Фредерик Браун, Карл Онспо

Eine Kleine Nachtmusik[1]

Его звали Дули Хенкс, и он был одним из нас — немного параноиком, чуть-чуть шизофреником, в основном же — чудаком с мощной idee fixe. Его навязчивая идея состояла в том, что в один прекрасный день он отыщет звук, который искал всю жизнь. По крайней мере, искал с тех пор, как еще подростком купил кларнет и выучился на нем играть. С того времени прошло уже двадцать лет. Честно говоря, музыкант он был так себе. Все, что у него имелось, — это его кларнет. Кларнет был ему и розгой, и посохом, и метлой, дававшей ему возможность перелетать с континента на континент в поисках звука. Выступая то там, то здесь, он зарабатывал несколько долларов, фунтов, драхм или рублей и отправлялся дальше, пока не кончались деньги. Когда же они кончались, он направлялся в ближайший город — достаточно крупный, чтобы там можно было получить ангажемент на разовое выступление.

Сам он не представлял себе, на что должен походить звук, но не сомневался, что узнает его, как только услышит. Трижды он думал, что нашел его. Первый раз в Австралии, когда услышал манок для буйволов. Потом в Калькутте, это был звук волынки, которым факир заклинал кобру. Последний раз это случилось к западу от Найроби, когда он услышал одновременно смех гиены и львиный рык. Но при повторном прослушивании манка для буйволов оказалось, что это не более чем громкий и неприятный звук. Волынка, купленная у факира за двадцать рупий, звучала голосом кустарной свирели, грубым и хрипловатым, с очень малым диапазоном и отсутствием даже хроматической гаммы. Звуки же, услышанные им в джунглях, в конечном счете, распались просто на львиный рык и на смех гиены и отнюдь не сливались в единый звук.

Вообще-то Дули Хенкс обладал большим и редким талантом, который мог бы дать ему много больше, чем игра на кларнете: он был чрезвычайно одарен в языковом отношении. Знал дюжину языков и на всех говорил свободно и без акцента. Пробыв в стране всего несколько недель, он овладевал ее языком и говорил на нем не хуже, чем местный житель. При этом он никогда не пытался извлечь выгоду из своего дара — просто не хотел этого делать. Каким бы посредственным исполнителем Дули ни был, его любовью оставался кларнет.

В тот период жизни, о котором мы ведем речь, языком, освоенным Дули за три недели, был немецкий. Произошло это в пивном баре в Ганновере, Западная Германия, за время игры в небольшом эстрадном оркестре. И, соответственно, у него в кармане лежали марки.

Пешая прогулка, занявшая весь день — только часть пути на участке продолжительного подъема он предпочел проехать в «фольксвагене», — завершилась привалом на берегу Везера. Дули стоял, окутанный лунным светом, на нем была прогулочная одежда, за спиной — рюкзак с костюмом для выступлений. Футляр с кларнетом был у него в руке; он никогда не доверял инструмент чемодану, когда летал или ехал, и рюкзаку, когда путешествовал пешком.

Вдохновляемый демоном-искусителем, он внезапно почувствовал возбуждение — или предчувствие. Словом, ощущение того, что наконец-то он близок к тому, чтобы найти звук. Его охватила дрожь. Никогда прежде предчувствие не овладевало им с такой силой, даже в случае с гиеной и львом.

Но где это должно произойти? Прямо здесь, на берегу? Или в ближайшем городе? Во всяком случае, не дальше ближайшего города — уж очень сильным было предчувствие. Устрашающе сильным. Почти на грани безумия. Он внезапно понял, что в самом деле сойдет с ума, если не найдет его как можно скорее. А может, он уже и вправду начал сходить с ума?

Дули стоял, глядя на воду, залитую светом луны. Внезапно что-то совершенно бесшумно появилось на водной глади, в лунном свете блеснуло белым и исчезло снова. Дули не сводил взгляда с этого места. Рыба? Но он не слышал ни плеска. Рука? Рука манящей его русалки, плывущей из Северного моря и будто бы говорящей: «Иди! Какая чудная сегодня вода»? (Хотя это не соответствовало действительности; вода была уж очень холодная.) Водяная фея? Дева Рейна, неведомой силой перенесенная в Везер?

Да и можно ли расценивать случившееся как знак?

Дрожа от этой мысли, Дули стоял на берегу Везера и представлял себе, что может произойти дальше… Вот он медленно входит в реку, играя на кларнете то, что подскажут чувства, и чем больше он погружается, тем выше запрокидывает голову — инструмент, зажатый в его руке, должен уйти в воду последним, когда река скроет Дули полностью. И звук, каким бы он ни был, будет издавать булькающая вода, сомкнувшаяся над ним. Сперва над ним, а потом и над кларнетом. Он вспомнил расхожее утверждение, к которому всегда относился с иконоборческим презрением, а сейчас вполне был готов принять, что перед человеком, когда он тонет, как во вспышке проносится вся его жизнь. Какой сумасшедший калейдоскоп! И какой вдохновляющий — для финальных нот инструмента! Какое безумное смешение картин всего его бурного, пронизанного сладкой грустью, мучительного существования — в тот последний миг, когда легкие исторгнут остатки воздуха и холодная, темная вода хлынет в них. Дули Хенкс стискивал дрожащими пальцами свой старенький кларнет, и все его тело трепетало, едва ли не физически ощущая удушье.

Но нет, сказал он себе. Кто здесь его услышит? Кто об этом узнает? Ведь это важно — чтобы кто-нибудь слышал, знал. Иначе его поиски, его открытие, вся его жизнь окажутся лишены смысла. Бессмертие невозможно как результат одиночного понимания собственного величия. И какой толк от звука, если он принесет ему смерть, а не бессмертие?

Тупик. Опять тупик. Может, это случится в ближайшем городе? Да, да, в городе! Предчувствие снова овладело им. Что за глупая мысль — утопиться? Ради того, чтобы найти звук, он готов пойти на убийство — но не себя же! Это лишало его поиски всякого смысла.

Чувствуя себя так, словно он только что с трудом избежал опасности, Дули двинулся назад от реки, вышел на параллельную ей дорогу и зашагал в сторону огней ближайшего города. В жилах Хенкса не текла индейская кровь — по крайней мере, ему не было об этом известно, — тем не менее он двигался как индеец, ставя одну ногу перед другой, словно шел по туго натянутому канату. И бесшумно — почти бесшумно, переступая с носка на пятку, — насколько это было возможно, когда на ногах ботинки. Шел он быстро, несмотря на то, что вечер едва начался и в его распоряжении было достаточно времени, чтобы найти отель, скинуть с плеч рюкзак и обследовать город, пока не наступит ночь и город не затянет туманом.

Дули тревожило, насколько сильным оказался импульс к самоубийству на берегу Везера и как близок он был к его осуществлению. Подобное случалось и прежде, но никогда с такой силой. В последний раз это произошло в Нью-Йорке, на крыше «Эмпайр Стейт Билдинг», в сотне этажей над землей. День был яркий, ясный, и магия открывшегося сверху простора заворожила его. Внезапно им овладело то же самое безумное ликование, уверенность, пришедшая во вспышке озарения, что его поиски окончены, что до цели можно дотянуться рукой. Все, что нужно, — это достать из футляра кларнет и собрать его. Чарующий вид подарит инструменту первую чистую ноту, и головы зрителей в удивлении повернутся к нему. И тут же все изумленно пораскрывают рты — когда он прыгнет в пропасть и воздух огласят тоскующие, протяжные ноты — причудливая мелодия, вдохновленная разноцветным вихрем вращающейся внизу улицы. И люди, с зачарованным, испуганным видом провожающие его глазами, услышат Звук, его Звук, великолепное фортиссимо, выдающийся финал его самой лучшей из сольных партий, а затем все сменится резкой финальной нотой, когда тело врежется в мостовую. Плоть, кровь, сломанные кости, впечатанные в бетон, и на последнем дыхании — воздух рвущийся из кларнета, за миг до того, как инструмент выпадает из безжизненных пальцев.

Дули спасся тогда лишь благодаря тому, что стремглав бросился к лифту.

Умирать он не хочет. Нужно все время себе об этом напоминать. Любую другую цену он готов заплатить, но только не эту.

Он уже углубился в старинные городские кварталы с темными, узкими улочками и древними зданиями. От реки наползал туман, змеями струился по мостовым, набухал, заполнял улицы. Однако, несмотря на туман, на другой стороне мощенной булыжником улицы он разглядел светящуюся вывеску отеля «Unter den Linden». Для такого маленького отеля название выглядело претенциозно, но по виду отель был недорогим, а Дули только это и требовалось. Да, он действительно оказался недорогим. Дули снял номер и отнес туда рюкзак. Подумал, не сменить ли прогулочную одежду на приличный костюм, и решил остаться в чем был. Сегодня ночью он не собирался работать, для этого у него будет завтра. Но кларнет он возьмет с собой, он всегда его брал с собой. Вдруг ему попадется местечко, где есть другие музыканты. И вдруг они пригласят его присоединиться к ним. Тогда он расспросит их, как найти здесь работу. Появление человека с футляром для инструмента автоматически вводит его в среду музыкантов, если таковая имеется. Хоть в Германии, хоть где угодно.

Проходя мимо стойки, он расспросил клерка — лет которому было, наверное, столько же, сколько самой гостинице, — как добраться до центра города. Потому что, как и везде, самые оживленные места находились в центре. Выйдя наружу, он пошел в направлении, указанном стариком, но улицы были такие извилистые, а туман — густой, что, пройдя два-три квартала, он потерял ориентацию и даже не смог бы определить направление, откуда пришел.

Так он бродил бесцельно, пока не оказался в каком-то удивительно жутком месте. Эта ничем не объяснимая жуткая атмосфера сильно подействовала на Дули, и он со всех ног пустился бежать оттуда, но внезапно остановился. До него дошло, что в воздухе разлита музыка, таинственный, западающий в душу мотив. Он замер, вслушиваясь, а затем двинулся по темной улочке в поисках источника музыки. Играл, казалось, один-единственный инструмент, наверняка язычковый, но по звучанию он отличался от кларнета или гобоя. Звук поначалу был громким, потом сделался тише. Дули тщетно оглядывался в поисках света или какого-либо движения, которые могли стать ключом к тому, откуда исходит звук. Ничего не найдя, он пошел обратно, теперь на цыпочках, и музыка опять зазвучала громче. Еще несколько шагов, и вновь она стала затихать. Дули вернулся на эти несколько шагов и замер, вглядываясь в мрачное, как бы погруженное в раздумья здание. Ни в одном окне не было света. Однако музыка все еще витала вокруг и… Возможно, она шла откуда-то снизу? Из-под мостовой?

Он сделал шаг в сторону здания и увидел то, чего не мог разглядеть прежде. Параллельно фасаду, открытые, без перил, вниз уходили стертые ступени. И там, в самом низу, отчетливо проступал контур двери, с трех сторон обрисованный пробивающимся из-за нее светом. Музыка раздавалась оттуда. И голоса, теперь он явственно слышал их.

Он осторожно спустился по ступеням и заколебался на мгновение, не зная, стоит ли постучать или лучше открыть дверь и войти. Никакой вывески он не заметил, но, может, это все же место общественное? Настолько хорошо известное его завсегдатаям, что никакой вывески и не требуется? А вдруг это личная вечеринка и он будет незваным гостем?

Дули решил, что его сомнения может разрешить простой факт — заперта дверь или нет. Он легонько ее толкнул, дверь открылась, и Дули вошел.

Теперь музыка нежно обнимала его со всех сторон. Все-таки это было заведение общественное, что-то вроде винного погребка. В дальнем конце большого зала возвышались три огромные винные бочки с кранами. Стояли столики, за ними сидели люди, мужчины и женщины. Перед всеми — стаканы с вином. Не пивные кружки — по-видимому, здесь подавали только вино. Кое-кто взглянул на него, но так, без всякого интереса, как будто ничего необычного в его появлении не было. Да, это точно не частная вечеринка.

Музыкант — он был один — сидел на высоком стуле в дальнем углу зала. Дым в помещении стоял почти такой же густой, как и туман на улице, а глаза Дули еще не привыкли к полумраку. С такого расстояния он не мог определить, что у музыканта за инструмент — кларнет, гобой или что-то другое. Удивительно, но даже его уши не могли ответить на этот вопрос, хотя сейчас он находился с музыкантом в одном помещении.

Дули закрыл за собой дверь и пошел между столиками, выискивая свободный и чтобы был как можно ближе к маэстро. Нашел, уселся и начал изучать инструмент — как глазами, так и ушами. Он показался ему знакомым. Дули определенно видел что-то подобное, только где?

— Ja, mein Herr?[2] — прошептали над его ухом, и он обернулся. У столика стоял толстый маленький официант в кожаном фартуке. — Бургундское? Рислинг?

Дули не разбирался в винах и что-то назвал наугад. Официант отошел, и он положил на стол груду марок, чтобы его не прерывали, когда принесут вино.

Он снова принялся разглядывать инструмент, пытаясь не слушать его, чтобы сконцентрироваться на зрительных впечатлениях. Длиною он был с кларнет — возможно, немного больше и с чуть более расширяющимся книзу раструбом. Сделан был инструмент из цельного куска темного, явно ценного дерева, по цвету где-то между темным орехом и красным. Великолепно отполирован. Имелись отверстия для пальцев и всего три клавиши: две внизу, для расширения диапазона, и одна наверху, для большого пальца, клавиша октавы.

Он закрыл глаза, сосредоточенно вспоминая, где видел подобный инструмент. Ну, где же?

И постепенно воспоминание всплыло. В музее, вот где. Скорее всего, в Нью-Йорке, в городе, где Дули родился, вырос и который покинул в двадцать четыре года. Воспоминание относилось к тому периоду, когда он был еще подростком. Что это был за музей? Неважно. Там имелось помещение, или несколько помещений, со стеклянными витринами, в которых были выставлены древние и средневековые музыкальные инструменты: виола да гамба[3],76] виола д’аморе[4], свирели, старинные флейты, лютни, барабаны и дудки. А в одной из витрин за стеклом лежали одни гобои — старинные и средневековые, предшественники современных. И этот инструмент, который Дули, как зачарованный, слушал сейчас, относился именно к типу не очень древних и все же, по современным меркам, устаревших гобоев. У старинных были сферические мундштуки с язычками внутри; этот же инструмент представлял собой нечто среднее между ними и современным гобоем. Гобой прошел разные стадии развития, от полного отсутствия клавиш, с одними отверстиями для пальцев, до полудюжины или около того клавиш. И, да, существовал вариант с тремя клавишами, идентичный этому инструменту, с той лишь разницей, что тот был из светлого дерева, а этот из темного.

Ну конечно, Дули видел его, когда был подростком, чуть постарше десяти, только-только перешедшим в среднюю школу. Тогда он едва начинал интересоваться музыкой и еще не получил своего первого кларнета; вот и пытался решить для себя, на чем ему хотелось бы играть. Именно по этой причине древние инструменты и их история на короткое время увлекли его. В библиотеке средней школы он нашел книгу о них и прочел ее. Там говорилось… Господь Всемогущий, там говорилось, что средневековые гобои звучали грубо, в низком регистре и на пронзительно высоких нотах! Ложь чистой воды, если этот инструмент характерен для своего типа. Он звучал ровно на всем своем диапазоне и имел глубокие тона, определенно более приятные для слуха, чем у современного гобоя. Он звучал даже лучше, чем кларнет; кларнет мог сравниться с ним только в своем нижнем регистре, или, как его еще называли, регистре шалюмо.

И Дули Хенкс понял со всей определенностью, что непременно должен заполучить такой инструмент и завладеет им, чего бы это ему ни стоило.

Приняв для себя такое безоговорочное решение и по-прежнему ощущая, что музыка ласкает его, словно женщина, и возбуждает так, как ни одна женщина ни разу не возбуждала, Дули открыл глаза. И поскольку, сосредоточившись, он слегка наклонился вперед, то прямо перед собой увидел большой стакан с красным вином. Он взял его и, глядя поверх, каким-то чудом сумел поймать взгляд музыканта. Дули поднял стакан в молчаливом тосте и одним махом выпил вино.

Оно оказалось неожиданно хорошим. Когда Дули снова устремил взгляд на музыканта, тот слегка развернулся на стуле и сейчас смотрел в другую сторону. Это давало шанс получше разглядеть исполнителя. Музыкант был высок, худощав и не слишком здоров на вид. Точно определить его возраст не представлялось возможным — где-то от сорока до шестидесяти. Вид у него был потрепанный: изношенный пиджак плохо соответствовал мешковатым брюкам и кричаще красному с желтыми полосками шарфу, обмотанному вокруг тощей шеи с сильно выступающим кадыком. Кадык подскакивал каждый раз, когда он набирал воздуха для игры. Взъерошенные волосы нуждались в стрижке, худое лицо казалось странно съежившимся, а голубые глаза имели такой светлый оттенок, как будто вылиняли.

С финальными звуками высокого тона — сильно удивившими Дули, поскольку они прозвучали по крайней мере на половину октавы выше, чем, по его понятиям, это соответствовало возможностям инструмента, и сопровождались мягким резонансом в нижнем регистре, — музыка смолкла.

Последовали несколько секунд почти ошеломляющего молчания, а затем грянули аплодисменты, все более громкие. Дули тоже хлопал, с таким энтузиазмом, что заболели ладони. Музыкант, глядя прямо перед собой, казалось, ничего не замечал. Спустя примерно полминуты он снова поднес инструмент к губам, и, как только прозвучала первая нота, аплодисменты смолкли.

Дули почувствовал мягкое прикосновение к плечу и оглянулся. Это был опять толстый низенький официант. На этот раз он просто вопросительно вскинул брови. Когда, забрав пустой стакан, он ушел, Дули снова закрыл глаза и полностью отдался музыке.

Музыке? Да, это была музыка, но музыка того рода, какого ему никогда не доводилось слышать прежде. Или это было смешение всех родов музыки, древних и современных, джаза и классики, мастерское смешение всевозможных парадоксов или, может быть, противоположностей, таких как радость и боль, лед и пламя, мягкий бриз и бушующий ураган, любовь и ненависть.

Когда Дули открыл глаза, перед ним снова стоял полный стакан. На этот раз он пил вино медленными глотками. Как ему до сих пор удавалось жить, не замечая, что существует вино? Нет, время от времени он выпивал стаканчик, но никогда не пробовал ничего подобного. Или это музыка придавала вину такой вкус?

Музыкант сделал паузу, и Дули снова захлопал вместе с остальными. На этот раз музыкант оторвался от стула и коротко поклонился, а затем, зажав инструмент под мышкой, быстро, неуклюжей походкой с легким наклоном вперед пересек зал — к несчастью, далеко от столика Дули, провожавшего его взглядом. Музыкант уселся за очень маленький столик у противоположной стены, столик на одного, поскольку около него стояло лишь одно кресло. По-видимому, человеку хотелось побыть в одиночестве, иначе он занял бы другое место.

Дули оглянулся, поймал взгляд коротышки-официанта и сделал ему знак подойти. Тот подошел, и Дули попросил отнести стакан вина музыканту, а заодно спросить, не желает ли тот пересесть за столик Дули, сказав при этом, что Дули тоже музыкант и хочет познакомиться со своим коллегой.

— Не думаю, что он согласится, — ответил официант. — На все подобные предложения он отвечает вежливым отказом. Что касается вина, в этом нет нужды; несколько раз на протяжении вечера мы для него пускаем по кругу шляпу. Вы можете внести свою долю, если желаете.

— Да, желаю, — сказал Дули. — И все же отнесите ему вина от меня и передайте то, что я сказал.

— Ja, mein Herr.

Сперва взяв марки, официант отошел к одной из трех бочек, нацедил вина и понес стакан музыканту. Поставил на его столик и заговорил, показывая на Дули. Чтобы не было никакой ошибки, Дули встал и слегка поклонился.

Музыкант в ответ тоже поднялся и поклонился, заметно ниже, почти до пояса. Затем снова сел за свой столик, и Дули понял, что его предложение отклонено. Ну, будут и другие возможности, и другие вечера. Он огорчился, но не слишком и продолжал потягивать вино. Даже без музыки оно было изумительно на вкус, а может, сказывался эффект последействия музыки?

Флегматичный краснолицый бюргер проходил мимо со шляпой с надписью «Для музыканта», и Дули, заметив в ней отсутствие крупных банкнот и не желая выделяться, бросил туда две марки.

Потом увидел, что пара, сидевшая за столом прямо перед столиком музыканта, поднялась и собирается уходить. Вот что ему требовалось! Быстро допив вино, он собрал со стола деньги, взял кларнет и зашагал к освободившемуся столику. Оттуда не только будет лучше видно и слышно; это идеальная возможность в следующем перерыве лично перехватить музыканта. И вместо того, чтобы, как обычно, опустить футляр с кларнетом на пол, Дули положил его на столик, чтобы музыкант увидел его и понял, что перед ним не просто музыкант — само по себе это достаточно расплывчатое понятие, — но музыкант, который тоже играет на деревянном духовом инструменте.

Несколько минут спустя он подал знак принести еще вина, и когда официант выполнил заказ, задержал его, чтобы поговорить.

— Я так понял, наш друг отверг мое предложение, — сказал он. — Могу я спросить, как его зовут?

— Отто, mein Herr.

— Отто… а дальше? У него что, нет фамилии?

Глаза официанта вспыхнули.

— Я спросил его как-то. Niemand, ответил он мне. Отто Niemand.

Дули засмеялся. Он знал, что Niemand по-немецки означает «никто».

— Давно он тут играет?

— О, только сегодня ночью. Он переходит из одного заведения в другое. Сегодня мы впервые увидели его спустя почти год. Он всегда приходит на одну ночь, и мы пускаем для него шляпу по кругу. Обычно у нас тут нет музыки, просто винный погребок. — Дули нахмурился. Значит, он должен наладить контакт именно сегодняшней ночью. — Просто винный погребок, — повторил официант. — Но мы также подаем сэндвичи, если пожелаете. Ветчина, колбаса, сыр…

— Скоро он начнет играть снова? — перебил его Дули. — У него большие перерывы?

— О, сегодня он больше играть не будет. Минуту назад, неся вам вино, я видел, как он ушел. Мы теперь, наверно, долго его не увидим…

Дули схватил футляр с кларнетом и бросился бежать со всей скоростью, которую удавалось развить между тесно стоящими столиками. Выскочил за дверь, даже не подумав закрыть ее, и понесся вверх по ступеням. Туман поредел, сейчас он висел лишь клочьями. Однако ни в одном направлении не был виден Никто. Дули замер, прислушиваясь. Сначала до него долетал лишь шум из винного погребка, потом, слава богу, кто-то затворил дверь, и справа от себя он услышал шаги.

Терять ему было нечего, и он бросился в ту сторону. Добежав до угла, остановился и снова прислушался; вроде бы уловил звук шагов и побежал на него. Спустя полквартала он увидел впереди фигуру, но слишком далеко, чтобы узнать человека, хотя, благодарение богу, такую же высокую и худую. Возможно, это был музыкант. Неподалеку сквозь туман Дули смог разглядеть огни и услышал шум движения. Похоже, это тот поворот, который он пропустил, пытаясь следовать указаниям клерка из отеля в поисках центральной, деловой части города; или, по крайней мере, это где-то рядом, поскольку городок невелик.

Дули сократил расстояние до четверти квартала, открыл рот, чтобы окликнуть идущего впереди, но почувствовал, что задыхается от бега, и перешел на шаг. Невозможно было потерять человека теперь, когда тот находился так близко. Восстановив дыхание, Дули начал медленно сокращать дистанцию.

Он был уже на расстоянии всего нескольких шагов от него — хвала Господу, это действительно был музыкант — и пошел быстрее, чтобы догнать и заговорить, когда тот сошел на обочину и начал переходить улицу. В тот же момент за его спиной из-за угла на полной скорости вывернул автомобиль, водитель которого, по всей видимости, был пьян. На мгновение машина вильнула в сторону, но тут же снова выровняла свой бег и понеслась прямо на ни о чем не подозревающего музыканта. Дули, в жизни не совершивший сознательно ни одного героического поступка, выбежал на середину улицы и с силой толкнул музыканта в спину, с пути приближающейся автомашины. По инерции он и сам пролетел вперед, свалился на музыканта и, хватая ртом воздух, распростерся, закрывая его собой; автомобиль пронесся мимо, но так близко, что порыв воздуха всколыхнул и надул одежду. Подняв голову, он увидел, как в тумане исчезли красные глаза задних огней машины.

Чувствуя, как сердце барабаном стучит в ушах, он откатился в сторону, дождался, когда музыкант поднимется, и медленно встал сам.

— Она была так близко?

Дули кивнул, с трудом проглотив в горле комок.

— На волосок от гибели.

Музыкант вытащил из-под пиджака инструмент и осмотрел его.

— Цел.

Только тут Дули осознал, что у него-то в руках ничего нет, и резко обернулся в поисках футляра с кларнетом. И увидел его. Наверно, футляр выпал, когда Дули вскинул руки, чтобы оттолкнуть музыканта. Надо полагать, по нему проехались и переднее, и заднее колеса, поскольку он был полностью расплющен. И футляр, и сам кларнет разбились, превратившись в груду бесполезного хлама. Дули провел по футляру пальцами, поднял его и бросил в сточную канаву.

Музыкант подошел и остановился рядом.

— Какая жалость. Потерять инструмент — все равно что потерять друга.

В этот момент в голову Дули пришла одна идея. Не отвечая, он напустил на себя скорбный вид, в реальности мало соответствующий его ощущениям. Потеря кларнета, конечно, ударит по бумажнику, но невосполнимой ее не назовешь. У него хватит денег, чтобы купить подержанный, не слишком выдающийся инструмент, с которым можно будет начать выступать. А потом придется просто работать чуть больше, а тратить чуть меньше, пока он не сможет приобрести по-настоящему хороший инструмент вроде того, которого только что лишился. Тот стоил ему три сотни — не марок, долларов. Так или иначе, он будет иметь кларнет. В данный момент, однако, его гораздо больше волновало, как бы заполучить инструмент немецкого музыканта или другой в том же духе. Три сотни долларов, не марок, — гроши по сравнению с тем, что он отдал бы за него. И если этот человек прочувствует, что обязан ему жизнью, и предложит…

— Это моя вина, — сказал музыкант. — Надо было смотреть по сторонам! Хотелось бы мне иметь возможность купить для вас новый… это ведь был кларнет?

— Да, — ответил Дули тоном человека, находящегося на грани отчаяния, а отнюдь не на пороге величайшего открытия в своей жизни. — Ну, что упало, то пропало. Может, нам пойти выпить, помянуть, так сказать?..

— Пошли ко мне, — сказал музыкант. — У меня есть вино. Нам никто не помешает, и я смогу сыграть пару мелодий, которые не исполняю на публике. Вы ведь тоже музыкант. — Он засмеялся, — «Eine Kleine Nachtmusic», а? Маленькую ночную серенаду, но не Моцарта, мою собственную.

Дули сумел скрыть радость и кивнул с почти безразличным видом.

— О’кей, Отто Никто. Меня зовут Дули Хенкс.

Музыкант рассмеялся.

— Зови меня Отто, Дули. Я обхожусь без фамилии, поэтому называю вместо нее «Никто» всем, кто пристает ко мне с этим вопросом. Пошли, Дули. Тут недалеко.

Это и вправду оказалось недалеко, всего на расстоянии квартала. Музыкант свернул к старому, потемневшему от времени дому. Открыл ключом дверь, достал маленький карманный фонарик и, освещая им дорогу, повел Дули вверх по широкой, не застланной ковром лестнице. По пути он объяснил, что дом нежилой и подлежит сносу, поэтому электричество отключено. Однако хозяин дал ему ключ и позволил жить тут, пока дом еще стоит; здесь имелась кое-какая мебель, и, худо-бедно, но он устроился. Ему нравится, что дом полностью в его распоряжении; это позволяет играть и ночью, не мешая никому спать.

Он открыл дверь в комнату и вошел. Дули подождал в дверном проеме, пока музыкант зажжет стоящую на кухонном столе масляную лампу, а затем вошел следом. Кроме стола, здесь имелись лишь стул с прямой спинкой, кресло-качалка и постель.

— Садись, Дули, — сказал музыкант. — На кровати удобнее, чем на стуле. А я люблю играть, сидя в кресле-качалке. — Он достал из верхнего ящика стола два стакана и бутылку. — Похоже, я ошибся. Мне казалось, тут осталось вино, а это бренди. Однако оно и лучше, верно?

— Лучше, да.

Дули сел на постель. Он с трудом сдерживал желание попросить позволения прямо сейчас самому опробовать старинный гобой, но чувствовал, что разумнее дождаться, пока подействует бренди.

Музыкант вручил ему большой стакан бренди, налил себе, взял инструмент в другую руку, опустился в кресло-качалку и поднял стакан.

— За музыку, Дули.

— За Nachtmusic, — ответил Дули и сделал большой глоток. Внутри словно вспыхнул огонь, но бренди оказался хорошим. Он не в силах был больше ждать. — Отто, ты не будешь возражать, если я взгляну на твой инструмент? Это ведь старинный гобой, верно?

— Да. Не многие узнали бы его, даже музыканты. Однако прости, Дули. Я не могу позволить тебе взять его в руки. Как и сыграть на нем, чего ты, наверно, тоже хочешь. Прости, но не могу, друг мой.

Дули кивнул, изо всех сил стараясь не выдать своего огорчения. Ночь только начинается, сказал он себе; еще пара столь внушительных стаканов бренди, и Отто, возможно, смягчится. Тем временем нужно попытаться разузнать все, что можно.

— Этот… твой инструмент, он настоящий? В смысле, средневековый, не современная копия?

— Я сделал его сам, собственными руками. Это мое любимое детище. Но, мой друг, держись кларнета, вот тебе мой совет. И не проси меня сделать для тебя такой же: это невозможно. Я работал с различными резцами и на токарном станке на протяжении многих лет. Теперь у меня уже нет той сноровки. Ты умеешь резать по дереву?

Дули покачал головой:

— Я даже ногти стригу с трудом. Где можно достать инструмент такого типа?

Музыкант пожал плечами.

— Большинство уцелевших — в музеях, — ответил он. — Существуют, конечно, и частные коллекции старинных инструментов, и некоторые из этих инструментов даже способны играть, но там за него заломят немыслимую цену. Нет, друг мой, я очень, очень советую тебе проявить мудрость и продолжать играть на кларнете. — Дули Хенкс не мог сказать, что он думает на самом деле, и потому промолчав. — Завтра мы обсудим, как тебе раздобыть новый кларнет. А сегодня давай забудем о нем. И забудем о твоем желании рассмотреть мой гобой и даже сыграть на нем — да, я знаю, ты просишь лишь подержать его в руках. Однако, взяв его, неужели ты удержишься и не поднесешь к губам? Давай лучше выпьем еще, а потом я сыграю для нас. Prosit!

Они выпили. Музыкант попросил Дули рассказать о себе, и тот выполнил его просьбу. Он рассказал о себе почти все, что имело значение, за исключением одной, самой важной вещи — своей навязчивой идеи и того факта, что ради нее он готов даже пойти на убийство, если не будет другого выхода.

Торопиться ни к чему, думал Дули, вся ночь впереди. Он рассказывал, они пили. Они приканчивали уже по третьему стакану — последнему, поскольку бутылка опустела, — когда Дули закончил свою историю и воцарилось молчание.

С мягкой улыбкой музыкант допил свой стакан, поставил его и положил обе руки на инструмент.

— Дули… как ты насчет того, чтобы развлечься с девушками?

Дули внезапно почувствовал, что немного пьян.

— Конечно, — со смехом ответил он. — Хоть полная комната девушек. Блондинок, брюнеток, рыжих. — Он не мог позволить какой-то немчуре перепить себя, а потому тоже допил свой бренди и откинулся на постели, спиной и затылком опираясь о стену. — Давай их сюда, Отто.

Тот кивнул и начал играть. И внезапно мучительное ощущение глубоко проникающей в сердце музыки, которое Дули испытал в винном погребе, вернулось. Однако на этот раз мелодия была другой, живой и одновременно чувственной. Она была так прекрасна, что это причиняло боль, и на мгновение Дули овладела ярость: будь ты проклят, подумал он, ты играешь на моем инструменте; ты у меня в долгу за мой разбитый кларнет. Зависть и ревность вспыхнули в нем, словно пламя, и он уже готов был встать и что-то сделать, но тут…

Не успел он сдвинуться с места, как сквозь музыку пробился другой звук. Казалось, он исходит снаружи, со стороны тротуара: быстрое «клик-клик-кликети-клик» — звук, во всем мире ассоциирующийся со стуком высоких каблуков. Он становился все ближе — да, это стучали каблуки, множество каблуков, по дереву, по не застланной ковром лестнице, и потом — и все это каким-то образом вплеталось в музыку — послышалось негромкое «стук-стук» в дверь. Как во сне, Дули повернул голову к двери как раз в тот момент, когда она распахнулась; девушки потоком хлынули в комнату и окружили его, затопив физическим теплом своих тел и немыслимым ароматом духов. Сначала Дули смотрел на них в блаженном неверии, но оно тут же покинуло его: если это иллюзия, пусть. Он потянулся к ним обеими руками — и, да, их можно было коснуться. Тут были голубоглазые брюнетки, кареглазые блондинки и зеленоглазые рыжие; изящные, маленького роста, и крупные, похожие на изваяния. И все они были сказочно хороши.

Свет масляной лампы каким-то образом потускнел, хотя она не погасла, а музыка, теперь все более неистовая, исходила, казалось, непонятно откуда, как будто музыканта больше не было в комнате. Дули подумал, что это очень тактично с его стороны. Вскоре, полностью раскрепостившись, он отдался во власть девушек, кидаясь от одной к другой, словно мальчик в магазине со сладостями. Или римлянин во время оргии, хотя ни римляне, ни боги с Олимпа, пожалуй, никогда не испытывали подобного наслаждения.

Наконец, ощущая в себе изумительное состояние опустошенности, он вытянулся на постели и уснул в окружении мягких, благоухающих женских тел.

Он проснулся внезапно, совершенно протрезвевший, и никак не мог сообразить, сколько сейчас времени. Однако в комнате было холодно; возможно, это его и разбудило. Открыв глаза, он увидел, что лежит один на постели, и лампа снова (или все еще?) горит на столе. И музыкант тоже здесь: крепко спит в кресле-качалке, сжимая инструмент обеими руками, а его красный с желтыми полосками шарф обмотан вокруг тощей шеи, и голова откинута назад.

Произошло все это на самом деле? Или музыка оказала усыпляющее воздействие и девушки ему просто приснились? Он тут же отбросил подобные мысли как не имеющие значения. Сейчас значение имело лишь то, что он не уйдет отсюда без старинного гобоя. Неужели придется пойти ради этого на убийство? Да, понял он. Если просто украсть инструмент у спящего человека, ему ни за что не вывезти гобой за пределы Германии. Тем более что Отто знает его настоящее имя, то, которое стоит в паспорте, и его, безусловно, уже будут ждать на границе. Если же он оставит после себя труп, да еще здесь, в заброшенном доме, мертвого найдут спустя недели, а то и месяцы, когда он, Дули, уже давно будет в безопасности, в Америке. К тому времени любые улики против него, даже сам факт обладания инструментом, станут слишком зыбки, чтобы на их основании выписать ордер на его экстрадицию в Европу. Он скажет, что Отто подарил ему гобой взамен кларнета, который разбился, когда он спасал музыканту жизнь. Он не сможет представить доказательств в защиту этого утверждения, но ведь и у них не будет доказательств против.

Дули неслышно встал с постели, на цыпочках подошел к спящему в кресле-качалке человеку и остановился, глядя на него сверху вниз. Это будет нетрудно, поскольку средство просто просилось в руки. Шарф, уже обмотанный вокруг тощей шеи, со свисающими концами. Дули на цыпочках обошел качалку, встал сзади, протянул руки над худыми плечами, крепко схватил концы шарфа и со всей своей силой потянул их в разные стороны. И замер в таком положении. Музыкант, по-видимому, оказался слабее, чем Дули думал. Его сопротивление было недолгим. Но, даже умирая, он продолжал стискивать инструмент правой рукой, левой же без всякого толка старался освободиться от шарфа. Мучился музыкант недолго.

Первым делом Дули для полной уверенности проверил у него пульс, а потом извлек инструмент из мертвых пальцев маэстро. Наконец-то гобой был у него в руках.

Он держал инструмент, трепеща от страстного желания. Когда можно будет опробовать его без помех? Не в отеле, конечно, посреди ночи, рискуя разбудить других постояльцев и привлечь тем самым к себе внимание.

Ну почему бы не здесь, не сейчас, в этом заброшенном доме? Вряд ли у него будет лучший шанс, прежде чем он покинет страну. Да, здесь и сейчас, в этом доме, до того как он сотрет отпечатки пальцев со всего, к чему прикасался, и уничтожит другие следы своего пребывания в этом месте. Здесь и сейчас, но негромко, чтобы не разбудить спящих соседей, на случай, если кто-то из них сумеет уловить разницу между его первой попыткой и игрой бывшего обладателя инструмента.

Он начал играть, поначалу тихо, готовый в любой момент отложить гобой, если извлечет из него пронзительные, неприятные звуки, что вполне вероятно, когда играешь на инструменте, которым не владеешь. Однако очень быстро возникло странное чувство, что ничего подобного не произойдет. В принципе он имел представление об игре на язычковых инструментах; когда-то в Нью-Йорке он снимал помещение вместе с гобоистом и пытался играть на его инструменте с мыслью приобрести такой же, для расширения собственных возможностей. Однако потом решил отказаться от этой идеи, потому что предпочитал играть в маленьких эстрадных ансамблях, а гобой, как ему казалось, больше подходит для больших групп.

А что с аппликатурой? Он посмотрел вниз и увидел, что пальцы естественным образом расположились над отверстиями для них и клавишами. Он подвигал пальцами и с удивлением увидел, как они начали свой маленький танец, действуя как бы по собственной воле. Заставив их остановиться, он с волнением приложил инструмент к губам и подул. Звук получился среднего регистра, негромкий, отчетливый, чистый. Поднимая один палец за другим, он сыграл диатоническую гамму; а потом интуитивно заставил себя забыть о пальцах, просто думать о гамме, и позволил пальцам самим повторять ее снова и снова, каждый раз с тем же чистым звуком. Подумал о гамме в другом ключе и сыграл ее, а вслед за ней и арпеджио. Он не был знаком с аппликатурой, но пальцы, оказывается, ее знали.

Он может играть на этом инструменте. И будет.

«Почему бы не устроиться поудобнее?» — подумал Дули, с трудом сдерживая нарастающее возбуждение. Подошел к постели и уселся на ней в той позе, в какой слушал игру музыканта, — спиной и затылком опираясь о стену. Поднес инструмент к губам и заиграл, на этот раз не заботясь о силе звука. Конечно, если соседи услышат, они подумают, что это Отто, а его и фа по ночам для них дело привычное.

Он подумал о мелодиях, услышанных в винном погребке, и пальцы их моментально вспомнили. Охваченный неземным восторгом, расслабившись, он играл так, как никогда не играл на кларнете. И снова, как и тогда, когда он слушал игру Отто, его поражала чистота и богатство тона, так похожего на нижний регистр кларнета, но значительно выше.

Он играл, и тысячи звуков словно бы сливались в один. Мелодия парадоксов, где черное и белое смешивалось, создавая прекрасную, как бы светящуюся изнутри, западающую в душу музыку.

И потом, практически без перехода, он понял, что играет странную мелодию, никогда не слышанную прежде. Инстинктивно он чувствовал, что она, — творение этого изумительного инструмента. Зовущая, манящая мелодия, вроде той, с помощью которой Отто привел сюда девушек, на самом деле или лишь в воображении. И все же это была другая мелодия — не чувственная, а вроде бы даже зловещая, или нет?

Какая разница! Главное, что она прекрасна, и он не мог остановить танец пальцев или перестать вдувать в нее жизнь своим дыханием.

А затем, сквозь музыку, он услышал и другой звук. На этот раз не «клик-клик» высоких каблучков, а скребущий, царапающий звук, как будто издаваемый тысячами крошечных лап с коготками. Потом он увидел их, внезапно хлынувших из всех щелей деревянного здания, которых прежде не замечал. Крысы побежали к постели и полезли на нее. С парализующей внезапностью все кусочки мозаики встали на свое место, и с усилием, ставшим последним в жизни Дули, он оторвал проклятый инструмент от губ и открыл рот, чтобы закричать. Но твари уже кишели везде — и вокруг, и на нем: огромные, рыжевато-коричневые, маленькие, черные… И прежде, чем он успел закричать, самая большая черная крыса, та, которая возглавляла воинство, прыгнула, вонзила острые зубы в кончик его языка и висела на нем до тех пор, пока рвущийся изо рта крик с еле слышным бульканьем не обернулся молчанием.

В ночи над спящим городом Гамельном долго плыл звук. Звук пиршества.

Примечания

1

Eine Kleine Nachtmusik — «Маленькая ночная серенада», сочинение Вольфганга Амадея Моцарта. (Прим. перев.)

2

Ja, mein Herr? (нем.) — Да, мой господин? (Прим. перев.)

3

Виола да гамба — один из видов струнных смычковых инструментов, распространенных в средние века; виола да гамба отличалась тем, что при игре ее располагали между коленями. (Прим. перев.)

4

Виола д’аморе — в переводе с итальянского «виола любви», имела жильные и металлические струны, окрашивающие тембр «серебристым» оттенком; при игре ее держали на плече. (Прим. перев.)

Content

Фредерик Браун, Карл Онспо
Eine Kleine Nachtmusik

Примечания