОБЩЕСТВ

© Arkon Daraul, 1961.

© Юрий Зыбцев, перевод с английского, 1991.

От переводчика

Предлагаемые вашему вниманию две главы из книги Аркона Дэрола "История тайных обществ" посвящены секте асасинов-исмаилитов. Слово "асасин", мало что говорящее широкому советскому читателю, после крестовых походов вошло в некоторые западноевропейские языки (в частности, французский, английский и итальянский) в значении "убийца" — настолько сильное впечатление произвела на крестоносцев эта секта. Однако исторический очерк Аркона Дэрола интересен не только и не столько своей остросюжетностью, сколько актуальностью: прочитав его, начинаешь лучше понимать некоторые истоки терроризма, волна которого в последние годы захлестнула мир, иначе оценивать многое в нынешних событиях на Ближнем и Среднем Востоке.

1. "ГОРНЫЙ СТАРЕЦ"

В 1092 году на крепостном валу замка "Орлиное гнездо", расположенного высоко в горах Персидской империи, посланник султана беседовал с таинственным, закутанным персонажем, который считал себя воплощением Бога на земле. Хасан ибн Сабах, властитель гор и глава асасинов, произнес: "Видишь правоверного, который несет службу на вершине той башни? Смотри!" Он подал знак. В тот же миг фигура в белом приветственно вскинула руки и бросилась вниз — туда, где в многосотметровой пропасти кипел окружающий крепость поток.

— Семьдесят тысяч человек по всей Азии — мужчины и женщины — готовы выполнить любой мой приказ. Есть ли столько преданных людей у твоего повелителя Мелик-шаха? И он требует от меня покорности! Ты видел мой ответ. Ступай!

Похоже на сцену из посредственного фильма ужасов? И тем не менее это исторический факт. Летописец того времени позволил себе лишь одну-единственную шутку, написав, что "правоверных" у Хасана было "только около сорока тысяч". Повесть о том, как этот человек — Хасан — достиг такой жуткой власти и почему его фанатики вселяли ужас в сердца людей от Каспия до Нила — самый поразительный раздел в истории тайных обществ. В наше время секта хашишийунов ("потребляющих гашиш") все еще существует в виде тайного общества исмаилитов, неоспоримый и обожествляемый глава которого — Ага-хан[4].

Как и многие другие тайные общества, секта асасинов возникла не на пустом месте, поэтому надо сделать маленький экскурс в историю и рассказать о предшествующих организациях, об их целях и методах.

В VII веке исламский мир раскололся на два лагеря: на ортодоксальных мусульман (суннитов), считающих Магомета провозвестником божественной воли, и шиитов, которые убеждены в том, что преемник Магомета и четвертый имам (вождь) Али[5] является более важной фигурой. В нашем рассказе речь пойдет именно о шиитах.

После происшедшего в период раннего ислама раскола шииты в борьбе за выживание начали придавать особое значение секретности, организованности и обрядам посвящения. Они были в меньшинстве, но считали, что смогут победить большинство (а со временем и подчинить себе весь мир) благодаря силе и сплоченности своей организации. Для достижения этой цели они начали учреждать различные общества, члены которых обожествляли Али в своих ритуалах и учились бороться за самое главное — власть над миром.

Одно из самых эффективных тайных обществ шиитов группировалось вокруг "Жилища Просвещения" в Каире, являвшегося местом подготовки фанатиков, которым самыми хитроумными способами внушали, что им предстоит выполнить особую, божественную миссию. Для воспитания таких фанатиков требовалось преобразовать первоначально демократические идеи ислама, и правивший в то время Египтом халиф из династии Фатимидов[6] поручил решение этой задачи самым умелым наставникам. Неофитам обещали, что им будут даны тайная власть и высшая мудрость и они станут такими же могущественными, как и некоторые их учителя. Халиф позаботился о том, чтобы этими учителями были люди не простые. Один из них был верховным судьей, другой — главнокомандующим армией, третий — визирем. Недостатка в кандидатах не было — подобная проблема не возникает там, где в роли учителей выступают самые высокопоставленные должностные лица.

Классы делились на мужские и женские под общим названием "Собрание Мудрых''. Каждый урок тщательно готовили, записывали и приносили халифу, который ставил на нем свою личную печать. По окончании урока эту печать целовали все присутствующие — ведь халиф утверждал, что он прямой потомок Магомета через его зятя Али и через Исмаила, седьмого имама. Его обожествляли больше, чем далай-ламу.

Университет, ежегодно получавший от халифа четверть миллиона золотых монет, обладал богатейшей коллекцией рукописей и всеми существовавшими в то время научными инструментами. На первый взгляд это был типичный древнеарабский университет, и по своей организации он очень походил на Оксфорд. Однако истинным его назначением было полное преобразование образа мыслей студентов, которые проходили девять ступеней посвящения.

На первой ступени учителя вызывали у молодых людей сомнения во всех общепринятых понятиях — религиозных, нравственных и политических. Они использовали фальшивые аналогии и всевозможные приемы и уловки, дабы внушить студентам, что то, чему их обучали прежние учителя, основано на предубеждениях и, следовательно, не заслуживает доверия. По мнению арабского историка Макризи, их тем самым побуждали полагаться только на авторитет новых учителей как единственно надежную основу для правильного истолкования фактов. В то же время им постоянно намекали, что формальные знания есть только ширма скрытой, глубокой и всеобъемлющей истины, которую они узнают, когда будут в состоянии ее воспринять. Такая "техника запутывания" применялась до тех пор, пока студент не был готов дать клятву слепо повиноваться своему наставнику.

В положенное время студент, совершая все необходимые ритуалы, давал такую клятву и тем самым проходил первую ступень посвящения.

На второй ступени внушали, что только имамы (преемники Магомета) были единственными истинными обладателями тайных знаний и могущества — а поскольку учителя являлись представителями имамов, то студент должен был воспринимать каждое их слово и действие как исходящее от Бога.

На третьей ступени называли известные лишь посвященным имена семи имамов и тайные слова, с помощью которых можно было их заклинать, чтобы получить частицу их силы для использования ее как в личных целях, так и прежде всего в интересах секты.

На четвертой ступени студентам рассказывали о семи мистических законодателях и о магических персонажах. Их имена были Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус, Магомет и Исмаил. Затем шли семь магических "покровителей'': Сет, Шэм, Ишмаэль, Аарон, Симон, Али и Мухаммед, сын Исмаила. Этот последний имел таинственного заместителя — Повелителя Времени, уполномоченного наставлять "Народ Истины", как называли себя исмаилиты[7]. Ссылаясь на эту загадочную фигуру, халиф мог утверждать, что действует по наущению свыше.

На пятой ступени рассказывали об оккультной власти двенадцати апостолов, подчиняющихся семерым пророкам. По утверждению одного автора, для того чтобы овладеть искусством оказывать влияние на людей, студенты проходили еще и психологическую подготовку, в частности учились сосредоточиваться, повторяя магическое слово "акзабти".

На шестой ступени обучали методам разрушающей доводы оппонента аргументации. По этому предмету студент должен был выдержать строгий экзамен. На седьмой ступени посвящали в Великую Тайну, суть которой состояла в том, что все мироздание едино: человечество, природа и всякая вещь — часть целого, которое включает в себя как созидательную, так и разрушительную силу. Исмаилит может воспользоваться этой силой благодаря посредничеству таинственного Повелителя Времени и тем самым возвыситься над непосвященными.

Для того чтобы пройти восьмую ступень посвящения, студент должен был осознать, что все религии и философские доктрины — обман. Важна только личность, могущая реализовать все свои возможности на службе величайшей власти в лице имама. На девятой, и последней, ступени раскрывали секрет, что вообще не существует никакой веры: главное действие, а глава организации — единственный, кто знает, когда и как именно следует действовать.

Тайное общество исмаилитов, несомненно, было влиятельным и способным воспитывать множество людей, готовых слепо повиноваться своим вождям, но, как и другие организации подобного типа, оно не добилось существенных результатов.

Возможно, запланированные акции по каким-то причинам не состоялись, или же общество просто не ставило перед собой иных целей, кроме воспитания. Как бы то ни было, секта только один раз добилась успеха за пределами Египта: один из ее членов временно захватил власть в Багдаде и стал чеканить монету от имени египетского халифа. Этот султан был убит тюрками-сельджуками, которые тогда только появились на исторической сцене, но уже всерьез угрожали Каиру. Вероятно, усиление сельджуков настолько обескуражило властолюбивую каирскую секту, что она пришла в упадок и в конце концов была запрещена визирем Ардалом в 1123 году.

Наступила очередь Хасана ибн Сабаха, которого впоследствии назовут "Горным старцем", — именно ему предстояло усовершенствовать методы распавшегося тайного общества и основать организацию, просуществовавшую почти тысячу лет.

Хасан был сыном фанатика-шиита (почитателя Али) из Хорасана[8], считавшего себя потомком арабов из Куфы[9]. Претензия на такое происхождение, наверное, позволяла подкрепить притязания на важную роль в религиозных делах, как это и сейчас принято у мусульман. Окрестные жители, среди которых преобладали шииты, решительно утверждали, что человек этот был персом, как и его предки. Такая версия кажется более правдоподобной. Наместник провинции был ортодоксальным мусульманином, и Али[10] не пожалел усилий, чтобы выдать себя за суннита. Подобное поведение считается вполне допустимым в соответствии с "Учением о разумном притворстве". Но поскольку сомнения в чистоте его религиозных убеждений оставались, он начал вести жизнь отшельника, а своего сына Хасана отправил в суннитскую школу. Это была необычная школа: занятия там шли под наблюдением грозного имама Мувафика, благодаря покровительству которого, как утверждали, отличившиеся ученики впоследствии занимали высокое положение.

Именно здесь Хасан познакомился с изготовителем шатров, астрономом и будущим великим поэтом Персии Омаром Хайямом. Другим его однокашником был Низам-уль-Мульк, который, несмотря на крестьянское происхождение, со временем станет первым министром. В своем жизнеописании Низам потом расскажет, как все трое поклялись друг другу, что тот, кто первым займет высокий пост, поможет друзьям.

Довольно скоро Низам стал визирем тюркского султана Персии Алп-Арслана. Помня о клятве, он добился для Омара денежного содержания, которое позволило поэту вести беззаботную жизнь в его любимом Нишапуре, где были написаны многие рубаи. Тем временем Хасан оставался в тени, путешествуя по Передней Азии в ожидании благоприятного момента для достижения желанной вла сти. Когда умер Арслан ("Лев"), ему наследовал Мелик-шах. Неожиданно Хасан явился к Низаму и потребовал себе место при дворе. Визирь, обрадованный возможностью выполнить юношескую клятву, добился для него выгодной должности и впоследствии рассказал в своем жизнеописании о том, что из этого вышло: "Благодаря самым настоятельным моим рекомендациям и обременительным хлопотам его назначили министром. Однако, как и его отец, он оказался мошенником, лицемером и своекорыстным негодяем. Он был так искушен в притворстве, что казался благочестивым, не будучи таковым, и вскоре каким-то образом вошел в полное доверие к султану".

Мелик-шах был молод, а Хасан хорошо овладел искусством располагать к себе людей напускной честностью. Однако Низам со своим внушительным послужным списком и безупречным ведением дел по-прежнему оставался самым влиятельным человеком в государстве.

Хасан решил устранить его.

В 1078 году султан потребовал полного отчета о доходах и расходах империи. Низам сказал, что на это потребуется больше года — Хасан же заверил, что всю работу можно сделать за сорок дней, и предложил доказать свои слова на деле. Работу поручили ему, и к обещанному сроку отчет был представлен. И тут дело получило непредвиденный оборот. Многие историки утверждают, что Низам нанес ответный удар, так пояснив свои действия: "Клянусь Аллахом, этот человек всех нас погубит, если его не обезвредить — но не могу же я убить друга детства!" Неизвестно точно, что произошло на самом деле, но, судя по всему, Низаму удалось внести такие несуразности в последний вариант отчета, что султан, прочитав его, в гневе изгнал Хасана. Поскольку тот утверждал, что написал отчет собственноручно, оправдываться было бесполезно.

Он бежал в Исфахан, к друзьям. Сохранился документ, проливающий свет на то, что было тогда у него на уме Один из его друзей — Абу-аль-Фазал — рассказывает, как Хасан, поведав горькую историю своей опалы, воскликнул в дикой ярости: "Будь у меня двое, всего лишь двое преданных людей, я бы низверг и турка, и деревенщину!" Решив, что у Хасана помутился рассудок, Фазал попытался его успокоить. Но взбешенный Хасан заявил, что намерен расквитаться за все. Вынашивать план мщения он отправился в Египет.

Два десятилетия спустя, когда Фазал станет одним из приверженцев главы асасинов, Хасан напомнит ему об этом дне в Исфахане: "Вот я в Аламуте, властелин всего, что охватывает взгляд, — и много большего. Султан и деревенщина-визирь мертвы. Я выполнил свой обет. Разве был я безумцем, как ты тогда считал? Я нашел двух преданных людей для осуществления моего плана!"

Хасан сам продолжает рассказ о том, как сложилась его судьба после бегства из Персии[11]. Воспитанный в духе тайного учения исмаилитов, он прекрасно понимал заложенные в нем возможности. Ему было известно, что ядро организации исмаилитов находится в Каире, и, если верить Фазалу, у него уже имелся план, как превратить членов секты в хорошо организованных фанатиков, готовых умереть за своего главаря. В чем состоял этот план? Хасан пришел к заключению, что недостаточно обещать людям рай, исполнение всех желаний и вечное наслаждение. Это надо было им показать, создав искусственный рай, в котором обитают веселые гурии, бьют чистые источники и где каждое чувственное желание получает удовлетворение среди прекрасных цветов и вызолоченных шатров. Именно это и осуществил Хасан.

Для своего "рая" он выбрал окруженную горами долину, описанную Марко Поло, который проезжал через нее в 1271 году: "В прекрасной долине, которая замыкается двумя величественными горами, он разбил роскошный сад, где произрастали всевозможные восхитительные фрукты и благоухающие кустарники. В разных местах долины возведены были всяческих размеров и форм дворцы, отделанные золотом, расписанные и обставленные обитой дорогими шелками мебелью. По устроенным в этих сооружениях маленьким трубам и каналам текли ручейки вина, молока, меда и чистой воды. Тут жили красивые девицы, овладевшие искусством пения, танца, игры на разных музыкальных инструментах, но особенно искушенные в любовных забавах. Одетые в богатые платья, они все время резвились в садах и шатрах, тогда как их женоподобным сторожам было наказано сидеть в помещении и не показываться. Создатель этих дивных садов руководствовался вот какой целью: поскольку Магомет обещал тем, кто будет повиноваться его воле, наслаждения рая, где в обществе прекрасных нимф им будут дарованы все чувственные услады, он пожелал, чтобы его последователи поверили, что он тоже пророк, ровня Магомету, и обладает властью допустить в рай каждого, кого считает нужным вознаградить. Тайный проход вел в эту чудесную долину через мощный, неприступный замок, который он велел воздвигнуть у ее входа, дабы никто не мог проникнуть туда без его дозволения".

Хасан начал отбирать в окрестных деревнях молодых людей в возрасте от двенадцати до двадцати лет, которые представлялись ему наиболее подходящими для воспитания из них убийц. Ежедневно он призывал их к себе, рассказывал о наслаждениях рая… и в определенный момент приказывал опоить десять — двенадцать юношей одурманивающим зельем и перенести их, пока они спали мертвецким сном, во дворцы долины. Пробудившись после своей летаргии, те приходили в изумление, видя себя окруженными множеством прекрасных вещей и восхитительными девушками, которые пели, веселились, расточали самые изощренные ласки, потчевали их изысканными яствами и превосходными винами, пока, опьяненные всякого рода излишествами среди потоков молока и вина, они не начинали считать себя действительно в раю и не чувствовали сильнейшее желание навсегда остаться в плену его услад. По прошествии четырех-пяти дней их снова опаивали и выносили из сада. Доставленные к нему и вопрошаемые, где они были, юноши отвечали: "В раю, по доброте Вашей Милости!", а затем перед всеми собравшимися, которые слушали с изумлением и острым любопытством, они подробно рассказывали обо всем, что видели. Тогда их повелитель говорил им: "Пророк заверяет нас, что защищающий своего господина попадет в рай, и, если вы докажете мне свою полную преданность и будете повиноваться моим приказаниям, вас ждет эта счастливая участь!"

Поначалу были случаи самоубийства, но оставшимся в живых заявили, что только смерть на службе Хасана открывает дорогу в рай. В XI веке в это верили не одни лишь доверчивые персидские крестьяне. Достоверность райских садов с их гуриями не оспаривалась и менее наивными людьми. Многие суфии[12] утверждали, что райские сады являются только аллегорическим образом, но немало людей были твердо убеждены в их реальности.

В древнем "Искусстве плутовства" Абдель-Рахмана из Дамаска разоблачается еще одна хитрость Хасана. В полу его приемной был сделан глубокий, узкий колодец. Один из учеников Хасана становился в него так, чтобы над полом возвышалась только его голова. На шею ученика надевали круглое блюдо, состоявшее из двух половинок с отверстием посредине. Это создавало впечатление, что в стоящем на полу металлическом блюде находится отрубленная голова. Для большей убедительности Хасан приказывал налить в блюдо свежей крови. Затем в комнату вводили юношей. "Расскажи им, что ты видел!" — приказывал Хасан. Ученик описывал райские наслаждения. "Перед вами голова человека, которого все вы знали, — говорил Хасан. — Я оживил ее, чтобы он поведал вам все сам".

Позднее этого человека вероломно убивали, и его отрубленная голова выставлялась на всеобщее обозрение. Такой зловещий трюк до требуемой степени разжигал стремление к самопожертвованию.

Исторические документы сохранили много свидетельств отчаянности и безрассудства фанатиков-святош (фидаев)[13] из секты исмаилитов. Одним из европейцев, удостоенных зрелища, подобного тому, которое столетием раньше ужаснуло посланца Мелик-шаха, был Анри, граф Шампанский. Вот что он рассказывает о своем путешествии по землям исмаилитов в 1194 году: "Повелитель послал своих людей приветствовать его и пригласил на обратном пути почтить визитом его замок. Граф принял приглашение. Его принял Дай-эль-Кебир (Великий Проповедник), оказавший ему все знаки уважения и показавший свой замок и крепости. Когда они проходили мимо одной из необыкновенно высоких башен, на вершине которой стояли двое караульных в белых одеждах, повелитель, указывая на них, сказал: "Они умеют повиноваться гораздо лучше, чем христианские подданные!" — и по его знаку оба бросились вниз и разбились насмерть. "Если желаете, сказал он пораженному графу, — все мои люди в белом сделают то же самое". Граф великодушно отклонил это предложение и откровенно признал, что ни один христианский владыка не может ожидать такого повиновения от своих подданных. Когда он, получив много богатых подарков, собрался продолжить свой путь, повелитель многозначительно сказал ему: "С помощью этих преданных слуг я избавляюсь от врагов нашего сообщества".

Лучше познакомиться со складом ума Хасана можно в приписываемой ему автобиографии, где он рассказывает о своей юности. Судя по всему, документ этот подлинный, поскольку история религиозного обращения Хасана довольно точно отражает психологию фанатиков, каких бы религий или политических взглядов они ни придерживались.

Хасан рассказывает, что отец воспитал в нем веру в божественность имамов. В юности он повстречался с проповедником исмаилитов (эмиром Дхареба) и вступил с ним в яростный спор, пытаясь доказать ему ошибочность его религиозных убеждений. Некоторое время спустя он тяжело заболел и, боясь умереть, начал задумываться над тем, что учение исмаилитов может быть путем к душевному спасению. Как знать, не будет ни он проклят, если умрет необращенным? После выздоровления он разыскал другого проповедника исмаилитов — Абу Наджама, а затем еще нескольких, перед тем как отправиться в Египет, чтобы изучать вероучение в его центре.

Учитывая прежнее положение Хасана при дворе Мелик-шаха, халиф принял его с почестями. Высокопоставленные каирские должностные лица в надежде придать себе больше важности постарались преувеличить значение новообращенного, что в конечном счете оказалось выгоднее не им, а Хасану. Вскоре он затеял какую-то политическую интригу, был взят под стражу и приговорен к заточению в крепость. Но, когда его вели к месту заключения, рухнул один из минаретов, и это истолковали как знак того, что Хасан пользуется божественным покровительством. Халиф поспешил богато одарить его и посадить на корабль, отплывавший в северо-западную Африку. Подарки халифа и составят тот капитал, на который Хасан впоследствии построит свой "рай", а благодаря причуде судьбы он сумеет найти нужных ему людей.

Во время плавания поднялся сильнейший шторм, повергнувший в ужас и капитана, и команду, и пассажиров. Все, кроме Хасана, начали возносить молитву. Когда его спросили, почему он не молится, Хасан ответил: "Я сам вызвал шторм — зачем же мне молиться, чтобы он стих? Я указую на гнев Всемогущего. Я бессмертен и поэтому не погибну, когда корабль пойдет ко дну. Если вы хотите спастись — веруйте в меня, и я успокою стихию!"

Поначалу это требование осталось без ответа. Но когда пассажирам показалось, что судно переворачивается, они в отчаянии бросились к Хасану и дали ему клятву в своей вечной преданности. До окончания шторма Хасан оставался спокойным. Судно прибило к сирийскому берегу. Двое пассажиров последовали за Хасаном. Это были торговцы, которые стали его первыми приверженцами.

Считая, что он еще не готов выполнить свое предназначение, Хасан некоторое время путешествовал под видом проповедника каирского халифа. В поисках подходящего места для осуществления своих планов он проделал путь от Алеппо до Багдада. Затем дорога привела его в Персию, где он продолжал привлекать на свою сторону людей, экзальтированно внимавших его проповедям, которые все еще в значительной степени основывались на доктрине египетских исмаилитов. Находя особенно восприимчивого к своему влиянию фанатика (фидаи), Хасан приказывал ему оставаться на месте и вербовать новых последователей. Эти группки стали питательной средой для формирования "смертников", отбиравшихся из числа самых многообещающих неофитов. Таким образом, уже через несколько месяцев после возвращения Хасана на родину там возникли своего рода маленькие центры подготовки, созданные по образцу каирского "Жилища Просвещения".

Во время одного из путешествий доверенный помощник Хасана — некий Хуссейн Кахини — сообщил ему, что округ, где находится крепость Аламут[14], — идеальное место для прозелитизма. Большинство местных жителей охотно воспринимали идеи исмаилитов; единственным препятствием был наместник Али Махди, считавший багдадского халифа своим духовным и светским повелителем. Первые неофиты были изгнаны из округа. Но не прошло и нескольких месяцев, как среди населения оказалось так много исмаилитов, что наместнику пришлось позволить изгнанникам вернуться. Тем не менее Хасан не собирался выжидать. Будущий владелец Аламута решил пойти на хитрость: он предложил наместнику три тысячи золотых за "клочок земли, который можно окружить бычьей шкурой". Махди согласился на сделку. Хасан нарезал шкуру на тончайшие ремни, соединил их и окружил ими замок Аламут. Когда наместник отказался выполнить условия сделки, Хасан показал ему приказ, подписанный высокопоставленным чиновником сельджукских правителей Персии, из которого следовало, что замок должен быть продан ему, Хасану ибн Сабаху, за три тысячи золотых монет. Чиновник оказался тайным последователем будущего "Горного старца".

В 1090 году Хасан осуществил следующий этап своего плана: атаковал и наголову разбил войско управляющего провинцией эмира и объединил население окружающих областей в дисциплинированное и преданное ему сообщество тружеников и воинов. Не прошло и двух недель, как подосланный Хасаном убийца вонзил нож в сердце визиря Низама-уль-Мулька, и есть серьезные основания полагать, что султан Мелик-шах, осмелившийся послать на Аламут войска, умер от яда. Обуревавшая Хасана жажда мести сделала его бывшего однокашника первой жертвой царства террора, а со смертью Мелик-шаха все государство раскололось на враждующие друг с другом фракции, и длительное время только асасины могли обеспечить его целостность. Менее чем за десять лет они стали хозяевами всего персидского Ирака и многих укреплений по всей империи. Они добились этого, используя те средства, которые представлялись им наиболее подходящими: набеги и сражения, засады и отравленный кинжал. Ортодоксальные мусульманские лидеры периодически отлучали последователей секты, но никакого эффекта это не давало.

Теперь лояльность исмаилитов была перенесена с египетского халифа на "Горного старца", внушавшего страх каждому властелину в этой части Азии, включая вождей крестоносцев. "Презирая усталость, опасности и пытки, всецело повинуясь воле великого магистра, асасины с радостью отдают свою жизнь либо для защиты его персоны, либо при исполнении вынесенного им смертного приговора. Когда правоверному указывают жертву, он, облаченный в белые одежды и подпоясанный красным поясом — цвета невинности и крови, — идет выполнять приказ, и его не страшат ни расстояния, ни опасности. Найдя искомого человека, он ждет благоприятного момента, и в конце концов его кинжал почти всегда достигает цели".

Ричарда Львиное Сердце однажды обвинили в том, что он попросил "Властителя Горы" убить Конрада Монферратского[15]. Вот как это было выполнено: "Двое убийц, принявших крещение, расположились у него за спиной; казалось, они усердно молятся. Дождавшись подходящего момента, они нанесли ему удары кинжалами, после чего один из них спрятался в церкви. Однако, услышав, что принца унесли еще живого, он бросился за ним и нанес последний удар кинжалом — а затем без единого стона испустил дух под самыми изощренными пытками". В мировой истории есть не очень много примеров такого абсолютного повиновения.

Асасины вели войну на два фронта. В эпоху крестовых походов они в зависимости от своих интересов вступали в союз то с одной, то с другой противоборствующей стороной. Одновременно они продолжали борьбу против персов[16]. Сын и преемник Низама-уль-Мулька пал от кинжала асасинов. Султан, наследовавший своему отцу Мелик-шаху и укрепивший власть над большинством провинций, шел на них войной. Проснувшись однажды утром, он увидел кинжал асасинов, воткнутый в землю у его изголовья. В рукоятке кинжала находилась записка, призывавшая его отказаться от осады Аламута. И этот могущественный государь предпочел заключить с асасинами договор, по которому те получали практически полную свободу действий в обмен на обещание ограничить свою военную мощь.

После приобретения Аламута Хасан прожил тридцать четыре года. И хотя за все это время Торный старец" покидал свою комнату лишь дважды, он эффективно правил империей, не менее грозной и могущественной — хотя и невидимой, — чем любая из тех, которыми когда-либо доводилось править человеку.

Почувствовав приближение смерти, он начал хладнокровно разрабатывать план действий, позволяющих обеспечить вечное существование ордена асасинов.

2. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ АСАСИНОВ

Глава одной из самых страшных организаций в истории человечества не имел прямого наследника. Оба сына "Горного старца" были казнены по его же собственному приказу: один — за то, что совершил убийство, не получив на сей счет никакого указания; другой — за пристрастие к вину. Дети явно нарушили заповедь "Руководствуйся моими словами, а не делами!". Хасан призвал к себе двух самых верных своих помощников, которые командовали его крепостями: Кийа Бузург-Умида ("Многообещающего" Кийа) и Абу-Али из Казвина. Кийа должен был унаследовать руководство религиозной жизнью организации, а Абу-Али предстояло осуществлять командование ее военными и административными делами. Говорят, что почти сразу после выбора своих наследников Хасан ибн Сабах умер в возрасте девяноста лет, в 1124 году, дав миру новое слово: "асасин". По-арабски "асасеен" означает "хранитель", и существует предположение, что первоначальное значение этого слова — "хранитель тайн". При Хасане организация состояла из "проповедников" (даи), "друзей" (рафик), "апостолов" секты и "фидаев" — фанатиков-святош. Эта последняя группа была создана Хасаном в дополнение к заимствованной им структуре каирского общества исмаилитов и состояла из натренированных убийц. Фидаи носили белые одежды с красным поясом, красный колпак и сапоги. Помимо владения кинжалом, их учили говорить на разных языках и изображать воинов, купцов, членов различных религиозных общин и других персонажей, поскольку эти навыки могли пригодиться при выполнении задания. Главу организации официально именовали "Сайедна" ("Наш Господин"), а неофициально — "Горным старцем" (из-за местонахождения Аламута). В документах крестоносцев его называют "Sydney" и "Senex de Monte"[17]. Первое имя — дословный перевод слова "пир": по-персидски "древний" и "мудрый". Ему подчинялись три "Великих Проповедника", управлявшие тремя областями. Затем в нисходящем иерархическом порядке шли "друзья", "фидаи" и, наконец, "лазики" (претенденты) — те, кто еще не прошел обряда посвящения.

Хасан уменьшил первоначальное количество ступеней посвящения с девяти до семи (магическое число). Столько же предписаний было основой устава, который являлся не чем иным, как рабочим планом распространения секты. Предписание первое гласило, что проповедник должен хорошо знать человеческую натуру и уметь отбирать подходящих людей — это было отражено в девизе "Не сей в скалах!". Предписание второе напоминало о необходимости завоевать доверие будущего неофита и с этой целью широко применять лесть. Согласно третьему предписанию следовало, используя превосходство своего образования, заронить в него сомнения. Четвертое требовало, чтобы наставник взял с ученика клятву никогда не разглашать ни одну из "истин", которые тому предстояло узнать. В соответствии с пятым ученику сообщали, что исмаилиты образуют могущественное тайное общество, которое поддерживают некоторые из самых влиятельных людей в мире. Потом его подвергали экзамену, чтобы выяснить, насколько глубоко он усвоил идеи своего наставника и готов ли всецело ему повиноваться. Для этого ученику предлагали поразмыслить над словами пророка: "Рай находится в тени мечей". И наконец, ему в аллегорической форме растолковывали многие неясные места из Корана.

Читатель вправе спросить: каким образом структура и устав этого тайного общества стали известны в таких подровностях? Ответ прост: когда монголы в 1256 году захватили Аламут силой оружия, их вождь, Хулагу-хан ("Разрушитель"), приказал своему первому министру осмотреть библиотеку асасинов. Этот прекрасно образованный человек, "Отец Царей" Джувейни, в своей основательной книге подробно описал секту и возвел этимологию слова "асасин" к гашишу, который, как утверждали, использовался для одурманивания юношей перед их отправкой в вышеописанный "рай".

Вероятно, кроме вербовки легковерных молодых людей существовали и другие способы пополнения секты. Согласно легенде, Хасан, обосновавшись в Аламуте, начал покупать у родителей нежеланных детей и воспитывать их в духе безоговорочного послушания, культивируя в них одно-единственное стремление — умереть за него.

Бузург-Умид ("Многообещающий") — второй глава секты — руководил ею по тому же принципу: строил новые укрепления, занимался вербовкой и терроризировал тех, кого не считал нужным убивать, заставляя их содействовать реализации своих планов завоевания мира. Персидский султан Синджар совершил несколько безуспешных походов против "Гадючьего гнезда", как теперь называли Аламут. Послы обеих сторон были убиты, а одного крупного религиозного деятеля, захваченного асасинами, сожгли в печи после наспех разыгранного судебного процесса. В этот период глава асасинов редко выставлял на поле боя свыше двух тысяч человек сразу, но следует иметь в виду, что это были профессиональные убийцы, объединенные железной дисциплиной, и ни одна армия не могла с ними сравниться.

Секта начала распространяться в Сирии, где ей удалось установить контакты с крестоносцами, которые захватили территорию, простиравшуюся от египетских границ на юге до Армении на севере.

Глава персидской организации асасинов, "Великий Проповедник" Бахрам из Астрабада, овладел многими укрепленными пунктами в Сирии, в частности мощной крепостью в "Долине демонов" (Вади-эпь-джан) и имеющим особенно важное стратегическое значение Массия-том. Преемник Бахрама, Исмаил Биченосец, внедрил одного "фидаи" в окружение известного своим благочестием багдадского визиря. Этот асасин настолько расположил к себе визиря, что был назначен верховным судьей Багдада. Жители города стали называть его "Отец Надежды".

После тридцатилетнего господства крестоносцев в Святой Земле асасины решили вступить с ними в союз, выгодный обеим сторонам и направленный против Багдада. Глава асасинос и иерусалимский король Балдуин II заключили тайный договор, согласно которому верховный судья-исмаилит должен был изменнически открыть ворота Дамаска крестоносцам, при условии, что последние уступят асасинам укрепленный город Тир.

Однако предприятие не удалось. Когда судья велел начальнику караула открыть городские ворота, тот признался в этом военному наместнику Дамаска и сказал, перед тем как был им убит, что визирь и еще шесть тысяч человек в городе — переодетые асасины. Дамаскский гарнизон напал на крестоносцев и отбросил их от города во время разразившейся грозы, которую христово воинство приписало божественному гневу из-за их недостойной сделки, а асасины — стремлению сил природы помочь крестоносцам ворваться в город под ее прикрытием.

Тем временем "Горный старец" устраивал кровавую баню правителям, сопротивлявшимся его экспансии. Список жертв нескончаем, поэтому ограничимся лишь одним типичным примером: "Эмир Мосула[18], прославленный Аксункур, был воином, которого в равной степени боялись и христиане, и асасины. Вернувшись из Маар Масрина, где мусульманские и христианские войска разошлись, так и не рискнув завязать бой, он отправился в мосульскую мечеть, где на него напали восемь асасинов, переодетых дервишами. Трое из них пали от руки доблестного эмира, но, прежде чем его люди успели прийти к нему на помощь, он был смертельно ранен и испустил дух".

Двигавший убийцами фанатизм, похоже, разделяли и члены их семей. Историк Камаль-эд-Дин пишет: "Когда мать одного из юношей, который был среди нападавших на Аксункура, услышала, что сын ее убит, она насурьмилась и надела праздничные одежды и украшения, радуясь, что он оказался достойным погибнуть славной смертью мученика за дело имама. Но увидав, что он вернулся целым и невредимым, она отрезала себе волосы, вымазала лицо черной краской и была безутешна".

Так шли дела на протяжении четырнадцати с лишним лет правления второго властителя асасинов. Умирая, он передал власть своему сыну Кийа Мохамеду. При Мохамеде убийства продолжались, секта завладела частью побережья Палестины, а ее вожди подтвердили свою показную приверженность ортодоксальному исламу. На первый взгляд исмаилиты были обычными мусульманами — тайное учение воодушевляемого богом "Горного старца" не подлежало обсуждению с непосвященными.

Но эффективность этого самого грозного из всех тайных обществ, как вскоре выяснилось, в конечном счете зависела от энергичного главаря, а Кийа Мохамед таковым не являлся. Со временем стало очевидным, что его сын, Хасан Ненавистный, был более сильной личностью. Он сумел разжечь, а затем и покорить воображение асасинов, внушив им, что он — не кто иной, как упомянутый первым главой сообщества скрытый имам, Могущественнейший из Могущественнейших и воплощение всяческого величия[19]. Он был столь значителен, что представлял собой источник власти и силы, а все остальные пользовались влиянием только постольку, поскольку на то имелось его дозволение.

Все это было принято за чистую монету фанатиками, привыкшими верить в то, что, мягко говоря, не является бесспорным для нормального человека. Учение о всемогущем скрытом имаме было составной частью исмаилизма, и Хасан с юношеских лет готовил себя к этой роли. Однако Кийа Мохамед сумел укрепить свои позиции, умертвив две с половиной сотни последователей сына, и тот почел за лучшее повременить. Вскоре судьба дала ему шанс. В 1163 году Мохамед умер, и Хасан II приказал всем исмаилитам собраться у замка Аламут. Вряд ли когда-либо прежде происходил подобный съезд убийц, фанатиков и профессиональных извратителей истины. Охваченный манией величия Хасан заявил собравшимся, что по желанию Всемогущего все религиозные ритуалы отныне перестают иметь первостепенное значение, — тут каждый волен поступать как хочет. Он же, Хасан, — не кто иной, как скрытый имам. Его слово — закон, ибо он ровня Аллаху, а не жалкий посредник между ним и людьми.

Правда, существовала одна помеха: согласно учению исмаилитов, скрытый имам должен происходить из рода Хашима[20], кровь которого текла в жилах пророка Магомета. Потомков этого рода знали и почитали; известно было и то, что Хасан II к их числу не принадлежал. Новый глава асасинов вышел из положения, заявив, что в действительности он не сын перса Кийа Мохамеда, а приемный сын египетского халифа. Обман продолжался четыре года, в течение которых Хасан весьма эффективно упрочил власть секты, продемонстрировав тем самым, что он, возможно, не был таким бесноватым, каким мог показаться. В конце концов он был убит своим зятем Намваром ("Знаменитым"). Отныне династическое наследование стало узаконенным. Сын Хасана II, Мохамед II, начал покровительствовать наукам и искусствам, что станет характерной чертой и его преемников. У Мохамеда II была тщеславная причуда считаться лучшим среди поэтов и философов в эпоху величайшего расцвета персидской литературы — и чтобы все это как следует поняли, он использовал своих убийц. Имам Рази, один из выдающихся мыслителей того времени, отказался признать асасинов самыми сведущими богословами. Мохамед II послал к нему своего человека, предлагая либо быструю смерть от кинжала, либо ежегодный доход в несколько тысяч золотых. Внезапно проповеди ученого имама утратили всю свою едкость. Однажды его спросили, почему он не нападает больше на асасинов. "Потому что, — ответил старый имам, нервозно оглядев собравшихся, среди которых мог таиться убийца, — у них очень колкие и острые аргументы!"

Тридцать пять лет Мохамед II железной рукой правил исмаилитами — единственным законом было повиновение его воле. Соблюдение исламских ритуалов было отменено. А тем временем восходила звезда султана Саладина[21] — человека, который преградит путь крестоносцам и станет неумолимым врагом асасинов.

В этот период сирийская ветвь организации усиливалась, а ее деятельность на Востоке протекала довольно спокойно: проповедники посылались в Индию, Афганистан и даже в отдаленные памирские горы, между Китаем и Россией, где еще и сегодня можно найти последователей их учения.

Саладин задушил организацию исмаилитов на их бывшей родине — в Египте — и восстановил "истинную" веру на берегах Нила. Войск у него теперь было предостаточно, а награбленной добычи могло хватить для ведения десятилетней войны с крестоносцами в Палестине. Первоочередной его задачей было объединение всего исламского мира, и он твердо намеревался применить для этого силу, если потребуется. Глава сирийских асасинов Синан приказал уничтожить этого злейшего врага фатимидов. Трое асасинов напали на Саладина, и ему удалось уцелеть лишь благодаря счастливой случайности. Отныне секта стала главной мишенью сарацинского вождя. "Горный старец", со своей стороны, спустил на Саладина орду своих переодетых фанатиков. В 1176 году Саладин решил раз и навсегда покончить с организацией асасинов. Он вторгся в ее земли и начал опустошать их, пока "Горный старец" не обещал предоставить ему свободу действий в борьбе с крестоносцами и не подсылать к нему убийц, если он, в свою очередь, откажется от попыток сокрушить асасинов. Стороны пришли к согласию, и с тех пор асасины больше ни разу не покушались на Саладина.

В эту эпоху в лице Синана появляется еще один своеобразный и особенно страшный лидер асасинов. Решив, что он является воплощением Бога на земле, Синан вознамерился жить в соответствии с этим представлением. Никто никогда не видел, как он ест, пьет, спит или плюет. От восхода до заката он стоял в волосяной рубахе на вершине крутого утеса и рассказывал восторженно внимавшим асасинам о своем могуществе и великолепии. Таким образом, одновременно существовали два вождя асасинов, каждый из которых твердо заверял своих сторонников, что он, и только он является Богом. Каждый — Хасан в Персии, Синан в Сирии — повелевал легионами фанатиков-убийц, поклявшихся ему в верности.

После смерти Мохамеда II ему наследовал его сын Джалалуддин, отменивший приказ не совершать никаких религиозных обрядов. Он понял, что сможет добиться очень многого, если будет действовать под маской ортодоксального благочестия, и послал во все концы исламского мира своих представителей, поручив им возвестить о его преданности истинной вере. Он даже стал открыто поносить своих предшественников, желая убедить недоверчивых в том, что асасины собираются начать новую жизнь. В результате того, что сегодня назвали бы реализацией долговременного и масштабного пропагандистского плана, он был признан половиной ортодоксальных владык как глава законной религиозной общины и (первый асасин, удостоенный такой чести) получил титул эмира.

После двенадцатилетнего правления Джалалуддин умер в 1203 году, передав власть Алаэддину (Аладдину) — девятилетнему ребенку. Слабый, бездарный и глупый Алаэддин не оставил почти никакого следа в истории. Насколько известно, главным его увлечением были овцы, к которым он был так сильно привязан, что для него специально построили маленькую хижину возле овчарни, где он проводил почти все свое время. Несмотря на любовь к овцам, он отличался необыкновенной жестокостью и, следуя традициям, продолжал терроризировать любого мелкого или крупного деятеля, который не платил дань секте или отказывался с ней сотрудничать. Асасины имели глаза, руки и уши повсюду. Посвященный член секты мог быть отправлен за тысячу миль, где ему следовало обосноваться и ждать, когда из Аламута придет приказ выполнить его кровавую миссию. Вот, например, какая история случилась при дворе хорезмшаха: "Посол исмаилитов часто наведывался к визирю. Однажды, к концу превосходного званого обеда, когда вино, которое они пили в нарушение закона, ударило им в голову, посол в порыве откровенности рассказал визирю, что среди придворных, конюхов, телохранителей и других людей из непосредственного окружения шаха было несколько исмаилитов. Напуганный и в то же время охваченный любопытством визирь упросил посла показать ему этих опасных слуг, дав свою салфетку как залог того, что с ними не случится ничего плохого. В тот же миг по знаку посла пять человек из числа прислуживающих на пиру выступили вперед, признавая тем самым, что они переодетые асасины. Один из них, индус, сказал визирю: "В любой день и час я мог без шума убить тебя — и не сделал этого только потому, что не получил приказа от моих повелителей". Визирь взмолился о пощаде. История дошла до шаха, который приказал схватить этих асасинов и сжечь их заживо. "Все пятеро были брошены в пылающий костер и сгорели, торжествуя, что оказались достойными принять страдание и смерть ради великого "Горного старца".

Последнее слово все-таки осталось за асасинами: сразу же после этого события из Аламута поступил приказ, чтобы шах заплатил за каждого сожженного по десять тысяч золотых, — и тот подчинился.

Одним из любимых, хотя и побочных занятий асасинов было содержание в Аламуте в качестве пленников талантливых и образованных людей, приносящих секте пользу благодаря своим познаниям в военном деле, педагогике и других областях. Среди этих пленников были, в частности, врач, знаменитый астроном и крупнейший художник Персии, работавший только по личным заказам "Горного старца".

Конец главы был близок: монгольские орды Хулагу — внука Чингисхана — методично разрушали все исламские цивилизации, лежавшие на пути их неумолимого движения на Запад. Сын и преемник Алаэддина, Рукнеддин, попробовал остановить волну монгольского наступления, однако после ряда стычек, сражений, а также происков и козней с той и с другой стороны потерпел поражение. Насколько возможно, он пытался выиграть время, но в конце концов был убит победоносными монголами. Могущество асасинов в Персии было сокрушено, и оставшиеся в живых члены секты получили приказ — никто не знает от кого — затаиться и ждать, когда поступит сигнал действовать. В Аламуте воцарилась тишина; неразгромленной оставалась только сирийская часть организации.

Прошло немало времени, прежде чем египетский султан-мамлюк смог противостоять натиску монголов. В 1260 году он наконец одержал победу под знаменами ислама и вернул асасинам, терпеливо ждавшим в подполье своего часа, замок Аламут и другие их владения. Очень скоро, однако, те обнаружили, что сменили одного хозяина на другого, так как египетские мамлюки начали использовать их в своих собственных целях. Знаменитый путешественник XIV века Ибн Батута пишет, что асасины прочно обосновались в своих прежних укреплениях и"…стали для египетского султана стрелами, которыми тот поражает своих врагов".

Уничтожение секты асасинов в результате опустошительного монгольского нашествия шесть столетий тому назад — в чем дружно уверяют нас историки — не что иное, как миф. Время от времени становятся известными факты, свидетельствующие о том, что она все еще существует. В XVIII веке это, например, попытался доказать британский консул в городе Алеппо, в Сирии. "Некоторые авторы утверждают, — пишет он, — что эти люди были полностью истреблены татарами в XIII веке… но после длительного пребывания в здешних проклятых местах я берусь засвидетельствовать, что их отродье все еще живет в окружающих горах, ибо нет таких жестоких, варварских и отвратительных вещей, которые не совершались бы ими и даже не были бы предметом гордости этих гнусных негодяев".

Асасины рассеялись по Азии. После захвата монголами Персии в Индии возникло тайное общество убийц — тугов. По крайней мере, одна из условных опознавательных фраз тугов ("Али бхай салам!") означает приветствие преемнику пророка — Али, которого более всего чтили асасины. Современные исмаилиты, не все из которых признают одного и того же вождя, живут в таких отдаленных друг от друга местах, как Малайский архипелаг, восточная Африка и Цейлон Они могут не считать себя аса-синами и не обязательно должны походить на фанатиков "Горного старца", но по меньшей мере некоторые из них почитают потомков властителей Аламута, вплоть до их обожествления.

Современный период исмаилизма начинается в 1810 году, когда французский консул в Алеппо узнал, что персидские асасины признавали своим богоизбранным вождем предполагаемого потомка четвертого владельца Аламута, который жил в Кехке — деревушке между Исфаханом и Тегераном. Этот шах Халилулла"…почитался почти как Бог, ему приписывали власть творить чудеса… обожатели Халилуллы дрались за обладание обрезками его ногтей, а вода, в которой он мылся, становилась святой водой".

В следующий раз общественность получила возможность убедиться в существовании секты благодаря одному необычному судебному процессу, который состоялся в 1866 году в Бомбее. В этом городе есть крупная община торговцев, которых называют "ходжаи". "Некий перс, — говорится в одном официальном документе, — Ага-хан Мехалати, послал доверенное лицо в Бомбей потребовать от ходжаев причитающуюся ему дань — примерно 10 000 фунтов стерлингов. Его требование было отклонено, и Ага-хан обратился в британский суд. Сэр Джозеф Арнольд провел расследование. Ага-хан доказал, что является потомком четвертого Великого Магистра Ала-мута, и сэр Джозеф объявил его происхождение установленным; в ходе судебного процесса было также обнаружено, что ходжаи являются членами древней секты асасинов и что в вышеупомянутую секту они были вовлечены четыреста лет тому назад одним исмаилитским проповедником, написавшим книгу, которая до сих пор считается у них святой".

Во время Первой англо-афганской войны[22] тогдашний Ага-хан предоставил в распоряжение английской армии отряд легкой кавалерии, за что получил денежное содержание. Хитти в своей "Истории арабов" отмечает, что члены секты асасинов, которые называются "ходжаи" и "мальваи", отдают десятую часть своих доходов Ага-хану, "почти все свое время проводящему в конноспортивных состязаниях в Париже и Лондоне".

Многие исследователи признают влияние организационной структуры, методов подготовки и обрядов посвящения, разработанных асасинами, на развитие последующих тайных обществ. Дошедшие до нас документы крестоносцев, с подробными описаниями секты, свидетельствуют о том, что они немало знали об асасинах-исмаилитах. С. Амир Али. востоковед с солидной репутацией, даже утверждает, что"…крестоносцы заимствовали у исмаилитов концепции, которые легли в основу всех европейских тайных обществ, религиозных и мирских. Ордена тамплиеров и госпитальеров и учрежденное Игнатием Лойолой "Общество Иисуса", состоявшие из людей, чья преданность своему делу остается непревзойденной; монашеские ордена суровых доминиканцев и умеренных францисканцев — все эти организации имеют свои истоки либо в Каире, либо в Аламуте. Тамплиеры же с их великими магистрами, великими приорами, фанатиками-святошами и степенями посвящения особенно похожи на исмаилитов Востока".

Читайте в третьем выпуске:

Дик ФРЭНСИС

Нерв

Ласло ДЮРКО

Под сенью смерти

Алекс СЛОНБИ

Путешествие из Африки в Москву

Джордж ОРУЭЛЛ

Памяти Каталонии

6 р. 90 к.

ISSN 0235—6686

Примечания

1

© Вячеслав Костиков, 1991.

2

Написано по-русски, латиницей.

3

Написано по-русски, латиницей.

4

Светский и религиозный титул главы мусульманской секты исмаилитсв Индии и Пакистана, созданной в 1880 г. Хасаном Али-шахом. Ага-хан III (1887–1957) основал панисламскую лигу в Индии. Его внук Карим (р. в 1936 г.) носит титул Ага-хана IV (Здесь и далее — прим. пер).

5

Али ибн Аби Талиб (около 600–661) — двоюродный брат, зять и один из первых последователей и преемников Магомета.

6

Династия арабских халифов (909—1171), официальной идеологией которых был шиизм исмаилитского толка. Претендовали на происхождение от четвертого имама Али и Фатимы, дочери Магомета. В 973 г. основали Каир, который сделали своей столицей.

7

Во второй половине VIII века в среде шиитов произошел раскол. Имам Джафар, шестой представитель династии шиитских имамов (потомков халифа Али), лишил своего старшего сына Исмаила права наследовать имамское достоинство. Экстремистская группа шиитов объявила решение Джафара неправильным и признала Исмаила своим законным и последним имамом. Это шиитское меньшинство стали называть "исмаилитами", или "семиричниками", так как они признавали только семь имамов. Большинство же шиитов, признающих своими духовными руководителями двенадцать имамов, потомков Али, называют "имамитами", или "двунадесятниками".

8

Северо-восточная провинция Ирана.

9

Город в Ираке, где в 661 году был убит Али.

10

Али — имя отца Хасана. Точно не установлено, было ли имя Сабах родовым именем, одним из имен отца Хасана, или вторым именем самого Хасана. Относительно вероисповедания отца Хасана существует версия, что он был зороастрийцем.

11

Автор имеет в виду приписываемую Хасану автобиографию.

12

Суфизм — мистическое течение в исламе, возникшее в VIII веке.

13

Букв. "жертвующие собой".

14

Горный старец (лат).

15

Один из предводителей крестоносцев, убитый в 1192 году.

16

Т.е. против Сельджукской империи, или султаната "Великих Сельджукидов".

17

Горный старец (лат.).

18

Город и область в Ираке.

19

Мессия мусульман-шиитов.

20

Легендарный родоначальник одного из десяти родов, на которые распадалось племя курейш, составлявшее основное население города Мекки до возникновения ислама. По преданию, к этому роду принадлежал Магомет.

21

Юсуф ибн Айюб Салах-ад-дин (Саладин) (1138–1193) — сирийский курд, ставший в 1169 г. визирем фатимидов. В 1171 г. произвел военный переворот, провозгласил себя султаном, а духовным главой признал суннитского аббасидского халифа в Багдаде. Основал династию Айюбидов (1171–1250).

22

1838–1842 гг.

Content

Дю Морье Дафна и др Детектив и политика 1991 №2

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Джон Гоуди "ПЕЛХЭМ, 123"

Вячеслав Костиков ERRARE HUMANUM EST (Иронический детектив в стиле "ретро")

Марек Хласко В ДЕНЬ СМЕРТИ ЕГО

Дафна Дюморье ЭРЦГЕРЦОГИНЯ Сказка

ЭКСПЕРТИЗА

Аркон Дэрол ИСТОРИЯ ТАЙНЫХ ОБЩЕСТВ

Примечания