Павел Смолин

Самый лучший пионер

Глава 1

— И перекат! И еще один! И вот так! И… — Управляемый мной персонаж на экране позорно сдох.

Откинувшись в кресле, посмотрел на плакат Конаты Изуми из аниме «Лаки Стар». Кона-тян так позорно бы не налажала! Отложив геймпад, провел пальцами по струнам стоящей рядом с креслом гитары — не сегодня! — поднялся на ноги, подошел к груше и пару раз смачно по ней пробил, вымещая стресс. Да она и так не простаивает. Внезапно раскаленная по случаю разгара зимы батарея забулькала. Наклонившись к ней, с улыбкой спросил:

— Эй, ты же не собираешься взорваться мне прямо в ли…

Раздался грохот, и меня поглотило небытие.

* * *

Очнулся с жуткой головной болью, жаждой и ломотой во всем теле. Мутная пелена в глазах мешала разобрать хоть что-то. Руки не слушались, а еще — раздражающе-громко тикали часы.

— Во… — Попытавшись попросить попить, зашелся в жутко болезненном приступе кашля.

— Сережа! — Раздался испуганный женский голос, шаги, скрип двери и крики: — Сестра, сестра!

Звучит как больница! Но разве после такого выживают? Я же отчетливо помню, как, словно в замедленной съемке, мне в лицо летела мощная железяка. С трудом оторвав руку от лежбища, уронил ладонь на лицо. На первый взгляд — на месте, и даже не забинтованно!

Сухой, растрескавшийся язык вяло потыкался в зубы — тоже на месте! Повезло — жить человеком без лица как-то не очень перспектива.

Снова шаги, и я вновь попытался открыть глаза — все еще мгла. В губы ткнулась стеклянная кромка, включились рефлексы, и я отпил глоток теплой воды. Снова кашель.

— Еще? — Участливо спросил женский голос, губы ощутили стакан.

Попил еще — уже удачно и до последней капли.

— Прости, но больше пока нельзя, — Расстроила меня Повелительница Воды, и сознание облегченно отрубилось.

В следующий раз глаза начали видеть, но лучше от этого не стало — я лежал на жесткой кровати, застеленной серым от постоянных стирок, украшенным казенными печатями, бельем. Вокруг — полное уныние: давно не беленные, заляпанные стены, вздувшаяся краска на чугунной батарее под большим окном — сейчас, по случаю лета, оно приоткрыто. Рама деревянная, тоже требующая перекраски, а показывает эта прелесть кусочек синего безоблачного неба. С потолка время от времени отваливаются кусочки побелки, частично оседая на пыльных плафонах — лампочки обычные, накаливания. «Ходики» на стене внушают своей монументальностью — сразу видно советское изделие. Советское? Да, потому что едва ли мой зафиксированный на койке пожилой, лысый, очкастый сосед — у него сломаны обе ноги — стал бы просто так, из любви к необычному досугу, читать газету «Правда» за 5 июля 1968 года. А тем более этим не стали бы заниматься и пятеро других соседей — все с травмами разной степени тяжести — вон тот чувак с корсетом на шее читает вслух для «человека-мумии». Жуть!

— Итоги восемнадцатого Берлинского международного кинофестиваля… — Под бубнеж корсетного я прикрыл глаза и попытался подавить приступ паники.

Я — в СССР! Таких реалистичных снов не бывает! И галлюцинаций — тоже! Я сдох, и, по какой-то причине, попал сюда — в древний 68 год! Это… Это… Это офигенно! Там мне ловить было нечего — работаешь 5/2, жены нету, друзей — полтора человека, а контакты с родственниками давно утрачены из-за несходства характеров. Огромная часть досуга у меня уходила на чтение попаданческих книг — и теперь мне все это пригодится! Так, а что я помню?

Через пару секунд я чуть не завыл от восторга — помнил я абсолютно все, что читал, видел и слышал в прошлой жизни — вплоть до много лет назад мельком проскроленных страничек википедии. Я — читер! Кроме того, я умею играть на гитаре и фортепиано, знаю ноты, в целом, как ни странно, коммуникабелен… Стоп, я же не на собеседовании — других попаданцев здесь все равно нет, равно как и зрителей! Ведь нет же? Ладно, потом! Все, теперь дело за малым — выздороветь (интересно, что со мной?), освоиться, и начинать долгий увлекательный путь к самым вершинам мира с неизбежным сокрушением главного врага каждого склонного к справедливости человека — Соединенных Штатов Америки.

Почувствовав, что проваливаюсь в сон, испуганно открыл глаза — а ну как обратно закинет? Нет уж, я хочу остаться! И год мне идеально подходит — достаточно много времени в запасе перед первой большой проблемой — Афганской войной. Так, тело… Руки-ноги на месте, отлично! Но туловище туго перебинтовано. Ребра, чтоли?

— А, очнулся! — Обрадовался сосед, отложив газетку: — Голова не кружится? — Участливо спросил он.

— Да че ему, молодому! — Кашлянув, успокоил его севший в кровати мужик с загипсованными до самых плеч руками.

А как он…

— А все по очереди мне жопу вытирают! — Видимо, прочитав что-то в моих глазах, ухмыльнулся он: — И сейчас — как раз твой черед! Пошли!

Народ радостно загоготал. Нервно хохотнул и я — очень зря, потому что правую сторону груди прострелило болью.

— Ой юморист, б*я! — Вытер слезинку мой сосед и представился: — Меня Семён зовут. Дядя Семён, получается.

— А мне сколько лет? — Прохрипел я, вяло пожимая протянутую руку.

— Точно головой ударился! — Веско заметил «корсетный».

— Кажись, пятнадцать? — Спросил пространство Семён.

Пространство не очень уверенно ответило, что да — пятнадцать.

— Мамка твоя вечером придет, у нее и спросишь, если память не прояснится, — Выдал план действий сосед.

— Опять выть будет, — Вздохнул чувак со сломанными руками.

Этого «дядей» звать не стану — ему лет двадцать пять!

— Мы брата хоронили — под «ЗиЛ» попал, — Сделал ему неловко «корсетный» — а вот этому от тридцати до сорока, рожа интеллигентно-еврейская.

— Меня вроде меньше помяло! — Хрипло прервал я повисшее молчание.

Народ облегченно хохотнул — даже интеллигент! — и дядя Семён заверил:

— Да считай и не помяло — что тебе сотрясение и два сломанных ребра? Пару дней отлежишься и домой — хоккей смотреть по телевизору!

Так себе перспектива — хоккей мне как-то не очень. Но «дома» всяко будет лучше, чем здесь. Ощутив позывы, попробовал встать и скривился — больно, блин, и голова кружится!

— Давай помогу! — Воспользовался шансом «безрукий» и поднырнул мне подмышку.

Аккуратно поднялись — ему придется идти на полусогнутых, на полторы головы выше! — и я напряженно посмотрел на него.

— Да не боись! — Хохотнул он: — Мне по-маленькому!

Это меня устроило, и мы медленно и печально выбрались в коридор.

— Петрухин! — Раздался сердитый женский голос: — Куда его потащил?

— Ссать! — Честно ответил мой провожатый.

— А утка на что? А меня позвать? — Вкатилась в поле зрения полненькая, лет тридцати, кудрявая медсестра.

— Да че он, не мужик? Сам не дойдет? — Привел Петрухин разумные аргументы.

Медсестра посмотрела на меня, получила подтверждающий застенчивый кивок, вздохнула и посторонилась. В туалете безрукий отвернулся, пока я делал дела — размер члена полностью устроил, учитывая, что я еще подрасту, потом я стянул с коллеги по мочеиспусканию больничные штаны, он оправился, я натянул штаны обратно, и мы двинулись в обратный путь.

— Меня Андрей зовут! — Видимо, воспылав ко мне симпатией после такого трогательного ритуала, представился он.

— А я… — Проблема!

— Сергей! — Хмыкнул он: — Крепко же тебя приложило.

— Крепко! — Согласился я: — А как тут вода работает?

Наклониться, чтобы попить из-под крана, я не решился — больно же!

— Меня просить нужно! — Снова заспавнилась рядом с нами медсестра и выдала мне стакан с водой.

Напившись, поблагодарил и спросил:

— Простите, не помню как вас зовут.

— Антонина Петровна! — Улыбнулась она, явив пару золотых коронок: — Ты иди, отдыхай, — Мягко пожелала мне: — А ты его не колобродь! — Это уже строго и Андрею.

Входили мы в палату под бормотание вернувшегося к чтению газеты «корсетного»:

— …Самолёт Douglas DC-8 Super 63CF авиакомпании Seaboard World Airlines, США, нарушил воздушную границу СССР. На борту самолёта находились 214 военных, направлявшихся на войну в Южный Вьетнам, и 24 члена экипажа. Самолёт был перехвачен советскими лётчиками в 8:20 утра и принуждён к посадке на 2,5-километровой бетонной полосе аэропорта Буревестник на о. Итуруп в 8:39 утра. Самолёт и члены экипажа находились на территории СССР двое суток, после чего были отпущены. Капитан самолёта Джозеф Тосолини принёс извинения за нарушение воздушной границы СССР.

— Вот суки! — Отпустил меткий политический комментарий «человек-мумия».

— Иваныч — сам летчик! — Пояснил мне Семён: — Вот, сел неудачно.

— Хоть не угробил никого! — Оправдался летчик.

— Это — главное! — Веско подытожил «корсетный».

Андрей помог мне улечься на койку, и я моментально уснул.

Открыв глаза в следующий раз — состояние ощутимо улучшилось, головокружения почти нет — услышал облегченный женский вздох:

— Сереженька! — И мне по лицу аккуратно провела ладонью худенькая женщина «чуть за тридцать» с красивым, почти лишенным морщин, лицом в обрамлении каштановых кудряшек. Глаза — с зеленой радужкой, но красными от слез белками.

Тело словно само отреагировало на материнскую (а кто это еще может быть?) ласку, и я чуть не замурлыкал от удовольствия.

— Слава богу, очнулся! — Со светлой улыбкой на лице начала она плакать: — А то напугали меня тут — ни себя, говорит, не помнит, ни других.

— Не помню, — Сглотнув ком в горле — прости, женщина, но твоего сына я каким-то образом вытеснил, и виноватым себя чувствовать не собираюсь — меня тоже не спрашивали! — ответил я: — При виде тебя я чувствую тепло, заботу и спокойствие. Ты — моя мама?

Женщина испуганно пискнула и прикрыла рот руками. Нужно просто потерпеть — со временем мы с ней обязательно поладим. Не можем не поладить — никто подмены и не заметит. У меня жутко удобная травма и поразительно хорошее для переродившегося настроение — от открывающихся перспектив захватывает дух, а от осознания своего пребывания в «золотом веке СССР» сердце сладко сжимается от странной для никогда не жившего в СССР человека ностальгии — молод я был, относительно молодым и умер, и СССР люблю, так сказать, как сеттинг и отечественный Древний Рим.

— Позову-ка медсестру! — Вышел в коридор мой давешний «безрукий» товарищ.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — Попытался я успокоить мать.

— Это я должна тебе говорить, сыночек, — Жалобно протянула она.

Соседи по палате старательно тупили глаза кто во что, и я их понимаю.

В компании Андрея появилась медсестра, с тарелкой в руке:

— Ужин ты проспал, но голодным тебя не оставим! — Улыбнулась она мне.

Мама отобрала тарелку и начала пичкать меня перловкой с мясом. Вкусно! Это с голодухи или привычки? Когда тарелка опустела, меня начало клонить в сон, и мама пообещала заглянуть завтра пораньше — будет суббота, а она уже больше года как выходной.

* * *

Выписали меня, как и пророчествовал Семён — корреспондент «Комсомолки» по профессии, пострадал на производстве — во время визита в колхоз провалился в прикрытую лужей глубокую яму, получив сложный перелом — через три дня. Во время маминых визитов общался с ней, во времена остальные — с соседями по палате. Политические темы — в абсолютном меньшинстве, и с гораздо большей охотой все обсуждали проблемы общечеловеческие — кто, когда, где, с кем, почем и что из этого выйдет, но Чехословакию и «социализм с человеческим лицом», в соответствии с линией партии, немного поругали, ошибочно предположив, что до ввода войск не дойдет. Я свои пророчества, само собой, оставил при себе.

В субботу вместе с мамой пришел толстый пришибленный плешивый мужик в костюме на размер больше нужного — на вырост брал, видимо.

— Это — Елистрат Венедиктович, — Поджав губы, с явной неприязнью представила визитера мама: — Он тебя и сбил!

— Простите, бога ради! — Явно не первый раз покаялся жирный и поставил на тумбочку рядом с моей кроватью авоську с парой яблочек, и, почему-то, помидорами.

Витамин «цэ», так сказать.

— Здравствуйте! — Пожал протянутую мне пухлую ладошку: — Спасибо за фрукты. Если вам это важно — я на вас совсем не сержусь, потому что ничего не помню. Да и живой остался, так что все не так уж и плохо.

— Двое суток на ногах! — Вздохнул он: — Жена рожала, мчал как мог — водитель у меня запил, пришлось самому, вот тебя и не заметил.

— Родила? — Заинтересовался я.

— Девочку, 3300, — Похвастался «молодой» отец и спросил мою мать: — Давайте я вам все-таки помогу чем-нибудь.

— Нам подачек не надо, у нас все есть! — Гордо отвергла она взятку.

Вздохнув, мужичок осторожно потрогал меня за плечо — вместо хлопка — и свалил.

— Надо было цветной телевизор с него стребовать! — Подал голос «корсетный».

— Или холодильник! — Внес корректировку «безрукий».

— Или стиральную машинку! — Добавил вариант Семён.

Довольный совок стартер-пак прямо!

— А чего сразу не квартиру? — Фыркнула мама: — Сама заработаю, и на холодильник, и на телевизор. Ишь че удумал — «Заберите заявление, Наталья Николаевна, а я вашему мальчику путевку в „Артек“!», — Вполне похоже спародировала она, судя по всему, важного человека — раз из него можно вытрясти холодильник, телевизор, стиральную машинку и путевку в «Артек».

— При Сталине такой х*йни не было! — Веско заметил «человек-мумия».

Перед выпиской, меня, само собой, хорошенько осмотрел ряд врачей — включая психиатра. Мне поставили удобный диагноз «шоковое состояние» и вызванную ей не менее удобную «Посттравматическую амнезию». Было очень легко — никому и в голову не пришло меня пытать, гипнотизировать и «прогонять» через полиграф. Врач в круглых очках много улыбался мне и маме, успокаивал и изо всех сил излучал оптимизм. Кроме того, все эти дни мама Наташа активно рассказывала мне обо мне и себе. Снова удача — Сережа был отличник, спортсмен (футболист) и вообще образцовый пионер. Единственный и любимый сын тридцатидвухлетней швеи-мотористки с одной из многочисленных московских фабрик — мы живем в столице, да! Так-то вроде удобно, но через регионы, где дым пожиже да труба пониже, «подниматься», на мой дилетантский взгляд, легче — особенно если ты, например, с Кавказа. Ладно, берем что дают — благо что дают полные горсти!

Живут Наталья Николаевна Ткачёва и Сергей Владимирович Андропов (такая вот у нас ситуация с фамилиями, у мамы она девичья. А я — нет, не сын и не внук, и даже не знакомы, просто совпало) вдвоем, недалеко от «Сокольников» — парка и одноименного метро. Очень хороший район с дорогущей «недвигой» в моем времени, а здесь — просто хорошее место, откуда маме удобно добираться на работу, а мне — в школу.

— У всех каникулы, а ты болеешь, — Сочувственно вздохнула она, когда речь зашла о школе.

Лет Сереже не пятнадцать, и даже не четырнадцать, а двенадцать — просто выглядит несколько старше в силу хорошей формы. Тринадцать исполнится в конце августа. Отец реципиента, как водится, «пропавший без вести летчик-испытатель». За таких испытателей государство пенсию не начисляет, поэтому живем мы на мамину зарплату в сто пятнадцать рублей плюс обязательная тринадцатая зарплата в конце года. Иногда перепадают и заказы на дом — шьет и кроит всякое для знакомых.

Еще из родни у нас есть двоюродная мамина сестра в городе Астрахани и двоюродные дедушки-бабушки там же. С родственниками прямыми не повезло — померли все. Жалко Наталью — совсем одна осталось, даже сын теперь поддельный. Ерунда — поладим, поженим, в отдельную квартиру переселим.

В «отдельную» — потому что на вызванном мамой такси (машина марки «Газ» с шашечками) мы доехали до трехэтажного старинного кирпичного дома — даже не «сталинка», а гораздо более древний экземпляр — по пахнущей плесенью и котиками лестнице обшарпанного подъезда поднялись на второй этаж, и родительница открыла обитую потрескавшимся дермантином дверь, рядом с которой располагалось четыре электрических звонка. Коммуналка! И хорошо, что здесь — не два десятка «хозяев»! Вот мне задача-максимум: к Новому Году переехать в отдельное жилье.

Пол коридора застелен недавно крашенными досками, стены — покрыты синей масляной краской, создавая «казенное» ощущение. В конце коридора, сквозь приоткрытую, выкрашенную белым, дверь, немного видно кухню — там сейчас кто-то бренчит посудой. От развешанного на просушку постельного белья вкусно пахнет хозяйственным мылом, на двери ванной — потешная табличка с карапузом на горшке.

— Опять Надька на улице белье сушить не хочет! — Вздохнула мама и спросила меня: — Вспомнил?

«Вспомнил?» и «Помнишь?» вообще звучат постоянно, но, увы, ответ неизменен:

— Не помню.

— Ничего, вспомнишь! — Уже привычно утешила саму себя Наталья, мы миновали первую пару дверей, и она открыла незапертую с левой стороны: — Вот мы и дома!

От «дома» я ожидал худшего, но комната оказалась довольно просторной — «квадратов» пятнадцать, если на глазок, и содержала в себе «стенку» с посудой, красно-золотистой расцветки ковер на полу, обитый зеленой тканью диван и односпальную пружинную кровать, застеленную покрывалом с оленями. В проеме «стенки» — новенький телевизор. На подоконнике, рядом с горшком герани — радиоприемник. У кровати — прислоненная к стене сложенная ширма. Создавать личное пространство, так сказать. Помимо всего этого — два стола, на одном — швейная машинка, а второй, похоже, мой, потому что на нем учебники, тетрадки и прочая канцелярия. Еще есть два шкафа — один с одеждой, второй — с книгами, которыми частично «заражена» и «стенка». Словом — вполне уютно! Из окна виден двор — гуляют ребята, вон какой-то рыжий «солнышко» на турнике крутит. Они мне махали, кстати, когда я из такси выгружался — друзья, наверное.

— Ничего, вспомнишь, — Мягко напомнила залипшему в окно мне мама.

— А если и нет — познакомлюсь заново и буду дружить! — С улыбкой заверил я ее.

— Так и будет! — Кивнула она: — Но лучше все-таки вспомнить!

Глава 2

Следующую неделю обживал коммуналку и знакомился с жильцами — из интересных оказалась только та самая Надежда — симпатичная мамина ровесница, и, как оказалось, подруга. Работает медсестрой, поэтому график скользящий — это позволяет присматривать за мной в некоторые дни. Нет, по-прежнему ничего не помню — рассказали. Разведена, воспитывает трехлетнюю дочку Свету — потешная, пузыри носом умеет надувать. Из соплей, да. Помимо них в квартире проживают двое пенсионеров — муж-фронтовик Алексей Егорович и его жена — ветеран тыла Зинаида Матвеевна. Алексей Егорович тоже считает, что «при Сталине такой х*йни не было!». Третий жилец — бобыль-Федор, сорок лет, высок, статен, красив, модно-усат, передовик токарного дела и постоянный экспонат заводской доски почета. На Федора заглядываются все имеющие честь быть с ним знакомыми дамы, но большая часть даже не пытается — репутация «ходока» надежно к нему прилипла. Именно Федору мы обязаны идеально работающей сантехникой, проводкой и смазанными дверьми — мужик, даром что ходок, совсем не против помогать соседям улучшать быт. Судя по лицам мамы и Надежды, обе Федю знали несколько лучше, чем им бы того хотелось. Этого в отцы не берем, но маме не мешаем — для здоровья полезно же.

Вывод пока такой — никакой «блат» мне не светит, если не считать таковым телефонный номер корреспондента «Комсомолки» Семёна, который до сих пор лечится. Придется идти обычным путем — это когда начинаешь с классного руководителя. Кое-что отнести я ему уже могу — вон лежит целая исписанная тетрадка на девяносто шесть листов с аккуратно выведенным маминой рукой на обложке (еще доктора обратили внимание, что мой почерк полностью изменился, причем совсем не в лучшую сторону — а что поделать, если руками писать в той жизни мне почти не приходилось уже много лет?) названием «Миша Добрин и философский камень, роман-сказка, тетрадь первая». Читали всей коммуналкой — слегка адаптированный «Гарри Поттер» понравился всем, кроме Федора, который дома не ночевал, и маленькой Светы — она ничего не поняла, но «сказку» слушала прилежно. Но пока не понесу — ждем вторую тетрадку и моего выздоровления до уровня, когда я смогу пройти пару кварталов — там классрук и живет.

Вторая тетрадка активно мной заполняется прямо сейчас, в положении полулежа на диване — сидеть еще больно. В открытую форточку врывался веселый летний шум, принося с собой теплые запахи тополей и расположенного в доме напротив хлебозавода. Тело пыталось травить душу хандрой — сходи мол, пробздись — но я не поддавался. Друзья Сергея пару раз заходили, сочувствовали, пытались знакомиться заново, но пока коммуникация не наладилась — я в основном молчу и наблюдаю, пытаясь перенимать манеру поведения хроноаборигенов.

С едой, вопреки опасениям, никаких проблем не оказалось — дефицит пока не набрал обороты, и, как минимум в Москве, купить можно если не все что хочешь, то многое. Мама кормила меня котлетами, супами, картошкой, рыбой (в том числе — красной), яблоками, овощами, а однажды даже принесла гранат. Помимо этого, хватало и сладостей — в частности, мое возвращение домой отмечали покупным тортом. Обычные продукты, на мой взгляд, ничем не отличались от аналогов из моего времени, а вот сладости прямо хорошо зашли! Увы — во рту у Сережи обнаружилось целых три пломбы, несмотря на ранний возраст, поэтому придется держать себя в руках — не очень я верю в советскую стоматологию.

— Ну хоть любовь к конфетам ты не забыл! — Ласково потрепала меня мама по волосам, когда я жевал очередного «Мишку на Севере».

Вынырнув из воспоминаний, отложил служащий мне планшетом томик Ленина (седьмой из неполного собрания сочинений, нашедшегося у нас) и аккуратно поднялся. Столь же аккуратно направился к двери — проголодался, а мама вчера сварила просто замечательные щи, которые я сейчас и разогрею!

С кухни доносился мягкий гитарный перебор. Это кто у нас музыкант? Вариантов немного — сегодня вторник, и дома только пенсионеры да отсыпающаяся Надежда, чья дочь сейчас у бабушки — через два дома от нас живет, одинокая, поэтому понянчить внучку всегда рада. Увы, у нее тоже комната в коммуналке, так что переехать в более комфортные условия Надя не может.

Так и есть — за накрытым сильно покоцанной выцветшей клеенкой столом, на табуретке, сидел одетый в растянутые синие штаны и майку Алексей Егорович с инструментом в руках.

— Привет, Серёжка! — Сквозь дымящуюся во рту «Беломорину» поздоровался он со мной.

— Здравствуйте, деда Лёша! — Поздоровался я в ответ так, как научили: — А я и забыл, что вы играть умеете!

— Да ты вообще все забыл! — Хмыкнул он, прекратил музицировать и предложил: — Помочь тебе?

— Сидите, дед Лёш, я сам, — Успокоил я его и залез в общий холодильник — тарахтящее, даже сейчас древнее ублюдище. Холодит, впрочем, как надо, и, уверен, еще и меня переживет.

Вот она — наша желтенькая эмалированная кастрюля. А вот и миска — столь же желтая и эмалированная. Зачерпнув загустевшую массу, щедро наделил ею миску, которую поставил на конфорку новенькой газовой плиты — дом газифицировали совсем недавно, и плиту поставили тогда же. Чиркнув спичкой, повернул рукоятку, и под миской заплясало жизнерадостное синее пламя. В Советском Союзе даже газ смотрит в будущее с оптимизмом!

— Тяжко поди — каникулы, а ты дома сидишь! — Ритуально посочувствовал дед.

Отметив татуировку Сталина на усеянной седым волосом дедовской груди, аккуратно опустился напротив него с не менее ритуальным ответом:

— Да нормально, какие мои годы — набегаюсь еще.

— Знатно тебя приложило, конечно, — Перешел он к любимой в последнее время теме нашего двора: — Даже мамку — и то забыл.

— Стыдно перед ней, — Признался я.

— И правильно — нельзя чтобы человек мать забывал! — Веско заметил фронтовик: — Вот у нас однажды парнишку контузило…

Истории хватило ровно на выхлебать тарелку супа, закусывая его вкусным бородинским хлебом и сочной, сладкой луковицей. Порадовавшись за вернувшего память парнишку из военного рассказа, вымыл за собой посуду, протер стол и попросил:

— Дед Лёш, а вы меня на гитаре играть немножко не научите?

Нельзя же демонстрировать окружающим взятые из неоткуда навыки? Все придется легендировать — Сережка мальчик начитанный и умный, но мячик ему пинать нравилось больше, чем играть музыку или учить языки. В школе, с сентября, мне придется ходить на немецкий, а вот инглиш «постигать» придется в кружке ближайшего Дома Культуры. Английский у меня очень хороший, а вот немецкий — полный швах. А мне ведь переаттестацию в конце августа проходить — будут смотреть, что из школьной программы я забыл. Не отправят же меня обратно в начальную школу? Ерунда, проблема только с немецким и существует — все учебники, вместе с остальной инфой из прошлой жизни, моей новой абсолютной памяти доступны в любой момент. Позднесоветские, по большей части — в 90-х по ним детей еще вовсю учили, и я из их числа. Неужели не пойдут навстречу больному ребенку?

— Вооот, а я тебе еще когда предлагал? — Довольно протянул старик: — Девки музыкантов любят, Сережка!

— Вот и я так подумал, — Улыбнулся я.

— Научим! — Пообещал Алексей Егорович: — Прямо щас и начнем!

— А давайте у нас, — Предложил я.

Там можно сесть на диван, и будет почти не больно.

— А давай! — Согласился он.

Сменили место пребывания, и, до самого маминого возвращения, фронтовик «учил» меня играть на гитаре. Притворяюсь дубом, да — а что поделать?

— Ой, здравствуйте! — Поздоровалась с гостем немного раскрасневшаяся от жары, одетая в клетчатое бело-зеленое платье, мама.

— Здравствуй, Наташ! — Поздоровался он в ответ и с явным одобрением понаблюдал, как я принимаю у мамы полную всякого авоську — первое время она на такое ругалась, а теперь смирилась — и отношу ее на кухню. Вот такой я плохой человек — приручаю чужую мать, давя на жалость и образцово-сыновье поведение. Тем временем дед Леша продолжал:

— А твоего, вишь, на прекрасное потянуло — говорит «научи на гитаре играть, все девки во дворе мои будут»!

Ехидно покосился на меня — я хохотнул, и дед расстроился — не получилось школяра в краску вогнать.

— От скуки все, — Нашла причину мама.

— А хоть бы и так! — Не расстроился Алексей Егорович и указал на гитару: — А с ней и в гостях, и в окопе жить веселее!

— Лишь бы без окопов, — Поджала губки мама и попросила: — Ну покажи чему научился!

Я показал, нарочито-неуклюже наиграв выданную мне дедом Лёшей для освоения гамму.

— Ну молодееец! — Умиленно протянула мама: — Попьете с нами чаю, Алексей Егорович?

— Да не, к себе пойду — хоккей начинается! — Покачал головой дед, посмотрел на инструмент… — Дарю! — Принял он для себя решение: — Только чтобы каждый день учился, понял? — Строго нахмурил на меня седые брови.

— Спасибо, дед Лёш, как стоять перестанет — верну!

— Постараюсь дожить! — Хохотнул фронтовик: — Молодец! — Выдал он заключение о моих личностных качествах и ушел к себе.

Мама неодобрительно покачала на меня головой, зашла за ширму, переоделась в домашний выцветший халатик, вдела ноги в коричневые тапки, и мы отправились ужинать.

— Опять посуду помыл, — Укоризненно-одобрительно заметила родительница на кухне.

— Не тебе же оставлять — ты работаешь, а я дома сижу, — Привычно оправдался я.

— Совсем ты поменялся, Сережка, — Грустно вздохнула она, вынимая из авоськи кулёк с картошкой: — Раньше никакой помощи, поговорить только «да, нет и нормально», а тут… — Сгрузив овощи в раковину, развела она руками.

— Поправлюсь и буду помогать больше! — С улыбкой пообещал я ей.

— Ты уж лучше головой выздоравливай, а помочь я себе и сама могу! — Попросила мама и принялась чистить картошку: — С салом пожарю сейчас, а завтра у тебя и суп будет, и картошка, — Сформировала мне меню родительница: — А еще я там чай купила вкусный!

Сквозь нити авоськи была видна пачка чая с замечательным названием «чай#36».

— Как пишется? — Выкинув очистки в ведро, мама начала мыть картоху и ставить на плиту черную чугунную сковородку.

— Нормально, шесть страничек! — Отчитался о проделанной работе: — А потом вот деда Лёша от скуки спасал.

— Ты у него всему учись, — Наказала мама, для весомости покачав на меня вынутым из морозилки куском сала: — Он — настоящий, не как дядя Федя.

— Уже понял, — Улыбнулся я ей: — Обидел тебя наш сосед? Хочешь, отомстим?

— Какие там обиды, — Совершенно по-девичьи хихикнула мама: — Я от него ничего и не ждала. Федя хороший, просто таким как он — быть не нужно.

— Не стану, — Пообещал я, скрестив пальцы за спиной — на всякий случай!

— Обижается он на тебя, — Слила инсайд родительница.

— Это почему? Я же с ним как со всеми? — Удивился я.

— Потому и обижается — раньше-то хвостиком бегал: «дядь Федь то, дядь Федь это», а теперь только здравствуйте и до свидания, — Не без оттенка застарелой вины в глазах пояснила она.

Почему безотцовщина бегает за всеми, кто минимально похож на отца? Вопрос сугубо риторический.

— А вот представь, — Попытался я ее немножко утешить: — Был бы у меня отец — мне бы и перед ним было за потерянную память стыдно. Так что я даже рад!

Мама изобразила вымученную улыбку — не помогло, увы — и принялась кромсать картошку, складывая ее в шкворчащую салом сковороду.

Повисла неловкая тишина — за последние дни ее вообще было много. А что я могу? Здесь поможет только время.

— А почему я во взрослой больнице лежал? — Нашел я нестыковку в процессе перерождения.

— Это тот жирный постарался! — Неприязненно поморщилась родительница, помешала картоху, накрыла сковороду крышкой и уселась напротив, положив подбородок на ладони: — В Горисполкоме работает, людей не видит! Но хоть больница хорошая, — Грустно вздохнула.

— Надо было с него печатную машинку стребовать, — Запоздало пожалел я.

— У меня на книжке пятьсот рублей осталось… — Мягко начала мама.

— Нет уж, теперь — только с гонорара! — С улыбкой одернул я ее: — Сейчас подживут ребра, и начнем покорять писательский Олимп!

— Я ребятам во дворе рассказала, — Усмехнулась мама: — Готовься — завтра слушать придут.

— Это хорошо! — Одобрил я услуги фокус-группы.

— А то я-то тебя люблю! — Вытянув руку, она убрала с моей выцветшей, когда-то черной, футболки невидимую соринку: — И оценить как следует твое произведение не могу, как лицо заинтересованное!

— Это правильно, — Кивнул я: — Коллективный читатель всегда важнее индивидуального!

— Заговорил-то как! — Умилилась мама.

— Нас же партия учит, что общее превыше частного! — Продемонстрировал я азы идеологической подготовки.

— В телевизоре сказали? — Спросила мама.

— Нет, это я помню! — С улыбкой покачал я головой.

— Мать не помнит, а партию помнит, — Вздохнула она.

— Это потому что крепка советская власть! — Раздался из коридора сонный голос Надежды.

Одетая в такой же как у мамы полинявший халатик, растрепанная и зевающая, она появилась на кухне.

— Доброе утро! — Пожелали мы ей, несмотря на садящееся за крыши «хрущевок» солнце за окном.

Удивительно быстро адаптируюсь. Причина проста — не было шока! Не успел осознать смерть, не успел отрефлексировать перерождение — болячка отожрала все ресурсы организма — да даже ходить и думать одновременно трудно было! И потом — первое время я тупо спал. «Чик-чик», сказала реальность, переключившись на другое время и место. А я и не против — там я уже все понял и потерял интерес. А здесь, да еще с читами — хо-хо! Главное КГБ не злить, я же совсем не Джейсон Борн — расколят как нефиг делать и запрут в подвале. Нет, если Родине нужно, я согласен и на подвал, но лучше до этого не доводить. А еще — по совершенно непонятной причине страшно выходить на улицу. И печальное — когда нет ценных социальных связей, гораздо проще обрести новые.

— Сережка теперь еще и композитором стать решил! — Порадовала мама соседку новостью.

— Ни пуха! — Пожелала та, поставила чайник на плиту и отказалась от поспевшей картошечки.

Поужинав, я отвоевал право помыть посуду, и мы с мамой вернулись в комнату — ритуально смотреть программу «Время», которая появилась на свет только в нынешнем январе.

* * *

— Я и не знала, что ты такой талантливый! — С мечтательной дымкой в глазах сделала вывод аж шестнадцатилетняя Оля, обладательница длинных, собранных в «конский хвост» каштановых волос, голубых глаз, маленького, чуть курносого, носа и красиво очерченного ротика, положив подбородок на ладони опертых на голые коленки — на ней синий сарафан, из-под которого торчат предательски-белые лямки лифчика — рук.

— Сказка как сказка! — Ощутив ревность, фыркнул ее штатный бойфренд Артем — он такого же возраста, а еще — боксер пугающих для своего возраста габаритов, затянутых в клетчатую рубаху с коротким рукавом и синие шорты.

Буду стараться смотреть на Олю пореже.

— Я бы хотел в Московскую академию волшебства, — Вздохнул рыжий, засеянный веснушками по самое не могу, двенадцатилетний — почти ровесник — тощий Вовка.

Мама позвала тупо всех, кого нашла во дворе, и никто не отказался — а в СССР много интересного досуга? — этим объясняется столь разновозрастная компания.

Еще «сказку» слушал семилетний Славик — брат Артема, «мамка за*бала, присмотри да присмотри» — пояснил он после рукопожатия. Слева от него — девятилетняя Света, милейший светловолосый ребенок в бежевом платьице. За ними, на полу, независимо привалившись спиной к шкафу, тринадцатилетняя Таня, сейчас уперевшая лоб в колени, свесив длинные распущенные черные волосы. Чисто девочка-призрак из японских ужастиков, и белое летнее платье с подолом чуть ниже колена только усиливает впечатление. А вот бретелька сиреневого лифчика — наоборот, портит.

Еще был одиннадцатилетний чумазый Мефодий, но его почти сразу после процедуры приветствия за ухо утащила откуда-то взявшаяся разгневанная бабушка.

Татьяна шмыгнула носиком. Книжка работает! А вот Славику ожидаемо пофиг — вот были бы картинки, тогда — да!

— Чаю попьем может? — Приземленно предложил Артем.

— Сам налей — чайник на кухне, общий, — Предложил я, не желая подчиняться альфачу.

Вот если он меня сначала от*издит, тогда — да!

Боксер не стал придираться к больному и пошел на кухню.

— Таня, ты плачешь? — Опустилась со стула на пол поближе к подруге Оля и приобняла ее за плечи.

— Да не реви ты! — Фыркнул Вова: — У меня тоже батя бухает, но я-то не реву!

Таня заревела в голос, подскочила и выбежала в коридор, едва не врезавшись в посторонившегося Артема. Через пару секунд раздался звук открываемой и закрываемой двери.

— Дурак! — Заклеймила Оля рыжего.

— Во, видел? — Показал ему альфач профилактический кулак.

— Видел! — Грустно подтвердил Вовка.

— Жалко, — Вздохнул я.

— Да че ей будет? — Проявил черствость Артем: — Есть конфеты?

— Есть, — Гостеприимно признался я, и повел «выживших» на кухню.

— А, Сережка, друзей привел? — Выглянула в коридор пожилая, немного согнутая женщина в цветастом платочке на голове и выцветшем халатике.

— Здравствуйте! — Почти хором поздоровались вежливые мы, и я ответил: — Чай идем пить! Давайте с нами!

Улыбки ребят несколько померкли — оно, конечно, уважение к пожилому человеку, но чай пить…

— Да ну, куда я с вами, с молодыми! — С улыбкой отмахнулась она и вернулась в комнату.

Дальше по коридору — мое слабое место: зеркало, в ни одно из которых я так до сих пор и не отважился заглянуть. А ну как урод? Но теперь, когда перед глазами маячат Олины ножки, я должен знать, на что могу рассчитывать.

Не… плохо? Даже скорее с уклоном в «хорошо»! Действительно — с тем самым Андроповым совершенно никакого сходства, и слава богу! Средней высоты лоб, «модельно» подстриженные черные волосы, не ушастый — это немаловажно! Следы аварии все еще при мне: зеленые, впавшие глаза лихорадочно блестят — это очень выгодно подчеркивают синяки под ними. Пошлепал бледно-розовыми тонкими губами, подвигал челюстью туда-сюда. Даже если бы дали выбор, ничего другого я бы и не взял!

— Ты на нее чтоли? — Отреагировал на «шлепанье» Артем, кивнув на Олю.

— У меня сотрясение, дергает, — Оправдался я.

— А, ладно! — С явным облегчением на лице — не больно-то ему хочется жертву аварии в его же доме угнетать — он хлопнул меня по плечу.

Больно, блин!

Вошли, расселись, я достал конфеты — мама велела не жадничать, чайник закипел, и Оля взяла на себя функции хозяйки, заварив нам «тридцать шестого». Прожевав конфету, попросил ребят рассказать о себе — мы же толком не знакомились, так, по именам.

— Да че я, я как все, — Пожал плечами Артем.

— У меня батя бухает, — Выдал Вовка уже известный факт.

— А у меня родители — учителя! — Гордо заявила Оля: — Мама — химик, а папа — математик!

Может и сходим — нужно же как-то омепразол «слить»? Почему бы не через маму-химика? С другой стороны — слабоваты связи, поэтому пока не торопимся.

— А мой папа — автомеханик! — Подала голосок девятилетняя Света: — А мама — библиотекарь! А ты почитаешь нам книжку, когда напишешь еще?

— Почитаю! — Охотно пообещал я.

— Лучше бы про космос написал, — Буркнул боксер.

— У него батя — товаровед! — Сдал боксера с потрохами Вовка: — Торгаш!

— В нашей стране любой труд является почетным, — Встал я на защиту отпрыска будущего самого важного человека на районе — вот наберет дефицит обороты, и все сразу это поймут.

Артем, к моему удивлению, благодарно на меня посмотрел. Да он же комплексует!

Кстати…

— А к вам на бокс записаться можно? Когда ребра заживут.

— У нас всех отличников берут, — Кивнул Артем и подозрительно спросил, покосившись на Олю: — А тебе зачем?

— Если на меня в следующий раз машина нестись будет, я ей кааак втащу!

Ребята заржали, мне такая реакция понравилась, и остаток чаепития я, к огромной их радости, травил анекдоты. Напоследок они пообещали навещать меня чаще и пошли на улицу. Ну что, надо воровать книжку дальше!

Глава 3

После ухода ребят я наконец-то додумался залезть в документы — как-то и в голову не пришло, что в СССР их уже освоили. Зарывшись в шкаф, откопал свое свидетельство о рождении.

Все так: Андропов Сергей Владимирович, дата рождения — тридцатое августа 1955 года. День рождения не за горами!

Мать: Ткачёва Наталья Николаевна, 02.01.1940 г.р.

Отец: Андропов Владимир Юрьевич, 01.01.1940 г.р.

Один день разницы и «залет» в четырнадцать маминых лет. А еще — запрет абортов в тот исторический период. Повезло моему реципиенту — мог и не появиться на этот свет. Маму о влиянии запрета на ее судьбу, конечно же, спрашивать не буду — плохая тема для разговора.

Однако яснее не стало — «скриншот» википедии из головы говорит про рождение Владимира в 40 году, но, увы, автор странички не осилил указать точную дату. Что ж, едва ли мы бы жили в коммуналке со всемогущим дедушкой, значит и вправду однофамильцы. А было бы жутко прикольно! Получается, я — ранний ребенок, но на «ошибку молодости» совсем не похож — мама буквально на цыпочках вокруг меня бегает.

Вечером она пришла расстроенная — пыталась скрывать, конечно, но я же вижу.

— Случилось что-то?

— Нет, все хорошо, — Попыталась она отмазаться.

— Но я же вижу, что ты грустная, — Не сдался я.

— Да козлы! — Раздраженно махнула она рукой и пошла за ширму переодеваться: — «Нет на август путевок!», — Передразнила кого-то: — Сволочи профсоюзные, сами-то с санаториев не вылезают, а здесь ребенок… — Осеклась и грустно вздохнула.

В лагерь меня отправить хотела, подлечиться.

— Там поди на два года вперед все расписано, — Предположил я.

— Как бы не на пятилетку! — Согласилась мама, появляясь из-за ширмы.

Задумчиво на меня посмотрела и решительно кивнула:

— Мы с тобой на следующее лето в Крым поедем! Дикарями!

— В палатке будем жить? Из котелка питаться? — Сымитировал я сыновий энтузиазм.

— И ночью в море плавать! — С улыбкой добавила мама Наташа, и мы отправились ужинать.

— Как ребятам твоя книжка? — Спросила она, проглотив ложку борща — сегодня у нас именно он.

— Очень понравилась, — Без ложной скромности признался я.

— Давай я сама первую тетрадку Антонине Петровне отнесу, — Предложила мама.

— А как я ей первого сентября цветы дарить буду, не познакомившись? — Придумал я вялую отмазку.

Страшно активизироваться вот так сразу! Мне бы в школу походить, друзей завести… Ну уж нет! Прокрастинации — бой!

— Еще успеешь! — Грустно улыбнулась мама.

— Неси, — Решился я: — Под лежачий камень вода не течет.

— Верно! — Одобрила она.

Сразу после ужина она позвонила классной руководительнице, и, не откладывая в долгий ящик, понесла тетрадку. Я же прилег дописывать вторую. Хорошая продуктивность объясняется просто — сидеть дома в эти времена просто жуть как скучно! Книги с полок я читал почти все — кроме Ленина и Маркса. Как-то вот не довелось. Но теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, надо будет скушать и частично зазубрить — у нас же здесь теократия, и без цитирования канонических текстов уважения мне не будет.

* * *

Антонина Петровна, которая сейчас в отпуске, пришла следующим же утром. Классная руководительница оказалась женщиной под пятьдесят, полуседые волосы собраны в «бублик», на глазах — очки в неудобной на вид оправе. Одета она была в закрытое летнее белое платье, расписанное цветочками.

— Здравствуйте! — Поприветствовал я гостью.

— Здравствуй. Ты меня не помнишь, Сережа? — Первым делом спросила она.

— Извините, — Покачал я головой.

Она вошла в комнату, я закрыл дверь и предложил:

— Чаю?

— Спасибо, но не стоит, — Отказалась она и посмотрела на диван.

— Присаживайтесь, — Запоздало предложил я.

Она уселась, поставила на колени сумочку, я аккуратно опустился рядом.

— Тогда давай знакомиться! — Жизнерадостно заявила она: — Меня зовут Антониной Петровной, я — классный руководитель бывшего шестого «бэ» и будущего седьмого!

Да я же семиклассник! Это потому что в школу пошел в семь лет — повезло мне в августе родиться, а не в октябре, пришлось бы еще год ждать — а начальная школа в эти времена четыре года, вот и «натикало», так сказать. Если не принимать во внимание потенциальный экстерн, учиться мне еще минимум три года — десятилетка же обязательная.

— А я Сергей, если сдам экзамены в августе, буду учиться в вашем классе, — Представился я в ответ.

— Повезло тебе 30 августа успеть родиться! — Улыбнулась: — Родись ты после 15 сентября, пришлось бы в первый класс в восемь лет идти! — И спросила: — А ты школьную программу помнишь?

— Помню, но немецкий как корова языком слизнула, — Развел я руками: — Мама принесла мне пару самоучителей, постараюсь освоить заново хотя бы на «троечку».

— Моя подруга преподает немецкий на дому, — Предложила репетиторские услуги классная руководительница.

— Мама говорила, но я сначала сам попробую, — Отказался я: — Алфавит уже выучил! — Похвастался достижениями.

А чего мне, с абсолютной памятью? Открыл, «сфотографировал», и все — уже в голове. Мне теперь секретные документы лучше даже мельком не показывать — «развидеть» уже не получится.

— Ну, если что, мой номер у вас есть, — Проявила она понимание и достала из сумочки тетрадку: — Я тебе ее не отдам! — Заявила она.

— Потому что понесете дальше? — С улыбкой предположил я.

— Именно! Я в РайОНО пойду, но только ты обязательно продолжение пиши!

— А вот, дописал вторую вчера! — Выдал классной руководительнице вторую тетрадь.

— Только, Сережа… — Она замялась: — Тебе точно мама не помогала?

— Совершенно точно! — Покачал я головой: — Если хотите, прямо сейчас займусь третьей тетрадкой.

— Я тебе верю, но лучше проверить! — Согласилась она.

Делать нечего — уселся за стол и начал возить карандашиком по бумаге. Карандашом удобнее, стер и исправил, если что не так. Прошло минут сорок, когда Антонина Петровна сочла эксперимент успешным. Ознакомившись с содержимым, убедилась, что это то же самое, и пообещала позвонить, когда у нее будут новости. Науськанный мамой, подарил ей на прощание шоколадку — за суету, так сказать.

Не желая проблем, честно засел за немецкий.

— …Ду… Ду хаст… — Отложив «впитанные» самоучители, с гитарой валялся на диване.

— Шпрехен зе дойч? — Весело спросила мама, входя в комнату.

— О, я! — Подтвердил я.

— Я в школе тоже его учила, — По-немецки сообщила родительница.

— А я вроде вернул и еще добавил сверху, — Выговорил я на том же языке.

Акцент придется долго вытравливать, но так даже лучше — добавляет хоть какого-то реализма.

— А что за песня? — Спросила она.

— Да так, балуюсь, — Отложил я инструмент: — Антонина Петровна…

— Отнесла книгу в РайОНО, — Кивнула она: — Знаю! Только ты теперь ни в коем случае не бросай!

— Не брошу! — Заверил я ее.

Будто у меня занятий много!

— Ну-ка давай проверим наш немецкий! — Подхватив самоучитель, мама приземлилась рядом.

* * *

Выйти из дома первый раз решил первого августа. Ребра не беспокоили уже почти неделю, и я старательно откладывал этот момент как мог, но теперь нужно ехать делать рентген. Действо состоится в Детской городской поликлинике, к которой я «прикреплен». Идти совсем не далеко — буквально пяток кварталов. После облучения взявшая отгул мама поведет меня в пресловутое РайОНО — пить чай с Антониной Петровной и важными тетеньками — «Миша Добрин» им понравился, поэтому будем решать что делать дальше.

День обещает быть жарким, поэтому надел синюю футболку, зеленые шорты и отечественные, по ощущениям — деревянные — сандалии. Мама нарядилась в светлое клетчатое платье и бежевые туфельки. На голову мне положена кепка, ей — белая шляпка с искусственным цветочком.

— Такая вся летняя и воздушная! — Отвесил я родительнице комплимент.

— Вот спасибо! — Хихикнула она, и мы вышли в подъезд.

Его я видел, поэтому неинтересно. На двор тоже насмотрелся — из окна. Между двух домов расположена детская площадка — песочница, металлические горка, турники, брусья и опоры для натянутых веревок — в числе прочих сушатся здесь и наши вещи. Никто не ворует, нет — а кому оно надо? Редкие обладатели джинсов драгоценные штаны сушат дома. У домов и на площадке — окрашенные синей краской скамейки. Тут и там растут развесистые тополя. Неподалеку от выезда со двора припаркован одинокий «Москвич».

Помахал рукой с невыносимой скукой на лице наблюдающему за болтающимся на турнике младшим братом Артему. Тот обрадовался и начал вставать, но за мной из подъезда появилась мама, и боксеру пришлось плюхнуться обратно. Не судьба!

Покинув двор, выбрались на улицу Короленко и пошли вдоль нее. Обилие зелени оживляло пейзаж, но в целом — серенько! Нет рекламы, нет ярких витрин. Да ничего нет — даже фонари висят редко. Мрачновато здесь по ночам. Буду стараться долго не гулять — ну его нафиг, зарежут еще начинающего попаданца.

Улица просто пронзительно-пуста, и, кроме редко прогуливающихся пенсионеров и играющих во дворах детей, не встретилось совсем никого — рабочий день же! Автомобильный трафик отсутствовал как таковой — тупо пустая дорога, хоть в лапту играй. С машинами вообще беда — по пути к Стромынке (такая улица) насчитал всего пяток образчиков. Эта улица была уже оживленнее — даже трамвай проехал! Помимо него время от времени проезжали грузовики разного тоннажа, и, совсем редко — легковушки.

Перешли дорогу, прогулялись по дворам, и вошли в обшарпанную, пахнущую хлоркой — а чем еще? — поликлинику. Уши сразу наполнились детским плачем, шумом тихих разговоров и редкими окриками. Отстояв очередь в регистратуру, отстояли очередь к травматологу, который отправил нас стоять в очереди на рентген. Некоторые вещи в родной стране совсем не изменились!

Снимок отдавать сразу никто и не подумал — придется прийти сюда завтра, уже с тетей Надей в качестве сопровождающей — отгулы у мамы не резиновые. По пути в РайОНО, не удержавшись, угостились мороженым. Вкусно, блин! Вот и РайОНО — старая кирпичная двухэтажка с плотно засаженной елями территорией. Кусочек был отдан под парковку — два «Москвича» и один «Запорожец». Невелики шишки, получается, раз «Волгу» не выделили. Мама быстренько меня просветила:

— Главный сейчас в отпуске, поэтому нас примет его заместитель — Степанида Ивановна.

— Запомнил! — Отрапортовал я, и мы по крылечку из выщербленного мрамора вошли в очередное казенное здание.

Да что ж у вас с ремонтом-то так плохо?

— Нам к Степаниде Ивановне! — Доложила мама бабушке-вахтеру.

— А, маленький писатель! — Сверкнула она очками: — Проходите в 203-тий.

Поблагодарили и пошли.

— Может ли человек быть великим на первом этаже? — Глубокомысленно заметил я на лестнице.

— Это ты хорошо придумал! — Хихикнула мама.

Постучали — можно? — и вошли в кабинет.

Вот тут обстановка уже получше — даже обитый дермантином диван есть! Еще — настоящая пальма в кадке, канцелярские шкафы, печатная машинка на столе секретаря — отдельной площади ей, видимо, не полагается — и женщина со строгим лицом в очках с почему-то показавшейся импортной оправе, в белой блузке и черной юбке. Волосы заплетены в косу, немножко омолаживая эту даму «за сорок».

Кроме этих двоих, в помещении нашлись классная руководительница и симпатичная девочка — моя ровесница, одетая в юбку, гольфики, белую рубаху с длинным рукавом и пионерский галстук. Черные волосы собраны в две косички, рядом, на столе, лежит красная пилотка. На левом рукаве, над пионерским значком — матерчатая полоска с тремя маленькими пластиковыми красными звездочками. Мне почему-то стало неловко — на мне-то галстука нет!

— Здравствуйте! — Поздоровались все со всеми, и нам с мамой предложили присесть.

— Я — Степанида Ивановна, — Представилась и.о. начальника: — С Антониной Петровной вы знакомы. Это — Алла Викторовна, мой секретарь, а здесь у нас… — Указала на мою ровесницу: — Солнцева Екатерина, член районного пионерского штаба.

Ути боже, какие мы важные!

— Наталья Николаевна, — Представилась мама: — Это Серёжа!

— Наш начинающий писатель! — Добавила хозяйка кабинета.

— Хорошую ты сказку написал, Андропов! — С улыбкой похвалила меня пионерка.

— Спасибо! — Поблагодарил я.

— Так… — Степанида Ивановна залезла в стол и достала оттуда пять тетрадок — именно столько занял первый том: — Это я возвращаю, Аля копию напечатала.

— Спасибо! — Поблагодарил я обеих, пока мама убирала драгоценные рукописи в сумочку.

— С этой копией я пойду в ГорОНО, — Поделилась планом начальница: — А уже они, если им понравится — а им обязательно понравится! — Добавила она с улыбкой: — Отправятся дальше, до самого Детгиза!

— Спасибо вам огромное! — Снова поблагодарил я, а мама выставила на стол конфеты — «чаю попить».

Оплату приняли как должное, и в дело вступила моя ровесница:

— Через неделю у нас в ДК мероприятие, посвященное безопасности дорожного движения! Я бы хотела попросить тебя прийти и рассказать про аварию!

Бесплатная известность нам нужна!

— Саму аварию я не помню, — Признался я: — Но могу рассказать, как невесело после нее выздоравливать.

— Годится! — Одобрила девушка и грустно вздохнула: — Ты и вправду все забыл!

— Мы в одном классе учимся? — Предположил я.

— Да! Я — твоя староста! — Раскрыла она свою личность.

— Извини, — Покаялся я.

— Ничего, ты же просто болеешь! — Со светлой улыбкой покачала она головой.

— А расскажи, пожалуйста, Сережа, как ты такую сказку придумал? — Перешла к более актуальной теме Степанида Ивановна.

В ответ я толкнул десятиминутную речугу на тему «фашизм», «геноцид», «правящие элиты», «несправедливость капиталистической системы» и так далее. К ее концу глаза у всех присутствующих были размером с пятак.

— А может ты с первого сентября будешь политинформацию проводить? — Ловко воспользовалась моментом новообретенная староста.

— Могу попробовать! — Не стал отказываться я.

Мне же в партию вступать, такой пункт в резюме лишним явно не будет. Кроме того — как отказать такой милахе? Жаль мала, но я готов подождать пару лет.

— Что ж, — Кашлянув в кулачок, вынесла вердикт и.о.: — Теперь у меня не осталось никаких сомнений — ты действительно способен написать такое! Извините, — Покаялась перед нами с мамой.

Заверили, что ничего страшного, и пионерка вызвалась проводить меня до дома. Посмотрел на маму, получил одобрительный кивок, попрощался, и мы покинули кабинет.

— А ты правда ничего не помнишь? — Спросила спутница, сложив ручки за спиной и заглядывая мне в лицо.

Какое замечательное любопытство в голубых глазках!

— «Ничего» — это слишком сильно! — Уточнил я: — Я помню все, что не касается меня и окружающих меня людей. Еще разговариваю странно и почерк сильно испортился, — Добавил то, что слышал от других.

— Бедняжка! — Сочувственно вздохнула она: — А школьные предметы?

— Экзамен точно сдам! — Уверенно кивнул я.

— Ты всегда хорошо учился, — Покивала девочка и попрощалась с вахтершей: — До свидания, теть Свет!

— До свидания! — Попрощался и я.

Бабушка махнула нам рукой, и мы вышли в пахнущее тополями лето. Новая жизнь мне очень нравится!

— Чего это ты такой довольный? — Заподозрила неладное Катя.

— Дома месяц сидел, — Улыбнулся я: — А ведь каникулы! Радуюсь, что гулять можно! — И предложил: — Может лучше я тебя провожу?

— Мне в ДК нужно, — Заметила она.

— И хорошо — как раз покажешь, где он. Город-то я тоже забыл, — Развел руками.

— А ты не заблудишься? — Проявила она заботу.

— Не тайга же! — Самоуверенно фыркнул я и спросил: — А в этом ДК английскому учат?

— В «нашем» ДК! — Поправила меня Катя: — Там все есть — и английский, и французский, и немецкий, и испанский, и даже японский, но на него мало кто ходит — там эти, роглифы!

— Иероглифы! — Поправил я.

Девушка покраснела и фыркнула:

— Просто оговорилась!

Гордо поправив косу, она ускорила шаг. Пришлось ускориться и мне.

— А как проводят политинформацию? — Спросил я.

— Ты и это забыл? — Вернулась она к прежнему любопытному режиму: — Но я подумала…

— Я мылю глобально! — Широко развел я руками.

— «Мыслю»! — Захихикала она, прикрыв рот ладошками.

— Оговорился, — Улыбнулся я: — А вот некоторые социально-общественные знания и навыки утеряны. Возьмешь надо мной шефство?

— Возьму! — С улыбкой пообещала она: — Например, можно взять газету и рассказать о том, что в ней написано!

Чисто как комментаторы новостей в ютубе.

— Это я могу! А почему никто из класса меня не навещал?

Девушка осеклась и устремила взор на асфальт:

— Я только вчера вернулась из деревни, все лето там просидела. А ребята… — Шаркнула сандаликом: — Тоже, наверное, разъехались?

Добрая какая! Ладно, так и запишем — Сережа с одноклассниками не шибко ладит. Странно даже — вроде по советским меркам образцовый школьник.

— Ты мрачный был! — Видимо, проиграв схватку с совестью, вздохнула Катя: — Нелюдимый совсем. Смотрю на тебя и не узнаю — как подменили! — Просветлев, убедила саму себя: — Ничего, я слышала, что у творческих людей такое бывает! Как Ньютону яблоко на голову упало, только тебя — машиной задавило! — Хихикнула она и осеклась.

— Смешно! — Улыбнулся ей я, и Катя расслабилась.

Вот и клуб Русакова Союза Коммунальников, по совместительству — «Школа Коммунизма» и «Профсоюзы» — именно эти надписи были отлиты на выступающих архитектурных элементах здания.

— Прекрасный образчик конструктивизма! — Заметил я.

— Архитектор — Константин Степанович Мельников! — Добавила Катя, и мы вошли в прохладное после уличной духоты здание.

— Языки — на третьем этаже! — Поведала спутница после обмена приветствиями с дежурной бабушкой: — Пойдем, я покажу!

К моему огромному удивлению, она схватила меня за руку и потащила вверх по лестнице. Ничего такого, само собой, но все равно приятно!

— Ну что, куда будешь записываться? — Обернувшись, спросила она.

— На английский пока, а там видно будет, — Честно признался я.

«Роглифы» я бы поучил — там много технически вкусных штук, может и получится наладить обмен на ворованную интеллектуальную собственность из будущего. Но это уже потом — сначала делаем вид, что осваиваем инглиш.

Взяли меня без проблем, и теперь трижды в неделю буду ходить сюда, заниматься. Мне даже выдали учебник — щедра советская власть. Катя предложение тоже записаться отклонила, и мы с ней попрощались на лестничной площадке второго этажа:

— Мне — туда! — Показала она рукой на проход.

— Тогда до встречи! — Махнул я ей: — Спасибо, что показала, как тут и что!

— Пока! — Махнула она в ответ.

Покинув ДК, хлопнул себя по лбу и вернулся. Спросив у бабули, где тут музыке учат, записался еще и на гитару — дед Лёша это замечательно, но лучше вот так. Вот теперь все, можно идти домой!

Глава 4

Добраться до дома не заблудившись у меня получилось. А как иначе? Это — те же самые города, просто рекламой не присыпали. По пути запомнил расположение двух магазинов (мама рассказывала, что ходит в них в разные дни недели — ассортимент, мол, отличается), пельменной (сюда долго не пойду — вчера с мамой целую кучу налепили, она на рынке была, и оставила там аж двенадцать рублей), номерной столовой и кинотеатра. Зашел и проверил цены в последнем — мне сюда еще девочек водить, нужно знать таксу. Жесть — 10 копеек детский дневной! 20 — если фильм двухсерийный. Честно — в два раза длиннее=в два раза дороже.

Мороженое мы с мамой покупали по девять копеек, молочное, в бумажном стаканчике и деревянной палочкой. Расплачивалась она «полтинником», а сдачу отдала мне — в кармане шорт звенят тридцать две копейки. Три билета, получается! С местными ценами вообще становится непонятным стремление попаданцев искать клады. Вон у мамы средний доход из зарплаты+швейного «калыма» около ста шестидесяти рублей, и мы с ней вдвоем живем не сказать чтобы плохо — сыты, одеты не хуже окружающих, и даже черно-белый телевизор есть, а на сдачу с мороженого я еще могу сходить с девочкой в кино. Ну на рынок мама не чаще раза в месяц ходит, это да, но я в той жизни в «Азбуку вкуса» так гонял, полакомиться оверпрайс жратвой.

Клады… Да ну их, эти клады — абсолютно чисто и прозрачно поднимемся легальными методами. Вдруг «дедушка» в какой-то момент однофамильца заметит и рыть начнет? С другой стороны — можно образцово-показательно сдать драгоценную находку государству, которое, как известно вообще всем, остро нуждается в валюте. Следом за кладом совершенно закономерно в голову влезла тема следующая — маньяки и предатели.

Отстой! Вот воообще не хочу! Делать нечего — назвался попаданцем, полезай в электричку до Ростова. Разомнусь на Чикатиле — я же хороший человек, и себе подобных никогда раньше не резал. Этот — наиболее отвратителен, и совесть грызть должна поменьше. Мама очень удачно уезжает на всю последнюю неделю августа, а с Надей я договорюсь. На дорогу тридцати двух моих копеек не хватит, но время «намутить» побольше еще есть — например, мама будет отправлять меня за хлебом и «забывать» отобрать сдачу. Проблема вторая — как? Ладно, место работы известно — телефонная станция в населенном пункте Родионово-Несветайская, потусуюсь до конца рабочего дня, прослежу и пырну ножиком в темном переулке. Звучит парадоксально: клады нельзя, а мокруху можно?! Все именно так — кто обратит внимание на едущего в электричке школяра? Да какие тут электрички — тыща км, если по прямой, а по прямой никогда не бывает! Это полноценные двое суток поезда! Ладно, потом придумаю как лучше поступить.

Артем с братом все еще сидели во дворе, куда вышел погулять и рыжий Вовка — это именно он у нас мастер крутить «солнышко». При виде меня все трое обрадовались, пришлось подойти, поручкаться и присесть рядом — а что мне дома делать?

— Как оно? — Попытался с моей помощью развеять скуку боксер.

— Ништяк! — Отрапортовал я: — Тетенькам из РайОНО книга понравилась, понесут к людям поважнее. Глядишь, лет через пять и опубликуют.

— А че пять? За*бись же книжка! — Наконец-то признал мой талант Артем.

— Вообще о*уенная! — Добавил Вовка.

— Ну прикинь — где я, и где, например Некрасов? Или Шолохов? Или Стругацкие?

— Стругацких тоже ни*уя не печатают! — Расстроенно поведал Артем: — А этих — вон, полные магазины и дома у каждого по три собрания сочинений. Зачем столько?

— Тоже не знаю, — Пожал я плечами: — Но раз так делают, значит так нужно, — Выразил лояльность старшим товарищам из Кремля.

— Нужно-х*южно! — Скаламбурил Артем и спросил: — У тебя деньги есть?

— Не-а! — От всей души соврал я.

— И у меня нет! — Поспешил соврать он в ответ.

Не потому что жадный, а из классовой солидарности — это прямо написано на его роже.

— Батя бутылки сам уже сдал, — Вздохнул рыжий.

— Можем постритовать, — Предложил я способ получения нетрудового дохода.

— Это как? — Подозрительно прищурился Артем.

— Уличные музыканты с шапкой, — Расшифровал я англицизм.

— А ты умеешь? — Не стал он комплексовать.

— Дед Лёша научил кое-чему, для Арбата сгодится! — Скромно ответил я.

— Погнали! — Одобрил он и начал вставать: — Пойду мамке позвоню, чтобы не орала.

— Ага! — Махнул я ему и пошел в подъезд.

Пока нас не было, приходил почтальон: «Комсомолка» — ее выписывает мама, «Советский спорт» — это мне, подписку маму попросил не продлевать, нафиг он нужен, и журнал «Работница» — тоже для родительницы.

Поднявшись в квартиру, сгрузил прессу на стол, достал свидетельство о рождении — на всякий случай, если вдруг случится детская комната милиции — и мамин проездной, она разрешила пользоваться. Аккуратно завернул гитару в простыню, соорудил из бечевки сбрую, чтобы носить за спиной. Чем не чехол? Переодевшись в шмотки постарше, набрал номер Артема:

— Оденься как бич! — Отдал инструкции и повесил трубку.

Он умный пацан, поймет. Далее — кухня, впихнул в себя бутер с колбасой, а не с «продуктом мясным механической обвалки по технологии „колбаса“». Где-то я в шкафу видел кеды с дыркой…

Артема пришлось немного подождать. «Как бич» он одеваться не стал, но вид приобрел потертый. Вовка у нас в «апгрейде» не нуждается, а мелкий Славик, как и положено будущему первоклашке, чумазый и явно донашивает за старшим братом — даром что отец товаровед.

— Проездной? — Спросил я у него.

— В наличии! — Отрапортовал он.

А дети бесплатно в СССР ездят?

— На мелких у меня вот… — Боксер показал двадцать копеек и пояснил (а то «денег-то нет»): — На черный день берег, но чего уж теперь…

— Нормально, вернется и приумножится! — Заверил я его, и мы почапали к метро.

По пути я снял с головы кепку и вручил ее в руки Вове вместе с инструкциями:

— Доход делим на три части: я — играю и пою, ты… — Посмотрел на Артема: — Силовое прикрытие, на случай если мы кому-то не понравимся.

— С милицией драться не буду! — Сразу заявил он.

— И не надо! — Одобрил я: — С милицией я договорюсь. Да и вообще — разве мы что-то незаконное делаем?

— Вроде нет! — Не очень уверенно ответил Артем.

— Да там таких полно! — Успокоил нас Вова и спросил, тряхнув перед собой шапкой: — А я, значит, побираюсь?

— Надо говорить «Месье, же не манж па сис жур», — Гоготнул боксер, проявив знание классики.

Хохотнув вместе с ним — смешно же! — успокоил насупившегося рыжего:

— Мы не побираемся, мы — работаем! Просто тусуйся рядом, приплясывай, и подставляй шапку тем, кого угораздило задержаться.

— Понял! — Вовка успокоился.

— А мне долю? — Заиграли в маленьком Славике гены отца-товароведа.

— Мал еще! — Надвинул ему кепку на глаза старший брат.

— А что там у Тани? — Спросил я у ребят.

— Пи*дец полный! — Многообещающе начал Вова и вздохнул: — Зря я тогда так — ей-то хуже! Мой чего? Выпил и дрыхнет, воняет только… — Поморщился: — А у нее — буйный, чертей гоняет!

Артем покивал, подтверждая слова младшего товарища.

— Мамку ее бьёт, теть Тоню! — Продолжил Вова: — А она заявление не пишет — его подержат в вытрезвителе, выпустят, он неделю на завод походит и снова в запой!

— А «темную» не пробовали? — Спросил я.

— Пробовали старшие, а х*ли толку! — Сплюнул Артем на парящий от стоящей жары асфальт.

В метро было прохладно и красиво. В вопросах навигации я положился на старшего товарища, и вскоре мы оказались на Старом Арбате. Миновав пивную, палатку с мороженым и кулинарию, встали на углу с самым мощным трафиком.

— Вон туда со Славиком сядь и не отсвечивай, — Попросил я Артема отойти — втягиваем тут первоклашку в попрошайничество!

Он не стал спорить и увел братика на стоящую неподалеку скамейку. Поднявшись на цыпочки, я осмотрелся — никакой милиции в зоне видимости! Эх, беззаботные времена!

«Распечатал» инструмент, повесил на шею. Железной волей смирив нервную дрожь в коленях, зашел сразу с козырей:

— Я начал жизнь в трущобах городских…[1]

Народ здесь тусовался разный, по случаю рабочего дня — в основном дети и пенсионеры. Вот на последних песенка сработала очень хорошо, и уже после первого куплета нас окружили сердобольные бабушки и дедушки, а в подставляемую Славиком кепку щедрой рекой посыпался «донат», прямо пропорционально своей массе увеличивая муки совести. Да к черту — последнее не отдают!

К концу песни у большей части слушателей глаза были на мокром месте. Нехорошо, не буду больше грустное играть!

— Выйду ночью в поле с конем… — Продолжил окучивать пожилую аудиторию базовым попаданческим репертуаром.

Донат на время поступать перестал — уж больно внимательно слушали — но по окончании трека хлынул с новой силой, а среди монеток начали появляться рублевые бумажки. Какой-то дедок протянул мне вынутую из авоськи под протестующий писк десятилетнего внука тетрадку и карандаш, попросил дать текст и ноты. Да на здоровье!

На третьей песенке из-за угла появилась парочка ППС-ников и направились к нам. Аккуратно раздвинув народ, они дождались конца песни[2] — и спросили, кивнув на шапку:

— Бродяжничаем? Побираемся?

Благодарная публика протестующе зароптала.

— Никак нет, дяденька милиционер! — Улыбнулся я: — Музицируем, развлекаем граждан советского союза.

— За деньги! — Заметил мент.

— Какие это деньги?! Фарцу иди тряси! — Посоветовал дедок, который стребовал с меня запись «Коня».

— Милиция сама разберется! — Протокольно ответил коп постарше и затребовал у меня документы.

Можно начать нагнетать и потребовать ксиву в ответ, но зачем? Достав из кармана свидетельство о рождении, предъявил сотрудникам.

— Андро… — Полезли на лоб глаза старшего, он осекся, откашлялся, вернул мне документ и спросил: — Репертуар согласован?

— Не стану же я рядом с Вождем… — Указал в сторону Мавзолея, — …Антисоветчину распевать! Я же пионер!

Народ одобрительно забурчал, и патрульные предприняли последнюю попытку:

— Ну-ка исполняй!

Исполнить я был не прочь:

— На спящий город опускается туман…[3]

Записав песню на подставленном довольными милиционерами планшете, получил от них отданную честь, по пятьдесят копеек в кепку от каждого, и они отправились патрулировать дальше. Концерт продолжился и неизбежно закончился. По его окончании записал желающим и остальные песни — мне не жалко, не забыв предупредить, что «музыка народная, слова народные», и мы откланялись.

Свернув в дворик потише, «подбили бабки».

— По пятнадцать на брата, о*уеть! — Возрадовался Артем.

— Батя бы не отобрал, — Грустно вздохнул Вова, и, видимо, ощутив во мне надежду и опору, протянул мне набитые монетами горсти: — Пусть у тебя полежат, я потом попрошу, когда надо будет!

Ссыпав все в мои руки, он выковырял пару монеток — и одну отдал боксеру:

— За метро!

— Спасибо!

Может ли пионер на пятнадцать рублей скататься в Ростов и обратно?

Вернувшись домой, застал там сидящую за швейной машинкой маму. Трудится!

— В ДК ходил? — Оценила она гитару за спиной.

— В ДК тоже ходил, — Подтвердил я: — На английский и музыку записался.

— Катя водила? — Ехидно прищурилась мама.

— Она! — Подтвердил я.

— А я тут вот… — Смущенно показала джинсы: — Подшить нужно, — Поерзала и добавила: — Хочешь тебе такие купим?

— Щас бы штаны по цене телека носить! — Хохотнул я: — Не, мне в отечественных шмотках нормально.

— Точно? — Не поверила мама.

— Конечно! — Ответил натаскавшийся этих джинсов в прошлой жизни по самое «не хочу» я: — Я же не папуас!

— Почему папуас? — Удивилась она.

— В Тихом океане острова есть — Меланезия. Туда американцы после Отечественной войны много гуманитарной помощи самолетами завозили, — Рассказывая, подошел к своему столу и машинально высыпал на него из карманов мелочь и пару одиноких бумажек — мы тянули жребий, кому отойдут только купюры, и выиграл Артем. Сделав вид, что так и задумано — не прятать же теперь! — продолжил: — А аборигены, не будь дураки…

— Ну-ка подожди с аборигенами! — Строго прервала мама: — Это откуда? И сколько?

— С ребятами на Арбате песни пели. С Артемом и Вовкой, — Честно ответил я: — Людям понравилось, насовали вот. Не буду же я отказываться? Тридцать рублей.

— Сколько?! — Схватилась за голову мама.

— Это мои и Вовины — он боится, что отец найдет и отберет. Буду ответственно хранить!

— А милиция?

— А милиции показал свидетельство о рождении, — Снова не соврал я.

— Никогда так больше не делай! — Строго наказала родительница.

— Хорошо! — Послушно вздохнул я и спросил: — А если попросят?

— А надо чтобы не просили! — Властно повысила голос мама.

— Пусть дома лежит тогда! — Убрал я причину конфликта в шкаф: — Проездной! — Показал маме: — На место кладу.

Родительница озадаченно кивнула, явно ожидая другой реакции.

— Покормишь меня?

И погода в доме сменилась на привычно-солнечную.

— Я понимаю, что тебе хочется, к примеру, сводить девочку в кино… — Трогательно воспитывала меня мама, пока я уничтожал пельмешки: — Но ты ведь всегда можешь попросить у меня!

— Дают — надо брать, — Пожал я плечами: — Но больше так делать не буду, если ты против.

— Лучше не надо! — Мягко улыбнулась она.

Легендарное: «Как бы чего не вышло».

— А что там с аборигенами? — Вернула она разговор к нормальной теме.

— А аборигены, не будь дураки, принимали гуманитарную помощь за подарки своих предков.

— Умно! — Хихикнула мама.

— И когда американцам надоело, негры начали строить из веток и чего попало макеты взлетно-посадочных полос, самолетов, вышек и так далее. А на себе — рисовать летную форму, типа приманивать «божественных птиц». Называется «карго-культ» — «культ грузов». И вот эти наши джинсы — тоже карго-культ, типа модный американец!

Родительница рассмеялась, я помыл посуду, и мы вернулись в комнату.

— Ой уморил, Сережка! — Вытерла она выступившую слезинку: — Завтра на работе девчонкам расскажу, обхохочутся!

Включили телевизор, я приземлился на диван, а мама вернулась к работе. По ее окончании заметил, как мама Наташа задумчиво смотрит на обрезки.

— Тебе не нужно это возвращать? — Предположил я.

— Не нужно! — Кивнула она.

— Предлагаю эксперимент! — Возвестил я.

— В кислоте буржуйские штаны растворять? — Хихикнула мама.

— Это потом, когда лет через пять книжку в свет выпустят! — Пообещал я.

— Ну, пять — не пять… — Поерзала мама.

— Нужно рассчитывать на самое худшее, чтобы потом радоваться приятному сюрпризу! — Пояснил я.

— Вот оно что! — Засмеялась она: — Ну давай свой эксперимент!

Истратив пяток листочков из альбома для рисования, некоторое количество разноцветных тканей из маминых запасов и часть джинсовых обрезков, получили целый набор нашивок — в будущем молодежь будет обзывать их «патчами». С дизайном не заморачивались — оскалившийся питбуль, крокодил, серп и молот (мама придумала), череп, голова кота — это для особо модных девушек.

— Теперь нужно как можно дороже впарить их главным карго-культистам нашей страны! — Предложил я следующий шаг.

— Это фарцовщикам? — Правильно поняла мама.

— Им! — Кивнул я: — Давай считать. Без учета уже отработанной джинсы́, какая получилась себестоимость?

— Копеек пять? — Пожала плечами мама.

— Значит просим пятнадцать рублей, в процессе торга согласившись на десять.

— Ты что, сдурел? — Обомлела родительница: — Кто такие деньги за такое отдаст?

— Ты недооцениваешь вырабатываемую собственными руками прибавочную стоимость! — Покачал я на нее пальцем, подошел к шкафу, вынул оттуда увесистый «Капитал» и уронил его поверх разложенных на столе патчей: — Вот, почитай!

Мама озадаченно посмотрела на книжку и громко рассмеялась.

Глава 5

Фарцовщика на улицах Москвы искать не пришлось — одному из них мама штаны и дорабатывала, и он скоро придет забрать заказ.

— Филькой зовут! Фил! — Ехидно фыркнула родительница.

— Меньшего я и не ожидал! — Хмыкнул я.

Ожил дверной звонок, и мама пошла открывать, через несколько секунд вернувшись с одетым в джинсы, джинсовку и футболку «Битлз» молодым человеком лет двадцати. Неплохо упакованный! На голове — лихой начес, во рту — жвачка.

— Здорова! — Вопреки ожиданиям, поприветствовал он меня на родном языке и спросил: — Как дела?

— По кайфу! — Честно ответил я.

— Как-как? — Заинтересовался Фил: — «По кайфу»? Прикольно, я запомню! Держи!

И выдал мне одинокую пластинку жвачки.

Ну и жмот!

— Спасибо! — Не стал я отказываться и убрал подарок в стол.

— Я померию, теть Наташ? — Безграмотно спросил Фил, кивнув на лежащие на диване джинсы.

— Конечно! — Разрешила она.

Проигнорировав ширму, фарца принялся примерять штаны прямо у нас на глазах. Подвигав бровями на трусы расцветки американского флага, мама решила:

— Пойду чайник поставлю!

— Козырно! — Одобрил мамину работу Фил, похлопал ладошками по бедрам и приземлился на диван: — В них и пойду!

— Грац с обновкой! — Поздравил его я.

— Как-как? — Понравилось ему и это: — «Грац»?

— Поздравляю, — Расшифровал я: — От английского…

— Понял, не тупой! — Самонадеянно заявил он и выдал мне еще пластинку жвачки.

— Спасибо! — Убрал в загашник и этот подарок и достал взамен патч с питбулем, положил фарцовщику на ногу: — Смотри какая штука есть!

— Козырно! — Оценил он: — Подарок?

— Было бы мое — подарил бы, — Скорбно вздохнул я: — Но это же мама вышивала, трудилась, глаза портила… — Развел руками.

— Сколько? Он один у вас? — Спросил Фил, рассматривая патч на вытянутых руках.

— Пятнадцать рублей штука, еще вот такие есть… — Выложил ему на ноги остальное.

— Теть Наташ! — Обратился фарцовщик к вернувшейся в комнату маме: — А может Сережку к нам пристроить? Нам башковитые нужны.

— Ну уж нет! — Не позволила она.

Пожав плечами с видом «не больно то и хотелось», Фил начал торг:

— Пятнадцать — это несерьезно! Это же просто заплатка!

— Заплатка — это дыру в совковых шмотках затыкать! — Поправил я его: — А это — атрибут стиля! Называется «патч».

— Патч? — Задумчиво почесал фарца подбородок: — По пять!

— Прикинь, такого ни у кого нету! — Добавил я аргумент: — А у тебя будет! Тупо самый модный чувак на районе! По четырнадцать!

— Я и так! — Самодовольно фыркнул Фил и повысил ставки: — По семь!

— Работа мелкая, кропотливая! — Показал на аккуратно вышитые клыки пса: — Ручная! Меньше тринадцати рублей не стоит!

— Да я теперь хоть сам таких наделать могу! — Выкатил фарца последний аргумент и виновато посмотрел на маму, продемонстрировав остаточное воспитание: — Извините, теть Наташ, у вас очень здорово получилось!

— Давай тогда по десять! — Предложила мама.

— Ай, идет! — Махнул рукой Фил и рассчитался с мамой за джинсы и «заплатки». Еще за рубль она пришила ему на левую ногу череп, на правую — питбуля. Обувая кроссовки марки «Адидас», Фил спросил: — А если я вам неликвидных джинсов принесу — вы еще сделаете, теть Наташ? Только уже по девять!

— Неси! — Кивнула довольная мама.

Когда дверь за гостем захлопнулась, мы дали друг другу «пять».

— Надо гитару тебе новую купить! — Решила мама: — А эту вернем деду Лёше.

— Это будет правильно! — Кивнул я.

— Сам сходишь, — Решила мама и выдала мне аж пятидесятирублевую бумажку: — Вот, только хорошую бери! А на сдачу Катю в кино сводишь! — Подмигнула: — А те не трать, копи на что-нибудь. Проигрыватель, например! — Подсказала благородную цель и спросила: — Еще эксперименты будут?

— А у тебя есть каталоги с одеждой? — Спросил я.

— Полно! — Фыркнула она: — А ты что, забы… — Осеклась.

— Старого нет — будет новое, — Успокоил я ее.

Каталоги оказались конечно же советскими. Нашел модель в белых брюках и красной клетчатой блузке.

— Штаны вот так… Блузка вот так… Здесь — клевый белый ремень!

— Я себе такое сошью! — Моментально оценила мама моду грядущих 70-х годов: — А еще что?

«Еще чего» было много, и по итогу мама решила завтра обойти все фабрику — посоветоваться.

— Дешевле двухсот платье не отдам! — Решительно кивнула она особо удачному эскизу и тут же принялась что-то кроить.

Я же сходил помылся в душе при помощи хозяйственного мыла (что поделать), почистил зубы зубным порошком, и лег спать — уже десять вечера, солнце село!

* * *

С утра мы с тетей Надей сходили в поликлинику — здоров! — и она помогла мне отыскать универмаг, где за сорок рублей (мама же сказала брать хорошую) купил себе акустическую гитару производства фабрики музыкальных инструментов имени А. В. Луначарского и отказался от покупки футляра — это ж не чехол, а натурально деревянный сундук. Зато купил запасные струны — тоже дорого, блин. Может подумать о кладах еще разок?

— Доволен? — Спросила мамина подруга и зарядила в автомат с газировкой монетку: — Тебе с сиропом?

— Без него! — Вспомнив о пломбах, попросил я и ответил: — Доволен! Свое всегда лучше чужого!

Вернувшись домой, пообедали нашими пельменями, и она пошла забирать дочь от бабушки, а я, глянув в окно, закинул в карман мелочи, пластинку жвачки, и вышел во двор.

— Привет! — Поздоровался с одетой в черную юбку чуть ниже колена и серую блузку мрачной Таней.

Она, конечно, мрачная, но мордашка очень симпатичная, а фигурка имеет хороший потенциал. Но это я без задней мысли — мне даже не особо-то и хочется, если честно, в силу возраста. Вот через годик-другой на стены буду лезть, но пока можно просто и беззаботно дружить со всеми милахами подряд.

— Привет! — Безнадегу на ее лице на краткий миг осветила улыбка.

Увы, исчезнув без следа.

— Почему ко мне не прилетает сова? — Спросила она.

Сов я оставил — для советского менталитета вполне канают.

— Колдовать не умеешь, — Честно ответил я.

— А ты? — Спросила она.

— Алхимией немножко! — Доверительно прошептал я.

— А какие зелья варить умеешь? — Прошептала и она, наклонившись поближе и затрепетав ресничками.

— Не знаю как оно называется, но, если покрошить котлету и перемешать с макаронами, получится вкуснее!

— Дурак! — Захихикала девушка.

Вот так уже лучше!

— Ты не занята? Пошли в кино!

— У меня денег нет! — Расстроенно ответила она.

— У меня есть! — Не отстал я.

— Я тебе потом отдам! — Пообещала девушка.

— Когда разбогатеешь! — Выставил я рамки.

— А что там сегодня дают?

— Дают там фильм про Чапаева, — Загнул палец.

Таня поморщилась.

— Фильм про Фрунзе! — Загнул следующий.

Таня сморщилась еще сильнее.

— И фильм про любовь! — Добавил я.

— Пойдем на него! — Предложила она.

— До него еще полтора часа! — Заявил хитрый я: — Придется идти в кафе-мороженое!

В кафе-мороженое Тане явно очень хотелось, но:

— У меня денег нет!

— У меня все еще есть, а ты все еще отдашь, когда разбогатеешь, — Терпеливо объяснил я и поднялся со скамейки, пресекая дальнейшие диспуты: — Пошли?

— Пошли! — Поднялась и она.

Вышли со двора, и я закрепил успех парочкой анекдотов. Вот такое настроение нам подходит! Теперь можно начинать расспрашивать обо всем, кроме положения дел в семье.

— А у тебя какой цвет любимый? — Спросил я.

— Ты же когда анкету мне заполнял читал! — Надулась она.

— Так я же ничего не помню, — Развел я руками: — Прости, но в моих глазах мы разговариваем впервые в жизни.

— Точно! — Хлопнула она ребром кулака по ладошке и смущенно засмеялась: — А я и забыла! — Успокоившись, ответила на вопрос: — Красный!

— Как кумач? — Спросил я.

— Да! — Не стала она играть в нон-конформизм и спросила: — А у тебя?

— Зеленый, наверное? — Пожал я плечами: — На зеленое приятно смотреть, успокаивает.

— Папашина рожа с перепоя совсем не успокаивает! — Помрачнела она.

Зеленеет батя, похоже.

— А музыку какую любишь? — Переключил я ее на конструктив.

— Мне Пьеха нравится! — Удивила она: — И Зыкина, но это только потому, что маме она нравится, — С детской непосредственностью призналась она.

Потешно — на 60 лет назад перелетел, а имена все те же!

— Муслим Магомаев еще! — Добавила Таня.

Этого тоже помнят.

— И «Битлы», — Этот пункт вышел каким-то неуверенным.

— Мне тоже они не нравятся! — Прошептал я ей на ухо.

Ухо немного покраснело, а девушка обрадовалась:

— Ну слава богу!

И где теперь ваш научный атеизм?

— Я уж думала я одна такая, бракованная! — Светлела она прямо на глазах.

Нечаянно подлечил подростку комплексы!

— Слушай, может не пойдем в кафе, а вон у тетеньки мороженого купим? — Указала она на палатку на нашем пути.

Это потому что в кафе дороже? Я у мамы спрашивал — вдвоем с Таней мы бы «прогуляли» что-то типа трояка, потому что стесняться я бы не стал и ей не позволил.

— Можно и так, — Пожал я плечами.

Скромная девочка просветлела еще сильнее, и я купил пару «Эскимо». Нашли скамейку в тени тополя, уселись.

— А правда вы с Артемом и Вовкой много денег заработали? — Аккуратно откусив кусочек и прищурившись от удовольствия, спросила она.

— Было дело! — Кивнул я.

— Я тоже могу шапку держать! — Попросилась она на работу.

— Я маме обещал больше так не делать, — Расстроенно признался я.

Тайное всегда становится явным, и, если обещал — надо делать.

— Маме врать нельзя! — Грустно вздохнув, не стала она обзывать меня «маменькиным сынком».

Нужно еще «схему» придумать, чтобы у вот этого грустного ребенка завелись карманные деньги. Она же девочка, ей всякое красивое нужно!

— А что ты умеешь? — Спросил я.

Таня оживилась — еще не все потеряно! — и перечислила свои навыки:

— Я рисую хорошо, вязать умею, готовить, убираться… — Осеклась и хихикнула: — Но это тебе не нужно, верно?

— Рисование однажды может и понадобится, — Пожал я плечами: — Что еще?

— Шить немножко умею.

— А вот и ключевой навык! — Обрадовался я: — Пойдешь к нам в швейную артель?

— Артели же Хрущев запретил! — Проявила политическую подготовку девушка.

— Шутка, — Улыбнулся я: — Имею ввиду — маме моей помогать на заплатках вышивать всякое.

— А зачем на заплатках что-то вышивать? — Удивилась она.

— Чтобы получать рубль за штуку! — Пояснил я.

— Целый рубль?! — Полезли зеленые глазки на лоб.

— Целый! — Кивнул я: — Тебе какие рубли больше нравятся — железные или бумажные?

— А можно выбрать? — Почему-то обрадовалась она.

— Не знаю, — Честно признался я: — Это ты с мамой обсудишь.

— Поняла! — Обрадовалась Таня: — Вышивать я могу, если тетя Наташа меня возьмет, не пожалеет!

С детским трудом в СССР сложно: он тут сугубо централизованный, а никакого «на лето в Макдак» не существует. За централизованный при этом платят совсем потешные деньги. Еще можно целебные травы в аптеку сдавать, но где мы их, в Сокольниках рвать будем? С мамой, думаю, о вакансии помощницы договорюсь — она у меня хорошая. Хуже прежней, да, но лучше родной все равно никого никогда не найти.

Тут меня словно током ударило — родной матери сейчас пять лет. Удивительно! Потом обязательно надо будет посмотреть на взрослую — ух красивая она у меня была! И будет!

— Чего ты улыбаешься? — Заподозрила неладное спутница, немного покраснев щечками.

— А чего мне! — Откинулся я на скамейке: — Тепло, хорошо, мороженое вкусное!

— Я тебе тогда за кино и мороженое с первой получки отдам! — Пообещала она.

— Я же говорил — когда разбогатеешь! — Хохотнул я и попросил: — Только ты про работу ничего никому не говори, хорошо? — И, опередив ее вопрос: — Маме можно!

— Хорошо, я больше никому-никому не скажу! — Пообещала она.

— А теперь давай зубы чистить! — Предложил я, когда мороженое закончилось.

— Я щетку не взяла! — Расстроилась милаха.

— Вот этим! — Достал из кармана жвачку, развернул, разделил пополам.

— Ничего себе! — Оценила девушка, приняла угощение: — Спасибо! — Поднесла к носу, понюхала: — Мятная! — Сунула в рот и со счастливым видом начала разжёвывать.

Отличное применение контрабанде!

* * *

Кино «Еще раз про любовь» мне не понравилось, но понравилось девочке Тане, поэтому домой мы оба возвращались в отличном настроении — такой вот парадокс.

— Я вечером тогда к вам зайду? — Уточнила она.

— Ага, когда мама вернется, — Кивнул я.

— И анкету мне заполнишь, потом ответы сравним! — Выкатила интересную активность, помахала мне ручкой, и скрылась в подъезде соседнего дома — напротив нас живут.

Дома застал Алексея Егоровича — он сидел на кухне и с отвращением на лице намазывал что-то на кусок бородинского.

— Здрасьте, дед Лёш!

— Привет, Серёжка! Гулял? — Радуясь паузе перед столкновением с бутербродом, он аккуратно положил его на блюдечко и посмотрел на меня.

— В кино ходил! — Отчитался я, подошел и посмотрел на открытую консервную банку — «Паштет шпротный».

— При Сталине селедкой кормили, — Доверительно поведал ветеран: — Но это еще ничего — Микоян молодец был, много сделал для того, чтобы народ сытый ходил. Да и рыба нормальная! А При Хрущеве — колбасой китовьей кормить начали, мать ее ити!

Судя по тому, как дедушку передернуло, колбаска была та еще.

— Не ки́това, а Никитова! — Хмыкнул дед Лёша, горько вздохнул и достал из морозилки бутылку «Русской» водки.

— За*бали! — Поделился наболевшим, открывая бутылку: — Да ты не стой, ты садись! На-ка вот… — Ветеран издевательски гоготнул и достал из холодильника банку «Напитка мандаринового»: — Ишь, б*я, мандаринов нет, а напиток есть! — Продолжил он выражать недовольство советской пищевой промышленностью.

— «Напиток сладкий сокосодержащий с ароматом „мандарин“», — Внес я улучшение, садясь и принимая от деда стакан напитка.

— Во-во! — Одобрил он, нацедил себе стопарик: — Давай, Сережка, за Сталина!

«За Сталина» я был не против, и мы выпили. Ветеран сморщился, подобрал с тарелки бутер, откусил, сморщился еще сильнее. Прожевав и проглотив, вернулся к основной теме:

— А теперь — вообще вон какой ху*ней пичкают! Это же не консерва, а наказание!

Хохотнув, ехидно меня обнадежил:

— Рыбный день-то поди забыл? Ничего, в школе минтаем полакомишься!

И так он это произнес, что мне прямо поплохело.

— А вы откуда знаете, чем в школе кормят? — Попытался я купировать зарождающуюся фобию.

— Так я же ветеран, нас по школам постоянно водят, — Поделился он особенностями досуга, даванул взглядом бутерброд, горько вздохнул и нацедил себе еще стопарик со словами: — Не выбрасывать же!

Уже без тоста «намахнул» стопарик, и в два мощных укуса уничтожил остатки бутерброда.

— А зачем вы такое покупаете, если вам не нравится? — Поинтересовался я.

— Бабке моей нравится, — Аккуратно прикрыв паштет крышечкой, он убрал его в холодильник, достав взамен банку кильки в томатном соусе, продолжая объяснять: — А я вот каждый раз пробую — вдруг лучше стал? Х*й он лучше станет! — Издав этот полный безнадеги вздох, дед пробил крышку кильки ножом: — А вот это Брежнев хорошо придумал, вкусная консерва! Будешь? Ту не предлагаю, ты уж извини! — Хохотнул.

— Буду! — Разохотился я.

Дед Леша выдал мне ножик, которым я отрезал хлеба, и вилку, которой полагается делать все остальное.

— Бог троицу любит! — Буркнул дед и накапал себе еще: — Ну и будет! — Завинтил крышечку и убрал бутылку на место: — Всегда меру знать нужно! — Выдал мне ценный жизненный урок: — Так вот ты мне скажи, Сережка, что еще удумают? — Кивнул он на холодильник.

— Сверчка! — Приоткрыл я перед ним завесу будущего.

— Какого еще, б*ядь, сверчка? — Удивился дед.

— Обычного, стрекочет который, — Пожал плечами я: — Выращиваешь в специальном резервуаре — тонн по пять пускай будет…

— Пять тонн сверчка? — Удивился он еще сильнее.

— А чего мелочиться? Народу же много! — Пояснил я: — Ну и вот, потом раз — всех уморил, высушил, в муку смолол и добавляй хоть куда — чистый белок!

— Ты только нашим ё*аным рационализаторам такое не рассказывай! — Попросил он меня.

Перекусив, сходил в комнату и принес дедовскую гитару — днем-то вернуть не успел, поторопившись погулять с Танечкой-лапочкой.

— Что, стоять уже перестал? — Гоготнул поддатый дедушка.

— Не, мама решила, что мне свой инструмент нужен, — Покачал я головой: — Вот и возвращаю! Спасибо! Я еще и в ДК записался.

— Ну-ка показывай, чему научили! — Приказал дед Лёша.

Занятий еще не было, но это же охренеть как удобно — буду прибавлять с повышенной скоростью, и говорить деду, что научили в ДК. А там, получается — наоборот. Сел на табуретку, показал.

— Ну молодец, не филонил, получается! — Похвалил ветеран, вытер за собой крошки со стола, подхватил инструмент и хлопнул меня по плечу: — Хороший ты пацан, Серега!

Глава 6

— Вот я и в отпуске! — Радостно возвестила мама, вечером вернувшись домой.

— Это хорошо! — Порадовался я за нее: — Давай куда-нибудь сходим?

— А сегодня куда ходил? — Заметила она стоящие в коридоре влажные кеды — протер тряпочкой.

— С Таней гулял, — Не стал я скрывать и попросил: — Давай ей поможем!

— Ей вся советская милиция помочь не может, — Сочувственно вздохнула родительница.

— А мы по-другому и немножко! Она шить умеет — возьми ее к себе помощницей на заплатки. Рубль — штука.

— Надо с Тоней поговорить, — Прикинув, выдала промежуточное решение родительница и пошла звонить.

Другого от доброй мамы я и не ждал!

Через десять минут они пришли — волнующаяся Таня в зеленом (!) сарафанчике и ее грустная, худая, застенчиво прикрывшая сухими волосами подбитый левый глаз мать. Одета, как и положено, в халат — в этом мои знакомые советские дамы средних лет удивительно последовательны.

— Добрый вечер! — Интеллигентно поздоровались все со всеми, и пошли на кухню пить чай с покупными булочками — мама принесла.

— Чего это твой удумал? — Спросила соседка, стеснительно принимая из маминых рук булку.

Таня свою уже грызет, как и я, впрочем.

Мама объяснила суть схемы.

— Тюю! — Протянула тетя Тоня: — Харя-то не треснет, по рублю? — Спросила она дочь.

Та залилась краской.

— Ну чего ты, — Хрюкнула мама: — Нам Фил и так сильно переплачивает, и ему этих заплаток нужно будет много. Девчонкам с работы я говорить не хочу, — Поджала губы.

— И правильно! — Поддержала ее тетя Тоня.

— Так что помощница мне нужна! — Подытожила родительница: — Сейчас чай допьем и покажешь, что умеешь? — Спросила девушку.

— Хорошо, теть Наташ! — Пообещала та.

Дамы перешли на реально важную тему — где и что в ближайшее время можно будет найти редкого или особо качественного.

— Сережке туфли нужны! — Поделилась мечтами мама.

Форму она мне поправит ближе к сентябрю — я же с прошлого года подрос.

— Таньке тоже нужно! — Кивнула соседка.

— Пойдем вместе! — Тут же предложила мама.

Наверное, это чтобы занять как можно больше очередей сразу — уверен, с нами и тетя Надя пойдет.

Переместились в комнату, и Таня продемонстрировала свои навыки: медленно, аккуратно вырезала и пришила к остаткам джинсы́ кошачью мордаху.

— Ай, умелица! — Похвалила ее мама: — Забирай! — Выдала девушке подарок.

— Та куда ей, — Попыталась отказаться тетя Тоня, потерпела поражение, и они с дочерью ушли домой — сырья-то еще нет, так что сегодня работы тоже не будет.

— Где-то у меня тут была… — Родительница залезла в шкаф и достала оттуда деревянный футляр.

Поставив на стол, сняла крышку, явив швейную машинку марки «Подольск». Обычно она пользуется электрической «Тулой». Надо будет полазить в шкафах, посмотреть чего еще у нас есть, но мне почему-то стыдно — еще не совсем привык к «чужому» жилищу. «Тула», судя по всему, механизм сложный, и мама регулярно в ней что-то ковыряет, сверяясь с мануалом и тихонько ругая «какого-то козла, который за это премию получил».

Проверив старый аппарат на работоспособность, она удовлетворенно кивнула и подмигнула мне:

— Вот и средства производства!

— Настоящая маленькая артель!

— Подпольный цех! — «Испуганно» округлила глаза и перешла на шепот мама.

Задребезжал звонок.

— Облава! — По инерции шутканул я.

Хихикнув, мама выдала классическое:

— Кого это там на ночь глядя принесло? — И пошла открывать.

По тону, которым она встречала гостя, сразу стало понятно — пришел государев человек. Из-за аварии наверно.

— Ой, здравствуйте, Валерий Эдмундович! Да вы проходите, не стойте. Случилось чего?

— Случилось, Наталя Николаевна, — Раздался в ответ вполне добродушный бас, и в комнату вошел милиционер в чине младшего лейтенанта. Само собой, никаких пистолетов, дубинок и наручников при нем не было. Тупо дядя Степа — косая сажень в плечах, в хрущевке ему бы пришлось пригибаться в дверных проемах.

— Здравствуйте! — Поздоровался с ним я.

— Не вспомнил? — Сразу же начал он выпытывать Самую Главную Тайну.

— Извините, — Покачал головой.

— Да не извиняйся, ты же болеешь, — Великодушно простил он: — Я ваш участковый, Валерий Эдмундович.

— Присаживайтесь! — Предложила мама.

— Спасибо! — Поблагодарил милиционер, снял фуражку, пригладил русые короткие волосы, пошевелил усами и достал из портфеля пару бумаг. Положив на стол, пододвинул маме и улыбнулся: — А если сын болеет, значит нужно лечить! Вот вам путевки в Кисловодск, на целебные воды!

— Это с чего такая щедрость? — Неприязненно поджала губы мама.

— Ну зачем вам эти суды, Наталья Николаевна? — Грустно покачал головой оказавшийся засланцем жирного ГорИсполКомовца участковый: — Вы же знаете, у Елистрата Венедиктовича тяжелая работа…

— Жопу на партсобраниях протирать? — Предположила мама.

— Зачем вы так, Наталья Николаевна, — Расстроился мусор (потому что «милиционер» — это почетно, и полностью несовместимо с тем, что он тут исполняет): — Я же как лучше хочу! Ну отберут права у него — все равно с шофером ездит! Да он сам за руль и не сядет никогда больше — перепугался сильно…

— Он перепугался? — Прошипела мама разъяренной химерой.

Мент поёжился, кашлянул в кулак, принял беспристрастный вид, и, профессионально глядя сквозь родительницу, применил кнут:

— А вы как сына воспитываете, гражданка Ткачева? Безобразничает, попрошайничает, песенки сомнительные распевает! И это — на Старом Арбате, где интуристы ходят! Страну позоришь, Андропов! — Это уже глядя сквозь меня: — Еще и фамилией патрульных пугает!

— Ничего подобного! — Покачал я головой: — Они сами документы попросили.

— В общем! — Хлопнул мусор ладошкой по столу, заставив напуганную его монологом маму вздрогнуть: — Либо в Кисловодск, либо на учет за бродяжничество!

Пи*дец! Нормально стританул! Сам же себе говорил не высовываться, и сам же без задней мысли высунулся. И это когда у нас тут кооператив сформировался — Фил-то конца ссылки ждать не станет, найдет других.

— И это — такая у нас советская справедливость? — Потекли из глаз родительницы слезы: — Ребенка сбили, и он же еще и виноват?

— А вы не смешивайте! — Поднялся падший участковый на ноги, надел фуражку, проверил ребром ладони козырек: — Путевки я оставляю! Поступите так, как будет лучше для сына, Наталья Николаевна!

И он прошествовал мимо бледной, плачущей, зажимающей рот ладошкой, мамы. Сижу, молчу, терплю — а что я сделаю? Уже подставился, и крыть «дядю Степу» х*ями так себе идея.

— Да за что же мне это все? — Простонала мама Наташа и рухнула на кровать лицом в подушку, зарыдав в полный голос.

Первый раз под молотки системы попала, да? Да ей лет-то меньше, чем мне было там. Что она вообще видела, кроме плюшевого несмотря на все старательно насаждаемые китовьи колбасы Советского союза? Школа, залет, сын у бабушки, мама в училище, потом — на фабрике, потом комнату дали и перевели в фабричное ателье — от Измайловской прядильно-ткацкой фабрики. Сын послушный, на работе порядок — нередко на доске почета висит моя родительница! А тут бах, чисто мафиозный заход.

Сходив закрыть за мусором дверь — никак от этой дурной привычки не избавлюсь, все ругаются — вернулся в комнату и аккуратно погладил маму по спине:

— Угнетать крестьян — старая традиция наших бояр.

Мама фыркнула в подушку.

— Когда я приду к власти, они оба отправятся на Колыму.

— Диктатор мой! — Заплаканным голосом похвалила меня мама, сгребла в охапку и уложила рядом с собой: — Полежи со мной!

— Почему бы и не полежать! — Обнял вкусно пахнущую чем-то огуречным маму и улыбнулся грустной мокрой мордашке: — Давай знаешь что сделаем?

— Что? — Шмыгнула она носом.

— Назло этим козлам хорошенько отдохнем на целебных водах!

Мама вытерла слезы наволочкой и улыбнулась в ответ:

— А давай!

* * *

В санаторий нам надлежит прибыть через три дня. Добираться будем самолетом, так что приперший вчера набитый заношенными и убитыми до полной неремонтопригодности джинсами пакет с логотипом «Кока-колы» Фил — на пару минут всего с участковым разминулся, повезло, неловкая была бы встреча — не ушел разочарованным: за два оставшихся дня мама с Таней наделают целую кучу заплаток. Вызвавшись немного проводить фарцу, в подъезде выкатил просьбу на далекую перспективу:

— Мне бы «изделий № 2» буржуйских.

— А ты не мал еще? — Гоготнул он.

— Я же пионер — должен быть всегда готов! — Развел я руками.

— Е*ать ты юморист! — Заржал Фил, залез в карман и выдал мне картонный квадратик.

— Немецкие? — Без труда опознал я язык надписей.

— ФРГ! Со смазкой, не как совковые. Одна штука! — Просветил фарцовщик: — Так что не примеряй! — Сопроводил совет еще одним приступом смеха.

— Сколько стоит? — Спросил я.

— Тридцатник, но я с твоих «патчей» нормально наварю, — Радушно похлопал меня по плечу: — И мне интересно, когда ты придешь за следующим!

— Дай жвачку еще! — Попросил я.

— Ну ты не наглей! — Расстроился он.

— Мама же спросит зачем я с тобой ходил, — Пояснил я.

— Башковитый! — Похвалил меня фарца, выдал целую неоткрытую упаковку Juicy Fruit и подмигнул: — Глядишь, поможет! Давай, бывай!

Пожали руки, и я вернулся домой. Показал родительнице жвачку, она весело фыркнула, и сразу же засела за работу, отказавшись от моей не особо-то и ценной помощи.

С утра, когда пришла Таня, выяснилось, что я — единственный незанятой человек, и париться по этому поводу не собираюсь! Вместо этого выдал Тане с мамой пластинку жвачки пополам, еще одну пластинку сунул в карман — угощу Катю, с которой мы сегодня идем на ВДНХ. Импортный презик, само собой, остается дома, надежно спрятанный за обивку дивана. Вчера, когда я вечером звонил пионерке, вернувшая душевный покой мама ехидно на меня прищурилась:

— Выбираешь?

— Просто дружу со всеми подряд, — Покачал я головой: — Выбирать мне еще рано!

Из стенки выгреб мелочь — придется Вове хранить свою долю где-то еще, пока меня не будет. Сам он привычно тусуется во дворе, в гордом одиночестве.

— Здорова! — Поручкались: — Я уезжаю до осени, поэтому придется тебе хранить их где-то еще, — Расстроил я рыжего, протянув ему завернутые в тряпицу четырнадцать с гаком рублей — он же за метро с Артемом из своих рассчитывался.

— И что мне с ними делать? — Растерянно спросил он.

— А ты в Сокольниках закопай! — Предложил я.

— Как пират? — Полыхнул он глазами.

— Именно! — Одобрил я: — Только карту не рисуй, никому не показывай, и не говори, где закопал. И самое главное — следи, чтобы тебя никто не видел.

Володя кивнул — все понятно!

— И маскировка нужна! — Добавил я, взял его за запястье и подтащил к газону: — Вот видишь, трава растет?

— Вижу, — Пожал плечами Вова.

— А раз трава не тронута, значит тут не копано! — Объяснил я: — Ножик возьми, дерн срежь аккуратно и свой клад прикрой — будто там трава как росла, так и растет.

— Да понял я! — Вырвал руку Вова, сунул мешочек в штаны и побежал к дому — за инвентарем.

Вот и хорошо, а мне пора!

Встречаемся с Катей мы у нашего метро. Ее еще нет — я пришел пораньше — поэтому уселся на скамейку и принялся глазеть на окружающих. Вот она — цокает синими туфельками на маленьком каблучке по асфальту, на ней джинсы и оранжевая блузка. На шее — золотой кулончик на цепочке, кончики причесанных, свободно лежащих волос старательно подкручены. Нарядилась Катюшка! Это из-за меня чтоли? Ой как приятно!

— Тебе очень идет! — Сразу же заявил я, поднимаясь ей навстречу.

— Спасибо! — Улыбнулась переставшая быть похожей на красивую пионерку (теперь просто красивая) девушка.

А я? А я одет как подавляющее большинство и ничуть из-за этого не комплексую. Джинсы у нас нынче атрибут статуса, а значит у нас тут советская «принцесса» из хорошей семьи.

— Мороженого хочешь? — Спросил я.

Катя стесняться не стала:

— В кафе!

И смотрит на меня так испытующе.

— Пошли! — Пожал плечами платежеспособный я, и мы пошли.

— А кто у тебя родители? — Спросил я.

— Я думала ты у своей мамы спросишь, — Хихикнула она: — У меня папа — директор их фабрики!

Ни*уя себе!

— А мама — в архиве работает, — Добавила она должность поскромнее и приняла жутко таинственный вид — давай, мол, спрашивай!

Я и спросил таинственным шепотом:

— В архивах КГБ?

— В архивах Министерства рыбного хозяйства СССР! — Таким же шепотом ответила Катя.

Посмеялись.

— А братья-сестры? — Продолжил я изучать спутницу.

— Старший брат в МГИМО учится! — Гордо поведала она.

Вполне элитненько!

— А ты кем хочешь стать?

— По партийной линии пойду! — Заявила она: — Через Комсомол! — Немного покраснев, призналась: — Я людям помогать хочу.

Какая хорошая девочка тут у нас!

— Это — благая цель, — Одобрил я.

— А ты писателем будешь? — Спросила она в ответ.

— Если повезет. Но в партию тоже вступить хочу — чувствую в себе силы послужить на благо Родины.

Спутница посмотрела на меня с уважением.

Святые, беззаботные времена!

Продолжив трепаться о пустяках, доехали до целевой станции. Красота начиналась сразу по выходу из вагона и только усилилась, когда мы выбрались на поверхность. Натурально дух захватывает — я и не представлял, что в эти времена здесь вот так.

— Точно! Ты же здесь первый раз! — Прокомментировала Катя мою восторженную мордаху, решительно кивнула и взяла за руку: — Тогда иди за мной — я знаю здесь все интересное!

— Прямо все? — Спросил я, глазея на триумфальную арку главного входа.

— А что нам, овечек смотреть? — Поморщилась она.

— А я бы посмотрел — они же потешные, — Расстроило меня такое отношение.

— Животных нужно смотреть в зоопарке! — Нашла она отмазку: — А мы пойдем сразу к реактору!

— К реактору?!

— К реактору! — Радостно кивнула она: — Вот, видишь? «Павильон № 62, охрана природы».

Надо будет потом сюда с кем-то другим прийти, посмотреть остальное — под рассказ Кати о прелестях мирного атома мы пропустили чудовищно много интересного.

Офигеть — сюда реально запихнули реактор! Вода в бассейне — охлаждает и защищает от радиации — светилась радиоактивным голубым светом. Интересно, если я сюда нырну, советская радиация дарует мне сверхспособности? Очень хороший экспонат, конечно. С другой стороны — вот так и расслабляет: сначала светящаяся водичка на ВДНХ, потом — эксперименты на работающей ЧАЭС. Ладно, второго уже никогда не случится, так что пофиг.

— Понравилось? — Запросила обратную связь Катя по пути к кафе-мороженому, куда придется стоять очередь — много здесь гуляющих.

— Эпично! — Честно ответил я.

— Это от «эпос»? — Уточнила она.

— Да!

— «Эпично»! — Попробовала она обновку в лексиконе на вкус: — Я запомню! — Решила впитать навсегда.

Три рубля в минус, но не жалко — мороженое и коктейли очуметь какие вкусные.

— Пошли в «Космос и машиностроение»! — Предложила Катя.

— Пошли! — Охотно согласился я.

В будущем вот этот скафандр Гагарина кто-то впарит американскому богачу через аукцион «Сотбис», а саму ВДНХ 90-е полностью испортят. А еще тут однажды проведут рейв под названием «Гагарин-пати». ВДНХ потом отреставрируют, но статуи у фонтана Дружбы Народов золотыми уже не будут. А нет, будут! И 90-е совсем другими станут! Ух, держись народ, веселые времена наступят совсем скоро! В исторической перспективе скоро, само собой.

Посмотрели и космос, и машиностроение — тоже прикольно! Вот, казалось бы, что сложнее: ракета или жвачка? Однако в ракеты СССР может, а в жвачку — нет. Парадокс! Надо будет поспрашивать важных партийных шишек почему так, когда стану важным и им придется отвечать нормально — просто интересно как будут выкручиваться.

Сходили посмотрели на золотой колос. Красота! Семя сильно! Урожай богат!

— А ты знала, что ВДНХ — главное оккультное место Москвы? — Тихонько спросил я так и таскающую меня за руку Катю — любит верховодить, похоже — когда мы проходили мимо щита с планом выставки.

— Почему? — В глазках мелькнуло любопытство.

— Смотри! — Подтащил ее к плану: — Вот тут — в центре, Солнце.

— Допустим! — Кивнула она.

— А павильонов изначально архитектором Олтаржевским планировалось девять! — Со значением посмотрел на девушку.

— Как планет! — Ахнула она.

— Правильно! — Обрадовался я: — А само расположение всего, хоть и немного передвинули, но все еще… — Провел рукой по плану как надо.

— Это же крест! — Прикрыла рот ладошками шокированная образцовая пионерка Катя.

— Тсс! — Одернул я ее: — Это — совершенно секретно!

— А ты откуда знаешь? — Подозрительно прищурилась она.

— Это — тоже секретно! — Ловко отмазался я и потянул ее от щита, продолжая забалтывать: — Ты что думаешь, битва с силами мирового империализма происходит только на материальном плане бытия? Как бы не так! У них хватает злых колдунов и индейских шаманов, которые…

— Это поэтому ты такую книгу написал? — Завороженно перебила Катя: — Это — послание?

— Да! — Кивнул я: — Народ должен знать правду!

— А почему нам ничего по телевизору про это не говорят? — Спросила она.

— А чтобы не волновались лишний раз, — Беззаботно пожал я плечами: — Кому надо — тот знает, а кому не надо… — Развел руками: — Все равно мы надежно защищены.

— ВДНХ? — Уточнила Катя и ковырнула туфелькой асфальт с таким вниманием, будто надеялась откопать минимум лепрекона.

— ВДНХ! — Веско кивнул я: — От ГДР и до Урала его хватает.

— А дальше?

— А дальше — особо секретный отдел КГБ из шаманов малых народов Севера. Ух могущественные — даже Тибетские монахи против них жалкие деревенские ведуньи!

— И все-таки, откуда ты все это знаешь? — Почуяла она неладное: — Ты же другой Андропов, не тот!

— Не тот! — Подтвердил я: — А я и не знаю, я — шучу!

Катя похлопала глазками, залилась краской, припечатала меня:

— Дурак!

И, вырвав свою руку, сжала ладошки в кулачки и быстро пошла к выходу.

Догоняем!

— Неуд тебе за противодействие мракобесию, Солнцева! — Строго заявил я ей в затылок, пристроившись за спиной.

— Отстань! — Дернула она плечиком.

— Ты же хотела политинформацию — вот тебе полезный урок того, как антинаучный бред проникает в мозг! Прививка, если угодно!

— Я все равно не поверила! — Фыркнула она, гордо вскинув подбородок.

Сравнявшись с девушкой, достал секретное оружие:

— Будешь жвачку?

— С чем? — Не стала она сразу принимать угощение.

— Не знаю, не пробовал еще, — Признался я: — Juicy Fruit.

— Такая жвачка мне нравится! — Одобрила Катя (она бы любую одобрила, но это — часть игры).

Аккуратно поделил пополам, и мир в нашей маленькой компании был восстановлен.

— Мне в санаторий уехать надо, — Признался я: — До двадцать девятого августа.

— Мероприятие у нас тридцатого, — Успокоила меня пионерка.

— Хорошо, а то не хотел подводить товарищей, — Облегченно вздохнул я.

— Это правильно, товарищей подводить нельзя! — Одобрила она.

Домой вернулся только вечером — по выставке бродили много, и даже перекусили чебуреками — Катя захотела именно их.

Таня уже ушла, а мама гордо продемонстрировала мне итоги сегодняшнего дня — целых сорок три патча. Чудовищные триста восемьдесят семь рублей! А ведь сырье еще осталось!

— Я округлю! — Поведала мне мама: — Триста нам и восемьдесят семь — Тоне отдам, за обувью как раз сходим. Ну и завтра сколько сделаем еще, — Пообещала добавить еще.

— Это хорошо, — Кивнул я.

— Лишь бы Фил заплатил как договорились, — Вздохнула мама и с улыбкой спросила: — Как погуляли?

— Весело! — Признался я: — Реактор смотрели!

— Со мной ты тоже его смотрел, — Грустно улыбнулась мама.

— И еще посмотрим — офигенно же! — Пообещал я.

— Катя наряжалась? — Любопытно прищурилась родительница.

— Наряжалась, — Подтвердил я.

— Это хорошо, — Довольно кивнула мама.

— Мне двенадцать лет, мам, — Мягко остановил я ее сладкие фантазии, где сыночек женится на дочке директора родной фабрики: — Можно мне про такое пока не думать? Давай вернемся к этому всему хотя бы когда я буду в старших классах.

— А чего такого я спросила-то? — Засуетилась мама, которой стало неловко: — Голодный небось? Пойдем, сварю тебе пельменей — доедать надо, а то за месяц невкусные станут!

Глава 7

Всю первую половину дня дамы перерабатывали сырье в конечный уникальный продукт, и в обед за ним пришел Фил.

— Красота! — Оценил он: — Сколько тут?

— Шестьдесят две! — Похвасталась мама.

— Извините, теть Наташ, я пересчитаю? — Усевшись на стул, фарцовщик начал пересчитывать заплатки.

— Порядок должен быть! — Не расстроилась родительница.

Сидящая рядом со мной на диване Таня взволнованно поерзала — а ну как обманут?

— Все правильно! — Одобрил фарцовщик и отсчитал маме пятьсот шестьдесят рублей. Приняв от нее два рубля сдачи, вручил покрасневшей от такого поворота Тане пластинку жвачки, меня потрепал по волосам и откланялся, пообещав, если будет потребность, заказать еще, но не факт, что «тема» дотерпит до осени — народ же не слепой, и простоту «патчей» неминуемо разглядит, обрушив рынок к чертовой бабушке.

— У тебя мама дома сейчас? — Спросила мама у Тани.

— Дома! — Кивнула та.

Суббота же.

— Позвони ей, пусть одевается и идет к нам — пойдем наши получки тратить! — Подмигнула ей мама и выдала девочке сто шестьдесят рублей — доокруглила, так сказать.

— Я же меньше сделала! — Пискнула честная Таня.

— Это премия тебе, за старания! — Поведала мама, и соседка побежала звонить из коридора.

— Не хотелось бы такую монополию терять, — Вздохнула родительница и улыбнулась мне: — Но ничего, всех денег все равно не заработаешь, верно?

— Верно! — Согласился я, и, сложив ладони рупором, громко прошептал: — Джинсовая юбка!

— Джинсовая… — Мама подвисла, блеснула глазками: — Ну, Сережка! — С улыбкой погрозила мне пальцем.

— А кооперативная квартира сколько стоит? — Спросил я.

— Нам нельзя, у нас, видишь ли, жилплощадь большая! — Саркастично усмехнулась она, обведя комнату руками: — Аж два лишних квадратных метра!

— Богато живем! — Хохотнул я.

— Получше многих! — Гордо вскинула она подбородок.

— Это правда, — Согласился я: — Ты у меня — огромная молодец!

— Я такая! — Радостно подтвердила мама и добавила: — Нам — только обмен с доплатой.

Новый брак мама, видимо, в качестве варианта не рассматривает.

— А это — очень дорого, Сережка! — Сделала мне «пип», хихикнула, приказала: — Поприличнее одевайся, в комиссионку пойдем! — И затолкала меня за ширму, потому что в комнату вернулась Таня.

Она у нас сегодня в черной юбочке и серой блузке, так что в переодевании не нуждается — выглядит пусть и бледненько, но вполне прилично.

— А ты Филиппа давно знаешь? — Спросил я.

— Я с его матерью дружила, работали вместе, — Немного потускнел мамин голос: — Фил — хороший, нянчить тебя помогал. Она умерла пять лет назад, от туберкулеза. А папаша у него дипломат, вот и разбаловал! — Грустно вздохнула.

— Каждый сам себе дорогу выбирает, — Попытался утешить ее я.

— Да, ты прав, — Сделала она вид, что сработало.

— Фил крутой! — Заявила успешно подкупленная Таня, чавкая подарком.

— Фила когда-нибудь в тюрьму посадят! — Пояснила ей мама.

— За что? — Удивилась соседка.

— Да не переживай, — Жалеющая, что сказала слишком много мама с улыбкой махнула рукой (мне в щель ширмы видно): — Нормально все с ним будет, но ты с фарцовщиками не дружи, хорошо?

Девушка кивнула, а я, поправив ворот рубахи с коротким рукавом, вышел из-за ширмы, уселся на диван рядом с ней и перевел тему:

— Давай мне подешевле купим? Какой смысл — все равно перерасту.

— Носи аккуратно, и сдадим обратно в комиссионку! — Отвергла предложение мама.

Тетя Надя, судя по всему, с нами не идет, потому что как только мама заметила в окно вышедшую во двор тетю Тоню, мы сразу же двинулись на встречу к ней.

— Наташа, ты что, сдурела — куда такие деньги? — Почти жалобно поприветствовала нас одетая в канареечного цвета клетчатое платье соседка.

— Таня честно заработала себе на осеннюю одежду! — С улыбкой покачала головой мама: — Такой халявы больше не будет, но, когда мы с Сережей вернемся, я бы хотела, чтобы Таня мне еще немного помогла — не в ущерб урокам, конечно.

— Помогу! — Опередила девушка мать: — И на швею после школы пойду учиться!

— Тюю, да ты уже больше меня получаешь! — Потрепала ее по голове тетя Тоня и поблагодарила маму: — Спасибо, Наташ! Я этого никогда не забуду!

— Ты что, плачешь? — Спросила свою родительницу Таня.

— Я щи варила, только сейчас лук пронял! — Вязла себя в руки тетя Тоня, и мы отправились к метро.

— А где твоя мама работает? — Тихонько спросил я Таню, когда мы шли за вырвавшимися вперед дамами.

— Технологом на нашем хлебозаводе, — Ответила девушка, кивнув на остающийся позади двор: — Удобно, из подъезда вышла — и, считай, на работе! — Добавила она то, что явно не раз слышала от родительницы: — А папаша — на заводе, токарем, — Вздохнула: — Когда передовиком был, нам две комнаты в коммуналке и дали! А теперь — ничего не дают, а маму еще и на партсобраниях ругают, за то что на мужа повлиять не может. Козёл!

— Твоя мама — клёвая! — Продолжила она: — Всегда лучше всех во дворе выглядит, — С мечтательным вздохом сделала в корне неверный вывод о самодельном происхождении маминых шмоток: — Отучусь и так же буду! — Решительно добавила девочка Таня.

— А мама твоя не обидится, что ты по ее стопам не пойдешь? — Спросил я.

— Нет, — С улыбкой покачала она головой: — Она сама говорит, что у нее работа собачья! — Немного подумав, девушка немного покраснела и заметила: — А ты со мной раньше даже не здоровался!

— Извиняться не буду! — Сразу заявил я: — Потому что не помню, не виноват, и вообще — загладил делами!

— Это верно! — Одобрила Таня и призналась: — Такой ты лучше!

Закрепляя успех, порадовал девушку анекдотом про легендарного Вовочку — они в силу возраста ей заходят лучше всего — и прислушался к монологу, которым мама Наташа пичкала тётю Тоню.

— …Вот мы с Сережкой сами себе хозяева. Что хотим, то и делаем — ни перед кем не отчитываемся! Тебе, Тоня, Клару Цеткин почитать нужно, я тебе дам! «Экономически свободная женщина может быть сексуально свободной!» — Нечаянно вогнала она Таню в краску цитатой: — А замуж… — Вздохнула: — Поначалу жуть как хотелось, но теперь даже не представляю, что чужой человек с нами жить будет. А если он на Сережку орать будет? Или вообще руки распускать? Ну уж нет, сама родила, сама воспитала, сама в люди выведу! — Гордо закончила она речь.

Вот она, мама Наташа — по-настоящему сильная и независимая!

— Страшно, — Вздохнула тетя Тоня: — И комнату отберут, а он один черт в ней жить и останется! Ну смысл от такого развода, Наташа?

— Твоя жизнь, Тонь, — Наделила ее мама правом выбора: — Но, если решишься, знай — я помогу, чем смогу!

Наживка заброшена, будем ждать поклевки.

По случаю субботы у комиссионки тусовалась очередь. Я расстроился — стоять нам здесь до самого вечера. К счастью, когда я после выписки решил, что никакого «блата» нам не светит, оказался не совсем прав, потому что мама целеустремленно провела нас за здание и постучала в черный ход.

— Я от Фила! — Шепнула она открывшей дверь женщине в советском офисном наряде и что-то сунула той в руку.

«Что-то», ха!

— Проходите! Таким гостям мы всегда рады! — Расплылась женщина, и по темному коридору провела нас в «закрома», где пояснила: — Это все новое, в зал пока не выставили. Вовремя вы пришли!

«Новое», видимо, следовало понимать как «недавно принесли», потому что «секондовское» происхождение некоторых экземпляров прямо-таки читалось. Не лохмотья, конечно — их в комиссионки не принимают, а нормальное, аккуратно носимое б/у.

— Нам бы ботиночки, — Указала мама на нас с Таней.

— Есть! — Обрадовала женщина: — Вот тут! — И она подвела нас к здоровенному ящику с обувью: — Все для школьников.

— Как тебе? — Спросила мама, демонстрируя черные тупоносые туфли на шнурках: — Чехословацкие!

— Нормально, вроде, — Пожал плечами наслаждающийся давным-давно забытыми ощущения формата «мама ведет тебя на рынок» я.

— Примерь-ка! — Отдала команду родительница.

Примерил.

— На полгода должно хватить, — Прикинул объем оставшегося свободного пространства.

— Я не то спрашивала! — С улыбкой пожурила меня мама: — Я спрашивала: как тебе?

— Ценник бы узнать сначала! — Направил я ее на путь истинный.

— Сорок рублей! — Огласила стоимость работница комиссионки.

— Не нравятся! — Притворно цокнул я языком: — Вот тут смотри… — Снял ботинок и попытался согнуть его на девяносто градусов.

— Тридцать! — Не выдержала такого надругательства продавщица.

— Теперь нравятся! — Улыбнулся я маме.

— Берем! — Решила та.

Параллельно Тане выбрали черные туфельки той же страны-производителя, но за двадцать пять — из-за маленькой царапинки на носке.

Далее мне подобрали две пары брюк — черные и серые, производства Болгарии. Цена за обе пары — пятьдесят восемь рублей. Потребуется немного их доработать, но маму это не пугает. Тане купили чехословацкую же юбку под школьную форму, две пары колготок, клетчатое пальто…

— Ну-ка иди сюда! — Позвала тетя Тоня залипшую в проигрыватели дочь и показала ей фиолетовый комплект нижнего белья.

Быстро отвернувшись, сделал вид, что туплю на пишущую машинку марки «Москва», но успел заметить, как Таня густо залилась краской. Милаха! А бельишко хорошее, симпатичное, я бы через годика два такое с нее снял. Мое внимание к машинке мама сочла толстым намеком, поэтому, пересчитав деньги после покупки дамских босоножек за тридцать пять рублей и осенней куртки мне за двадцать пять — тоже немножко покоцанная, но мама поправит — пересчитала оставшиеся деньги и решительно кивнула на «Москву»:

— Хорошо работает?

— Да, можете проверить, — Предложила продавщица, воткнув в машинку лист бумаги.

ГОВОРИМ ЛЕНИН — ПОДРАЗУМЕВАЕМ ПАРТИЯ! — набил я тестовый текст. Мама фыркнула и взяла дело в свои руки, отпечатав все литеры в двух видах — прописной и строчной.

— А почему тут буквы «Ё» нету? — Спросил я.

— Потому что с буквой «ё» в три раза дороже, — Нейтрально ответила продавщица.

— Каждый русский человек носит букву «ё» в своем сердце, значит на клавиатуре иметь ее не обязательно! — Сразу же заявил я маме.

— Если хочешь «ё», будет тебе «ё»! — Щедро предложила она: — Лучше дома сиди, книжки сочиняй, чем не пойми где шляться!

Ох уж эти мамы — не сильно-то я и шляюсь.

— Не, эту покупаем! На курорт возьмем! — Приподняв машинку — тяжеловата, но я осилю — придумал план.

— Возьмем! — Решила мама и рассчиталась.

К этому моменту семья соседей потратила все деньги, поэтому мы поблагодарили тетеньку-связную, и, довольные, с обновками покинули советский ломбард. Я пёр машинку — в деревянном футляре ее вес увеличился килограмм до семи, но нагружать маму прямо совестно. Обошлась, к моему удивлению, всего в полторы сотни рублей — я думал машинки от косаря и выше стоят.

— Ну все, Сережка, ты теперь прямо настоящий писатель! — Умилялась по пути к универмагу — нам нужно в канцтовары — Тётя Тоня: — Только ты со сказками не торопись, ты лучше про войну напиши! Вот поговори с дедом Лёшей и напиши, тебя сразу и напечатают!

А мысль-то неплохая! Дед Лёша про войну рассказывает коротко, неохотно, и, как я подозреваю, общеизвестные полуправдивые байки (потому что 3/4 их я могу рассказать по памяти и сам), но оно мне и не надо — книг в голове немеряно! Вот в санатории и займусь. Там же найдется ветеран-другой? Зачем такой санаторий, если туда фронтовиков не возят?

— Это ты хорошо придумала! — Похвалила соседку мама: — Про войну сколько не пиши, все равно мало будет. Ты подумай, Сережка, глядишь и сработает!

— Подумаю! — Пообещал я: — Спасибо за дельный совет, теть Тонь!

— Книжка с автографом с тебя! — Подмигнула она подбитым, старательно замазанным пудрой, глазом.

В канцтоварах набрали копирки, папиросной бумаги и пару запасных лент для «Москвы». Все еще не ощущаю дефицита! Помимо этого, закупили на нас с Таней тетрадок, карандашей и перьевые авторучки (жутко неюзабельное дерьмо, как по мне, но придется привыкать, шариковых пока не завезли).

— Ой, Наташка, удружила так удружила! — Благодарила маму соседка по пути домой: — Будет теперь моя куколкой ходить!

— Сама заработала, сама ходить и будет! — Подмигнула мама девочке Тане.

Та покраснела и приняла гордый-прегордый вид.

* * *

В Кисловодск самолеты не летают, поэтому прибыли мы в курортный город Минеральные Воды. Добравшись до привокзальной площади, перекусили чебуреком. До места не добрались, но вид уже отличный — кругом покрытые деревьями горы, свежий даже по сравнению с нынешней Москвой воздух и теплое, но нежаркое августовское солнце.

Мимо занятого нами дощатого столика прошла компания смуглых аборигенов — они наградили наряженную в красное клетчатое платье, шейный платочек и шляпку маму коллективным «вах!’ом». Родительница гордо не обратила внимания, но было видно, что ей приятно.

Подавив откуда-то вылезшую детскую ревность, отвесил маме комплимент:

— Ты у меня очень красивая и молодая!

Мама порозовела:

— Чего это ты?

— И, будучи красивой и молодой, имеешь право на личную жизнь. Если ты кого-нибудь встретишь, я не против ночевать в санатории один какое-то время.

— Этих «встречать» чтоли? — Фыркнула мама, кивнув на скрывающуюся за углом компашку.

— А если вдруг найдется хороший мужчина, я буду совсем не против, если ты выйдешь за него замуж, в дальнейшем подарив мне братика или сестренку.

— Я запомню! — Улыбнулась мама.

А чего это так вымученно? И что это за тоска в глазках?

— Я у тебя — первый и останусь единственным? — Прямо в лоб спросил я.

Мама выскочила из-за стола и кинулась меня обнимать:

— Ну и что, что единственный? Единственный — значит неповторимый! Я тебя никогда ни на какого мужика не променяю, Сережка!

Понимаю — все-таки очень рано меня родила. Жалко Наташу.

— Но погулять я все-таки схожу! — Шепнула она мне на ухо.

— Обязательно сходи! — Выдал ей сыновий наказ.

Доев чебуреки, погрузились в автобус, и, спустя полтора часа очень приятного вида за окном, прибыли на Кисловодский автовокзал. Вечерело, поэтому на улицах прибавилось народу, и летящие в спину маме «вахи» и их разноэтнические аналоги начали поступать бесперебойно.

Путь наш лежит к санаторию имени Г.К.Орджоникидзе — его монументальный комплекс прямо над нами, на горе, и к нему из города ведет огромная лестница в античном стиле. Античности здесь вообще хватает — очень много колонн и мрамора. Красиво — жуть!

— Мне здесь нравится! — Признался я маме, глядя на пеструю птаху, усевшуюся на ветку сосны.

— Красиво! — Согласилась она.

В приемной произошла ржака — мы приехали по плоскостопию, которого у меня, разумеется, нет. Либо жирный ГорИсполКомовец что-то напутал, либо других путевок не нашлось. Осматривавшая меня врач-ортопед выслушала наши сбивчивые объяснения, понимающе вздохнула — мы тут такие нифига не первые — и направила нас к другой врачихе, которая выписала мне общеукрепляющую программу: массажи, ванны и вот это вот все.

— Ну и слава богу — а то начали бы лечить здорового ребенка, мало ли до чего долечили бы! — Нашла плюс в ситуации мама, и я с ней был полностью согласен.

Палата у нас козырная, на двоих. В ней есть две односпальные металлические кровати, шкаф, тумбочки и письменный стол. А еще, из-за того что мы на втором этаже, есть выход на общий балкон, откуда открывается почти невыносимо-прекрасный вид на Кавказ.

— Это элитный санаторий, да? — Спросил я маму, спрятавшуюся за открытой дверью шкафа — переодевается из парадно-дорожного в парадное, нам ведь на общий ужин идти, значит нельзя ударить в грязь лицом!

— Да, в другой ситуации мы бы сюда шиш попали! Но в гробу я видала такое «везение»! — Ответила мама, прикрыла дверцу и продемонстрировала ярко-алое вечернее платье с подолом чуть выше колена: — Ну как? — Покружилась, раздув подол.

Прикрыв рот ладонями, «зашипел» милицейской рацией:

— Внимание-внимание, всем патрулям, в Кисловодск прибыла женщина неземной красоты, возможны массовые драки среди мужиков!

Мама Наташа радостно рассмеялась, потрепала меня по голове, велела надеть белую рубашку и брюки, и мы отправились причащаться к местной кулинарии.

Глава 8

За вкуснючим ужином (пюре с четвертью отварной курицы — щедра Родина! — и торт «Лермонтов»: кофейный с грецкими орехами), осмотрев набитую народом столовку (белые скатерти и цветы в вазе на каждом столе прилагаются), испытал смесь разочарования и облегчения: ни одной важной шишки!

«Ни одной» — это в смысле «я таких не знаю» по послезнанию и многочасовому просмотру советского телевидения уже после перерождения. Разочарование — все еще без блата. Облегчение — можно спокойно отдыхать, печатать книжку и продолжать адаптироваться к советским реалиям.

Перенастроив зрение, снова осмотрел зал. Пожилых людей хватало, и вероятность найти среди них фронтовика крайне высока.

— Мам, а как мне ветерана просить-то? — Поделился я с родительницей проблемой: — «Здравствуйте, я хочу о войне написать, не могли бы вы мне помочь своими воспоминаниями»?

Не поняв сарказма, мама серьезно кивнула:

— Да, так и сделай!

В самом деле, в чем я тут сложность-то нашел? За спрос в лоб не бьют.

Сама мама (впрочем, как и почти все присутствующие) тоже активно гуляла глазками по залу, но с целью наметить достойный объект для курортного романа. Я тоже хочу! Увы, сверстников здесь не оказалось вообще. Условных «детей» — четыре штуки, из них трое еще даже в школу не пошли. Зато четвертый «ребенок» как раз по мне — одетая в голубенький сарафанчик шестнадцати-семнадцатилетняя блондиночка с косой до середины лопаток, вторым размером груди, алыми губками, румяными щечками и голубыми глазами. Нет, само собой ничего такого — просто погуляем за ручку, и, может быть, поучимся целоваться.

Сидела она за столом с дородным мужиком лет пятидесяти — этот в клетчатой рубашке с закатанными до запястий рукавами и советских черных брюках. Судя по виду доченьки, такой сермяжный родитель ее изрядно смущает — вон как в тарелку уставилась, но шевелит ушками — отслеживает шумовой фон, стараясь вычленить насмешки в их адрес. Зря — здесь таких хватает, все-таки социальная справедливость до сих пор работает, и этот дядька может быть, например, удивительных дарований слесарь, без которого встанет вся тяжелая промышленность страны. А чего это у него на лбу за шрам такой странный?

— Мам, вон туда посмотри! — Указал ей глазами: — Клетчатый!

Мама культурно сделала вид, что уронила вилку.

— Староват! — Поджала губы.

— Я не в этом смысле! — Хохотнул я, и родительница покраснела: — Шрам видела? Это чем его так?

— Видела! — Хрюкнула в ладошку мама: — Это его лошадь лягнула!

— Крепок! — Проникся я уважением к мужику.

Как там у Шукшина было? «Быка-трехлетка с ног сшибаю!». Этот, похоже, как раз из таких.

— Девочку высматривал? — Проницательно заметила мама: — Красивая!

— Полный швах с ровесниками, — Грустно вздохнул: — А эта поди и разговаривать со мной не станет — мелкий! — Развел руками.

— Не такой уж ты и мелкий! — Веско заметила мама, ткнув в мою сторону испачканной пюре ложкой: — Скажешь, что пятнадцать — поверит! — И заговорщицки подмигнула.

— А разве достойно ответственного родителя учить ребенка врать? — Подколол я ее.

— Если не маме и чуть-чуть — то можно! — Проявила она похвальное здравомыслие: — Увы, в нашей жизни все время приходится немножко врать и притворяться. Для этого и нужна семья — чтобы побыть самим собой! — Назидательно подняла указательный палец.

А мне даже так нельзя — одному скажешь, и через три минуты уже можно наблюдать сквозь пространственный пробой посвященное тебе заседание политбюро. Нет уж, пусть в более материалистическом ключе обсуждают — когда и какую дать такому хорошему мальчику медаль.

— Она из деревни, наверное! — Осмотрев объект интереса еще раз — замаскировала поправленным ремешком босоножки — добавила мама инфы.

— Из-за лошади?

— И это тоже! — Кивнула мама: — По ногтям ее поняла!

— Ногти как ногти! — Не нашел я отличий: — Аккуратно пострижены!

— Слишком коротко! — Покачала головой мама и показала свои: — Видишь?

— Ну ты взрослая, вот и красишь! — Отмахнулся я.

Ногти у мамы в цвет платья.

— А Танины вспомни? — Предложила она.

Получилось только из-за абсолютной памяти:

— Ну, подлиннее, — Пожал плечами: — Но может ей просто так нравится? Или отучается таким образом от привычки их грызть?

— Вредина! — Показала мне язык мама.

— Просто убиваю время! — Улыбнулся я: — Давай пошпионим — узнаем, где они живут?

— Да просто подойди! — Удивилась мама.

— Так не работает! — Покачал я головой: — Вот мы из Москвы приехали, и все равно дух захватывает, так?

— Так! — Согласилась мама.

— А она из деревни! Каково, а? Видишь какая зажатая?

Маме пришлось обернуться в третий раз — чтобы поправить завязочки платья.

— И верно. Испугается — подумает, что издеваться собираешься, — Признала она мою правоту.

— Времени у нас полно, так что, рано или поздно, я чисто случайно где-нибудь ее встречу. Как считаешь, трех-четырех дней достаточно, чтобы он заскучала и была готова общаться с кем угодно?

— Ты — не кто угодно! — Обиженно заметила родительница.

— Значит, срезаем до двух дней! — Решил я.

Мама весело рассмеялась.

— А Катин папа как-то к нашей жилплощади причастен? — Спросил я.

— А как же! — Кивнула мама: — Он хороший начальник. До этого мы с тобой в общежитии жили.

— А зачем два лишних квадрата? — Заподозрил я медвежью услугу.

— Это я виновата! — Поерзала на стуле мама: — Я тогда про кооперативы и не думала, и, когда предложили ВЫБРАТЬ… — Выделила она голосом: — Я сразу захапала самую большую! — Вздохнула: — Жадность да важность — голове помеха, — Важно кивнула и добавила: — Запомни это, Сережка!

— Запомню! — Пообещал я: — Но, справедливости ради, в той ситуации ты поступила правильно. А кооператив… Будут деньги на кооператив, накопится и на обмен, верно?

— Верно! — Улыбнулась мама.

Отужинавший народ начал расходиться, и в его числе — наша цель. Хитрые мы держались метрах в трех и старались аккуратно прикрываться отдыхающими. Сугубо ради веселья — оборачиваться «колхозники» и не подумали: отец что-то жизнерадостно рассказывал дочери, а та вяло улыбалась в ответ.

— Может выглядеть как детская неблагодарность, но это — не так! — На правах подростка пояснил я маме: — На самом деле она его очень любит, поэтому и стесняется его внешнего вида — хочет, чтобы ее папка выглядел лучше всех!

— Ну тебе-то стесняться нечего! — Фыркнула мама.

— Как нескромно!

— Зато правда! — Взъерошила мне волосы.

— Как будто немного косолапит?

— Девочка? Так плоскостопие же! — Пожала плечами мама.

— А его, получается, от удара копытом не лечат.

— Крепок! — Уважительно кивнула родительница и спросила: — Мне кажется, или мы в наше крыло идем?

— Похоже на то. Большая удача!

— Радости-то полные штаны! — Ехидно хихикнула она.

— Еще и с нашей стороны живут! — Проигнорировал я стандартную родительскую подколку: — А это значит…

— Общий балкон, и одинокая девушка, романтично взирающая на отражение луны в… — Она осеклась.

— В Кавказе! — Безжалостно закончил я.

Весело смеясь, отправились в палату, полностью довольные первым днем отдыха.

* * *

Приняв ванну с минералкой (санаторий же — живем по распорядку, подвергаемся лечебным процедурам), переоделся в шорты и футболку, взял карандашик и тетрадку и пошел искать источник легендирования плагиата. Покинув наше крыло, миновал блестящую полированными и золочеными поверхностями галерею и вышел из главного входа. Потом придется войти в главный выход!

Спустившись по образцово-показательным ступенькам, узрел сидящего на лавочке в тени кедра, одетого в «Большевичку», достаточно крепкого седого гладковыбритого пожилого мужчину с хорошей осанкой. Дедушка читал свежую «Правду». Придется отвлечь.

— Здравствуйте, дедушка! — Поприветствовал я его.

— Здравствуй, мальчик! — Пробубнил он в газету.

Обидно! Но не сдаваться же так сразу?

— Извините, а можно спросить — вы ветеран?

Дедок наконец-то глянул на меня поверх газеты, счел новый источник досуга более перспективным, и газетку отложил:

— А как же! — Гордо блеснул глазами и расправил плечи: — Ветеран геологоразведывательного труда. От Урала до Камчатки вот этими ногами… — Похлопал себя по бедрам: — …Всю страну прошел! Золото искал!

Не то! Но не расстраивать же дедушку таким быстрым уходом? Кроме того — в СССР производственные романы в большой чести, и похождения старого геолога вполне могут пригодиться в будущем.

— Это — жутко интересно! — Вполне честно ответил я и показал дедушке тетрадку: — А можете, пожалуйста, рассказать подробнее? — Понизив голос, шаркнул сандаликом брусчатку и смущенно признался: — Я писателем стать хочу, вот, хожу разных людей слушаю, учусь!

— Это ты правильно! — Похвалил меня дед: — Садись! — Похлопал по скамейке рядом с собой: — Как звать-то?

— Сережей.

— А меня — Николай Венедиктович. Фамилия Летучий.

— Вам подходит? — Уточнил я.

— Подходит! — Хохотнул он и начал вещать: — Я родился…

С Николаем Венедиктовичем мы просидели три дня, и тетрадка целиком заполнилась жутко удачными историями о поисках золота на Колыме в 20-х-50-х годах. Прекрасная отмазка для спёртой у Олега Куваева «Территории», просто интегрирую воспоминания ветерана геологоразведывательного труда в изначальный текст, и никто и не подумает придраться. Но это — потом, а пока нужно дальше искать фронтовика. А еще где-то бродит светловолосая соседка, которая совсем вылетела из головы. Не забыл — просто с дедушкой было реально интересно.

Проверяя свою удачу на прочность, выглянул на общий балкон — никого. Ходить вдоль него и заглядывать в окна — некультурно, так что сегодня не судьба.

Зато у мамы с личной жизнью полный порядок — мы с ней видимся только за завтраком, ужином и ночью. Остальное время она где-то с кем-то пропадает — пришлось пару десятков раз заверить ее, что мне тут одному не скучно. Познакомить с хахалем не предлагала, а я не напрашивался — лишь бы она и дальше такая довольная ходила.

Сходив на массаж, со слегка ноющей спиной вернулся в палату, выглянул на балкон еще раз — все еще пусто — переоделся, и двинулся искать новый источник контента. Заодно на смотровую схожу, Кавказ посмотреть — раньше как-то не добрался. С балкона панорама выглядела поэпичнее — горы казались выше, но все равно прикольно — весь Кисловодск как на ладони, а за ним — средней величины горы. Надо будет как-нибудь побывать в местности поскалистее.

Вон та дама лет пятидесяти, в веселеньком оранжевом летнем платье в белый горошек, привлекает внимание здоровенным биноклем, в который смотрит на облака — они сегодня очень пушистые и плотные.

— Здравствуйте! — Подкатил я к ней.

— Здравствуй, мальчик! — Сразу же переключила она на меня внимание.

Показал тетрадку, выдал запрос.

— Зенитчица я! — Призналась бабушка.

В моей голове затрещал праздничный фейерверк — просто идеально!

Поделиться воспоминаниями она оказалась не против, и мы расположились в одной из беседок — тут есть стол.

— Пятеро нас было, девченок. Все зенитчицы при молодом мужике-командире, — Грустно улыбнулась: — В сорок третьем дело было…

Пять дней с утра до вечера, три исписанных тетрадки — Евгения Викторовна дала мне гораздо больше, чем я ожидал. Теперь нужно аккуратно интегрировать это все в сворованный концепт повести «А зори здесь тихие», не сломав магию шедевра.

* * *

На балконе мелькнула желтенькая фигурка — кто-то прошел мимо. Остановив не умолкающий уже пару дней как треск печатной машинки — получается гораздо быстрее, чем карандашом в тетрадке, но не так хорошо, как на компьютере. Приходится делать перерывы — банально болят пальцы. Аккуратно выглянул — в метре от нашего окна стояла девушка-«колхозница», в желтом платье и соломенной шляпке. Ветер красиво играл ее подолом, оставаясь бессильным перед тяжелой косой, кончиком которой девушка поигрывала с предельно скучающим лицом. На ногах — какие-то непривычного вида туфли. Плоскостопие исправляет, наверное.

Ну вот — даже ловить не пришлось, сама приуныла и пришла знакомиться! Скука — это болезнь похлеще гриппа. Вынув из тумбочки жвачку, сунул ее в карман, вдел ноги в тапки и пошел устанавливать контакт.

— Привет! — Поздоровался я с ней.

— Я с маленькими не здороваюсь! — Смерила она меня уничижительным взглядом.

Не обратив внимания, подошел и встал рядом, достал пластинку жвачки, демонстративно отломил половину и положил в рот. Завернув остатки, под тоскливым взглядом девушки убрал обратно:

— Жаль, а то скучно здесь. Щас постою, подышу воздухом и пойду с «ровесниками» общаться, — Добавил в голос иронии, имея ввиду совсем мелких гостей санатория.

— Меня Соня зовут, — Буркнула она.

— А меня — Сережа, — Представился я в ответ: — Жвачку будешь?

— Не буду! — Гордо отказалась она.

Какая похвальная сила воли!

— Жаль, засохнет теперь, — Грустно вздохнул я и доверительно поведал: — У меня пломбы, много жевать нельзя! Не хочу выбрасывать.

— Ну если все равно выбросишь, тогда давай! — Позволила она себя уговорить.

Угостил девушку и спросил:

— А сколько тебе лет?

— Тридцатого августа исполнится семнадцать! — Важно ответила она и спросила в ответ: — А тебе?

— А мне тридцатого августа — тринадцать! — Не стал я врать.

Девушка захихикала:

— И вправду маленький!

— Ладно, пока! — Сымитировал я обиду и начал уходить.

— Извини! — Скука в Соне победила нежелание тратить время на малолетку: — Ты выглядишь старше! — Отвесила мне комплимент.

— А ты откуда? — Опершись на ограждение, спросил я.

— А ты? — Спросила она в ответ: — А то я скажу, и ты так же скажешь — как с тридцатым сентября!

— Думаешь вру? — Расстроился я.

— Врешь! — Уверенно кивнула она.

— А если нет?

— А если нет… — Она задумалась: — Я угощу тебя водой с сиропом! — Выбрала себе штраф.

— Идет! — Согласился я и принес из палаты свидетельство о рождении.

— Андропов?! — Начисто проигнорировала она дату.

— Просто однофамильцы, — Покачал я головой.

— И вправду тридцатого! — Со вздохом признала она мою правоту.

— Пошли газировку пить! — Решил я обналичить выигрыш.

Соня вспыхнула щечками и призналась:

— У меня денег нет, все у папы, а он в город ушел!

— Тогда завтра ты угощаешь! — Заявил я, мы разулись, и через мою палату…

— А ты с мамой приехал, да?

— С ней. Тоже в город пошла.

— А это у тебя машинка? Ты умеешь?

— Умею! — Подтвердил я, убирая документ на место.

— А что это будет? Это для школы? — Пошуршала она листочками.

— Повесть будет, про войну, — Приоткрыв завесу тайны, выгреб из тумбочки мелочи.

— Вот зачем ты с тетрадкой по санаторию бегал! — Сложила она два и два.

— А ты что, за мной шпионила? — Подколол я ее.

Полыхнув щечками, девушка отвергла обвинение:

— Вот еще!

Обувшись у двери — надел кеды — по коридорам отправились к выходу.

— А кем у тебя мама работает?

— Швеей! — Гордо ответил я: — Передовица текстильной промышленности! А у тебя?

— Дояркой! — Не менее гордо поведала она, немного подумала и добавила: — Передовица сельского хозяйства!

— А папа? — Спросил я.

Уже не комплексующая девушка — классово близкий же, из рабочей семьи — ответила:

— А он — председатель колхоза!

— Передовика? — Уточнил я.

— А как же! — Посмотрела она с видом «это же очевидно!».

— Это хорошо, кормить народ — это очень благородно! — Выдал я ее родителям комплимент: — Это твоего папу лошадь лягнула? — Показал себе на лоб.

— На себе не показывай! — Суеверно одернула меня деревенская девушка и хихикнула: — У нас в колхозе конь есть, Рыжик, вредный жутко! А его перековать было надо, вот отец помогать пошел, и… — Махнула ручкой: — Его мама потом ругала: ты же председатель, а не кузнец, чего поперся? А кем твой папа работает? — Почти без паузы спросила она.

— Нету папы, — Развел руками.

— Как так? А в докумен… — Осеклась, смутилась и извинилась: — Прости!

— Вообще про это не переживай! — Улыбнулся я: — У меня зато мама очень хорошая!

— Это здорово! — Улыбнулась она в ответ, и мы пошли гулять по территории санатория.

Глава 9

С Соней мы гуляли уже неделю, и девушка начала общаться гораздо живее, чем в нашу первую встречу. Конкретно сегодня мы сидели на скамейке в санаторском парке и поедали мармелад. На Соне — платье аж из ГДР (сама сказала) и югославские туфельки. Она у нас вообще вся в импорте, причем частично — с чужого плеча, потому что председателя с дочкой «в люди» провожали всей деревней.

— И вовсе тут ничего смешного нет! — Надулась девушка.

— Конечно нет! — Покачал я головой: — А улыбаюсь я потому, что такая забота и взаимовыручка — это трогательно!

Рассказывала девушка и о грустных периодах своей жизни:

— У нас корова теленка родила, мы его Кузей назвали. Смешной был, головастенький, и ножки тоненькие! — Улыбка с ее лица стерлась: — А потом Хрущев приказал скотину забивать, и не стало у нас Кузи. Настоящий урод, все в стране сломал! — Поделилась своими (родительскими) соображениями о деятельности предыдущего генсека и перешла к нынешнему: — Зато при Брежневе хорошо стало! — Просветлела девушка: — И корову держать обратно разрешили, и зарплаты повысили, и маме путевку вот дали! — Хихикнула: — А тут папу Рыжик лягнул, она и говорит, езжай мол, лечи свою голову дурную!

Посмеялись, и я перевел тему:

— А ты знала, что люди умеют делать одежду из нефти?

— Опять выдумываешь! — Фыркнула Соня.

— Вовсе нет! — Покачал я головой и погладил обтянутую капроном колготок коленку девушки: — Вот видишь капрон…

— Лапать не разрешала! — Хлопнула она меня по ладошке.

Не прокатило!

— Больно оно мне надо!

Моя хилая отмазка вызвала у Сони лишь ехидную усмешку.

— Просто капрон как раз из нефти и делают!

— Да быть не может! — Фыркнула она.

— А вот и да!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— А вот и нет!

— А давай у мамы моей спросим! — Предложил я: — Она точно знает, что одежду умеют делать из нефти!

— Да как ты из нефти одежду сделаешь, глупый? — Постучала она себя кулачком по лбу: — Она же жидкая и вонючая!

— Цепочкой химических реакций! — В очередной раз ответил я: — Ну что, спорим?

— А твоя мама все равно за тебя будет! — Предъявила она убойный комплимент.

— Тут на третьем этаже доктор химических наук живет, — Предложил я другую кандидатуру.

— А ты откуда знаешь? — Подозрительно прищурила глазки Соня.

— Они с женой в столовой около нас с мамой сидели, вот, подслушал немного, — Развел руками я.

— Подслушивать нехорошо! — Заметила она.

— Я же не нарочно! — Отмазался я: — Мне что, уши затыкать, если они пожилые и слышат не очень?

— И правда, — Вздохнув, признала она мою правоту: — А на что спорим?

— Если я прав — будем гулять за ручку!

— Пф! — Весело фыркнула она и цапнула мою ладошку в свою: — Чего тут такого-то?

Огляделась, наклонилась ко мне — она сантиметров на пять повыше, плюс немного накидывают «ортопедические» туфли — и прошептала:

— Только когда никто не видит, ладно? — Немного покраснев, пояснила: — А то мне от папы влетит.

— Хорошо! — Принял я такие условия.

Сонина ручка была приятно-прохладной в сегодняшнюю жару и по большей части мягкой на ощупь — в силу деревенского происхождения ладонь девушки обзавелась мозолями. Менее приятной от этого, конечно же, не стала!

— Так на что спорим? — Переспросила она.

— Поцелуй? — Предложил я.

— Ага! Щас! — С видимым удовольствием выговорила Соня.

— Боишься проиграть! — Издал я ехидный смешок.

— Вовсе нет! — Фыркнула она, и, к жуткому моему удивлению, чмокнула меня в щеку. Полыхнув своими, смущенно улыбнулась: — Нужно что-то поинтереснее!

— Понял! — Ощущая, как горят уши, предложил: — Давай на самый страшный секрет?

— Это — гораздо лучше! — Полыхнули ее глаза любопытством: — Я бы хотела узнать твой!

— Пошли искать профессора!

— Пошли!

* * *

— Откуда ты знал?! — Как только мы оставили палату напоивших нас чаем с конфетами умиленно улыбающихся на любознательных деток химических пенсионеров, стукнула меня кулачком по груди Соня.

— Ответы на все вопросы есть в Большой Советской Энциклопедии! — Отшутился я: — Гони секрет!

Она замялась, ковырнула туфелькой мрамор пола, залилась краской, и, мельком на меня поглядывая, тихонько что-то пробубнила себе под нос.

— Так не пойдет! — Расстроился я, шагнул ближе к девушке и подставил ухо: — Повтори-ка вот сюда!

— У меня плоскостопие! — Шепнула Соня.

— Ну это несерьезно! — Отмахнулся я: — Нашла секрет!

— Заметно? — Расстроенно спросила она.

— Чуть-чуть заметно, — Честно подтвердил я: — А еще — мы в «плоскостопном» крыле живем!

— У тебя тоже плоскостопие?!

Как много надежды в этих глазах!

— Нет, просто путевки другой не было, — Признался я.

— Ты — один большой обман! — Надулась она.

Так-то оно так, но ведь не так!

— А где я тебе наврал?

Девушка залипла, задумалась, покраснела и была вынуждена буркнуть:

— Нигде!

— Ну вот видишь! — Развел я руками: — Кто виноват, что я много всякого знаю?

Интернет виноват!

— Ладно! — Отмахнулась она, остановилась, зажмурилась, сделала глубокий вдох и выпалила: — Когда мы с двоюродным братом были совсем маленькие, постоянно играли в доктора и «семью», трогали друг друга за письки и целовались!

Ржака!

— Вот это я понимаю секрет! — Одобрил я: — Не переживай, клянусь — я никому и никогда не расскажу!

Девушка облегченно вздохнула:

— Спасибо! — И улыбнулась мне: — Знаешь, я столько лет никому про это не рассказывала, что теперь у меня будто камень с души упал!

— Называется «облегчить совесть», — Пояснил я: — Не переживай, дети делают много всякого глупого, и винить за это себя взрослую нет никакого смысла!

— Я тоже так думаю! — Кивнула довольная Соня.

— Я бы с тобой тоже в разное поиграл! — Добавил я.

— Ага, губу закатай! — С явным удовольствием отшила она меня.

* * *

За ужином к нашему с мамой столику подошел какой-то мужик с приятной рожей лет тридцати, в белой рубахе с коротким рукавом, брюках и с часами. И почему я до сих пор не заимел себе такие же? Надо будет озаботиться. Это мамин хахаль? Нет, она тоже с ним раньше не общалась — в столовке-то регулярно его видим.

— Извините, у вас здесь свободно? — Кивнул он на неиспользуемый стул.

Мы заверили, что не занято, мужик уселся и представился:

— Кампов, Андрей Борисович. Физик.

Мы представились в ответ, все пожелали всем приятного аппетита. Откушав шурпы, гость решил пообщаться:

— Это ни в коем случае не упрек, но это не из вашего номера на весь коридор тарахтит «Москва»? — С улыбкой спросил он.

— Из нашего! — Улыбнулась в ответ мама: — У меня сын писателем хочет стать, пишет вот… — Не удержавшись, похвасталась: — И у него очень хорошо получается! Если бы я не видела своими глазами, как он это делает, я бы ни за что поверила!

— Даже так? — Хмыкнул мужик и спросил меня: — Это ты поэтому, Сережа, на Евгению Викторовну наседал? — Подмигнул, давая понять, что шутит.

— Поэтому! — Подтвердил я: — Она зенитчицей была, вот, как раз на повесть интересного рассказала. Я ей по мере написания кусочки ношу — вдруг где наврал? А про войну врать никак нельзя!

Опять же легендирование — а если у настоящего автора в столе лежит совершенно секретная половина рукописи с дальнейшим планом? Вот придет в суд Евгения Викторовна и расскажет, как на этапе черновика вносила поправки.

— Про войну это ты правильно! — Серьезно кивнул товарищ физик: — Я потому и пришел, если честно — мы с ней некоторым образом знакомые, и она со мной советовалась, — Он откашлялся и процитировал: — «Вот, Андрюша, мальчик спрашивает где и чего исправить, а я и не знаю даже — написано-то здорово!», — Подмигнул спокойному (не в мой адрес похвала же) мне.

— Очень рад, что у нее такое мнение! — Улыбнулся я.

— А самое забавное — я тоже не смог найти ничего, кроме опечаток, к которым придираться можно только от бессилия! — Продолжил он делать мне приятно: — Но тут вот какое дело… — Он сделал вид, что ему неловко, и спросил: — Наталья Николаевна, а это — точно не ваше совместное с сыном творчество?

— Ваши сомнения мне понятны, — Спокойно кивнула мама: — И вы не первый, кто об этом спросил.

Пользуясь моментом, я добавил:

— В прошлый раз я писал книжку при классной руководительнице больше часа подряд. Могу устроить демонстрацию и вам, но это только если в этом будет смысл. На слухи нам с мамой все равно, верно, мам?

— Верно! — Кивнула родительница: — Мой сын не обязан что-то доказывать, уж простите, случайному знакомому.

— Справедливо! — Кивнул мужик, отпил компотику, промокнул рот салфеткой: — Мой отец — Борис Николаевич Полевой.

— Урожденный Кампов! — Сложил я два и два.

У Полевого был (есть) жутко секретный научный сын Андрей. Вот он сидит, приехал из физических недр Родины в Кисловодск подлечиться.

— Главный редактор «Юности»! Ничего себе! — Ахнула мама.

— Мир тесен! — Улыбнулся он.

— Готов дописать книгу при вас! — Пробудился во мне энтузиазм: — Там где-то половина осталась.

— Если тебе это не помешает, было бы здорово, — Кивнул он.

— А еще у сына сказка есть! — Решила мама ковать пока горячо: — С ней сейчас в ГОРОНО решают что делать — так всем понравилась!

— Есть копия? — Заинтересовался физик.

— Есть! — Обрадованно кивнула мама.

Она заказала у знакомой машинистки печатную копию — мы же в элитный санаторий ехали, мало ли чего. Вот — пригодилось.

— Тогда, если вы не против, я бы почитал, пока ваш сын печатает. Сегодня получится?

Мама немножко поникла — у нас перед ужином состоялся разговор формата «как думаешь, ты способен сегодня переночевать один»?

— У мамы сегодня очень важные дела в городе, так что она будет рада, что кто-то за мной немножко приглядит! — Подмигнул я ей.

— Не беспокойтесь, Наталья Николаевна, мы без вас не пропадем! — Заверил ее мужик, правильно поняв сигнал.

Мама уговорилась, мы закончили ужинать, родительница обнялась со мной, прошептав: «До завтра! Допоздна не засиживайся!» — и отправилась весело проводить время, бросив меня с незнакомым взрослым мужиком. В моем времени это выглядело бы жуть как безответственно, но что со мной случится в элитном санатории аж в 68 году?

— Пойдемте, Андрей Борисович, — Позвал я нового друга, и мы пошли в палату.

Выдав ему «Мишу Добрина», заправил в машинку свежий «бутерброд» — бумага, копирка, бумага, копирка, бумага, получается сразу три копии — и принялся за дело, время от времени демонстративно сверяясь с занесенными в тетрадки воспоминаниями Евгении Викторовны.

Когда время подошло к полуночи, сказка была осилена на половину, повесть добралась до финальной трети, а Андрей Борисович задремал прямо на моей кровати. Пришлось его растолкать.

— А? — Открыл он глаза, проморгался, зевнул и поднялся на ноги: — Очень хорошо, Сережа, ты — большой молодец! Прости, что сомневался в тебе. Можно одолжить копию? — Указал на свежие листочки.

— Берите, конечно! — Одобрил я: — И предыдущий текст вот возьмите, для сравнения!

— И сказка у тебя — просто замечательная! — Похвалил он напоследок и отправился дочитывать к себе.

Мама пришла, как и обещала, утром. Никаких следов порока на лице в виде потекшей туши и красных глаз — «штукатурку» она смыла и сменила вечернее платье на сарафан в горошек. Довольный вид сытой кошки — в наличии, но присутствует и некоторая «виноватость».

— Блат успешно получен! — Сразу же отрапортовал я ей, исправив это недоразумение.

— А я вот и нисколечко не сомневалась! — Облегченно улыбнулась она и предложила: — А поехали сегодня на экскурсию!

— Совесть замучила? — Ехидно улыбнулся я.

— Именно! — Подтвердила она: — Устрою себе «сыновий день», а то ты так в санатории как сыч весь отдых и просидишь!

— Поехали! — Охотно согласился я.

В самом деле — даже Кисловодск толком не посмотрел!

* * *

— Даже не верится, что все уже закончилось! — Грустно шептала мне на ушко Соня, когда мы обнимались под кедром в сумрачном углу парка — последнюю неделю сезона мы провели здесь.

Учились целоваться, да, но ничего больше.

— Обменяемся адресами? Будем писать друг другу длинные письма! — Вполне чистосердечно предложил я.

Сонечка хорошая!

— Нет! — К моему удивлению покачала она головой, оттолкнула меня и драматично выдала: — Боюсь, у нашего курортного романа нет будущего! Прощай, Сережа, я тебя никогда не забуду!

И, махнув ручкой и всхлипнув, она быстро зашагала к санаторию.

Да, я могу ее догнать, но разве так не лучше? Навсегда останемся в памяти друг друга драгоценным воспоминанием, которое всю жизнь будет тихонько греть в трудные минуты. Дав девушке скрыться за деревьями, отправился восвояси.

И «Мишу», и «Зори» Андрей Борисович увез с собой уже неделю назад — возвращаться в свои секретные края он будет через Москву и обещал закинуть рукописи важному папеньке. Будем ждать результата.

— Попрощались? — Спросила мама, упаковывая печатную машинку в футляр.

Чемодан уже собран — еще полчаса, и мы покинем санаторий имени Орджоникидзе.

— Попрощались! — Подтвердил я, смакуя светлую грусть в душе.

— Адрес взял?

— Не дала, — Покачал я головой: — «У нашего курортного романа нет будущего» — сказала она мне.

— Насмотрелась кино! — Прыснула в кулачок мама: — Будешь по ней скучать?

— Буду! — Кивнул я: — Она в педагогический будет поступать, может однажды попаду в возглавляемый ей во время летней практики отряд.

— Мир тесен! — Одобрила такой оптимизм мама, потрепала меня по волосам, и мы пошли выписываться.

Москва встретила нас серым небом и теплым дождиком. Таксист у аэропорта попытался слупить с нас три счетчика, приняв за туристов, но был осажен опытной мамой. Настроения это все, впрочем, ничуть не испортило. Заглянув по пути в кулинарию, купили торт «Наполеон» — отмечать наше возвращение в тесном коммунальном кругу.

Утро двадцать девятого августа выдалось солнечным, и, наряженный в школьную форму, в компании одетой в формальные черную юбку и белую блузку мамы, я бодро обходил вчерашние лужи на пути в школу. Сегодня решится вопрос моего окончательного зачисления в седьмой класс, поэтому родительница сильно нервничает.

— Мы же вчера полночи все повторяли — я все знаю! — В очередной раз попытался я ее успокоить.

— Я знаю, но все равно не могу ничего с собой поделать! — С лихорадочным весельем похлопала меня по плечу мама.

Школа у меня двухэтажная, красного кирпича. Нормально — территория ухоженная, скамейки и все остальное явно красят каждый год, а за школой — полноценный стадион с беговой дорожкой и воротами для мини-футбола. Двор засажен уже начавшими опадать березками, клумбы — цветущими цветами. Красиво!

Внутри нас встретила троица из директора, завуча и классной руководительницы. Практически тройняшки, если ориентироваться на внешний вид! Помимо них — «пришлые» учителя-предметники из соседних школ. Они принесли билеты — по два вопроса в каждом. Помимо педсостава — врач-психиатр, который ставил мне «амнезию». Нет, так и не вспомнил! Да, тоже надеемся, что это — временное явление.

Стоит ли говорить, что никаких проблем на экзамене не возникло? Все «отлично» в Сережиной табели успеваемости были признаны полностью легитимными, я — вполне здравомыслящим, и завуч отправилась провожать нас с жутко довольной мамой.

— У вашего сына — золотая голова, Наталья Николаевна! Поверьте, его ждет великое будущее, и книги — это только начало! Я бы посоветовала тебе идти в науку, Сережа! — Важно покачивая головой, поведала она.

— Спасибо, Вера Львовна, мы обязательно подумаем! — Поблагодарила ее мама.

— А еще я бы посоветовала вам задуматься об экстерне — с такими крепкими и обширными знаниями вашему сыну совершенно нечего делать в седьмом классе!

— А как же социализация? — Встал я на защиту своего беззаботного детства: — Мне будет очень тяжело поладить со старшими ребятами. Простите, Вера Львовна, но я бы очень хотел доучиться в этой замечательной школе как все!

— Вот видите, Наталья Николаевна! — Обрадовалась завуч: — С такими мозгами — и в седьмой класс?

Да дались тебе мои мозги!

— Мы хорошенько обо всем подумаем, Вера Львовна! — Снова пообещала ей мама, и завуч наконец-то нас отпустила.

— Можно мне хотя бы до старших классов нормально доучиться? — Жалобно спросил я родительницу: — Не хочу в пятнадцать лет в институт поступать!

— Да ну ее! — Фыркнула мама: — Нашла себе мальчика-гения, вот, выслужиться через тебя хочет — мол, заметила, помогла крылья расправить! — Шутливо выпучила глаза: — Поступай так, как хочешь, Сережа!

— Спасибо!

Глава 10

Катя позвонила рано утром:

— Андропов, с днем рождения, ты уже в Москве?

— Спасибо, в Москве, Солнцева! — Откликнулся я.

— В три часа ровно будь в клубе! — Приказала пионерка: — Не опаздывай!

И, не дожидаясь ответа, повесила трубку. Ладно.

Позевывая, вернулся в комнату.

— Кто там звонил? — Сквозь зевок спросила потревоженная мама.

Телефон ближе всего к нашей комнате, вот я первый до него и добежал.

— Катя. Про мероприятие напомнила.

— Ну ладно! — Она закрыла глаза и повернулась на другой бок, пробубнив: — С днем рождения, сыночек, подарок вон там возьми! — Вяло махнула рукой на встроенную в стенку тумбочку.

Открыв, узрел шикарнейший толстый блокнот с кожаной обложкой и петлями, куда вставляется карандаш. Царский подгон маленькому писателю!

— Спасибо! — Шепнул маме, поцеловал ее в щечку и начал одеваться. Спать уже не хотелось — молодость, едрить ее за ногу! Выглянул в окно — Вовка на месте. Жалко пацана, но ничем помочь я пока не могу. Пойду потусуюсь, догуливая остатки каникул — впереди долгий учебный год, и минимум пару месяцев мне в школе будет прикольно и ностальгично.

Надев спортивные штаны и футболку, привычно сыпанул в карман мелочи, аккуратно покинул комнату, позавтракал чаем с вареными яйцами и бутербродами с сыром. Мы с мамой на курорте поднабрали и дружно решили немножко сбавить обороты.

— Здорова! — Обрадовался рыжий моему появлению: — С днем рождения! Как отдохнул?

— Спасибо! Шикарно! — Честно признался я, пожимая ему руку: — А ты как? — Уселся на скамейку рядом с ним.

— А меня к бабке в деревню на две недели ссылали! — Поморщился Вовка: — Только вчера приехал. А Артем в Ленинграде, с отцом в командировку поехал, только завтра вернется! — Поделился и другими новостями: — А мамка его с мелким — аж в Гаграх! — Завистливо вздохнул и ощерился: — А еще Танька по тебе вздыхает все время!

Растревожил девичье сердечко! Ничего, в эти годы влюбляются по первому чиху, и обижать Таню я ни за что не стану, так что пускай.

— А я одну клёвую штуку нашел! — Округлив глаза, таинственным шепотом похвастался Вовка: — В Сокольниках!

— Покажешь? — Заинтересовался я.

А ну как клад?!

— Пошли! — Чуть ли не подпрыгнул от нетерпения он, и мы быстро пошли в парк.

Да это же настоящий лес! И, несмотря на явную популярность у местных отдыхающих, мусора почти что и нет. Не свинячит народ! Прошагав по подлеску с половину километра, забрались в настоящие дебри, и Вовка ткнул пальцем в дупло:

— Во!

— В лесу Дубровский долго искал, где у Маши дупло, — Пожал плечами не впечатленный я.

Рыжий заржал и полез в дупло, откуда вынул промасленную тряпку:

— Зырь! — Развернул сверток, и я узрел каноничный фашистский «Люгер»: — Трофейный, наверно! — Прокомментировал Вовка, взялся за рукоятку обеими руками, навел на меня и нажал на спуск, добавив губами: — Бах! — И, гаденыш мелкий, ехидно заржал на присевшего на корточки меня.

— Долбо*б! — Встав, отвесил ему смачного леща: — Никогда, ни в какой ситуации не наводи оружие на людей, а тем более — не пытайся стрелять! А если бы шмальнул?

— Да он бракованный! — Обиженно отозвался держащийся за затылок Вовка: — Смотри! — Проявив обучаемость, он вытянул руку с «трофеем» в воздух и пару раз тщетно попытался нажать на спуск: — Зато нашел как пули вынимать! — Он щелкнул пистолетом и показал мне полнехонькую блестящих патронов обойму.

Ой плохо мне! Спасибо тебе, немецкий инженер, за предохранитель! Нашел бы Вовка ТТ, закончилась бы моя попаданческая карьера не начавшись.

— Ну — ка пошли! — Взял его за запястье и поволок из зарослей.

— Куда? А деньги?! — Возмутился рыжий.

— Ты че, в дупло их сунул? — Удивился я.

— А чего? Если там такое… — Покачал пистолетом, вщелкнул обойму обратно: — …Хранится, значит и денежки в порядке будут!

Святая наивность!

— Иди забирай! — Велел я.

— Ща! — Обрадовался Вовка, так с пистолетом в руке и сбегал обратно — весь блин в смазке уже — и вернулся с банкой из-под мармелада «дольки апельсиновые».

— А пистолет? — Укоризненно поднял я на него бровь.

— Чужое брать нельзя! — Решил схитрить рыжий.

— Не в этом случае!

— А куда?

— До первого милиционера!

— Я не хочу его отдавать!

— Ты не понимаешь, — Вздохнул я: — Из этой штуки могли людей пачками убивать, и милиция все эти трупы на него записала! Представляешь, что будет, если его у тебя найдут?!

— В тюрьму посадят? — Не очень уверенно предположил Вова.

— Именно! На всю жизнь!

— Не хочу! — Насупился он.

— А если сдадим пистолет в милицию — могут даже грамоту почетную дать! Или вообще — медаль!

Глаза Вовы мечтательно затуманились.

— Только про деньги ничего не говори — просто гулял, нашел пистолет в Сокольниках, показал мне и мы пошли сдаваться!

— Да что я, тупой чтоли! — Отмахнулся от инструкций рыжий.

— Тогда за пистолетом бегом марш! — Скомандовал я.

— Есть! — И он снова ломанулся в заросли.

Жесть находка конечно. А если на нем реально «висяки»? А если участковый — гнида, и повесит ствол на меня? Да ну, полная херня — мужик той ситуацией явно не наслаждался. Спустили «указивку» и давай, иди, прогибай мать-одиночку с ребенком. Тем более не расстреливал же он нас, а отправлял в элитный санаторий. Вот к жирному у меня вопросов гораздо больше, но это уже потом. Пока — проверяем систему на чистоплотность.

— Забрал! — Махнул тряпицей Вова.

— А это… — Указал я на торчащую в кармане его штанов банку: — Закопаем по пути!

— Верно! — Одобрил он, и мы пошли.

Похоронив банку под кустарником, присыпали место листочками — работал один Вовка, это же его банка, и он уже грязный — и встретили патруль прямо на парковой аллее метрах в полста.

— Здравствуйте, дяденьки милиционеры! — Вежливо поприветствовал я их.

— Здравствуйте, ребята! — Не менее вежливо ответил усатый коп, с подозрением покосившись на грязнючий — сильно деградировал по пути, масло же, налипает всякое — сверток в руках моего младшего товарища.

— Дяденьки милиционеры, мой младший товарищ гулял в парке и нашел в дупле вот эту тряпку. В ней — немецкий пистолет.

— Это — очень плохая шутка, мальчик! — Не поверил мне усатый.

В мое время нас бы уже уложили носом в асфальт, и были бы правы — вдруг шмальнет малолетний придурок?

— К сожалению, это правда! — Грустно вздохнул я: — Заберите у него, пожалуйста, только аккуратно, пистолет заряжен, но на предохранителе.

— Стрелять пробовали? — Нахмурился усач, дав отмашку напарнику.

Тот аккуратно принял из рук Вовы сверток, брезгливо откинул тряпицу:

— Они не врали! — Показал пистолет на тряпочке старшему.

— Ай, молодцы! — Тут же забыл он про попытку стрельбы: — Как звать?

Мы представились.

— Вот что, Сережа и Вова, мы сейчас к нам в гости пойдем, и позвоним вашим родителям и участковому — должен же он знать, какие сознательные пионеры на вверенном ему участке растут!

Рыжий гордо выпятил грудь, а я испытал облегчение — больно уж неприятным вышло первое знакомство с советской милицией.

Дяденьки отвели нас в опорный пункт, где приятной полноты тетенька средних лет напоила нас с Вовкой (его сначала заставили умыться) чаем с карамельками, а в отведенный кабинет периодически заглядывали сотрудники, чтобы выдать нам по «молодцу». Вова выглядит до жути самодовольным!

Сначала прибыла моя мама — ей же близко! Взволнованная и бледная, узнав, что в этот раз ее чадо со всех сторон молодец, она поцеловала меня в щеку и добавила к карамелькам коробку шоколадных конфет, которыми, видимо, собиралась выкупать меня из застенок.

Следом в помещение вкатилась мама Вовина, которая сразу же влепила рыжему леща, а потом долго извинялась, когда узнала в чем суть дела. Тетя Настя — так ее звали, оказалась дородной громогласной женщиной лет тридцати пяти, одетой в черную юбку, черную же блузку и черный платок — плакаться пришла, видимо, с теми же целями, что и нацелившаяся на дачу взятки мама.

Далее к нам присоединились наш участковый — к его чести, неловко отводит взгляд от гневно взирающей на него мамы — и работница детской комнаты милиции. Спустя тридцать секунд после их появления в кабинет влетела запыхавшаяся директор школы — в ней учится и рыжий. Уже когда начался опрос (не путать с допросом!), приперся худой кадыкастый вихрастый очкарик — корреспондент «Пионерской правды» с болтающимся на шее фотоаппаратом. Еще одна мамина мечта, вон как влюбленно на чудо техники смотрит. Увы, пока дорого.

Благополучно рассказав как все было — никто особо нас и не «колол», а зачем? — получили от участкового заверения в неминуемой награде и вместе с ним, директрисой и мамами сфотались на фоне трофейного «Люгера». Ай какая статья получится! «Отстрелялись» мы к половине второго, и нас даже довезли до дома на настоящей милицейской «Волге»!

— Ну ты даешь, Сережка! — Улыбнулась мама, когда мы зашли домой: — А рожу его видел? — Ехидно захихикала: — Умыл, как есть умыл!

— Это Вовка все, лазит где попало, — Отмахнулся я: — Ты на участкового сильно не сердись — он же не по личной инициативе к нам пришел, приказ такой.

— Фашисты так же говорили! — Фыркнула мама: — Но с санаторием получилось просто невероятно удачно!

— Это так! — Согласился я.

— Покормить тебя? — Посмотрев на свои аккуратные дамские часики (от Фила, надо полагать), спросила мама.

— Не, тебе же на работу! — Проявил я понимание: — Иди, у меня на сегодня подвиги кончились!

— А ДК? — Хихикнула она.

— В ДК, уверен, и покруче меня герои найдутся! — Заявил я, и довольная сыночком родительница ушла.

Зазвенел телефон.

— Андропов у аппарата! — Не без удовольствия представился я.

— Сережка, а чего это тебя милиция возит? Случилось чего? — Раздался в трубке взволнованный Танин голос.

— Опять телефон заняла, пи*да мелкая! — Раздался на фоне мужской рёв.

— Мама на работе! — Напугано пискнула Таня.

— Ко мне прийти можешь? А потом — в клуб вместе? — Предложил я.

Она же тоже пионерка, значит должна присутствовать.

— Да, сейчас! — Подтвердила она и повесила трубку.

Успокойся, Сережа, как минимум на девочке побоев нет. Она и сама рассказывала, что он на нее только орет, но не трогает — тетя Тоня выдвинула муженьку ультиматум «тронешь дочь — и живи в своих комнатах один, а мы к сестре в Таганрог уедем!», и тот держится. Пока держится.

Понаблюдав в окно, как переодевшаяся в парадную пионерскую форму Таня — такой у нас сегодня дресс-код — чапает через двор, пошел открывать.

— Привет! — Радостно поприветствовала она меня.

— И тебе привет! — Выкинув ее синего папашу из головы, улыбнулся я.

— Как отдохнул? — Спросила она, снимая купленные в комиссионке туфельки — царапину чем-то замазали, и теперь ее можно разглядеть только в упор и зная, где она раньше была.

— Отлично! — Ничуть не покривил я душой.

Девушка протянула мне книжку.

— С днем рождения!

— Спасибо! — Обрадовался я, глядя на обложку с названием «Электроник — мальчик из чемодана: повесть-фантазия» и честно признался: — Не читал!

Только кино смотрел. Вот такой я некультурный.

— Обязательно почитай, интересная! — Заверила Таня.

Пошел поставил книжку на самое видное место стенки:

— Пойдем перекусим, а то я с Вовкой тут приключение пережил, аппетит нагулял.

— Да я не голодная, — Попыталась она отказаться.

Верю — тетя Тоня дочку кормит на совесть, суп из кастрюли папаша-то пропить не может.

— Чаем угощу, у нас «Наполеон» есть, и мы из Кисловодска фруктов засахаренных привезли — объедение!

— Фрукты я люблю! — Простодушно призналась она, и мы переместились на кухню. Аккуратно поправив подол юбки, она опустилась на стул и спросила: — А что там за приключение?

Рассказ занял столько же времени, как и выхлебать тарелку супа с лапшой и фрикадельками, а потом еще попить с Таней чаю.

— Ничего себе! — Оценила она и завистливо вздохнула: — И почему все интересное вы с Вовкой делаете без меня?

— Нам надо чаще гулять! — Ловко воспользовался я ситуацией: — Давай, например, ходить в школу вместе!

— Давай! — Полыхнув щечками, радостно кивнула она.

Приятная компания по утрам получена! Будет мне вместо плеера.

Помыв посуду, сходил переоделся и заодно принес Тане открытку с видом на Кавказ:

— Вот! Маленький сувенир. Извини, там кроме фруктов и винища с подарками плохо — в Москве больше всякого можно найти.

— Красиво! — Заценив горы на вытянутых руках, порадовалась маленькому подарку соседка: — Спасибо! Ой, а мне убрать некуда! Пусть у тебя полежит!

И протянула подарок обратно.

И почему у меня все время кто-то что-то хранит?

— Вечером заберешь тогда, — Пообещал я, убрал открытку в шкаф, Таня поправила мне пионерский галстук, и мы отправились постигать азы безопасного дорожного движения.

— А ты в каком классе учишься? — Спросил я ее по пути.

— В твоем! — Протянула девушка с видом «ты что, дурак?».

— Не помню же! — Напомнил я о важном.

— Точно! Бедняжка! — Посочувствовала она мне.

— Это хорошо, что в одном классе, а то еще заблужусь!

— Со мной — точно не заблудишься! — Гордо пообещала она.

— А у тебя когда день рождения?

— Третьего июня, уже пропустил! — Хихикнула она.

— В следующем году наверстаю вдвойне! — Пообещал я.

— Да ну чего ты! — Смутилась скромная девочка Таня.

Подошли к ДК, и я немного потаскал девушку по коридорам — отметился в музыкальном и «английском» кружках, мол, прибыл, здоров, к самосовершенствованию готов. Получив расписание на сентябрь там и там, отправились к актовому залу — действо состоится именно там.

— Привет! — Встретила нас около входа Катя: — Привет, Тань, привет, Андропов! Даже не опоздал! — Похвалила меня за прибытие на десять минут раньше.

— Не люблю не пунктуальных людей, — Честно признался я в ответ.

— Так, Тань, ты иди в зал садись, а мне Андропову нужно инструктаж провести! — Направила она нас твердой рукой члена пионерского штаба.

— Значит, так! — Важно начала Катя, за руку потащив меня за кулисы. Судя по полному отсутствию интереса на лицах встречающихся работников ДК и разновозрастных пионеров, такое они видят далеко не впервые, и девушка частенько проводит «инструктаж» именно так: — Не «кхе»-кать, не «ме»-кать, не ругаться, в носу не ковырять, не чесаться, говорить только по делу, на провокации не поддаваться! — Скороговоркой выдала мне важных указаний: — Вот, привела! — Обратилась к ГАИшнику в чине младшего лейтенанта.

— А, жертва наезда! — Поприветствовал он меня: — Сначала я лекцию прочитаю, а потом тебя позову — расскажешь про свои ребра. Хорошо?

— Хорошо! — Покорно кивнул я.

За этим и пришел же!

Пионеры набились в зал, моя старая знакомая — разминулись, тут к сцене с двух сторон выход есть — Степанида Ивановна, временная рулящая РайОНО рассказала какой замечательный гость к нам сегодня пришел, ГАИшник поправил форму, подхватил со стула жезл, сунул в рот свисток, и, старательно в него дуя, бодрым строевым шагом вышел на сцену.

— Хорошо ворвался! — Оценил я шоу.

— Анатолий Юрьевич уже много лет проводит такие мероприятия, — Шепнула мне в ответ сидящая на стуле рядышком Катя — пахнет цитрусовым шампунем — и одернула: — Тебе — особенно важно его послушать!

А Таня вот обычным советским мылом пахнет. Смирившись, послушал пятнадцатиминутную лекцию о том, как правильно переходить дорогу по пути в школу (в специальных местах, на зеленый сигнал светофора). ГАИшнику похлопали, и он вызвал меня.

Совершенно спокойно — после первой смерти со страхом и нервами вообще полный порядок, даже удивительно — вышел на сцену и рассказал ребятам о том, как долго и мучительно сращиваются сломанные ребра.

— Не болят только когда спишь, но спишь мало и трудно, потому что болит! — Искрометно закончил я выступление, насладился аплодисментами, и свалил обратно за кулисы.

— Хорошо справился, Андропов! — Похвалила меня пионерка.

— Спасибо, что позвала, Солнцева! — Поблагодарил я ее в ответ и пошел на выход: — Увидимся в школе!

— Ага, до послезавтра! — Махнула она мне ручкой.

У выхода из актового зала — часть покидающих помещение ребят пожала мне руки и посочувствовала насчет ребер — дождался Таню, и мы отправились домой.

Глава 11

Чем ближе мы подходили к нашему двору, тем грустнее становилась Таня.

— Домой не хочешь? — Спросил я.

— Мамы еще нет, — Пояснила она.

— Пошли к нам тогда! Мама с утра тесто поставила, а мы с тобой сделаем все остальное. Потом и твою маму угостим, когда с работы придет.

— Пирожками? — Уточнила она.

— Не-а! — Покачал я головой и прошептал ей в слегка порозовевшее от такого ушко: — Настоящую итальянскую пиццу!

— О, я по телевизору видела! — Проявила Таня кругозор: — Лепешка такая печеная, как открытый пирог!

— Да! — Подтвердил я: — Так что, поможешь мне?

— Помогу! — Охотно кивнула она.

— Тогда переоденем тебя пока в мамино! — Чтобы ей не пришлось тревожить батю-алкаша, предложил я.

— Если тетя Наташа не против! — На всякий случай подстраховалась она.

— Да точно не против! — Решил я за родительницу.

— Тогда пойдем! — Просветлела Таня.

Ингредиенты нами с мамой закуплены заранее — дорого вышло, блин, это тебе не борщ — так что все уже, считай, готово — режь да раскладывай.

Нарядив Танечку в один из маминых халатов (великоват, но рукава мы закатаем, а подол почти до пяток это нормально), переоделся в футболку-шорты, и мы пошли на кухню. Вынув из холодильника две палки колбасы — вареной и копченой — попросил помощницу нарезать все кружочками. Вареная колбаса, кстати, в эти времена всего в два раза дешевле черной икры, которая стоит шесть рублей. Увы, вот здесь я впервые столкнулся с дефицитом — икорки в «наших» магазинах не нашлось.

Пока Таня строгала колбасу, я покрошил помидоры и лук. Потом она отобрала у меня терку и начала натирать сыр. Пользуясь моментом, почистил чеснок и раздавил его в миску со смесью майонеза и томатного соуса. Кетчунез лично мне был бы предпочтительнее, но его в нынешнем СССР нету — видимо, считается орудием капиталистической пропаганды.

— Здравствуй, молодежь! — Поприветствовал нас дед Лёша.

— Здравствуйте! — Поздоровались вежливые мы в ответ.

— Это чего вы тут удумали? Пирожки? — Осмотрев сырье, сделал он единственный возможный вывод.

— Пиццу! — Пояснила Таня.

— А! — К моему удивлению, понимающе кивнул ветеран: — Мы с бабкой в круизе были, по Средиземному морю… — Удивил он еще сильнее: — Ох и наелись там этих их пицц-шмицц! — Губы старика тронула ностальгическая улыбка, и он махнул нам: — Ладно, мешать не буду!

— Приглашаем вас с Зинаидой Матвеевной на ужин! — Выкатил я ему приглашение.

— Да ну, буржуйская еда-то! — Проявил он совершенно неуместную пролетарскую сознательность.

— Ничего подобного! — Покачал я головой: — Это только кажется, потому что у нас в стране каждый день такое готовить накладно, а вот в Италии — наоборот, пицца считается пищей бедняков, предназначенной для утилизации объедков — просто запекаешь на сырной лепешке все, что осталось со вчерашнего ужина. Стало быть — пицца блюдо нам классово близкое!

Речь подействовала, и проникшийся дед Леша обещал заглянуть сюда попозже уже с женой.

— Любишь ты всех угощать! — Хихикнула Таня после его ухода.

— Не всех и не всегда! — Подмигнул я ей: — А только тех, кого хочется!

— Меня, значит, хочется?

Через годик-другой тебя «хотеться» будет очень сильно, факт!

— Хочется! — Улыбнулся я ей: — Ты — хорошая!

Таня в очередной раз залилась краской, а я зажег газ в духовке — у нас плита технологичная! — достал противень, намазал маслом. Девушка к этому моменту раскатала тесто, и мы начали выкладывать слой за слоем. Дождавшись, пока духовка накалится, отправили противень с содежимым туда — запекаться.

— Теперь нужно просто подождать! — Огласил я и перемыл посуду, отвергнув Танину помощь: — Ты же в гостях!

— А помогать пиццу стряпать гостям, значит, можно? — Улыбнулась она, подперев щеки ладошками и болтая свешенными со стула ножками.

— Возможно, в моем роду были еноты-полоскуны, и мне теперь нравится плескаться в водичке! — Развел я руками.

Девушка захихикала, подскочила со стула, и, не выдержав груза любопытства, уставилась на металлическую дверцу духовки так, словно хотела прожечь взглядом насквозь.

— Базовое запекание, что тут смотреть? — Аккуратно подхватив ее за ручку, поднял на ноги и повел в гостиную: — Пошли лучше новости посмотрим, как раз начинаются.

— А она точно не сгорит? — Ничуть не протестуя против моего самозахвата ее мягенькой ладошки, тревожно оглянулась Таня.

— Раз в десять минут будем проверять, — Успокоил я ее.

А вот и знаменитая Пражская весна! А я все думал — покажут или нет? Показали, но прямо мельком и с позитивной стороны — это где народ с цветами танки встречает. Показали и Брежнева — рассказал какой «социализм с человеческим лицом» на поверку нехороший. Словно застеснявшись такого репортажа, телевизор явил нам классику — в колхозе таком-то получили рекордные удои. Новости в СССР вообще по большей части позитивные, и, полагаю, это напрямую влияет на оптимизм советских жителей — по крайней мере мрачных рож несоизмеримо меньше, чем в моем времени. И глаза как будто светятся!

— Танки в городе — это страшно! — Поежилась Таня.

— Бывают танки вражеские, а есть — дружеские, — Пожал плечами я: — Видела же как чехо-словаки радовались? Все в цветах и ликовании, — Выдал я демонстрацию лояльности за искренние душевные порывы.

— Хорошо, что все хорошо закончилось! — Согласно кивнула она.

После новостей начался концерт — пицца еще запекается, поэтому успели посмотреть хор МООПа, которому доверили открывать шоу.

— «Гимн оперативных работников советской милиции»! — Объявил диктор.

— На спящий город опускается туман… — Под «мычание» членов хора проникновенно начал петь солист.

Суки! И это — ваша социальная справедливость? Впрочем, «грабить награбленное» я всегда считал нормальным принципом. Хитры копы Арбатские — пришли с песенкой к начальству, а тот в клювике дальше понес. Вангую целую пачку «звездочек», полученных за такой «народный» шедевр. Пофигу — сам же отдал, пускай милиция порадуется. Кроме того — эксперимент успешно завершен на 400 % — «мой» репертуар в эти времена взлетает, уже дважды проверено.

— Хорошая песня! — Даром что девочка, «прокачалась» Таня.

— Здорово, что у наших оперативников теперь собственный гимн есть! — Ловко подстроился я под интонацию, и мы пошли вынимать пиццу из духовки.

— Как пахнет! — Почти пропела Таня, когда нам в нос шибанул аромат готового продукта, мило прищурившись от удовольствия.

При помощи прихваток вытащили противень и в четыре руки опустили его на специальную подставку на стол — чтобы не плавило клеенку.

— Булькает! — Заметила Таня все еще кипящий сыр.

— Булькает! — Подтвердил я, радуясь, что советский сыр мои ожидания оправдал, расплавившись как надо.

Жаль грибов нету — не в СССР, а банально о них забыл.

Потыкали спичкой — вроде готово! Оставив Таню наливать чай, пошел за пожилыми соседями, и через пяток минут мы вчетвером дружно трескали «классово близкое» блюдо.

* * *

— Ну рукодельники! — Хвалила нас пришедшая с работы мама, откусила кусочек, запила чаем: — Вкуснятина! Ой, Тонь, мы с такими поварами растолстеем!

Тетя Тоня проглотила кусочек и выкатила нам шутливое обвинение:

— Калории-то поди не считали!

Таня расстроилась — ей, как девочке, калории считать положено на уровне подсознания. А я расстраиваться не стал:

— Да ладно вам, это же не каждый день — чисто на праздники.

— А какой сегодня праздник? — Удивилась мама.

— Вдовьи помочи, — Тихонько просветила нас, видимо, верующая тетя Тоня.

— Ну это мы не отмечаем! — Покачал я головой: — Сегодня мы провожаем летние каникулы и набираемся сил перед новым учебным годом!

Родительницы фыркнули, но спорить не стали.

Проводили гостей, я убрал со стола, и тут раздался звонок в дверь. Отправился открывать, но переодевшаяся в халатик мама меня опередила.

— Привет, Фил! — Поприветствовали мы нашего семейного фарцовщика.

— Чувихи от патчей с котами аж пищат! — Поведал он, потряс пакетом: — Сделаете тридцать штучек, теть Наташ? Другие патчи уже много кто шьет, а вот с котом у вас лучше всех получается!

Потому что трафареты котиков после первой заплатки были целиком доверены Тане, а она старалась изо всех сил.

— Пиццу будешь? — Спросил я у него.

— Откуда?! — Выпучил он глаза.

— Самодельная, — Ответил я.

— А, из совкой жратвы! — Потерял интерес карго-культист: — Не, спасибо!

Прошли в комнату, мама осмотрела «джинсовый неликвид» — хватит почти на полсотни.

— А забирайте остатки! — Щедро предложил Фил: — Мы обмен наладили — сдаешь свои драные джинсы, получаешь два патча!

— И несут? — Удивилась мама.

— Разгребать не успеваем! — Подмигнул фарца.

— Это очень хорошо, — Кивнула мама, достала из своего стола тетрадку с эскизами — мы с ней к такой ситуации готовились — и показала Филиппу рисунок девушки в блузке и джинсовой юбке чуть выше колена: — Как думаешь, «чувихи» в джинсовой юбке ходить будут?

— Спрашиваете! — Фыркнул фарца, засветившимися глазами глядя на рисунок: — Вам того что притащил хватит?

— А заплатки? — Улыбнулась мама.

— Да хрен с ними, теть Наташ — я эти юбки по тыще легко сбагрю! — И он испуганно зажал себе рот.

— Тысяча, значит? — Ехидно протянула мама: — Тогда нам будешь платить по три сотни!

— По двести пятьдесят! — Жалобно попросил Фил: — Сырье-то наше, за него уплочено!

— Заплатками? — Фыркнула мама: — Двести девяносто!

Сошлись на двухстах восьмидесяти пяти, и, проводив гостя, мама сразу же засела кроить и штопать со словами:

— К Новому Году в отдельную квартиру переедем, Сережка! — Немного подумав, улыбнулась и подмигнула мне: — А заплатки с кошками Тане поручим, пусть к зиме оденется!

* * *

Вчера мы с мамой ходили по цветочки, а теперь, вчетвером — с тетей Тоней и Таней — несём их на праздничную линейку. Вокруг — радостные люди разных возрастов, в глазах рябит от бантиков, поэтому стараюсь смотреть на Танечку — в форме, фартучке и с бантиками в своих роскошных черных косах она очень радует глаз.

— Слушай, — Тихонько обратился я к ней, проверяя полученные от пионерки-Кати данные: — У меня не очень получалось дружить с одноклассниками, да?

— Ни с кем не получалось, — С сочувствием в глазках ответила она.

— Не переживай! — Улыбнулся я ей: — Вот увидишь — через неделю никому и в голову не придет считать меня х*евым!

— А?! — Грозно обернулась мама, услышав неосторожно-громкий мат.

— Прости! — Поник я.

— Мал еще такие слова говорить! — Сделала родительница внушение и вернулась к разговору с соседкой.

Зажав рот ладошкой, Таня захихикала.

С веселой улыбкой развел руками.

— Ты — не х*ёвый! — Слегка приподнявшись на цыпочки — она где-то на полголовы меня ниже — прошептала она мне на ухо.

— Но другие об этом пока не знают! — Хохотнул я.

Иерархия в детско-подростковых коллективах устанавливается легко, но не навсегда. Придется немножко побуцкать детей, но тут уж ничего не поделаешь — ходить штатным «чмом» совсем не хочется.

Линейка мне понравилась: это буквально тот же самый ритуал с поправкой на «отсутствие идеологии» в России будущего. Исключение — саундрек, из которого я узнал только песню про доброго жука из старого фильма про Золушку. Да! Никаких «2x2=4», «Учат в школе», «Прекрасного далека», «Крылатых качелей» и «Дороги добра». Настоящий вакуум, мать его! Как только что-то мое опубликуют, начну кампанию по смене «школьного» саундтрека. «Закладка» под это у меня есть — в переписанных «Зорях…» одна из персонажей пишет детские стихи, куда я поместил текст «Далёка» и «Качелей». Художественности только добавилось — стихи неплохо оттенили общий мрачный фон произведения. Не испортил, короче!

После парадной части родительницы поцеловали нас в щечки и откланялись — у них же рабочий день! Выстроившись гуськом за классной руководительницей, отправились на классный час.

— Здорова, Контора! Давно не виделись! — Поморщившись от зловонного дыхания, услышал я полный радости мальчишеский басок позади меня.

Друг завелся? Видимо нет — вон как Танюшка насупилась.

Обернувшись, узрел крупного пацана выше меня почти на полголовы, с широченными плечами, в потертой школьной форме — штанины коротковаты — и не менее потертым портфелем. Голова не мытая, волосы торчат как попало, в улыбающемся рту не хватает зубов.

— Не узнал? — Ухмыльнулся он: — Не соврали значит — ты теперь ваще контуженный!

Пара его гораздо более прилично выглядящих спутников неприятно заржала.

Сережин травитель найден! Не буду по роже бить, пожалуй — о такие зубки поцарапаешься, и через неделю вылезет гангрена. А «Контора»? Ну это просто — Андропов же. Не самое плохое погоняло-то, справедливости ради. Оставлю, пожалуй!

— Ты из тех, кто зубы едой чистит? — Вполне дружелюбно улыбнулся я ему.

— И чо? Скоблит же! — К огромному моему удивлению пожал плечами он.

— А он тупой, да? — Нарочито-громко спросил я Таню.

— Второгодник! — Наябедничала та.

— Ой как заговорили! — Поразился глубине нашего морального падения хулиган: — А в зубы?

— Девочку ударишь? — Хмыкнул я: — Ни*уя ты мужик!

— Бабу если не п*здить, она о*уевать начинает!

Начитаются своих «Домостроев»! Не, это уже очевидно ублюдское воспитание — такая вот у них семья.

Таня скуксилась и закусила губку.

— После школы, на пустыре вон там! — Указал я рукой в нужном направлении: — Не придешь — будешь ссыкло, чмошник, гнида… — Перечислял я кем ему предстоит стать всю дорогу до класса — к изрядному веселью окружающих. Ну а за что вот такого второгодника любить? Максимум — терпеть ради получения второй позиции в классной иерархии, как его шестерки.

Жертва вызова на драку краснела, шипела, пыталась обзываться в ответ, но сделать ничего не могла — мы хоть и в хвосте колонны одноклассников, но если усилим шум — нарвемся на моральные люли от Антонины Петровны.

— Не ходи! — Прошептала мне, само собой, застолбившая местечко за одной партой со мной Таня, пока классная руководительница рассказывала, какой важный учебный год нас всех ждет: — Смотри какой он здоровенный!

— Увы, этот вариант не принимается! — Покачал головой я: — Не переживай, я сильнее, чем кажусь! — Подмигнул девушке.

Чтобы успокоить бугая, понадобился бросок через бедро. Потом — заломанная рука. Когда не помогло и это, а второгодник заявил, что «с приемами — не честно», легко увернулся от квинтэссенции размашистого «колхозного» удара и коротко ткнул левой в печень. Пацан крякнул, согнулся пополам и блеванул. Ну сори, я не хотел. Проблевавшись, он со слезами на глазах свернулся в клубочек на пожухлой осенней травке под совершенно растерянными взглядами пришедших поддержать лидера шестерок и восторженным Таниным — эта, конечно же, смотрит только на меня!

Усевшись на корточки, выдал полностью деморализованному второгоднику инструкции:

— «Контора» — погоняло нормальное, я с удовольствием его принимаю! — Посмотрел на шестерок и приказал: — Пользуйтесь!

— Спасибо, Контора! — Невольно сделал шаг назад пацан помельче.

— Теперь об атмосфере в классе, — Перешел я к следующему пункту: — Будешь мыть голову и все остальное минимум дважды в неделю. Воняешь ты! — Развел руками: — И ребятам вокруг неприятно.

— Пошел ты! — Нашел в себе силы фыркнуть поверженный король.

— Не понял! — Расстроился я и, прямо не вставая с корточек, ткнул его кулаком по беззаботно подставленной почке.

Да, нынешняя масса невелика, но приобретенные в той жизни навыки никуда не делись — я знаю как и куда бить.

— Сука! — Завыл он, хватаясь за свежеповрежденный орган.

— Можешь говорить что хочешь, — Продолжил я: — Но если увижу такой же слой сала на твоей башке, как сегодня — проверю печень на прочность. Будешь задирать одноклассников и малышей — проверю печень на прочность. Поверь, я могу ударить и посильнее — просто жалко тебя, второгодника тупорылого!

— Урод! — Пропыхтел бугай.

— Ну и к девочкам отношение должно быть особое — приветливое, добродушное и вежливое! — Закончил я устанавливать ему новую прошивку: — Завтра проверю насколько ты исправился, и, если увижу недостаточно стараний — не обессудь, придется тебе отращивать новые внутренности, — Развел руками, поднялся на ноги, взял гордящуюся таким мощным мной Таню за руку, и мы пошли домой.

Посмотрев на меня сияющими глазками, девушка сделала важный вывод:

— Ты такой крутой!

Глава 12

1 сентября в этом году выпало на воскресенье, поэтому линейку проводили в понедельник. Вторник, соответственно, первый учебный день.

— Андропов, Богданова — вы в списке первые, вы и дежурьте! — Заявила нам вчера староста Катя после классного часа.

Богданова — это Таня, с которой мы сегодня пришли пораньше, чтобы протереть доску, полить цветочки, проветрить помещение. Первым уроком у нас сегодня русский язык, и меня немного потряхивает.

— Не такой уж и плохой у тебя почерк! — Соврала добрая девочка Таня, поливая герань из зелененькой металлической леечки: — Не волнуйся, Мария Ивановна за почерк не сильно ругает, это же не чистописание, а уже язык!

Она еще и Мария Ивановна!

— И вообще — ты же болеешь, у тебя справка есть! — Привела девушка аргумент получше.

Отложив тряпку — доска полностью очищена от вчерашних «поздравляшек» — поставил стул на подоконник, снял ботинки и полез открывать форточку, отвечая держащей на всякий случай ножки стула Тане:

— Она же только от физкультуры, не от плохого почерка. Перья эти блин!

От физкультуры меня освободили аж на год, и физрук, которому я вчера показал справку, таким положением дел, кажется, остался доволен — не сильно-то Сереже рады и в футбольном клубе. Доволен и я — буду сидеть на скамейке и что-нибудь калякать в блокноте на тему высокой литературы, пока ребята играют в мячик. Увы, не обошлось и без минусов — совершенно авантюрно сходив вчера с Артемом в зал, попытаться записаться на бокс, получил в ответ красноречивое «кручение» пальцем у виска от тренера и совет приходить через тот же самый год. При условии, что оценки не испортятся. Пофигу, в этом направлении серьезно «воевать» все равно не собираюсь, так, для поддержания формы, так что «через год» меня устраивает.

Обувшись, в компании девушки вышел в коридор — не на сквозняке же нам прохлаждаться!

— Здорова, Контора! — Вполне дружелюбно протянул мне руку какой-то пацан на год старше с тряпкой в свободной руке — ей он вытирал подоконник, на рукаве — повязка дежурного.

— Здорова. Извини, не помню тебя, — Пожал протянутую конечность, краем зрения отслеживая положение тряпки.

Не проявив агрессии, пацан кивнул:

— Да, все уже знают, что ты вообще всех забыл, — Покосился на Таню и гоготнул: — Кроме Богдановой, похоже!

— Это мы заново подружились! — Ответила она.

— Меня Игорь зовут, — Кивнув девушке — понял, мол, представился «новый» знакомый: — В восьмом учусь!

В Японии это был бы мой «семпай». Хорошо, что у нас такой фигней не страдают!

— Запомню! — Пообещал я: — Если еще раз не задавят, конечно.

Пацан заржал и пошел протирать подоконники дальше.

— Не шути так больше! — Грустно попросила Таня.

— Постараюсь, — Пообещал усовестившийся я.

Начали подтягиваться одноклассники, и начавшая еще вчера процедура знакомства возобновилась. Когда все мордашки и имена отпечатались в памяти, подошла Мария Ивановна — полная тетенька лет тридцати пяти, с собранными в тугой пучок соломенного цвета волосами и советском офисном юбочном костюме. В наличии были и очки в роговой оправе.

— А ты замечала, что учительницы очень часто друг на дружку похожи? — Тихонько спросил я Таню, пока Мария Ивановна саморучно закрывала форточку и загоняла нас в класс.

— Мама говорит, это специально: в женском коллективе самую красивую сразу же заклюют, вот они все и маскируются! — Пояснила девушка.

Последним в класс с предельно независимым видом зашел побитый вчера бугай — его Максимом зовут. Голова-то мытая! И даже причесанный!

— Максим, молодец какой! — Оценила перемены и «русичка»: — Такой сегодня опрятный — любо-дорого посмотреть, да, девочки?

Девочки без всякого энтузиазма подтвердили, что приятно, но жертва гигиены обмануться был рад, покраснел, улыбнулся закрытым ртом, и пошел на свое место.

Сегодня мы повторяем прошлогодние знания, поэтому в середине урока я поднял руку, был замечен, вышел к доске, развернуто ответил, услышал от училки «Садись, Андропов, отлично!» и чуть не завизжал от захлестнувший организм эйфории. С трудом добравшись до парты, успокоился и понял причину: Серёжа — ботаник до мозга костей, и от хороших отметок его натурально «штырит». «Надо получить по такой на каждом предмете и бежать хвастаться маме!!!» — ревел жаждущий дофаминовой подпитки мозг иерихонской трубой.

— Молодец! — Шепнула Таня, и я аж зажмурился от новой волны.

Надо как-то привыкать, это же не нормально! Или наоборот — для тринадцатилетнего советского ребенка это — единственная нормальная реакция на пятерочки?

Решив поставить эксперимент, получил по пятерке и на остальных предметах. Таня тоже не подкачала, пополнив дневник пятерками по географии и литературе.

По пути домой не стал комплексовать, и мы зашли в мамино ателье. Заценив полный дневник пятерок, родительница наградила меня поцелуем в макушку, и мы пошли хвастаться маме Таниной. «Наш» хлебозавод имеет при себе пекарню, и, пока тетя Тоня хвалила дочь, я нацелился на просто замечательные булочки с сахарной пудрой. Соседка шикнула на кассиршу и завернула нам булочек сама — угощает. Уважая гордость женщины, поблагодарил, и мы пошли к нам — ну а чего Тане дома с папой-алкашом делать? А так изрядно скрашивает мне досуг.

Пообедав, попив чаю и сделав заданное на дом — минут тридцать на все про все, второй учебный день же — включили телевизор, Таня села шить заплатки, а я — надел варежки и продолжил строчить инфобомбу при помощи линейки с трафаретами букв и карандаша. Медленно, уныло, почти невыносимо неудобно, но никакой альтернативы у меня пока нет. Содержание — все маньяки, крысы и предатели, которым следствию будет что предъявить прямо в момент получения анонимки. Процесс небыстрый, и я очень надеюсь справиться хотя бы к декабрю. Вроде не горит — Сливко, который в этом документе тоже есть, задушил первого мальчика совсем недавно и теперь какое-то время будет сытый. При помощи копирки сразу же создается копия — первую отправлю в КГБ, подожду результатов, и, если их не последует, вторая отправится в МООП.

Почему Таня не обращает на такую странность внимания? Потому что начал я еще вчера.

— Тань, тут такое дело — я иногда буду заниматься вещами, которые могут показаться тебе странными или даже подозрительными. Это — наш с тобой первый общий секрет!

«Первый общий секрет» девушку порадовал, и она согласилась молчать и не задавать вопросов в ответ на обещание все ей объяснить когда будет можно. Золото, а не подружка!

Кроме этого, после возвращения из санатория совершил серию звонков из телефонов-автоматов в то же самое КГБ (у меня там «дед» работает, сам бог велел, значит!), где, изображая гротескно-кавказский акцент, сначала спрашивал:

— Разговор записываищь?

Когда получал подтверждение, подробно рассказывал о крушениях заграничных самолетов, неизменно представляясь «Рафиком Мандарином». Нарабатываю кредит доверия, чтобы звонок от Рафика с прогнозом аварии в самолете советском без внимания не оставили.

Чикатилу пока выбросил из головы — он сейчас еще неактивный, а мне в школу нужно ходить, так что пусть поживет, гнида, до момента, когда у меня будет возможность его посетить.

* * *

На следующий день, на первом уроке, Антонина Петровна вызвала меня к доске, поставила рядом, и гордо зачитала статью из «Пионерской Правды» о нашем с Вовой «подвиге». Одноклассники оживились — нифига себе, пистолет! Услышав, что мы из него не стреляли, мальчики презрительно усмехнулись. Уж они бы с этим пистолетом ухх!

Как только я вернулся на место, ожил висящий над дверью динамик:

— Андропов Сергей, пожалуйста, пройди в кабинет директора.

Вышел в коридор, и, топая по дощатому полу, заглянул в кадку с фикусом и укоризненно поцокал языком — земля сухая, филонят дежурные-то! Может директрисе наябедничать? Не, не буду! Спустился на первый этаж — директорский кабинет у нас здесь — и постучал в нужную дверь.

— Заходи, Сережа! — Раздался настолько «медовый» голос директрисы, что мне поплохело — так разговаривают с утаскиваемым на бойню бычком.

Воровато оглядевшись — чисто! — перекрестился и вошел.

Елейно улыбающаяся хозяйка кабинета сидела за столом, к которому «перекладинкой» примыкал стол подлиннее — стандартная бюрократическая буква «Т». За гостевой перекладиной сидело трое — лицом ко мне нервничающая мама и столь же «сладенькая», как и директриса, Степанида Ивановна из РайОНО. Спиной ко мне — темноволосый мужчина в хорошем костюме. Когда он обернулся, я понял причину такого поведения дам — нашу школу почтил личным визитом сам Борис Николаевич Полевой.

— Здравствуйте! — Выдал я им на всех.

— Здравствуй-здравствуй, Сереженька! — Активизировалась И.О.: — Это — Борис Николаевич Полевой, главный редактор журнала «Юность»! — Без нужды представила она мне гостя.

Тот с улыбкой протянул мне руку, и я пожал, представившись:

— Сергей Андропов. Пионер. Однофамилец.

— Знаю, что однофамилец! — Мягко засмеялся классик: — Присаживайся, Сергей, обсудим твои литературные дарования.

Присел.

— Скажу сразу — я своему сыну верю, и, если он говорит, что своими глазами видел, как ты работал над «Зорями», значит так оно и есть! — Твердо выразил он мне полное доверие.

Какой хороший мужик.

— Спасибо, Борис Николаевич!

— Далее — повесть у тебя получилась замечательная. Кроме того — ее целиком можно опубликовать в одном номере, поэтому наши уважаемые мэтры на тебя не обидятся, если я их немножко «подвину»! — Заговорщицки мне подмигнул.

— Спасибо, Борис Николаевич! — Снова поблагодарил я, обменявшись с мамой ликующими взглядами.

— Потом поблагодаришь! — Улыбнулся он: — Далее… — Он залез в портфели и достал оттуда копии стихов из книжки: — Это — твои стихи?

— Мои! — Не дрогнув, присвоил я интеллектуальную собственность.

Социализма в белых перчатках не построишь!

— Да ты — настоящий талант! — Похвалил меня классик: — Если вы не против, — Посмотрел на маму: — Я мог бы предложить их для публикации Александру Борисовичу Чаковскому, главному редактору «Литературной газеты».

— Вас будто сама Вселенная ко мне послала, Борис Николаевич! — В очередной раз поблагодарил я.

— Если продолжишь в том же духе, однажды я скажу то же самое! — Похлопал он меня по плечу: — Феноменальные пионеры нам нужны! — Повернувшись к маме, он спросил: — Наталья Николаевна, вам с сыном будет удобно заехать к нам в редакцию сегодня, часиков в пять?

— Отпрошусь! — Пискнула мама.

— Договор подписывать? — Предположил я.

— Именно! — Подтвердил классик: — Напечатаем твою повесть в октябрьском номере!

Отпивавшая водичку из стакана директриса не совладала с такой удивительной новостью, и выронила стакан, который с задорным звоном разлетелся на кусочки.

— На счастье! — Не оплошала Степанида Ивановна.

— Спасибо вам огромное, Борис Николаевич! — Залопотала счастливая мама: — А то сын-то мне говорит, мол, через пятилетку опубликуют — уже счастье, а тут — октябрь!

— Пятилетка, значит? — Хмыкнув, посмотрел на меня главред «Юности».

— Очень много у нас замечательных писателей, — С улыбкой развел руками я.

— Много! — Согласился он, подхватил со стола шляпу, энергично поднялся на ноги — для своих шестидесяти держится многим на зависть — подобрал портфель, пожал ручки дамам, затем — мне: — Не прощаемся! Жду вас в гости! Дорогу я найду, Варвара Ильинична! — Улыбнулся директрисе и вышел из кабинета, чтобы выполнить свое обещание.

Женщины издали синхронно-пугающий всхлип:

— Сам Полевой!

Директор засуетилась:

— А чего это провожать не надо? Я что-то не так сделала? — Схватилась за голову: — Надо было Клавку за коньяком послать!

— Ну какой коньяк, Варварочка?! — Бросилась Степанида Ивановна ее успокаивать: — Такие люди по утрам не пьют! Он — мужчина, поэтому и не хочет тебя лишний раз гонять.

— Не сломалась бы! — Фыркнула директриса, нащупала меня взглядом и вздрогнула, осознав, что показала ученику гораздо больше, чем должна: — Андропов, ты — огромный молодец, можешь возвращаться на урок!

— Мы гордимся тем, что в нашем районе расцвел такой талант! — Добавила от себя Степанида Ивановна.

— Я за тобой после уроков зайду, сынок! — Пообещала мама: — Иди, учись!

По коридору летел чуть ли не в припрыжку — все складывается просто до нереалистичности хорошо! Главное — пробить стартовый барьер, а дальше «рукопожатного» Сережу публиковать станут гораздо более охотно. Полевому я понравился — нифига себе пионер книжки пишет! Действительно — феномен, и такого миру открыть со всех сторон почетно. Еще и стихи в «Литературке»! За них ведь тоже «плотют»! А еще — они так и просятся лечь на музыку, став хитами среди советских детей.

Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

* * *

— Ой, Сережка, как так-то, только написал — и сразу в журнал! — Удивлялась мама по дороге к метро — едем в редакцию «Юности».

— И не говори! — Охотно поддакнул я и спросил: — А сколько «Запорожец» стоит?

— Зачем тебе «Запорожец»? — Удивленно посмотрела на меня мама.

— Выучим тебя на права, и будешь автоледи! — Улыбнулся я.

— Автоледи на «Запорожце»! — Засмеялась мама: — Выдумщик мой! — Потрепала меня по волосам: — Нет уж, на «Запорожце» ездить я не буду! Пиши больше хороших книг, и купим нормальную машину!

Не понимает мама сущности классовой борьбы и легкого юродства. Ладно, себе потом на совершеннолетие куплю — смешно же!

— А права у меня уже есть! — Подмигнув, добавила мама неожиданное.

В редакции мы сразу же попались в цепкие лапы бабушки-вахтерши, которая, излучая благодушие — неплохо ее проинструктировали — провела нас непосредственно в кабинет главреда. Проигнорировав пяток сидящих в очереди людей, постучала, заглянула и махнула нам — проходите.

За дверью оказалась приемная с удобными на вид креслами.

— Здравствуйте! — Поприветствовала нас средних лет секретарша, не прекращая стучать на печатной машинке: — Присаживайтесь, Борис Николаевич вас скоро примет.

Присели, мама начала нервно теребить ремешок сумочки.

— Мы же только бумажки подписать! — Шепнул я ей: — Ну Полевой, ну классик, ну главный редактор! Хороший дедушка, ты же видела — все уже решено, нам нужно просто сидеть, кивать и говорить «спасибо». Неужели мы не справимся?

— Справимся! — Нервно улыбнулась мама: — Просто ты еще мал, и не понимаешь некоторых вещей.

— Пришел к барину — ломай шапку?

Мама щелкнула меня по носу и надулась:

— Никогда и не перед кем не унижалась и не собираюсь!

— И в мыслях не было! — Покачал я головой: — Просто пытаюсь тебя подбодрить!

— Это я должна делать! — Фыркнула мама.

— Сводишь меня к зубному? — Перевел я тему.

— Зуб заболел? — Заботливо спросила она и потянулась к моему рту: — Ну-ка дай посмотрю!

— Не здесь же! — Застеснялся я.

Мама немножко порозовела и снова села ровно.

— Не болит, просто мало ли — если что-то не в порядке, лучше вылечить заранее — потом-то больнее будет! — Пояснил я.

— Раньше пока три дня не провоешь, к зубному не загнать было! — Порадовалась моему здравомыслию родительница: — Обязательно свожу!

— Только не в воскресенье, нас на картошку повезут, — Напомнил я.

— А кто тебе в воскресенье лечить будет, если не болит? — Удивилась мама.

Из кабинета Полевого вышел одетый в костюм плешивый (в отличие от хозяина кабинета) мужик лет сорока, попрощался с секретаршей и вышел. Главред выглянул в приемную, увидел нас, благожелательно кивнул:

— Еще раз здравствуйте. Проходите.

Скучные эти советские кабинеты — все, считай, одинаковые с поправкой на качество мебели и размеры портрета Брежнева и бюстика Ленина.

— Присаживайтесь! — Разрешил Полевой, и мы уселись напротив него.

— Наталья Николаевна, Сергей, я не стал говорить об этом при всех, но есть небольшая сложность.

Мама начала бледнеть.

— Сложности связаны с Сережиной фамилией, — Продолжил главред и спросил меня: — Ты не против, если мы опубликуем тебя под псевдонимом?

Само собой, против я не был:

— Мамина фамилия подойдет? — Повернулся к маме: — Ткачёв Сергей Владимирович, звучит?

Ну не любит массовый советский житель КГБ. Не любит и побаивается, а какой будет первая ассоциации при фамилии Андропов?

— Фамилия у вас, Наталья Николаевна, замечательная, классово-правильная! — Одобрил Полевой.

— Ты правда не против? — Тихонько спросила меня мама.

Видимо, старому Сереже быть Андроповым очень нравилось.

— Я бы вообще фамилию на твою поменял, целиком! — Кивнул я: — Надоело в «однофамильцах» ходить! — Повернувшись к улыбнувшемуся на «однофамильца» Полевому, поблагодарил: — Спасибо за очень хорошую идею, Борис Николаевич.

— Мне в свое время тоже дали псевдоним! — Поделился он: — Так что теперь эстафета передается тебе! — Подмигнул и обрадовал нас: — Больше никаких сложностей нет. Теперь давайте о гонораре! — Улыбнулся маме: — Гонорар выплачивается за авторский лист. В твоей повести, Сережа, их ровно шесть! Ты что, считал?

— Просто повезло! — Покачал я головой и задал подтверждающий отмазку вопрос: — А авторский лист — это сколько обычных книжных?

— По-разному, — Пояснил главред: — Авторский лист — это сорок тысяч печатных знаков, включая запятые, точки и все остальное.

— Понял, спасибо, Борис Николаевич.

— Так вот — так как Сережа не является членом Союза Писателей, выплатить ему больше двухсот пятидесяти рублей за авторский лист мы не сможем, — С явным сожалением «расстроил» нас Полевой.

— Я бы пошутил, что надо бы добавить, но больше всего на свете я сейчас боюсь проснуться!

— Спасибо вам огромное, Борис Николаевич! — Наконец-то ожила мама и достала из сумочки французский одеколон, купленный у Фила за много денег, протянула главреду: — За то что заметили и дали шанс Сережке!

— Такие писатели нам нужны! — Спокойно принял взятку главред — в СССР вообще никто особо на этот счет не комплексует, от души же люди дарят, почему не взять? — Спасибо! Если у вас нет вопросов, отправляйтесь в приемную к Гале, и она все оформит.

— Спасибо, Борис Николаевич! — В очередной раз поблагодарили мы, пожали классику руку, и пошли подписывать бумаги.

— Сережка, а может я тоже сплю? — Шепнула мне на ухо мама.

Глава 13

— Полторы тысячи рублей! — Не переставала изумляться мама по пути к метро: — Это же считай моя годовая зарплата!

— А это ведь только начало — некоторые и по две тыщи за авторский лист получают!

— Иии! — Протянула мама: — Это ж какие деньжищи-то! — Заподозрив неладное, спросила: — А ты откуда знаешь?

— Не помню, — Привычно пожал плечами я.

— И когда же ты вспомнишь? — Грустно вздохнула мама.

Надоело! Прости, Наташ, сейчас будет немножко больно, но так будет лучше для нас всех.

— Мам… — Остановился и посмотрел в землю.

— Что? — Остановилась и она.

— Я — плохой, да? — Шмыгнул носом: — Ты все время говоришь «вспомни», «вспомнишь». А если нет? Сколько времени прошло — а толку нет! — Поднял на нее напуганный взгляд: — Ничего уже не вернется! И как мне теперь быть, если тебе нужен тот Сережа, а я — совсем другой! И даже если что-то вспомню — останусь таким, как сейчас! — Мамины увлажнившиеся глаза кольнули сердце: — Ты меня выгонишь?

Родительница схватила меня в охапку, и, обильно поливая слезами и поцелуями, долго и трогательно объясняла, какой я дурачок и как она мной гордится. Заткнись ты, совесть — шоковая терапия тоже терапия, если аккуратно, а не в масштабах страны.

— Такой большой, а мамку до слез довел! — Неодобрительно прокомментировал мимо проходивший мужичок интеллигентной наружности.

— А вы за собой следите, уважаемый! — Рявкнула на него мама, взяла меня за руку, и, гордо задрав подбородок и вытирая слезы, повела к метро: — Ну его все к черту, Сережка! Ты меня не слушай — это я так, по привычке! — Слабо улыбнулась: — Фамилию хочешь поменять? Поменяем! «Запорожец»? Будет тебе «Запорожец»! — Подумала и добавила: — Но к лету! На нем в Крым и поедем! Таню с Тоней возьмем!

— Спасибо!

— Да не «спасибай» ты, дурачок! — Взъерошила мне волосы родительница.

— Но лучше все-таки на самолете в Крым! — Оценив перспективу такой-то поездки в скромных условиях «Запорожца», подстраховался я.

В метро развлекал маму анекдотами, и она придумала идею:

— В «Юности» раздел юмористический есть, «Пылесос» — попробуй туда что-нибудь написать.

А я что, я могу — зря что ли столько лет «Аншлаг» и «Кривое Зеркало» смотрел?

— Это хитро, крупное публиковать сложнее, а мелкую жанровую форму-то поди попроще! Вон, к моменту когда в «Литературку» съездим, я еще пару стихов подготовлю — вдруг понравится? А потом раз — фельетончик, два — рассказик, а там уже и в «двушечку» переедем! — Подмигнул маме.

— Я вырастила маленького буржуя! — Прикрыла мама рот ладошкой в притворном испуге.

— У нас народ читающий, поэтому страна писателей любит и ценит. Пусть чуть больше ценит конкретно меня!

— А что дальше писать будешь? — Спросила мама.

От нефиг делать, в моменты, когда над анонимкой корпеть не получается, набиваю про «Мишу и тайную комнату», но это прямо не срочно — раз Полевой про сказку ничего не сказал, значит пока не актуально.

— Не знаю, про войну больше пока не хочу — тяжело, — Честно признался я маме: — Подумаю, время есть — я же быстро печатаю, могу по книжке в месяц спокойно выдавай.

— Типографии захлебнутся! — Рассмеялась мама.

— И мэтры обидятся, вон — кого-то уже «немножко подвинули». Немножко — это ладно, но если двигать станут регулярно…

— И в кого ты такой разумный! — С улыбкой перебила меня мама.

— В тебя! — Послушно ответил я.

— Таня к нам пошла? — Перевела она тему.

— К нам, — Кивнула я: — Я ей ключ после уроков дал.

— Хитрая! — Широко улыбнулась мама: — Приручает тебя, вот привыкнешь, а потом и сам не заметишь, как в ЗАГСе окажешься!

— А может это я себе идеальную жену выращиваю? — Хмыкнул я.

— Шестнадцать рублей в день девчонка зашибает! — Не без гордости заметила мама и вздохнула: — Не разбаловать бы.

Больше двух патчей за день Тане пока пошить не удается — очень уж старается, поэтому делает все медленно.

— Да фигня, чистая благотворительная акция от Фила, — Отмахнулся прекрасно все понимающий я: — Спорим у него уже пяток полноценных подпольных цехов по всему СССР патчи шьет?

— Думаешь?

— Уверен!

* * *

Дома меня ждал вкусный запах свежесваренного какао — Таня расстаралась. Сама она, одетая в синюю футболку и черную юбку до колен, с собранными в хвост волосами, нашлась за моим столом — учит уроки.

— Привет! — Улыбнулась она мне.

— Привет! Ты голодна?

— Не-а! — Покачала она головой и поднялась со стула: — Но с тобой посижу!

Переместились на кухню, я от души бухнул в миску горохового супа и поставил на плиту, рядом с еще теплой кастрюлькой какао.

— Ну что, когда тебя напечатают? — Спросила она, усевшись на табуретку и болтая ножками.

— Прямо в этом октябре, — Похвастался я.

— Ничего себе! — Обрадовалась она за меня: — А «Мишу»?

— А «Миша» пока, как я понял, Родине не нужен, — Вздохнул я.

— Ничего, когда станешь важным, его тоже обязательно напечатают! — Успокоила она меня.

— Сходим погулять пока светло? — Предложил я.

— Пошли, может найдем что-нибудь интересное! — Кивнула она.

Поужинали, Таня надела бежевую кофту — по вечерам уже прохладно — и мы пошли гулять.

— А ты знала, что завтра у нас в школе рыбный день? — Спросил я, когда мы вышли со двора и чинно пофланировали за ручку вдоль улицы.

— У всей страны рыбный день, — Пожала плечами девушка.

— А тебе нравится минтай?

Таня скривилась:

— Терпеть не могу! А ты?

— А я, получается, не пробовал, — Горько вздохнул я, внутренне содрогаясь от скорого столкновения с неизбежным.

— А ты как я делай — только гарнир ешь! — Дала она ценный совет.

— Так и буду! — Умилился я.

Причина того, что Таня так много времени проводит у нас, помимо очевидной, проста — близких подруг у нее нет. С девочками в классе и некоторыми с параллели общается нормально, но не на том уровне, чтобы ходить в гости. Еще поддерживает контакты с ребятами со двора, но к Вовке по понятным причинам идти смысла нет, а к Артему уже ходит Оля.

— Чего это там? — Вдруг остановилась она, мы прислушались, и услышали жалобный писк из кустарника.

А вот и обещанное интересное!

— Пошли проверим!

В кустах, почти зарывшись в палую листву, был найден дико разноцветный длинноухий щенок возраста «ребенок поиграл пару недель, понял, что собака нифига не игрушка, а пожирающее кучу времени живое существо, и выбросил нафиг».

— На сеттера похож, — Поделился я выводами.

Таня оказалась более практичной и сердобольной — с нежным воркованием аккуратно разогнула ветки и взяла поскуливающего щеночка на руки. Посмотрев на меня с непередаваемой внутренней борьбой в глазах, тоскливо вымолвила:

— Мама говорит, что в коммуналке собаку заводят только кретины!

— Это так — плохо будет и людям, и собаке, — Грустно подтвердил я: — Знаешь кого-нибудь, кому нужен щенок?

Таня оживилась, согрела меня выражением надежды и доверия на своей мордашке, и покачала головой. Все сам, да?

— Пошли искать молоко и телефон, — Смирившись, предложил я Тане.

Пока девушка держала аккуратно открытый пакет с молоком перед мордочкой лакающего щенка, я набрал номер Артема.

— Привет! Собака нужна? — Сразу же спросил, как только он взял трубку.

— Мамка не разрешает, — Стеснительно поведал он.

— Понял. А не знаешь, кому нужна?

— Можешь Вовке отдать — на одну ночь у него мамку уломать каждый раз получается! — Гоготнул он.

— Полумеры не для нас! — Ответил я: — Ладно, буду дальше звонить, пока.

— Удачи! — Пожелал он.

— Москва — большой город, и мы обязательно найдем в нем человека, чья жизнь без собаки лишена радости! — Заявил я расстроившейся от неудачного звонка Тане.

Она поддержала меня улыбкой, и я набрал Кате — ну мало у меня пока знакомых!

— Алло! — Староста тоже ответила сама.

— Привет, это Андропов, вопрос странный и неожиданный, но вам щенок не нужен?

— Щенок? А какой породы? — Уточнила Катя.

Поклёвка! Лишь бы теперь не сорвалось!

— Некондиционный в плане окраса сеттер, — Подрубив методички бывалого торговца дворнягами Швейка, уверенно выписал я щенку родословную.

— Сейчас, надо у папы спросить, он как раз только с работы пришел!

Трубка брякнула о поверхность, и я услышал быстрые шаги.

— Вроде клюёт! — Похвастался Тане.

— Скоро у тебя будет новый хозяин! — Обрадовала она щенка.

Не сглазила бы! Ладно, СССР — территория материализма, и магия тут не работает.

— Алло! — Трубка перешла к мужчине.

— Здравствуйте, — Откликнулся я.

— Здравствуй, Сергей! Это Катин папа, Матвей Кузьмич.

— Очень приятно! — Проявил я вежливость.

— Собаку, говоришь, нашли?

— Нашли! — Подтвердил я.

— Сеттер? А почему «не конвенционный»?

— Некондиционный! — Поправил я.

— Эх ты, глухой телефон! — Раздался на том конце провода тихий упрек в адрес дочери: — Ну-ка опиши! — Это уже мне.

Описал окрас, уши, форму лап.

— Сеттер! — Удовлетворенно подтвердил мой диагноз Матвей Кузьмич: — К нам принести сможешь? Адрес знаешь?

— Смогу. Знаю, — Подтвердил я.

А как не знать — один раз увидел или услышал, и уже при всем желании не забудешь.

— Далеко? — Уточнил он.

— Минут семь, — Прикинул я.

— Ждем! — И он повесил трубку.

— Ну все, пошли заселять малыша!

— Ура! — Обрадовалась Таня, подхватила щеночка, и мы пошли. Само собой, по пути девушка просто не могла не вздохнуть: — Не хочу его отдавать!

— И я не хочу! — Признался я: — Но пока никак.

— «Пока»?

— Писателям хорошо платят, плюс у мамы калым. К Новому году, скорее всего, переедем в отдельную квартиру. Тогда кого-нибудь и заведем, будешь помогать дрессировать!

— А вы же не далеко переедете? — Осторожно уточнила она.

— Изо всех сил будем стараться остаться в нашем районе, — Кивнул я: — Тут же хорошо — все рядом.

— Хороший район! — Обрадованно кивнула Таня: — И парк рядом!

— В парк в субботу пойдем, после школы, — Правильно понял я намек.

— Не хочу на картошку! — Призналась девушка, резко поменяв тему.

— Здоровый человек на картошку хотеть не станет! — Кивнул я: — Но все копают, потому что продукт стратегический, Родине очень нужный, и мы, как пионеры, обязаны откликнуться на ее призыв!

— Будто нас спрашивали! — Фыркнула Таня: — Но это еще ничего, когда студентами станем, вообще почти на месяц в колхоз отправят!

Отличный повод как следует посинячить, поинспектировать сеновалы и поплясать под Магомаева на дискотеке в сельском ДК с последующей массовой дракой против местных. Звучит весело!

— Надо — съездим, — Проявил пионерскую готовность ко всему.

— И почему водку не запретят? — Вздохнула Таня, отметив аккуратно бредущего, опираясь на забор, выпившего пролетария.

Потому что в интернете говорят, что это треть советского бюджета, и это, к сожалению, самая маленькая проблема.

— Потому что людям нравится бухать. У кого-то получается держать себя в руках — такие никак не портят жизнь окружающим. Кто-то — пьет чаще, как вот этот товарищ: заводского гудка дождался и сразу в рюмочную. Ну и такие, как твои и Вовкины отцы — это уже болезнь, и сами они бросить ни за что не смогут. Это жутко грустно и несправедливо, но, если запретить продавать нормальный алкоголь, народ начнет варить гораздо более вредную самогонку. Самогонщиков, конечно, будут ловить и сажать, что приведет к сопротивлению — появятся целые преступные организации, которые будут удовлетворять спрос на пойло. Поверь — от этого станет хуже вообще всем.

— Взрослые — настоящие дураки! — Грустно сделала из моей речи единственный возможный вывод девушка.

Директор фабрики у нас живет в новеньком девятиэтажном доме. Вошли в подъезд, не нашли ожидаемой консьержки, и на лифте доехали до седьмого этажа, где позвонили в нужную дверь.

Глава семьи открыл лично и почти сразу.

— Здравствуйте! — Сказали все всем, и нас пригласили внутрь.

— Ну, показывай! — Велел тучный, почти пятидесятилетний — Катя поздний ребенок — лысеющий директор фабрики, надев очки в тоненькой импортной оправе.

Прихожая — а больше ничего мы не видели — роскошной не выглядела: шкафчик для обуви, шкаф для одежды, прибитая к стене деревянная вешалка и бледненькие обои в цветочек. Под ногами — потертый ковер. Директор — это все-таки не член политбюро.

Таня передала щенка бережно принявшему животинку Матвею Кузьмичу, тот внимательно подопытного осмотрел и спросил Таню:

— Тоже запачкалась?

— Угу! — Кивнула она, показав перемазанные коричнево-золотистым ладони.

— Кто-то покрасил и продал как чистокровного, — Пояснил он нам: — Краска облезла, новый хозяин расстроился, и… — Развел руками, поставив будущую собаку на ковер.

Тот на дрожащих лапках подошел к директору и принялся ссать ему на тапку.

— Пометил! — Тепло улыбнулся Матвей Кузьмич: — Что ж, придется его у вас купить! — Хлопнул он в ладошки, открыл шкаф и начал в нем рыться: — От сеттера тут больше, чем от дворняги, так что воспитать охотничью собаку у нас из него получится! — Обернувшись, подмигнул нам: — Я охоту страсть как люблю, вот, будет мне помощник!

Воспользовавшись паузой, честная Таня запротестовала:

— Мы же не продавать его пришли, а искать хозяина! Он же ничейный!

— Если ничейного кто-то нашел, он уже не ничейный! — Отмахнулся он и протянул мне десятку: — Бери, ты-то мужчина!

Будучи мужчиной, я взял, хоть и не совсем понимая, где тут связь.

— Спасибо! Потрачу на подарок Кате на восьмое марта! — Пообещал я.

— Хочу коньки! — Раздался радостный голос старосты из-за поворота прихожей.

— Этой шпионке еще и подарки дарить! — Фыркнул директор фабрики, как бы невзначай покосился на часы и предложил: — Чаю с нами попьете?

— Нет, спасибо, надо до дома добраться, пока не стемнело! — Правильно понял я его, Тане дозволили помыть руки в ванной, и мы откланялись.

— А мне ты на восьмое марта тоже подарок будешь дарить? — Не смогла справиться с собой девушка.

— Обязательно! — Уверенно кивнул я: — И не на «собачьи», а на свои! В принципе, эта десятка — тоже общая, так что шиш ей, а не коньки! — Подмигнул: — На прогулки и мороженное оставим!

— И правильно! — Обрадовалась Таня и подсказала: — В кафе сходим!

— Сходим! — Охотно пообещал я.

Ну не хочет она в кафе ходить на мои карманные деньги, стесняется.

Попрощавшись с подружкой у подъезда, отправился домой.

— Вот он как раз пришел! — Обрадованно выдала в трубку мама и протянула ее мне, прошептав: — Полевой!

— Здравствуйте, Борис Николаевич! — Поприветствовал я главреда.

— Добрый вечер! — Поприветствовал он в ответ и с явным сожалением поведал: — Не берут твою сказку нигде. И я пока не возьму.

Потому что Пражская весна и некоторое закручивание гаек с указаниями печатать строго идеологически правильное — «Зори» как раз из таких. К «Мише» по-хорошему тоже не докопаешься, но, видимо, опытные советские функционеры решили подстраховаться.

— Тогда я второй том пока не буду дописывать, — Смиренно согласился я.

— А у тебя второй том есть? — Полюбопытствовал Борис Николаевич.

— Больше половины, но это ерунда, могу отложить в стол и потом вернуться в любой момент, — Заверил я его: — Спасибо, что предупредили, Борис Николаевич.

— Все бы писатели так реагировали, — Грустно вздохнул он: — Ладно, с этим разобрались, давай решим, что делать дальше.

— Могу попробовать сочинить несколько фельетонов про американцев, — Предложил я: — Идеологически верных.

— Фельетон? Ну попробуй, если получится — в «Пылесос» поместим, — Одобрил он.

— А повесть про некондиционного сеттера годится? — Спросил я.

— Почему «некондиционного»? — Удивился он.

— Потому что «Белый Бим — черное ухо»! — Объяснил я: — Мы с одноклассницей сейчас гуляли, нашли брошенного щенка. Вот, придумалось.

— Тааак… — Поощрительно протянул Полевой.

— Сюжет такой… — Выдал ему пересказ средней подробности.

— Отлично! — Прервал он его на второй трети: — Пиши, я возьму! Если успеешь до конца октября — еще в этом году тебя напечатаем!

— Там на два номера наверно объем, — Прикинул я.

— Один — в этом, другой — в следующем! — Не сдался Борис Николаевич: — Все, буду ждать новостей!

— До свидания, Борис Николаевич!

Повесив трубку, улыбнулся маме:

— Сегодня — очередной очень хороший день!

Глава 14

Три фельетона были готовы тем же вечером, и мама вызвалась отвезти их в редакцию в это воскресенье, пока мы будем на картошке. Редакция по выходным частично работает, и, кроме как по курьерским делам, маме туда нужно на доподписывание бумаг — ну кто в СССР за один присест тебе все оформит? Совсем скоро «Ну тупыыые!» американцы начнут свою победную поступь по стране — уверен, действующие сатирики такой смачный тренд ни за что не упустят.

Минтай из школьной столовой — хтонически ужасен! Как в целом-то нормальную рыбу можно превратить в склизкую, безвкусную, неприятно расползающуюся во рту массу? Призвав на помощь весь свой самоконтроль, убедил себя, что это — просто такая форма протеина, и съел все порцию под офигевающими взорами соучеников. Отказавшись от немедленно последовавших предложений доесть за другими, залпом осушил стакан с компотом и гордо отнес пустую тарелку посудомойке, которая долго на нее таращилась, не в силах поверить, что кто-то рыбку все-таки съел.

К окончанию учебной недели мой дневник был полон пятерок, а отдельно, без занесения в журнал, на «субботе» стояла красная жирная двойка от русички с советом для мамы исправить сыну почерк. В плане знаний предъявить она мне ничего не может, равно как и остальные, но: «прости, Сережа, но это — ради твоего же будущего!». Сережин организм к двойкам совершенно не приспособлен, и на сердце натурально лежал камень, заставляя планировать схемы по переводу Марии Ивановны в другую школу.

Мама, у которой, в отличие от нас, сегодня выходной, на «ненастоящую» двойку только презрительно фыркнула, поцеловала меня в макушку и повела кормить вкуснятиной. Пообедав, встретился во дворе с Таней, и мы пошли пытаться прогулять целую десятку в непростых советских условиях, к вечеру потерпев сокрушительный крах — еще осталось на пару походов в кино и эскимо из палатки. Попрощавшись, вернулся домой, и мама не без ехидства заставила меня примерить наряд для полевых работ в виде лихо залепленных джинсовыми заплатками с серпом и молотом старых спортивных штанов и не менее старой кофты — эта без «апгрейдов». Нормально!

* * *

Утром мы с Таней присоединились к скопившемуся в школьном дворе народу, примкнули к возглавляемым обутой, как и все мы, в резиновые сапоги, Антониной Петровной одноклассникам, немного потрепались о фигне с народом (патчи ребята оценили и немножко позавидовали) и погрузились в бело-оранжевый автобус ЗИЛ-158. Вместимости хватило бы на всю нашу параллель, но стоя ехать детей советская власть заставлять не стала, выделив по такому же транспорту на каждый класс. Еще с нами едет пара положенных по технике безопасности родителей.

В пути случилось неприятное — классный руководитель конфисковала у меня колоду карт, которой мы попытались поиграть в «Дурака», вместо этого заняв класс хоровым пением. Было прикольно! Увы, ехать нам больше часа, поэтому песен не хватило даже на половину дороги. Пришлось начать рассказывать идеологически-правильные анекдоты про Европу и Америку, из-за чего Степанида Петровна на всякий случай вернула нам карты — лишь бы заткнулся и на Брежнева не перешел.

Асфальт закончился, и мы весело затряслись и запылили по грунтовке, любуясь настоящим лесом снаружи. Ребята оживились, и любопытной мошкарой облепили окна, пытаясь высматривать волков и медведей — их же в каждом лесу полно! Мне такое не интересно, поэтому достал прихваченный блокнотик и начал переписывать из памяти «рыбу» «Лесной песенки» Льва Устинова. В нашем ДК есть драматический кружок, куда я это и понесу. Пьесы — это тоже хорошая возможность, и «Песенку» охотно возьмет любой ТЮЗ. Потом она совершенно естественным образом превратится в повесть и будет опубликована, например, в «Мурзилке».

Автобус привез нас к построенному в стиле «советский ампир» колхозному клубу. Солнышко немного прогрело осенний воздух, поэтому мы дружно сняли кофты и повязали их на пояса. Слева от нас — клуб, справа — жилой деревянный дом, возглавляющий целую улицу таких же. Двери ДК распахнулись, и оттуда повалила приветственная делегация, среди которых я с изумлением узнал ушибленного лошадью Сониного отца из Кисловодска. Так вот где она живет! Мне почему-то такой регион как «Подмосковье» и в голову не пришел — думал гораздо дальше!

С мужиком мы не общались, но он все равно меня узнал — в столовке регулярно виделись же — весело подмигнул, и обратился ко всем сразу:

— Здравствуйте ребята! Спасибо, что прибыли нам помочь!

Типа нас спрашивали! Впрочем, трудовое воспитание — это хорошо и правильно.

— Меня зовут Никанор Ильич, я — местный председатель. Сейчас мы с вами отправимся на поле, — Продолжил он брифинг: — Картошку будет выкапывать трактор, а основную ее часть собирать студенты. Ваша задача — идти за студентами и собирать то, что они пропустили.

— И давать поджопника! — Гоготнул второгодник-Максим.

Никанор Ильич не растерялся:

— Можешь попробовать, но лучше не стоит — сегодня вы помогаете первокурсникам Института Спортивных Единоборств.

С веселым гоготом погрузились в кузов подъехавшего ЗИЛа, расселись на скамейках, и по колдобинам отправились к колхозным полям. Страда — в самом разгаре, повсюду суетятся люди и ревет сельхозтехника. А вот во времена хруста французской булки работать бы пришлось под счастливое пение румяных, полностью довольных жизнью селянок.

Остановившись у сохранившего остатки ботвы — скосили для удобства — участка поля, ловко спрыгнули на землю, председатель ткнул рукой в деревянные колышки:

— Ваше — от сюда, до сюда!

Убедившись, что мы поняли, он свалил, сменившись здоровенным кучерявым детиной:

— Привет, пионеры!

— Здравствуйте! — Отозвались мы.

— Я — староста нашей группы, Женей зовут, — Представился он: — Будем вместе весь сентябрь работать!

Другие студенты выдали нам ведра, про перчатки никто даже и не заикнулся, подкатил оснащенный копалкой трактор, и мы принялись за одно из самых унылых дел в мире. Самое приятное — это схватить ловко притворяющуюся свежей прошлогоднюю картофелину, и тогда она смачно лопается в руке, щедро поливая конечность удачливого копателя зловонной жижей. Наши девочки — в полном восторге!

Школьников на поле хватало и помимо нас, но, увы, они от нас почти в сотне метров, и поискать среди них лапочку-Сонечку не выйдет. Может и к лучшему — неловко получится. А когда немного подрасту и стану важный, приеду такой сюда на встречу с передовиками сельского хозяйства — вот она удивится!

Поработав пару часиков, прямо на поле пообедали запечённой студентами картохой с предоставленными колхозниками основными блюдами — наваристые щи и макароны с мясом. После обеда вернулись к работе, и благополучно залечивший печень второгодник начал меня провоцировать.

— Эй, Контора, лови! — Услышал я за спиной, обернулся, и тут мне в руку совершенно случайно приземлилась картофелина.

Максим померк — не получилось! Смертник, чтоли? Органы лишние? Ладно, для очистки совести немного потерплю, а потом, если не перестанет, повторю воспитательные процедуры. Голову, кстати, моет исправно — видимо понравилось не быть чуханом.

Поработали еще пару часиков, слегка умылись из подогнанной колхозниками цистерны, и, под завистливыми взглядами студентов — им-то здесь жить придется! — убыли восвояси, по пути обмениваясь впечатлениями. Вывод: не так уж все и плохо!

* * *

Воскресным вечером случилось хорошее — это помимо пары успешно перекатанных из головы глав «Бима» и первой успешно законченной юбки, прекрасно смотрящейся на манекенщице в виде мамы. Зазвонил телефон — снова по нашу душу, и снова не просто так: звонил главред «Литературной газеты», Александр Борисович Чаковский.

— Завтра? В девять? Конечно сможем! — Заверила его мама, и ботаническая часть меня из-за прогула очень расстроилась.

— Ты стихи-то написал? — Взволнованно спросила она меня после разговора.

— Написал! — Кивнул я, и показал ей заранее напечатанные листочки: — Я их в новую книгу еще вставлю.

— Хитрый! — Улыбнулась мама: — Сразу и поэтом хочешь быть, и прозаиком!

— Я от скуки — на все руки!

Директорша и классуха, которым мама позвонила предупредить, палок в колеса вставлять не стали, охотно согласившись меня отпустить. Выдали несколько «отгульных» часов и маме на фабрике.

— Давай так — сразу после переезда ты уволишься, и будешь моей личной секретаршей! — Предложил я родительнице.

— А потом меня посадят на пятнадцать суток за тунеядство! — Фыркнула она.

— Тунеядство — это когда живут на нетрудовые доходы, — Пояснил я юридически малограмотной маме: — А на легальные сыновьи — можно!

— Пока ты несовершеннолетний — вообще не важно сколько ты зарабатываешь, я обязана работать и тебя содержать, иначе тебя у матери-тунеядки отберут и отправят в детдом! — Показала она язык юридически малограмотному мне.

— Тогда у нас небольшая проблема.

Мама подняла бровь — давай, мол, излагай.

— Ну смотри — меня в Союз писателей рано или поздно примут. Так?

— Так, раз за тебя сам Полевой взялся! — Не стала спорить мама.

— А писателей из Союза регулярно шлют на встречи с читателями! Вот ты меня одного в условный Новосибирск отпустишь?

— Да ни за что! — Сразу же отвергла она такую возможность: — Буду отпуск за свой счет брать!

— Дело твое, конечно, но на работе-то такое не оценят: вроде есть швея, а вроде и нет — две трети времени с сыном по стране катается, а мы на ее место никого взять не можем — числится же! И уволить никак — конституция гарантирует право на труд.

— Да ну тебя, Сережка! — Расстроилась мама: — Переведусь туда, где можно брать отпуск почаще. Но на шее у тебя сидеть не стану! — Безапелляционно поставила точку в обсуждении.

К редакции «Литературки» прибыли в половину девятого — мама решила перестраховаться — поэтому пришлось немного посидеть в коридоре. В без пяти девять к нам присоединилась невысокая женщина в строгом импортном платье и короткой стрижкой. И я ее знаю!

— Здравствуйте, Александра Николаевна! — Поприветствовал я лауреатку премии Ленинского комсомола и многих пока неполученных наград, всенародно любимую композитора Пахмутову.

Мама недоуменно покосилась на меня — похоже, она Александру Николаевну в лицо не знает — и тоже поздоровалась.

— Здравствуйте! — Отвесила Пахмутова нам в ответ и спросила: — А вы, должно быть, Ткачёвы?

— Мы! — Подтвердила мама.

— Мама, это — замечательный композитор Александра Николаевна Пахмутова, — Представил я.

— Наташа! Наталья Николаевна! — Наконец-то проявила соответствующую такой встрече радость мама.

— И Сергей! — Улыбнулась мне композитор, опустилась на соседний диванчик: — Мне Борис Николаевич твои стихи прислал, Сережа, — Понизив голос, с заговорщицким видом добавила: — Знаешь, они так и просятся на музыку!

— И вы хотите сами ее написать? — Изобразил я ликование и испуганно прикрыл рот — получилось образцово-громко.

— Хочу! — Подтвердила она: — Ты не против?

— Это — огромная честь для меня! — Против я, само собой, не был — мне до композиторства еще хотя бы полгодика в ДК надо походить. Но задатки можно показать уже сейчас, поэтому тихонько запел: — Спроси у жизни строгой…

Пахмутова слушала внимательно и с удивлением на лице. Когда я допел, она пояснила:

— Можешь мне не верить, Сережа, но именно так эту песню я и видела!

— Очень даже верю, Александра Николаевна, эти стихи по-другому и не споешь, — Улыбнулся я.

— А «Прекрасное далёко»? — Решила она провести еще один эксперимент.

— Слышу голос из прекрасного далёко… — Допев куплет, уточнил: — А вот припев нужно петь детским хором: — Прекрасное далёёёко…

— Наталья Николаевна, ваш сын давно учится в музыкальной школе? — Заподозрила неладное Пахмутова.

— Совсем не учился! — Растерянно покачала головой мама: — Его наш сосед на гитаре немножко учит, и в ДК один раз ходил, на гитару и фортепиано.

— Феноменально! — Сделала единственно возможный вывод Пахмутова: — ДК и сосед — это замечательно, но вашему сыну нужно хорошее, комплексное музыкальное образование!

— Можно не надо? — Жалобно попросил я: — У нас в ДК хороший преподаватель, Димой зовут, он в ВИА играет!

— Знаем мы эти ВИА! — Хмыкнула Александра Николаевна: — Решать, конечно, вам, но я вас уверяю, Наталья Николаевна, у Сережи — огромный музыкальный талант!

— Сережа, я считаю, что Александра Николаевна права! — Прогнулась под авторитет Пахмутовой родительница.

— Спорим, что мне нужны только механические навыки и нотная грамота? — Подмигнул я ей.

— Сережа, веди себя прилично! — Шикнула мама.

— Александра Николаевна, давайте мы с вами сегодня до вечера пластину детских песен запишем, а вы свой приказ отправить меня в музыкалку отмените?

— Пластинку? — Совершенно по-девичьи захихикала она в ладошку.

— Вот эту например Эдуард Хиль петь должен с детским хором! — Нагло заявил я и запел: — Буквы разные писать тонким перышком в тетрадь…

На втором куплете из кабинета выглянул сам главред «Литературки» — я его фотку в интернете видел, но Пахмутова жутко невежливо на него шикнула, и Александру Борисовичу пришлось дослушать до конца.

— Саша, тебе этот мальчик надолго нужен? Я его себе забираю! — Безапелляционно заявила ему Александра Николаевна.

— Нет уж! — Возмутилась мама.

— Я не в этом смысле, Наталья Николаевна! — Улыбнулась ей композитор.

— Здравствуйте, Александр Борисович, извините, что нарушил регламент! — Обратил я внимание на главреда.

— Ничего, Сережа, я очень рад, что у тебя получилось очаровать Александру Николаевну! — С выражением бесконечного добродушия на лице улыбнулся он мне.

Вот он — легендарный пассивный попаданческий навык «хроноветер в спину», из-за которого у них все и всегда получается! Нет, разумеется, есть и более преземленное объяснение — вот ты редактор журнала, газеты или типа того, и тут на тебя из ниоткуда валится уникальнейший пионер. Твои действия? Задвигать и не пускать? Да щас — это же такая вкусная возможность выйти на совсем иной уровень! Кто заметил мальчика-гения и дал ему раскрыться? Святая троица: Полевой, Пахмутова, Чаковский. А ну всем по ордену Ленина! Не, плохо я о людях думаю, испортился в капитализме-то. Такие энтузиасты, как они, очень даже способны вцепиться в меня сугубо из чувства долга перед лучшей в мире Советской культурой. Но про «хроноветер» мне нравится больше!

— Сколько у тебя стихотворений, Сережа? — Спросил он.

— Принес четыре, и еще в голове целая куча! — Признался я.

— Пойдемте, посмотрим пока то, что на бумаге, — Поманил он нас в свой кабинет.

Пахмутова, разумеется, пошла с нами — она ведь именно за этим здесь. Рассевшись за столом, выудил из сумочки совсем растерявшейся от происходящего мамы листочки, и протянул главреду. Увы, Александра Николаевна листочки перехватила.

— Знаете, Александра Николаевна, это в конце концов просто невежливо! — Расстроился Чаковский.

Композитор покраснела, одумалась, и отдала ценный трофей главреду.

— Ладно! — Решил он, и вернул стихи мне: — Прочитай нам, Сережа.

Да фиг там, я лучше сразу спою!

— Отчего так в России березы шумят…

— Саша, бери все! — Дала главреду дельный совет Пахмутова, не дожидаясь остального.

— Беру! — Не стал тот сопротивляться.

— Ты это все помнишь? — Спросила меня Пахмутова, указав на листочки.

— Помню! — Кивнул я.

— Сереже же нигде расписываться не надо? — Продолжила «дирижировать» композитор.

— Не надо! — Подтвердил главред.

Александра Николаевна снова отобрала у меня стихи, всучила главреду, схватила меня за руку и потащила за собой, на ходу пообещав полностью потерявшей связь с происходящим маме:

— Наталья Николаевна, ни о чем не беспокойтесь, я его обязательно покормлю не менее двух раз и привезу прямо домой не позднее девяти вечера!

— У него домашняя работа не… — Захлопнувшаяся за нами дверь кабинета отсекла вялый мамин протест.

Глава 15

Пахмутова у нас оказалась автоледи — гордой владелицей блестящей черной «Волги». Сидя на заднем сиденье автомобиля, напевал Александре Николаевне «свои» детские песенки.

— Нет, Сережа, я так не могу — это даже не соавторство, это — твои, целиком готовые песни!

Это она страдает, что придется записать себя в композиторы.

— Александра Николаевна, вы мне чудовищно поможете, если поставите свое имя рядом с моим. Вы, извините, я не имею ввиду вашу замечательную фигуру, все-таки глыба!

— Спасибо, что уточнил! — фыркнула композитор.

— Композитора Сережу Ткачева никто не знает, — продолжил я. — А еще ему — тринадцать лет, и музыкалку он видел только по пути в школу и обратно. Стихи-то ладно, там ничего нового или сложного нет, а вот музыка… Вы же и подставитесь, Александра Николаевна — обвинят в мистификации и обмане народа!

— Совестно! — призналась она.

— Если совестно, давайте меня «вступим» в Союз Композиторов! — обнаглел я.

— Обязательно «вступим»! — и не подумала она спорить. — Вот сейчас запишем на пленку, и завтра мы с тобой и Натальей Николаевной поедем в ВУОАП — оформлять твое авторство. И если тебя не примут в Союз еще до конца этого года — я не секретарь его правления! — и Александра Николаевна заговорщицки мне подмигнула.

— Спасибо вам огромное! — от души поблагодарил я. — Я понимаю, что вы — жутко занятой человек, поэтому очень признателен за то, что вы взяли надо мной шефство!

— Шефство! — захихикала она. — Эх, Сережка, вот ты, наверное, думаешь, что у нас хороших песен в стране много?

— Много, но всегда нужно больше! — откликнулся я. — Вот, например, каждое Первое сентября одно и то же играет. Надоедает же! Вот, если старшие товарищи одобрят, следующая линейка пройдет под совсем другую музыку!

— Вот именно! — с улыбкой посмотрев на меня в зеркало заднего вида, кивнула она. — Хороших композиторов и поэтов много не бывает! А тебе еще и тринадцать лет — где такое видано?

— Я уникальный, но никому об этом говорить не собираюсь, — поделился я секретом. — Буду как все!

— И правильно! — кивнула Пахмутова. — Уникальность уникальностью, но задавак никто не любит!

Всенародно любимая композитор живет в новенькой девятиэтажке — кооперативная, наверное. Вот здесь консьержка уже была в наличии. Поздоровались, прокатились на лифте и вошли в квартиру. Зона уюта начиналась сразу с прихожей — темного цвета обои, на полочке зеркала — разные женские фуфырики, мебель — деревянная и, похоже, правильно-старая. Под ногами — мягкая ковровая дорожка, а из комнаты вышел нас поприветствовать одетый в халат Николай Николаевич Добронравов — муж Александры Николаевны.

— Коля, у меня теперь новый соавтор! — подколола его жена.

— Здравствуйте! — поприветствовал я его. — Мне ваши стихотворения очень-очень нравятся!

— Вот спасибо! — улыбнулся он и спросил. — А ты, значит, наше юное дарование?

— Можно и так сказать! — не стал я стесняться.

— Сережа сочинил очень много замечательных детских песен. Причем совершенно не имея музыкального образования!

— Если бы в Гнесинке учили сочинять песни, Советская музыка покорила бы весь мир! — отмахнулся Николай Николаевич.

— Покорми, пожалуйста, Сережку, мне нужно Эдику позвонить! — отдала распоряжения Александра Николаевна.

— Пойдем! — позвал меня Добронравов.

По пути вымыл руки в ванной импортным земляничным мылом, и мы зашли на кухню. Мебель «правильно-старая» и здесь, но антиквариатом я бы это не назвал — выбирали явно ориентируясь на вкус, а не на дороговизну.

— У нас есть щи и жаренная картошка с мясом, — огласил меню Николай Николаевич, зарывшись в холодильник.

— Второе, если можно! — попросил я.

Пока он разогревал картошечку, попросил рассказать ему стихи. Я рассказал.

— Феноменально! — сделал он все тот же вывод. — А ты только детские пишешь?

— Нет! — покачал я головой и приоткрыл завесу тайны. — Я любые могу, на любую тему. Но мне больше нравятся те, которые хорошо ложатся на музыку. Люблю хорошие песни! — образцово-детская счастливая улыбка.

— Да ты талант! — улыбнулся в ответ Николай Николаевич. — Покажешь?

— Конечно! — кивнул я и запел.

— Кто молчал в ответ, медлил в ночь уйти…[4]

— Великолепная стилизация под фольклор! — выдал Добронравов свое авторитетное мнение. — И очень красивые образы!

— Спасибо, ваша похвала для меня безумно много значит! — поблагодарил я.

Поэт (тоже не «член», кстати — только в следующем году примут, хотя, казалось бы, ему за одну только «Великолепную пятерку и вратаря» должны были все возможные титулы выдать) выставил передо мной тарелку с картошкой, снабдив ее тарелкой с солеными огурцами и помидорами. Ломоть черного хлеба — в наличии!

— А мне ты другую песню про коня пел! — появилась в кухне Александра Николаевна.

С набитым ртом отвечать не стал, прожевал и пояснил:

— Мне лошади нравятся! А кто это все готовил?

— Я! — с улыбкой призналась Пахмутова.

— Очень вкусно, спасибо большое!

— Кушай на здоровье! Сейчас Эдуард Хиль приедет.

— Как во сне! — поделился я ощущениями.

— Мир — очень интересная штука! — заметил Николай Николаевич.

— Очень! — согласился я. — Меня вот в середине лета машиной задавило, и нас с мамой в Кисловодск отправили, подлечиться. Так мы там председателя колхоза встретили — его лошадь в лоб лягнула, а ему хоть бы хны!

— Крепок! — уважительно признал Добронравов.

— А вчера на картошку поехали, и оказалось, что работать будем именно в его колхозе!

— Удивительное совпадение! — улыбнулась Пахмутова.

— Вы же не сочтете меня мерзким и жадным, если я спрошу, сколько платят за стихи «не-членам»? — обратился я к опытному Николаю Николаевичу.

— Что ты, Сережа! — с немного расстроенной улыбкой — обидно, когда не ценят! — покачал он головой. — Жадина таких стихотворений никогда не напишет. «Не-членам», — он ухмыльнулся. — Платят по сорок копеек за строчку.

— Спасибо! — поблагодарил я. — А вот прозаикам за авторский лист платят. Как вы думаете, по какой сетке бы тарифицировали роман с стихах «Евгений Онегин»?

Хозяева жилища хохотнули.

— Или наоборот — поэму Гоголя «Мертвые души». Строчек там ухх! — добавил я.

Смех зазвучал еще вкуснее. Закрепляя успех, рассказал им пару анекдотов — про поэта и композитора соответственно. Хе, судя по лицам, отныне я здесь всегда желанный гость! И замечательно — такие связи нам ох как нужны.

— А анекдоты тоже сам придумываешь? — спросил Добронравов.

— Частично! — ну не переобуваться же? Встал на путь попаданца — будь добр пройти его до конца. — Я уже три фельетона про американцев в «Юность» отправил, Борис Николаевич обещал подумать, и, возможно, напечатать.

— Удивительно разносторонний талант! — покачала головой Пахмутова.

Я доел, Николай Николаевич остался на кухне мыть посуду, а Александра Николаевна повела меня в рабочий кабинет — здесь стоит настоящий рояль. Вдоль стен — куча шкафчиков, забитых всяческой сувениркой — как отечественной, так и импортной.

— У вас интересно! — сделал комплимент хозяйке, с удовольствием разглядывая жуткую африканскую маску.

— Знакомые дарят, — немного смущенно пояснила она.

Какие мы скромные!

— Черное на белом, кто-то был не прав, я — внеплановый сын африканских трааав… — подкрепил статус музыкально одаренного мальчика кусочком песни.

— Это про студентов университета Дружбы Народов нашей зимой? — хихикнула она.

— Да! — хохотнул я.

— Смешно!

В дверь позвонили, Пахмутова попросила меня подождать в очень уютном мягком кресле, и покинула «офис», чтобы через пару минут вернуться с переодевшимся в брюки и рубаху мужем и одетым в костюм человеком-мемом Эдуардом Хилем, красивым, тридцатичетырехлетним, с шикарной черной шевелюрой.

Поднявшись на ноги, пожал выданную мне звездой руку — рукопожатие добротное, крепкое — и Хиль без нужды представился:

— Хиль, Эдуард Анатольевич. Артист.

— Ткачёв, Сергей Владимирович. Пионер.

— И начинающий поэт-песенник! — добавила Пахмутова. — А еще — композитор и прозаик.

— И немножко драматург! — скромно шаркнул я ножкой по ковру.

— Человек-оркестр, стало быть! — мягко засмеялся Хиль и обратился к женщине. — Александра Николаевна, Николай Николаевич, вы же знаете — я к вам всегда с огромной радостью в гости прихожу, но у меня через три часа запись на «Мелодии»… — с извиняющейся улыбкой развел он руками.

— Успеем! — заверила его композитор, усадила Хиля с мужем на диван и посмотрела на меня. — Сережа, отпустим Эдуарда Анатольевича побыстрее?

— Конечно! — подтвердил я. — Давайте с «Дважды два четыре» начнем!

Песенка была освоена за пятнадцать минут. Еще за десять — потому что со второго раза, чихнул артист — Хиль под аккомпанемент Александры Николаевны записал песню на пленку. Пахмутова начала на меня коситься — не сдержавшись, я пару раз выдал музыкальные термины, научить которым за одно занятие Дима меня бы никак не успел.

— Просто замечательно! — высказал я запрошенное советскими звездами мнение.

Перешли к «Чему учат в школе». Над ней работали подольше — полчасика, сэкономив время на записи — Хиль отписался с первого раза.

Качество «демок», само собой, просто ужасающее, несмотря на импортный магнитофон с не менее импортным микрофоном, но разобрать суть и «застолбить» песенки в ВУОАПе хватит. Поблагодарив артиста, отпустили его по делам, и принялись «аранжировать» и записывать — Пахмутова и сама замечательно поет — остальные песни, уже к семи часам вечера набрав «демок» на полноценную большую пластинку.

— Невероятно! — не переставал изумляться Добронравов.

— Но факт! — почему-то держась за голову, грустно поддакнула ему жена.

— Извините, я не нарочно! — на всякий случай покаялся я.

— Тебе совершенно не за что извиняться, Сережа! — поспешила успокоить такого необычного мальчика композитор и перевела тему. — Кого бы ты хотел видеть исполнителем остальных песен?

— Извините, Александра Николаевна, но, если можно, я бы хотел доверить выбор вам — кроме Эдуарда Анатольевича у меня предпочитаемых кандидатур не осталось.

— Что ж, тогда я бы хотела отдать пару песен моей хорошей подруге Людмиле Георгиевне Зыкиной.

Это которая вне времени и пространства? И которая у нынешнего министра Екатерины Алексеевны Фурцевой в подругах ходит?

— У нее очень хороший голос! — выразил я «одобрямс». — Если она не против, можем ей даже околофольклорную танцевальную пластинку записать.

— Это как «Конь-огонь»? — спросил так и оставшийся в кабинете — интересно же! — Добронравов.

— «Конь-огонь» я бы пока сохранил, у него аранжировка не совсем привычная должна быть, — покачал я головой и шепотом добавил. — Околорок!

— Рок у нас запрещен! — кивнула Пахмутова и спросила. — А почему «около»?

— Субжанров можно много придумать, — развел я руками. — Поэтому, для простоты, буду добавлять «около». Мне можно, я необразованный!

Звездная пара рассмеялась, и Пахмутова попросила изобразить «околофольклор».

— Вот и прошли года, но мы не старые…[5],

— Допев, пояснил. — Тут гармошка нужна, или баян. Ну и балалайка!

— Это понятно! — отмахнулась Пахмутова и спросила. — А ты номер своей директрисы помнишь?

— Помню! — кивнул я.

— Я тебя на неделю попрошу отпустить! — заявила она. — Запишем пластинку Зыкиной, и можешь готовиться к вступлению в наш Союз.

— Я хорошо учусь, поэтому неделя пропуска по моей успеваемости не ударит, — согласился я на такую сделку.

Уверен, моя успеваемость беспокоит Пахмутову в последнюю очередь, но она из вежливости буркнула что-то вроде «ну и хорошо!» и пошла звонить по продиктованному мной номеру.

— Неожиданные каникулы — это приятно! — улыбнулся я печально глядящему в стену Добронравову.

— Они из тебя все соки выжмут! — фыркнул он и спросил. — Скажи, Сережа, а как это у тебя так получается? Все что угодно, почти на ходу!

— Простите, Николай Николаевич, но я на этот вопрос ответить не могу, — вздохнув, честно признался я. — Но грешу на аварию. Я же забыл все, что со мной было до конца нынешнего июля. Головой ударился сильно, даже маму не помню, — всхлипнул и жалобно предположил. — Может это у меня место в голове свободное так использоваться начало? Словно конвейер, на котором в единое целое собираются слова, образы и звуки.

— Вот оно что… — протянул он со смешанными чувствами на лице.

— И если бы меня спросили — я бы ответил, что оно того стоит! — решительно заявил я. — Если у меня открылись такие способности, я изо всех сил буду пытаться с их помощью принести Родине как можно больше пользы! Вы не знаете, Николай Николаевич, буржуи за песни на немецком и английском языках много стране валюты дадут?

— Ноль! — «обломала» меня Александра Николаевна. — Мы с ними авторские права международные не признаем. У нас их писателей и ученых издают без спроса, а они — наоборот, наше берут и используют!

— Тогда пока не актуально, — с легкой душой отложил я международную экспансию на попозже.

— После того, что я здесь увидел, спрашивать такое даже как-то невежливо, но почему ты решил, что у тебя получится написать коммерчески востребованные песни на других языках? — спросил Добронравов.

— Ich werde in die Tannen gehn…[6]

Когда я допел, Александра Николаевна схватила с дивана подушечку, уткнулась в нее лицом и сдавленно завыла.

— Сашенька, ты чего?! — бросился ее успокаивать муж.

Не обращая на него никакого внимания, она излила лишние эмоции до конца и заявила мне:

— Записываем и идем к Фурцевой! Летом в ГДР поедешь, на гастроли!

— Ни в коем случае! — жалобно попросил я. — Я же все могу — и стихи, и прозу, и музыку с вашей неоценимой помощью…

Пахмутова на «неоценимую помощь» только фыркнула.

— …А гастроли — это же все, полный конец нормальной жизни — ни в школу нормально не походить, ни с девочками спокойно погулять — все узнают, подходят, автографы просят, сплетни распускают. Я бы очень хотел «светититься» как можно меньше, хотя бы пока не подрасту. Кроме того — я же совсем не профессионал, да у меня голос даже еще не сломался! Извините, Александра Николаевна, но эстрадным артистом я себя не вижу!

— Нет, ты только посмотри на этого умницу! — умиленно улыбнулась Пахмутова.

— Феноменально! — привычно поддакнул ей муж и спросил. — А на английском?

— Я его осваивать только начал, — Покачал я головой. — Но это с немецким одна языковая группа, так что, думаю, за полгодика выучу на достаточном для сочинения простых песенок уровне. Англосаксы же глупые! — доверительно прошептал семейной паре. — Вы «Битлз» слышали?

Они, очевидно, слышали.

— Примитив же! — округлил я глаза, доверив им этот величайший секрет. — Абсолютно унылая музычка для ментально нищих!

— Я с тобой согласна! — кивнула Пахмутова. — Удивительно, насколько эта ерунда нравится людям!

— А после английского за японский примусь! — пообещал я. — Там очень много технологически полезных штук, и, если получится наладить бартер шлягеров на материальные, полезные Родине, предметы, будет просто очень здорово!

— Так вот о чем ты мечтаешь, Сережа? — с теплой улыбкой спросила Пахмутова.

— Я же пионер! — изобразил я удивление. — Мои предшественники, пионеры-герои, с фашистами насмерть дрались невзирая на возраст! Времена сейчас, спасибо Партии, у нас мирные, и отдавать за Родину жизнь пока не требуется. Вот и буду пытаться помогать по мере возможностей!

— Я тебя поняла! — широко улыбнулась Александра Николаевна и пообещала. — Не волнуйся, Сережа, мы тебе, в свою очередь, в этом обязательно поможем!

Глава 16

— Скажи, Сережа… — начала Александра Николаевна, когда везла усталого меня домой по сумеречным Московским улицам. — А зачем ты соврал?

Ну вот, б*ядь, заметила! А как иначе? Она же нифига не Дима из ДК, такую обмануть может только профессионал, к которым я не отношусь ну никак.

— Что Вы имеете ввиду, Александра Николаевна? — пожав плечами, спросил я.

— Когда ты говорил, что ни на чем играть не умеешь, ты соврал! — строго посмотрела она на меня в зеркало заднего вида.

— Александра Николаевна, я очень Вас прошу никому ничего об этом не говорить! — жалобно попросил я. — Это — жуть как подозрительно: до аварии не умел, а после нее сразу начал! Так ведь не бывает. А когда «не бывает» — аномалию начинают изучать. Нет, если Родине нужно будет посадить меня в подвалы секретных лабораторий в качестве научного объекта, я с радостью сам себя туда определю, но сомневаюсь, что таких пионеров как я можно производить фабричным способом, так что в качестве свободно передвигающейся по стране творческой единицы я буду гораздо полезнее.

— Да какие подвалы, Сережа? — мягко улыбнулась Пахмутова.

— Можете проверить! — буркнул я и уставился в окно.

— Не стану, — покачала она головой. — А на чем ты играть умеешь?

— Фортепиано и гитара, — признался я.

— То-то ты аж дергался, когда я нарочно неправильные ноты брала! — с хитрой миной на лице подмигнула она мне.

— Самоконтроль пока не совершенен, — покаялся я.

— Да ты уже готовый шпион! — фыркнула она. — У Людмилы Георгиевны прекрасное музыкальное образование, и она ничего не заметила.

— Просто радовалась обновкам репертуара! — улыбнулся я. — Вот и не обратила внимания. Школьники же все время дергаются и суетятся.

С Зыкиной записали «демку» «Текущего ручья», и завтра в ВУАП мы поедем все вместе. Под рояль, конечно, прямо не то, но никто в таком виде в ротацию песню и не пустит. Такой мощный шлягер заставил певицу очень сильно проникнуться идеей «околофольклорного» диска, и она на радостях даже расцеловала меня в щеки. Зыкина вообще хорошая (передо мной, по крайней мере) — веет от нее этакой аурой доброй бабушки, несмотря на сорокалетний возраст. Некоторые люди будто рождаются дедушками и бабушками. Подарок хороший по итогам записи пообещала — настоящий ГДРовский проигрыватель с бобинами и пластинками. Само собой, весь материал будет показан маме Наташе — извелась поди, похитила Пахмутова любимого сыночку-корзиночку. Проигрыватель есть у тети Нади, так что проблем не возникнет.

— У нее с репертуаром плохо, — согласно кивнула Александра Николаевна. — Казалось бы, «Платок» и «Волгу» вся страна поёт, но…

— Но потенциал такой замечательной певицы пропадает, — поддакнул я.

— Именно! — подтвердила Пахмутова. — Это — отличные песни, но тягучие как та самая Волга. Под такие на танцах никто плясать не станет. А вот с твоими, Сережа, ууу!.. — протянула она и спросила. — Раз ты на фортепиано играть умеешь, значит и нотную грамоту знаешь?

— Знаю, — подтвердил я.

Чего уж теперь?

— Давай так поступим — скажем всем, что я с тобой индивидуально занимаюсь, — подмигнула в зеркало заднего вида. — Уж прости за нескромность, но это гораздо лучше оправдает твой, так сказать, прогресс, чем походы к этому твоему Диме!

— Спасибо огромное, Александра Николаевна! — от души поблагодарил я.

— Про Николая Николаевича даже не переживай — если его спросят, он все подтвердит. Он у меня вообще не из болтливых, даром что поэт!

Верю — болтливые деятели культуры в СССР столько десятков лет подряд госнаграды не получают.

— Я все понял. Это — просто бесценный подарок, Александра Николаевна.

— Какой там подарок! — фыркнула она. — Я на одних только авторских с твоих песен… — она осеклась, усовестилась, и вздохнула.

— Общее дело делаем, одной культуре служим! — жизнерадостно успокоил ее я.

— Другие тоже «служат», а у самих в голове одни кооперативы, «Волги» и путевки на курорты! — фыркнула она, поерзала, пробежала пальцами по рулевому колесу и испытала потребность оправдаться: — Ты не подумай, мне эту машину в Союзе выдали, служебная. Снимут с должности — верну!

— Если страна считает нужным выделить кому-то машину, нужно брать! — не стал я ее осуждать. А за что? — Вы ведь и «Волгу», и квартиру, и должность полностью заслужили — песня ведь строить и жить помогает, а значит — вещь полезная!

— Ох полезная! — согласно улыбнулась Пахмутова. — Каждый раз, когда с рабочими коллективами встречаюсь, поражаюсь, насколько сильно народ благодарит!

— Приятно, наверное! — улыбнулся я.

— Очень приятно! — не стала она притворяться.

— А вас в редакцию «Литературной газеты» случайно не Борис Николаевич подослал? — спросил я.

— Умный! — вздохнула композитор. — Он! «Сашка, у меня тут феноменальный пионер завелся, завтра в девять в „Литературке“ его лови, не пожалеешь»! — весьма похоже изобразила она Полевого.

— Не пожалели? — на всякий случай уточнил я.

— Скажешь тоже! — фыркнула она.

— Очень много для меня Борис Николаевич делает, — признал я. — Даже не представляю, как отблагодарить.

— А ему и не нужно! — хихикнула Пахмутова. — Ты же знаешь, как его лучшая повесть называется?

— «О настоящем человеке»?

— Вооот! — радуясь понимаю, подтвердила она. — Вот и он у нас такой, настоящий!

— Вы тоже настоящая! — позавидовал я.

— А ты? — спросила она, придав лицу строгости.

— А я полон фальши, но старательно загоняю ее туда, где она не сможет навредить Родине, — признался я.

— Например? — спросила она.

— Я — атеист, Александра Николаевна, но бог, как философская концепция и художественный образ — более чем материален.

Перерожденный атеист, да. Проблемы?

— И? — не поняла она к чему это я.

— А в стихи и книги его не вставишь — идеологически вредно, и я с этим всем сердцем согласен — попы хуже червей, бесконечная черная дыра для поглощения любого количества добавленной стоимости, которую можно потратить несоизмеримо полезнее!

— А где фальшь-то? — не поняла она.

— Ну не вставил что-то типа «самую наивную просьбу господь исполнит первой»… Исключительно для красоты, понимаете?

— Очень даже понимаю! — подтвердила Пахмутова, которую цензура тоже временами поддушивает. Как и всех, впрочем.

— Ну и вот — мне обидно от хорошей строчки отказываться, но я понимаю, что так будет лучше с точки зрения государственного строительства, которое — самая важная штука в мире! Вот и получается — вставить хочется, а нельзя. Лицемер я, Александра Николаевна!

— Тюю! — весело протянула она. — Это вот такая у тебя «фальшь», Сережа? Ты не переживай, за мысли у нас не наказывают! А старшие товарищи всегда позаботятся, чтобы у тебя не было никаких проблем с цензурой — подскажут, помогут.

— Это хорошо! — изобразил я облегченный вздох.

— Скажи, Сережа, а ты эти песни заранее придумывал, или… — оторвала руку от баранки и покрутила в воздухе.

— Да я прямо на ходу могу! — не стал я стесняться, и весь оставшийся путь, благодаря базе данных в голове, рифмовал все, что вижу.

— Ты прямо как акын! — похвалила Пахмутова по пути к подъезду.

— Тяжелое наследие монголо-татарского ига! — хохотнул я. — Вот Вы как думаете, Александра Николаевна, мы — это Восток или Запад?

— Иногда мне кажется, что больше Восток, — подумав, решила она.

— Все признаки на лицо! — кивнул я. — Включая максимально крепкую (в эти времена) вертикаль власти, чинопочитание, страсть к кумовству и местничеству, и совершенно отсутствующий вкус, из-за которого красота прямо пропорциональна количеству золотой лепнины.

Александра Николаевна грустно вздохнула и попросила:

— Очень тебя прошу, Сережа — никому и никогда больше такого не говори.

— Не волнуйтесь, я вполне разумный пионер, и, извините, против ветра писать не стану.

В квартиру Пахмутова вошла, оглушив открывшую нам дверь, бледную от волнения маму сочным смехом.

— Все — очень хорошо! — сразу же успокоил я родительницу. — Александра Николаевна меня с Хилем и Зыкиной познакомила, представляешь?

— Ничего себе! — Отмерла, разулыбалась мама и предложила. — Выпьете с нами чаю, Александра Николаевна?

— С огромным удовольствием! — не стала отказываться она.

Все равно ведь поговорить нужно.

— Итак, Наталья Николаевна… — откушав кусочек торта и запив его чаем, перешла к делу композитор. — Сережу в музыкальную школу отправлять — только портить!

— Почему? — Удивилась родительница. — Вы же говорили, что у него прекрасные перспективы?

— Потому что ваш сын — самородок! — обрадовала ее Александра Николаевна. — А таких, как ни прискорбно, академическое образование «гранит» и загоняет в общие рамки! Я буду учить Сережу сама!

— Ах! — прикрыла мама рот ладошкой.

— А вы сначала послушайте, что у нас получилось, а потом уже как следует «ахните»! — подмигнула ей Пахмутова.

Я сбегал за магнитофоном, ответил на классическое «зачем?», и сам не понял, в какой момент все соседи собрались в нашей комнате — на кухне тесновато. Отсутствует только дядя Федя — он себе кого-то нашел, и временно в коммуналке не проживает. Мама поведала, что у него такое несколько раз в год бывает.

Само собой, такая удивительная гостья просто не могла не произвести настоящий фурор, и, после пространной процедуры знакомства, пришлось одолжить у деда Лёши раздвижной стол, который быстро заставили всем, что нашлось в коммуналке. Офигеть у нас тут запасы, если все вместе сложить — пару раз перезимовать хватит. Ладно, преувеличил, но стол все равно внушает.

Пахмутова не пила, но никто не обиделся — она же за рулем. Когда все осознали, из-за кого она здесь, меня начали прямо-таки купать в любви и обожании. Ничего особенного, впрочем — ко мне и так все очень хорошо относились.

Послушали записи, подивились голосам Хиля и Зыкиной, и, нереально довольные импровизированной пирушкой, проводили всенародно любимого композитора.

— Ой, Сережка! — как только при помощи соседей первозданный порядок в комнате был восстановлен, а сами они ушли, схватилась за голову мама. — Что началось-то? Что за круговерть? Полевой, Пахмутова, Чаковский, Хиль, Зыкина!

— Я бы в ванне полежал, мам, — устало улыбнулся ей я. — Хорошо, что целую неделю пропущу, на домашку сил совсем не осталось. Но учебу «задвигать» не стану! — на всякий случай добавил для напрягшейся мамы.

— Иди, сыночек, завтра на работу всем, спать легли, хоть всю ночь лежи! — с этим теплым напутствием она ласково меня обняла, и я пошел в ванную.

Старикам не на работу, но они и сами рано ложатся. Открыв воду, как подкошенный рухнул на пол и обмяк. Тяжело! Жуть как тяжело с этими «неймами»! Одно дело — десятиминутный разговор в кабинете, а вот так — совсем другое! Три четверти душевных сил уходят на «как бы не спалиться»! И ведь, сука, спалился! Ладно, Пахмутова стучать бегать не будет — на меня так точно. Метафорически влюбилась в феноменального мальчика — это любой кретин разглядит. И мама права — «началось» и «завертелось» знатно! Но мне так даже лучше — быстрее начну, быстрее появятся реальные возможности. Но темпы прямо пугающие — «Зори» бы так и так напечатали, но повезло наткнуться на Полевого. Повезло просто невероятно — один он обеспечил мне чуть ли не весь необходимый блат. Стану генсеком — быть Борису Николаевичу памятником. Несправедливо же — такой человечище, а памятника нет, если не считать надгробного.

Перевалившись через бортик ванны, плюхнулся в едва покрывшую дно воду.

А ведь такая «ранняя» известность — это не только большая и крепкая «крыша», но и легкий присмотр от «дедушкиной» конторы. А как мне Чикатилу резать с хвостом из КГБшников? Или я слишком много «клюквы» впитал в свое время? Ууу, страшное КГБ!!! Если оно такое страшное, как страну про*бать умудрилось? Параноить на эту тему не стану, но здоровую бдительность с сегодняшнего дня включаем на полную мощность. Ай, фигня — Чикатило первый раз убьёт аж через десять лет, а за это время ох как много может измениться. Все остальные — в «инфобомбе». Всё… нормально?

Закрыл кран и погрузился в воду с головой.

Да, все совершенно нормально! Да какой там — все просто до невероятия прекрасно! Вот тебе, мальчик, ковровая дорожка вплоть до министра культуры. Вот тебе помощь со вступлением в Союзы, с публикациями, вот тебе тир1-исполнители. Жесть! Быть гениальным ребенком — просто офигеть как удобно!

А «Миша», скорее всего, банально хроноаборигенам «не зашел» — просто не хотят меня расстраивать. Иначе как это объяснить? Добрые дети воюют с волшебным Гитлером — ну чем плохо? Ай, ерунда — первый блин комом, что у меня, интеллектуальной собственности в голове мало?

Полежав в воде с полчасика, преисполнился оптимизмом и душевным покоем и пошел ложиться спать — ух и веселая неделя получится! И надо будет выцыганить у всех встречных знаменитостей побольше автографов — буду Тане дарить, пусть коллекцию собирает.

* * *

С утра проснулся пораньше и сбегал через двор — предупредить Таню, что эту неделю дома буду только ночевать. Девушка немного поникла, но сквозь «поникание» пробивалось какое-то тихое счастье.

— Папка пить бросил! — Прошептала она мне: — Пойдем, познакомишься!

Танина семья вместе с их коммунальными соседями — аж двенадцать человек — сидели на кухне. Их квартира больше нашей, кухня, соответственно тоже — аж две плиты и столько же холодильников. А еще я понял, как сильно нам повезло, что из малышей у нас только тихая дочка тети Нади — визг стоял страшный.

Настроив слух на игнорирование раздражителя, вежливо всех поприветствовал и уселся за отведенный семье Богдановых кусочек стола.

Вот он, Танин отец — наполовину седой, бледный, худющий, руки трясутся — классический вышедший из запоя алкаш. Глаза тоже каноничные — выцветшие и виноватые. Пожав трясущуюся руку, улыбнулся на «спасибо, что за моей егозой присматриваешь» и заверил, что мне это только в радость.

Таня проводила меня до двери, я пообещал при первой же возможности вытащить ее погулять, и вернулся домой.

Александра Николаевна за нами приехала, довезла до ВУОАПа, чуть ли не за руки протащила по нужным кабинетам, мама расписалась где надо, и композитор довезла ее до ателье, начисто проигнорировав «я и на метро доеду!». На все про все — чуть больше трех часов. Невыносимо быстро для СССР! Вот что значит иметь «таран». Само собой, маме придется посетить ВУОАП еще пару раз с целью подписать то, что не дали сегодня, но мы бы тут блин месяц без Александры Николаевны валандались. А с ней мне даже «прикрепили» ответственного сотрудника, чей телефон надежно зафиксирован в памяти и наших с мамой блокнотах. Да, примет без очереди и «всячески поспособствует». Но лучше все песни нести сначала Пахмутовой, чтобы не обиделась.

Неделя прошла без сучка и задоринки — мы успешно подготовили материал для Зыкиной, новенький проигрыватель занял достойное место на нашей стенке, а мне придется идти на ковер к самой Фурцевой во вторую неделю октября — решили подождать выхода журнала с «Зорями» и фельетонами, для надежности, так сказать.

После возвращения в школу мне торжественно заявили, что моя старая черепно-мозговая травма, оказывается, с полевыми работами совершенно несовместима. «Социальная справедливость» начинает работать! Жаль не получится засмущать «случайной» встречей лапочку-Сонечку, но куда она от меня денется? Если Подмосковье, значит поступать будет в Москву. Педагогических у нас не так много, так что в следующем году она обязательно встретит сидящего на лавочке с шикарным букетом в руках комсомольца.

Записываться музыканты будут без меня — а нафига я там? Советские музыканты что, «дважды два — четыре» без меня не освоят? За всей этой суетой не забыл и о «Белом Биме» — рукопись уже у Полевого, вместе с парочкой свежих фельетонов. Обещает первую половину опубликовать уже в декабре. Параллельно все «мои» подвергшиеся аранжировкам стихи в еженедельном режиме публиковала «Литературка». Строчки считать откровенно лень, поэтому просто подождем октября, а вместе с ним — первые гонорары. Интересно, сколько накапает?

Глава 17

— Ну молодец, Андропов! — похвалила меня математичка. — Неделю пропустил, но наверстал! Молодец! Садись, «пять»!

Гордо шествуя к своей парте, услышал шепотки: «не он», «подменили», «Макса от*издил», «песни», «стихи», «Юность» — ребята не стеснялись выражать «респект» и в глаза, но, видимо, им этого не хватило. Усевшись рядом с Таней, получил от нее дополнительный «молодец». Далее, чтобы не нарываться на замечание, девушка положила между нами листочек и написала на нем: «Говорят, что ты не Андропов, а Электроник!».

Ржака!

«Буду относиться к этому как к похвале» — накарябал я в ответ.

«Прости, я не разобрала» — написала Таня.

Чертыхнувшись про себя, сменил древнюю авторучку на карандаш и написал еще раз.

«Да! Электроник — хороший! И ты — тоже!»

Поблагодарил девушку улыбкой, она немножко покраснела и перевела тему: «В воскресенье мы с папой идем в цирк!»

«Это здорово!» — искренне порадовался я за временно получившего отца обратно Таню.

— Так, Богданова, ну-ка к доске! — заметила неладное математичка.

Подруга подпрыгнула, залилась краской — на хороших детей учительские замечания работают — и пошла решать пример, вернувшись на место с заслуженной пятерочкой.

— Молодец! — вернул я ей похвалу.

После школы пошли к ДК, нужно «выписаться» с гитары — а нафига оно мне теперь?

— И правильно! — поддержала меня Таня. — Где какой-то Дима, и где сама Пахмутова! — сделала совершенно правильный вывод и сменила тему, рассказав, как они всей семьей три года назад ездили на Черное море — ее отец тогда бухал значительно меньше.

Это девушка без задней мысли рассказала, без намеков, но летом на море я ее так и так возьму. Сама она об этом не знает — мы с мамой жуть какие таинственные.

Музыкант нашелся в своем кабинете — щедра Партия, даже такому помещение выдала.

— Очень жаль, Сережа, что ты решил бросить музыку! — грустно вздохнул Дима, когда я поведал ему о цели своего визита.

— Я не бросаю, просто повезло с Пахмутовой подружиться, и она надо мной шефство взяла. Говорит, что самородков нужно по-особенному обучать! — скромно шаркнув ножкой, пояснил я.

— Брешешь! — выпучил глаза Дима.

Пожав плечами, открыл портфель и вынул оттуда доказательства: страницы «литературок» с «моими» стихами, совместную фотографию с Пахмутовой, Добронравовым и Зыкиной с автографами и уже нормально записанные на бобину детские песни — две штуки, которые Хиль исполняет. Больше мне пока ничего не выдали.

— Ткачёва — девичья фамилия моей матери, — пояснил я худруку. — Андроповым быть жутко неудобно, поэтому скоро совсем Ткачёв стану, мама уже все нужные заявления написала.

— Ну-ка… — заинтересовался Дима и поставил пленку. Послушав, посмурнел и спросил. — Это — твое?

— Мое! — подтвердил я. — И только начало. Прости, Дим, но, если бы у тебя была возможность учиться у Пахмутовой, а не в ДК — ты бы что выбрал?

— Да это понятно! — вздохнул он. — Ну, если вдруг что, возвращайся — нам такие пионеры нужны! — натянув на лицо улыбку, он пожал мне руку, и мы с Таней покинули его закуток.

— Он так расстроился! — заметила она.

— Не потому расстроился, — покачал я головой. — Он же музыкой всю жизнь занимается, а я только начал — и сразу под крылышко к всенародно любимому композитору.

— Завидует? — предположила Таня.

— Скорее расстраивается из-за несправедливости мира, — улыбнулся я ей.

Во дворе наткнулись на Артема. Одетый в спортивный костюм боксер помахал нам и направился на встречу.

— Привет! — поручкались.

— За район пойдешь? — спросил он меня.

— В смысле? — не врубился я.

— Он тебя драться зовет! — поджала губки Таня. — Пойду домой, до завтра! — помахала мне и ушла, никак не став влиять на мое решение. Какая молодец!

— Переоденусь! — пообещал я Артему и побежал домой.

Натянув спортивный костюм, виновато улыбнулся своему отражению — ну нельзя от таких предложений отказываться! Надеюсь, обойдется без поножовщины и детской комнаты милиции — мне что то, что другое совсем не нужно. Выбежал во двор, поздоровался с пятком ребят со двора — они старше, так что не общались, но знакомы.

— А ты, говорят, Контора, Макса от*издил? — спросил низкий, но широченный Саша.

— Так, чуть-чуть, — внес я ясность. — За*бал он!

— Хорош! — ткнул мне кулаком в плечо высокий и тощий Вася. — Думает, раз у него брательник на зоне, значит его уважать должны! У меня батя вообще по тяжким телесным сидит, это тебе не два ящика вина спи*дить, но я-то не вы*бываюсь!

— Мы бы тебя не взяли, мал еще, но, раз с Максом справился, значит и за район уже можно! — пояснил мне Саша и дал ценный совет. — Ты особо вперед не лезь, затопчут — вон, Артему спину прикрывай, и будет за*бись!

— Принял! — откликнулся я.

Примерно за такой беседой перешли несколько улиц, и оказались на очень удобно отгороженном от домов тополями пустыре. Поздоровались с почти тремя десятками «своих», заверили друг друга, что с находящимися на другом конце поляны «чужими» мы легко справимся, и «вожаки» вышли на центр. О чем-то коротко переговорили, и наш лидер выдал брифинг:

— Лежачего не бьем, никого не догоняем, бьем только руками, ногами и головой! Как всегда, короче!

Звучит как честный «забив».

Участники ивента построились шеренгами, вожаки стай дали отмашку, и я, ловко пропустив таран в виде Артема вперед себя, побежал за ним, поддерживая народ «боевыми» воплями. Сшибка — мой старший товарищ влетел в толпу с ноги, сразу же «минусанув» одного врага, но на него накинулись двое «запасных». Одного он «выключил» смачным ударом в челюсть сам, а второму я подло ткнул в печень из-за широкой спины бугая. Пацан сразу же утратил боевой дух и пополз к краю поляны.

Дальше осознанности в действиях стало значительно меньше — из-за набравшего полную мощь «месива» пришлось полагаться на рефлексы. Все закончилось прямо до обидного быстро — вражеский лидер, оценив состояние пары оставшихся на ногах подчинённых, признал поражение, и потрепаные враги покинули пустырь под наше ликование. Смешно — пару раз исподтишка детей ударил, и столько удовольствия! Хорошо быть молодым.

Оценили потери в живой силе — два разбитых носа, один потряхивающий головой приведенный в себя нокаутированный, сломанное ухо (повод для гордости так-то!) — и в материальной части: Ваське порвали штаны.

Обратный путь в том же, «дворовом» (остальные бойцы живут в других местах Сокольников) составе, был веселым — воины хвастались удалью («а я ему кааак!..»). В какой-то момент Саша обратил внимание и на меня:

— А Контора-то ни*уя че творит — двоих уронил!

— Ну не уронил, а печень отбил! — ревниво заметил Артем.

Вася вышел вперед, повернулся всем телом и перегородил мне дорогу. Задрав кофту с футболкой, продемонстрировал кубики пресса:

— Ну-ка е*ани!

Пожав плечами, е*анул — разумеется, безуспешно.

— Да х*йня, — смыл Артем гордую ухмылку с его лица. — Удар, которого ждешь, и «нежданчик» — это прямо разные удары!

И, подтверждая свои слова, пробил по пузу совсем не ожидавшего такой подлости Василия.

— У*бок! — простонал сложившийся пополам пацан под дружный гогот окружающих.

— Ребят, мне надо вон с тем человеком поговорить! — указал я на в развалочку куда-то бредущего Фила, одетого в классическую джинсу.

— Подождать? — порадовал вопросом Саня.

— Не, это надолго! Пока, было весело!

— Ну смотри, мы, если что, в Сокольниках будем, ориентируйся на бабий смех и гитару! — пригласил меня лидер на настоящую, «взрослую» тусовку!

— Приду! — пообещал я, охотно подчиняясь зову гормонов — если лидер стаи приглашает с ним гулять, младшая особь не может себе позволить отказаться.

Быстро пожав руки соратникам, побежал догонять фарцовщика.

— Фииил!

— А, Серый! — вполне радушно поприветствовал он меня, поручкались.

— Займи триста советских денег! — попросил я.

Фил заржал:

— Ни*уя себе пионеры пошли!

— Мама очень мечтает о норковой шапке, — пояснил я. — Не говорит, но я-то вижу на какие страницы своих журнальчиков она мечтательно вздыхает. Я тебе отдам — в начале октября гонорары придут, там минимум «полторашка».

— Напечатают-таки? — с искренней улыбкой — рад за меня — спросил Фил.

— В «Литературке» уже есть! — заявил я. — Под маминой фамилией.

— Ну-ка! — схватив меня за локоть, подтащил к киоску «Союзпечати» и купил свежую «Литературку».

— С. В. Ткачев, «Погода в доме», — огласил он вслух.

Заменил «Господи помилуй» на нейтральную «затычку». Песня не пострадала и приняла идеологически-безобидный характер.

— Это Зыкина петь будет, прикинь! — похвастался я.

— А че не Магомаев? — не поверил он.

— А он другое споет, когда мы с Александрой Николаевной Пахмутовой решим его облагодетельствовать!

Фил заржал.

— А ты маме позвони, спроси — вру я или нет. А потом к нам в квартиру набери. Как думаешь, деда Лёша будет врать, что у нас Пахмутова в гостях была?

— Погоди, так это правда? — дошло до него.

— Абсолютная! — кивнул я. — Вот смотри, Фил, я тебе уже две «темы» подогнал. Хорошие?

— Очень хорошие! — не стал спорить фарцовщик.

— И ты про меня все знаешь, и явно знаешь людей, которые не отдавшему денежный долг пионеру объяснят, что так делать не надо…

— Ты меня за сволочь-то не держи! — обиделся Филипп.

— Извини, — чистосердечно извинился я. — Зря я так, я от тебя кроме добра ничего не видел.

— Пофигу, — отмахнулся он. — Жвачку будешь?

Зажевали по примирительной пластинке, и Фил поведал:

— Денег-то я займу, не проблема, но где ты норковую шапку по госцене щас найдешь? Это ждать надо, пока «выбросят», — и смотрит на меня так хитро-выжидающе, мол, спроси.

Я и спросил:

— А у тебя есть?

— У меня все есть! — заверил он меня. — Но подороже. Извини, Серега, но это не мой товар.

— Понимаю, — кивнул я. — Сколько?

— Триста тридцать!

— Каждому? — на автомате спросил я.

— Хорошее кино, даром что совковое! — хохотнул Фил и пояснил. — Это — чисто как своему, с пионерской скидкой. Никому про это, понял?

Я подтвердил понимание кивком, и он выдал дальнейшие инструкции:

— Давай так — завтра, часика в четыре, во-о-он к тому дому подойди, — указал на ничем непримечательную девятиэтажку. — Второй подъезд, квартира 83. Постучишь вот так… — и он при помощи столба изобразил незамысловатый ритм. — Запомнил?

— Запомнил! — отрапортовал я и воспроизвел «шифр».

— Только это… — вдруг замялся он. — Ты бы попроще чего подарил. Есть отличная из кролика, польская, за сто пятьдесят, — вытянув руки перед собой, пояснил. — Мне-то не жалко, один хрен отдашь, но норку-то с нее сразу и снимут! Дефицит страшный!

— И это — самая безопасная на свете страна, — грустно вздохнул я.

— А ты больше совкам верь, Серый! — дал он дельный совет.

— Давай кролика тогда пока, — смирился я.

— Ей же так и лучше будет! — приободрил он меня. — Ладно просто снимут, а если покалечат?

— Да, ты целиком и полностью прав.

— Ну все, до завтра тогда! — глядя куда-то за мое плечо, протянул руку Фил.

— До завтра! — пожимая конечность, обернулся, и увидел ярко накрашенную, обесцвеченную перекисью, «перегидрольную» длинноногую девушку. Так вот кому «ушла» первая джинсовая юбка!

Мама еще на работе, поэтому разогрел суп с гречкой и тушенкой (мама называет такой «шахтерским»), поужинал, не стал переодеваться — нормальный костюм же — и написал родительнице записку:

«Пошел с ребятами в Сокольники. Нас будет много, поэтому не переживай!».

Бродить по парку долго не пришлось — ребята не стали забираться в бурелом, разместившись на бревнах метрах в пятидесяти от «нашего» входа.

— О, Контора! — обрадовался моему появлению Саня, вальяжно обнимающий симпатичную рыжулю. — Вася, ну-ка «штрафной» пионеру.

Мне поплохело. Или в эти времена портвейн не настолько ублюдочный?

Приняв из рук Василия — этот обнимал каштановолосую девушку похуже — наполовину полный (потому что я по жизни оптимист) граненый стакан, недрогнувшей рукой влил его в горло. Нет, традиция портвейноварения Родина чтёт свято!

— Кто «Агдам» сегодня пил, тот девчатам будет мил! — возвестил Артем, обнимающий привычную Олю.

— Слыхала, Катька? — ухмыльнулся вожак стаи разбитной перегидрольной блондинке — эта сидит в одиночестве, на ней — черная юбка выше колена, вязаная коричневая кофта и кеды на ногах. Видимая часть лодыжек затянута в капрон — либо чулки, либо колготки.

Портвейн мощно ударил в голову, жжение в желудке потеряло значение, и я приземлился на бревно рядом с Катей, не стесняясь отобрал у нее дымящуюся «Примину» и затянулся.

— Малолетка! — фыркнула деваха, отбирая вредную каку у закашлявшегося пионера. — Рано тебе еще!

— Типа ты намного старше! — обиделся пьяненький я.

— Да уж постарше некоторых! — показала она мне язык.

— Выпьем! — прервал нашу потешную перепалку лидер.

В этот раз наливали поменьше, но я все равно больше имитировал глоток, чем пил — еще стаканюга, и я сначала блевану на Катю (которая, кстати, становится с каждой секундой симпатичнее и симпатичнее — такой вот парадокс), а потом усну под уютным кустиком.

Пацан по имени Артур, выпив, перестал обнимать свою брюнеточку, подобрал прислоненную к дереву гитару, и мы хором начали исполнять советские хиты, перемежая их тостами.

— А че пионер ни*уя не выпил? — заподозрил неладное Вася.

— Это чтобы тебе его домой тащить не пришлось! — гоготнул лидер моей любимой (потому что тут поят и выдают разбитных Катюх) стаи, и Васе пришлось отстать, позволив мне догоняться в щадящем режиме.

Нехорошо, конечно, в тринадцать лет пить, но, положа руку на сердце, кто от такого откажется, если он, конечно, не образцовый мамин пирожок? Я? А я таким просто притворяюсь.

Артур начал пытаться сыграть битловский «Yesterday», и я совершенно машинально поморщился. К сожалению, наша мясная колонка JBL это заметила:

— Х*ли тебе не нравится, пионер?

— Да просто неправильно играешь, слух режет, — выбрал я меньшее из зол.

Нельзя в СССР этих времен среди подростков ставить под сомнение самую популярную группу этих лет.

— А ты типа лучше можешь? — фыркнул он.

— Да запросто! — сняв руку с Катиной талии — сделала вид, что не заметила, как я ее туда положил — протянул к гитаре. — Давай покажу!

— Струну порвешь — ё*ну! — напомнил Артур о важности аккуратного обращения с инструментом, и гитару дал.

Я сыграл.

— О*уеть! — вылупился он и пояснил остальным. — Я два года в музыкалку проходил, а он…

Махнув рукой, музыкант прямо из горла потушил горечь поражения парой смачных глотков.

— О*уел чтоли?! — не оценил Саша такое разбазаривание общего бухла.

— По*уй! — буркнул ему Артур и попросил меня. — Ну-ка покажи еще раз!

— На*уй! — веско заметила Катя. — Пусть лучше Сережа играет! — посмотрела на меня совсем другим взглядом.

Не такой уж и малолетка, да?

Внезапно на меня словно ушат холодной воды вылили — тут же Оля! А она так-то общается с Таней. А Таня… А Таню мы не трогаем еще пару лет минимум, при этом стараясь не ранить юное девичье сердечко. Ой, засада! Не завершить мне этот вечер потерей девственности при помощи районной «давалки» вон в тех замечательных кустиках.

Расстроенный, решил испортить настроение и остальным:

— Вот и все что быыыло…[7]

Цели достичь не удалось — вместо этого ребята воспылали любопытством — это что, из Высоцкого?

— Не, Владимира Семеновича петь рука не поднимается, — отмазался я.

— А чья? — не отстал Артур.

— Народная, — пожал плечами я, и, прекращая дискуссию, бахнул дворовую классику нулевых.

— Малолетние шалавы…[8]

И очень зря, потому что Катя влепила мне пощечину, явно приняв песенку на свой счет. Совестно — обидел девушку. Дурак — просто ностальгия в голову ударила, а в мои времена на эту песню никому и в голову обижаться не приходило. Ну «давалка», ну «разбитная», ну и что? Да у меня в той жизни полно таких знакомых было — все выросли в нормальных членов общества, все родили детей законному мужу и даже не самым поганым образом их воспитали, в отличие от многих пай-девочек.

Под ржач мужской части пати и молчаливое осуждение женской, кинулся догонять.

— Если ты сейчас уйдешь — публично признаешь себя малолетней шалавой! — крикнул я ей вслед.

— Ну ты и урод! — обернувшись, фыркнула она, и ускорила шаг.

Не урод, а идиот — это совсем разное!

Клин клином выбивают, поэтому сразу с припева!

— Катя-Катерина, маков цвет…

По мере исполнения куплета девушка замедляла шаг, и к его концу остановилась, резко обернулась, схватила опешившего меня за уши и поцеловала в губы. О*уеть! А целуется-то похуже Сонечки, которую я успел натренировать.

— Оля сказала, что на тебя Таня глаз положила! — отлепившись, погладила меня ладошкой по щеке. — Так что ты лучше ей песни пой, а мне домой пора!

Снова поцеловав меня, оттолкнула, гордо поправила волосы и отправилась в сторону выхода. Проводить? Да ерунда, еще даже не стемнело, и в парке полно народу. Пойду лучше еще выпью и поиграю ребятам «Сектор Газа» — сто процентов оценят!

Глава 18

Когда мама дуется — это очень неприятно, и неважно, сколько там перерождений было. Вчера я приперся почти в полночь, и, пьяно пошатываясь, сразу же мощно оправдался перед открывшей мне взволнованной родительницей:

— В подростковой иерархии место конкретной особи во многом зависит от его способности страдать ху*ней!

После чего свернулся калачиком прямо в коридоре и сладко уснул.

Проснулся на своем диване, раздетый до трусов и бережно укутанный в одеяло. Кроме сушняка — никаких физиологических последствий! А вот последствия моральные…

— А если бы вас в милицию забрали? — грустным-грустным голосом воспитывала меня мама на кухне — не станет же она морить голодом падшего сыночку? — Да тебя бы сразу на учет поставили! Ну-ка признавайся, кто тебя спаивает?

— Прости, мам, но вчера спаивался я сам и без всякого принуждения, — признался я.

— Взрослый стал! — удовлетворенно сделала вывод родительница. — Думаешь, Полевой тебя от всего защитит?

— Нет, просто думал задницей, — покаянно вздохнул я. — Больше не буду. Обещаю.

— Конечно не будешь! — фыркнула мама. — Никаких больше прогулок после шести вечера!

— Смиренно принимаю заслуженное наказание, — кивнул я.

— Он еще и издевается! — расстроилась мама.

— Вовсе нет! — заверил я ее, помыл за собой тарелку, выключил воду, и, вытирая руки, предупредил. — Я тебе на день рождения очень хорошую штуку подарю, но это — не из-за вчерашнего, а потому что так хочу!

— Это какую? — просветлела мама.

— Тебе понравится! — улыбнулся я ей.

— Не смей переводить тему! — опомнилась она.

Я кивнул — не буду, мол.

Мама пожевала губами, подумала и кивнула:

— Я все сказала!

— А я все услышал и понял, — честно признался я.

— Ну и все!

— Все!

— Ох и вредный ты стал, Сережка! — совершенно нелогично вздохнула мама и пошла одеваться на работу.

С улыбкой помыл за ней тарелку — наказывает! — вытер стол и пошел в комнату. Родительница как раз закончила одеваться, вышла из-за ширмы, обняла меня, чмокнула в макушку и жалобно попросила:

— Не пугай меня так больше!

— Я постараюсь! — не стал я давать опрометчивых обещаний.

Маму это устроило, я проводил ее до двери и вернулся к себе. Открыв шкаф, отсчитал потребное количество мелочи — будет маме праздничный торт! 4 рубля — две шоколадки «Вдохновение», 50 «копочек» — арахис на рынке у смуглых волосатых дяденек, еще понадобится какао-порошок — нашу початую пачку мы с Таней почти «уговорили». Это 38 копеек. И кто сказал, что Африке помогать бесполезно? Вон какую вкуснятину везут за совершенно потешные деньги! Причем на порошок и в шоколадки идут чуть ли не элитные зерна. Впрочем, поцелуи с людоедами это все-таки перебор как ни крути. Бокасса в июне 70 года приедет, кстати, и будет дико смешно, если в это время меня засунут в «Артек». А куда еще феноменальных комсомольцев (не вечно же мне в пионерах ходить) на каникулы «засовывают»? Ой не сдержусь же и спровоцирую международный скандал! Попрошусь в «Орленок», пожалуй, во избежание.

Надел оставшиеся части школьной формы, аккуратно повязал на шею пионерский галстук, и вышел во двор, чтобы получить в улыбающуюся рожу хмурое Танино:

— Оля сказала, ты вчера Катю сильно обидел?

Спасибо, что не «…ты вчера Катю обнимал?».

— Случайно вышло, песню шуточную спел, а она подумала, что о ней, — пояснил я, взял Танину ладошку в свою и зашагал к выходу со двора. — Но ничего, мы помирились.

— Это ты для этого с ней в кустах целовался? — ледяным тоном спросила девушка и отобрала у меня свою мягкую ручку.

Сука! Это я не про Олю и уж тем более не про Таню, а как выражающее досаду междометие. К Оле у меня другой вопрос — ты как нас рассмотрела?!

— Мне не понравилось, — почти даже и не соврал я.

Как ни странно, это помогло — просветлевшая лицом Таня вернула ручку.

— Мама говорит, что мальчишки плохо себя контролируют! — поведала она мне. — И могут иногда бегать «налево», но, если потом возвращаются, значит все нормально!

Такой подход, как мне кажется, прямое следствие жуткого дефицита мужчин после визита просвещенных европейских соседей — «бери любого, и будь что будет». Не могу осуждать. А кто возьмется? Но Танин типа карт-бланш на разнузданные половые связи сработал ровно наоборот — почему-то стало жутко стыдно. Впрочем, стыд дело такое — гормонами душится на «раз-два».

— А еще ты вчера пил! — продолжила воспитывать зарвавшегося пионера Таня.

— Не буду врать, что не понравилось, но обещаю не пить до следующего лета! — легко отказался я от того, чего делать и не собираюсь — разочек оторвался, дал волю гормону, и хватит пока. — Я алкоголиком никогда не стану, потому что у меня громадные планы — их алкаш воплотить в жизнь просто не сможет!

— И правильно! — просветлела девушка. — Зачем тебе эта водка вонючая!

Вот я бы лучше водку пил, чем «Агдам» — если цель влить в себя C2H5OH («точно ОН!»), зачем эти примеси? Но это потом, когда взрослый стану, а пока держим данное маме и девочке Тане слово.

— Вы вчера победили? — спросила она, видимо, решив выдать мне моральный пряник.

— Победили! — улыбнулся я.

Невелика победа, но детскому мозгу плевать, и он воспринимает ее не иначе, как «эпическую».

— Молодцы! — похвалила Таня.

— Ребята в основном, — поскромничал я. — А я просто Артему спину прикрывал.

— Мой дедушка был партизаном, — поведала она. — И однажды сказал, что очень важно знать, что товарищи не подведут, если им доверить спину!

— Мудрый человек был, — кивнул я.

Это она про дедушку по материнской линии — в прошлом году умер, через полгода после Таниной бабушки. Отцовский «комплект» старших родственников в Новокузнецке живет.

— Мне после школы нужно в гастроном, на рынок и к фарцовщикам. Пойдешь со мной?

— Это к теть Наташиному дню рождения? — сразу догадалась Таня.

— Агась!

— Пойду! И помогу! Торт будем стряпать?

— Торт! Из обычных продуктов, но с необычной рецептурой. Шоколадный!

— Я люблю шоколадный! — мило зажмурилась от предвкушения девушка.

После очередной дозы пятерок — интересно, как скоро меня попрут из школы с аргументом «да нечего тебе тут ловить!»? — отправились на рынок — он от нас дальше всего, с него и начнем. Вот уж где настоящее пищевое изобилие! Ну как изобилие — пока в братских теплых республиках собирают совершенно никчемные автомобили вместо массового выращивания фруктов, мандаринами и прочими ништяками Родина не наполнится. Есть, конечно, но жуть какие дорогие!

— Это только на Новый год! — попыталась убедить себя и меня Таня, но я все равно купил три мандаринки — по одной нам сейчас, и дольками последнего украшу торт.

Найдя свободное местечко, угостились обалденно пахнущим и не менее обалденно вкусным цитрусом, и отыскали улыбчивого, торгующего орехами азербайджанца, который скостил пионерам аж пять копеек. Поблагодарив доброго мужика, отправились в гастроном. Арахис, ясен пень, не чищенный и тем более не жаренный, но мы же не безрукие!

Навестив гастроном, где нашлось все необходимое, разложили все по портфелям, и двинулись на конспиративную фарцовочную квартиру.

— А почему их ОБХСС не ловит? — задала Таня платиновый вопрос.

— Потому что мелкий жулик знает жуликов покрупнее, — выдал я версию безобидную. Версия реалистичная — банальное взяточничество. — И по мере необходимости может о них рассказывать органам. Нет смысла сажать Филов — они так, чисто на подхвате. А вот их начальство — уже цель достойная.

— Это как когда рыбаки насаживают на крючок маленькую рыбку, чтобы на нее поймать большую?

— Умница! — восхитился я разумностью своей маленькой подружки.

Она потешно вспыхнула щечками, и мы зашли в нужный подъезд. Так, условный стук…

— От кого? — раздался сонный голос из-за обитой обшарпанным дермантином двери спустя пару минут тишины и нескольких повторных «стуков».

— От Фила! — конспиративно-тихо ответил я привратнику.

Дверь открылась, явив нам кудрявого молодого человека явно еврейской наружности, одетого в расписной азиатский шелковый халат. Почесав волосатую грудь, он зевнул и спросил:

— Кролик? Польша?

— Да. Да, — ответил я на оба вопроса.

— Проходите! — освободил он проход.

Если убрать горы валяющихся и упакованных во все подряд — от фирменных «буржуйских» пакетов до советской упаковочной бумаги — шмоток, это будет совершенно обычная «однушка» среднего, так сказать, советского достатка. Склад же — нафига его антиквариатом заставлять? Лично для себя мне здесь ничего не надо — я из тех времен, когда шмотья ну просто немеряно, поэтому советской легкой промышленностью не травмирован — но краем глаза фиксировал выражения Таниного лица при взгляде на ту или иную вещицу. Девочка же, им классовая несознательность простительна, и, когда появятся лишние (в СССР так бывает) деньги, одену ее как куколку.

— Выбирай! — снова зевнув, человек-склад открыл дверцу шкафа, явив нам кучу шапок. — Кроличьи-польские здесь! — указал он на вторую сверху полку.

Посоветовавшись с Таней, выбрал шапочку понаряднее (они так-то почти одинаковые, но у кроликов-то шкурки как породу не выводи отличаться все равно будут).

— Эта!

— Ок! — немногословно ответил мужик, завернул шапку в бумагу. — Подарок? — вдруг спросил он.

— Маме! — кивнул я.

— Тогда не пойдет! — вроде как даже умилился он, развернул шапку обратно, и переупаковал в ярко-красную бумагу подарочную, не без изящества завязав все розовой ленточкой. — А вот так кошерно! — гоготнул он. — Забирай, будущий «член»! — подмигнул мне.

Вот она причина такого хорошего сервиса — мальчик-то не «левый», а будущий платежеспособный клиент.

— Спасибо! — поблагодарил я, и мы отправились восвояси.

* * *

Мамин день рождения в этом году пришелся на понедельник, поэтому сразу после школы мы с Таней принялись за кулинарию. Через полтора часа торт был готов, а кухня наполнилась насыщенным шоколадным ароматом, на который из свой комнаты выглянула маленькая Светка, и пришлось дать ей попробовать немножко глазури.

— Ну-ка аппетит не порти! — шикнула на нее появившаяся следом, одетая в халат тетя Надя. — Чего это тут у вас?

— Шоколадный торт под шоколадом и с орехами! — доложил я. — Но пробовать будем вечером, на праздник!

— Это уж понятно! — фыркнула тетя Надя.

Особо «посидеть» не выйдет — просто попьем чаю, а взрослые — немного заранее припасенного мамой винца. На работу же всем с утра! У соседки сегодня выходной, поэтому она помогла нам накрошить салатиков и запечь в духовке курицу с картошкой.

Когда родительница вернулась с работы, все уже было готово, и я вручил ей шапку. Мама обрадовалась, поохала, аккуратно развернула, снова ахнула, надела и полюбовалась обновкой в зеркало.

— Спасибо, сыночек! — поцеловала меня в макушку, и, приняв грозный вид, спросила. — А где деньги взял? Опять на Арбат ходил?

— Не, у Филиппа занял, надо будет с гонорара вернуть.

— Дорого? — спросила мама.

Цену подарка озвучивать считаю дурным тоном, но ей же все равно деньги со сберкнижки снимать и мне выдавать, так что секретность оставим к моменту, когда у меня заведется книжка собственная.

— 150.

— Нормально, — одобрила мама. — Только лучше бы ты у меня и взял!

— «Мам, у тебя скоро день рождения, поэтому мне нужно 150 рублей тебе на подарок»! — провел я эксперимент.

— Да куда столько! — поддержала она игру, изобразив испуг. — Лучше поделку своими руками сделай или стихотворение напиши!

— Вот видишь — хрен бы ты себе такую шапку сама купила, и мне бы не разрешила!

— Не купила бы, — вздохнув, подтвердила она. — И что это за «хрен» такой?! — уперев руки в боки, сделала мне замечание.

— Столовый! — пожал я плечами. — Русский язык велик и могуч, и ни от одной из его составляющих я отказываться не намерен. С восемнадцати лет начну обильно материться!

— Я тебе поматерюсь! — угрожающе подняла руки над головой родительница, и с веселым смехом немного погоняла меня по комнате, в итоге догнав и обезвредив ласковыми материнскими объятиями. — Я так тебя люблю, Сережка! — шепнула мне на ушко, поцеловала на этот раз в щеку и пошла переодеваться в парадное.

Попытался ответить тем же, но почему-то не смог. Почему? Потому что в памяти всплыло лицо мамы прошлой. Мамы настоящей. А мама Наташа… Впрочем, приемные дети же как-то справляются?

— Знаешь, мам… — присел я на диван.

— Да, сына? — немного грустно спросила она из-за ширмы.

— Говорят, что родителей не выбирают. Но, если бы мне предложили выбрать того, кто будет растить Сережу, я бы выбрал именно тебя! — нашел я лазейку.

— Чего это ты? — высунула она обеспокоенную мордашку.

— Ничего! — улыбнулся я. — Просто хотел, чтобы ты это знала!

— Я и так знаю, глупый! — тепло улыбнулась она и скрылась из виду.

— Мааамааа — первое слово, главное слово… — затянул я.

Посередине первого куплета родительница тихонько вышла из-за ширмы в нарядном красном платье, подошла и села рядом со мной, обняв за плечи, и дальше петь пришлось покачиваясь с ней в такт. Последний припев спели дуэтом, и мама, вытерев выступившие слезы, шмыгнула носиком и улыбнулась:

— Что же ты со мной делаешь, Сережка? — потрепала меня по волосам и пошла в ванную, приводить себя в порядок.

Стыдно? Очень стыдно! Обманываю я маму Наташу? Безусловно! А что делать? «Я не твой сын, прости, можно мне в детдом»? Нет уж — просто буду изо всех сил стараться вести себя хорошо, чтобы приемная мама была счастлива. Такая вот компенсация.

Тетя Надя подарила родительнице французские духи, пожилая пара — вазу, а приглашенное семейство Богдановых — коробку конфет и сувенирную статуэтку в виде собаки. От вина Танин папа отказался — в твердой завязке! Выглядит уже лучше — набрал пару килограммов, на щеках появился румянец, а руки почти не дрожат. Не изменились только глаза — но с этим уже ничего не поделаешь, и рано или поздно он опять сорвется. Будем надеяться, что «поздно».

Торт народ ух как оценил — такие если в СССР кто-то и лепит, то рецептом делиться не спешит. Надо будет советским кондитерам подогнать, пусть осваивают.

* * *

Сегодня — очень забавный день. Журнал «Юность» с «Зорями» и фельетонами покинул типографию буквально позавчера, ненароком саботировав учебный процесс в нашей школе — директриса объявила «день внеклассного чтения» и согнала всех в актовый зал, поставила на сцену стол и пару стульев, на которых разместила меня и учительницу русского и литературы Марию Ивановну — будем читать повесть по очереди. Увы, человеческий ресурс подвел, и в какой-то момент уставать начали мы оба. Пришлось подключить завуча и «параллельную» училку литературы.

Семь часов — столько, с учетом обеда, заняли «чтения». Ребятам вроде понравилось — вон как хлопают. Удивительная усидчивость у советских школьников, конечно. Или это потому что книжка интересная? Как бы там ни было, со сцены меня провожали аплодисментами и скандированием «Э-лек-тро-ник!». Смешно!

Получив порцию похвал от нашедшихся дома пожилых соседей — особенно ценно мнение деда Лёши — перекусил и пошел к маме в ателье. Оттуда мы отправимся на мою первую (но пока неофициальную, а потому — не оплачиваемую) встречу с читателями на Измайловской прядильно-ткацкой фабрике. Одаренный собачкой директор решил не упускать такую возможность, а мама и рада — ничего себе какой повод похвастаться одаренным сыночком! Кто ее осудит? Уж точно не я!

Действо состоится в выделенном под эти нужды неподалеку расположенном ДК, куда набилось множество работниц и жалкая горстка работников — швейное дело же, там из мужиков только электрики-наладчики. Директор лично вывел меня на сцену и рассказал в микрофон, какого замечательного сына вырастила работница Ткачёва. Сидящая в первом ряду мама выглядит довольной. Слово перешло ко мне, я поздоровался и залип от абсурдности ситуации.

«Здравствуйте, уважаемые работники и работницы средних и даже пожилых лет! Сейчас вот этот тринадцатилетний мальчик расскажет, как вам нужно жить!».

А что вообще на этих встречах делают? Пофиг, главное — мощно ворваться!

— Пришел однажды мужчина в ателье за костюмом…

Глава 19

Домой нас с мамой Матвей Кузьмич повез лично — у него «Москвич» — и не скупился на похвалы:

— А я-то поначалу испугался — а ну как Сережка на матерные анекдоты перейдет, а то и вообще — политические, но вы, Наталья Николаевна, воспитали просто образцового сына!

— Спасибо, но это он все сам — после аварии началось, — поблагодарила сидящая на переднем сиденье мама, протянула за спину руку, и я понятливо взял ее в свою.

— Половина работников поди завтра на смену не выйдет — животики надорвали, не разогнутся теперь! — подмигнул мне директор в зеркало заднего вида.

— Извините, Матвей Кузьмич, просто что я могу взрослым людям рассказать? У меня жизненного опыта-то три неполных месяца.

— На самом деле все просто хотели на тебя посмотреть! — с улыбкой обернулась мама, продолжая держать меня за руку. — Думали, расскажешь как в школе дела, какие у тебя книжки любимые, какое кино…

— Ну это скучно! — отмахнулся я.

— Зря ты так, Сережа! — мягко укорил Матвей Кузьмич. — Но не мне с таким талантом спорить! — улыбнулся мне в зеркало, и перешел к наделению главы семейства Ткачёвых (формальную) безоблачными перспективами. — Я бы вам, Наталья Николаевна, посоветовал следующим летом на заочное отделение Московского технологического института легкой промышленности поступить. Получите высшее образование, и я вас заведующей на ваше ателье поставлю — Эльвира Антоновна (мамина начальница из ателье) к тому времени как раз на повышение уйдет. Как вам идея?

— Идея просто замечательная, я давно о высшем образовании мечтаю, да вот… — развела руками мама. — Спасибо большое, Матвей Кузьмич, как только у нас с Сережкой как все более-менее успокоится, сразу на вечернее подготовительное и запишусь!

— Обязательно записывайтесь, Наталья Николаевна! — одобрил такой план директор.

— А как щенок поживает, Матвей Кузьмич? — спросил я. — Не жалеете?

— Ни секунды не пожалел! — на лицо мужика выползла широченная улыбка. — Смышленый, послушный — даром что некондиционный!

— Сережка повесть пишет про собаку по кличке Бим, так у него там хозяина Матвеем Кузьмичом зовут! — спалила меня мама.

— Придется теперь щенка переименовывать! — хохотнул явно довольный директор и попросил. — Книгу подаришь, когда напечатают? На самое видное место поставлю в кабинет!

— Конечно, Матвей Кузьмич. И спасибо вам огромное, что вы нам помогали еще до этого вот всего и продолжаете помогать.

— Ерунда! — отмахнулся директор. — Я за своих работников — горой! — подумав, добавил. — Если, конечно, они не алкоголики и тунеядцы — а твоя мама уж точно не из таких! Я вам еще, Наталья Николаевна, рекомендацию напишу — хватит вам в комсомолках ходить, пора и в Партию!

* * *

На классном часе, как и было обещано Кате (которая пионерка, а не из Сокольников), сидя рядом с классной руководительницей за ее столом, я проводил политинформацию при помощи газеты «Правда».

— …пятеро сотрудников Автономного университета Пуэбло решили взойти на гору Ла-Малинче в горной системе Восточная Сьерра-Мадре. Однако, из-за неблагоприятных погодных условий, им пришлось переночевать в деревне Сан-Мигель-Каноа. По прибытии местный священник Энрике Меса Перес решил, что это «коммунисты», и спровоцировал жителей деревни на убийство постояльцев.

Ребята вздохнули — жалко людей.

— Очень грустно, когда люди умирают, — вздохнул и я. — Особенно — насильственной, совершенно незаслуженной смертью!

Одноклассники ответили согласным гомоном.

— Но, будучи материалистами, мы не должны ограничиваться только эмоциями! Давайте разберем эту жуткую новость на составляющие, чтобы выявить причины и следствия! Итак… — встав, взял указку и ткнул ей в изображенные на карте мира США. — Американцы обожают называть свою страну «цитаделью демократии», заявляя, что именно из-за политической системы их страна процветает, — фыркнул. — Знаем мы их «процветание» — каждую неделю вон по телевизору репортажи из гетто показывают, где несчастные люди вынуждены прозябать в нищете без малейшего шанса оттуда выбраться. Это — вторая особенность нашего стратегического противника: они любят говорить, что все зависит только от самого человека, но это же полный бред! У них Революции не было, поэтому классовое расслоение никто не сломал, как это было у нас. В частности, обычный, к примеру, слесарь, не может себе позволить отправить детей получать хорошее образование, из-за этого они не могут поступить в хороший университет, и вынуждены довольствоваться никчемными муниципальными учебными заведениями, где учителя хуже, программа урезана, а сами дети быстро осознают, что в жизни ничего хорошего им не светит и перестают стараться. В итоге тамошние элитки жестко контролируют приток «новичков», совершенно не желая давать народу то, что получаем мы. Тот уровень образования, который мы, ребята, получаем совершенно бесплатно, в капстранах доступен очень немногим. Благодаря заслугам партии, советские граждане без всякого преувеличения являются самыми образованными людьми в мире!

Ля какие потешно-гордые мордашки!

— А теперь давайте посмотрим на их соседей! Канада для нас не актуальна, это просто что-то вроде автономии, и живут там в основном «белые люди», — изобразил пальцами кавычки. — Так что это — считай еще один штат. Нас интересует то, что ниже — от Мексики и до самого конца Южной Америки. Казалось бы, находясь рядом с «цитаделью демократии», они должны процветать, но ничего подобного нет и близко! Кто ответит почему? — оживил спич обратной связью.

— Потому что американцы их грабят! — ответила Катя.

— Именно! Демократия здесь совершенно не при чем: капитализм — максимально наглядное подтверждение закона сохранения материи. Он же — «если где-то что-то убыло, значит где-то что-то прибыло».

Народ поддержал меня смехом — формулировка для них не нова, но все еще веселит.

— А теперь перейдем к разбору самого происшествия. Итак, организатором массового убийства выступил священник — это те, которым их выдуманный бог прямо запретил убивать себе подобных. Впрочем, если обратить внимание на историю, это никогда и никому не мешало — вспомним Крестовые походы как самый наглядный пример. Хотите расскажу, почему освобождение так называемых «святых земель» — далеко не самая важная цель этих походов?

Ребята хотели, и мы договорились поговорить об этом на следующей политинформации.

— Теперь дальше! Поп является для окружающих непререкаемым авторитетом только тогда, когда его паства — совершенно неграмотна и обладает присущим таким людям «магическим сознанием» — это когда гром гремит, потому что боги гневаются!

Ребята рассмеялись.

— Мракобесие и неграмотность — настоящая опора капиталистов! Обратим внимание на строчку: «Энрике Меса Перес решил, что это „коммунисты“». Это — прямое следствие агрессивной антикоммунистической пропаганды! Поп банально испугался, что сейчас это «коммунисты» расскажут его подопечным что-то такое, из-за чего его повесят на колокольне. Кроме того — будучи мракобесом, он явно был склонен к фанатизму, а чем ближе к США, тем больше страх перед левыми силами — северный хозяин не сможет настолько же легко выкачивать ресурсы, если та же самая Мексика построит у себя социализм. Впрочем, мировая победа коммунизма неизбежна!

Народ по команде классной руководительницы поаплодировал, и Антонина Петровна поставила мне в дневник жирную пятерку, сопроводив ее благодарностью маме за прекрасное воспитание сына.

* * *

— Серёжкааа! — с совершенно несвойственным для нее счастливым легкомысленным визгом влетела в комнату мама прямо в обуви и кинулась обнимать сидящего на диване меня — концерт смотрю, там Зыкина по сцене с зонтиком ходит и про погоду в доме поет. И отлично справляется, надо признать — а разве кто-то ожидал иного?

— Ты чего? — удивился я, послушно и вполне охотно обнимая ее в ответ.

Отпустив меня, мама немного подрагивающими руками вынула из сумочки бумажку с печатью и помахала перед носом:

— Обувайся! Новую квартиру смотреть идем!

— А?

С «концерта» на фабрике прошла пара уже пара дней, «Бим» был успешно закончен и отправлен Полевому.

— Там наш электрик жил, — пояснила она. — И его на три с половиной года вчера посадили за хулиганство и кражу в состоянии алкогольного опьянения! — и смотрит на меня так выжидающе.

— Все еще не понимаю, — улыбнулся ей я. — Но такие деяния осуждаю!

— А если квартира два года пустует — ее передают другим жильцам! — отвесила мне нежный щелбан мама. — И, если ему столько впаяли, значит можно выселять! Квартира-то фабричная, вот Матвей Кузьмич и решил ее нам отдать!

— Понял! — кивнул я, накинул кофту, обулся, и мама повела меня к Таниному дому.

— Они на третьем, мы на четвертом, но с краю! — указала она на самый левый подъезд: — Однушка, угловая — два окна, представляешь? Света куча — печатай на здоровье, глаза не испортишь! — оживленно поведала о плюсах квартиры. — И там даже мебель приличная осталась — плита, стол, стулья, диван, шкаф. Столы наши перенесем, кровать — и все, можно жить! — согрела меня счастливым взглядом.

— Это — очень хорошо! — улыбнулся ей я.

— Это — просто невероятное везение! — «открыла» она мне глаза на истинное положение дел.

— У нас последнее время вообще одна сплошная жирная белая полоса! — ответил я.

— И дальше будет только лучше! — уверенно кивнула мама и постучала в дверь квартиры на первом этаже.

— А, Наташенька! — открыв дверь, расплылась дородная дама лет сорока пяти, с убранными под ободок волосами и в классическом халате. — За ключом?

— За ним! — бодро кивнула родительница.

— Здравствуйте! — пользуясь моментом, вставил я.

— Здравствуй-здравствуй! — расплылась тетенька еще сильнее. — Писатель наш! А ну-ка…

Она скрылась в квартире и через пару секунд появилась вновь, вручила маме ключ, а мне — «Юность» и карандаш:

— Позвольте взять у вас автограф, Сергей Владимирович! — с веселой улыбкой попросила она.

— Простите, мы с вами еще заново не познакомились, — виновато улыбнулся я, принимая журнал.

— Марфа Васильевна я! — ответила она.

«Марфе Васильевне от начинающего писателя Ткачёва на добрую память и с самыми лучшими пожеланиями!» — аккуратно вывел я, расписался (мама натренировала изображать Сережину подпись), и успешно подавил порыв дописать бессмертное «эх, Марфуша, нам ли быть в печали!» — кино-то еще не сняли, мало ли. Про обещанную себе здоровую бдительность я не забыл.

— Вот спасибо! — поблагодарила Марфа Васильевна и спросила маму. — Ничего, если я с вами не пойду? Колени болят, — грустно улыбнулась.

— Отдыхайте, Марфа Васильевна, выздоравливайте, обещаем ничего не сломать!

— Себе-то поди ломать только дурак и будет! — хохотнула управдом (ну а кто это еще может быть?), и мы с родительницей отправились наверх.

Вот она — дверь нашей новой обители, обита вагонкой — потом дермантином обошьем по нынешней советской моде. Мама медленно повернула ключ, счастливо зажмурилась на изданный замком щелчок и потянула дверь на себя.

— Ой, стойте! — вдруг выскочила на лестничную клетку пожилая женщина в платочке, халате и с рыжим пушистым кошаком в руках.

— Здравствуйте! — обрадовался я. — Запустите котика вперед нас?

— А как же! — улыбнулась бабушка.

— Спасибо, Тамара Петровна! — поблагодарила ее мама.

Открыли дверь, поставили шерстяного на порог, он понюхал провонявший табачным перегаром воздух квартиры, тоскливо посмотрел на хозяйку, мявкнул и прошел в прихожую. Следом прошли мы с мамой, последней — соседка. Подхватив питомца, она заявила:

— Ну, не буду вам мешать заселяться! — и ушла к себе.

— Пойдем! — шепотом, словно боясь спугнуть новую квартиру, позвала меня мама, взяла за руку, и мы вышли из оснащенной тумбочкой для обуви и прибитой к стене вешалкой прихожей в комнату.

— Примерно как у нас, — прокомментировала размер помещения родительница. — Балкон! — резко дернула меня к названному объекту. Открыв деревянную дверь, вышли на него. — Весь двор как на ладони! — словно обнимая пейзаж, развела руки мама. — Велосипед тебе купим — теперь есть куда ставить! — с улыбкой потрепала меня по голове, и мы вернулись, не став закрывать балконную дверь — пускай проветривается.

— Оп! — присоединился к игре и я, плюхнувшись на диван — абсолютно такой же, как и у нас.

— Оп! — плюхнулась и мама. Указала на свободный угол. — Вот сюда твой стол поставим, здесь светлее всего!

— Хорошо! — не был я против.

Осмотрели шкаф — вещи старого жильца нужно будет собрать и отправить его родственникам, но это потом. А пока двинулись на кухню.

— И все — наше! — закружилась мама. — И в ванне теперь можно валяться сколько захотим!

Не могу сказать, что в полной мере разделяю ее восторг, но, когда я в прошлой жизни закрыл ипотеку, пёрло меня ничуть не хуже!

— Завтра выходной, придем, уберемся, все чужое в коробки сложим, — огласила план родительница. — А что тут в ванной?

Сантехника оказалась не то, чтобы совсем убитая, но…

— Не течет — и ладно! — успокоил я маму.

— Ерунда, поменяем! — потрепала она меня по волосам, и мы вернулись в комнату. — Пол перекрасим, обои переклеим, ковер постелим! — продолжила она мечтать.

Просидели в новой квартире мы до самой темноты — не удержавшись, мама начала приводить помещение в порядок прямо сразу, а я, не удержавшись, ей помогал.

— Ой, Сережкааа… — почти пропела мама, когда мы вернулись домой. — Ну и жизнь начинается!

Из своей комнаты выглянул дед Лёша, который с улыбкой безошибочно предположил:

— Квартиру дали?

— Да! В соседнем доме! — не стала скрывать мама.

— Это хорошо, Сережке тишина нужна, нетленку ваять! — подмигнул он мне. — Если помочь надо, Наташ — ты говори, не стесняйся!

— Спасибо, дядь Лёш, но чего я вас дергать буду — молодежи у нас полно, пусть они и помогают!

— Тоже верно! — хохотнул ветеран, махнул рукой, и покинул сцену.

Как только мы вошли в комнату свою, зазвенел звонок, и мама пошла открывать.

— Ну и чего вам надо? — холодно спросила она.

Не выдержав любопытства, вышел в коридор и увидел на пороге двух милиционеров — один в чине аж капитана, второй — старлей. Незнакомые. Твою мать — это же не из-за «Рафика Мандарина»? Не, там бы КГБ пришло. Наверное.

— Дело у нас к вам, гражданка Ткачева! — глядя сквозь маму, поведал капитан. — Можно?

— А если нельзя? — сложила родительница руки на груди.

— Ну зачем вы так, гражданочка, мы же можем и с ордером прийти! — добавил мусор в голос угрозы.

— Мам, я полагаю, что наши доблестные защитники пришли не просто так, и мы, будучи сознательными гражданами Советского союза, просто обязаны оказать им содействие, — мягко погладил мамин локоть я.

— Вот видите, устами младенца, как говорится… — обрадовался капитан.

— Ну проходите! — игранула желваками родительница, и копы прошли.

Снова появился дед Лёша.

— Дядь Лёш, а давайте к нам в гости! — ловко воспользовалась возможностью усилиться мама.

— А и зайду! — кивнул ветеран, и мы впятером зашли к нам в комнату.

— Так, а машинка откуда? — сразу же спросил главный мусор.

— Из комиссионки! — не стала скрывать мама.

— Чек, я так полагаю, есть? — спросил он.

— Есть! — фыркнула она.

— Так покажите! — с гнилой улыбкой «попросил» коп.

Мама показала — тетенька в комиссионке опытная, и все чеки нам пробила. Суммы там, понятное дело, несколько отличаются от реальных.

Пожевав губами, мусор скомандовал подчиненному:

— А ну-ка глянь номер — регистрировали или нет?

— Какая еще к черту регистрация?! — рявкнула мама. — Он книги на ней печатает, в «Юности» и «Литературной газете» публикуется!

— Ваш сын — настоящий молодец, — холодно кивнул капитан. — Но закон для всех один!

Тем временем старлей осмотрел машинку, протер глаза, посмотрел еще раз и грустно вздохнул:

— Никак не разглядеть, товарищ капитан! Здесь — то всего одно окно! — с нажимом выговорил он последнюю фразу.

Это что, серьезно?!

— Там же ночь! — не врубилась в чем дело мама.

— Ну и что, что ночь, — равнодушно пожал плечами старлей. — Все равно, было бы тут второе окно, да еще и если свет на кухне зажечь, я бы совершенно точно разглядел, что эта машинка — не зарегистрирована!

— А это — уголовное преступление, гражданка Ткачева! — укоризненно покачал головой капитан.

— Да вы что, б*яди, совсем о*уели? — прошипел дед Лёша. — Квартиру у матери-одиночки с малолетним ребенком на руках отобрать решили?!

Мама испуганно пискнула и зажала рот ладошками.

— А это — очень опасное обвинение, отец! — разочарованно протянул старлей.

— На х*ю я таких «сыночков» видал! — перешел на зычный рёв фронтовик. — Да ты, говно малолетнее, у своего папаши в яйце сидел, когда я Кёнигсберг брал! Ради этого?!

— Ради мирного неба над головой! — ответил принявший скучающий вид капитан. — Ты не ярись, дед, у нас ветераны от уголовной ответственности не освобождаются!

Заметив, как лицо деда Лёши опасно багровеет, я метнулся к нему, схватил за сжатую в кулак, дрожащую от гнева руку, и, сделав глаза котика из «Шрека», попросил:

— Деда Лёша, я вас очень прошу — пожалуйста, перестаньте, и нам, и вам от этого будет только хуже!

Фронтовик игранул желваками.

— Деда Лёша, я вам клянусь — у нас с мамой все будет хорошо! Поверьте мне, пожалуйста!

Ветеран зажмурился, сделал глубокий вдох, отобрал у меня руку, припечатал «стражей порядка»:

— Хуже фашистов!

И покинул комнату, подчеркнуто-аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Какой у вас сын умный, Наталья Николаевна! — одобрительно цокнул языком капитан. — И бродяжничать вроде перестал. Так? — запросил он подтверждения у лейтенанта.

— В отделе учета лиц занимающихся бродяжничеством дела на Сережу нет, — кивнул тот и многозначительно добавил. — Пока нет!

— Да как же это так? — мертвым голосом простонала бледная, растерянная, напуганная мама.

— А вот так! — развел руками капитан. — Думайте, Наталья Николаевна!

— А это мы забираем! Вещдок! — щелкнув футляром, старлей подхватил мою «Москву» под мышку, и они с капитаном синхронно козырнули. — Честь имеем!

— Че-е-есть? — прошипела мама.

— Мама, очень тебя прошу дать нашим доблестным служителям закона спокойно уйти! Мы все поняли, а я к этой комнате привык, и переезжать пока не хочу! — подчеркнуто-жизнерадостно перебил ее я.

— Ну ты глянь, какие разумные пионеры пошли! — мерзко гоготнул капитан, и они с шестеркой покинули квартиру, с которой мы теперь не расстанемся еще какое-то время.

Глава 20

— Спорим, что уже к завтрашнему утру все будет намного лучше, чем если бы эти два упыря не приходили? — Прежде чем мамина прострация успела перейти в истерику, я схватил родительницу за руку и потащил в коридор, не давая вставить и слова. — Семья Ткачевых трехмесячной давности и нынешняя — совсем разные Ткачевы. Теперь нам есть куда позвонить, чтобы все наши проблемы почти магическим образом испарились! — обернувшись, улыбнулся растерянной маме. — Впрочем, куда там жалкой магии до легендарного «телефонного права»?

— Полевой? — на мамином лице появились проблески надежды.

— Начнем с него, а там видно будет! — подмигнул ей я. — А пока он будет ехать к нам, я научу тебя ментальной гимнастике! Все нормально, дед Лёш, спасибо вам огромное! — от всей души поблагодарил вышедшего в коридор, насупленного ветерана за то что он не стал обострять, и набрал домашний номер главреда «Юности».

Взрослые заговорили одновременно:

— А что такое «ментальная гимнастика»?

— В прокуратуру надо идти!

Слушая гудки, ответил сначала деду:

— Обязательно пойдем, только «таран» вызвоним!

Потом маме:

— Будет весело!

— Полевой! — ожила трубка.

Йес!

— Борис Николаевич, маме от фабрики отдельную квартиру дали, и сейчас к нам приходило двое жутко испорченных квартирным вопросом милиционеров! Они сказали, что моя машинка не зарегистрирована и забрали ее, чтобы использовать в качестве предлога для шантажа. А еще пообещали «пришить» мне бродяжничество, если мама от квартиры не откажется!

— Какое еще бродяжничество с московской пропиской? — удивленно спросил Полевой.

— Завтра же куплю все законы СССР и выучу наизусть! — стало мне очень стыдно. — Но это самая маленькая проблема, Борис Николаевич, а если эти оборотни в погонах прямо сейчас антисоветчину на моей «Москве» гонят, чтобы меня подставить?!

Мама опять испугалась.

— Мы в прокуратуру пойдем, Борис Николаевич, но меня очень пугает возможная корпоративная солидарность!

— Понял тебя, Сережа! — грустно вздохнул Полевой и пообещал. — Не волнуйтесь, я сейчас приеду, и отправимся в прокуратуру все вместе!

— Спасибо вам огромное, Борис Николаевич! — поблагодарил я и повесил трубку. — Вот и все, сейчас живой классик приедет решать наши проблемы! — улыбнулся взрослым.

— И вот за это ребята гибли?! — Рявкнул дед Лёша и пошел на кухню.

Услышав звук открываемого холодильника, я забежал следом и попросил:

— Дед Лёш, не пейте, пожалуйста — вы же свидетель, а пьяному свидетелю веры будет меньше!

Дед поморщился и убрал бутылку на место:

— Умный ты стал, Сережка!

— А без вас и «ребят» ни меня, ни мамы, ни Тани, ни тети Тони, вообще никого бы не было! — добавил я.

— Да ну тебя! — фыркнул дед, взъерошил мне волосы и тихо приказал. — К мамке иди, не смотри, что она взрослая — ей как новой игрушкой перед носом помахали и отобрали!

— Я понимаю, — кивнул я и пошел к вернувшейся в комнату маме.

Плачущая — стресс все-таки — родительница занималась уничтожением улик — собирала в кучу оставшуюся «неликвидную» джинсу́:

— К черту, Сережка — больше никаких нетрудовых доходов!

— И правильно! — одобрил я. — Только Тане об этом знать не обязательно! Давай ей типа стипендию за то, что она у тебя учится из моих книжных денег платить?

— Ему детдом светит, а он про Таньку! — со смесью печали и гордости улыбнулась мне мама.

— И тут мы переходим к ментальной гимнастике! — заявил я. — Вставай рядышком!

— Да что с тобой не так?! — а вот и обещанная мамина истерика. — Что ты лыбишься?! Какая к черту гимнастика? Тебе что, вообще на все наплевать?!

— Горло бы обоим перегрыз, — терпеливо покачал я головой. — А если Полевой не справится, буду каждую ночь бегать мазать новым жильцам дверную ручку дерьмом и забивать спичками замочную скважину!

Мама хрюкнула, смутилась выскочившей сопельки (милаха какая!), и высморкалась в заготовку патча.

— Ты, кстати, заметила, что наш участковый с ними не пришел? А ему, вообще-то, по должности положено такие мероприятия посещать. Значит — инициатива частная, неофициальная. Думаю, ох*евшая от вседозволенности зарвавшаяся мразота-капитан, узнав, что мы, так сказать, «прогнулись» тогда с путевкой, придумал это все сам. Ты его знаешь вообще? — спросил то, что давно следовало.

— Первый раз вижу, — пожала плечами мама.

— Как бы там ни было, это просто запредельная борзость и дебилизм. Таких, если подключить уважаемых людей — а мы это уже сделали — свои же с радостью и сожрут. Не за саму попытку такое провернуть, а за банальную тупость и неумение выбирать жертв!

— Неужели там все такие? — печально вздохнула она.

— Процент человеческого гноя примерно одинаковый везде, — пожал плечами я. — Знаешь… — хохотнул. — Когда враги настолько идиоты — это еще лучше, чем не иметь врагов вовсе! Теперь на нас с тобой, как на невинно пострадавших, прольется настоящий золотой дождь!

— Электроник! — всхлипнула мама, рухнула на диван и обмякла.

— Вставай! — потянул ее за руку. — Вот тут, рядышком вставай. Обещаю, станет намного лучше!

— Да дай же ты мне поплакать спокойно! — нежно попросила она, вздохнула и поднялась на ноги, заняв позицию.

— Паттерн такой…

— Паттерн?

— Порядок действий!

— Поняла!

— Сначала говорю аргумент я, потом ты. После этого — хором поем: «Я доволен тем, что имею друзья! Плюйте на все и танцуйте как я».

— Бред какой-то! — расстроила меня мама.

— Мам, если хочешь рыдать и посыпать голову пеплом — пожалуйста, но это — именно та редкая ситуация, когда убиваться по синице в руках нет никакого смысла, ведь совсем скоро мы получим вон того… — указал рукой в потолок. — Жирного журавля!

— То есть? — истерика снова откладывается!

— Край после Нового года меня примут в Союзы — сразу писателей и композиторов. Как думаешь, два лишних квадратных метра станут проблемой на пути вступления такого необычного мальчика в кооператив? Лишившись «однушки» сейчас, всего через несколько месяцев мы заимеем минимум на одну комнату больше! Все! — хлопнул в ладоши, заставив маму подпрыгнуть. — Долой уныние! Движения такие: шаг влево, шаг вправо… — развел руками, снизу вверх глядя в красные глаза и не подумавшей повторять за мной мамы.

Вздохнув, она шагнула туда-сюда.

— …Шаг влево, прыжок!

Мама смерила меня убийственным взглядом, но подпрыгнула.

— Шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, прихлоп!

Получилось почти синхронно!

— И еще разок, с начала! Повторяй!

— Я довольна тем, что имею, друзья, плюйте на все, и танцуйте как я! — покорно вторила мама.

— Два окна — это плохо, потому что летом будем офигевать от жары, потому что вторая сторона — солнечная!

Мама фыркнула, но исправно повторила за мной припев и «танец».

— Теперь ты! — передал ей инициативу.

— Убитая сантехника? — неуверенно спросила она.

— Отлично подходит! — одобрил я.

Спели-станцевали.

— Мы бы заселились туда все равно не раньше, чем через месяц, потому что красить надо вообще все — не ночевать же нам в вонище?

— В стекле балконной двери — огромная трещина!

— Плита старая и загаженная!

— Тараканов поди полно!

— А может даже клопов!

— Полы скрипят!

— Прокурено так, что вонять будет еще пару тысяч лет!

После очередного припева мама сочно рассмеялась и сгребла меня в охапку:

— Работает эта твоя гимнастика!

— Лучше чем плакать! — обнял ее в ответ.

— Гораздо лучше! — согласилась родительница. — Умоюсь пойду! — чмокнула в макушку и вышла из комнаты.

Пока ее не было, с улыбкой прибрал остатки джинсы́ — как ни крути, а погода в доме — самое важное!

* * *

— Да уж, ситуёвина! — сложив руки на груди и покачиваясь на табуретке, подвел итог нашему с мамой и дядей Лёшей рассказу мрачный главный редактор «Юности».

На столе — все что нашлось в доме, это вернувшая душевный покой мама вспомнила о гостеприимстве.

— Просто отвратительно! — неприязненно скривилась Александра Николаевна Пахмутова.

— Шакалы! — поддержал общее настроение Николай Николаевич Добронравов.

— Настоящий позор для нашего ведомства! — сымитировал (а может и нет) скорбь прибывший вместе со всеми прокурор Савелий Бенедиктович, который демонстративно-старательно записывал наши показания — даже мои, благо можно, потому что рядом со мной мама, а напротив — Вера Валерьевна Ель, инспектор по делам несовершеннолетних.

— Не переживай, Сережа, какое тут может быть бродяжничество? И про машинку не переживай — никто ничего регистрировать не обязан, вы честно ее купили, и можете спокойно пользоваться! — заверила она.

Мамин директор — его «выдернул» к нам прокурор — ничего говорить не стал, а просто сидел с видом побитой собаки. Частично он и вправду виноват — по его инициативе очарованные потешным мальчиком сотрудники профкома «подвинули» работницу, которая претендовала на новую жилплощадь в порядке общей очереди. Тетенька расстроилась, и начала негативно влиять на своего муженька-капитана. Это он поделился домыслами, а факты, как и положено, добывать будет следствие.

Прокурор поставил точку и спросил разрешения позвонить. Получив его, вышел в коридор, и до нас донеслись его приказы с ключевыми словами «задержать, конфисковать, доставить».

Пока он шел назад, я, пользуясь моментом, спросил:

— Вера Валерьевна, а можно мне под гитару в разных местах Москвы свои песни петь? На Старом Арбате, например?

— Это с шапкой? — улыбнулась она.

Откуда знает?

— Без! Просто ради собственного удовольствия! — покачал я головой.

Народная любовь — тоже ценный актив, и пара уличных концертов в месяц обеспечит мне дополнительный ее приток.

— Играй на здоровье! — разрешила добрая тетенька и выдала мне бумажку с номером телефона. — Если кто-то решит иначе, сразу позвони мне!

— Спасибо! — поблагодарил я.

— От лица всей советской милиции приношу вам извинения! — заявил прокурор, надел фуражку, козырнул. — Уверяю, такие, как они — это прискорбное исключение!

— Я маме так и сказал! — улыбнулся я ему. — Спасибо вам огромное за помощь, Савелий Бенедиктович!

— Благодарить не нужно! — улыбнулся он в ответ. — Такая у нас работа! Наталья Николаевна, Алексей Егорович, могу я попросить вас завтра зайти к нам?

— Зайдем! Непременно зайдем! — почти пропела довольная мама.

Сотрудники попрощались и покинули сцену.

— Простите, ради бога, что так вышло, Наталья Николаевна! — сразу же начал каяться директор.

— Ну что вы, Матвей Кузьмич! — успокоила его мама. — Откуда вы было знать, что они вот так?

— Матвей Кузьмич, извините, но мы от квартиры все-таки откажемся, — влез я. — Мы вам безумно благодарны, но после такого скандала, — развел руками и улыбнулся. — Я же у вас имя в книжку спёр без всякой задней мысли, а вы — так же, без задней мысли, от всей души нам помочь хотели…

— Но выглядит скользко! — грустно перебил меня директор, согласно покачав головой.

— Умный у вас сын, Наталья Николаевна! — улыбнулся маме Полевой. — И он прав — так лучше будет, сразу после приема в Союз кооператив вам устроим. Денег вам хватит точно, вот, захватил! — он вынул из внутреннего кармана пиджака квиточек и протянул маме. — Из бухгалтерии!

— Ничего себе! — округлила глаза мама и показала мне сумму в две тысячи сто рублей.

— Фельетоны — отличные, мы получили очень много писем! — похвалил репертуар Задорнова главред.

— Напишу еще? — спросил я.

— После такого! — сочувственно вздохнула Пахмутова.

— Все ведь хорошо! — пожал я плечами. — Спасибо вам всем огромное за помощь! Не знаю, отработала бы прокуратура так же хорошо, если бы мы пришли к ним втроем!

Взрослые не особо уверенно заверили меня, что отработала бы, и попрощались — поздно уже — и все чужие ушли. Мы с мамой уговорили деда Лёшу не помогать нам, он взял с собой початую бутылку и ушел к себе грустить, а мы помыли посуду — родительница даже что-то тихонько напевала! — и отправились ложиться спать.

Не удержавшись, поклацал по клавишам новенькой «Эрики» — Борис Николаевич выделил мне средства производства.

— Пятьсот рублей нужно отправить в какой-нибудь детдом! — заявил я маме.

— Дело хорошее, но может поменьше? — попросила она и поспешила добавить. — Когда переедем и машину купим, станем больше отправлять!

— Ты не понимаешь! — с улыбкой покачал я головой. — Это ж только от «Юности». За месяц. За первый месяц. А еще придет от «Литературки», и, в ноябре — авторские за песни. Если в декабре у нас на книжке будет лежать меньше «десятки» с учетом ежемесячных благотворительных отчислений, я сильно удивлюсь!

— Губу закатай! — хихикнула она. — Но я тебя поняла! Пятьсот так пятьсот.

— И никому про это говорить не станем — мы же хорошие люди, и помогаем несчастным сиротам по зову сердца!

— Мог бы и не говорить! — наградила меня родительница щелбаном.

* * *

Советский союз — удивителен! Вон, железяки на каждом шагу валяются, нахрен никому не нужные, но плакаты о важности его сбора рисовать и развешивать на каждом углу все равно будем. С другой стороны — вон какие ребята довольные, может эти ржавульки по ночам секретный отдел КГБ раскладывает, во имя трудового воспитания подрастающего поколения?

— Ай! — ойкнула Оля и сунула грязнючий палец в рот.

— Поцарапала? — проявил сочувствие ее бойфренд Артем.

А вот после развала сбор металлолома примет уже совсем другое значение, послужит основой выживания многих бывших граждан сверхдержавы, и причиной преждевременной гибели для особо эффективно вписывающихся в рыночек. Теперь-то, понятное дело, так уже не будет.

Подобрав невесть откуда взявшуюся на территории выбранного нами в качестве первого объекта гаражного кооператива ржавую шестерню килограмма на четыре, аккуратно опустил ее в тачку к другим ржавулькам — по совету мамы арендовал инвентарь у нашего пожилого дворника Егора Ивановича за пузырь «Агдама». Еще у нас есть велосипед Артема со специальной сбруей — они с Вовкой корпели над ней уже неделю, и теперь на двухколесного товарища можно навесить до сотни килограмм. Если по габаритам подойдет, конечно.

— Эй, пионеры! — закричал нам какой-то мужик средних лет, помахав испачканной солидолом рукой.

— Здравствуйте! — пионеры дисциплинировано подошли.

Собирать железяки решили «дворовой» компанией — Артем, Оля, Вова, Таня, и, конечно же, я. Состав разновозрастной, пришлось попросить директрису, которая само собой разрешила (а как мне такую потешную мелочь не разрешить?), но, преданная социалистической справедливости, «перемешала» и другие группы. Хорошо, что о моем участии никто не знает — уж больно у народа мордахи были недовольные.

— Вон у меня тут, — мужик указал рукой в открытую дверь гаража, где прямо около входа, перегораживая проход к «Москвичу», валялась куча железяк.

«Килограммов двенадцать»! — радостно щелкнул мозг вымышленной костяшкой вымышленных весов.

— Спасибо, дяденька автолюбитель! — поблагодарил я его в ответ, и мы быстро погрузили все на тележку.

— Больше не влезет! — подумал Артем о том же, о чем и я.

— Нормально, только начали, щас велик нагрузим, сдадим и по новой! — рассудительно заметил Вова.

Слова с делом не разошлись: пробежав остатки территории кооператива, по пути встретив еще двоих автолюбителей и освоив орудие труда в виде палки, которой пришлось поддеть вросший в землю потрясающе деформированный диск от колеса «Волги», быстро нагрузили велик до отказа. Мы с Артемом покатили тачку, остальные трое — велосипед, который катить гораздо легче.

— Такими темпами приз будет у нас в кармане еще до обеда! — Оптимистично заявила Оля.

— Не расслабляемся! — покачал я головой. — Потому что остальные точно не будут!

— Верно! — поддержала меня верная Таня.

— Я без приза х*й домой вернусь! — отрезал рыжий все пути к отступлению.

— Никто не вернется! — усилил Артем.

Прибыв в наполненный суетой и уже успевший частично покрыться железяками — конкуренты воистину не дремлют! — школьный двор, сгрузили улов на весы, и нам выдали бумажку с печатью и весом — гордых 54 килограмма! Дали друг дружке пять, и побежали к стройке, где хитрый Сережа еще вчера договорился с бригадиром за три «Агдама» на полста кг отборного хлама. Хлама им не жалко — портвейн был отдан за обещание не отдавать другим школьникам.

На обратном пути посмотрел на новенькие «командирские» часы — подарок от Советской милиции под предлогом награды за сданный пистолет. А еще — завуалированная просьба особо не трепаться, но это и так понятно. На Вовкиной руке такие же — трофей-то общий.

Еще и десяти нет, а у нас уже центнер. Ну и кто тут настоящие маленькие стахановцы?

— Пошли на Яузу! — предложил Артем на правах самого опытного собирателя после взвешивания и получения бумажки.

Никто не был против, и мы двинулись к речке. Увы, конкуренты нас опередили, и набранной за полчаса мелочи хватило едва на половину тачки. Расстроенные, но не растерявшие решимости, совершили долгий рейд по дворам, к моменту возвращения в школу наполнив весь доступный свободный объем. 174 кг!

— Может нафиг этот обед? — внес рацпредложение жадный до металла Вовка.

Предложение сочли годным, и двинулись во дворы по другую сторону школы, через час увеличив наш результат до 263 кг. Усталые, чисто для очистки совести прошвырнулись по еще не посещённым кускам района, однако поживиться здесь оказалось нечем — все выгребли наши предшественники. Сгрузив пару кило подобранной чисто из принципа мелочевки на весы и добавив пятикилограммовую велосипедную сбрую, взяли последнюю бумажку, и наши девочки синхронно плюхнулись отдыхать попами прямо в тачку — мы все нифига не чище, чем ее дно.

Дождавшись вернувшийся народ, помогли работягам перегрузить чудовищных размеров гору железяк в кузова, и началась церемония подведения итогов. Суммарный улов — почти семь тонн, а ведь всего из двух можно сделать один «Москвич»! Родина — большая молодец, реально дает ощутить собственную полезность. Оторвавшись от второго, тоже призового, места на двенадцать кг, наша команда выиграла! Портвейн полностью окупился! Простите, ребята, но я неизгладимо испорчен капитализмом. Призами служили книги. Даже можно выбрать! Таня сразу же схватила альманах «Мир Приключений» с рассказами про Алису Селезневу — на эту книгу в библиотеке очередь расписана на полгода вперед. Артем предпочел Дюма, Вовка — Агату Кристи («Мамка просила!» — застенчиво пояснил он), я выбрал себе книгу про Швейка, а Оля — Конана Дойля. Тут же расписали схему обмена всего на все по мере прочтения, и, довольные, пошли домой, где Таню ждал новенький польский портфель — сама купила, и не важно, что Фил по моей просьбе назвал ей четверть «рыночной» цены.

Глава 21

Попрощавшись с Таней, отправился домой, и неожиданно услышал из-за нашей двери надрывный мамин голос:

— …У меня цикл нерегулярный!

И характерные звуки тошноты.

Цикл — это понятно, и тошнота тоже понятно. И присутствие дома посреди рабочего дня понятно! А говорила, что всё, больше не будет — гляди-ка, ошиблась! Уважаемая Вселенная, можно мне, пожалуйста, младшую сестренку? Заранее огромное спасибо!

— Больничный взяла? — открыв дверь, спросил я сидящую на кровати обнимая стоящее на табуретке эмалированное ведро с нарисованным на нем веселеньким подсолнухом заплаканную бледную маму.

— Сережка! — испуганно пискнула спалившаяся родительница и снова приникла к ёмкости.

— Здравствуйте, теть Надь! — поприветствовал я сидящую на диване, и, стало быть, выслушивающую последствия курортного романа соседку.

— Привет, Сережка! — помахала она рукой. — Много набрали?

— Выиграли! Больше двух с половиной центнеров мы с ребятами, а вся школа вместе аж семь тонн! — радостно похвастался я и показал призовую книгу.

— Молодцы! — похвалила соседка, а мама с преувеличенным энтузиазмом покивала.

— Сама расскажешь, или мне угадать? — спросил я родительницу, достав из шкафа шмотки и проходя за ширму переодеться.

— Я беременна! — смиренно призналась мама.

— Поздравляю нас всех! — выглянув, продемонстрировал ей довольную лыбу. Вернувшись к делу, спросил. — Счастливый отец знает?

— Я сама только утром узнала! — грустно-прегрустно ответила она.

— У тебя ведь есть телефон?

— Отстань! — рявкнула мама, и, судя по звукам, приникла к ведру.

— На сына-то не срывайся, раз сама виновата! — одернула ее соседка.

— Я такая дууурааа!.. — залилась мама горючими слезами.

Терпеливо вздохнув — нелегко ей последнее время пришлось — вышел из-за ширмы, запретил себе замечать и обонять полное на треть ведро и опустился на кровать рядом с мамой, приобняв за трясущиеся плечи.

— Про-ик! — сти меня, Сережка! — икнула она мне в стремительно намокающую футболку.

— Да за что? — прошептал ей на ухо я. — Если чего-то не должно было случиться, но оно случилось — значит так надо! И вообще — радоваться нужно, а не реветь!

— Чему радоваться-то? — шмыгнула носом родительница. — Втроем в одной комнате мыкаться?

— Пока родишь, уже переедем! — пожал я плечами. — Ты бы будущему отцу позвонила. Как непосредственный участник, он заслуживает право знать.

Мама поджала губки.

— Иди звони! — встала на мою сторону тетя Надя.

— Он — Судоплатов! — выпалила родительница так, будто мы должны немедленно попрыгать из окон с воплями ужаса.

— Тот самый? — уточнил любознательный я. — А не староват?

— Его сын.

— Ну и пускай Судоплатов, ну и пускай сын, — погладил я маму по спине. — Чего теперь, безотцовщину плодить?

Мама дернулась и виновато посмотрела на меня.

— Я себе нынче сам как батя! — показал ей язык. — И это не упрек, а мой тебе совет от всего сердца. Если откажется взять ответственность — назовем подлецом и выгоним. Не понравится — опять же выгоним. Как полностью материально независимые люди, можем делать с ним что хотим!

Родительница фыркнула, а тетя Надя спросила:

— Тебя как угораздило-то?

— А я знала? — ответила ей мама вопросом на вопрос. — Когда догадалась спросить, было уже поздно.

— Вот видишь — понравился значит! В общем, мое мнение ты теперь знаешь! — погладил маму по голове. — Но глава семьи у нас — ты, поэтому решай сама! А я обещаю, что в любом случае буду изо всех сил тебе помогать! — чмокнув маму в мокрую от слез щеку, поднялся на ноги, достал из ящика стола учебник английского для совсем начинающих и тетрадку, сунул это все в портфель. — Мне пора на английский, перекушу по пути — деньги есть.

Мама виновато покосилась на ведерко.

— Нет, не из-за этого, — объяснил я. — Просто сейчас у тебя есть проблемы важнее, чем разогревать просто замечательно вкусный борщ!

Мама грустно улыбнулась, и я попросил соседку:

— Тетя Надя, очень прошу вас помочь маме принять такое решение, чтобы ей не пришлось жалеть всю оставшуюся жизнь!

— Примет! — с железобетонной уверенностью кивнула тетя Надя.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, побежал на улицу. Судоплатов, да? Понял тебя, хронопоток! Да, потенциально это проблема, потому что Судоплатов-старший до сих пор не реабилитирован и вышел на свободу только в этом году, честно отмотав «пятнашечку». Однако в дальней перспективе, когда начнутся приключения совсем другого уровня, он мне может ух как пригодиться! Кроме того — его сын сейчас работает в МГУ — у нас ведь «за отца не отвечают», так что… Ой, как будто у меня выбор есть! Если само в руки идет — надо брать и говорить спасибо.

Решив, что за сданные Родине два с половиной центнера металла я заслужил поощрение, вместо нормальной еды съел пяток пончиков с сахарной пудрой — по пять копеек за штуку, считается неоправданно дорого. Нормальные писатели в ЦДК шикуют, а я — вот так! Интересно, а Судоплатов-младший случайно не женат? Ой неловко получится! Пофигу, опять же, выход на его отца я так и так получу — тем более что он книги начнет писать совсем скоро, коллеги получается — а ребенок… Что мы, еще одного Ткачёва не прокормим?

Не верит мама, что все будет ровно настолько хорошо, насколько я говорю — улыбается, кивает, но по глазам-то видно. Неудивительно — в законах черным по белому написано, что в разного рода Союзы принимают только с 18 лет и еще при наличии ряда выполненных условий. В частности — две опубликованные книжки. С Композиторами в этом плане попроще, но в любом случае — если Полевой и Пахмутова мне говорят, что «пропихнут», значит так и будет! Как минимум, пробьют кандидатство — там «плюшки» почти идентичные. Фигово, что пока Фурцева обломалась — у меня очень хорошо получается очаровывать средне— и пожилого возраста дам. Спасибо перерождению за удобную детскую форму! Причина проста — министр культуры крайне занята подготовкой к череде ноябрь-декабрьских праздников, и выделить мне время не может даже ради любимой подружки Зыкиной. Тоже не проблема — божьи мельницы мелют медленно, но верно.

— Very well, Сергей! — похвалила меня пятидесятитрехлетняя, кутающаяся в вязаный платок, седая «англичанка», поправила очки и предложила. — Я полагаю, что группу для начинающих ты перерос!

Ребята с легкой завистью на мордашках покивали.

— Пожалуй, переведем тебя сразу на предпоследнюю ступень! — решила она. — Говоришь, много времени сидишь за словарями и самоучителями?

— Да, Варвара Ильинична! — кивнул я. — У меня хорошая память, вот быстро и осваиваю!

— Молодец! — похвалила она. — Тогда сейчас можешь посидеть с нами, или вернуться через час, на занятие старшей группы.

— Я бы погулял, если можно!

— Ну беги! — благожелательно махнула она рукой.

Подхватив портфель, попрощался с ребятами:

— Пока! Было весело! Еще увидимся! — и покинул кабинет, направившись в соседнее «языковое» крыло.

Настало это время — пора учить «роглифы»! Теперь по расписанию начальный японский не будет совпадать с продвинутым английским. Тук-тук в дверь.

— Войдите!

— Коничива! — просунул голову в дверной проем, и почти потерял челюсть — слева от почти точной копии «англичанки» сидела узкоглазая, симпатичная черноволосая низенькая девушка в рвущей шаблон в клочья советской школьной форме. Японка! Дружим! Срочно!

— Коничива! — с улыбкой поздоровалась в ответ учительница.

Кроме нее и японки, в кабинете нашлось четверо русских ребят — одна девочка и три мальчика, примерно от двенадцати до четырнадцати лет — и один неожиданный грузин лет пятнадцати. Возраст японочки определить трудно — они же от природы мелкие, и ей может быть как десять, так и двадцать пять. Ладно, немного преувеличил.

Далее учительница что-то спросила на японском.

— Извините, я знаю только «коничива», «оригато» и «су-ки»[9], — покосился на японку.

Хе, она умеет краснеть!

— Понятно! — не растеряла оптимизма учительница. — Хочешь к нам записаться?

— Хочу! Если возьмете, обещаю стараться изо всех сил!

— А ты хорошо учишься? Не хулиган? — уточнила она.

— Отличник! Образцовый пионер! Мы с ребятами сегодня больше всех металлолома сдали! — похвастался я. — А еще — меня в «Юности» печатали, Сергей Ткачев.

— Ничего себе! — полезли у учительницы на лоб очки, а у ребят — глаза. Вот с этим у японочки трудно! — Проходи, Сережа, присаживайся! Меня Матильда Петровна зовут!

— Очень приятно! — вполне искренне ответил я и уселся на свободный стул.

* * *

— Будешь жвачку? — ловко применил я ключевой предмет на Сойку (как ее зовут советские дети и учительница) — Саяку (по документам), подкараулив ее у выхода из ДК.

Вечерело, зажглись фонари, и в сумерках тут и там мелькали спешащие по домам пролетарии.

— Буду! — не стала она играть в скромняшку и взяла половину пластинки. — Спасибо! — зажевав подарок, проявила большой опыт знакомств с хитрецами, пояснив. — Если ты думаешь, что через меня можно достать всякое японское, ты ошибаешься! — изобразила на мордахе самую настоящую гордость и добавила. — Мои родители — военнопленные, которые решили остаться здесь строить коммунизм, поэтому японские бабушки и дедушки от них отказались, и даже не пишут письма — говорят, что мы их опозорили! Как будто у фашистов есть честь! — ехидно фыркнула Сойка-Саяка.

— Твои родители приняли сложное решение, и я искренне восхищен их решимостью! — ответил бывалый анимешник правильно.

— Я очень-очень ими горжусь! — просветлела девушка.

— Сойка, тебя проводить? — раздался со стороны входа голос нашего соученика-грузина.

Немного наблюдений за ним во время первого занятия, и вуаля — я совершенно точно уверен, что он ходит на японский исключительно из-за Саяки. И, положа руку на сердце, осуждать его за это я не могу.

— Спасибо, Рустам, меня сегодня Сережа проводит! — надув пузырь, девушка «лопнула» им на моего конкурента.

Поникнув, тот что-то буркнул и скрылся во дворах, и Сойка повела меня в противоположный. Не по пути — домой вернусь уже затемно. Ничего, позвоню по дороге, предупрежу что все нормально. Блин, а ведь дома-то потенциальный отчим ждет! Ну его нафиг, конкретно здесь и сейчас ситуация гораздо интереснее!

— Его отец — директор рынка! — как бы невзначай разъяснила мне ценность упущенного жениха японка.

— Большой человек! — нейтрально ответил я. — На «Волге» поди ездит?

— На «Волге»! — кивнула Саяка. — И Рустаму «Волгу» подарит на совершеннолетие.

— И мандаринами поди тебя угощает!

— Угощает! И жвачкой тоже угощает! — испытующе посмотрела на меня.

— Молодец, не жадный! — улыбнулся я ей, и не подумав начинать обещать шубы, кооперативы и профсоюзные путевки.

— Зато скучный! — видимо, посчитав испытание пройденным, подмигнула девушка. — Все разговоры — как он на борьбу ходит и как его отцу чуть ли не в ножки кланяются! Тьфу! — неприязненно скривила мордашку. — И это — на пятьдесят первом году советской власти!

Так ты у нас не выбирала более «упакованного», ты у нас совсем наоборот! А говорят, что азиатки меркантильные — где эти расисты теперь?! Вот оно, прекрасное подтверждение мощи советской образовательной машины! Тройное, громкое «ура»!

— О высоком мечтать надо, а не о том, как богатенький папашка тебе всю жизнь на золотом блюдечке с голубой каемочкой поднесет! — продолжила она.

— Когда мы немного подрастем, Родина начнет строить огромную железную дорогу от Байкала до Амура! — приоткрыл я перед ней завесу будущего. — И я туда поеду, на стройку — хочу в чем-то эпохальном поучаствовать, своими руками! А тебе сколько лет? — неожиданно спросил задумчивую Саяку, в мечтательно затуманившихся глазках которой замелькали паровозы, каша из полевой кухни, комары, дубак и рев строительной техники.

Может это у нее форма подросткового бунта такая? Уверен, ее родители богатенькому зятьку были бы очень рады — азиаты же, и вот что-то не особо я верю в «остались здесь чтобы строить коммунизм». Ладно, в свое время все выясним.

— Пятнадцать в декабре исполнится, — ответила девушка. — Я в своем классе поэтому самая взрослая! — гордо задрала подбородок.

— А мне следующим летом только четырнадцать будет, — не без грусти вздохнул я.

Эту тоже ждать, пока подрастет! За что ты так со мной, Вселенная?!

— Я думала ты старше! — заметила она.

— Я тоже думал, что ты старше, — почти не соврал я.

И нечаянно попал точно в цель — маленький размер Саяку, похоже, изрядно волнует, потому что настолько радостного выражения на ее мордашке я до сих пор не наблюдал.

— Со ка?![10] — нечаянно «подпустила» она японского. — И с чего ты так решил?

Девушка у нас знает оба «родных» языка в совершенстве — она родилась уже в Москве, но родители решили, что японский ей знать тоже нужно обязательно, вот и общались с ребенком на смеси. А теперь она ходит в наш ДК — помогает Матильде Петровне.

— А по глазам! — не дрогнув, соврал я. — В них же всегда возраст отпечатывается. Жизненный опыт, если хочешь — для меня это как кольца на древесном стволе — сразу все вижу!

Сделав широкий шаг, она перегородила мне путь и немножко вогнала в краску, долго и пристально глядя мне в глаза. У самой Саяки, как и положено, глазки карие.

— Ничего не вижу! — расстроенно сделала вывод.

— На мне не работает! — покачал я головой. — Меня в конце июля машина задавила, я с тех пор вообще все про себя и близких забыл — кого любил, кого ненавидел, идеалы, которым служил… — важно перечислил я к явному удовольствию японочки — приоткрытый от любопытства ротик и светящиеся глазки ясно об этом говорят! — Даже с мамой пришлось заново подружиться.

— Бедняжка! — сочувственно вздохнула девушка.

— Ничего, мы с ней очень хорошо ладим! — улыбнулся я.

— Откуда ты все это знаешь? — подозрительно спросила она.

— В смысле? — притворился я.

— Наши слова, «ладим», да ты даже почти незаметно мне поклонился, когда в наш класс зашел! И вот это вот — «идеалы…» — не без ехидства протянула она. — Прямо как мой отец, когда выпьет!

— А ты, значит, заметила? — хмыкнул я.

— Я же самая настоящая советская японка! — с удовольствием выговорила Саяка.

— Читал какой-то древний путеводитель и смотрел «Расёмон», «Семь самураев» и «Телохранитель» японского режиссера Акиры Куросавы!

— А где их этим летом давали? — спросила она.

— Не знаю, может и совсем не давали, — развел руками я. — Но я же только про себя не помню, а вот фильмы, книги и прочее помню хорошо! Ну и общие сведения о мире — например, почему милиционера козлом обзывать нельзя!

Соечка захихикала, прикрыв рот ладошками. К этому моменту мы вошли в застроенный новенькими «брежневками» двор, и она с явным сожалением попрощалась:

— Вот здесь мы и живем! Спасибо, что проводил!

— Ага, увидимся в клубе! — с улыбкой кивнул я, сложил ладони перед грудью и церемонно поклонился. — Надеюсь, мы с тобой поладим, Саяка-сан!

— Ба-а-ака![11] — показав мне язык, снова рассмеялась она, махнула ручкой и скрылась в подъезде.

Проводив взглядом мелькающих в окнах силуэт — по лестнице пошла, остановившись на третьем этаже, глядя на освещенного фонарем меня. Хе, машет! Помахав в ответ, развернулся и легким бегом направился к телефону-автомату: мама поди волнуется!

Глава 22

Сын Судоплатова подлецом быть не захотел — на это ясно указывали стоящий на столе в комнате пышный букет и качающаяся в коридоре на деревянной лошадке маленькая Соня. Тете Наде бы просто воображения не хватило подарить такое дочери!

Пожав руки вставшему меня поприветствовать молодому черноволосому мужику лет двадцати пяти, с волевым широким лицом и в очках в роговой оправе, улыбнулся:

— Дайте угадаю — мама вам говорила, что у нее «маленький сын»? — и указал на оставшийся за дверью коридор с новой игрушкой.

— Я же говорила, что он догадается! — фыркнула родительница.

Нарядилась в платье, подкрасилась, вернула себе здоровый цвет лица и в целом выглядит намного лучше, чем днем.

— Неловко получилось! — не стушевавшись, широко улыбнулся Судоплатов. — Я тебе потом что-нибудь подарю!

— Все равно спасибо — в таких случаях ведь засчитывается даже попытка! Но, если все же решите, книгу жанра «фантастика», если можно! — попросил я и опробовал именование. — Дядя Толя?

— Подойдет! — кивнул представившийся Анатолием Павловичем мужик.

Да, моложе мамы года на четыре, но «молодой муж» — своего рода советский мем, так что пусть себя сначала осудят!

— Толя пишет кандидатскую диссертацию! — отрекомендовала отчима мама.

— Очень здорово! — одобрил я, плюхаясь за стол и принимая от родительницы тарелку с пюре и куриной ножкой. — По экономике?

— А откуда ты знаешь? — удивился он, усаживаясь напротив.

— Просто повезло угадать с первого раза! — развел я руками. — Я тоже в науку пойду, но, скорее всего, на физмат!

Судоплатов жеванул губами, как бы прикидывая свою способность обеспечить содействие.

— Я уверенно и неизбежно иду к медали, поэтому экзамены точно сдам в числе лучших!

— Сережка у меня умница! — гордо погладила по голове родительница.

Мужик расслабился — он же аспирант, какой тут нафиг блат? — и похвалил:

— Молодец, хорошо учиться — это важно!

Хе, а мама-то, похоже, про мою интересную житуху ему ничего и не рассказала!

— Анатолий Павлович — хороший, солидный мужчина. Будущий кандидат наук. Если оно вам важно, я не против! — заявил маме.

— Да ну тебя, Сережка! — потрепала она меня по волосам. — Пойдем, провожу тебя! — это уже будущему отчиму.

Снова поручкались, и мама проводила гостя, судя по длине ее отсутствия, до выхода из подъезда.

— Он с родителями живет! — плюхнувшись рядом со мной, поведала САМУЮ ГЛАВНУЮ ПРОБЛЕМУ.

— И если наш уважаемый Анатолий сейчас в очередь на кооператив станет, то может, лет через десять-двадцать и получит возможность построиться. Профессоров в МГУ много, и всем где-то жить нужно — куда там аспирантам с кандидатами? — предположил я.

— Но он готов поселиться с нами в семейном общежитии — в нем ему комнату в случае женитьбы дадут! — поняв, что унывать я и не собираюсь, таинственным шепотом поведала мама.

— Это благородный жест, и мы его оценили! — выдал маме инструкцию и спросил. — А еще он про меня нифига не знает, верно?

— Верно! — кивнула она. — Я подумала, что так будет честнее!

— Ух и хитрая ты у меня! — приник к мягкой, теплой, пахнущей французскими (от Фила) духами маме.

— Значит ты — весь в меня! — не осталась она в долгу и призналась. — Знаешь, а он ведь мне сразу жениться предлагал, в Кисловодске еще!

— И ты еще раздумывала! — укоризненно покачал я головой. — Фигня, приютим как расширимся. А он взамен будет за «коммуналку» платить, чтобы нахлебником себя не чувствовать.

Мама весело рассмеялась, я доел, запил компотом и предложил:

— А теперь давай придумаем, как вам побыть одним!

— Побыли уже! — фыркнула она.

— В воскресенья с двух до трех у меня дополнительный японский. — Не обратил я на нее внимания. — И, как минимум на этой неделе, после него я поведу новую знакомую в кино…

— Это какая такая знакомая? — перебила родительница.

— Настоящая советская японка, представляешь? Дочь обрусевших военнопленных.

— Ничего себе! — удивилась мама. — Красивая?

— По-восточному красивая! — уточнил я и вздохнул. — Почему вокруг столько хороших девочек, а выбрать придется всего одну?

— Вырастила, блин, ходока! — укоризненно вздохнула она, легонько крутанула ухо и попросила. — Только не ломай девчонкам жизнь, Сережка!

— Никогда и ни за что! — от всего сердца пообещал я.

— Вот и молодец! — чмокнула меня в щеку мама и начала вставать. — Давай-ка все уберем, поздно уже.

Когда уносили тарелки на кухню, родительница озвучила еще одну «серьезную проблему»:

— Молод он еще!

— А ты типа старая! — фыркнул я. — Да тебе как ни посмотри, больше двадцати пяти не дашь! Да он старше тебя смотрится!

— Внешность — это не всё! — покачала она головой.

— Я это и имел ввиду! — сманеврировал я. — Вот смотри, вы с ним виделись-то пару недель, а потом, спустя столько месяцев, ты вдруг звонишь. Спорим, он даже не спросил «ты уверена, что это точно мой?».

— Откуда ты все знаешь?! — дернулась она.

— А потом цветы купил и лошадку маленькому сыну! — продолжил всеведущий я. — То бишь готов был этого «маленького» много лет воспитывать. Я бы на самом деле в шестнадцать съехал, если можно будет, — признался маме.

— Я тебе «съеду»! — показала она кулак.

Ладно, к этому мы еще вернемся.

— Ну и пришел принимать всю полноту свалившегося семейного счастья, — подвел я итог. — Поступок взрослого, ответственного мужчины. Ну или он тебя банально любит.

— Так и говорит! — порозовела щечками мама.

— Молодец какой! — похвалил я.

— Страшно! — призналась она.

— Мужчины — существа примитивные, — пожал я плечами. — Нас достаточно кормить, поощрять за хорошее и немножко пилить за плохое. Ну и иногда позволять немножко командовать — чтобы не зачах!

— Я попробую! — чмокнула она меня в затылок и выключила свет. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Мама, а можно мне демонстрацию пропустить?

— Это еще почему?! — приподнялся на локте ее темный силуэт.

— С дедом Лёшей в Калининград к его другу съездить хочу, он звал. Фронтовики, я бы послушал, может напишу еще про войну. Заодно в Брест заедем, тоже для книжки.

— Бросаешь меня, да? — грустно спросила она.

— Не бросаю, а хочу провести каникулы с пользой для дела.

— Езжай, — махнула темным силуэтом руки, и, судя по звукам, отвернулась.

— Ну и глупо! Я же как лучше хочу! — обиделся я.

Мне что, больше всех надо?

— Я знаю! — подтвердила мама и демонстративно засопела.

Ну и фиг с тобой! Вообще-то ребенок здесь я, а не ты! А ну-ка!

— Хнык…хнык…шмыг…

— Сыночек, ты чего?!

Сработало!

Родительница прошлепала по полу и прошмыгнула ко мне под одеяло, улегшись рядом.

— Ничего! — демонстративно отвернулся и свернулся в комочек.

Ребенок страшно обижен!

— Ну прости меня! — мама поцеловала в щеку.

— Почему у меня такое чувство, будто мне больше всех надо? Если не хочешь замуж — не выходи, я же как лучше хочу. Ты же сама видишь, что начинается — да я если через год дома буду две ночи в неделю ночевать, это будет очень удачная неделя!

— Почему?

— Потому что Родина найдет мне применение, — пояснил я. — А я — ее доверие буду оправдывать усердным трудом. Скучно тебе будет же, одной-то!

— Все уже расписал — и себе жизнь, и мне! — хихикнула мама, прижимаясь ко мне поплотнее. — Можно я сегодня здесь посплю?

— Спи! — разрешил «успокоившийся» я, повернулся к маме лицом и обнял в ответ.

Так и уснули.

* * *

— Мне кажется, ты врешь, и тебе не понравилось! — подозрительно заметила Сойка-Саяка, когда я провожал ее домой после воскресного кино.

Показывали «Айболит-66», который в прошлой жизни я не видел, и, будучи лишенным теплого ностальгического флёра, фильм произвел двойственное впечатление.

— Красиво, ярко, реально талантливо, — развел я руками. — Четвертую стену прикольно ломают, музон классный, про актеров и говорить нечего — они у нас всегда большие молодцы.

— Но? — правильно предположила девушка, сложив ручки за спиной и заглядывая мне в глаза.

На ней, по случаю выходного, серенькая блузка с длинным рукавом, черная юбка ниже колена и синяя курточка — прохладно, конец октября уже. Волосы собраны в простой «конский хвост», на лице, конечно же, никакой косметики, что ничуть Саяку хуже не делает.

— Но нафига столько авангардизма в детское кино наваливать? — спросил я и сам же ответил. — Проблема системная — к детскому кину большие дядьки относятся снисходительно, поэтому в него и складывают как можно больше интересных кинонаходок, которым в соцреализме не место. Но конкретно здесь — часть из них натурально мешает кино смотреть! Да, все мы выросли из послереволюционного киноавангарда, но нужно же и меру знать!

— Не буду с тобой больше на детские фильмы ходить! — надулась Саяка.

— Рад, что согласна ходить на остальные! — улыбнулся я.

— С тобой интересно! — с улыбкой призналась она.

Словно подтверждая этот ее тезис, со стороны расположенного слева от нас почти облетевшего куста сирени, раздалось былинное:

— Э!

— Не обращай внимания! — схватив меня за руку (впервые, поэтому очень приятно!), девушка потянула меня вперед, благоразумно попытавшись избежать неприятностей.

Неприятности — это грузинский подросток из клуба, видимо, не выдержавший тоски по «уведенной» у него японочке, и решивший восстановить справедливость при помощи двух грузинов постарше — между 18 и 25 годами, примерно. Одеты, как положено, в «кожанки» и кепки.

— Из всех путей самурай должен выбирать тот, что ведет к смерти! — подмигнул я Саяке, высвободил руку и шагнул навстречу компашке, заодно оценив экспозицию — скверик между двух дворов, сейчас — совершенно пустой. — Че ты «э»-то? — немножко «быканул» на Рустама. — Ты если общаться пришел, то по-людски общайся, а не как быдло неотесанное!

— Охуел? — почти ласково спросил грузин постарше.

Ой «кучканут»[12] меня сейчас!

— А у вас какое ко мне дело, уважаемый? — нагло протянул я ему. — Вам по возрасту с моими старшими решать положено, нет?

— У меня к тебе никаких вопросов нет, — покачал он головой, проникнувшись упоминанием таинственных «старших». — Но ты у брата моего девушку увел, нехорошо!

— Кто это кого «увел»?! — возмущенно вмешалась Сойка. — Я тебе сразу сказала, что замуж за тебя не пойду!

— Жувачку брала? Мандарины брала? — хмуро спросил Рустам.

Саяка залилась краской. Кто девочку осудит? Не врала же, честно сказала, что ничего не выйдет, кто ему виноват, что носить продолжал?

— Ну подарками попрекать — это прямо низко и не по-мужски! — осудил я вместо этого Рустама. — Давай, короче, иди сюда, я тебе печень отобью, и мы пойдем — не хочу такой солнечный день на такое дерьмо переводить!

Рустам гневно заорал и, пригнувшись, побежал на меня. Это он в ноги пройти хочет, борец же. Легко сместившись, подставил подножку, и не ожидавший такой подлости пацан шлепнулся на асфальт.

— Коленки ободрал, наверное! — сочувственно вздохнул я.

Старшие грузины спокойно наблюдали, что-то балакая на этническом языке — ну не те времена сейчас, чтобы школьника толпой запинывать. Впрочем, уверен, найдутся и такие, но эти-то из семьи директора рынка — аристократия, считай!

Рустам поднялся и решил опробовать на мне свою ударную технику. Тык по печени!

— Кх!.. — согнулся он, схватившись за живот.

— Мы пойдем, уважаемые! — махнув рукой грузинам, взял со смешанными чувствами на лице наблюдающую за происходящим Саяку за маленькую мягкую ручку, и повел к выходу из сквера.

— Стой! — раздался в спину сдавленный вопль Рустама.

— Не позорься! — обнулил его дельный совет от старшего брата.

Спокойно покинув сцену, пояснил Саяке:

— Извини, но желание повыпендриваться перед красивой девочкой оказалось слишком сильным!

Сойка озадаченно похлопала глазками и светло рассмеялась.

* * *

Дома первым делом наткнулся на деда Лёшу и бабу Зину — они сидели на кухне и немножко пили вино, в рамках поддержки пожилого брака, надо полагать — а потом был пойман мамой, втянут в комнату и подвергнут допросу — с девочкой в кино ходил же, а про такое мамам всегда жуть как интересно!

— Лучше бы с молодым женихом гуляла, пока меня нет, — укоризненно вздохнул я, закончив рассказ.

Прежде, чем мама успела ответить, раздался звонок в дверь.

— Ты замечал, что к нам приходят гораздо чаще, чем к соседям? — с улыбкой спросила мама, и мы пошли открывать.

— Все смешалось в доме Облонских! — ответил я цитатой, даже не представляя, насколько окажусь прав.

На пороге стояла растрепанная худая женщина с заплаканными, лихорадочно поблескивающими глазами. Одета в аккуратно подобранный лук «схватила, что под руку подвернулось». Извини, не прокатит — сам в «бича» переодевался, опытный.

— Пошла отсюда! — скривившись от отвращения, выплюнула мама и попыталась захлопнуть дверь.

Гостья подставила каблучок. Я ее впервые вижу, но догадаться не трудно — та самая капитанская жена, благополучно угробившая мужу и себе всю дальнейшую жизнь.

— Что ж ты творишь, сука?! — прошипела «капитанша». — Куда я с уволенным мужем и тремя детьми пойду?!

— Ах ты тварь! — обомлела от такого захода родительница. — Ты моего ребенка в спецшколу запихать собиралась, а я о твоих беспокоиться должна?! — по мере несколько преувеличенного ответа ее голос стремительно набирал громкость и чувство собственной правоты.

А разве не так? Мы-то причем? Я за «эффект бабочки» голову посыпать пеплом не намерен!

— Перед сынком Андропова ножки раздвинула, людей не видишь?! — заорала гостья в ответ, хватаясь за дверь и пытаясь ее открыть.

Будучи хорошим сыном, я тоже схватился и стал помогать маме.

— Молчать! — раздался командный рык деда Лёши — он у нас старшим лейтенантом демобилизовался, навыки имеет!

Сработало — багровая от возмущения мама сделала глубокий вдох, а «капитанша» от неожиданности отпустила дверь, и она захлопнулась — я едва успел убрать пальцы. Защелкнув замок, мама схватилась за рот и побежала в туалет. Ну вот, перенервничала!

Приоткрыв дверь, прошипел набирающей в грудь воздух для нового этапа гостье:

— Если у нее выкидыш из-за тебя случится, я одного из твоих украду и волкам скормлю, и х*й ты со своим муженьком докажешь! Пошла отсюда!

И закрыл за собой дверь. Наврал, конечно, но критерии «жести» в эти времена такие, что женщину такой посыл обязательно проймет.

— Ни дня спокойно не живут! — с укоризненным вздохом вышла в коридор привычно-сонная тетя Надя.

— «Скорую»! — раздался из туалета жалобный мамин голос.

— Звони! — рявкнула мне соседка и забежала к родительнице.

Она — медик, так что от меня там толку не будет.

— Дай-ка я лучше! — мягко улыбнулась мне баба Зина. — Ребенку могут не сразу поверить! — пояснила, отобрав трубку.

— Спасибо! — поблагодарил я.

— Железный ты, Сережка! — не то похвалила, не то укорила она и проговорила в трубку адрес и причину.

Тетя Надя вывела бледную, грустную маму из туалета, усадила на стул на кухне.

— Ты на нее не злись, — попросил родительницу дед Лёша. — Альку тоже понять можно — с тремя детьми в общаге мается. Первой на очереди стоит. А тут какая-то профкомовская дура возьми, да вам эту квартиру и отдай. Вот и проела мужу всю плешь — он же тоже не от хорошей жизни вам Бухенвальд устроил. А теперь Нинку вообще с очереди сняли за плохое поведение. С мужа погоны сняли. Из общаги МВД выселяют. А куда они с тремя детьми пойдут? Вот и устроила на нервах скандал. А кто во всём виноват? Дура из профкома!

— Сами во всем виноваты! — фыркнула мама.

— Тебе в больницу лечь лучше, — заявила соседка.

— Я тоже «за», — поддакнул я. — Но яблочки тебе через пару дней носить не смогу — мы же уезжаем. Не обидишься?

— Найдется, кому! — вяло, но вполне искренне улыбнулась мне мама.

* * *

— В Калининграде снабжение хорошее, но все равно гостинцам рады будут! — вещала тетя Надя, помогая мне собираться.

Чемодан благополучно поглотил сырокопченую колбасу, водку, вино, икру, зефир и мармелад в шоколаде — считается прямо лакомством — и прочие конфеты. Все еще жируем на авторские, да. Отдельного упоминания заслуживает фейхоа — ее из Крыма привозят, и мы с мамой, еще до ее госпитализации, навестив рынок, накрутили этой фейхоы с сахаром десяток баночек — на зиму. Отвезу ягоды и дед Лёшиному другу.

— А ты дотащишь? — спохватилась соседка.

— Дотащу, — кивнул я и переложил бутылки в портфель. — Если вот так!

Октябрь закончился неожиданно быстро, совершенно логично сменившись ноябрем. Помимо главного праздника — Дня Великой Октябрьской социалистической революции, последний даровал мне первые в новой жизни каникулы — всего четыре дня, но нам с дедом Лёшей хватит. С пропуском демонстрации никаких проблем не оказалось — едва услышав, что я собираюсь «в рабочую командировку», меня с легкой душой отпустили. В конце концов, на демонстрацию и в Калининграде можно сходить!

В дверь комнаты постучал дед Лёша, я подхватил багаж, и мы спустились во двор, под мелким противным дождиком добежали до такси, где я, на правах «молодого», помог водиле закинуть чемодан в багажник, и мы отправились в аэропорт.

Ноябрь Москву не пощадил, лишив картину за окном ярких красок и обнажив ветви деревьев. Исключение — тут и там развешанные куски кумача, неплохо отгоняющие вызванную унылой погодой хандру.

— [13] — оживил таксист радио, откликнувшееся голосом Зыкиной. Сделав громче, смущенно пояснил. — У меня жене эта песня очень нравится!

— Хорошая! — нейтрально похвалил дед Лёша, подмигнув мне — он-то знает «чья».

Несколько дней назад состоялся разговор со смущенной Пахмутовой, которая поведала, что на нынешнем «Голубом огоньке» песни мои будут (ожидаем «Рябиновые бусы», «Учат в школе» и «Три белых коня» — последнюю записали недавно, но Александра Николаевна с Зыкиной обещали такой новогодний шлягер обязательно в эфир пропихнуть), а меня самого — нет. Рылом пока не вышел, видимо. Взрослые объясняют это исключительно защитой от потенциальных завистников — вот пацан, не член и даже не кандидат в члены, а в телевизоре сидит! Ай-ай-ай, а где справедливость?! Пофигу, на следующий год наверстаю. С песнями вообще все замечательно — звучат по телеку, по радио, мама слышала в парикмахерской, мы с ней вместе — в детской стоматологии, где мне поставили свежую пломбу. И было совсем не больно! Еще удалось послушать в кафе-мороженом и в антракте спектакля в Большом театре, куда нас с мамой водил сын Судоплатова (уже в курсе моей деятельности, поэтому немножко комплексует). В общем — авторские обещают быть солидными. Из гонораров нынче — все те же стихи в «литературке» и два фельетона в свежем «Огоньке». Тыщенка накапает — уже хорошо!

Из поездки, думаю, привезу роман (на «Эрике» печатается быстрее и легче, так что минимум треть набить успею) «В списках не значится» — в моей библиотечной карточке куча записей из читального зала и абонемента с «Брестскими» исторически-документальными книгами. Мальчик серьезно готовился, вообще-то, вон сколько монографий освоил и частично законспектировал.

Покинув такси, перебрались в Ту-134, и деда Лёша спросил:

— Как тебе новый папка-то?

— Нормальный вроде, — пожал я плечами. — Улыбчивый, шутить любит, манеры хорошие.

— С отцом-то не знакомил еще? — спросил дед про Самого.

— Пока нет, но ходят слухи о совместной встрече Нового года, — улыбнулся я. — А главное — мама прямо вся цветет.

— Это она давно уже, — отмахнулся дед. — Из-за тебя все, Серёжка. Но мужик в семье тоже лишним не будет — шутка ли, почти тридцатник девке, а замужем не была.

— Через одного у знакомых то алкаш, то бля*ун, то вообще кухонный боксер, — вздохнул я, основываясь на опросах знакомых ребят. — Невольно задумаешься — а нужен вообще такой?

— Вот и Наташка мне всю жизнь так же. Боится, — кивнул он.

— Но теперь вроде повезло — дождалась вот. Сейчас с книгами разберусь, учебник по сценарному мастерству освою, и кино про это сочиню — «Москва слезам не верит» назову.

— Хорошее название, — оценил дед Лёша и продолжил рассказывать о своем друге. — Участковым работает, но ты не думай — не как эта наша гниль, а нормальным!

— «Наш» уволился еще в конце лета, — поделился полученными от прокурора инсайдами я. — Не выдержал груза совести, получается.

— Осталось значит внутри мужское! — одобрительно кивнул дед.

— Полностью в моих глазах реабилитирован — особенно если учитывать, как много всего нам дал Кисловодск.

— Никогда не угадаешь, где найдешь, где потеряешь.

Вот поэтому послезнание — это хорошо!

— А фильмы после Сталина похорошели, — внезапно признал дед. — Человека хоть показывать начали, а то не кино смотришь, а агитку! Оно, конечно, в то время и правильно было, но теперь-то уж так лезть побоятся, можно людям уже и пожить нормально дать.

Дадим, дед Лёш! Обязательно! Только «парад» под мою команду перейдет, и сразу все дадим!

— Только вот глаза у героев тускнеть стали, — продолжил дед. — Вот ты «В огне брода нет» смотрел?

— Смотрел, — кивнул я. — По телевизору показывали.

— И это у них — про любовь! — назидательно поднял палец дед Лёша. — Вот с такими рожами, в слякоти — и любовь! Не знаю, о чем там наверху думают, но я бы такое снимать не давал — это что за кино, если ты с работы пришел за*банный, а на экране — тоже все за*банные? Это значит, Сережка, надежды у людей не осталось да веры в свою правоту!

Я покивал, усвоив мудрость предков.

— А теперь, из-за Милошевича е*аного, гайки поди опять затянут — будем на страду смотреть и рекордную выплавку чугуна, — вздохнув, совершенно логично предположил он.

— А еще — на жутко высокохудожественные самолюбования условного Тарковского своим богатым внутренним миром, — добавил я.

— «Иваново детство» хорошее, — ответил дед.

Жена деда Лёши дама интеллигентная, и выписывает журнал «Искусство кино». Но про «глаза тускнеют» это он поразительно точно заметил — про такое в журнале не пишут, это нужно самому отсмотреть и отрефлексировать. У меня бы, например, фиг так получилось.

— Здравствуйте, извините, а вы случайно не Ткачёв? — отодвинув от своего лица свежую «Пионерку», спросила сидящая через проход от нас тетенька лет тридцати.

— Ткачёв! — не стал я секретничать.

— Ничего себе! А я тут как раз ваше интервью читаю! — она с улыбкой продемонстрировала маленькое, снабженное моей фоткой на фоне школы с «Огоньком» в руках, интервью всего на полосу — все, что «Пионерская Правда» смогла мне выделить. — А вы не распишетесь? — протянула мне газетку.

Жутко приятно!

— С огромной радостью, я только начинаю быть писателем, поэтому общественным вниманием пока не избалован! — поделился я чувствами с женщиной. — Вас как зовут?

— Галя! Галина Андреевна!

Жаль, что не Леонидовна с фамилией Брежнева! Но какие мои годы?

— «Сотворен Адам из глины. Что ж касается Галины, Говорю при всем народе: Материал здесь благороден». — Аккуратно вывел я, расписался и вернул газету.

Дама прочитала, хихикнула, полыхнула щечками и поблагодарила. Фигово быть маленьким — вот таких Галин из «благородного» материала натурально толпы, и все любят поэтов-писателей. Ну уж нет! Беспорядочным половым связям — бой!

Интервью у меня взяли в последний день перед каникулами. Строго шаблонное — кто, откуда, как дошел до жизни такой, какие дальнейшие планы. Не удержавшись, вкинул «теорию освободившейся памяти». Удобно же! И как это проверять без сыворотки правды в подвалах Лубянки?

— А вы правда ничего не помните? — округлив голубые глазки и приоткрыв от любопытства ротик, спросила Галина.

— Лучше на «ты», я же еще маленький! — улыбнулся я ей. — Ничего, но оно того стоило!

Почуяв интересное, подтянулись и навострила уши и львиная доля остальных пассажиров — интеллигентный в СССР народ, и «Огоньки» с «Литературками» выписывает охотно. Не без внутреннего смущения ответив на вопросы про «творчество (ах!)», переключился на анекдоты и юморески, развлекая народ до самого приземления в аэропорту Калининграда.

— Как по-немецки будет «Было наше, стало ваше»? Кёнигсберг! — закончил «актуалочкой», получил аплодисменты и ряд телефонных номеров — на первый взгляд ничего полезного, но мало ли как карта ляжет? — и мы с дедом Лёшей выбрались в промозглую темноту — уже почти ночь.

Глава 23

Друг деда Лёши — Петр Иванович — представлял собой полную его противоположность: ростом где-то в метр шестьдесят пять, словно в компенсацию — широченный, на лысой голове весело играли блики фонарей — не менее качественно их отражал и стоящий рядом с встретившим нас на выходе из терминала Петром Ивановичем зеленый 402-й «Москвич» — по натуре подвижный и с густой россыпью «улыбчивых» мимических морщин.

Пожал протянутую мне лапищу.

— Так вот ты какой, писатель Ткачев! — улыбнулся. — Ну молодец, что тут скажешь!

— Спасибо! — поблагодарил я.

Погрузились в машину и поехали. Вокруг — обильные силуэты недостроек и башенных кранов в окружении частного сектора — Калининград в эти годы активно перестраивается.

— А у нас тут, б*ядь, ЧП всесоюзного масштаба! — оторвав руки от баранки, Петр Иванович широко ими развел, проиллюстрировав размеры проблемы. — Приехали, б*ядь, в Зеленоградск отдохнуть аж жена секретаря Тюменского горкома с матерью, и пропали!

— Ничего себе! — отреагировал сидящий на переднем сиденье дед Лёша.

— Третьего дня сам Щелоков приезжал… — посмотрев на меня в зеркало заднего вида, подмигнул. — Не знакомы еще?

— Пока не знакомы! — улыбнулся я. — Только с Волковым Анатолием Ивановичем, начальником нашего ГУВД виделся, он мне бумажку подписал с разрешением песни петь где хочу.

— А что, на песни разрешение нужно? — удивился Петр Иванович.

— Как бы не нужно, но вот вы если уличного музыканта встретите, что делать будете? — спросил я действующего участкового.

— На всякий случай проверю документы, — пожал он плечами. — И пусть себе поет, ежели репертуар, конечно, приличный.

— У меня приличный, но под перегибы на местах попал немножко, — вздохнул я. — Теперь вот, легализовался как бродячая творческая единица!

— Я ж тебе не рассказывал, — вступил в беседу дед Лёша. — У нас тут такое случилось…

И всю оставшуюся дорогу он рассказывал о наших с мамой приключениях.

«Не рассказывал», да. Потому что бывают такие друзья, с которыми видишься несколько дней в год, а перед встречами — копишь новости и темы. Петр Иванович с дедом Лёшей — из таких.

— Вот что ваша Москва с людьми делает! — подвел итог деда Петя (трансформировался в процессе дед Лёшиного рассказа), и с изрядно убитой грунтовки повернул к дому, осветив фарами аккуратно выкрашенный синей краской штакетник, такие же ставни на завешанных шторами окнах бревенчатого образцово-показательно ухоженного домика, из трубы которого в ночное небо валил дымок.

Покинув машину, хозяин недвижимости пошел открывать синие, набранные из досок, ворота, а дед Лёша счел нужным объясниться.

— Я на северах пятнадцать лет отработал, Сережка. Два сына у меня, и одна дочь. Восемь внуков. Все в кооперативах живут, все с машинами — не все я, конечно, сами…

— Понимаю, дед Лёш. Всегда уважал здоровый аскетизм.

Довольный, немножко комплексующий дед кивнул мне в зеркало заднего вида, вернувшийся хозяин завез нас в просторный двор: слева — крылечко, справа — поленница, прямо по курсу — гараж, к которому почти на всю ширину двора пристроено всякое хозяйственное — стайка, сараи, сеновал. Огорода за всем этим не видно, но, уверен — он там есть.

— Удобства там, насквозь пройдешь и сразу налево! — пояснил мне деда Петя.

Дед Леша, надо полагать, знает.

— Собаки нету? — на всякий случай уточнил я.

— Бабка нынче в отъезде! — гоготнул деда Петя, изрядно развеселив и деда Лёшу.

Не став осуждать пожилого человека, пошел к сараю, вдыхая пахнущий топящимися печками прохладный воздух. Хорошо в деревне! Особенно вот так — когда урожай убран, и можно буквально лежать на печи. Интересно, формат местной позволяет?

— Мууу!

— Здравствуйте, корова! — обрадовался я встрече и потрепал высунувшееся на меня из узенького деревянного окошка стайки жующее черно-белое животное по морде.

Дохнув на меня паром из ноздрей, «кормилица» потеряла интерес и утопала вглубь стайки, аккуратно переступив троицу упитанных свиней — помещение ярко освещено огромной лампочной под потолком. Ну и воняет как положено, да!

— Ты гость? — раздался голос из тьмы.

— Гость! — подтвердил я, отвернувшись от окна и старательно моргая на темный силуэт в проходе в огород. — Удобства ищу!

— Рано налево повернул! — хохотнул силуэт и щелкнул выключателем, обернувшись гладковыбритым усатым мужиком средних лет, с каштановыми волосами, в клетчатой рубахе и черных брюках. Фамильное сходство налицо — тоже широченный и невысокий.

— Здравствуйте. Меня Сережа зовут!

— Степан! — поручкались, и я отметил кучу старых и относительно свежих царапин на его лапище. — Вон туда иди, писатель! — махнул он на проход и пошел домой.

Его же не приставят «погулять с мальчиком, чтобы не потерялся»? Мне вот оно ну совсем не нужно! Посетив туалет, оснащенный не без изящества сколоченным «унитазом», придумал хитрый план, сложив послезнание с вновь полученной инфой. Задача 1: найти то, что не удалось найти «всей королевской рати» — либо сразу тела, либо одежду, либо другой однозначный вещдок. Задача 2: аккуратно прикопать это на территории дачи, где очень удачно как раз в это время квартирует светило русской словесности Александр Исаевич Солженицын. Я его трогать пока не хотел, потому что не знал как, но теперь есть вот такой откровенно авантюрный вариант. Впрочем, Ивану-дураку на Руси всегда везло! Деда Петя явно не откажется поделиться подробностями с любопытным мальчиком — это позволит мне узнать, где искать точно не нужно. А дальше — пойду ощущать психополе как Хабенский в сериале «Метод». Шутка! Просто я тут все равно на несколько дней залип, так почему бы не погулять по славному городку Зеленоградску?

Разувшись в сенях, покосился на запертую на крючок дверь, надо полагать, кладовки, и потянул дверь «жилую», которая обдала меня уютным теплом и вкусными рыбными запахами. Оказавшись в оклеенном обоями с растительным узором прихожей, закрыл за собой дверь и пошел по укрытому паласом дощатому полу на звуки смеха. На развилке оценил темный проход по коридору дальше и выбрал пойти направо — в освещенную кухню, где за столом сидело трое мужиков. Здесь же нашлась и печка — увы, уже «современная», с приделанными к котлу трубами отопления, расходящимися по всему дому. Пока я мыл руки и присоединялся к народу, Петр Иванович озадачил:

— Я тебя завтра к нашим поведу, в ДК Машиностроитель!

— А вам от начальства не попадет за такие мероприятия во время этого вот всего? — развел я руками.

— Да по*уй уже, — разочарованно отмахнулся он и налил сначала деду Лёше, потом сыну, потом — себе.

Для меня на столе приготовлен запотевший кувшин, надо полагать, кваса. Нормально, тоже градус дает!

— И вообще — «наши» — это фронтовики! — добавил он.

— Спасибо за такую честь! — от всей души поблагодарил я и налил квасу в граненый стакан, подцепил вилкой кусок жаренной рыбы со сковороды, отправил в тарелку, туда же — соленый огурец и две вареные картошки.

Фронтовики — это замечательно, но половина дня минусуется. Да весь минусуется — это же минимум до обеда, а темнеет нынче рано. Темноты я не боюсь — деды на ночь глядя не пустят.

— Завтра же демонстрация — разве ДК не занят другими мероприятиями?

— А мы тихонько, в Малом зале! — ответил деда Петя. — Вот после демонстрации сразу и пойдем. Тебя не приглашаю! — добавил для сына.

Тот хрюкнул и разлил по-новой. Намахнув стопарик, его отец без понуканий начал рассказ:

— Уж где мы только не искали…

Под конец рассказа, сменив опустевшую бутылку «Столичной» на бутыль побольше, с мутной самогонкой, дед Леша понял, что подарки из моей головы благополучно вылетели и отправил доставать их из оставшегося в багажнике чемодана. Нехорошо, но лучше поздно, чем никогда!

— Ого, зефир в шоколаде! Мне бабка все мозги проела этим зефиром. Наши аж в Бобруйск мотаются на поезде. У ворот «пищевика» караулят, чтобы из-под полы купить, а тут ешь не хочу. Я даже распаёвывать не буду, пусть хозяйку дожидается. — прокомментировал «гвоздь программы» Петр Иванович. — О, а это что? Мармелад в шоколаде? И такое чудо есть? Ну уважили, так уважили!

— А Степка тоже фейхоы этой привез целую кучу! — добавил он, когда из чемодана появились ягоды. — Из Сухуми аж!

— Так с макаками и возишься? — добродушно хмыкнул дед Лёша.

— А чего мне, мне обезьяны нравятся! — привычно-независимо ответил Степан.

— Обезьяны? — влез любопытный я.

— Я в НИИЭПиТ работаю, на базе Сухумского обезьяньего питомника. Центр изучения приматологии международного значения, между прочим!

— Дрессируете? — предположил я, изрядно повеселив этим дедов.

— Фармацевт я! — фыркнул Степан, показал расцарапанные руки. — А это мы день рождения академика праздновали, ну и на спор…

— Не надо бы ребенку про такое рассказывать, — перебил его Петр Иванович.

— И правда! — ехидно подмигнул мне «обезьяний фармацевт».

Вот и не получишь за это формулу «Омепразола»! Увы, все еще невелико прикрытие, и фиг я с помощью Степана это залегендирую. Ай, ладно, напишу про это в «инфобомбе», пусть КГБ по своему вкусу будущего Нобелевского лауреата выберет. Совестно — я такое лекарство «солю», а народ-то от изжоги мается — вон дед Лёша коктейльчик из соды с уксусом пару раз в неделю пьет. Но обезьянки — это здорово!

— А к вам пионеров пускают? Я бы с ребятами когда-нибудь приехал.

— Пускают, а как же! — кивнул Степан. — Приезжайте, у нас хорошо!

— «У нас»! — фыркнул Петр Иванович, наливая по-новой. — Совсем абхазом стал.

— Все мы — советские люди, — пожал плечами его сын.

Выпили, и деда Лёша вспомнил о важном:

— А Сережка-то себе косоглазую нашел!

— Казашку чтоли?

— Японку, говорит.

— Дед Лёш, это — грубо и обидно! — расстроился я, — Косоглазие — это болезнь, а Саяка — абсолютно здоровая! И в ней от японки только оболочка, так сказать — глаза закроешь, и ни в жизнь не догадаешься, что перед тобой не русская девчонка!

— Ишь как задергался! — ехидно фыркнули деды, и я почувствовал, как у меня краснеют уши.

* * *

На демонстрации, несмотря на промозглый ветер и легкую водяную взвесь в воздухе, мне понравилось — немного этому поспособствовал малюсенький глоток из деда Петиной фляжки — «для сугреву!». Коньяк обжег совсем неприспособленное для этого горло, но «сугрел» как надо, заодно добавив настроения, и, так сказать, чувства локтя в отношении пришедшей на главный советский праздник толпы. Сплачиваемся, соотечественники! В моих закутанных в черные вязаные перчатки руках — древко стяга с надписью «Слава Великому Октябрю!», деда Петя выделил, как самому молодому. Степан тоже с мерчом — машет стягом с «Фабрики-рабочим!».

— Как сознательные граждане, мы, разумеется, не должны увлекаться ситуационистскими лозунгами, но почему ты не нашел чего-то посвежее? — спросил я его.

Стоящий рядом народ от такого пассажа гоготнул — мы стоим в рядах сослуживцев дяди Пети, и я уже успел слегка их разогреть анекдотами. Степан — мужик хороший, и ничего против «тыкающего» ему пионера не имеет.

— Хотел с работы захватить — «утроим поголовье гамадрилов к концу пятилетки!», — улыбнулся он в усы.

Народ загоготал уже в голос, и тут из установленных на столбах мегафонов бодро понеслось парадно-праздничное. Действо разворачивается на устланной брусчаткой площади Победы. Напротив нас, по ту сторону выделенного для «парадистов» пространства и еще одной группы зрителей, здоровенный Северный вокзал, на правом краю которого — портрет Маркса, по левому — Ленина. По центру — растяжка «Да здравствует 51-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции!». Еще один Вождь, в виде памятника, недалеко от нас — на его адаптированном под трибуну подножии собрались местные «випы», которые вот-вот начнут толкать речи.

Народ прямо оживленный, реально радуется празднику. Ну и накатывают, куда без этого — а кто бы не накатил? Мегафон заговорил об исторической важности и мировых достижениях Революции, о руководящей роли Партии и о том, как замечательно проходит нынешняя пятилетка. После этого началось шествие.

— Марш воинских подразделений!

Марш живой силы и техники (даже ракету показали — длиннющую!) получился несколько жиденьким. Причина проста — огромная часть местного гарнизона сейчас в Чехословакии — деда Петя вчера рассказал, что люди натурально паниковали, опасаясь за жизни родных и близких, и дружно облегченно выдохнули, когда кровопролития не случилось. К Дубчеку отношение у местных соответствующее — целую республику взбаламутил, урод!

— Представители предприятий!

Прошла длинная колонна рабочих и работниц — плакаты в основном с обязательствами выполнить пятилетку за четыре года. Что поделать — традиция же! Через два года, стало быть, пройдут с заслуженно-гордыми плакатиками о том, как у них все получилось.

* * *

— Что тебе снится, крейсер Аврора… — тянул я под жалобное пиликанье аккордеона.

Причина проста — Александра Николаевна для очистки совести взялась меня ему обучать. Абсолютная память, неделька тренировок — и вуаля, инструмент в совершенстве освоен. Допел, почти сотня сидящих в Малом зале ДК фронтовиков с довольными лицами захлопали.

— Это мы с Натальей Александровной сочинили, — похвастался я. — Вот в Москву вернусь, и пойдем с ней на худсовет — объяснять, зачем нам такие громкие барабаны в аранжировке.

Позади остался мой рассказ о «зажравшихся» столичных пенсионерах, ответ на вопрос «почему книгу до сих пор не выпустили?» (потому что печатают только членов, а чтобы стать членом — нужно напечататься, отчего ветераны натурально офигели — это же парадокс!), и целая пачка анекдотов и подрезанный у Евдокимова монолог о том, как мужик боролся с хреном в собственном огороде — все это чтобы развеселить немало загрустивший от моих приключений зал. Когда народ просмеялся, я и подхватил стоящий в углу сцены пыльноватый, но исправный инструмент.

— А чего у вас с барабанами? — раздался вопрос из зала.

— Символизируют залпы героического крейсера! — ответил я. — Я, конечно, не слышал, но, полагаю, бахало там как надо!

Фронтовики одобрили, и спросили про Пахмутову.

— Хорошая, добрая женщина, — честно охарактеризовал я своего музыкального «шефа». — Котлеты жарит жутко вкусные — она их чем-то чесночно-масляным пропитывает, но что там еще — не рассказывает!

Не люблю, когда живые люди «бронзовеют», вот про котлеты и сказанул. Пресекая дальнейшие расспросы, лихо растянул меха:

— Здесь птицы не поют…

Песня понравилась, и я без паузы выдал «О героях былых времен», «Коня», «Батяню-комбата» и «Там за туманами».

— Вот «Туманы» пока не пропускают — пропаганда алкоголизма, говорят! — пожаловался я старикам — у части из них погоны ух какие солидные, глядишь, и повлияют как-нибудь.

— Безобразие! — выразили они общее настроение.

— Ну а остальные песни уже одобрены, закреплены за нашими замечательными певцами, и в скором времени увидят свет! — порадовал народ анонсом.

— Безобразие — про любовь уже везде играет, а эти — нет!

— Извините, мне тринадцать лет, и я благодарен за то, что на меня вообще обратили внимание! — признался я.

Давайте, дедушки, пробивайте мне дополнительных мощностей — от этого лучше станет вообще всем советским гражданам. Решив на всякий случай подстраховаться, рассказал про Полевого, Зыкину, Добронравова — тоже не член, представляете?! — и тех минкультовских деятелей, которые трем вышеперечисленным помогали меня проталкивать сквозь бюрократические жернова. Помянул добрым словом и главреда «Литературки». Решив, что нужные посылы заложены, еще часок поиграл песни, перемежая их анекдотами. Напоследок мы вышли во двор ДК и наделали много коллективных фоток. Покушав в местной столовке и выслушав много очень приятного о себе, отправился домой в компании дедов Лёши и Пети на автобусе — выпили же!

Глава 24

Проснулся еще затемно — дом сотрясал могучий храп. Особенно качественно выводил рулады Степан, с которым меня уложили валетом на раздвинутый диван в зале. Кроме дивана, не могло здесь не найтись заставленной сервизами стенки, тумбочки с черно-белым телеком и пары ковров с оленями — который похуже на полу, который получше — на стене.

Зевнув, выбрался из-под одеяла и поежился — за ночь дом успел остыть. Влез в брюки и футболку, накинул кофту, сунул ноги в шлепки и пошел в удобства, на обратном пути навестив поленницу. Набрал полешек, отправился на кухню и сунул их в печку, где едва-едва тлели угольки. Раздул, топливо занялось. Теперь можно разогреть картошки с рыбой. Разогревал сразу всё, и не прогадал, потому что в кухню забрел, морщась на режущую глаза люстру, Степан.

— Утро! — поприветствовал его я, кухонным полотенцем снимая с печки сковороду и сгружая ее на стол.

— Доброе! — зевнул он, усаживаясь.

— У вас тут говорят из янтаря всякого можно найти? — спросил я его.

— Это в озерах, — неправильно понял он.

— Подарки для дам, имею ввиду.

— А! Этого навалом, щас поедим и свожу тебя к знакомому, он занимается, — пообещал Степан. — В Зеленоградске, тут полчаса всего на машине! — таинственно округлил глаза.

— Может и пропавших найдем! — поддержал я игру.

Сука, еще минус день! Ладно, может он со знакомым бухать начнет, а я свалю «город посмотреть». Степан ушел в удобства, и на его место прибыл отец.

— Доброе утро!

— Х*й там доброе, — поморщившись, деда Петя аккуратно опустился на стул. — Ну-ка, Сережка, там, в холодильнике…

Поняв намек, накапал деду рюмашку самогонки, он опохмелился, воспрял духом, закусил картофелиной и пошел в удобства.

— Бухает с утра! — осуждающе произнес сменивший его дед Лёша, поморщился. — Ну-ка накапай!

Накапал, дед похмелился и тоже ушел на улицу. Через минут пять — курили, наверное — все вернулись, и доевший завтрак я, посидев десяток минут из вежливости рядом с ними, отправился к умывальнику чистить зубы и умываться — он в сенях, и здесь было слышно, как Степан просит у отца машину на сутки — похоже, в Зеленоградске мы заночуем. Петр Иванович гоготнул — подумал, что школьник собирается раскрыть дело — и «добро» выдал. Пока умывался, сканировал «внутренний интернет», где на неосознанно краем глаза зацепленной страничке мелкого форума нашел инфу, что раскаявшийся (ну как раскаявшийся — идиота «приняли» на рынке в 69 году, когда он пытался продать «трофеи») убийца указал место около болота Швентлунд. Туда и направлюсь, только атлас Зеленоградска куплю. Дед Лёша сунул мне в руку тридцать рублей, наказал купить бабе Зине «бусы или какую-нибудь другую бабью х*йню», и мы со Степаном пошли выгонять машину. С собой я взял школьный портфель и варежки — в первый в эти времена «хуч боньбу» клади, фиг кто проверит.

По пути Степан веселил байками об обезьянах и спросил мое мнение насчет их использования в качестве подопытных объектов.

— Не на людях же новые лекарства проверять! — облегчил я его муки совести.

После этого зоологические наблюдения «обезьяньего фармацевта» приобрели, как говорят в доносах, «душок»:

— Вообще от нас, если честно, не отличаются — вот сидит на самой высокой ветке самый здоровенный гамадрил, ноги раздвинул, яйца свесил — чем не секретарь Горкома?

— Дерьмо опускается вниз, блага поднимаются наверх, — немножко переиначил я в ответ «Клан Сопрано».

— Именно так! — обрадовался пониманию Степан, — И это — на пятьдесят первом году Советской власти! Окуклились, поделили общество на «членов» и «не членов»… — внезапно он пошевелил усами, посмотрел на мою внимательно слушающую рожу в зеркало заднего вида и замолчал.

Даже обидно как-то!

— По мере построения социализма классовая борьба только нарастает, — пожал плечами я. — И, увы, без регулярных массовых чисток правящего аппарата социальные лифты начинают сбоить, а перерожденцы — они же себе не враги, верно? — начинают выдавать себе, так сказать, «указы о вольностях дворянства» в виде спецдач, спецраспределителей и «членовозов». Рвется связь с народом, и вуаля — мы уже начинаем реставрацию привычной формы существования России — это когда между боярами и холопами неприступная стена, первые делают че хотят, а вторых — не спрашивают. Холопу же только в радость барский сапог в жопе ощущать!

Степан пошевелил усами и фыркнул:

— Ничего себе пионеры пошли!

— То ли еще будет! — хохотнул я. — Но давай лучше к обезьянам вернемся.

Вернулись, и до самого Зеленоградска больше не отвлекались. Дорога и вправду заняла всего полчаса — удобно на машине, конечно, никаких пробок и в помине нет, только строительная техника туда-сюда гоняет.

Товарищ Степана жил в опрятном «пятистенке», и, судя по всему, бобылём. На пальцах — «перстни», но так бывает. Украшения мастерит, само собой, подпольно, но мы про него никому ничего не расскажем — ой, а будто «кто надо» не в курсе! Всем моим девочкам (мама в этот список тоже входит) купил по каплевидному кулончику, а дальше выбрал уникальное — наборы бус, браслеты, подставку для канцелярии, подставку для кухонных ножей — это для Александры Николаевны — и еще кучу сувенирки на подарки всем остальным, по мере надобности. Почти три сотни за все. Далее на столе вместо убранных в машину побрякушек появились самогон и закусь, мы пообедали, и я, заверив Степана, что не потеряюсь, отправился искать ключевые предметы.

Проигнорировав только что полученные советы мужиков по поводу местных достопримечательностей, отправился на выезд из города — «внутри»-то всё перерыли! Прочесали и ближайшие леса, но, если подтянутые для этого дела солдатики-срочники получили приказ «ищем трупы», захоронение могли и не заметить. Сам городок — маленький, прибрежный, поэтому нынче ветрено, серо, и из тяжелых хмурых облаков время от времени прыскает дождик. Не вымокнуть бы — верный путь к пневмонии!

— Бродит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя… — тихонько напевая под нос и офигевая от собственной тупости (да, реально надеюсь что-то найти), добрался до ближайшего съезда с шоссе на лесной проселок.

Включаем режим Хабенского! Я — алкаш-автолюбитель средних лет, еду такой по славному городу Зеленоградску немножко «поддатый», и всем ГАИшникам на меня плевать — вообще не знаю чем местные занимаются, за все время после перерождения транспорт со мной ни разу не остановили. Не важно! Настроение у «меня» отличное, в окно задувает теплый летний ветерок, но есть проблема — бабу хочется просто жуть! А тут как раз по дороге молодуха сочная топает. Вот бы ей… Эх, жаль, не одна, а с пожилой дамой — мать, видимо. С другой стороны — одна бы она может и не села, а вот с матерью — чего бояться? «Садитесь, красавицы, место знаю одно красоты неописуемой!». Красавицы немножко отнекиваются, но садятся. Адреналин начинает бить бурным потоком, рожа, прямо как в монологе Евдокимова, краснеет. Дамы на заднем сиденье охотно реагируют на остроты, которыми будущий убийца усыпляет их бдительность. Подрагивающими от нетерпения руками он поворачивает на первый же подвернувшийся проселок — а чего тянуть?

Скептически хрюкнув собственным домыслам, настоящий нынешний я отправился по усыпанной опавшей листвой грунтовке. Листьями усыпано вообще все — х*ли я тут найти собираюсь? Но не поворачивать же назад, раз пришел!

«Вы что нас, в глухомань завезти хотите»? — «шутит» мама жены тюменского секретаря.

«Да какая глухомань, город-то вон, прямо за деревьями!» — успокаивает ее будущий убийца.

Так, развилка… Направо — слева-то вон, заборы виднеются. Больше развилок не встречалось, воцарилась характерная звонко-потрескивающая, шуршащая лесная тишина, в которой собственное дыхание звучит пугающе-громко. Под ногами прошмыгнула белка, и я с испуганным писком подпрыгнул.

Ну-ка нафиг! Кого я тут встречу, медведя?

— Спокойные времена, спокойные времена… — повторяя мантру, я пошел дальше, пока земля под ногами не начала подозрительно проминаться, а растительность — хиреть и мельчать.

Болото Швентлунд, получается! Дальше убийца поехал бы врятли — не на «ЗиЛе» же он? Вот тут вроде полянка. А вот — развесистое, очень приметное, аж тройное дерево. Откуда у впервые убивающего человека фантазия, чтобы нормально все продумать? Тупо в голову моча ударила, и вот итог — две загубленных жизни. Подошел к дереву и начал отпинывать ногами листву.

— Вонючий любитель! — с этим презрительным фырканьем я подобрал палку и начал ею копать рыхлую даже сейчас, в начале ноября, землицу, вскоре наткнувшись на грязную холстину.

Рукавички на руки! В свертке нашлось женское, лишенное следов крови зеленое в горошек платье. У мамы такое же есть, сука! Прощупал ткань — в интернете писали, что должен быть вшитый паспорт. Нащупал! Пока отложим. Так, сережки золотые — две пары, с камешками красными и зелеными. Не обманул интернет-то! Кольцо обручальное, золотое — тоже два. Цепочка золотая, тоненькая — одна штука. Цепочка потолще, с золотым же кулоном — одна штука. Туфли женские — одна пара в крови. Забираем с собой! Платок женский, сильно испачкан, и изнутри видны налипшие гниющие кусочки…

Вытерев рот, не стал ничего делать с лужей рвоты — в эти времена криминалистика еще не настолько сильна. Впрочем, сюда никто особо и не полезет — милиция уже смирилась с очередным «висяком». Соберись, блин! Ты — даже не человек, ты — попаданец! Функция на ножках! Давай, мессия мамкин, соответствуй!

Платок тоже забираем, больно уж красноречив. Колготки, носки, нижнее белье не заинтересовали — кроме очевидно снятого с жертвы окровавленного и порванного комплекта. Зачем такое вообще хранить, е*анутый? Берешь ювелирку и топишь остальное в Балтийском море. Нашим легче. Достав из портфеля полиэтиленовый пакет с надписью Сhanel — они у Фила самые дешевые почему-то — упаковал все «ценное» туда, включая колечки. Платье беспощадно порвал, чтобы добраться до паспорта. А это что, книжка донора? И зачем она ей была нужна на курорте? Так, отметка о группе крови… Первая — очень удачно совпадает с моей! «Удача» — вообще нынче мое второе имя. Сознательно не став смотреть на фотографию жертвы — стыдно, ее убийцей-то назначат совсем не того, закрыл книжечку и сунул к вещам. Сверток с не понадобившимся прикопал обратно, засыпал листьями — как было! — взвалил метафорически потяжелевший портфель на плечо, и, довольный, отправился в город. Хронопоток все еще дует в спину! Зайду-ка по пути в кафе, отмечу успешное выполнение «задачи 1» пирожным-корзиночкой!

* * *

— Ой, хорошо дома! — зевнул немного «отошедший» от многодневного запоя за время нашей с ним поездки в Брест, и, после него — в Москву — дед Лёша.

Прибыли мы на поезде, и на вокзале нас никто не встречал — мама еще лежит в больнице (созванивались, у Петра Ивановича дома телефон есть), но уже не в «нашей», районной, а прямо в ЦКБ — ее туда перевели по итогу визитов решивших сделать мне приятно Полевого, Пахмутовой, Хиля и Зыкиной. Хиль вообще довольный — «наши» песенки ведь крутят по всему СССР, а начиная со следующего учебного года интегрируют в регламент школьных и дошкольных мероприятий.

— Дома всегда лучше! — согласился с дедом я.

Соскучился по Танечке и Соечке! С первой увижусь вот уже скоро, а вторую вызвоню себе завтра погулять. Еще есть Катя, но она меня своей гиперактивностью немножко пугает. Такой массовик-затейник в пару нужен, идеальная синергия, так что Катюша у нас «переходит в зрительный зал». И да начнется битва за этакую красотулю! А с этими… А можно мне обеих себе оставить? В стране же все равно дефицит мужиков, вот, считай, собой жертвую ради всеобщего блага!

Покинув вагон и зябко ёжась, пошли к такси, и после поездки деда Лёша при помощи мата и угроз задоминировал водителя рассчитать нас честно.

— Совсем о*уели! — делился он своими соображениями, пока я потрошил почтовый ящик.

Новая «Работница», «по инерции» поступающий «Советский спорт», «Литературка» и новая «Юность» — мама подписалась, в дополнение к полагающимся мне как автору экземплярам. Еще подписались на «Правду» — большую и пионерскую, новости отслеживать. В этом номере «Юности» из моего только фельетоны, всего две штуки — Полевой тоже не всемогущ, а сатириков-«членов» в стране и без меня хватает, и все хотят печататься.

— С пьяных да с приезжих три шкуры дерут, водкой из-под полы приторговывают, уснувших вообще порой обирают! Куда ОБХСС смотрит?! — продолжал рокотать дед Лёша по пути наверх.

— Взяточники там! — поддакнул я.

— А на юге совсем пи*дец, знакомые говорили — пока «бакшиш» не занесешь, вообще х*й кто пальцем пошевелит!

Справедливости ради, в столице «бакшиш» тоже все любят.

— Отдали бы ОБХСС под ведомство КГБ, сразу бы все шелковые стали! — пустился дед в размышления на классическую тему «как нам обустроить Россию». — Хрущев, придурок лысый, «контору» кастрировал, теперь всё — вообще ни*уя не понятно, чем заняты, а в политбюро вообще у всех неприкосновенность!

— Разберемся, дед Лёш! — пообещал я.

— Ты, чтоли, разбираться будешь? — хохотнул он, потрепал меня по волосам, принял вынутый из моего портфеля сверток с подарками бабе Зине, и пошел к себе.

Вот я и дома! Приоткрыв форточку — душновато, никто не жил же — рухнул на диван. Очень морально устал — хорошо, что в ближайшее время никаких больше «акций» не предвидится. Очень нервно было, когда я закапывал окровавленные шмотки в саду, пока прекрасно видимые в освещенное окно кухни хозяева дачи и примкнувший к ним бородатый (под Толстого канает, падла!) Солженицын бухали, и, надо полагать, ругали советскую власть. Благо кусты опавшей сирени оказались достаточно густыми, а «ячейка диссидентуры» — достаточно беспечна, чтобы на тихое кряхтение и предательское потрескивание веток внимания не обратить.

Повернувшись на спину, вытянул забинтованную руку к потолку. Закопав шмотки, немножко порезал ладонь и испачкал багажник Солженицынского «Москвича». Одно из обручальных колечек, приподняв валяющиеся на дне тряпки, сунул в щель — если специально не обыскивать, не найдешь. На звук захлопнутого багажника «сагрилась» пробегающая мимо псина, и я, не забыв размазать собственные следы, сиганул через забор, пробежал через переулок, и, как говорится, «растворился в ночи». Квасящим дедам хватило отмазки «корабли ходил смотреть, увлекся», и они даже не обратили внимания на свежезабинтованную рану — порезался и порезался, чай не сахарный.

— Сережка, смотри что тут! — внезапно зашел в комнату дед Лёша, потрясая свежей «Правдой» — они тоже выписывают.

«В районе двадцати двух часов возвращающийся от тещи сержант Акинфеев увидел, как из-под забора одного из участков выбралась собака дворовой породы, держа в зубах женский платок черно-цветочной расцветки. Благодаря образцово налаженной системе уличного освещения, бдительному сержанту удалось разглядеть на платке следы крови. Отважно вступив в схватку с собакой, Акинфеев получил пару укусов, и, как окажется в последствии, ключ к казавшемуся безнадежным делу. Дождавшись подкрепления и передав командование операцией капитану Васильеву, Акинфеев с товарищами задержали жителей дачи, на территории которой бродячей собакой был разрыт тайник, содержащий вещи недавно пропавших родственников секретаря Тюменского Горкома А. Никольского. Кроме тайника, на дворовой территории был найден автомобиль приехавшего „в гости“ действующего члена Союза писателей А.И.Солженицына. В багажнике автомобиля сотрудниками милиции были обнаружены следы крови и обручальное кольцо одной из жертв. А.И.Солженицын и хозяева дома в настоящий момент помещены под стражу».

Быстро! Ну как быстро — почти трое суток прошло, а дело, по словам Петра Ивановича, «союзного масштаба» и у Щелокова на личном контроле. Неудивительно, что как только получилось «тронуть лёд», Калининградская милиция перевозбудилась и в кратчайшие сроки отчиталась о подвижках перед высоким начальством. А начальство, в свою очередь, решило похвастаться успехами со страниц «Правды». Друзья Солжа под молотки попали, да, это неприятно, но вот у него самого никаких проблем с втягиванием всех кто под руку подвернется в позорнейшие «блудняки» никогда не было, так что и я переживать не стану — нормальных друзей выбирать надо, а не хитрожопых псевдоюродивых социопатов.

— Что за Солженицын-то, читал? — спросил меня дед Лёша.

— Про тюрьму вроде пишет, — сымитировал я безразличие. — Сидел, наверное.

— Выкормыш «оттепели»! — презрительно фыркнул дед. — Зэков-убийц они, значит, в Союз берут, а тебя — х*й! — сделал единственно возможный в такой ситуации вывод и пошел в коридор. — Пойду-ка Петьке позвоню!

Глава 25

— Я не хочу! — поморщилась Таня, узнав, что посреди ужина нам придется немножко лечиться.

— И я не хочу! — уныло согласился я. — Но у нас в стране — девять месяцев зимы и хронический недостаток солнца. Отсюда проистекает йододефицит, который советская власть исправляет этим! — постучал по выставленной банке морской капуты. — Это — не еда, а лекарство! Ну-ка… — Открыл банку. — Три листочка тебе, три — мне. — Положил на тарелки к жареной картошке, которой мы ужинали вприкуску с привезенными от Петра Ивановича солеными грибочками.

Не уверен насчет йододефицита, но где-то такое слышал, и лишним точно не будет — польза морской капусты ведь неоспорима.

— Чем больше полезного ест девушка, тем красивее она вырастает! — добавил я гораздо более действенный аргумент.

Насадив водоросли на вилку, Таня зажмурилась, сунула зелень в рот, скривилась, пару раз жеванула, проглотила, поежилась и запила малиновым морсом из стакана. Сделав глубокий вдох, свою порцию умял и я — не так уж и плохо! Но морсиком запить все-таки не повредит.

Тане я набрал сразу, как только дед Лёша освободил телефон — что-то они там с Петром Ивановичем мутить собрались, но это «не моё дело», как сказал фронтовик. Прибежала она тоже почти сразу — увы, выдержки ее папаше хватило аккурат до седьмого ноября — выпил на праздник, и понеслась.

— Как думаешь, тетя Тоня разрешит тебе пожить со мной до маминого возвращения? — спросил я девушку.

— А можно? — обрадовалась она.

— Мне одному же скучно! — улыбнулся я ей. — Пошли позвоним, отпросим тебя.

Таня меня опередила, схватила трубку и набрала номер, нетерпеливо переминаясь с одной обутой в мягкий коричневый тапочек ножки на другую.

— Мама, можно я с Сережей буду жить? — сразу же выпалила она, как только гудки пропали — я внимательно прислушивался, наклонившись к обратной стороне трубки.

— А вам не рано? — фыркнула тетя Тоня.

Таня залилась краской, и я отобрал у нее трубку:

— Здравствуйте, теть Тонь! Я вам подарок из Калининграда привез, заходите чаю попить!

— Ну зайду, коли приглашаешь!

— Сейчас придет, и мне с ней надо будет чуть-чуть поговорить наедине, — предупредил я Таню, и телефон зазвонил снова. — Ткачёв!

— Это я, — раздался из трубки голос Александры Николаевны. — Давай-ка еще раз по ответам пройдемся!

— Давайте! — смирился я с неизбежным.

Поняв, что разговор пойдет о скучных «взрослых» вещах, подружка утопала на кухню.

— Первое — залпы «Авроры» у нас не в одноименной песне, а в «И вновь продолжается бой», — выдала она первый пункт.

— А я-то думаю, в чем проблема? — хохотнул я. — В «Авроре» барабанов-то толком и нет.

— Николай Николаевич не совсем правильно передал мне сообщение из МинКульта, — пояснила она. — К «Авроре» никаких вопросов нет, песня отличная, и детский хор Центрального Дома Железнодорожников уже разучивает ее для «Голубого огонька». Вот ему худсовет и посвящен — пройдутся по всем песням. Дальше, полагаю, они спросят…

В процессе обсуждения «перекрытия» претензий Худсовета пришла тетя Тоня, и я шепотом извинился и попросил ее немного подождать.

— Александра Николаевна, мне кажется, мы готовы ко всему! — решил я сворачиваться.

— Не переживай, Сережа, все будет в порядке! — сделала она вид, что утешает меня, а не себя, и отключилась.

Вернувшись на кухню, присоединился к дамам и рассказал тете Тоне о поездке и будущих планах. После этого вытянул ее в комнату на смущающий разговор.

— Теть Тонь, простите, что я так прямо в лоб и неловко, но пока Тане шестнадцать не исполнится, я ее и пальцем не трону! Пускай у нас пока поживет, вы же видите — домой ей совсем не хочется!

Соседка пожевала губами и пообещала:

— Обидишь ее — прибью!

— Даже сопротивляться не стану! — пообещал я в ответ.

Пошли на кухню, и тетя Тоня скомандовала, взяв дочку за руку и потянув на выход:

— Пошли, сумку тебе соберем.

Временно попрощавшись с подружкой, набрал Саяку.

— Алло? — ответил мне мужской голос.

— Коничива?

— Хо! Конбава![14] — хохотнул голос. — Ты из клуба?

— Из клуба! — подтвердил я. — С Саякой поговорить хотел.

— Сейчас позову, — пообещал мужик и стукнул трубкой о поверхность чего-то.

— Кто там? — донесся до меня через пару минут полный любопытства голос Сойки.

— Серега, — представился я. — Вернулся вот, пошли…

Блин, а когда мне теперь? «Тань, ты посиди у меня дома, а я пока на свидание схожу!». Ладно, вписался — неси ответственность.

— У тебя сколько уроков завтра? — нашел выход.

— Четыре, у нас математичка заболела! — похвасталась она.

Нормально, у Тани — шесть, а потом мне в клуб так и так идти, на японский.

— Давай тогда я тебя у школы встречу, и перед клубом немножко погуляем! — предложил я.

— А почему не после? — спросила она.

— У меня мама беременная в больнице на сохранении лежит, поэтому много самому делать приходится, — ответил я полуправдой.

— Вот как! А у тебя, значит, новый папа завелся? — предположила она.

— Завелся! — подтвердил я. — Сын того самого Судоплатова, который «самый главный диверсант».

— А кто это? — не оценила она сюжетного поворота.

В самом деле, а откуда ей знать?

— Завтра все расскажу, хорошо?

— До завтра! — угукнула она.

Нормально — первая половина дня суетная, а вечером вместе с Таней и новым папой к маме в больницу сходим, и можно заниматься уже начатой книжкой и «инфобомбой» — уже жалею, что взялся, лучше бы ногами блин на Лубянку пришел и сдался, все не так уныло.

* * *

— Ты, Сережка, главное, ни в коем случае не злись и не спорь — только хуже будет, — давала мне инструкции сидящая рядом и настолько нервничающая Александра Николаевна, что за руль ее машины пришлось сажать Анатолия Павловича — он, пока кандидатскую пишет, преподает студентам, но конкретно сегодня занятий у него нет, зато есть оформленная каким-то запредельным усилием бюрократического аппарата «генеральная доверенность на юридическое сопровождение Сережи Ткачева» — так я эту бумажку называю.

— Я после своего первого худсовета всю ночь рыдала, — доверительным тоном продолжила композитор. — И не удивляйся — там дураков нет, но многие любят задавать, скажем так, «рабоче-крестьянские» вопросы.

— Это ваш термин или их? — заинтересовался я.

— Их! — фыркнула Пахмутова.

— Удивительный снобизм, — вздохнул Анатолий Павлович.

— Согласен с вами, дядь Толь, — поддакнул я. — Натурально самый образованный в мире народ тупым считают!

— Только там такое не вздумай ляпнуть! — на всякий случай одернула меня Александра Николаевна, достала из сумочки платочек, смочила слюной и вытерла невидимую (потому что с утра умывался особенно тщательно) соринку с моей щеки под смущенно-удивленным взглядом дяди Толи в зеркале заднего вида.

А что поделать? Своих-то детей у них нету, вот, прорывается иногда что-то такое по отношению к хорошему мальчику Сереже. Я не против — детская гормональная система на любую заботу и внимание довольно урчит.

— Я вообще буду стараться говорить как можно меньше и в основном «спасибо» и «старшим товарищам виднее», — заверил ее я.

— Готовый партработник! — гоготнул Судоплатов-младший.

— Еще один юморист! — неодобрительно покачала головой Александра Николаевна и спросила меня. — Блокнот взял?

— Это записывать? Взял, конечно, буду сидеть, конспектировать полезные тезисы.

— Пользоваться ими необязательно, — добавила она.

— Хорошо, когда кто-то может поделиться опытом, — улыбнулся я.

— А меня телеграммами из Калининграда забросали с вопросами про котлеты! — с легкими нотками истерики хихикнула она. — Это ты постарался?

— Я! С ветеранами встречался, песни пел, про то какие вы с Николаем Николаевичем хорошие рассказывал.

Грызет совесть — как-то чисто машинально песню у них с Добронравовым про «И вновь продолжается бой» подрезал. Но это ничего — я Николаю Николаевичу ближе к Новому году подскажу как гимн СССР переделать, будет им компенсация, а ему — «членство» вне очереди. Жалко такую ценность отдавать, жаба душит страшно, но без Александры Николаевны я бы фиг знает сколько времени пороги обивал без толку.

— Ты не переживай, — заверила Пахмутова. — Я когда нервничаю всегда смеюсь и говорю много.

— Да ну, вы же не первый день в нашем опасном деле, — отмахнулся я, изрядно насмешив композитора.

Новый папа высадил нас у МинКульта и остался ждать в машине. Здесь мне до этого бывать не доводилось, поэтому первые пару минут с любопытством осматривал окружающие интерьеры, пока мы шли за встретившей нас полуседой, «замаскированной» в мышку дамой, но вскоре потерял интерес — казенщина везде одинаковая.

Поднявшись на лифте, дошли до большого, светлого (никакой направленной в лицо лампы) кабинета с составленными полукругом столами. Во главе — сама Фурцева. Ой, ножки мои, ну не тряситесь!

— Здравствуйте, уважаемые товарищи! — с широкой улыбкой отвесил собравшимся пионерский салют.

— Здравствуй-здравствуй, — раздалось в ответ недружное, но вполне благожелательное.

— Здравствуйте! — поздоровалась и протокольно-улыбающаяся Александра Николаевна.

Ей министр культуры ответила персонально:

— Здравствуйте, Александра Николаевна. Присаживайтесь, давайте начнем.

Мы уселись, и конторская крыса мужского пола (просто как типаж, ничего личного) поправила очки и огласила гигапретензию:

— Скажи, Сережа, а почему у тебя во всех песнях любовь несчастная?

Александра Николаевна начала набирать воздух в грудь, но напоролась на суровый взгляд Фурцевой и выдохнула. Ничего, я и сам могу:

— Моя мама до тринадцати лет растила меня в одиночестве. Наша соседка по коммуналке — тётя Надя — так же одна воспитывает маленькую дочку. У моей соседки через двор и одноклассницы Тани — отец-алкоголик. Буйный — маму ее избивает. У друга Вовы — тоже отец-алкоголик, этот не буянит, но счастливой любовью в их семье и не пахнет. Простите, Анатолий Ильич, — прочитал я имя с таблички перед мужиком — спасибо за такое удобство. — Но бытие определяет сознание, и из десятка моих знакомых семей счастливыми являются всего три.

Доволен, мудак? Смотри как всем сразу неловко стало!

— Может Таниной маме заявление в милицию написать? — предложила относительно молодая черноволосая дама.

— Не пишет. Очень боится без мужа остаться, — вздохнул я.

Фурцева кашлянула в кулак и мягко сказала:

— Это — очень грустно, Сережа. Но ведь есть и хорошие примеры — ты же сам говоришь.

— Есть! — кивнул я. — Спасибо, что указали на проблему, уважаемые старшие товарищи! Обязуюсь написать минимум три веселых песни на эту же тематику!

Да им и в голову не приходит заподозрить меня в лицемерии — я же буквально тринадцатилетний образцовый пионер, который именно так и должен себя вести!

— Похвальная сознательность, Сережа! — закивал и задавший неловкий вопрос функционер. — Но тебе замечательно удается гражданская лирика, и мы бы очень хотели, чтобы ты сочинял больше такого!

— Обязательно, Анатолий Ильич! — пообещал я, достал из кармана школьного пиджака блокнот, и карандашом записал в нем совет уважаемого старшего товарища.

— Тогда, если с этим разобрались, вопросы о ручьях и рябинах можем опустить, — скомандовала Фурцева. — Никодим Вениаминович, прошу вас.

Лысый мужик погладил бороду и спросил:

— Обязательно ли делать «И вновь продолжается бой» настолько громкой, и, я бы даже сказал, «ро́ковой»?

Александра Николаевна снова попыталась подключиться, но в этот раз влез вошедший во вкус я:

— Великая Октябрьская Социалистическая революция высвободила веками скованную прогнившими полуфеодальными оковами Империи энергию народа, благодаря которой первое в мире государство рабочих и крестьян было основано, укреплено, защищено от врагов и благополучно существует по сей день, одним только фактом своего существования заставляя капиталистические элиты визжать и корчиться от бессильной злобы! — по мере монолога мой немножко натренированный публичными мероприятиями звонкий мальчишеский голос набирал громкость, мощь и пафос. — События прошлого, которые привели к настолько величественному результату просто преступно показывать без должного, так сказать «рокота». Это же красиво — под залпы «Авроры», которые и символизирует перкуссия, летит над огромной страной красная тень, чтобы сплотить и указать путь, который неизбежно приведет нас к победе!

Повисла тишина.

— Сережа проводит своему классу политинформацию! — пискнула Александра Николаевна, развеяв ее.

— Даже завидую ребятам! — улыбнулась Фурцева и выдала нам индульгенцию. — Считаю, что дальнейшие дискуссии не имеют смысла.

Функционеры согласно побурчали, и министр поднялась на ноги:

— Пойдемте, провожу вас!

Мы с Пахмутовой подскочили, и я открыл перед дамами дверь, заслужив благожелательный взгляд самой важной советской тетеньки.

— До свидания! Буду благодарен, если вы и дальше будете мне помогать развиваться как полезной Родине творческой единице! — попрощался я с МинКультовцами и пошел за министром и композитором.

Блин, а я не перегнул? Не, в самый раз!

— Как мама? — спросила меня Фурцева.

— Говорят, что все будет хорошо, спасибо, Екатерина Алексеевна, — поблагодарил я и решил понаглеть. — А можно ее у вашего парикмахера к Новому году подстричь будет? Она всегда вашим прическам завидовала!

— Конечно можно! — умилилась министр.

— И вот еще! — хлопнул себя по лбу и полез в портфель. — Вот! Как чувствовал — пригодится! — протянул красиво завернутый в импортную подарочную бумагу берестяную шкатулку с янтарным браслетом. — Спасибо, что так быстро меня заметили и дали возможность радовать людей песнями и книжками!

— Я здесь совершенно не при чем, — с улыбкой покачала головой Фурцева, но подарок взяла и отдала материализовавшейся, кажется, прямо из пустоты тетеньке-секретарю. — Спасибо!

— А министром интересно работать? — с вполне искренним любопытством спросил я.

— Очень! — умилилась она еще сильнее и шутливо похвасталась. — Все время то писатели, то музыканты, а иногда и актеры попадаются!

— Но работать, наверное, много надо, да? — попытался угадать я.

— Очень много, — вздохнула Фурцева. — Но ничего, я пока справляюсь!

Ух как самоуверенно! Ничего, поправим где надо, и будет у нас не министр, а конфетка. Но это потом, само собой — мне пока прямо не по рангу, это же не прием в парикмахерскую. До конца министр провожать нас не стала, попрощавшись у лифта и пожелав мне творческих успехов, здоровья маме, и выразила уверенность в дальнейших встречах.

— Ну, Сережка! — как только кабина понесла нас вниз, Пахмутова схватила меня за уши и поцеловала в макушку. — Ну молодец, считай — все, врагов у тебя не осталось, если сильно не наглеть.

— Ваши слова — да Екатерине Алексеевне в уши! — улыбнулся я. — Но в целом я с вами согласен, все вроде прошло лучше не бывает!

— Именно что «не бывает»! — одобрила она.

В машине успокоили дядю Толю, и он повез нас с ним домой — надо немножко делами заняться. Александра Николаевна доедет домой сама, когда мы освободим ее машину.

— Вот тут, — протянул он нам взятую со свободного переднего сиденья свежую «Правду». — На четвертой странице.

Мы с Пахмутовой открыли указанное место, и нашли там опубликованное письмо за авторством Михаила Александровича Шолохова, в котором живой классик как следует прошелся по Солженицыну и его покровителям — вот, мол, доигрались с этой вашей «оттепелью», а теперь приходится танки в Прагу вводить. Это если посыл передать, так-то там очень все обтекаемо подавалось — Шолохов не первый день в СССР живет.

— Ой, началось! — грустно вздохнула Пахмутова. — Сейчас гайки будут закручивать. Не переживай, Сережка! — не очень убедительно подбодрила она меня. — У тебя же гражданская лирика хорошо получается!

Глава 26

Дяди Толина бумажка позволяет оперировать нашей с мамой сберкнижкой, поэтому первым делом мы с ним отправились в сберкассу.

Я присел на деревянную скамейку, а Судоплатов-младший отстоял небольшую очередь и очень такой задумчивый принес мне запрошенные четыре сотни рублей — выкупить у Фила заранее запрошенные «сюрприз-коробки» для девочек с кучей предметов, так сказать, женской гигиены — от прокладок до шампуней. Коробки собирались с запасом и сразу «на семью», так что ценник оправданный.

— Сумма на счете нереалистично велика? — предположил я, поднимаясь на ноги и убирая купюры во внутренний карман куртки.

— Сам посмотри! — предложил он и показал сберкнижку, заставив меня нервно хихикнуть на сумму остатка в двенадцать тысяч двести один рубль.

— Скажите мне как экономист, дядь Толь, — направляясь на выход, спросил я. — Разве это — не настоящая дыра в нашей экономической модели? Это вот с песенок накапало, за полтора месяца. А я ведь в самом начале пути!

— Может мне тоже в композиторы пойти? — риторически спросил он.

— Вы не переживайте, я вам ни копейки не дам! — заверил я его. — А на дни рождения буду стабильно дарить «Шипр» за два восемьдесят.

Новый папа гоготнул.

— Но маму и будущего родственника, уж простите, буду всяким разным по мере возможности задаривать — это мое право как сына и брата. Но, когда в шестнадцать лет я от вас съеду, и, возможно, женюсь… — дядя Толя опять гоготнул. — Все будет в ваших руках.

— Не так я себе прогулку с пасынком представлял, — вздохнул он.

— У нас необычная семья, — покивал я. — Но давайте вернемся к экономике. Если у меня вот такие вот денежные поступления, то что творится в сберкнижке условного Ободзинского?

Дядя Толя загрузился.

— Получается, что наша творческая элита — что-то вроде подпольных миллионеров Кореек. Мучаются, соответственно, не меньше — денег натурально горы, а сделать с ними ничего нельзя, сколько по детдомам материальную помощь не рассылай. Кооператив себе, кооперативы детям-внукам, кооперативы двоюродным и троюродным, всем по машине и даче, а дальше — всё, упираемся в социалистический потолок. Представляете, как это невыносимо? Да ты мог бы за́мок на свои деньги построить, а нельзя — в социализме замок никому иметь не дозволено, вот и страдают наши творческие единицы, диссидентствуют — можешь жить в тысячу раз круче среднего пролетария, а кровавый режим не дает!

— Никогда на это с такой точки зрения не смотрел, — признался задумчивый дядя Толя.

— Вы же экономист! — осудил его я. — Кроме того — комсомолец, да?

— Кандидат в члены Партии! — не без гордости ответил он.

— Значит — материалист. Следовательно — должны взирать на окружающую действительность сквозь призму Марксизма-Ленинизма.

— И на тебя? — улыбнулся он.

— И на меня! — подтвердил я. — Вот что вы перед собой видите?

— Не «что», а «кого»! — будучи хорошим человеком, обиделся на меня за меня же новый папа.

— Неправильно! — хохотнул я. — Это… — погладил себя по «лыжной» шапочке. — …Самый мощный в мире источник интеллектуальной собственности, по доходности потенциально способной сравниться с доходами Родины от продажи нефти нашим западным партнерам по историческому процессу.

— Брешешь! — ожидаемо не поверил он.

— С нынешними, по крайней мере, — одумался я.

— Почему с «нынешними»? Цена на нефть стабильна много лет.

— И потребность в ней все время растет, а хранится она в основном в крайне специфических странах, готовых погрузиться в кровавую мясорубку в любой момент, — пояснил я. — В капитализме — а большая часть планеты, увы, живет по его законам, нет ничего стабильного — совсем не нужно быть оракулом, чтобы это понимать. Сроков и подробностей, разумеется, не назову, но это — неизбежно! — уверенно заявил я. — Вот увидите, однажды — по историческим меркам считай завтра — «жижа» поползет наверх, а СССР станет крупнейшим ее экспортером — наши хитрые предки подмяли под себя 1/6 часть суши. Представляете, сколько у нас всего и в каких количествах тут есть?

— Что ж, валюта стране нужна, — пожав плечами, нейтрально ответил он.

— Давайте так — если до 75 года нефть не вырастет в цене больше чем в три раза, я вам должен шоколадку «Вдохновение». Если прав я — наоборот!

— Идет! — хохотнул он, и мы пожали руки, попросив мимопроходящего поддатого дедушку их разбить, что он проделал с явным удовольствием.

— Так что там с «интеллектуальной собственностью»? — вернулся дядя Толя к прежней теме.

— Все упирается в средства производства, — развел я руками. — И юридическое сопровождение. У меня есть несколько изобретений развлекательно-прикладного характера, которые нужно патентовать, и куча книг, песен и фильмов, которые можно выгодно впарить буржуям за хорошие деньги. Кроме того — есть несколько идей телепередач, рассчитанных на западное общество потребления — у нас такую пакость показывать нельзя, у нас тут в почете труд, а не это их «повезло стать миллионером». Но все это — только если старшие товарищи в меня поверят и обеспечат все нужное. А я пока буду английский учить.

— Тьфу-ты! — облегченно фыркнул он. — А я-то думал у тебя уже все готово!

— Будет день — будет пища, — не стал обижаться я. — Давайте на еще одну шоколадку поспорим, что не позже зимы 69 года что-нибудь мое совершенно официально и с полного одобрения Министерства Культуры издадут хотя бы в одной капстране? Неважно что — любая форма развлекательно-прикладного творчества.

— Идет! — согласился дядя Толя и на это, и наши руки «разбила» мимопроходящая улыбчивая тетенька средних лет.

— А у вас какая тема диссертации?

— Основные тенденции развития экономического программирования в системе государственно-монополистического регулирования экономики Англии, — ответил новый папа.

— А у них разве государственно-монополистическое регулирование? — задал я вежливый вопрос — не все же мне одному воздух сотрясать. — Они же любят рассказывать про свободный рынок и как ужасно угнетает людей наша плановая экономика?

Дядя Толя воспрял духом, и до самого нашего дома развеивал мои «заблуждения».

— Очень интересно! — ничуть не соврал я. — Можно я ребятам коротко на политинформации расскажу?

— А ты запомнил? — запросил он обратную связь.

— Запомнил! — кивнул я и выдал ему «конспект».

— Ничего себе у тебя память! — ожидаемо удивился дядя Толя.

— Резко похорошела в последнее время, — кивнул я. — Можете подождать вечера у нас, но мне нужно на сдвоенный урок японского, вернусь через четыре часа!

— Как-то много «сдвоилось», — заподозрил он неладное и одернул сам себя. — Но ты уже взрослый, и это — твое дело! Я домой пока, а потом за вами заеду.

— Давайте у рынка встретимся лучше, маме фруктов купим — сезон кончился, но у меня там есть замечательный знакомый азербайджанской национальности.

— Хорошо! Не прощаемся! — махнул он рукой и пошел к метро.

Я же отправился переодеться и двинулся к конспиративной фарцовочной квартире, предвкушая потешный разговор с Саякой, в котором я убеждаю ее принять в подарок такую смущающую вещь, как прокладки.

* * *

— А потом в Брест съездили, но там ничего толком и не осталось — немножко руин и памятник. Но это ничего, я все равно в библиотеке все что было нужно нашел, и книжку почти до половины вчера перед сном добил! — отчитывался я перед лежащей в отдельной, украшенной цветами и оснащенной цветным телевизором (поставили временно) палате, одетой в спортивный костюм марки «адидас» (подарок Зыкиной), обнимающей сидящего рядом с ней на кровати меня маме. — А с утра на худсовете были, и по его итогам я выбил тебе стрижку у личного парикмахера Екатерины Алексеевны Фурцевой.

— Ничего себе! — ожидаемо отреагировала мама.

— А еще мы с дядь Толей сберкнижку проверяли — я оттуда четыреста рублей на подарки девочкам взял — помнишь я тебе рассказывал?

— Помню! — фыркнула мама, покосившись на отчаянно краснеющую Таню, которая подарки получила по моему возвращению из клуба, а вместе с ними — мастер-класс от тети Нади по использованию импортных прокладок.

— Там еще двенадцать с хвостиком тыщ осталось, — добавил я, и родительница захлебнулась «крафтовым» (самодельным, с рынка) гранатовым соком, который решила попить именно в этот момент.

— Как?! — переведя дух, вымолвила она, за подтверждением посмотрев на дядю Толю.

— Так и есть! — кивнул он, поерзав на стуле — ну комплексует мужик, и я его прекрасно понимаю.

— Эти и декабрьские деньги мы оставим в качестве безумно огромной кубышки «на всякий случай», — подмигнув маме, дал понять, что о кооперативе папе говорить все еще не нужно. — А дальше я бы хотел тебя попросить написать заявление на автоматический добровольный перевод 90 % моих доходов в детдома нашей Родины. В Фонд Мира не хочу — негров, конечно, очень жалко, но я лучше буду своим помогать. А нам все равно столько денег не нужно — там уже четырехзначные суммы, что мы с ними будем делать? Шубы складировать?

Судя по мечтательным мордашкам мамы и Тани, от шубок они бы не отказались. Запомнил — на них не то что 10 %, на них и меньше хватит, нифига себе у меня там циферки пойдут с Нового года.

— Это твои деньги, решай сам, — кивнула справедливая мама.

— А еще у нас Таня живет пока тебя нет, чтобы мне не скучно было!

Понимающая мама улыбнулась девушке:

— Спасибо, что присматриваешь за моим раздолбаем!

Это нормально, на такое мы не обижаемся.

— Так что никаких выписок раньше времени! — перешел я к не совсем ожидаемым выводам. — У нас все хорошо, сыты, одеты, вещи стираем, дома убираемся. Словом — лежи здесь как можно дольше и продуктивнее! Когда еще в ЦКБ повезет попасть?

— Совсем по мне не скучаешь! — надулась мама.

— А вот и нет! — совершенно честно опроверг я обвинение, прижался к родительнице поплотнее и поцеловал в щеку. — Но вдруг еще кто-нибудь придет нам нервы портить? А тут хорошо, спокойно, лежи, кушай вкуснятину и телек смотри! Вот, задание тебе — считай, сколько раз за время твоего лечения по телевизору мои песни прокрутят!

Мама хихикнула, поощрила меня за успехи поцелуем в щечку, и Судоплатов-младший решил подключиться к обработке:

— В самом деле, Наташ, ты на всякий случай подольше полежи. Не переживай, Сережка у тебя уже совсем самостоятельный, а у меня половина недели свободна, так что помогу, чем смогу.

— Ты будущего мужа-то слушай! — громким шепотом (это чтобы все слышали), округлив глаза, приказал я маме. — Будешь слушать, и реальность вознаградит тебя за это свадебным банкетом в ресторане «Прага» и путевкой в свадебный круиз по Средиземному морю!

Дядя Толя посмотрел на меня безнадежно-грустным взглядом. Да хватит комплексовать!

А вот глазки мамы, наоборот — подернулись мечтательной пеленой.

— Но путевка не сразу, а когда будущий родственник немножко подрастет, и можно будет на время оставить его без чуткой материнской заботы, — добавил я ложку дегтя.

— Да ну тебя, фантазер! — чмокнув в макушку, мама тихонько подтолкнула меня в спину. — Поздно уже, а у вас, поди, уроки не сделаны.

— У меня сделаны! — похвасталась Таня, которая в клуб не ходит, поэтому успела еще днем.

— Списывать не давай! — строго наказала ей мама.

— Не дам!

— Ладно тогда, мы еще завтра забежим, — поднявшись на ноги и взяв Таню за ручку, попрощался я. — До завтра!

— До завтра! — кивнула мама.

— До завтра! — протянул руку правильно понявший намек родительницы, а потому остающийся подольше дядя Толя.

Пройдя больничными коридорами, забрали верхнюю одежду в гардеробе, и вышли в прохладные ноябрьские сумерки.

— Целоваться будут, наверное! — посмотрев на мамино окошко, предположила подружка.

— Наверное! — не стал я спорить.

— А почему мы с тобой не целуемся? — выкатила она мне удивительную претензию и подкрепила ее примером. — Оля с Артемом вот все время целуются!

— Мы с тобой еще маленькие. Пока — просто дружим! — отмазался я.

Продолжился спор и в метро:

— А с Катей целоваться, значит, не маленький?

И ведь нечем крыть!

— Хорошо, придем домой и будем целоваться, — «смирился» я.

— А вот фиг тебе! — с довольной-предовольной мордахой показала мне Таня язык.

Срезала, да? Милаха!

Входя во двор, увидели Таниного отца — он сидел на лавке с бутылкой портвейна, и, при нашем появлении, сделав «закрепляющий» глоток, поднялся и, пошатываясь, двинулся на нас со злобным полурычанием:

— К хахалю переехала, сучка мелкая? В подоле принести собралась? Комнату отобрать у меня с мамашей хотите?

Ясно, у алкаша психоз.

Испуганно пискнув, Таня спряталась за мою спину, а я попятился к нашему подъезду.

— Нашла себе, значит, писателишку малолетнего! У него яйца-то хоть уже волосатые? — и он мерзко заржал.

— Беги домой, быстро! — запихнул я Таню в подъезд.

Стопроцентно не побежит, а останется в подъезде наблюдать в окно. Значит, алкаша бить мы не будем — «папка» все-таки, и девочка расстроится.

— Волосы у меня уже выросли, спасибо, что спросили! — жизнерадостно поблагодарил я его, пытаясь сбить с агрессивного настроя.

— Да по*уй мне твои волосы! — неприязненно морщась на меня, алкаш остановился и продемонстрировал грязный, ободранный кулак. — Видел?

— Видел! — подтвердил я.

— Понял?

— Понял!

— Смотри у меня! — и, прикладываясь к бутылке прямо на ходу, он пошел к себе домой.

Неприятно и тревожно — психозы имеют обыкновение прогрессировать, особенно при злоупотреблениях психоактивными веществами. Бдительность удваиваем, за Таней присмотр — тоже. И еще с тетей Тоней на эту тему нужно поговорить — может хватит это терпеть? Нифига ведь добром не закончится. Себя ненавидишь и не ценишь — пожалуйста, но у ребенка-то психика калечится! И почему во всех мирах одно и то же дерьмо? Одни ублюдочные социопаты кругом!

— Не переживай, мы просто немножко поговорили, — улыбнулся я встретившей меня на площадке второго этажа тихонько плачущей Тане. — Все будет хорошо, однажды ему надоест, и он снова станет трезвый и хороший. А пока — оставайся у нас столько, сколько хочешь. Хорошо?

— Хорошо! — шмыгнула она носиком.

Дома поужинали немного пригоревшими котлетами — Таня пока я был в клубе озаботилась. Ничего, вполне съедобно, кроме того — приятен сам факт такой заботы. Спать подружка сегодня зачем-то решила на диване, в обнимку со мной, что было немножко неловко, но бесспорно приятно. Засыпая рядом с сопящей Таней, думал об алкаше и потенциальных проблемах. Он ведь вполне может себя накрутить вплоть до массового убийства топором всех, кто под руку подвернется — ишь, б*я, доченьку у ублюдка отобрали с целью захвата жилплощади. Да ты про ее существование помнишь три минуты в неделю, тварь, а остальное время под себя ссышь! Буквально! Пойду-ка я наверно завтра к Филу, может найдет мне съемное жилище в квартале-другом отсюда. Не очень легально и точно очень дорого, да, но если кто-то меня осудит, получит в лоб залп грустных Таниных историй о том, насколько родитель-алкаш плохая штука и горький вопрос от пионера «почему так, уважаемые взрослые?».

Не удержавшись, чмокнул подружку в наполовину прикрытый распущенными на ночь волосами лоб и пошел в коридор — звонить фарцовщику, не отходя, так сказать, от кассы. Если он дома, конечно. Как только я подошел к телефону, тот зазвонил. Половина одиннадцатого! В эти времена интернета нет, а завтра — рабочий день, значит случай воистину важный!

— Ткачёв!

— Не спишь? — раздался нелогичный, но общепринятый вопрос Полевого.

— Не сплю, строю планы на будущее, — честно ответил я.

— Вноси коррективы! — жизнерадостно хохотнул он. — Завтра в девять жду вас с отчимом в Доме Союза писателей. Адрес знаешь?

— Таксисты знают! — уверенно ответил я. — Это значит…

— Это и значит! — подтвердил Борис Николаевич. — Одну рекомендацию я написал, вторую — Николай Николаевич Носов, а третью — сам Михаил Александрович Шолохов! Цени!

— Ценю! — заверил я его. — Памятник вам поставлю, Борис Николаевич!

— Много вас таких, ставящих, всю Москву мной застроите! — хохотнул он. — Документы сразу все бери, какие есть, на всякий случай, заявления с отчимом прямо на месте напишите.

— А фотографии для членского билета?

— Это есть. Все, у меня дела еще, только отмечать не вздумай — вид у тебя завтра должен быть образцовый, понял?

— Так точно, Борис Николаевич!

— До завтра тогда!

И он повесил трубку.

Ааа!

Телефон зазвонил снова.

— Ткачёв! — старательно подавляя ликующие вопли, ответил я.

— Опередил Борис Иванович? — спросила собеседница в виде Александры Николаевны Пахмутовой.

— Опередил! — подтвердил я. — Завтра в девять утра иду «приниматься»!

— Ну и приходи! — одобрила она. — Молодец, Сережка! — и она повесила трубку.

Странно, но ладно — придет посмотреть наверное, поболеть.

Посмотрев на трубку — все желание звонить Филу как отрезало — набрал номер Судоплатовых.

— Судоплатов!

Это, видимо, старший — голос погрубее и потусклее, от возраста.

— Здравствуйте, Павел Анатольевич, это Сережа Ткачев.

— А, будущий внук! Когда знакомиться придешь? — голос стал оживленнее.

— Могу хоть завтра, но я бы лучше с мамой пришел, когда ее выпишут — полным, так сказать, комплектом. А то обидится на меня еще.

— Это ты правильно, лучше с мамой прийти, — одобрил будущий приемный дед. — Читал тебя, молодец! Сейчас Толю позову.

И он клацнул трубкой о поверхность.

— Алло!

— Дядь Толь, извините, что поздно, но нам с вами и всеми документами завтра к девяти обязательно нужно прибыть к Дому Союза писателей. В члены будут принимать.

— Ничего себе! — удивился он. — Поздравляю, Сережка! Не волнуйся, завтра в половину восьмого буду у тебя!

— Спасибо, дядь Толь! — поблагодарил я, аккуратно положил трубку на место, прокрался в комнату, взял там «Эрику» и с ней пошел на кухню — а как тут уснешь? Завтра начинается совсем другая жизнь!

Глава 27

По пути к Дому Союза читал свежую «Правду», где продолжали пинать павшего Солженицына. Что поделать — многим он уже успел своим НЛП мозги промыть, вот и торопятся деятели откреститься. Не осуждаю — система должна уметь прощать! Забавно, что несоответствие по срокам кровяки с вещей и с багажника как-то никого не заинтересовало — калининградская милиция радостно схватилась за возможность отчитаться о прорыве, Щелоков, судя по всему, отчитался перед старшими товарищами, они дали отмашку в «Правду», и теперь, даже если особо дотошный следак настолько себе враг, что начнет толкать версию с подставой, его быстро «замолчат» — уж больно громким получилось дело, о нем и по телевизору уже говорят.

— Короче, вакантное место решили отдать мне! — подвел я итог.

— Борис Николаевич вчера сразу после тебя звонил, рассказывал, что МинКульт ветераны со всех уголков СССР телеграммами заваливают — как по официальным каналам, так и в рамках, так сказать, частной инициативы, — пояснил сидящий на переднем сиденье дядя Толя. — «Наведите в своем Союзе порядок, да возьмите туда Сережку Ткачева!» — процитировал он лейтмотив общественного запроса.

— Очень благодарен дедушкам и бабушкам! — улыбнулся я.

— Кому расскажи — не поверят, — улыбнулся он в ответ.

— «Сережку Ткачева», значит? — не утерпел таксист, сложил два и два. — А что, пионеров в Союз принимают?

— Если диктующий свою неукротимую волю всему миру рабочий класс решил, что хочет видеть меня членом Союза, кто ему помешает? — хохотнул я.

— И вправду писатель! — оценил таксист, нашарил в кармане бумажную «трешку» и протянул мне. — Ну-ка подпиши! А я думал ты только композитор, мне книжки как-то не очень.

— Каждому свое! — не стал я его осуждать и написал на купюре «Доброго пути! Ткачёв».

Таксист пожеланию обрадовался, и «трояк» аккуратно убрал во внутренний карман, заодно поделившись мнением:

— Зае… — он осекся и попробовал снова. — Хорошие песни, нам с женой очень нравится! Напиши про нас, таксистов, чего-нибудь!

— Обязательно! — с легкой душой пообещал я.

Вот она, святая святых советского Слова, прямо напротив Третьяковки, куда мы с Таней пойдем в это воскресенье — саморазвиваться. Проходя мимо памятника Толстому (который Лев, а не почти-современник), потер дедушку за локоть — на удачу. А вот христианского непротивления злу нам не надо — это для совсем пацифистов.

— Нервничаешь? — спросил нервничающий дядя Толя.

— Если здесь нужно приносить писательский аналог клятвы Гиппократа — я ее не знаю, — улыбнулся ему я.

А чего нервничать? Все решено, пришел-получил-спасибо-до свидания.

У входа нас встретил дымящий папироской Полевой, красноглазый и морщащийся на неяркое ноябрьское солнышко.

— Здравствуйте! — поручкались.

— Сейчас пойдем, — стряхнул пепел в урну классик. — Только Михаила Александровича дождемся.

За забором припарковалась «Волга», и из нее выбрался не такой уж и пожилой, шестидесятитрехлетний, во всех смыслах высоколобый, классик советской литературы.

— Очень интересные ощущения испытываешь, когда видишь перед собой того, кого проходят в школе! — пока Шолохов энергично топал к нам, поделился я эмоциями. — Что-то вроде щенячьего восторга. Неловко даже как-то!

— Это пока, а потом будешь с нами водку запросто пить! — подмигнул мне Полевой, выкинул окурок, и мы пошли навстречу классику.

Поздоровались, я был награжден великодушным кивком и рукопожатием, а Судоплатов-младший — припечатан:

— Похож!

На этом процедуру знакомства сочли успешно завершенной, и пошли внутрь.

— Готовься, начинающий писатель Ткачев, сожрут тебя теперь наши акулы! — начал запугивание Михаил Александрович.

— А я в ЦДЛ не пойду, поэтому они меня никогда не найдут, — улыбнулся я.

Полевой с Шолоховым хохотнули. Последний одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Фельетонист!

Воспользовавшись моментом, адаптировал анекдот про сифилитика и филателиста, переиначив в «фельетониста». Теперь хохотнули уже все трое, и мы зашли внутрь. Вот здесь казенщины намного меньше, упор сделан на уют и дизайн «под старину». По ковровой дорожке дошли до двери, и Полевой, открыв, кивнул заходить.

Тараны у нас вперед, поэтому пропустил Шолохова, и повел бледненького дядю Толю за ним. За столами — атас! На книжках этих солидных, сурово взирающих на меня дяденек я вырос, особенно — на книжках улыбающегося мне Николая Николаевича Носова, и совсем не рос на книжках уважаемого Первого секретаря Константина Александровича Федина, которого не читал. Надеюсь, знание его текстов в требования к будущим членам не входят. А вот и Пахмутова — сидит в окружении незнакомых, не менее суровых дяденек и знакомого мне по фоткам из интернета нынешнего секретаря правления Союза композиторов СССР Щедрина Родиона Константиновича.

Кажется, я начинаю понимать!

— Здравствуйте, уважаемые товарищи! — отвесил им фирменный пионерский салют.

— Здравствуйте, — буркнул Судоплатов.

— Здравствуйте, Анатолий Павлович, присаживайтесь вот сюда, пожалуйста, — твердой руководительской рукой указал Федин отчиму на свободное место в «ножке» образованной столами буквы «П», а мне велел встать перед центральным столом.

Константин Александрович встал, откашлялся:

— В ответ на заявление Сергея Владимировича Ткачева о…

Сидящий рядом функционер горячим неразборчивым шепотом прервал начальника.

— Как нет? — поднял тот бровь. — Что за бардак? — в помещении раздались сдавленные смешки. — Не важно, — величественно махнул он рукой. — В общем, Сережа, вот! — взял ручку, расписался в лежащем перед ним членском билете Союза писателей СССР с моей фотографией и печатями. Закрыв, протянул мне. — Носи с честью! А теперь два шага влево!

Прижимающий драгоценную корочку к груди — отыгрываю роль не верящего в такое счастье ребенка — я послушно шагнул, оказавшись перед Щедриным.

— У нас заявления тоже нет! — встав, повеселил он товарищей, и расписался в книжечке члена Союза композиторов — тоже с моей фотографией. — От лица Союза композиторов СССР рад приветствовать тебя в наших рядах!

Пожали руки, и я понял, что настало время вспомнить неосторожно накормленного в прошлом детстве жвачкой хомяка — бедняга набил полные щеки, задохнулся и умер. Ох и ревел я тогда! И до сих пор работает.

— Товарищи! — шмыг. — Это — очень щедрый аванс, и я ответственно клянусь изо всех оправдывать оказанное мне доверие!

Народ умиленно похлопал и потянулся на выход, не забывая потрепать меня за плечо или пожать руку. Носова не упускать! Увы, побежать за дедушкой мне не дал схвативший за руку Полевой.

— А заявления кто писать будет?

— Извините! — смущенно опустил я глаза.

— Маме не терпится похвастаться? — улыбнулся он.

— Не-а, мама пока из больницы не выйдет, не узнает — будет ей сюрприз! Я Николаю Николаевичу хотел спасибо за счастливое детство сказать!

— Ну беги! — хрюкнул Борис Николаевич.

Я догнал мэтра, поблагодарил за детство и рекомендацию, и был им благословлен на дальнейшие свершения.

Вернувшись, получил от главреда «Юности» дальнейшие указания:

— Вон туда иди, видишь, тетенька машет?

— Вижу!

— Вы тоже туда, Анатолий Павлович.

— Понял!

У тетеньки в кабинете мы по образцу написали заявления на прием в два союза, были отпущены с миром и погружены Полевым в его машину. Прежде чем тронуться, он достал из портфеля официального вида бумагу и протянул мне.

— Охотничья, 10, третий этаж, с видом на пруд. Комната тебе, комната маме и рабочий кабинет. Итого — «трешка». Семь тысяч у вас есть? — это уже охреневшему дяде Толе.

— Есть, — подавленно признал он.

— Поехали заселяться тогда, — не стал тянуть кота за хвост Полевой и завел двигатель. — Ох и понравился ты Екатерине Алексеевне, Сережка! Молодец, что сам ничего у нее просить не стал.

— Булгаков научил! — похвастался я. — А я мимо этого дома проходил, около парка прямо. Даже школу менять не придется, и ДК!

— Вот и Фурцева так решила, — кивнул Полевой. — Заодно спрятала тебя подальше, на окраины, а не в высотку в центре.

— Сильно поблагодарю при встрече! — пообещал я.

Остановились на светофоре, и ехидно улыбающийся классик достал из портфеля еще одну бумажку:

— А это тебе от Союза, дача!

— Натурально рог изобилия! А на меня сейчас метеорит в компенсацию не упадет? — хохотнул уже и не удивившийся я — вот оно, «определяющее сознание бытие» на худсовете как аукнулось!

Так нифига себе у феноменального пионера мрачняк — комната в коммуналке на двоих с матерью — последняя еще и по беременности в больницу угодила, за спиной — ментовской беспредел, жуткая авария с потерей памяти, соседи-алкаши избивают жен, а сам ребенок, вопреки всему, проявляет завидную гражданскую сознательность, перевыполняет план по сбору металлолома и мощно «донатит» в детдом. Просто обнять и плакать! А супер быстрое «проворачивание» бюрократического аппарата объяснить еще проще — авторитарный режим у нас тут или где?

— Про аванс это ты правильно сказал, — принялся Борис Николаевич меня немножко воспитывать. — Наполучал ты их сегодня ой как много, так что теперь будь добр соответствовать.

«Потому что за твои косяки огребать будем вместе!» — считал я невербальный посыл.

— Обязательно! Вот квартиру посмотрим, и я бы хотел дядю Толю попросить оформление бумажек на себя взять. Возьмете?

— Возьму, — смиренно кивнул многое сегодня переживший новый папа.

— Спасибо вам большое! А я тогда в Союзмультфильм поеду, вчера ночью не спалось, и я сценарий мультфильма написал про мамонтенка, который на льдине в Африку плывет!

— Это ему зачем? — хмыкнул Полевой.

— Мама искать приемную, слониху! Меня же с членским билетом примут и выслушают, Борис Николаевич?

— Если не выслушают — попробуем в следующий раз вместе прийти! — пообещал он. — Копия есть?

— Конечно! Три штуки — как всегда!

— В портфель одну положи, — кивнул он на тару.

Положил.

— Завтра нам еще в «Правду» нужно, оставим заявку на издание «Бима» отдельной книгой, — выкатил еще плюшку Полевой. — Но раньше чем через полгода не выпустят точно.

— А мне уже казалось, что день лучше быть не может! — хохотнул я. — Спасибо, Борис Николаевич.

— Не меня благодарить нужно, — отмахнулся он.

Во дворе нашей новой обители, куда мы прибыли навестив по пути сберкассу и обнулив счет — на ремонт! — царила суета: хмурые мужики как раз сгружали из кузова «ЗиЛа» и заносили в подъезд блестящую ванну голубого цвета.

— Это что, тоже Екатерина Алексеевна? — спросил я, сразу поняв — кому это.

— Это от Зыкиной вам на новоселье! Унитаз и раковину уже поставили, — хохотнул Полевой. — Говорю же, Сережка, нахватал ты авансов.

— Ну, допустим, унитаз я уже отработал! — нескромно хохотнул я, и мы пошли внутрь, за ванной.

Добрели до третьего этажа и посторонились, пропустив мужиков с ванной старой — потрескавшейся и ржавой. В такой лежать — только задницу царапать, но я бы не «обломался» перекрасить. Но если дают, надо брать!

Прошли внутрь, и Борис Николаевич познакомил меня с пожилой тетенькой — прошлой хозяйкой квартиры. Я оставил ей автографы на «Юности» — Полевой тоже расписался, усилив редкость трофея — и «Литературке», и, тщательно осмотрев квартиру — а типа кто-то собирался отказываться?! — они с дядей Толей и мужиком еврейской наружности — юридическое сопровождение — отправились оформлять документы. В процессе осмотра выяснилось, что семь тысяч — это за прилагающееся к квартире место в гаражном кооперативе, квартиру нам, что называется, «выдали». Голова пухнет, когда пытаюсь представить себе всю мощь провернутой Фурцевой схемы по скорейшему нашему переселению. Из жилища вывезли почти всё, но в гостиной осталась стенка ручной работы из белого дерева аж до потолка, который здесь три с половиной метра, приличный диван и стол-книжка, которую тетенька оставила специально, «как подарок такому хорошему писателю». Нашим легче, опять же — косметический ремонт прямо нужен, особенно — в ванной и туалете, где сантехникам пришлось немного дорабатывать трубы и корежить стены.

— Если хочешь, я мог бы посоветовать хорошую бригаду «шабашников», — предложил Полевой на пути к машине. — И помочь достать мебель.

— Спасибо большое, Борис Николаевич, но вы и так невероятно много для нас сделали. У меня есть знакомые несознательные элементы, так что никаких проблем не возникнет, — заверил я его в ответ.

— До «Союзмультфильма»-то довезти? — предложил он, открывая дверцу.

— Не, пора мне становиться самостоятельным! — улыбнулся я, забрал из машины свой портфель, надел на спину. — Вам бы поспать, Борис Николаевич. Извините, что из-за меня такая суета поднялась.

— Всегда бы такую «суету»! — отмахнулся он и протянул руку. — До завтра!

— До свидания! И буду очень рад, если придете к нам на новоселье, когда мы заселимся.

— Буду! — пообещал классик и уехал в метафорический закат — так-то время едва-едва к обеду.

Хорошо, что не поехали сегодня еще и дачу смотреть! Так, а какой там адрес был? А теперь находим это на намертво запомненной карте Москвы. Северо-Западное направление. Насколько я знаю из разговоров окружающих — не самое «престижное», и совсем-совсем не Переделкино. Фурцева снова меня «спрятала». Доволен ли я? Да не то слово — мне на «престижность» класть от слова «совсем», а в Переделкине жить — только гусей дразнить. Оно, конечно, как и везде, большая часть слухов и исторических анекдотов о ненависти советских писателей к коллегам по цеху — преувеличение, но не зря же меня старшие товарищи запугивают-предупреждают? А они, на секундочку, классики!

Вот оно — знаменитое здание, наполовину состоящее из храма. Даже колокольня есть! Я к чужой вере нормально отношусь, но если спросить меня, что лучше — торговля оккультными услугами или производство мультфильмов, я ни секунды не раздумывая выберу второе.

Поправив пионерский галстук и «состучав» грязь с ботинок, потянул на себя тяжелую дверь, тщательно вытер ноги — на привыкшего к капитализму меня уже пару раз орали — и направился к оторвавшейся ради меня от «Комсомолки» сохранившей черноту волос бабушке в очках.

— Здравствуйте!

— Здравствуй, мальчик. Извини, но мультфильмы мы здесь не показываем, — с терпеливой улыбкой пояснила она.

Улыбнувшись, достал из внутреннего кармана две книжечки:

— Вы не так поняли, меня Сережа Ткачёв зовут, писатель, поэт и музыкант. Вот, меня сегодня в оба Союза сразу приняли, и я сразу к вам побежал — у меня сценарий мультфильма про мамонтенка есть, с песней!

Бабушка похлопала глазами на распахнутые перед ней корочки, на мое лицо и просветлела:

— Так вот ты какой, писатель-музыкант Ткачев! Знаем, а как же! В Союзы приняли, значит? Ну, молодец, на-ка вот… — она достала из ящика стола горсть карамелек и сыпанула в мои подставленные ладошки.

— Спасибо большое, мне конфеты очень нравятся! — поблагодарил я ее, ссыпая трофеи в карман.

— Знаю я к кому тебя отправить! — продолжила демонстрировать заоблачно высокий уровень сервиса бабушка и сняла трубку. — Федор Савельевич?

Сердечко ёкнуло.

— Тут пришел писатель-музыкант-пионер Сергей Ткачев со сценарием мультфильма.

Прикрыв трубку рукой, она спросила:

— Про что?

— Про мамонтенка.

— Про мамонтенка! С песней! — вспомнила о важном. — Хорошо.

Положила трубку и выдала инструкцию:

— Посиди вон там, сейчас за тобой придет Фёдор Савельевич Хитрук.

Хорошо живет на свете Винни-Пух! Но это мы не трогаем — выйдет уже в следующем году, а значит — находится в работе. Еще в следующем году выходит «Умка» — вот туда я бы подсуетился с колыбельной, если у них еще нету. Узнаем!

— Здравствуй, Сережа! — появился из лифта корифей отечественной мультипликации.

— Здравствуйте, Фёдор Савельевич, мне мультфильм про «Бонифация» очень нравится! — сразу же честно признался я.

— Спасибо! — благостно кивнул он, протянул руку, пожал и повел к лифту. — Так что там у тебя за мультфильм?

— «Мама для мамонтенка» называется, рисованный, минут на семь, если без титров, но это не точно. Только, если вам понравится, у меня к вам огромная просьба — у моей подружки Тани отец алкоголик, и, если можно, я бы хотел попробовать вместе с ней нарисовать эскизы персонажей — в титры не нужно, вообще никак не нужно, просто пусть грустной девочке станет чуть лучше, когда она увидит своих персонажей на экране!

Фёдор Савельевич пожевал губами.

— Неловко вышло, — вздохнул я.

— Не переживай, Сережа, — кашлянул он. — Пойдем ко мне в кабинет, я тебя чаем напою с конфетами.

— Мне конфеты очень нравятся!

Глава 28

— Союз советских писателей ставит генеральной целью создание произведений высокого художественного значения, насыщенных героической борьбой международного пролетариата, пафосом победы социализма, отражающих великую мудрость и героизм коммунистической партии. Союз советских писателей ставит своей целью создание художественных произведений, достойных великой эпохи социализма! — торжественно процитировал я Тане Устав Союза писателей.

— У нас везде так! — фыркнула она.

— Такие вот мы, советские люди — немножко героические! — согласно кивнул я. — И сейчас мы с тобой героически пойдем есть морскую капусту!

— Фу!

Сегодня мы с подружкой отмечаем мое двойное «членство» пловом и лимонадом. Соседям уже похвастался, и был многократно похвален. Не забыл поблагодарить и тщетно делающего вид, что он тут не при чем деда Лёшу — ну а кто ветеранский «флешмоб» устроил, как не они с дедом Петей?

— Завтра тоже в школу не пойдешь? — спросила Таня.

— Где-то к большой перемене приду, — ответил я. — С утра поеду с бригадиром знакомиться, ремонт в квартире заказывать.

Тут входная дверь клацнула, и мы наклонились, выглядывая в проход. А тетя Надя-то себе мужика нашла! И я его видел в актовом зале, когда рассказывал анекдоты работникам швейной фабрики.

— Здравствуйте, а вы на маминой швейной фабрике работаете? — сразу же спросил я его, увидев возможность причинить добро.

— Запомнил! — улыбнулся мужик. — Электрик я.

— А у вас на тетю Надю серьезные планы? Мы с мамой переедем скоро — мне как члену Союза писателей квартиру выдали, и, если у вас все серьезно, эту комнату мы с мамой попросим оставить вам!

Этакая неловкость никого не смутила, взрослые посмотрели друг на друга, и электрик не дробя предложил:

— Выходи за меня замуж!

— У меня маленькая дочь, — поиграла тетя Надя в скромняшу.

— И у нее будет своя комната! — взял мужик ее за руку.

— Совет да любовь! — обрадовался я.

— Да ну тебя, Сережка! — фыркнула тетя Надя и потянула мужика в свою комнату.

— Немножко помог, и настроение резко улучшилось, — поделился я чувствами с Таней.

— Целоваться, наверное, пошли, — проницательно заметила она.

— Это уж как пить дать! — подтвердил я.

— А с Сойкой ты тоже целовался?

Ну и кто написал миллион доносов?!

— Не-а, — честно ответил я. — Она же тоже еще маленькая.

— Оле тоже пятнадцать, и она с Артемом целуется!

— Это их дело, а у меня — свои принципы! — гордо заявил начинающий «ходок».

— Но со мной-то целоваться хотел! — поймала меня Таня, ехидно высунув язычок.

— И сейчас хочу, — признался я. — Но пока не время! Мы с тобой сейчас пойдем персонажей для мультфильма рисовать — я сегодня в Союзмультфильм ходил, договорился, что нам дадут попробовать.

— А что за мультик? — загорелись у подружки глаза.

Тема успешно переведена!

— Доедай капусту, и я тебе почитаю сценарий.

Таня, глубоко вдохнув, послушно проглотила порцию водорослей, мы убрали со стола и пошли в комнату.

— Действие начинается во льдах далекой Арктики, полярной ночью…

*Пять минут спустя*.

— Ну ты чего плачешь?

— Так… — шмыг. — Не должно быть на свете… — шмыг.

*Пять минут спустя*.

— Успокоилась? Еще газировки попьешь?

— Больше не хочу! — шмыг.

— Тогда попробуем мамонтенка нарисовать?

— Давай!

Над рисунком просидели до самого отбоя, старательно игнорируя (я — сознательно, а Таня, судя по отсутствию красноты на щеках, просто не поняла) время от времени прорывающиеся из-за стены особо громкие скрипы. Радуются молодожены. В процессе пришлось давать Тане советы общехудожественного, так сказать, плана:

— Глаза должны быть побольше — когда у персонажа мультика большие глаза, это делает его милее!

— А еще милее делает круглая голова!

— Нет, шерсть в косичку собирать не нужно, он же мальчик!

Итог получился весьма приближенный к оригиналу — с поправкой на наши с подружкой навыки, конечно. Эффект достигнут, дальше так работать можно! Доделаем, и понесу рисуночки на студию — сценарий и ноты песенки Хитрук, конечно же, принял и пообещал показать «кому надо». Спать Таня снова легла со мной — совсем приручилась.

* * *

— Это — дядя Савелий, — представил мне Фил седеющего гладковыбритого усатого мужика в брюках, кожанке поверх пиджака и кепке. — У него своя бригада, которая может сделать что угодно — только плати!

— Здравствуйте! — пожал я протянутую мужиком руку. — Сережа!

— Знаю! — кивнул мужик. — Дочка моя от твоих песенок без ума, но знакомить не буду — знаем мы ваши творческие нравы!

— Мне тринадцать лет, — обиделся я.

— И чо? Я в тринадцать уже вовсю… — вылезла на лицо дяди Савелия мечтательная улыбка, но он смог взять себя в руки. — Но неважно, поехали объект смотреть!

Дядя Толя сегодня на работе, но нам он и не нужен — тут все на доверии и сарафанном радио. Погрузились в «Волгу» — неплохо зарабатывает бригадир! — и поехали смотреть объект.

— Там потолки три с половиной, можно полку натянуть типа как в поезде — дополнительное койко-место и вообще под потолком на полуторном этаже прикольно! — выкатил я хотелку номер один.

— Сделаем, — пожал плечами дядя Савелий.

— А потолки забелить так, чтобы он как бы «сползал» на стены — не будет казаться, будто в колодце живешь!

— Сделаем, — не дрогнул бригадир и перед этой задачей.

— А еще там нифига нету, поэтому нужны…

— Мебель дядя Савелий достанет, а технику мне список дашь, — вклинился Фил.

— Спасибо! — поблагодарил я его.

— Да ладно тебе, — отмахнулся он. — Жвачку будешь?

Зажевали под слегка завистливым взглядом бригадира в зеркале заднего вида. Добрый фарцовщик не выдержал схватки с совестью и выдал дядя Савелию целую пачку — для дочери.

Открыв дверь своим ключом, испытал некоторый душевный трепет — слишком много народу здесь вчера было, как-то не прочувствовал момент из-за этого — пропустил гостей вперед:

— Еще замки на всякий случай надо поменять. Я бы и дверь железную воткнул, но тогда будет видно, что у нас есть что взять.

— Семьсот рублей, и ничем внешне не отличающаяся от этой фанерки бронедверь — твоя! — выкатил спецпредложение бригадир. — Пилить за*бутся!

— Беру! — обрадовался я.

Ну некомфортно мне, блин, психологически вот так жить — с дверьми чуть ли не нараспашку. Мужик обрадованно записал дверь в вынутый из портфеля блокнот. Далее пошли сразу в мою комнату — это где вид на пруд, но без балкона — его я уступил родительнице. Вид на пруд есть и там, а вот окно будущего кабинета — его дяде Толе отдам, мне-то зачем, мне и в комнате нормально будет — показывает двор.

— Вот у этой стены! — повел я бригадира к левой. — Тут вот полка, под ней — мягкий раскладывающий уголок. На полку — еще один диван, грузоподъемность сверх него должна быть килограммов пятьсот — вдруг мы там с ребятами сидеть будем?

— Угу! — подтвердил калякающий бригадир.

— Теперь здесь, — пошел к другой стене. — Стенка — это для пожилых…

Фил гоготнул.

— …Поэтому, если можно, здесь я бы хотел разместить шкаф до самого потолка вот такой ширины… — не заморачиваясь, прямо на полу найденным гвоздем нацарапал метки. — Где-то четверть свободного объема — под висящее на плечиках, остальное — полки под всякое. Минимум одна должна быть такого размера, чтобы там можно было положить ночевать взрослого человека.

Дядя Савелий хмыкнул и записал.

— Двери — раздвижные! — посмотрел я на него.

— Сделаем!

— А на них, снаружи — здоровенные зеркала, объем добавлять.

— Ага.

— А здесь вот — «шведскую стенку» — лестницу и турник!

— Не проблема!

— Теперь…

— Теперь обои выбери! — прервал поток «хотелок» бригадир и вынул из портфеля образцы.

— Вот эти! — сразу же выбрал я светло-зеленые «под дерево».

— Это буржуйские! — предупредил Фил. — Полсотни за рулон!

О*уеть! И ведь специально сказал, чтобы я не подумал, будто дядя Савелий «накручивает» свой интерес.

— Нормально! — кивнул я. — А в гостиной вот такие, — выбрал «каменно-серые», хорошо сочетающиеся с оставшейся от прошлых хозяев стенкой.

— В кабинет — вот такие! — выбрал светлые, симпатичные, с веселеньким цветочным узором, чтобы натруженный глаз советского интеллигента мог отдохнуть. — А на кухню — эти, с тарелочками!

— Угу! — подтвердил дядя Савелий.

— Подсадите меня? Покажу, до куда должен «спадать» потолок!

Фил подхватил меня под коленки и не без напряжения поднял — дрищеват он, откровенно говоря. Оставив метку, поблагодарил и накарябал метки для будущих полок и мест под телек и проигрыватель. Прошлись и по остальной квартире, особенно долго залипнув на кухне — я рассказывал, где и какие шкафчики должны быть, чтобы получился гарнитур. В гостиную — трильяж, двуспальную кровать (там же молодожены жить будут) и прочие комоды-тумбочки. Озаботились и освещением, выбрав из бригадирского каталога люстры, торшеры и бра. В ванной и туалете доверился советам дяди Савелия, который предложил очевидный кафель. Отдав мужику тысячу семьсот рублей предоплаты — семьсот за уникальную дверь — и согласился выплатить еще тысячу по завершении работы, и отдельно рассчитываться за мебель по мере ее появления.

— Это он с тебя по минимуму взял, — пояснил Фил, когда мы оставили дядю Савелия дожидаться работников и пошли в сторону дома — по пути же.

— Выдадим премию! — пообещал нахаляву забогатевший я.

— Четыреста двенадцатый есть, за семь с половиной, — выкатил конфетку фарцовщик.

— Займешь до одиннадцатого декабря? — попросил я.

— Займу! — хлопнул по плечу Фил.

Жесть мажор!

— Спасибо!

— Да ладно, ты ж все равно отдашь, — отмахнулся он. — Пошли звонить тогда?

— Пошли!

И мы пошли к телефонной будке.

— Это дядь Толю надо подключать, он только вечером доступен будет! — предупредил я.

— Застолбить нужно, дело такое — вчера еще было, и завтра тоже может не быть! — пояснил он неразумному ребенку.

Я умилился — ты ж мое советское «Авито» на ножках!

— У тебя все есть, поэтому даже не знаю, как тебя благодарить, — признался я Филу, когда он договорился и повел меня на лавку ждать такси — не на метро же он поедет весь такой джинсовый!

— Да фигня, если хочешь — назови в мою честь какого-нибудь клевого персонажа! — улыбнулся он.

* * *

— У нас ведь в Союзе как? — рассуждал одетый в пиджак и импортное пальто статный высокий дедушка, когда вел нас с Филом к гаражному коопертиву со своей «ласточкой». — Сначала машину очень хочется купить, а потом — продать! Подумайте хорошенько, молодой человек, модель новая, поэтому могут возникнуть сложности с запчастями.

Держащийся вне поля зрения дедушки Фил скривил мне надменную рожу — не слушай, мол, этого старпера, что он вообще в черном рынке понимает?

— Сложности меня не пугают, Антон Эдуардович, — заверил я дедушку. — Мне машина очень нужна — много объектов посещать приходится, на такси и метро не наездишься. Если Родина решила наделить меня достаточными для покупки средствами, нет ни одной причины этого не делать. К тому же, извините, если как хвастовство прозвучит, но к писателям в нашей стране отношение немножко особенное — думаю, это поможет решить вопрос с запчастями.

— Весьма разумно, — одобрил дедушка. — Даже немного стыдно — мне-то машина толком и не нужна, большую часть года все равно в Болгарии работаю. Зачем покупал?

— Буду счастлив избавить вас от этого бремени!

Дошли до гаража, хозяин открыл дверь и выгнал серенький «Москвич» о четырех фарах.

— Экспортный? — проявил я свои невеликие знания.

— Экспортный! — кивнул дипломат.

— Вроде работает, — пожал я плечами. — Мы берем! Вам залог оставить?

— К писателям у нас отношение особенное! — с улыбкой покачал головой дедушка, и мы пожали руки.

— Тогда вечером к вам приедет мой отчим, у него есть права и все документы. Анатолий Павлович Судоплатов.

— Судоплатов? — переспросил Антон Эдуардович.

— Судоплатов! — подтвердил я.

Дед жеванул губами и кивнул:

— Что ж, мой номер у вас есть, буду ждать.

— Спасибо!

И мы с Филом пошли к дожидающемуся нас такси.

— Наглеть — так наглеть! — хлопнул я в ладоши, заставив фарцовщика подпрыгнуть от неожиданности. — Надо шубы — одну маме, одну девочке Тане.

Сойке дарить не буду — это уж явно перебор.

— Тоже в долг? — правильно понял Фил.

— До той же даты, — кивнул я. — Ремонт — штука такая, что «свободную» пару тыщ я бы лучше отложил на всякий случай.

— Го! — одобрил он, попросил шофера отвезти нас на «склад» и предупредил. — Но норки сейчас нет.

— Харя треснет! — фыркнул я. — Норку муж должен покупать, вот, накопит за годик, а эту зиму проходит в… В ком?

— Не помню, — признался Фил. — Там посмотрим.

Открыла нам в этот раз крашенная хной кудрявая симпатичная девушка лет девятнадцати. Из общего с предыдущим «хранителем» — китайский шелковый халатик. Стройные ножки и притягивающее взгляд декольте — в наличии.

— Это Вилка! — представил девушку Фил.

— В жопе твоей вилка! — некультурно ответила зевающая «хозяйка». — Виталина!

— А раньше быть Вилкой тебе нравилось! — подколол фарцовщик, как к себе домой протопав внутрь и рухнув на хозяйскую кровать. Уткнувшись лицом в подушку, шумно потянул носом.

— Какой ты мерзкий! — сморщившись, припечатала она его и уделила внимание разувающемуся мне. — А ты Сережа?

— Сережа! Очень приятно! — запоздало кивнул я.

— Хорошенький! — немножко вогнала она меня в краску. — Это я для тебя те коробки собирала?

— Для меня, — подтвердил я.

— Отцы лицо не разбили? — хихикнула она.

— Пока цело́! — развел руками я.

— Запиши чего писатель выберет на меня, — открыл кредитную линию Фил, поднимаясь с кровати. Сунув ноги в кроссовки, заявил «хранительнице»: — Мне к Верке пора!

— Мне-то что? — буркнула она, закрывая за ним дверь. — Тебе чего нужно? — спросила, проходя в комнату.

— Шубу на женщину примерно твоих параметров и шубу девочке тринадцати лет, худой, вот такого роста, — показал себе на переносицу — Таня как-то внезапно подросла с момента нашей первой встречи. Чуть выше стал и я, но не настолько — у нее «база» была меньше и девочки в принципе растут чуть быстрее. — Стоп! Женщина будет беременной вплоть до поздних сроков, — уточнил я.

— Братик или сестренка? — улыбнулась Виталина, направляясь к одному из шкафов.

— Не знаем пока, — развел я руками.

— Тоже шуба нужна будет?

— Уже есть, мою будет детскую донашивать, там овчина в два пальца — хоть в снегу ночуй!

— У меня такая же была! — захихикала Виталина. — Смотри!

И достала висящее на плечиках кислотно-леопардовое синтетическое ублюдище.

— А сама бы в таком ходила?

— Нет конечно! — фыркнула она. — Просто проверка на дурновкусие! — подмигнула и достала следующий экземпляр. — Эта — за триста! У кого деньги есть норку хотят, в сторону кролика и не смотрят. Лежит тут уж два месяца, не знаю, куда её девать, а маме твоей как раз по размеру на живот будет. Да и по цвету шапке, которую ты раньше брал, подходит.

Все-то мы знаем — кто что и когда брал.

— А у вас тут типа сменное дежурство с тем дядькой? — спросил я, принимая предмет гардероба для внимательного осмотра.

— Тоже мне «дядька», он мой ровесник! — фыркнула Виталина и подтвердила. — Да. Я тут со среды по пятницу, но ты на меня первый раз попал.

— Надо чаще на тебя попадать! — решил я. — Эту беру, вроде хорошая.

— Она вот тут, изнутри, смотри, обшита дополнительно — чтобы не продувало, — обидно проигнорировала она «пионерский» подкат.

А чего ты ждал, пи*дюк тринадцатилетний?

— Это хорошо, — одобрил я.

Дальше выбрали хорошенькую белую шубку для Тани за четыреста — даже здесь детское дороже, ну никакой совести у торгашей. За тридцатку докупил пушистые кроличьи же варежки в цвет шубки.

— А тебя за то что ты к нам ходишь из Союза не попрут? — ехидно улыбнулась девушка, упаковав все в бумагу и вручив мне.

— А я же к вам не просто так хожу, а с целью перевоспитания несознательных элементов! — выкатил я заранее приготовленную отмазку.

— И как, перевоспитываемся?

— Пока не очень, — грустно вздохнул я.

— А как у тебя, уж прости, ребенка, получается такие песни сочинять? — задала она платиновый вопрос.

— А фиг его знает, само как-то, — развел я руками.

— Просто жуть берет — или «дважды два четыре», или вот это вот Зыкинское эй-ухнем! — весьма фольклорно ухнула Виталина. — Тебе как будто или семь, или шестьдесят семь!

— Мне может быть сколько угодно, главное — настроиться, — пояснил я. — А пишу то, что в эфир пускают и на пластинки «заливают».

— Так ты приспособленец! — осуждающе покачала головой фарцовщица.

— Просто на заводе х*ярить не хочу, — пожал я плечами.

Виталина схватилась за живот и заливисто расхохоталась. Нечаянно попал в по-хорошему уязвимое место?

— Иди, пионер! — успокоившись, она вытерла слезинку и открыла дверь. — И приходи — в среду, четверг или пятницу, выбрать помогу, а то что эти мужики понимают?

И, прежде чем я успел придумать ответ, закрыла дверь.

Это сигнал? Я же «хорошенький», верно? Ага, держи карман шире!

Глава 29

Развернув свертки, повесил обновки в шкаф и потопал в школу. По пути встретил милицейский патруль.

— Почему не в школе? — обрадовался милиционер.

Новенькие, видимо — так-то меня все местные менты уже в лицо знают и не лезут.

— А мне можно, дяденька милиционер! — заявил я и достал из внутреннего кармана членские билеты. Даже на напряглись, а если бы я пистолет вынул и шмальнул?! Ох, беззаботные времена! — Меня Сережка Ткачев зовут, действующий член Союзов писателей и композиторов.

Менты подвисли, беспомощно глядя в документы. Наконец, у одного из них в глазах мелькнуло ПОНИМАНИЕ.

— Мальчик, скажи, а кто продал тебе поддельные документы? — почти нежно спросил он.

— Ничего подобного! — надулся я и достал из портфеля «Пионерку» с моей фотографией. — Вот, про меня и в газетах пишут!

Менты посмотрели, им стало очень неловко, и меня отпустили с миром.

Директриса тоже в курсе, что приду я под конец большой перемены, поэтому выгнала народ во двор. Никакого садизма — ребятам разрешили одеться. Цель очевидна, и, как только я вошел в ворота, Варвара Ильинична начала толкать речь в микрофон, заняв место на школьном крылечке. Над ее головой, над главным входом, натянули транспарант «Поздравляем Ткачева Сергея со вступлением в Союзы!».

Собственно, этому речь и посвящалась — вот мол какой мальчик у нас завелся замечательный — и начиналась с громкой просьбы ко мне идти на «сцену», чем я и занимался, пока она общалась с народом. После нее выступила девочка-пятиклашка, которая, гордая от предоставленной возможности, важно выдала в микрофон:

— Ткачёв Сережа наш пример — самый лучший пионер!

Народ похлопал, и кто-то решил открыть ящик Пандоры ликующим призывом:

— Качай его!

Взлетая в осеннее небо и приземляясь на руки ребят, терпел (не очень-то это приятно — на руки приземляться, завтра точно будут синяки) и улыбался. Когда меня отпустили, выбрался на сцену, поблагодарил соучеников и показал членские билеты, пустив их по рукам под Катино «честное пионерское» обещание все вернуть к концу урока, и наш класс отправился на урок русского, где я был сильно удивлен — вместо Марии Ивановны нам выдали стройную, прехорошенькую, несмотря на «маскировку» в виду бублика черных волос и нарочито-неуклюжие очки девушку, которая закончила филфак этим вот летом. На меня, как и положено, смотрит влажными глазами. Мне открылась редкая, но столь желаемая мальчиками-подростками возможность! Подумаю об этом потом, а пока отправился к директрисе — очищать совесть.

— Мария Ивановна — очень часто встречающееся имя-отчество, — заверила меня директор, не забыв угостить чаем с конфетами. — Да, у тебя с ней были проблемы, но ведь твой почерк, уж прости, Сережа, просто ужасен!

— Я же никогда не жаловался, что кто-то несправедлив по отношению ко мне, — согласно кивнул я. — Да, я назвал Марией Ивановной второстепенного плохого персонажа в «Биме», но это ведь без задней мысли — это, как вы и заметили, очень распространенное имя!

— Не переживай, Сережа, мы попросили Марию Ивановну уйти совсем не из-за этого.

Встав из-за стола, директриса закрыла дверь изнутри на ключ, вернулась и таинственным шепотом рассказала о всей глубине падения старой учительницы:

— Она всем рассказывала, что Солженицын — будущее светило русской словесности, и его оклеветали! Представляешь?

— Ничего себе! — оценил я этакий дар предвидения.

— «Да его однажды в школах будут проходить, вот увидите!» — процитировала она.

Ну нет, теперь уже точно не будут!

— Очень странно, но спасибо, Варвара Ильинична, что успокоили — я же без задней мысли, и мне было бы очень стыдно стать причиной увольнения заслуженного педагога.

— Ну что ты, Сережка, мы по просьбам, а тем более — намекам учеников учителей не меняем! — заверила она меня с предоброй улыбкой. — Вот, возьми с собой! — пододвинула тарелку с конфетами. — Ребят угости!

А вот даже париться не стану — уволили и уволили. В 90-е не то что увольнять, там месяцами зарплату платить не будут, а я этого никогда не допущу. Буду как сильные герои из японских мультиков — «если нужно убить сотню, чтобы спасти тысячу, я это сделаю!». С другой стороны — я ж и в самом деле ничего такого не делал, и за Марию Ивановну после первой же двойки перед завучем и директрисой заступался как мог — справедливо же! Пофиг, короче — она по возрасту уже пенсионерка, вот пусть на пенсии и отдыхает, «Один день Ивана Денисовича» перечитывает.

Сразу после русского у нас литература, поэтому в класс входил под предельно напуганным взглядом новой учительница — а ну как я жаловаться на нее ходил?

— Это вам, Варвара Ильинична просила угостить! — положил ей на стол конфету и повернулся к ребятам. — А кому конфеты от директорских щедрот?

Прикольно в школе, все-таки!

После уроков мы с Таней были перехвачены Катей.

— Ткачёв, а почему ты на пионерские обязанности плюешь? Ну-ка пошли к директору!

Самоубийца, что ли?

— Кать, я не хвастаюсь, но скажи мне, что полезнее для страны — идеологически верные, и при этом — хорошие песни и книжки, или пионерское собрание, на котором мы решим твердо следовать генеральной линии партии и назначим новую дату собрания? Металлолом, напомню, я собирал не хуже других!

— Металлолом все собирать любят! — фыркнула Катя. — А вот ты, как отличник, мог бы взять шефство над Максимом — ему нужно подтягивать успеваемость.

— Взяла бы сама, ты же тоже отличница! — встала на мою защиту Таня.

— Боишься, что я твоего Электроника себе заберу? — ехидно ощерилась Катя.

Судя по тому, как густо залилась краской подружка, в те дни, когда меня в школе нет, она только про меня и рассказывает. Приятно и смущает, но «приятно» перевешивает!

— А тебе ничего и не светит! — нашлась с ответом Таня. — Мы уже живем вместе!

Теперь краской залилась пионерка, а Таня испуганно посмотрела на меня — договаривались же не рассказывать.

— Катя, ты — настоящий товарищ, и об этом никто и никогда не узнает, верно? — даванул я ее взглядом, вырубив свою секретную технику «детства чистые глазёнки» — взгляд ведь тоже перед зеркалом отрабатывается.

Девушка поежилась и наделила нас правом на личную жизнь:

— Это — не мое дело.

— Вот и хорошо! — натянув уже привычную маску светлоликого пионера, постучал в дверь директора, и мы получили разрешение войти.

— Варвара Ильинична, у нас сегодня собрание, я хотела, чтобы Ткачёв выступил, а он сбежать собирается! — тут же заложила меня Катя.

Директриса озадаченно посмотрела на меня.

— Варвара Ильинична, Катя — полностью права, — кивнул я. — И, как пионеру, мне очень стыдно, но что я могу сделать?

Я подошел к окну, где очень вовремя у школы остановилась черная «Волга» со знакомыми номерами, отодвинул тюль, чтобы было лучше видно, и указал на машину:

— Это приехал Борис Николаевич Полевой. За мной приехал — поедем в «Правду», оставлять заявку на издание книги. Кать, вот ты как думаешь — у главного редактора «Юности» много дел?

— Конечно много! — сразу же признала она.

— И он свое драгоценное время на меня тратит. Значит — верит и рассчитывает, что я не подведу. И я не подведу! Сейчас вот в «Правду», потом — сразу домой, третью книгу дописывать и начинать сценарий новогоднего праздника, который я обещал Варваре Ильиничне. Опробуем здесь, а потом я его масштабирую и отнесу в ТЮЗ. А завтра мне нужно на «Мелодию» ехать, помогать записываться для «Голубого огонька» Эдуарду Анатольевичу Хилю и Людмиле Георгиевне Зыкиной. Тоже потому что они в меня верит! Разве я могу попросить всех этих людей подождать, пока я посещаю очень важные, но, по-сути, детско-юношеские мероприятия?

Катя подавленно замолчала, а Варвара Ильинична кашлянула в кулачок и сделала попытку найти компромисс:

— Катюш, я тебя понимаю и горжусь тем, какие сознательные девушки учатся в нашей школе!

Пионерка просветлела.

— Но Сережа прав — он уже вашу организацию перерос. Давай так — политинформация со следующей недели будет совместная, в актовом зале. Сергей — бессменный докладчик.

Ну на это я согласен — нравится политинформацию проводить.

— Хорошо! Извини, Сережа, я была не права! — извинилась передо мной Катя.

— Ну бегите, особенно ты, Сережа, и привет от меня Борису Николаевичу передай! — выставила нас директриса.

— Пока, увидимся! — махнул я рукой Кате.

— Папа чай попить звал! — не дала она мне уйти.

— Лучше вы приходите, к нам на новоселье, всей семьей! — нашел я более оптимальный вариант. — Матвею Кузьмичу позвоню потом, с точной датой и временем.

— Придем! — пообещала Катя, и мы с Таней быстро потопали на выход — Полевой же и вправду ждет.

— Поехали со мной? — предложил я подружке.

— Поехали!

У машины встретили курящего Бориса Николаевича. На заявку дядя Толя нам не понадобится — хватит моего членского билета. Пожали руки, главред отправил папироску в урну, погрузились и тронулись.

— Борис Николаевич, а вы знаете, что меня в школе Электроником называют?

Таня покраснела. Да ладно, не ты же «погоняло» приклеила!

— Не знал! — хмыкнул Полевой. — Но тот вроде блондин был? — проявил знание подростковой литературы.

— Может я крашенный? — предположил я. — А Евгений Серафимович Велтистов, «папа Электроника», в союзе?

— Чего не знаю — того не знаю, — покачал головой Полевой. — В Союзе, Сережа, больше шести тысяч членов. Не думаю, что кто-то знает их всех поименно.

— А если я выучу — меня запишут в какую-нибудь книгу рекордов?

Подождав, пока главред закончит смеяться, спросил:

— А мне бы вот с ним поговорить на тему цветного многосерийного телефильма по его «Мальчику из чемодана», я могу позвонить в Союз, чтобы мне нашли его номер?

— Теперь еще и цветной многосерийный телефильм! — не без одобрения хмыкнул Борис Николаевич. — Номер-то тебе дадут, но фильм — это совсем другое дело, Сережа. Кино снимать очень дорого и сложно, особенно — цветное и многосерийное.

— За построение долгоиграющих созидательных прожектов у нас вроде в лоб не бьют, — пожал я плечами. — Как и положено жителю первого в мире государства рабочих и крестьян, планирую себе пятилетку!

В этот раз вместе с Полевым засмеялась и Таня — ее почему-то мои лубочно-«совковые» заявления сильно веселят.

— Если ничего не делать — ничего и не произойдет, — продолжил я. — Так что нужно изо всех сил стараться развешивать как можно больше Чеховских ружей, а когда они начнут палить залпами — станет жутко интересно и весело, потому что в этом случае дадут развешать еще ружей — уже калибра побольше! Очень нравится, когда снежинки постепенно склеиваются в снежный ком! — признался я Борису Николаевичу.

— Понял! — задумчиво хмыкнул он. — Что ж, дерзай! — благословил на великие дела. — Почитал твой мультфильм. Хороший!

— Федору Савельевичу Хитруку тоже понравилось, а от песни плакало аж шесть художников-мультипликаторов женского пола! — похвастался я. — Но сам он очень загружен, поэтому передаст материал кому-то еще. Пока не знаю кому, но процесс успешно запущен!

— Ты первый на моей памяти после получения билета в «Союзмультфильм» побеждал, а не в ЦДЛ, — похвалил меня Полевой.

— Так раньше туда детей и не брали, — развел я руками.

— А что такое ЦДЛ? — спросила Таня.

— Ресторан такой, писательский, — объяснил я.

— Лишь бы шары залить! — презрительно фыркнула она. — Мультики лучше!

— Таня эскизы персонажей рисует, мамонтенок уже готов. Надеемся, что в «Союзмультфильме» оценят, — объяснил я.

— Мультипликатором хочешь стать? — спросил классик Таню.

На ее лице промелькнула милейшая пантомима, закончившаяся выражением «а что, так можно было?!».

— Если хочешь, записывайся в кружок рисования, и по окончании школы попробуй поступить на художника, — одобрил я смену будущей профессии. — Но сначала поспрашиваем у работниц — это кажется, что сиди да мультики в своё удовольствие рисуй, а на самом деле там такое же производство, с планом и рабочими сменами. Глаза и спина устают не меньше, чем на швейной фабрике.

— Я подумаю, — пообещала уже явно все для себя решившая Таня.

Интересно, а манга на советских землях приживется?

— Кстати о художниках, в «Правде» познакомлю вас с Надей Рушевой, знаете такую? — спросил Полевой.

Таня не знала, а у меня в горле встал ком — Надя умирает, и делает это намного быстрее, чем все остальные. 6 марта 1969 года — такая вот дата смерти.

— Художница, — сглотнув ком и взяв себя в руки, кивнул я. — Самородок и вполне состоявшийся художник-график с уникальным стилем. «Сказку о царе Салтане» иллюстрировала.

— Так и есть, — кивнул Борис Николаевич. — Ей «Бим» понравился, и она уже кое-что нарисовала.

Понял тебя, хронопоток.

Девушка-художница в сером пальто и кроличьей шапке прибыла на такси почти одновременно с нами. Познакомились, и я с содроганием отметил бледный вид и синяки под глазами. Неяркое ноябрьское солнышко явно причиняло Наде дискомфорт. Увиденного достаточно, но не побегу же я прямо сейчас?

Как в тумане написал заявление на публикацию — так и есть, не раньше середины 69 года напечатают. Надя может и не дожить — аневризма же, хрен его знает как в эти времена с ее лечением. Оно вообще существует? Второе заявление — про иллюстрации. Попрощавшись с Полевым, повел девушек в кафе-мороженное.

— Скажи, Надя, а у тебя голова не болит? — спросил я Надю.

— А ты откуда знаешь? — спросила она.

— А в больницу ходила?

— Ходила. Говорят, что все нормально! — беззаботно пожала плечами она. — И советуют больше отдыхать. А куда мне больше? Я и так в Артек каждое лето езжу!

Ой трудно будет!

Старательно поддерживая диалог, доел мороженное и начал прощаться:

— У меня мама в больнице беременная и ремонт в квартире, поэтому надо бежать. Давай я тебе позвоню (номерами мы обменялись) на днях, и мы с тобой погуляем нормально, хорошо?

— Хорошо, — улыбнулась Надя, и мы с Таней пошли на улицу, где я очень удачно поймал проезжающее свободное такси. — В Министерство Культуры!

— А, ты же Ткачев! — узнал меня таксист. — Мигом домчим. А чего это ты такой бледный? Плохо тебе? — обернувшись, озабоченно спросил он.

— Не, нормально, просто мороженное в ноябре есть не надо было! — вымученно улыбнулся я.

— Вид такой, будто мертвеца увидел! — фыркнул водитель.

Потому что так и есть!

— Тань, подожди меня, пожалуйста, вон там, — вложив в ладонь подружке «трешку», указал на номерную столовую неподалеку от МинКульта. — Мне, возможно, придется брать кабинет министра штурмом, и могут быть неприятности.

— Это из-за Нади, да? — проницательно спросила Таня.

— Она сильно болеет, и у нас в стране ее вылечить не смогут точно, — кивнул я. — А за границу отправить ее могут сильно не многие. Пойду к Фурцевой, она хорошая тетенька и поможет, — добавил больше для собственного спокойствия.

— Я тоже хочу помочь!

— Те проблемы, которые из-за этого всего могут возникнуть у меня, мне легко спишут — я же ничего такого делать не собираюсь. Но это — с меня спишут, с двойного члена, понимаешь?

— Многочлен! — ехидно высунула язычок Таня, неожиданно чмокнула меня в щеку и пожелала. — Удачи!

— Спасибо! — махнул рукой и быстрым шагом потопал ко входу.

Препятствие первое, в виде вахтерши, миновал легко — показав корочку, важно заявил «я к Екатерине Алексеевне!», и бабушка умилилась и угостила на дорожку конфетой. Проблемы начались в коридоре у приемной, где скопилась огромная очередь, а из кабинета как раз вышел грустный-грустный мужик, и, опустив глаза в пол, пошел к выходу.

«Партбилет на стол!» — раздались среди ожидающих шепотки. Это хорошо — значит Екатерина Алексеевна как минимум на месте.

— Кто крайний? — спросил я легендарное.

— А тебе назначено? — не менее легендарно ответили мне.

— Мне только спросить, — не очень уверенно попробовал я.

— И мне только спросить! И ему! И им! Садись, жди, может и примет тебя, если настроение хорошее. А если она партбилетов сегодня лишает, значит можешь идти кушать мороженное! — злорадно поведал мне очередной безликий партийный хмырь.

— Мороженное я только что ел! — за неимением свободных мест я облокотился на стену.

— В ноябре-то? — осудила меня партийная тетенька.

— Мы в кафе, там тепло! — вежливо объяснил ей я.

— А тебе вообще зачем к Екатерине Алексеевне, мальчик? — не отстала она.

— Говорю же — спросить! — улыбнулся я.

— Секретный какой! — гоготнул еще один функционер.

Б*ядь, что я делаю?!

Бросившись к двери под не успевающими среагировать на такую подлость взглядами людей бросился к двери:

— Простите, товарищи, вопрос буквально жизни и смерти! Если хотите, можете меня потом немножко побить!

Так, приемная…

— Куда? — подпрыгнула сидящая за столом секретарша.

— Министр очень занята и принимает посетителей только по предварительной записи! — бодро отрапортовал я ей.

Только бы не заперто! Есть!

— Екатерина Алексеевна, у нас проблема всесоюзного масштаба, и я слезно умоляю вас уделить мне пару минут времени!

Министр и сидящий напротив нее, комкающй в руках кепку — сраный холуй! — функционер вытаращили на меня глаза.

— Я — не мальчик, который кричит «волки», и ни за что бы не побеспокоил вас из-за пустяка! Пожалуйста, Екатерина Алексеевна!

И широко распахнутые детские глаза наливаются слезами — даже хомяка вспоминать не пришлось, просто представил, как где-нибудь в конце лета приношу на Надину могилу книжку с ее иллюстрациями.

— Алексей Михайлович, извините, не могли бы вы подождать в приемной? — выставила Фурцева мужика.

Есть!

— Садись, Сережа, что у тебя случилось? Что-то с мамой? — предположила она очевидное, наливая мне стакан воды из графина.

— С мамой все хорошо. Я бы для себя ничего просить не стал, Екатерина Алексеевна, вы и так дали мне все, о чем я и мечтать не смел. Я сейчас виделся с Надей Рушевой, она мне иллюстрации к «Биму» рисует…

Министр кивнула — знаю, мол, продолжай.

— …И она очень сильно больна! У нее аневризма в мозгу, у нас такое даже не диагностируют, поэтому я очень-очень прошу вас отправить ее на лечение в страну с хорошо развитой нейрохирургией!

— Нейро…? — смущенно прикусила губу Фурцева.

Ты же как мама — швея!

— Где умеют проводить хирургические операции на открытом мозге. Я в библиотеке медицинские энциклопедии читал зарубежные, в рамках освоения сложных кусков английского, — выдал жутко предусмотрительный мальчик отмазку.

Читал так же географию, геологию, экономику, про космос, физику, химию и все остальное. Библиотекарша потешается — балуется мальчик! — а мне без разницы, я это все теперь могу обильно цитировать, имея соответствующую запись в карточке.

— Она бледная, глаза раздражает яркий свет, и у нее ничем необъяснимые головные боли, — перечислил я симптомы. — Наши доктора просто не пытались искать именно аневризму. Давайте соберем предварительный консилиум, и наши профессора проверят Надю как смогут. Уверен, зная, что именно искать, они быстро подтвердят мои догадки.

Какая отвратительная, скептически-скучающая рожа!

— Екатерина Алексеевна, ну я же не идиот, чтобы бить в набат не будучи уверенным, что прав на сто процентов. Я же к вам без очереди вломился, обидев целую кучу уважаемых людей. И мне очень за это стыдно — готов принять любое наказание вплоть до отправки в колонию для несовершеннолетних с целью перевоспитания мерзкого малолетнего врунишки и паникера! Но очень вас прошу, если ничего не делать — Надя умрет от инсульта не позднее середины марта!

Фурцева пожевала губами и вздохнула:

— Сережа…

Насупившись, пробурчал:

— Я учу японский, и они чью-то жизнь вымаливают вот так! — встав со стула, упал на пол коленями, ладонями и лбом.

— Ты чего удумал, придурок?! — взревела Фурцева и кинулась меня поднимать, по пути уронив что-то со стола. Схватив меня за руку, мощным рывком (больно!) подняла на ноги и отвесила подзатыльник. — Советскому министру кланяться собрался?! Дурак! — сгребла в пахнущие французскими духами объятия. — Ты чего удумал-то себе?

— Я не удумал и это не мракобесие! — пробубнил я ей в солнечное сплетение. — Это — объективная медицинская наука!

— А у академиков наших — не наука? — спросила она, отодвинув меня на расстояние вытянутых рук и давя взглядом. — Ты что думаешь, все вокруг слепые? Мы ее всем показывали!

— Я же говорю — у нас это не лечат! — шмыгнув носом и вытерев слезы, повторил я. — Я — патриот! Если я маму после аварии забыл, а преданность нашему делу — нет, значит это — самое важное! — сжал кулаки, закусил губу и отвел взгляд, изо всех сил давя на жалость пожилой женщины. — И Надя — одно из орудий нашей идеологической войны с Западом! Да, наша медицина отстает, но это компенсируется ее полной доступностью каждому жителю СССР. И прогресс не остановить — однажды и мы начнем аневризму лечить. А пока наши профессора могут консилиум сознательно запороть, чтобы не расписываться в собственном бессилии!

— Да что ты такое говоришь?! — жалобно протянула Фурцева, снова прижав меня к себе и почти сразу отстранив. — Домой иди, а лучше — в больницу, к маме! Не волнуйся — и консилиум будет, и лечение заграничное. Но если с ней все нормально!.. — она показала мне кулачок.

— Если с ней все нормально — я буду самым счастливым человеком в мире! — кивнул я. — Спасибо, Екатерина Алексеевна.

— И не вздумай больше никому поклоны бить!

В себя я пришел в коридоре — приемная как-то пролетела мимо перегруженного сознания. Вытерев слезы, широко улыбнулся обиженно смотрящим на меня товарищам:

— Екатерина Алексеевна — хороший человек!

Эпилог

— Дядь Толь, а как «Голоса» слушать? — спросил я отчима, прислушиваясь к помехам, издаваемым установленным в «Москвиче» радио. — Кручу, а никакого толку.

— Из машины не поймаешь, — ответил отчим, я остановил выбор на «Маяке», и он спросил. — А тебе зачем?

— Надо же знать, что про нас врет стратегический противник, — пояснил я.

Едем мы на дачу — дорога весьма приличная, и участок расположен буквально в паре километров от ближайших девятиэтажек. Часть — в процессе строительства. Расползается Москва, году к 2200 всю Россию собой заполнит.

У дяди Толи на машину оформлена генеральная доверенность, но пользоваться в личных целях он машиной стесняется. Придется успокаивать его дальше:

— Дядь Толь, вот посмотри на меня — ну какой из меня ребенок? Я стараюсь, и мама старается, но это уже все равно немножко не то, — грустно вздохнул я. — Я этого не помню, но она меня, считай, ровесницей родила, и всю жизнь на меня и угробила. Моя благодарность за это безгранична, но всем будет лучше, если я съеду, когда немного подрасту. Дослушайте, пожалуйста! — попросил собравшегося перебить отчима. — И лучше — персонально мне. Будь мама одна, мне было бы совестно от нее уезжать, а так у нее будете вы и настоящий ребенок. Понимаете? — серьезно посмотрел ему в глаза.

— Кажется, понимаю, — вздохнул он.

— Вы — не альфонс и не примак, — отчим вздрогнул — ключевые слова наконец-то прозвучали! — а я продолжил. — Нормальный мужик, и я вижу, насколько для вас мучительна вся эта ситуация. Давайте зайдем с другой стороны: вот вы — будущий кандидат наук, сын генерала — и неважно, насколько подло Родина поступила с Павлом Анатольевичем — народ его как исторического деятеля сильно уважает! — не говоря уже о жутком дефиците приличных мужчин в СССР. Не пьете, опять же! Вы, как ни крути — завидный жених!

Судоплатов гоготнул.

— А мама — классическая мать-одиночка с наиболее мерзкой формой «прицепа» в виде пацана-подростка. Вы же не знали, как все обернется, когда к нам тогда пришли? Значит — пришли от чистого сердца, приняв сложное жизненное решение. Я вас за это — уважаю и ценю. Всё!

— Ты как-то мрачно смотришь на мир.

— Диалектично — мы же в СССР! — хохотнул я. — Давайте стараться лучше ладить и относиться к этому всему проще, дядь Толь. Вы право на свою долю заботы еще получите, когда я на ком-нибудь женюсь и переключу внимание туда. А пока, пожалуйста, позвольте мне возместить маме тринадцать потраченных на меня лет.

— Да все нормально! — потрепал он меня по плечу.

— Кстати о возмещениях! А правда, что наше правительство уже много лет не возвращает долги Госбанку, то есть — печатает деньги, отчего рубль теряет покупательную способность?

— У нас об этом все знают, — кивнул дядя Толя. — Но говорить об этом не принято.

— А правда, что при Сталине сразу после войны все долги Госбанку постарались вернуть как можно скорее?

— Это правда, — подтвердил он.

— А почему не возвращают теперь?

— Я полагаю, что надеются на скорое наступление коммунизма, — улыбнулся отчим.

— Логично! — оценил я. — Коммунизм-то он все спишет. А пока наслаждаемся невидимой, но вполне ощутимой инфляцией с риском получить полный экономический коллапс через пару десятилетий. Печатая деньги, ленивые старики прожирают моё будущее!

— Это — очень опасные слова, Сережа, — предупредил меня Судоплатов.

— Ты же мне приёмный папка! — светло улыбнулся я ему. — С кем еще мне разговаривать на самую интересную в мире тему «как нам обустроить Россию»?

Дядя Толя заржал, и мы остановились у давно не крашенного «пятистенка», я вышел, надел на голову «лыжную» шапку и застегнул драповое пальто — зима же! Штакетник и ставни когда-то были синими, шифер на крыше частично потрескался и потемнел, печная труба лишилась пары кирпичей. Утопая в снегу по щиколотку, прошли к уныло согнувшемуся, подгнившему забору.

— Еще косаря полтора-два уйдет! — оценил я на «выпуклый глаз». — И заметьте, дядь Толь — натурально в серую зону, без налогов и прочего — я как бы вынимаю их из экономики, а бригадир дядя Савелий зашивает в матрас. Все, избыточная и совершенно бесполезная монетарная масса успешно создана!

— Крепко же тебя капитал пожирает! — стебанул меня Судоплатов.

— Невыносимо! — согласился я. — Куда мне столько? А если нас всех, членов, сложить вместе? И у всех избыточная монетарная масса скапливается!

Декабрьская проверка счета порадовала двадцатью двумя с копейками тысячами рублей — тут и песни, тут и первая половина благополучно напечатанного в «Юности» «Бима», и стабильно поставляемые «Литературке» стишки, и уже две недели как публикуемый маленькими кусочками «Миша Добрин» в «Пионерской правде» — сказка от какого-то мальчика это одно, а сказка от члена Союза — совсем другое, вот и взялись. Мне платят за каждый выпуск газеты, и они совсем не против публиковать следующие части прямо по мере написания. Попросил сделать паузу в год после второго тома — «дать героям подрасти» и пообещал что-нибудь еще. Словом — еще один стабильный источник «бумажного времени» благополучно найден.

— Как у меня из головы-то вылетело, — вздохнул я, приподняв и открыв вросшую в промерзшую землю, печально скрипнувшую калитку. — С другой стороны — так оно и лучше, мама-то поди немножко обидится, что ту квартиру мы с вами без нее отремонтировали — вот, пусть здесь отыгрывается. Только если хоть ведро картошки посадит — ноги моей здесь не будет, я к натуральному хозяйству прохладно отношусь.

— Так же, как к избыточной монетарной массе? — окинув взглядом пустую, покосившуюся поленницу и не менее покосившийся деревянный туалет — в такой и провалиться можно! — с улыбкой спросил дядя Толя.

Поднимаясь по гнилому, поросшему мхом крылечку, я фыркнул, выдав обратную связь на подкол, и продолжил ругать советскую власть:

— Жилищный вопрос — корень бед. Плюс — куча закрытых городов. Все это сильно сковывает трудовую миграцию — тоже проблема.

— Если станет можно — все поедут в Москву.

— Так и есть! И это — третья проблема. Вот замечали, дядь Толь, что у нас уже которое столетие всего два нормальных города — Москва и Ленинград? Считай, полуколониальная система! С этим тоже надо что-то делать.

— И делать будешь ты? — иронично поднял он бровь.

— А я что, в ЦК? — фыркнул я. — Мое дело маленькое — указать на проблему, а там власть пускай чинит, отрабатывает свою порцию избыточной монетарной массы!

Судоплатов заржал, туфлёй ткнул печку, и та отреагировала парой обрушившихся кирпичей.

— Сносим и отстраиваем заново! — решил я. — Спасать здесь уже нечего.

— Скажи, ты же не побежишь в Кремль со своими размышлениями? — проявил заботу дядя Толя.

— Побегу, но только тогда, когда это станет продуктивным! — кивнул я. — То есть — не в этом, не в следующем, и даже не через два года!

Отчиму этого хватило, и мы поехали домой, оставив позади приговоренные к сносу руины — пора забирать маму из больницы.

* * *

— И снова здравствуй! — привычно поприветствовал я одетую в вязаный свитер, теплые колготки и длинную юбку маму и подхватил один из чемоданов, заодно получив поцелуй в лоб.

Подхвативший второй и третий чемоданы — он жених, он пусть грыжу и надрывает! — дядя Толя получил поцелуй в щечку, мама надела новую шубку, и мы пошли на выход. По пути я начал нагнетать интригу:

— Мам, а ты знала, что сегодня — день сюрпризов?

— Это почему? — с улыбкой потрепала она меня по голове.

— Будешь узнавать постепенно! — пообещал я.

Попрощались с тетеньками на «ресепшене», и мама остановилась на крылечке, с наслаждением вдохнув холодный свежий воздух:

— Ух и належалась я! Больше ты меня туда не упрячешь! — заявила она мне, и пошла к заехавшему в ворота больницы такси, подумав, что это за нами.

— Не туда! — взял я ее за руку и повел к нашему «Москвичу». — Сюрприз номер один — экспортный вариант 412-го «Москвича» теперь принадлежит нашей семье! — указал на машину.

— Откуда? — ахнула мама.

— Фил — источник изобилия! — ответил я. — Деньги-то есть, вот, предложили. Дядя Толя стесняется ездить на нем на работу! — радостно наябедничал на отчима.

— Анатолий, это — несерьезно! — принялась воспитывать его мама. — Автомобиль не должен простаивать! Впрочем, если ты ездить не собираешься, буду ездить я! Дай-ка ключи!

Отчим дал, мама открыла для нас багажник, мы сгрузили туда чемоданы, и мама открыла водительскую дверь, уселась, со светящимися глазками провела руками по рулю, взяла себя в руки и впустила нас.

— Тут сцепление нужно… — попытался дать совет дядя Толя, но мама его не услышала, лихо и с пробуксовкой тронувшись с места.

— Круто! — оценил я.

— А то! — подмигнула мама мне в зеркало заднего вида, выбравшись на дорогу и набирая скорость.

Лимит превышать, разумеется, не стала.

— Я скажу тебе, куда свернуть, чтобы не пропустить сюрприз номер два! — пообещал я.

— Ну хватит томить уже! — хихикнула она.

— Давай я лучше перечислю тебе наших завтрашних гостей! — развалился я на заднем сиденье, сунув пакет со связанными мамой за время лечения пинетками — а чего им будет? — под голову. — Зыкина, Полевой, Хиль, Добронравов, Пахмутова, деда Леша с бабой Зиной, семья Богдановых — там алкаш как раз завязал пару дней назад, будем ловить момент — а еще семья Солнцевых, я Матвею Кузьмичу звонил. А еще — семья дяди Толи, пора нам всем знакомиться. Ах да, еще тетя Надя с женихом. Кого-то забыл еще пригласить?

— А что за повод и где мы такую толпу разместим? — начала толсто намекать мама.

— Правильно все понимаешь, сейчас налево поворачивай, мимо нашего прошлого дома проезжай смело!

— Сережка! — счастливо пискнула мама и втопила педаль.

— Ну-ка соблюдать правила, когда везешь детей и беременных женщин! — строго одернул я ее.

Под смех Судоплатова мама глубоко вздохнула и педальку отпустила, почти жалобно спросив:

— Сколько?

— Одна мне, одна вам, и один кабинет — там пока дядя Толя будет наукой заниматься, а потом переделаем в детскую. Направо сейчас.

Родительница не успела среагировать, и поворот мы пропустили, пришлось сделать крюк — никаких нарушений ПДД мне тут!

— А ремонт? — спросила мама.

— Вон тот дом! — проигнорировал я вопрос, ткнув пальцем в нашу четырехэтажку.

— С видом на пруд? — обрадовалась мама еще сильнее.

— В двух из трех — жилых, — подтвердил я. — А еще я щедро уступил тебе балкон.

— Можешь пользоваться!

— Спасибо, моя добрая мама!

Парковаться в нынешние времена — одно удовольствие, где хочешь, там ставь. У подъезда я остановиться не дал — тут иногда деточки в лапту играют, зачем им мешать? — и мы оставили «Москвич» на небольшой парковке между домов, напротив «горбатого» Запорожца.

— Еще у нас гараж есть, он аж двухместный, — добавил я радости на пути к подъезду.

— Все-то у него есть! — чмокнула меня в щеку родительница.

Попискивания и повизгивания заняли следующие часа полтора — настолько счастливой маму я не видел никогда. Каждый миллиметр жилой площади был подвергнут тщательнейшему осмотру, и, кажется, пару раз даже опробован на вкус. Вопросы сыпались один за другим — «а это что? а это откуда?». Должное впечатление произвела и бытовая техника — пылесос «Вихрь ЭП-2» и холодильник ДХ-120 «Мир». В ванной у нас стоит стиральная машинка «Рига-55». А в инфобомбе у меня — совершенно неожиданные на фоне кучи зловещих предсказаний и указания на плохих людей чертежи и описание подводных камней, с которыми столкнулись инженеры моей версии реальности при производстве «Малютки». Да, это копия французской машинки, но вдруг освоят на несколько лет раньше? Годнота же!

— Мам, а ты уже готова к сюрпризу номер три?

— Еще не все?!

— У нас еще и дача теперь есть, земли аж двадцать соток. Но дом надо будет перестроить — это тебе поиграть, пока в декрете сидишь.

— Ничего себе игрушки!

— Ну и вот тогда сразу! — и я вынул из кармана брюк членские билеты и протянул маме.

— Три недели назад получил, а матери — ни слова?! — грозно уперла она руки в бока, аккуратно положив билеты на накрытый новой югославской клеенкой — подарок от Пахмутовой на новоселье — кухонный стол.

— Зато смотри как прикольно — ты из больницы вышла, а мы тут с дядей Толей уже коммунизм в отдельно взятой квартире построили! Теперь можно даже в магазин и на рынок не ходить — звонишь уважаемому азербайджанцу Акифу — он на нашем рынке большой человек! — и он в течение пары часов привезет почти любые продукты, взяв за доставку символические пять рублей, ведь такая замечательная опция существует не для всех, и выдается только в случае величайшего расположения, например, к советскому писателю! — погладил себя по голове.

— Ой, хвастун! — мама вытянула мне навстречу руки, и я аккуратно ее обнял, чтобы упаси боже не надавить на уже заметный живот.

* * *

Стоя в коридоре новой квартиры — одеваюсь на прогулку, совмещенную с «акцией» — слушал доносящийся из трубки, искажаемый помехами, но вполне разборчивый голос находящейся в США на лечении Нади:

— Говорят, что операция займет целый день, но я ничего не почувствую — усну, и проснусь уже здоровая!

Повезло — наши медики аневризму подтвердили, а американские согласились взяться за лечение, только валюту плати. С последней проблем тоже не возникло — Надины картины регулярно возят за рубеж, и за ту самую валюту продают. Как бы цинично не звучало, но деды из ЦК вложение посчитали выгодным. Или я слишком плохо о них думаю?

— Все обязательно будет хорошо! — с легкой душой пообещал я ей.

А как иначе? На данный момент все, за что я берусь, у меня получается. Не может же здесь случиться иначе? С девушкой мы до ее отъезда успели разочек нормально погулять — как раз между подтверждением диагноза (Фурцева в щеки меня за это расцеловала, и согласилась Наде о моей роли в ее судьбе не рассказывать — неловко получится!), и в целом подружились, поэтому предложил:

— Следующий Новый Год предлагаю отмечать вместе, большой дружной компанией!

— Если мама пустит! — хихикнула Надя. — Я тебе еще позвоню, когда после операции разрешат!

— Обязательно звони!

В трубке поскрежетало, и меня переключили на Екатерину Алексеевну.

— Повезло тебе, Сережка!

— Такое везение совсем не радует, — честно признался я. — Но все будет хорошо, я в этом абсолютно уверен!

— Маму-то когда стричься приведешь? — подобрел голос министра.

— А давайте я ей трубку дам, и она с вами сама договорится! — предложил я.

— Давай, — величайше дозволила она.

— Мааам! — не без удовольствия завопил я.

— Чего орешь? — выглянула она с кухни — завтра Новый Год, и родительница уже начала заготавливать вкуснятину — встречать будем семейно, с Судоплатовыми.

— Поговори с Екатериной Алексеевной.

— Выключи плиту! — велела родительница, бодро топая обтянутым фартуком животиком вперед.

Смиренно стянув чудо-обувь в виде обитых резиной валенок, потушил под булькающей кастрюлькой пламя, и вернулся в коридор, где мама радостно выражала готовность прибыть хоть сейчас. А чего ей, советской автоледи?

— Я с Сойкой погуляю пойду! — взяв красиво упакованную контрабандную пластинку японского джаза — его Саяка и ее родители очень уважают — чмокнул маму в подставленную щеку и вышел из квартиры.

Спустившись на лестничную площадку, извлек из-за ремня увесистую «бандероль» — законченная инфобомба! Сегодня я ее наконец-то отправлю! И сразу же нужно начинать сочинять следующую… Ладно, ради Родины я готов если не на все, то на многое!

Сложив пластинку и бандерольку в пакет с надписью «Lotus», выбежал из подъезда в едва переваливший за полдень день, и по снежку отправился в сторону ДК, потому что место встречи изменить нельзя. Вот она — Соечка-лапочка, в мохнатой белой кроличьей шапочке, таких же рукавичках и в хорошеньком светло-бежевом пальто. Щеки красные, на ресничках — иней.

— Привет! — помахала она мне рукой.

Я не опоздал — пришел на две минуты раньше.

— Привет! Давно ждешь? — помахал ей в ответ.

— Только что пришла! — ритуально соврала она.

— Это тебе, но отдам потом, чтобы тебе в руках не нести! — показал ей ярко-красную упаковочную бумагу в пакете.

— А это — тебе, но я тебе не отдам, чтобы было честно! — заявила она, вынув из кармана и помахав у моего носа пестрой, перевязанной лентой коробочкой.

— Справедливо! — согласился я и взял девушку за руку. — Пойдем какао горячий пить? С корзиночками, трубочками и «Наполеоном»!

— Я из-за тебя и так в платье влезать перестала!

— Так ты же растешь! — улыбнулся я и притянул Сойку поближе. — Когда мы познакомились, ты была мне вот до сюда! — показал рукой на ключицу. — А теперь я могу сделать вот так почти не нагибаясь! — и я поцеловал ее в приоткрытые губы.

Саяка и не подумала сопротивляться, закинула руки мне на шею и неумело, но старательно ответила. Отлепившись, хлопнула глазками и напрочь разрушила всю магию момента:

— Папа просил передать, чтобы ты обязательно пришел к нам в гости второго января! Ты ведь придешь?

А куда я теперь денусь?

— Приду!

* * *

«Инфобомба» была успешно опущена в дупло полигона для будущих сотрудников КГБ — решил, что так будет лучше. Как найдут? А они же тайники в рамках учебной деятельности ищут! Такую штуку — а там несколько слоев, и на каждом напоминание, что АНДРОПОВУ ЛИЧНО В РУКИ!!! Достаточно, чтобы нашедший бандероль курсант отнес преподу, а тот — повыше, и так до самого главного начальника — в лояльности начальства школы у меня нет никаких сомнений. Саяке объяснять ничего не пришлось — ну сбегал в кустики, и сбегал, а что пакета больше нет — так какая разница, если у нас тут, так сказать, новая фаза отношений? Тут уж трепещущему девичьему сердечку не до пакета!

Вернувшись домой, нашел там совсем не то, чего ожидал — дверь открыла заплаканная мама, а за ее спиной стоял среднего роста, средней ширины, и вообще настолько «средний» темноволосый мужик средних лет, что я совсем не удивился, когда он достал из кармана красную книжечку с надписью КГБ и подчеркнуто-мягко сказал маме:

— Наталья Николаевна, вы Сереже все сами расскажете, или мне придется? Простите, но просто так я уйти не могу — у меня прямой приказ!

Конец первого тома.

Автор выражает благодарность Снежане, чей вклад поистине неоценим.

Примечания

1

https://www.youtube.com/watch?v=jwj1ki2Lrs8&ab_channel=Евгений Куллин

2

https://www.youtube.com/watch?v=IE64LWK6pyE&ab_channel=LyapisTrubetskoy-Topic

3

https://www.youtube.com/watch?v=7RmkEEWZq6o&ab_channel=Группа ЛЮБЭ

4

https://www.youtube.com/watch?v=2A8_KRmc7pA&ab_channel=MatveyMusic

5

https://www.youtube.com/watch?v=OxISmIlNKsM&ab_channel=ЛеонидМухин

6

https://www.youtube.com/watch?v=LIPc1cfS-oQ&ab_channel=RammsteinOfficial

7

https://www.youtube.com/watch?v=6h0dRKnXKXc&ab_channel=raivola

8

https://www.youtube.com/watch?v=mDAFjoDFb9s&ab_channel=reiniseversons

9

«Спасибо» и «люблю».

10

Вот как.

11

Дурак.

12

Изобьют при помощи численного преимущества.

13

https://www.youtube.com/watch?v=fRSSOEdyquQ&ab_channel=Музыканасоветскомтелевидении

14

Добрый вечер.

Content

Павел Смолин
Самый лучший пионер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания