Антон Антонович Керсновский

История Русской армии

От Северной войны со Швецией до Туркестанских походов

1700–1881

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

© «Центрполиграф», 2022

* * *

Введение

Основные законы русской государственности

Сорок князей, царей и императоров в тысячу лет создали Россию. В их череде были правители слабые и неудачные, были искусные и гениальные. Недостатки одних на протяжении веков выравнивались деяниями других. Все вместе создали нашу Родину, ее мощь и красоту, ее культуру и величие — и мы, Русские, навсегда останемся их неоплатными должниками.

В своем исполинском тысячелетнем деле созидатели России опирались на три великих устоя — духовную мощь Православной Церкви, творческий гений Русского Народа и доблесть Русской Армии.

Будучи помазанником Божиим, проникнутый сознанием святости самодержавного строя, русский царь Богу одному отдавал отчет о своих действиях, управлял вверенной ему Богом страной по совести — через посредство лучших ее людей и не вверял судьбы ее бессмысленной толпе, никогда не знающей, чего хочет, и вожакам толпы, слишком хорошо знающим, чего хотят.

В троичности «Вера, царь, Отечество» недаром понятие, выражающее идею Родины, поставлено не на первом, а только на третьем месте. Для Русского Народа оно является лишь результатом первых двух, своего рода производной их. Понятие «Россия», не осмысленное предварительно понятием «Вера», не оплодотворенное понятием «Царь», является для него чуждым, абстрактным, лишенным внутреннего содержания и смысла. И далеко не случайность, что когда при советском владычестве не стало ни Веры, ни царя, — то само собой отпало и понятие Россия, уступив место сочетанию административных инициалов.

До этого последнего лихолетия России пришлось уже однажды пережить смертельную опасность. Природная династия Рюриковичей угасла, до избрания новой законной династии додумались не сразу (в претендентах незаконных и неприродных недостатка не было — что и создало анархию). Царский престол был пуст… но помимо него существовал еще один престол — престол патриарший. И этот престол спас тогда Россию. В сложившейся веками русской государственной машине царская власть являлась как бы ходом поршня, а духовная власть патриарха (до учреждения патриаршества — митрополита Московского) являлась своего рода инерцией махового колеса, обеспечивавшей ход машины, когда она начинала давать перебои и поршень становился «на мертвую точку». Гениальнейший из русских царей, перестраивая заново эту машину на иноземный образец, упразднил патриаршество и этим нарушил гармонию духовной жизни Русского Народа. Сообщенной Петром стране мощной инерции хватило на полтора с лишним столетия, но когда она стала иссякать и государственная машина стала давать перебои — спасительной «инерции» маховика уже не оказалось. И машина остановилась…

Занимая совершенно особое положение среди прочих государств, Россия является страной самобытной, а в духовном отношении и самодовлеющей.

Историческое ее развитие — превращение в великую, а затем в мировую державу — совершалось с севера на юг: от Новгорода к Киеву, от Киева к Царьграду. Это — путь Олега, Святослава и Владимира Святого. Внутренние неурядицы и монгольский разгром с его последствиями заставили Россию в продолжение целых шести веков сойти со своего великодержавного пути. За весь этот тяжкий период русской истории не могло быть и речи о дальнейшем развитии русской великодержавности: шла борьба за самое право существования России, а затем, медленно и с трудом, возвращалось и собиралось утраченное достояние. Это было великим делом нашей первой династии — династии, давшей Александра Невского и Иоанна Калиту.

За все время своего существования России приходилось отбиваться от двух врагов.

Первый враг — враг восточный — приходил к нам из глубины азиатских степей, сперва в облике обров и половцев, затем монголов и татар и, наконец, турок. Эти последние, покорив пол-Европы, превратили Царьград в Стамбул — тем самым став поперек нашего исторического пути.

Второй враг — враг западный. Имя ему было и осталось — немец. Враг упорный и беспощадный, хитрый и бездушный, коварный и бесчестный. На протяжении семисот лет — от Ледового побоища до Брест-Литовска — враг традиционный, но не раз по капризу истории надевавший личину «традиционной дружбы» — всякий раз все к большей своей выгоде и все к большей беде России.

С восточным врагом боролись Дмитрий Донской, Иоанн III, Екатерина Великая, Царь-Освободитель. С западным — Александр Невский, два первых Романова — цари Михаил и Алексей, дочь Петра — Елизавета.

Три царя боролись одновременно с обоими врагами — Иоанн IV, Петр I, Николай II (царь Грозный, царь Великий, царь Мученик).

Царю Иоанну удалось сокрушить восточного врага. Покорение Казани в истории христианства — праздник не меньший, чем битва при Лепанто и освобождение Вены. Однако борьба с западным врагом — вначале успешная — оказалась под конец ему не по силам.

Петр Великий, первый после Александра Невского, заставил западного врага обратиться вспять. В борьбе же с врагом восточным потерпел неудачу.

Удачнее их действовал император Николай Александрович. На третьем году беспримерной в истории борьбы ему удалось поставить восточного врага на оба колена, западного на одно… Но тут явился третий враг — враг внутренний — духовный сын западного врага, поспешивший на помощь своему отцу…

И царя не стало! Ужасной ценой заплатила тогда страна за свою минутную слабость и невольное предательство. Историческая задача России, бывшая накануне своего славного разрешения, снова отодвинулась в кровавую мглу, — и для разрешения ее, для признания за собой права на место под солнцем, нам придется еще долго, много и упорно воевать.

Борьба с восточным врагом обратилась для России сначала в защиту христианской веры, а в последующие века в освобождение угнетенных единоверцев и единоплеменников. И тот же освободительный характер приняла и самая большая из ее войн с врагом западным.

Все это сообщает войнам, веденным Россией, характер совершенно отличный от войн, веденных другими народами, и придает им отпечаток той высшей гуманности, за которую на этом свете не существует человеческой награды. Ведя эти войны, Россия выполняла свою задачу — задачу «Божьей рати лучшего воина» — многовековой непрерывный крестовый поход.

Француз умирал за славу, за белое знамя, за императора — и просто за прекрасную Францию. Англичанин погибал на краю света «за все большую Британию» и лил во славу старой Англии свою кровь во все моря земного шара… Русский офицер и русский солдат полагали свою душу «за други своя». Со смертью каждого из них словно одной звездочкой становилось больше на небе. И если бы удалось собрать в один сосуд всю кровь, пролитую ими на протяжении веков на полях Германии и Франции, Галиции и Польши, в горах Болгарии и Армении, — то единственной надписью на этой чаше могло бы быть: «Не нам, не нам, а Имени Твоему».

Вооруженные силы московской Hоссии

XVII век был веком упадка русской государственности. Медленно оправляясь от последствий Смутного времени, Россия царя Михаила Федоровича не раз переживала тяжелые кризисы, участившиеся и принявшие грозный характер в правление царя Алексея.

Правление этого слабого государя не было счастливым, несмотря на присоединение Хмельницким Малороссии. Царская власть ослабела, самодержавие существовало лишь на бумаге, обратившись в господство дьяков. Ссора царя с патриархом Никоном удалила от престола единственный государственный ум России того времени. Хозяйничанье же дьяков привело к государственному банкротству (медные рубли) и к закрепощению крестьянского сословия (простая полицейская мера Годунова была превращена в половине столетия в крепостное право стараниями «крючкотворцев»). Внутри страны не прекращались восстания и бунты. Внешние войны царя Алексея Михайловича закончились плачевно…

Умирая, он оставлял Россию в состоянии несравненно худшем, чем принял.

В 70-х и 80-х годах страна погрузилась в глубокий и полный маразм, раздираемая религиозными настроениями, внутренними смутами, придворными интригами и военными бунтами.

Военное бессилие России было полным. Московское правительство, не будучи в состоянии совладать с крымскими татарами, опустошавшими Украину и низовые области своими набегами, унизилось до платежа ежегодной дани крымскому хану! Обуздать этих степных хищников, уведших в рабство в Турцию в одном, например, 1688 году свыше 70 000 человек, оно было не в состоянии. Русскими невольниками были переполнены рынки Востока и, увы, Запада — что вечным позором ложится на «просвещенную Европу», уже тогда торговавшую человеческим мясом с «каннибалами». По мнению известного слависта профессора В. И. Ламанского, с XV века в продолжение четырех столетий (по XVIII век включительно) Великая и Малая Русь и часть Польши лишились от 3 до 5 миллионов жителей обоего пола, уведенных в турецкую неволю и проданных в рабство. Вот что он пишет по исследовании архивов Венецианской республики: «Венецианские посланники XVI века говорят, что вся прислуга Константинополя у турок и у христиан состояла из этих русских рабов и рабынь. Не было нянек и кормилиц, если крымцы долго не чинили набегов на Восточную и Западную Русь. Русские рабыни встречаются еще в XV веке в разных городах Италии. Не мало было русских рабов и у мамелюков в Египте. С конца XVI века, в XVII и даже XVIII столетии Венеция и Франция употребляли русских рабов на военных галерах как гребцов-колодников, вечно закованных в цепи. Кольбер особенно не жалел денег на покупку этих рабов на рынках Леванта, а Благочестивый Людовик XIV только иногда прибавлял, чтоб эти „Rusiens“ не были „схизматик“. В таких размерах совершалась в XV–XVIII веках торговля русскими невольниками и невольницами в Европе. Лишь покорением Крыма положен был конец этой позорной для Европы торговли христианскими рабами…» Ослабевшее Московское государство ограничивалось лишь пассивной обороной: от Брянска на Тулу и Каширу — и дальше на Рязань — была проведена укрепленная сторожевая линия, оставлявшая, однако, беззащитными не только новоприсоединенную Малороссию, но и коренные области Московской Руси — нынешние Курскую, Орловскую и большую часть Тульской губернии. Военное дело находилось в полном упадке, как то показывают неудачные походы Голицына на Крым.

Для того чтобы вывести страну из этого маразма, нужна была железная воля и железная рука. Одно и другое сочеталось в младшем сыне Тишайшего.

Мы не собираемся здесь подробно излагать и критиковать реформы Петра I. Это вывело бы нас слишком далеко за рамки нашего скромного труда. Скажем только, что, если бы этого государя не было, анархия окончательно одолела бы страну, низведя «Московию» на положение какого-нибудь Бухарского ханства или Абиссинской деспотии, разделенную на «сферы влияния». Большинство реформ Петра были жизненно необходимы, иные были излишни (насильственная ломка быта, глумление над старинными обычаями и традициями, огульно объявленными «предрассудками», и т. п.). Некоторые реформы, как, например, упразднение патриаршества, оказались прямо вредны. Военные же мероприятия его — реформа армии, зарождение флота — отмечены печатью гения и одни уже дают ему право именоваться Великим.

Военная система России, как Московской, так и Императорской, — резко отличалась во все времена от западноевропейской.

На Западе царил принцип найма, вербовки. Военное дело являлось там прежде всего доходной профессией. Ландскнехты и кондотьеры служили за деньги — сегодня цесарю и папе против христианнейшего короля, завтра королю против цесаря и папы. Западноевропейский солдат до конца XVII века был наемником.

В основу русской военной системы испокон веков положен был принцип ее обязательности — принцип долга для каждого защищать Русскую землю — принцип «повинности».

Московская рать явилась первой национальной армией в мире, подобно тому как петровская армия весь XVIII век была единственной национальной армией в Европе.

Регулярное войско — стрельцы — было у нас заведено при Иоанне Грозном. Большая же часть армии состояла из земского ополчения (дворяне и даточные люди), созывавшегося по принципу обязательной повинности в военное время, что придавало вооруженной силе Московского государства милиционный характер.

«Солдаты, более способные на грабеж, чем на битву», — пренебрежительно выразился о московских ратниках немец Пуффендорф, наблюдавший Московскую Россию в ее упадочную пору, в XVII веке. Это утверждение мы оставляем на его совести (уж в чем ином, а в недоброжелателях и клеветниках у нас никогда недостатка не было). Летописи московской рати не знают позорных событий вроде разграбления Рима католическими же ландскнехтами Фрундсберга. Магдебург был разгромлен озверелыми рейтарами Тилли, не щадившими ни женщин, ни детей и умертвившими весь гарнизон за упорное сопротивление. А грозный царь Иоанн Васильевич, отпуская на все четыре стороны гарнизон Полоцка, одарил его богато за храбрую защиту. О вооруженных силах Московской России в цветущий ее период — XVI век — предшественники Пуффендорфа судили иначе. «Ни один из христианских государей, — пишет один из них о войске Василия III, — не имеет армии более грозной и лучше устроенной, чем великий князь Московский». В Ливонскую войну рати Иоанна IV не раз бивали в открытом поле шведов и немцев-наемников в равных и даже превосходящих силах. Защитники Вендена, не желая сдаваться, удавились на своих орудиях. Наемные солдаты других армий в их положении, наверное, поспешили бы сдаться и поступить на службу к новому хозяину! В укрепленных городах московские ратные люди могли отсиживаться и успешно отбиваться целыми годами. Военная история всех стран и народов не знает подвигов, могущих сравниться с защитой Смоленска, Пскова и Троице-Сергиевой лавры.

Дружинники Святослава, обещавшие «сложить свои головы, где его голова ляжет», храбрые жители Козельска — «злого города» Батыя, венденские пушкари, предпочтившие смерть плену, сергиевские иноки, смольняне и псковичи, целовавшие крест сидеть до конца, — вот от кого произошли по прямой линии полтавские драгуны, цорндорфские фузилеры, рымникские чудо-богатыри! Двух армий — «московской» и «императорской» — не существует, есть одна Русская Армия…

Войска иноземного строя стали у нас заводиться при царе Михаиле Федоровиче. Первые из сохранившихся патентов выданы полковнику драгунского полка Ван Даму в 1632 году и полковнику солдатского полка Шарлю Эберсу в 1639 году. Признавался желательным состав этих войск на одну треть из иноземцев и на две трети из русских (те и другие — профессионалы). На самом деле они состояли почти сплошь из русских.

В 1642 году сформировано два «выборных» (т. е. отборных) полка из московских слобожан и стрелецких детей — Первомосковский и Бутырский. Полкам этим суждено было явиться связующим звеном старой московской и новой петровской армий — символ единства и нераздельности Русской Армии. В начале царствования царя Алексея, в 1648 году, был издан первый в России воинский устав — «Учение и хитрости ратного строя пехотных людей».

Однообразных штатов не существовало. Иноземные полки делились на роты, стрелецкие имели сотенную организацию. Те и другие именовались по полковникам. Число полков колебалось: солдатских (т. е. пехотных иноземного строя) бывало от 25 до 35, рейтарских и драгунских — до 25, стрелецких — 40–45 (в одной Москве 18). По росписи 1689 года считалось: «стройных» войск 110 000, «нестройных» 55 000, «городовых» до 25 000. Всего на бумаге тысяч до 200, но плохо организованных, еще хуже дисциплинированных, в общем, слабой боеспособности.

ЖАЛОВАННЫЕ ЦАРЯМИ ГРАМОТЫ УСТАНАВЛИВАЮТ СТАРШИНСТВО КАЗАЧЬИХ ВОЙСК:

Всевеликого войска Донского — с 1570 г. (первая грамота казакам);

Уральского — с 1591 г.;

Терского — с 1696 г. (самое войско основано позднее — в 1722 г., но уже с половины XVII века донские казаки селились на Тереке, и грамота эта благодарит их за службу в тех краях);

Кубанского — с 1696 г. (по Хоперскому войску, вошедшему в его состав).

ПОЛКИ МОСКОВСКОГО ПЕРИОДА, СУЩЕСТВУЮЩИЕ ПОНЫНЕ:

13-й лейб-гренадерский Эриванский (1642 г. — Выборный Бутырский, с 1827 г. — Эриванский);

4-й уланский Харьковский, 1-й гусарский Сумской, 11-й гусарский Изюмский, 12-й гусарский Ахтырский (1651 г. — слободские казачьи полки того же имени);

2-й лейб-драгунский Псковский, 9-й гусарский Киевский, 17-й гусарский Черниговский (1668 г. — соответственно, Северский, Киевский и Черниговский слободские «компанейские»).

Часть первая

От Нарвы до Парижа. 1700–1814

Глава 1

Птенцы гнезда Петрова

Преобразование армии. Реформа 1698 года

Службу регулярных войск Московского государства в последние десятилетия XVII века, скорее всего, можно сравнить с нынешним отбыванием лагерных сборов. Солдаты, поселенные в слободах, мало-помалу омещанивались, утрачивали воинский дух и даже воинский вид. Большинство обзаводились семьями и занимались ремеслами и промыслами, ничего общего с военной службой не имеющими. Под ружьем они находились в общей сложности месяц или два в году. Безвременье 70-х и 80-х годов особенно пагубно отразилось на стрельцах, превратившихся в смутьянов и бунтарей — каких-то янычар Московской России и представлявших своим существованием государственную опасность.

Единственно полноценными в то время могли считаться лишь четыре полка: Преображенский и Семеновский «потешные» (учреждены в 1683 году, полковую организацию получили с 1691 года) и оба «выборных» — Первомосковский Лефорта и Бутырский Гордона.

В 1694 году молодой царь произвел первые большие маневры русской армии, так называемый Кожуховский поход. Маневры эти явили собой точное подобие войны (вплоть до того, что около 70 человек было убито и ранено стрельбой пыжами в упор), и в них участвовало до 30 000 войск как старой организации, так и нового строя, причем все преимущества оказались на стороне последних.

Азовские походы окончательно убедили царя Петра в малой пригодности войск старой организации. Кампания 1695 года закончилась плачевно — беспорядочное отступление от Азова походило на бегство. В 1696 году 70-тысячная армия при поддержке, оказанной ей импровизированным флотом, лишь после двухмесячной осады смогла овладеть крепостью, которую защищало менее 5000 турок. Солдатские полки, не говоря уже о стрелецких, проявили мало боеспособности — еще меньше дисциплины. Наоборот, полки, составленные из призванных на время войны в порядке повинности земских людей — дворян и даточных крестьян, — обнаружили большое рвение при всех неизбежных недостатках войск милиционного типа.

Все это подало Петру мысль целиком обновить состав армии, распустив всех «янычар» — солдат, рейтар и стрельцов, и вновь набрать «профессионалов», на этот раз подневольных, из среды дворян и даточных.

Реформа эта произведена в 1698 году. Все старые полки были распущены и расформированы за исключением четырех упомянутых выше. В эти четыре полка были сведены все, кого Петр считал надежными и пригодными для дальнейшей службы, — всего 28 000 человек (стрельцов после бунта этого года на службу не брали совсем). В основу новой своей армии Петр положил, таким образом, принцип отбора. Ближайшим сотрудником царя в проведении этой реформы был генерал Патрик Гордон — ветеран чигиринских и герой азовских походов, переработавший тогда же старый устав 1648 года. Гордон умер в следующем, 1699 году, и смерть его была тяжкой утратой для молодого царя и молодой его армии.

В 1699 году был объявлен призыв 32 000 даточных — первый в России рекрутский набор. Одновременно принято на русскую службу с большим преимуществом (главным образом в смысле окладов) много иностранцев, которым отведено большинство командных должностей в новой армии. Только что закончившаяся война Франции с «Аугсбургской лигой» освобождала как раз многих профессионалов шпаги, среди которых наряду с авантюристами попадались и люди высоких качеств.

Весной и в начале лета 1700 года из сверхкомплекта четырех старых полков и новопризванных даточных сформировано 29 пехотных полков, составивших 3 сильные дивизии, и 3 драгунских. Большинство этих полков (вначале названных по полковникам) существует и поныне.

Внешняя политика Петра Великого

В продолжение всей своей истории Россия стремилась к свободному морю, как лишенное света растение стремится к солнцу. Русь родилась на волнах — в варяжской ладье, — ее национальная политика не могла не быть политикой в первую очередь морской. Щит Олега на вратах Царьграда является символом этой политики и сопряженной с нею великодержавности. «Морская традиция» была оставлена в упадочную пору русской государственности. В середине XIV века западный наш враг утвердился на Финском заливе, превратив «Варяжское Море» в шведское внутреннее озеро. «Русское Море» стало турецким внутренним озером. Россия была отрезана от обоих своих морей — северного и южного.

Возрождение российской великодержавной идеи при Иоанне III и блистательное ее развитие при Грозном не могло не привести к возрождению основного закона нашей великодержавности — «морской традиции» в политике. Вот причина Ливонских войн. Кровь Рюрика сказалась через семь столетий в предпоследнем и самом ярком из его венценосных потомков.

Петр понимал, что лишь выходом к морю можно вернуть России ее великодержавность. Архангельск и недавно приобретенный Азов не могли иметь значения для развития сношений с заграницей вследствие своего слишком окраинного положения.

Завоевание черноморского побережья Петр I считал менее срочным, чем приобретение «окна в Европу» на Балтийском море. Прежде всего, борьба с такой могучей державой, как Оттоманская Порта того времени, была немыслима без союзников. Союзники же по этой борьбе — Австрия и Польша — отказывались от продолжения «Азовской» войны. Австрия была озабочена вопросом о только что открывшемся испанском наследстве, Польша, по смерти Собесского, не видела выгод в походах на Молдавию. Затем, даже в лучшем случае, т. е. конечном одолении Турции, пользование Черным морем представляло много неудобств. Выходы из него были в турецких руках, и выводило оно в конце концов в Средиземное море, то есть в страны латинской культуры.

Питая отвращение к иезуитам и опасаясь не без основания роста их влияния в России, Петр не желал завязывать особенно тесных сношений с латинянами. Царевна София была сторонницей латинской культуры и иезуитов. Петр же решил «искать света» на севере — у голландцев (бывших его первыми друзьями) и англичан. Для этого необходимо было овладеть балтийским побережьем, т. е. выдержать борьбу со Швецией. А для этой борьбы уже намечались союзники — Дания и Польша, у которых были свои счеты со свойским королем.

Выступая на арену большой европейской политики, молодая Россия не имела никакого опыта в этом деле. До сих пор внешние сношения Московского государства ограничивались почти одной Польшей. Понятия о других странах были характера полубаснословного. Знали, что на севере живет свойский король, с которым мы часто воевали, а на юге — турецкий султан, поганой веры. Время от времени отправлялись пышные посольства римско-немецкому цесарю и принимались таковые от него. Про «аглицкого» короля знали, что он живет за морем и царствует «не по Божьему соизволению, а по мятежных человеков хотению» — чином, стало быть, будет пониже цесаря. Из остальных иноземцев лучше других знали итальянцев — мастеров на все руки — зодчих, живописцев, музыкантов и лекарей — и голландцев — мореплавателей и торговцев, живших на Немецкой слободе.

Взаимоотношения иностранных держав были нам совершенно неизвестны. Отправляя в 1701 году Толстого (наш первый посол в Турции), Петр наказывал ему узнать «какое европейское государство турки больше уважают, какой народ больше любят». О количестве войск и кораблей у иностранных «потентатов» сведений не имелось. «Великое посольство» Лефорта (1697–1698) значительно расширило кругозор государя (принимавшего в нем участие под именем Петр Михайлов) и его спутников. Еще до того Петр узнал много полезного от иностранцев, живших в России. Дружба с голландцами Брандтом и Тиммерманом (создатель «дедушки русского флота») пробудила симпатии Петра к Голландии и привела к предвзятой неприязни к врагу Голландии — Франции Людовика XIV. В 1692 году победа англо-голландского флота над французским при Хуге была отпразднована у нас иллюминацией и пушечной пальбой в Преображенском потешном городке (а какое дело могло быть Московскому государству до Франции?). Франко-русские отношения, таким образом, испортились раньше, чем успели завязаться.

Положение же дел в Европе представлялось в следующем виде. Со времени Итальянских войн конца XV и начала XVI века характерной и постоянной чертой европейской политики — ее главной пружиной — являлось соперничество Франции с Австрией — христианнейшего короля с римским императором.

Союзниками Франции в этой вековой борьбе были Турция и Швеция. Традиции франко-турецкой дружбы восходят к Франциску I и Сулейману Великолепному, а франко-шведской — к Густаву Адольфу и кардиналу Ришелье.

Эти два союзника королевской Франции являлись как раз нашими естественными противниками: столкновение России с ними при возобновлении процесса ее государственного развития было неизбежно, начертано на географической карте. И это обстоятельство определило характер франко-русских отношений на весь XVIII век. Вот причина неизменной русофобской политики Бурбонов, традиции которой, несмотря на исчезновение самой причины, сохраняются французскими роялистами и поныне. Появление России на международном ристалище и возобновление ею своей национальной и традиционно великодержавной политики явилось для Франции событием в высшей степени нежелательным, как ослабляющее ее союзников и лишающее ее их поддержки.

Воинственный Карл XII, не будь он поглощен борьбой с Россией, конечно, не пропустил бы случая ввязаться в Войну за испанское наследство, чем выручил бы Францию, поживившись и сам за счет Англии и Австрии и стяжав себе лавры Густава Адольфа на полях Германии. Поэтому в продолжение всего XVIII века версальский кабинет всегда являлся душой интриг против России; вспомним Шуазеля.

Петр Великий не сходился слишком близко ни с одной из иностранных держав, благодаря чему при нем русская кровь не проливалась за чужие интересы.

18 августа 1700 года был подписан мир с Турцией, а на следующий день, 19 августа, была объявлена война Швеции. Для России начинался славнейший период ее истории.

Великая Северная война

Готовясь к войне с могущественным северным соседом (количество населения Швеции тогда превышало Россию), Петр заручился союзом с Данией и Польско-Саксонским королевством. Дания чаяла возвращения областей, отторгнутых от нее Швецией по Копенгагенскому и Альтонскому мирным договорам. Польский же король Август II, курфюрст Саксонский, избранный по смерти Собесского в 1697 году, надеялся этой войной, предпринятой под предлогом возврата Польше Лифляндии, упрочить свою шаткую власть в Речи Посполитой.

Союз был заключен в 1699 году. В том же году польско-саксонские войска вошли в Лифляндию, открыв этим кампанию. Россия военных действий пока не начинала, занятая мирными переговорами с Турцией и устройством своей армии.

Состояние этой последней (около 60 000) оставляло желать лучшего. Ненадежные элементы были, правда, удалены, но вновь сформированные полки, за исключением четырех старых, имели характер импровизированных войск. Призванные на службу даточные люди были необучены, недисциплинированны, плохо одеты и снаряжены. Большую часть высших и значительную средних командных должностей занимали, как мы уже видели, иноземцы, незнакомые с русскими условиями, обычаями, традициями, даже языком. В своем большинстве они презирали и третировали свысока своих русских сослуживцев и подчиненных, плативших им дружной ненавистью. Это взаимное недоверие «верхов» и «низов», в связи с общим неустройством импровизированных «мужицких» войск, предвещало мало хорошего при столкновении со шведской армией, по справедливости считавшейся тогда лучшей в мире.

В Великой Северной войне мы можем различить три периода. Первый — период коалиционной войны и триумфа шведского оружия (1700–1706). Нарва и Фрауштадт знаменуют собой апогей славы суровых протестантских полков.

Второй и решительный период — единоборство России со Швецией, закончившийся достославною полтавскою викторией (1707–1709). Третий период (1710–1721) от Полтавы до Миштадта — через Фридрихштадт, Гангут и Гренгамн — это добивание Швеции совместно с бывшими союзниками, немедленно поспешившими на помощь победителю. Прутский поход представляет собою отдельный эпизод этого третьего периода и имеет с ним тесную внутреннюю связь.

Первый период

В марте 1700 года военные действия были открыты датчанами. Датский король вторгся с войском в шведскую Голштинию (на которую он претендовал), оставив свои владения незащищенными. Этим немедленно воспользовался Карл XII — и нанес Дании молниеносный, сокрушительный удар. С небольшой, но отборной армией он в мае внезапно высадился на о. Зеландия и угрозой сжечь беззащитный Копенгаген заставил датского короля положить оружие. Мир с Данией (в Травендале) был заключен 18 августа — таким образом, в самый момент выступления России один из членов коалиции выбыл уже из строя.

Решив бить своих противников по очереди, Карл XII из Дании морем отбыл в Лифляндию против поляков и саксонцев, осадивших было Ригу. Однако король Август, встретив отпор гарнизона и узнав о прибытии в Пернов шведской армии, счел за благо снять осаду и ретироваться восвояси.

Оставался третий враг — «московиты». Действующая русская армия — 3 дивизии, силой в 42 000 человек при 145 орудиях — вторглась в сентябре в шведские пределы. План Петра заключался в овладении Ингерманландией для разъединения шведских владений — Финляндии с Эстляндией и Лифляндией. Для этого надлежало осадить и взять Нарву, которую царь, по примеру своих предшественников, считал ключом к Ингрии. Малочисленность шведских гарнизонов, казалось, способствовала успеху операции. Армией командовал герцог де Круа — французский гугенот, недавно принятый на службу и занявший место, но, увы, не заменивший покойного Гордона. Резервы в Москве устраивал князь Аникита Репнин.

Осада Нарвы затянулась, и осаждающие, вследствие плохого своего устройства, стали испытывать большие лишения, нежели осажденные. Петр I отбыл в Москву из армии наладить продовольственную часть.

Тем временем к Нарве подошел Карл XII — и 19 ноября 1700 года русская армия потерпела здесь самое жестокое поражение за всю свою историю. Большей части ее пришлось положить оружие — остатки бежали к Новгороду, на резерв Репнина… Шведов было в пять раз меньше русских — всего 8000 человек при 37 орудиях. Сильная метель скрыла их приближение к русской позиции, но, несмотря на ее неожиданность, первая шведская атака была отражена. Внезапно вспыхнула паника в коннице Шереметева, вдруг обратившейся в бегство. Крик «Немцы изменили!» пронесся по всему лагерю, солдаты принялись избивать иноземных офицеров, которым оставалось лишь одно спасение — сдаться шведам. Гарнизон Нарвы под начальством энергичного генерала Горна, в свою очередь, предпринял вылазку. При втором натиске шведов все побежало. Дивизии Трубецкого и Вейде положили оружие сразу, третья дивизия Головина — лишь после упорного сопротивления, за что сохранила знамена и ружья. По капитуляции русская армия сдала шведам всю свою артиллерию, обоз, знамена и оставляла военнопленными всех генералов. Остальные отпускались. Карл XII, не считавший «этих мужиков» для себя опасными, совершил ошибку — он отпустил своих будущих победителей «и за нарвскую победу днем Полтавы заплатил»… Наши потери — 6000 убитыми и ранеными. Шведам эта победа даром не досталась — они лишились 2000 человек — четвертой части своего маленького войска. В память Нарвы, где Преображенский и Семеновский полки спасли честь русского оружия, офицерам этих полков и 1-й батареи лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады (бомбардирской роты) пожалован нагрудный знак — первый знак отличия русской армии.

Герцог де Круа поспешил вручить свою шпагу победителю, его примеру последовали почти все начальники из иноземцев. «Пусть сам черт воюет с такой сволочью», — заявил он при этом.

Полвека спустя, вечером Цорндорфского побоища, другой иноземец — и на этот раз великий полководец — выразился несколько иначе о русских солдатах — «этих людей легче перебить, чем победить!». Оба этих изречения — каждое верное для своей эпохи — нагляднее всего показывают размеры славного пути, пройденного русской армией в начале XVIII века, и позволяют оценить по заслугам труды «птенцов гнезда Петрова» и самого великого преобразователя.

Считая Россию окончательно выбывшей из строя, Карл XII обратил все свои усилия против Августа II. Война стала вестись на двух отдельных театрах: польском (главные силы шведов с королем) и прибалтийском (заслон).

Оставив на этом последнем театре корпус Шлиппенбаха (8000) в Лифляндии и отряд Кронгиорта (6000) в Ингрии, Карл счел эти силы достаточными для удержания «русских мужиков», пусть даже и превосходящих их числом во много раз. По низложении Августа II с польского престола и после разгрома Саксонии (на что шведский король полагал одну-две кампании) можно было бы добить «московитов», если Шлиппенбах почему-либо не управился бы с ними до тех пор.

Ужас и смятенье охватило Россию при известии о нарвском погроме. Армия лишилась начальников, задержанных в свейской неволе, — лишилась и всего своего «снаряда». Дух войск, даже и не бывших в деле, был подорван, в продолжении войны отчаивались…

По глухим просекам дремучих ингерманландских и новгородских лесов шли, погибая от голода и стужи, толпами и поодиночке, остатки разоруженного шведами сермяжного воинства — первой регулярной русской армии… Тысячи их погибли в ту памятную зиму — из уцелевших же вышли полтавские победители.

Среди общего уныния не терялся один царь, думавший только о скорейшем поправлении расстроенных дел. В течение зимы 1700–1701 годов реорганизована вся армия, вновь сформировано 10 драгунских полков, а из церковных и монастырских колоколов отлито 270 орудий — вдвое больше, чем потеряно под Нарвой.

К весне 1701 года главные силы русской армии (35 000) сосредоточились у Пскова под начальством Шереметева. Репнин с 20 000 был послан «для оказания сикурсу» Августу II, — но после поражения саксонцев под Люцаухсгольме вернулся назад.

Решено было двинуться в шведские пределы, но далеко не зарываться. В бой вступать лишь при наличии подавляющего численного превосходства и, действуя осторожно и осмотрительно, постепенно приучать войска к полевой войне, закаливая их переходом от более легких к более трудным задачам. Двести с лишним лет спустя, в 1917 году, тем же путем («наступления с ограниченной целью») воссоздал мораль и боеспособность своей армии французский Шереметев — генерал Петэн.

1701 год весь прошел в незначительных стычках, но в конце его — 29 декабря — Шереметев одержал первую крупную победу над шведами при Эрестфере (взято до 2000 пленных), что имело громадное влияние на дух русских войск. Трофеями в эту первую победу было 16 знамен и 8 пушек. Шведов перебито до 3000, наш урон — 1000 человек.

В 1702 году Петр Великий решил воспользоваться разобщенностью шведских сил и разбить их порознь. Шереметев в Ливонии должен был действовать против западного корпуса шведов — Шлиппенбаха, Петр же с главными силами шел на север в Ингрию — против Кронгиорта. Главным оперативным направлением вместо западного — «нарвского» — стало северное — линия Невы.

Получив известие о движении шведского флота в Белое море и угрозе Архангельску, Петр поспешил туда. Шведы были отражены, и в устье Северной Двины над ними одержана первая морская победа (захвачен фрегат). В августе 1702 года русская армия тронулась в обратный путь с Белого моря на Ладогу по непроходимым скалам и лесам (причем солдаты на руках несли два небольших корабля — зародыш нашего будущего Балтийского флота).

Прибыв на Ладожское озеро, Петр, несмотря на начало осени, положил овладеть Ингрией и в первую очередь — линией Невы. Находившиеся здесь крепости — Нотебург (у Ладожского озера) и Ниеншанц (у Финского залива) — были гораздо слабее Нарвы, защищались небольшими гарнизонами, и утвердиться на взморье в устьях Невы было гораздо легче, чем в устьях Нарвы. Кроме того, вклиниваясь здесь в шведскую территорию, Петр разобщал Швецию и Финляндию с Ливонией.

После трехнедельной осады Петр овладел Нотебургом, переименованным в Шлиссельбург (Ключ-город), вслед за тем сдался Ниеншанц. Нотебург защищало всего 450 шведов под командой полковника Шлиппенбаха. Петр подступил к нему с 14 полками (28 000 человек с 43 осадными орудиями). 26 сентября крепость обложена, а 14 октября взята штурмом. Штурмовавший отряд князя Голицына (2500 человек) был сперва отражен, понеся жестокий урон. Царь приказал тогда Голицыну отступить.

«Скажи государю, — ответил посланному Меншикову Голицын, — что мы здесь уже не в царской, а в Божьей воле. Ребята, за мной!»

Эскапада удалась, несмотря на жестокий огонь. Наш урон — до 1500 человек (538 убитыми, 925 ранеными) — в три с половиной раза больше, чем было гарнизона. Шведы выпущены из крепости с воинскими почестями и, в воздаяние храбрости, с пулями во рту. (Их уцелело едва 150 человек.) Ниеншанц защищало 600 человек (полковник Апполон) с 28 орудиями.

Тем временем в Ливонии Шереметев 18 июля наголову разбил Шлиппенбаха при Гумельсгофе, совершенно уничтожив его корпус. При Гумельсгофе наши силы были в подавляющем превосходстве, 30 000 против 7000 шведов. Бой велся с крайним ожесточением: 5500 шведов перебито, всего 300 взято в плен с 16 знаменами и 14 орудиями. Наш урон 400 убитых и 800 раненых.

В 1703 году на месте Ниеншанца был заложен Санкт-Петербург. Заветная мечта царя осуществилась. Россия твердою ногою стала на берегах Балтийского моря! Весь этот год продолжалась мелкая война в Ливонии и Эстляндии и окончательно завоевана Ингрия. Были взяты Копорье и древний Ям (на месте коего заложен Ямбург). Всюду оставлены крепкие гарнизоны. Утвердившись на Неве, Петр обратился на свой западный фронт — и весною 1704 года двинулся в Эстляндию. Штурмом взяты Дерпт и Нарва. У Шереметева под Дерптом было 23 000 человек при 46 осадных орудиях. Крепость защищало 5000 шведов со 133 орудиями. Осада начата 10 июня, штурм произведен в присутствии царя в ночь на 12 июля. Нарву защищал тот же комендант, что и в 1700 году — генерал Горн, имевший 4800 человек при 432 орудиях (считая с запасными). Штурм, при личном участии Петра, имел место 9 августа (осада началась 27 июня) и отличался жестокостью — из всего гарнизона осталось в живых 1848 человек. Петр I прекратил начавшийся было грабеж, собственноручно заколов одного солдата-грабителя. В то же время в Польшу, на помощь Августу II, двинут корпус князя Голицына (12 000).

Таким образом, четырьмя кампаниями 1701–1704 годов шведские войска, оставленные против русских, были истреблены, большая часть Прибалтики завоевана, и русская армия силою до 60 000 — приучена к действиям в открытом поле.

Дела в Польше приняли тем временем дурной для наших союзников оборот. Карл XII, вторгнувшись в 1702 году в Польшу, овладел Варшавой и в ряде боев разбил польско-саксонские войска. Кампании 1702, 1703 и 1704 годов в общем походили одна на другую: Карл XII выступал в поход из варшавского района, Август II, пользуясь уходом шведов, занимал свою столицу. Шведский король возвращался тогда и гнал Августа по всей Польше… Военное счастье неизменно сопутствовало шведскому оружию, причину чему надлежит искать в превосходных качествах и организации шведской армии. Блестящие победы над сильнейшим врагом создали юному королю ореол непобедимости — как в глазах собственных войск, так и в глазах врагов, дух которых начал заметно падать. Саксонцы никогда не отличались особенным искусством в ратном деле, о поляках вообще нечего говорить: постоянной армии у них в этот упадочный период почти не существовало — ополчение же (т. н. «посполитое руженье») было качеством ниже нашей «нарвской» армии. Войну эту вели, собственно говоря, шведы с саксонцами на территории польского государства, польские контингенты были и у тех, и у других (сторонники Августа, сторонники шведов, партии Лещинского). В 1704 году по настоянию Карла XII сейм низложил Августа и провозгласил королем главу шведской партии — Лещинского. Август обратился за помощью к царю.

Шведский король не умел пользоваться плодами своих побед. Он гулял по Польше со своей небольшой, но превосходной армией, одерживал победы, но нисколько не заботился об упрочении своих завоеваний и организации завоеванных областей (это, впрочем, было трудно, принимая во внимание анархизм поляков). Стоило ему лишь удалиться из какой-нибудь местности, как ее немедленно занимал противник. Все завоевания Карла XII были поэтому бесплодны.

Овладев балтийскими провинциями и став твердой ногой в устьях Невы, Петр I решил перенести войну в Польшу. Весной 1705 года русская армия двинулась в Курляндию и к лету вытеснила оттуда шведские войска Левенгаупта. Верный своему всегдашнему обыкновению, царь оставил на завоеванной территории сильные гарнизоны.

Приведя в сентябре армию в окрестности Гродны, Петр сдал начальствование над ней Августу II, а сам уехал в Москву. Армия расположилась в Гродне на зимние квартиры.

В декабре 1705 года Карл XII, стоявший в лагере у Блоне, внезапно вывел большую часть своей армии из зимних квартир и быстрыми маршами двинулся с Варты на Неман — под Гродну. С ним было 20 000 отборного войска, и он надеялся принудить русских (25 000, почти исключительно пехоты и 10 000 союзников — саксонцев и поляков, главным образом конницы) выйти из гродненского лагеря и принять бой в открытом поле, где их участь была бы решена. 14 января 1706 года шведы установили блокаду Гродны.

Положение русской армии сделалось критическим, особенно после того, как Август II оставил ее на произвол судьбы, выступил из гродненского лагеря с саксонцами и кавалерией. Король Август увел с собой не только своих саксонцев, но и 4 русских драгунских полка. В составе русских сил у Гродны осталось 45 слабых пехотных батальонов и 2 драгунских полка.

Русские стали терпеть жестокие лишения, не будучи в состоянии, за отсутствием конницы, производить фуражировок. В лагере быстро развились цинга, тиф и всевозможные повальные болезни, от которых к концу зимы погибло 8000 человек — примерно третья часть всего войска. Принявший начальство над армией фельдмаршал Огильви ни в коем случае не хотел рисковать битвой — благоприятный для шведов исход ее был ясен, да и инструкции Петра категорически запрещали ввязываться в бой. Огильви был принят на русскую службу из саксонской в 1704 году. Хороший администратор, он наладил хозяйственную и строевую часть и известен составлением первых штатов («табели») русской армии.

Узнав о таком бедственном положении своей армии, Петр употребил все меры для ее спасения. Он сосредоточил 12 000 в Минске и приказал Мазепе с казаками (25 000) соединиться с ними для совместных действий по деблокаде Гродны. Когда же вовсе была потеряна надежда на помощь Августа II, царь приказал Репнину (фактически командовавшему армией за Огильви) держаться в Гродне до вскрытия рек, а затем, пользуясь прочно устроенным мостом через Неман и довольно значительным удалением шведских линий, перейти скрытно на левый берег Немана и отступить на Брест, или между Брестом и Пинском, с целью как можно скорее прикрыться болотами Полесья, а затем отступить к Киеву. В то же время царь стал готовиться к войне со шведами на собственной территории — он укрепил Смоленск, а для защиты от банд Лещинского провел от Пскова через Смоленск на Брянск укрепленную линию (в лесах — засеки 150–300 шагов шириною, на полянах — валы, на больших дорогах — укрепления, их охраняющие).

30 марта Огильви и Репнин вывели русскую армию из Гродны, уничтожили за собой мост и быстрыми переходами достигли Бреста, а после — Днепра. Не найдя моста, Карл XII смог переправиться через Неман лишь 3 апреля, нагнать же русских ему уже не удалось.

Это отступление русских войск от Гродны является высоким образцом военного искусства. В то время оно вызвало восхищение иностранцев, и в первую очередь — самих шведов. Быстрота и скрытность маршей этой армии, ослабленной 75-дневным сидением и насчитывавшей в своих рядах добрую половину больных, сохранение ею своей артиллерии и обозов — все это явилось показателем ее высокой боеспособности и воинского духа. Армия де Круа — нарвская армия 1700 года — никогда не была бы способна на такое отступление.

8 июня главная русская армия (Петр I и Огильви) сосредоточилась у Киева. Она насчитывала 35 000 пехоты и 21 000 драгун. Кроме того, на Двине у Полоцка имелось 5000 штыков и 3000 сабель, прикрывавших Псков и Смоленск, а в завоеванных балтийских провинциях расположено гарнизонами 22 000 пехоты и 4000 драгун. Всего в распоряжении Петра имелось свыше 90 000, из коих около двух третей готовились встретить шведов под киевскими стенами.

Однако шведский король, дав своим войскам отдохнуть на Волыни, двинулся оттуда не на восток — в Россию, а на запад — в Саксонию, осознав наконец (на шестом году войны) важность занятия этой страны — единственного источника Августа II к ведению войны.

Выступив зимой к Гродне с главными силами своей армии, Карл XII оставил в лагере у Блоне 12-тысячный корпус генерала Рейншильда. Командовавший русско-саксонской армией генерал Шуленбург решил воспользоваться уходом главных сил противника и атаковать шведов на их квартирах. Однако Рейншильд сам двинулся навстречу Шуленбургу и, несмотря на двойное превосходство сил русско-саксонской армии, совершенно истребил его в сражении под Фрауштадтом. При Фрауштадте 13 ноября 1706 года 12 000 шведов сражалось с 20 000 союзников. Эти последние лишились 6000 убитыми и ранеными и 8000 пленными (в том числе начальник русской дивизии генерал Востромирский), 68 знамен и 75 орудий. Урон победителей — 1400 человек — в 10 раз меньше побежденных.

Фрауштадтский погром явился для Саксонии тем же, что Нарва для России. Однако Август не был Петром — и саксонцы не были русскими! Никто не подумал переливать колоколов в пушки и выставлять новую армию. Август II бежал в Краков, бросив свою страну, — как незадолго перед этим бежал из Гродны, покинув вверенную ему Петром русскую армию.

Карл XII, выступив из Волыни, прошел всю Польшу и, соединившись с Рейншильдом, покорил без труда в течение августа месяца всю Саксонию.

Остатки саксонских войск бежали на Рейн… Шведский король расположил свою сильно утомленную армию на Эльбе, у Альтранштадта, оставив у Калиша корпус Марденфельда (7000 шведов и 20 000 поляков партии Лещинского) — наблюдать за остатками войск Августа (15 000 саксонцев, русских и поляков, достаточно деморализованных, чтоб считаться сколько-нибудь серьезным противником).

Курфюрст саксонский, король польский окончательно пал духом. Открыв переговоры о заключении мира (тайком от русских), Август должен был принять все условия Карла XII, отказаться от союза с Россией и от польской короны в пользу Лещинского. Мир был подписан в Альтранштадте в палатке победителя 24 сентября — и Август тщательно скрыл его от своего союзника — русского царя.

Следом за шведской армией из Киева, через Волынь и Малополыпу, шла конная армия Меншикова в составе 40 000 пик и сабель (20 000 драгун — вся конница Киевской русской армии — и 20 000 малороссийских казаков).

Подойдя к Калишу, Меншиков решил атаковать своими драгунами корпус Марденфельда и потребовал участия в бою войск Августа II, который волей-неволей поставлен был в необходимость принять участие, правда совершенно пассивное, в сражении.

Честь победы при Калише 18 октября 1706 года принадлежит исключительно русским. Марденфельд со шведами сдался, его польские союзники были рассеяны… Других войск у короля Лещинского не было, и Калишское сражение, — Фрауштадт с переменившимися ролями, — отдавало снова всю Польшу в руки союзников. Калишский бой знаменит тем, что в нем с русской стороны не действовало ни одного пехотинца. Это чисто кавалерийская «драгунская» победа. У Меншикова было 17 000 драгун, у противника 27 000 человек, из коих 1000 убито, 4000, во главе с Марденфельдом, взято в плен, остальные рассеяны. Наш урон — 400 человек, в 13 раз меньше.

Счастье улыбалось Августу, но саксонский курфюрст боялся им воспользоваться. Страшась гнева шведского короля, он отправился в Саксонию уговорить Карла XII не расторгать договора, а Меншикова отослал на зимние квартиры вглубь Галиции. Мир Саксонии со Швецией был объявлен 1 ноября.

Отныне у шведского короля оставался один лишь противник — и вся тяжесть борьбы обрушилась на одну Россию.

Второй период войны

Сознавая те бедствия, которые придется испытать России от неизбежного теперь нашествия, Петр Великий пытался предложить Карлу XII мир, оговаривая для себя лишь сохранение Петербурга — «окна в Европу» и соглашаясь отдать все остальные свои завоевания. Однако Карл, считая это следствием боязни, предъявил самые унизительные условия, на которые русский царь, конечно, не мог согласиться.

России оставалось изготовиться к тяжелому единоборству. Петр приказал усилить оборону Киева, Смоленска, Пскова и Новгорода, укрепить Великие Луки. На случай же самого несчастного оборота войны укреплялись Кремль и Китай-город. Устроено предмостное укрепление в Копысе на Днепре и исправлена линия засек Псков — Смоленск — Брянск.

В армию прибыли рекруты набора 1705 года (первого за войну), пополнившие ее ряды. Войска отдохнули под Киевом от гродненского сидения и утомительного отхода. В главных силах с лета 1706 года стало считаться 60 000 человек. По словам англичанина Витворта, видевшего армию в 1707 году, она «состояла из здоровых, статных, хорошо обученных молодцов и очень изменилась со времени кампании в Польше». Материальная часть и конский состав, правда, оставляли, по его словам, желать лучшего («оружие плохо, а лошади и того хуже»). Любопытно, что все иностранцы, видевшие русскую армию в первой половине XVIII века, весьма критически относятся к нашей коннице. Малорослая порода русских лошадей не выигрывала, конечно, при сравнении с рослым конским составом европейских армий. Австриец Парадиз, наблюдавший русскую армию 30 лет спустя после Витворта — в эпоху Миниха, — пишет, что «кавалерию за драгунов и почитать нельзя», лошади до того плохи, что ему «часто случалось видеть, как драгуны, сходя с коней, валили их на землю». Это последнее утверждение надо отнести за счет развесистой клюквы, тем не менее доля правды во всех этих суждениях, конечно, есть. Императрица Анна Иоанновна в одном из своих указов констатирует, что «до сего времени при нашей кавалерии употребляемые лошади по природе своей к стрельбе и порядочному строю весьма не способны…». Как бы то ни было, при всех этих недостатках русская конница имела победы, каких никогда не имела и не будет иметь конница других стран. Имена Калиша, Лесной, Полтавы, Переволочны, Пасс-Круга, Палцига и Кунерсдорфа тому доказательство.

На военном совете в Жолкиеве (квартиры Меншикова) был выработан план действий, вполне согласный с обстановкой. Во исполнение его главные силы нашей армии весной 1707 года перешли из киевского района в район Вильна— Минск, причем непроходимое Полесье огибалось маршами к Висле, а оттуда к Неману (движение совершалось по неприятельской стране, но Карл XII был далеко, а Лещинский бессилен). Оборона Киева поручалась Мазепе с казаками.

Таким образом, на севере Полесья Петр решил вести упорную активную оборону границ, а на юге пассивную, возлагая эту последнюю задачу на малороссийскую милицию, особенно пригодную для защиты своего родного очага.

Весь 1707 год прошел в усиленных приготовлениях к войне обеих сторон. Окончив приготовления, Карл выступил в поход на Россию. Глубокой осенью двинулся он из Познани в Литву. С ним было 35 000 человек (из общего числа 116 000, которыми он мог бы располагать). Из 116 000 шведов 35 000 было при короле, остальные были разбросаны по всему северо-востоку Европы — 16 000 Левенгаупта в Лифляндии, 15 000 Либекера в Финляндии, 8000 генерала Крассова оставили в Польше поддерживать шаткий трон Лещинского, а 42 000 стояли гарнизонами в Прибалтике, шведских владениях в Германии (Померания и Голштиния) и самой Швеции. 29 декабря он перешел по льду Вислу и двинулся в Мазовию по кратчайшей дороге — дремучими лесами, встречая всевозможные препятствия со стороны враждебного населения. Его авантюристической натуре всегда хотелось идти по линии наибольшего сопротивления.

В феврале 1708 года шведский король расположил свое изнуренное войско на квартиры у Сморгани. Петр I сосредоточил всю армию в Чашниках: отсюда он мог предупредить неприятеля либо в днепровском тет-де-поне, Копысе (если бы Карл продолжал свое движение на восток — к Березине и Днепру), либо в Полоцке (если бы он пошел на север к Двине и дальше в Прибалтику). Авангард Меншикова (драгуны) стал в Минске, опустошив всю округу.

Свой поход в Россию Карл XII мог начать двояким образом: 1) отнять у русских их завоевания в Прибалтике и, соединившись с оставленным там корпусом Левенгаупта, направиться вглубь России, 2) действовать прямо против русской армии. Первый план отвечал в своем начале идее стратегической обороны, а оборону шведский король решительно отвергал в продолжение всей своей военной карьеры. Поэтому он избрал второй план — двинуться прямо на русских.

Для этого единственный удобный путь был от Минска на Смоленск и Москву — коридор между Двиной и Днепром — классический путь нашествий на Россию с Запада. Несомненно, этот путь и был бы избран Карлом, если бы не измена Мазепы, обязавшегося по договору дать шведам зимние квартиры в Северской области (нынешняя Черниговская губерния), довольствовать их в течение всего похода и присоединиться к ним со всеми казаками, как малороссийскими, так и донскими.

Поэтому Карл XII решил начать завоевание России с Украины. Кратчайший путь туда, в частности в «обетованную землю» — Северскую область, — вел левым берегом Днепра.

С русской стороны на 1708 год было положено отступать вглубь страны, окружить шведскую армию летучими отрядами, тревожить и задерживать ее при всякой к тому возможности. Жителям — уходить в леса и болота, зарыв все, что не могло быть взято с собой. В Псковской и Новгородской областях всему мужскому населению было роздано оружие. Полагали, что шведы двинутся на Двину и в Лифляндию на соединение с войсками Левенгаупта. Армия стянулась к Бещенковичам.

7 июня 1708 года Карл XII открыл поход сосредоточением своей армии в районе Минска. Затем он переправился через Березину и двинулся к Днепру, отдав распоряжение лифляндскому корпусу Левенгаупта идти к нему на соединение в район Могилева, а финляндскому Либекера — двинуться на Новгород и Псков, срыв по дороге ненавистный Санкт-Петербург.

Стремясь не допустить шведов к Днепру, русские генералы сосредоточили до 30 000 под Головчином, но в происшедшем здесь 3 июля сражении потерпели совершенную неудачу и отступили на Оршу и Мстиславль с целью преградить неприятелю дорогу на Москву. Головчинская позиция была выбрана так неудачно, что артиллерия за дальностью расстояния не могла помочь пехоте. Бой происходил в густых зарослях, стеснявших маневрирование и делавших невозможным управление войсками, пришедшими после боя в совершенное расстройство, несмотря на незначительные сравнительно потери. Бой мог бы иметь для нас очень скверные последствия, но шведы не преследовали по тем же причинам. Наши потери около 1100 убитыми и ранеными, 600 пленными, до 12 орудий, шведов (бывших в слегка превосходных силах) — около 1500 убитыми и ранеными. Петр был очень раздосадован опрометчивостью генералов, давших этот бой и рисковавших разгромом армии. Репнин разжалован в рядовые, и ему приказано возместить из личных средств стоимость потерянных пушек и обозов. Царь остался также недоволен и войсками: «Многие полки в том деле в конфузию пришли, не исправили должности, покинули пушки, непорядочно отступили, иные и не бившись, а которые и бились, то не солдатским и казацким боем…» Но Карл XII вместо того, чтобы настойчиво преследовать противника, повернул к Могилеву, овладел им и оставался там весь июль, давая отдых войскам и тщетно поджидая Левенгаупта. Оттуда он выступил в первых числах августа к Чирикову, но затем, неожиданно для русских, шведская армия вдруг повернула на север, заняла Старицу и снова здесь остановилась. Карл все ждал Левенгаупта. Наконец, отчаявшись в его скором прибытии, не имея от него вестей и полагая его еще далеко в Лифляндии, король в половине сентября повернул на Украину и пошел к Стародубу.

А Левенгаупт тем временем подходил уже к Днепру. Потерпи Карл еще немного и прибавь к двум месяцам бесплодного ожидания еще неделю — и обе шведские армии соединились бы. История не знала бы тогда сражения у Лесной, а может быть, и полтавской победы… Но в эту кампанию все начинало складываться фатально для шведов. Все гонцы Левенгаупта к Карлу были перехвачены русской конницей.

Движение шведской армии от Старицы к Стародубу (80 верст) через болота и непроходимую лесную чащу сопровождалось такими трудностями, что не доходя Стародуба Карл XII остановился и 15 дней собирал и приводил в порядок растянувшиеся войска.

Отлично осведомленный о движении шведов — и в частности Левенгаупта, — Петр I, как только узнал о предположенном их движении на Стародуб, немедленно распорядился об уничтожении всех запасов, накопленных Мазепой в Северской области, и о порче и без того скверных дорог.

Шведская армия получила нежелательный авангард в виде летучего корпуса Инфланда (4000 драгун), предшествовавшего ей и выполнявшего все разрушения. В то же время Шереметев с главными силами (40 000) шел параллельно шведам, заслоняя от них центрально-русские области, а Баур с 5000 драгун преследовал их с тыла.

Еще во время стоянки Карла в Старице, 30 августа Петр имел возможность (искусно воспользовавшись утренним туманом) разбить у Доброго 6-тысячный отряд генерала Рооса. Эта первая удача подняла дух войск, а через месяц после нее была одержана наконец крупная победа.

Поручив Шереметеву, Бауру и Инфланду «заматывать» армию шведского короля у Стародуба, Петр с легким отрядом в 12 000 человек (из коих 7000 драгун) пошел навстречу Левенгаупту и 28 сентября наголову разбил его 15-тысячный корпус в кровопролитном сражении при Лесной. Бой длился 10 часов с перерывом. Наш урон до 4000 человек — треть всего состава (1111 убитыми, 2856 ранеными). Упорно дравшиеся шведы лишились 8000 убитыми и ранеными, 1000 пленными, 44 знамен, 17 орудий и всего обоза с припасами для армии Карла XII. Князь Репнин заслужил здесь прощение, а Петр называл впоследствии Лесную «матерью Полтавской победы».

Значение этого дела было громадно, и прежде всего в моральном отношении. Это была первая наша победа над шведами в превосходных силах. Материальные ее последствия были тоже очень важны, она лишала шведов столь нетерпеливо ими ожидавшихся боевых и жизненных припасов — в частности пороху. И под Полтавой шведская артиллерия будет молчать…

На Украине шведского короля ждали все новые разочарования. Мазепа — по настоянию которого был, собственно говоря, предпринят этот злополучный поход — привел с собой всего 3–4 тысячи разного сброда. Малороссийские казаки, не говоря уж о донских, остались верны России. Заготовляемые запасы были уничтожены русскими драгунами, жители бежали, вместо обетованной земли шведы попадали в пустыню.

Соединившись с остатками войск Левенгаупта и перейдя Десну и Сейм (у Батурина), Карл XII расположил свою армию у Гадяча, Ромен и Лохвицы (на севере нынешней Полтавской губернии). Русская армия, следуя в общем параллельно шведам, шла на Глухов и Путивль и стала на зимние квартиры одновременно со шведами в половине ноября, у Лебедина. Оттуда были высланы отряды к Веприку, Миргороду, Полтаве и Нежину. Такое охватывающее положение давало возможность постоянно тревожить шведов внезапными набегами всю зиму.

Чтоб выйти из своего затруднительного положения, шведский король решил овладеть Белгородом, важнейшим узлом дорог южной России («Муравский шлях»). Однако оба его поиска в этом направлении потерпели неудачу. В первый раз, в декабре, — геройское сопротивление импровизированной крепостцы Веприк (в конце концов взятой) нарушило все расчеты шведов и сорвало их маневр. Во второй раз, в конце января, — тому воспрепятствовали внезапная оттепель, украинский чернозем, в котором увязли артиллерия, обоз, и неутомимые, всюду поспевавшие и везде побеждавшие петровские драгуны.

Зима 1708–1709 годов была лютой, и шведской армии, терпевшей крайнюю нужду во всем и расположившейся частью — за недостатком квартир — биваком в степи, пришлось испытывать то же, что испытывала за три года до того русская армия в Гродно. Мало-помалу, постоянными налетами, к концу зимы русским удалось вытеснить шведов из их первоначального квартирного расположения и заставить их стать между реками Псёл и Ворскла.

К весне 1709 года положение шведов сделалось критическим. Армия их уменьшилась, боевые припасы иссякли, надежды на восстание в Малороссии не удались. Турция все не решалась объявить войну России, Лещинский не был в состоянии оказать помощи… Находясь в крайнем положении, Карл XII решил осадить Полтаву, послушавшись совета Мазепы (бывшим положительно его злым гением), утверждавшего, что в Полтаве шведы найдут продовольствие и большие запасы снаряжения. Король надеялся этим заставить Петра I поспешить на выручку гарнизона и принять битву. Спасти шведов и вывести их из малороссийской западни могла лишь победа. Пути к отступлению были отрезаны, мостов на Днепре не было.

25 апреля Карл осадил Полтаву. Гарнизон под начальством храброго полковника Келина (менее 7000 человек, из коих треть вооруженных мещан) мужественно встретил сильнейшего в пять раз противника (у Карла было еще 33 000, не считая казаков Мазепы). Два месяца длилась геройская оборона. Все штурмы были отбиты, Карл XII лишился примерно пятой части своей армии, израсходовал все боевые припасы и утомил окопными работами свои и без того истощенные войска. Гарнизоном (7700 человек, из коих 2600 мещан) отбито три штурма, из коих последний стоил шведам 1676 человек. Шведская армия надорвала здесь свои силы. Конница Меншикова с половины мая производила диверсии в виду крепости (под Сенджарами отбито свыше 1000 русских пленных гарнизона Веприка и взято 8 знамен и 2 орудия). 15 мая гарнизон мог получить в подкрепление 900 человек и переговариваться с драгунами путем записок, вкладывавшихся в незаряженные бомбы. Осада длилась с 25 апреля по 27 июня — 63 дня. Урон гарнизона за это время — 1186 убитыми и 1720 ранеными, без малого 3000 — две пятых всего состава. Вступив в Полтаву, Петр I снял шляпу перед Келиным.

Силы осажденных все же слабели, и царь двинулся на их выручку. 20 июня русская армия расположилась в 8 верстах от Полтавы, и сражение стало неизбежным. Готовясь к нему, Петр собрал все имевшиеся у него под рукой силы и довел свою армию до 42 000 человек. В то же время Карл, казалось, делал все, чтобы еще больше ослабить свою армию. 21 июня, уже зная, что на днях предстоит решительное сражение, он предпринял последний штурм Полтавы, понеся еще раз тяжкие потери и расстреляв последние артиллерийские снаряды. У него осталось для битвы 28 000 бойцов и всего 4 стрелявших орудия.

27 июня до рассвета шведы атаковали русскую армию, а в полдень расстроенные их толпы искали спасения в бегстве. Передовая русская линия состояла из 6 редутов, занятых двумя батальонами. За редутами стояла конница (17 полков), а за нею в укрепленном лагере пехота и артиллерия (56 батальонов, 72 орудия). На рассвете 27 июня шведы устремились на редуты, но после упорного боя могли взять только два. Шведская конница Рейншильда после 2-часового боя была опрокинута нашей с потерей 14 штандартов. Карл XII приказал пехоте Левенгаупта не задерживаться у редутов, а помочь своей коннице. Пройдя сквозь линию редутов, шведы расстроились (на что и рассчитывал Петр, устраивая эти редуты). Подступив к укрепленному русскому лагерю на 30 саженей, они были отражены картечью и отошли в беспорядке, причем правая их колонна генерала Рооса, атакованная драгунами Меншикова, бежала к самой Полтаве, где в шанцах и положила оружие. Полтава с этой минуты была уже деблокирована. Сражение прекратилось на короткое время, и Петр, ожидая вторичной атаки шведов, вывел часть войск из лагеря, намереваясь охватить шведов с обоих флангов («Канны»). Не дождавшись атаки, царь сам пошел навстречу врагу с 42 батальонами в 2 линии и 17 драгунскими полками на флангах. У шведов осталось всего 18 батальонов в 1 линию, 14 кавалерийских полков и 4 орудия (прочая артиллерия по недостатку в порохе оставлена в полтавских шанцах). Столкновение продолжалось всего полчаса, и в 11 часов все было кончено. Наш урон — 4635 человек, 11 процентов всей армии (1346 убитыми, 3289 ранеными), шведов перебито 9234 и в плен взято 18 746 при 137 знаменах и штандартах, 32 орудиях с фельдмаршалами Рейншильдом и Левенгауптом (в самом сражении взято свыше 3000 пленных, остальные сдались у Переволочны). Полтавская битва классический пример активной обороны — излюбленного способа действия Петра. Петр предполагал дать наступательный бой, но ему пришлось принять оборонительный. Заслуживают внимания отличная фортификационная подготовка поля сражения (редкая для эпохи) и осмотрительность всех действий Петра. Половина шведской армии была перебита либо взята в плен. Другая половина, настигнутая драгунами Меншикова, положила оружие на следующий день у Переволочны. С несколькими всадниками шведский король бежал в Турцию…

Так закончился второй период Великой Северной войны, период решительного единоборства Швеции с Россией, Карла XII с Петром Великим. Солдаты Петра завершили под Полтавой дело, начатое дружинниками Александра на берегах Невы. И целых два столетия с тех пор нога нашего западного врага, германского завоевателя, не оскверняла русской земли…

«Все славяне, где только ни сходились с немецким племенем, покорялись ему, — пишет немецкий историк Коль. — Германский дуб гордо распускался на их развалинах, и они мирно почили под его тенью. Был один день — и навсегда решилась бы судьба славянского племени, но этот день решил противное — это день Полтавской битвы. Петр Великий со своими Русскими за всех славян одержал эту вечно славную победу…»

Эта победа является первым днем великодержавности России, и весь великий XVIII век, век национальных устремлений — Россия праздновала день 27 июня.

Третий период Северной войны

Шведский король бежал в Турцию, его армия перестала существовать… Естественно, что у России при этих обстоятельствах сейчас же опять нашлись друзья и союзники.

Август II, едва лишь получив известие о полтавской победе, поспешил объявить «продиктованный» ему Альтранштедтский договор недействительным и двинулся в Польшу — возвращать себе корону. Станислав Лещинский бежал. Датский король, в свою очередь, не замедлил воспользоваться успехами русского оружия и в конце октября 1709 года высадил свои войска в Шонии (однако был разбит в феврале 1710 года шведским полководцем генералом Стенбоком). В конце февраля воюющие державы заключили в Гааге конвенцию, согласно которой шведские и датские войска в Северной Германии обязывались не участвовать в военных действиях.

Тем временем царь Петр, разделавшись со шведской армией, решил из-под Полтавы идти в Прибалтику — закончить завоевание балтийского побережья. Его превосходная армия прибыла из Малороссии в Лифляндию еще до наступления распутицы, и в ноябре Репнин осадил Ригу. У Репнина было до 32 000. Шведы (генерал Стромберг) защищались до последней возможности (с 9 ноября 1709 года по 4 июля 1710 года, 237 дней). Из 11 000 гарнизона сдалось 5000 с 564 орудиями. Чума произвела большие опустошения среди осажденных и осаждающих — от нее в три месяца умерло 9800 русских, почти треть всей осадной армии.

В 1710 году окончательно покорена Лифляндия. Пали последние оплоты шведов — Рига, Пернов, Динамюнде (Усть-Двинск). В Финляндии — взятием Выборга на Финском заливе и Кексгольма на Ладожском озере — создан плацдарм, надежно прикрывший Петербург. В Выборге взято 4000 пленных. Кампания 1710 года носила характер крепостной войны, и кавалерия, которой в осадных работах нечего было делать, собралась под начальством своего гроссмейстера Меншикова в Польше — для «возведения паки на престол» Августа II и наблюдения за шведами в Померании (в случае несоблюдения ими гаагской конвенции Меншиков должен был их атаковать).

Однако дальнейшие успехи русского оружия временно были приостановлены. Происки Карла XII в Турции увенчались успехом, и Порта в ноябре 1710 года объявила войну России.

Прутский поход

Зимой с 1710 на 1711 год неутомимые русские полки выступили с Невы на Днестр. Петр заручился союзом господарей Молдавии — Кантемира и Валахии — Бранкована и содействием Польши. Кантемир обязался выставить 10 000, Бранкован 50 000 (из коих 20 000 сербов), Август двинул в Северную Молдавию 30 000 человек, на усиление коих отправлен русский корпус Долгорукого (12 000). Всего у Петра было до 50 000. Со 100 000, обещанных союзниками вспомогательных войск, это должно было составить внушительную силу — «более чем достаточную для удержания за нами победы» — по словам самого государя. Кроме этой главной армии было образовано еще две: одна — графа Апраксина в составе 20 000 регулярных войск, 40 000 казаков, 20 000 калмыков — должна была идти Муравским шляхом на Крым, другая — князя Голицына (15 000 регулярных войск, 30 000 казаков) — от Чигирина двигалась на Очаков. Таким образом, для войны с Турцией — «турецкой акции» — Россия выставляла до 90 000 регулярных войск, 80 000 казаков и 20 000 калмыков — с силами, обещанными союзниками, это должно было составить до 30 000 войска.

В конце мая 1711 года русская армия подошла к Днестру. Авангард Шереметева дошел до Прута, где соединился с Кантемиром. Здесь русские узнали, что в Молдавии никаких запасов нет, а набор молдаванской армии производится туго: в 17 полках, организованных на русский образец, было не более 7000 человек. Обозы с продовольствием для армии, шедшие из Киева, были перехвачены в Подолии татарами. Положение становилось серьезным.

Перейдя Днестр у Сорок, Петр 20 июня созвал военный совет, на котором было решено двинуться вперед. Только генерал Галард заметил, что русская армия находится в том же положении, в котором был Карл XII, вступая в Малороссию.

Испытывая большие затруднения от недостатка припасов, преодолевая сильный зной, русская армия вступила в Бессарабию. Надеясь на союзников, поляков и валахов, Петр смело шел вперед. Однако польская армия и корпус Долгорукого, дойдя до молдавской границы, остановились в Буковине и заняли выжидательную позицию — Бранкован же просто передался туркам.

Тем временем великий визирь Балтаджи-паша приблизился к Дунаю с 300 000 войска при 500 орудиях. Переоценивая силы русского царя, он остановился в нерешительности у Исакчи. Султан, опасаясь общего восстания христиан, предложил Петру мир при посредничестве патриарха Иерусалимского и Бранкована. Турция предлагала России все земли до Дуная: Новороссию с Очаковом, Бессарабию, Молдавию и Валахию… Петр I ответил отказом, совершив этим крупнейшую ошибку своего царствования.

Заняв Яссы, Петр двинулся правым берегом Прута к Дунаю, отрядив вперед летучий авангард генерала Ренне, куда вошла почти вся кавалерия, и приказал ему овладеть Браиловом. Ренне быстро двинулся в Валахию, взял Браилов и занялся закупкой продовольствия и формированием валахских войск. Однако его донесение было перехвачено, и Петр так и не узнал о взятии Браилова.

Великий визирь, перейдя Дунай с главными силами, быстро двинулся вверх по Пруту на Яссы. 8 июля произошло первое столкновение его с русско-молдавским авангардом, причем молдаване бежали. Ночью вся русская армия отступила на соединение с арьергардом Репнина, предав огню лишние тяжести. Турки не преследовали. 9 июля русская армия соединилась в Станилештах и стала укреплять лагерь, но турки повели яростную атаку и захватили часть обозов, не успевших въехать за рогатки. Нападение это и два следующих были отбиты с большим уроном для турок. Русских было 38 000 при 122 орудиях, турок 170 000 и 469 орудий. Наш урон 2872, у турок выбыло до 7000. Тем не менее положение русской армии стало отчаянным: позиция ее представляла собой четырехугольник, задний фас коего составляла река. Турки, установив многочисленную артиллерию на командующих высотах, могли громить наш лагерь безнаказанно. Массы стрелков делали даже невозможным пользование водой… Армия была окружена в пять раз сильнейшим противником.

Участь России была в тот день в руках великого визиря. Даже если бы русским удалось пробиться сквозь кольцо врагов, отступление обратилось бы для них в катастрофу; все переправы через Прут были в руках турок, остатки армии очутились бы в Молдавии, как в мышеловке, и их постигла бы участь шведов у Переволочны.

Величие Петра сказалось в эти трагические минуты в полном блеске. Готовясь к последнему бою, он заготовил указ сенату: в случае пленения его государем не считать и его распоряжений из плена не выполнять.

Но Бог хранил Россию. Визирь Балтаджи согласился на переговоры и не использовал своего исключительного стратегического положения (бывшего более благоприятным, чем впоследствии у Мольтке под Седаном). Уступчивость визиря объясняют различно. Одни полагают ее следствием подкупа (драгоценности Екатерины), другие объясняют ее бунтом янычар. Последняя гипотеза гораздо правдоподобнее, кроме того, на визиря должна была произвести впечатление стойкость наших войск в бою 9 июля и чувствительные потери в лучших турецких войсках. Интересы Швеции и ее беспокойного короля не трогали флегматичного азиата, решившего заключить мир, раз его предлагали на условиях, приемлемых и даже выгодных для Турции. Переговоры велись спешно (дабы предупредить Карла XII, скакавшего в турецкий лагерь с требованием не уступать) и 11 июля привели к Прутскому договору: Россия возвращала Турции Азов с его округом и обязывалась срыть укрепления на Днепре и Дону и Таганрогскую крепость. Кроме того, Петр обязывался не вмешиваться в польские дела и давал Карлу XII пропуск в Швецию. Трудно представить себе, что было бы с Россией, если бы Петр погиб на Пруте. При несчастном Алексее Петровиче ей бы пришлось пережить новое смутное время. Все старания и достижения Петра пропали бы даром. Вообще же Прутский поход — это война пропущенных возможностей. Согласись Петр на предложение султана — и граница России тогда же пошла бы по Дунаю. Исполнена была бы мечта Святослава… Молдавия и Валахия, войдя в состав Империи, за 200 лет ассимилировались бы совершенно — и мы не имели бы враждебной Румынии. Не надо было бы проливать потоки крови под Очаковом, Измаилом, Рущуком, в Силистрии и вести пять войн за сто лет. Болгария и Сербия были бы освобождены от турецкого ига на сто лет раньше — Румянцевым, ставшим бы Забалканским, а не Задунайским, Суворов вместо Измаила штурмовал бы Адрианополь, а Кутузов продиктовал бы мир Порте не в Бухаресте (бывшим бы тогда русским губернским городом), а в Царьграде. Вся история России сложилась бы иначе…

Ошибку примерно такого же порядка совершил и Балтаджи-паша. Этому визирю мы обязаны многим.

Окончание Северной войны

Карл XII не признал гаагского договора о ненападении шведских и датских войск в Северной Германии, и поэтому датский и польский короли напали на Голштинию и Померанию. Несогласованные их действия не имели успеха ни в 1711, ни в 1712 году.

В конце 1712 года Петр I смог снова принять участие в войне (Меншиков оставался в Киеве до 1713 года, наблюдая за турками). Желая одержать победу без русских, союзники атаковали 9 декабря при Гадебуше шведскую армию Стенбока, но потерпели полное поражение. Подоспевший царь вступил в командование соединенными русско-датско-саксонскими силами (46 000) и 12 февраля 1713 года при Фридрихштадте разбил 16 00 °Cтенбока, который, будучи после того загнан в крепость Тенинген, положил оружие с 12 000 войск. Диспозиция к этому бою написана собственноручно Петром и представляет собой важный документ для оценки полководческой деятельности царя. Петр тут намного опережает свою эпоху. Не будучи более в состоянии за отсутствием войск защищать свои владения в Германии, шведы заключили так называемый секвестрационный договор, по которому передавали их Пруссии. Один лишь комендант Штетина отказался признать этот договор и сдал свою крепость русским лишь после двухмесячной осады летом 1713 года. Гарнизон Штетина состоял из 4200 человек. Треть была перебита, сдалось 2800. За два с лишним месяца осады, с 11 июля по 21 сентября, мы лишились 184 убитыми и 365 ранеными.

Ликвидировав армию Стенбока и выручив союзников, Петр осенью 1713 года перенес военные действия в Финляндию. Победы при Лаппо и у Наппы доставили нам всю эту страну… 14 июля 1714 года одержана морская победа при Гангуте.

В конце 1714 года Карл XII, рассорившись с султаном, которому стал в тягость, внезапно явился в Штральзунд в Шведской Померании, отказался признать секвестрационный договор, потребовал от прусского короля возвращения сданных ему (как бы «под расписку») шведских земель и, не имея обыкновения считать своих врагов, — объявил войну и этому государю… Однако неравенство сил было слишком велико, и шведы потеряли зимой 1714–1715 годов последние свои владения в Германии — Штральзунд и Висмар. К союзникам присоединилась и Англия (король британский был в то время курфюрстом ганноверским и рассчитывал округлить свои германские владения за счет Швеции). В Дании собралось свыше 35 000 русских войск. Петр I начальствовал на Балтийском море флотом четырех держав.

Союзники решили было высадиться в Швеции, но среди них возникли разногласия и раздоры (1715 и 1716 годов). Недовольный союзниками царь порвал с ними и вывел в 1717 году все свои войска из Дании и Германии.

Русский царь предложил шведскому королю союз. Россия должна была получить от Швеции балтийские провинции и южную часть Финляндии, взамен чего русская армия, соединившись со шведской, должна была помочь Карлу XII вернуть свои владения в Германии и Норвегии. В самый разгар русско-шведских переговоров Карл, уже изъявивший согласие на союз с Россией, был убит в Норвегии при осаде Фредериции.

Его сестра и наследница Ульрика Элеонора прервала переговоры. Заключив в 1719 году мир со всеми союзниками и заручившись союзом с Англией, она решила продолжать борьбу с Россией.

Начавшись на суше, Северная война кончалась на море… «Вторая рука потентата» завершила дело первой. Желая настоять на своих условиях, Петр I выставил сильный флот. Не обращая никакого внимания на высланный для выручки Швеции английский флот — в те славные времена наша дипломатия английских кораблей еще не боялась, — царь в 1719 и 1720 годах опустошил десантами весь восточный берег Швеции, внеся войну в шведские пределы. 27 июня 1720 года, в одиннадцатую годовщину Полтавы, Голицын разбил шведский флот у Гренгамна. Это было последнее сражение двадцатилетней войны.

Мир был подписан в Ништадте 10 сентября 1721 года. Россия получила Лифляндию, Эстляндию, Ингрию, Южную Финляндию до линии Кексгольм — Выборг включительно и, «позолотив пилюлю» шведам, уплачивала Швеции небольшое вознаграждение. Русский флаг развевался от Выборга до Риги, Балтийское море переставало быть шведским озером.

Восточные дела и персидская война

Закончив Северную войну — великое дело своего царствования, Петр обратил свои взоры на Восток.

Еще в 1717 году, когда кризис Северной войны благополучно миновал, царя занимал вопрос отыскания сухого пути в Индию. Один из ревностных поборников этого похода князь Бекович-Черкасский отправился с северного берега Каспийского моря пустыней Усть-Урт вдоль сухого русла Аму-Дарьи с отрядом в 3000 человек (на большее число нельзя было запасти продовольствия). Характерный штрих для эпохи — в состав отряда Бековича входил эскадрон из пленных шведов. Вспомним, что после Полтавского сражения пленные шведы при оружии показывали Петру экзерцицию по их уставу. Содержась в различных городах России, пленные помогали при случае местным гарнизонным войскам отправлять караульную и гарнизонную службу. Шлиппенбах, взятый в плен под Полтавой, занимал ответственные административные должности и был даже возведен Петром в баронское достоинство. Ненависть и озлобление к противнику появились лишь в XIX веке, с введением варварской системы «вооруженных народов». Однако весь отряд и сам Бекович пали жертвой вероломства хивинского хана под самыми стенами Хивы.

Немногим счастливее был другой отряд — капитана Бухгольца (1400 человек), двинувшийся на Индию из Сибири — от Тобольска вверх по Иртышу — и остановленный враждебностью киргизов и недостатком продовольствия. Оба этих отряда, не имевшие даже карт, были слишком многочисленны для мирного посольства и слишком слабы для успешной военной экспедиции.

Идею проникновения в Среднюю Азию пришлось оставить… Петр решил пройти в Индию другим путем.

В 1718 году был заключен торговый договор с Персией, оставшийся, однако, мертвой буквой вследствие несоблюдения его персами. В этой стране царила анархия, от которой сильно страдала русская торговля. Чтобы положить конец бесчинствам, подать помощь законному шаху Тамаспу и заставить персов уважать русское имя, решено предпринять против них поход, и в приготовлениях к этому походу прошла зима 1721–1722 годов, первая зима по заключении Ништадтского мира.

Весною 1722 года назначенные в «персидскую акцию» войска собрались у Астрахани. Пехота и артиллерия (22 000 человек) взяты на корабли, конница и иррегулярные войска (9000 драгун, 20 000 донских казаков и 30 000 татар и калмыков) следовали на Персию берегом моря — через Дагестан. Пехоту составили 2 полка, Ингерманландский и Астраханский, и по 1 батальону от 20 полков. 18 июля флот отплыл от Астрахани, а 27-го войска, руководимые царем, высадились в устьях Терека на Астраханской косе.

Сколько-нибудь значительных боевых столкновений в эту войну не произошло. В конце лета и осенью было занято все каспийское побережье, и вся Северная Персия (три провинции, с Баку, Дербентом, Астрабадом и Рештом, переименованным в Ряц) превратилась в русскую область. Каспийское море сделалось русским озером.

Оккупационные войска составили Низовой корпус, вначале из 9 полков, названных по именам новоприсоединенных персидских городов и ханств. Из этих 9 полков сохранились Апшеронский и Ширванский — украшение русской пехоты.

Присоединив к России Северную Персию, Петр занял исходное положение для движения на восток — через Белуджистан в Индию, в обход среднеазиатских пустынь — либо на юг, к незамерзающему морю — Персидскому заливу и Индийскому океану.

К сожалению, ближайшие преемники Петра Великого не поняли всей огромной выгоды Русской Персии. Они видели лишь невыгоду содержания дорого обходящихся гарнизонов и администрации на далекой беспокойной окраине с нездоровым климатом. Сейчас же после смерти Петра начались длительные переговоры с персами об уступке этих завоеваний обратно, и в феврале 1732 года заключен договор, а в ноябре 1735 года наши войска окончательно оттуда выведены. Одна из самых блестящих возможностей развития российской великодержавности была упущена. А теперь на Персидском заливе царит Британская империя.

Петр великий как политик, организатор и полководец

Двадцатилетняя Северная война была великой школой для русской армии — русского полководца, русского офицера и русского солдата. В ее огне ковались и выковались те бесподобные полки, чьей стойкости и доблести удивлялась и завидовала двести лет Европа.

Двадцать лет упорнейшей борьбы — двадцать лет планомерных последовательных усилий для достижения раз поставленной цели… Этого с Россией не случалось за всю ее восьмивековую историю — да и всемирная история со времен единоборства Рима с Карфагеном чрезвычайно бедна такого рода примерами.

Личность Петра встает перед нами во весь свой гигантский рост — со всеми ее достоинствами и недостатками. Достоинства проявились в области внешней политики и на войне, недостатки отразились на внутренней политике.

Этот последний вопрос как будто выходит за рамки настоящего труда, но на нем следует остановиться, указав на две капитальные ошибки великого преобразователя, сыгравшие печальную роль в дальнейшем ходе русской истории, — чрезмерное форсирование европеизации и «вавилонское пленение» Церкви.

Первая из этих ошибок невольно влекла за собой раболепство перед всем иностранным и недооценку и хулу всего русского, как бы недоверие к собственным достоинствам. Качества эти совершенно отсутствовали у Петра I лично, но на протяжении двухсот лет они явились самой скверной чертой русского характера — считать каждого малограмотного иностранца «барином», а каждого сколько-нибудь грамотного уже «авторитетом». Особенный вред это преклонение перед иностранщиной принесло, как мы увидим, в военном деле.

Что касается второй ошибки — упразднения патриаршества, то она оказалась роковой для России. Будь в России в 1917 году патриарх, то к нему, а не к предателям с генерал-адъютантскими вензелями, обратился бы за советом император Николай Александрович — и все пошло бы по-другому. Во всяком случае, «временного правительства» мы не имели бы… Подчинение Церкви государству привело при Павле I к «цезарепапизму» (император — глава Церкви) — полному порабощению власти духовной властью светской со всеми отрицательными явлениями, с этим сопряженными, из коих угодничанье перед властями предержащими стоит отнюдь не на последнем месте. Чиновники в рясах из Святейшего синода подготовили дорогу комиссарам в рясах из «живой церкви».

Внешняя политика Петра безупречна (кроме отклонения турецких предложений в Прутском походе). Выгода России — вот единственный критерий, руководивший первым русским императором в его сношениях с иностранными державами. Петр выказывает себя на протяжении всей войны лояльным союзником. Он не любит связывать себя заранее обещаниями и договорами, но, раз дав слово, сдерживает его свято. Союзники не раз выручались русскими в различные периоды войны… Однако, лишь только царь увидел, что они совершенно не платят взаимностью и стремятся в действительности лишь эксплуатировать Россию, загребать жар русскими руками, — он немедленно порвал с ними все отношения и в дальнейшем вел войну совершенно отдельно.

Впоследствии эта мудрая петровская традиция была позабыта. Сколько несчастий удалось бы избежать России, если бы на протяжении двух столетий русская кровь лилась лишь за русские интересы.

Но где гений Петра сказался полностью — это в военном деле: в устройстве вооруженной силы и в предводительствовании ею. Гениальный организатор и крупный полководец, он значительно опередил во всех отношениях свою эпоху.

Основное положение Петра Великого как организатора выражено полностью его знаменитым изречением: «Не множеством побеждают».

Глава 8-я его «Устава Воинского» («о армии») начинается знаменательно: «В старине у римлян зело великия войска бывали, но Юлиус Цезарь в одном корпусе никогда не выше 50 тысяч имел, причем в таком порядке примерном обучении были, что ими мог надежнее великия дела творити…»

Элементу качества отводится главное место. Как этого добиться? Очевидно, путем наибольшего привлечения в армию того сословия, которое наиболее хранило воинские традиции и издревле предназначалось к отправлению ратной службы. И Петр издает указ, вводящий обязательную, личную и пожизненную службу дворян. По достижении известного возраста (16 лет) недорослей, так называемых «новиков», экзаменовали особыми комиссиями (грамота, «цыфирь» и прочая несложная премудрость). Не выдержавшие этого экзамена «писались солдатами» без выслуги, а выдержавшие брались на государственную службу: две трети в военную, треть в гражданскую. От службы не освобождался никто. Таким образом, наиболее ценное в военном отношении сословие было использовано полностью.

Установив для дворянства личную воинскую повинность, Петр I придал рекрутской повинности других сословий общинный характер. Каждая община, сельская или мещанская, обязывались поставить по рекруту с определенного числа дворов (впоследствии — с числа душ), решив своим приговором, кому идти на службу. Рекруту должно было иметь от 20 до 35 лет, ничего другого от него не требовалось: военные приемщики должны были принимать «кого отдатчики в отдачу объявят и поставят». Община собирала поставленному рекруту деньги, обычно 150–200 рублей, что по тем временам представляло крупную сумму, раз в пять больше премии западноевропейским наемникам. Служба избавляла от рабства, и при Петре являлось много охотников из беглых крепостных. При Елизавете беглых перестали принимать, являвшихся секли и отсылали обратно к помещикам, чем совершалась громадная психологическая ошибка.

Итак, Петр сохранил основной принцип устройства русской вооруженной силы — принудительный характер обязательной воинской повинности, резко отличавшийся во все времена от наемно-вербовочной системы западных стран. Более того, принцип этот был еще ярче оттенен Петром: повинность эта объявлена пожизненной и постоянной (тогда как в Московской России она носила лишь временный характер).

Система комплектования носила определенно территориальный характер. В 1711 году полки были расписаны по губерниям и содержались за счет этих губерний. Каждый полк имел свой определенный круг комплектования — провинцию, дававшую полку свое имя. В Псковском полку служили псковичи, в Бутырском — солдатские дети Бутырской слободы, в Ингерманландском — жители северных новгородских пятин… Великий царь оценил все значение столь развитого в русском народе чувства землячества (первая ступень патриотизма). К сожалению, после Петра на сохранение территориальной системы не было обращено надлежащего внимания, полки непрестанно меняли свои квартиры и свои округа комплектования, переходя из одного конца России в другой. К половине XVIII века система эта совершенно заглохла, и в результате Россия — единственная страна, имевшая в начале XVIII века территориальную систему, к началу XX века является единственной страной, системы этой не имевшей…

Сухопутные вооруженные силы разделялись на действующую армию и местные войска — гарнизонные и ландмилицию, и казаков. Ландмилиция была образована из остатков прежних войсковых сословий (пушкарей, солдат, рейтар) в 1709 году и поселена на Украине для защиты южных границ. Губернии Архангелогородская и Астраханская содержали и комплектовали флот.

После Булавинского бунта Петр не особенно доверял казакам, но, понимая большое значение казачества в жизни Российского государства, селил казаков на окраинах. Неудачный поход Бухгольца в Среднюю Азию имел следствием учреждение Сибирского казачьего войска, а результатом Персидского похода явилось переселение части донских казаков на Терек, чем положено начало Терскому войску (названному сначала Астраханским).

Вся тяжесть рекрутской повинности легла на десять тогдашних великороссийских губерний (на юге и по сие время «москаль» является синонимом «солдата»). Малороссийское население служило в войсках милиционных, иррегулярных — ландмилиции и казачьих. Такой порядок — великороссы в солдатах, малороссы в казаках — продержался до екатерининских времен.

Перейдем теперь к полководчеству Петра. По определению генерала Леера, это был «великий полководец, который умел все делать, мог все делать и хотел все делать».

Полководческое дарование явилось у него лишь одной из сторон его могучего и сложного гения. Сила, яркость и гениальность его выявляются в полной мере при сравнении с дарованиями, тоже не малыми, его главного противника Карла XII.

У Петра ум государственный. Царь совмещает в себе политика, стратега и тактика — большого политика, большого стратега, большого тактика. Это редкое в истории сочетание встречалось после него лишь у двух великих полководцев — Фридриха II и Наполеона. Гармония между этими тремя основными элементами военного искусства у царя соблюдена в полной степени, и его стратегия всецело подчинена политике.

Карл XII являет собой в этом отношении полную противоположность своему царственному противнику. Это блестящий тактик, вождь, увлекающий за собой подчиненных. Но это не стратег, а тем паче не политик… Шведский король ведет войну из любви к войне, и эта «физическая» любовь к войне, в связи с полным отсутствием государственного ума, привела в конце концов его армию к гибели, а его страну к упадку. В 1706 году он имел полную возможность кончить войну почетным для Швеции миром, но не захотел ею воспользоваться, а восемь лет спустя, уже после Полтавы, когда положение Швеции сделалось отчаянным, своим необузданным упрямством восстановил против себя нового врага — Пруссию. В этих двух случаях, взятых для примера из целого ряда им подобных, мы видим полное отсутствие у Карла политического глазомера, первого качества полководца, особенно венценосного.

Нет у него и глазомера стратегического. Четыре года подряд он блуждает в Польше, гоняя Августа II с места на место (и давая ценный отдых русской армии, учившейся тем временем воевать за счет злополучного Шлиппенбаха), вместо того чтобы ударом по Саксонии сразу обезоружить своего противника. Организаторских способностей у молодого короля не наблюдается, понятие организованной базы у него отсутствует, он не умеет сохранить за собой завоеванной местности, и поэтому все его победы бесплодны. Едва лишь он покидает какую-либо местность в Польше — ее тотчас же занимает противник, вернее, она снова погружается в анархию, стихия которой начинается сейчас же за рогатками шведского лагеря. Получив от отца небольшое, но замечательно организованное и обученное войско ветеранов, он блестяще употребляет, но совершенно не щадит его. Зимой 1707–1708 годов с плохо одетой и плохо снабженной армией он бросается в глухие литовские леса и затевает совершенно бессмысленную партизанскую войну с населением исключительно для удовлетворения своей жажды к приключениям и совершенно не жалея войск… Он упускает возможность сосредоточить свои силы в 1708 году — перед тем, чтобы идти на Россию, и в русском своем походе делает второй шаг раньше первого…

В начале войны Карлу 19 лет. Юноша пылкий, запальчивый, упрямый и несдержанный, обладающий незаурядными способностями и не принимающий ни от кого советов, воспитанный на чтении деяний героев древности, имеющий ярко военную душу, но не имеющий ума великого полководца.

Он воображает себя Александром и в «московитах» Петра склонен видеть персов Дария. Вольтер замечательно удачно сказал, что «он не был Александром, но достоин был быть первым солдатом Александра…».

Если Карл ведет войну «ради войны», то у Петра ведение войны всецело подчинено его политике. Он ничего не предпринимает даром, руководясь всегда одними лишь интересами «государства Петру вверенного». Карл XII получил свою армию от отца готовой — Петр I создал свою собственными руками. Умея требовать от войск, когда придется, сверхчеловеческих усилий (до переноса кораблей на руках за сотни верст включительно), Петр никогда не расходует их сил попусту, зря. Стремления полководца, по собственным его словам, должны быть направлены к одержанию победы «малой кровию».

Уже кампания 1702 года, Ингерманландский поход, выявляет его стратегические дарования. Закрепление им за собой линии Невы в 1703 году, чем разобщались Финляндия с Ливонией, и выбор места для основания Санкт-Петербурга — Петропавловской фортеции — указывают на большой стратегический глазомер. Вывод армии из Гродны, произведенный в точности по его инструкции, является таким же шедевром военного искусства, как отступление сто лет спустя Кутузова из Тироля в Моравию и Цнаймский его маневр. Кампания 1708–1709 годов проведена Петром безупречно, в чем сознаются и шведские историки, самые пристрастные историки в мире.

Как тактик Петр далеко опережает свою эпоху. Он заводит конную артиллерию, за сто лет до Наполеона и за полстолетия до Фридриха. Во всех его инструкциях войскам, особенно в знаменитых «фридрихштадтских регулах», красной нитью проводится идея взаимной выручки и поддержки частей — «секундирования единого другим» и согласованность действий различных родов оружия, вводится понятие боевого резерва. В первый период войны царь действует в высшей степени осмотрительно: качество шведской армии еще слишком высоко, и Петр примечает главную причину тактического превосходства шведов над молодыми русскими войсками — их «сомкнутость». И ей он немедленно противопоставляет полевую фортификацию. Петровская пехота владеет лопатой, как ружьем, становясь на бивак, обносит его немедленно шанцами. О полтавские редуты сомкнутость шведов и разбилась. Зная, что «не множеством побеждают», Петр принимает все меры, чтобы в решительный день оказаться в сколь можно превосходных силах (тогда как Карл XII всегда разбрасывает свои силы).

Обращает на себя внимание устройство конницы. При Петре вся она исключительно драгунского типа и великолепно обучена как конному, так и пешему строю. Драгуны были излюбленным родом оружия Петра, и подвиги их в Северную войну не имеют себе равных в истории других армий. Вспомним Калиш, эту исключительно драгунскую победу, Лесную, где наши силы на две трети состояли из драгун, Переволочну, где летучий корпус Меншикова заставил положить оружие шведскую армию… Петр никогда не находил, что у него слишком много конницы, и три года, с 1707-го по 1710-й, оба гвардейских полка, Преображенский и Семеновский, посаженные на коней, состояли на драгунском положении.

В общем, в тактике Петра преобладает элемент активной обороны, действий «по обращению неприятельскому», что отвечало обстоятельствам той эпохи. Чисто наступательные начала в русскую тактику были введены лишь в Семилетнюю войну Румянцевым при Гросс-Егернсдорфе.

Из сподвижников Петра первое место должно быть по справедливости отведено Меншикову — творцу и настоящему гроссмейстеру русской кавалерии — центавров Калиша, Лесной, Полтавы и Переволочны. Ему не раз вверялась армия, и каждый раз он блестяще оправдывал доверие своего царя. Как кавалерийский начальник, предводитель конной армии, это деятель гораздо более крупный, чем Зейдлиц, Мюрат, Стюарт и Шеридан и смело может быть сравниваем с Румянцевым и Врангелем.

Велика заслуга перед русской армией и Шереметева, на долю которого выпала труднейшая из всех задач — перевоспитание «нарвских беглецов» и постепенное их закаливание — ковка молодой армии под стенами ливонских замков.

Крупную величину представляет и старший из трех Репниных XVIII столетия — князь Аникита Иванович. Его заслуги не были оценены надлежащим образом, а между тем ему обязана русская армия своим спасением из гродненской мышеловки.

Эти три главных военачальника Северной войны — русские. Но армия хранит имена двух иноземцев по крови и русских по духу — первых наставников ее в ратном деле, разумных и опытных советников юного царя в наиболее критическую эпоху его царствования — имена Франца Лефорта и Патрика Гордона.

Старый наш Устав 1648 года, хотя и подновленный Гордоном, уже не годился для войск, крещенных в огне Северной войны. И на смену ему в 1716 году пришел новый «Устав Воинский» — в своих основных положениях явившийся хартией русской армии на весь XVIII век. Мы не будем входить здесь в подробное рассмотрение этого замечательного документа, большую часть которого занимает разбор чинов и рангов и сопряженных с ними прав и обязанностей.

Уставом рекомендовалось на походе составлять «авангардию» из половины всей конницы, подкрепив ее, если возможно, несколькими легкими пушками; «кордебаталию» (corps de batalle) составляли «инфантерия» с артиллерией, затем шли обозы, и все замыкалось «ариергардией» из остальной конницы.

«Корволант сиречь легкий корпус» (corps volant) наряжается «для пресечения или отнимания пасу у врага или оному в тыл идти или в его землю впасть — до 6–7000 может всюду поворачиваться без тягости». Впрочем, он «может сочиняться не токмо от кавалерии одной» — туда может придаваться и пехота с легкой артиллерией. Отряд Петра при Лесной — типичный «корволант» — как и Меншикова под Калишем и Переволочной. Вообще Северная война, особенно же кампания 1708–1709 годов, изобилует примерами удачного применения «корволантов» с русской стороны.

Артиллерия, которая «яко движимый арсенал и магазин войск есть», составляла «яко бы особливый корпус» (артиллерийские чины не совпадали, например, с пехотными либо драгунскими), исключая полковой, составлявший одно целое с пехотой и конницей. Строилась она «за полками или в середине фрунта». Прикрытие к ней от пехоты наряжалось исключительно из пикинер (мушкеты считались опасными в пожарном отношении). Прислуге при орудиях и даже пикинерам прикрытия по этой же причине воспрещалось курить. При артиллерии «обыкновенно имели свой стан» инженерные чины.

Занимая позицию, армия строилась в три линии. Единственный вид каре — полковой. Состоял он из 300 вздвоенных рядов (4 шеренги) — по 75 на фас. Развернутый строй был в 4 шеренги.

Штабные и нестроевые чины имели свою особую иерархию — независимую от строевой, что представляло много неудобств (и продержится до Аракчеева). Наконец, характерной чертой Устава является недоверие к единоличным решениям, он предписывает всегда «коллегиальное» решение — созыв военного совета. Впрочем, Петр отдал здесь дань духу времени, эпохи расцвета «гофкригсрата».

Организация и быт петровской армии

Служба всегда начиналась с нижних чинов. Кандидаты в офицеры поступали рядовыми в один из гвардейских полков — Преображенский или Семеновский. Там, протянув лямку пять-шесть лет, а кто и более (смотря по способности), они получали звание гвардии капрала либо сержанта и переводились в армейские полки, «писались в армию» — прапорщиками либо подпоручиками. Оба гвардейских полка содержались в двойном против прочих комплекте (4 батальона вместо 2) и являлись питомником офицеров для всей армии, своего рода военными училищами, дававшими своим питомцам не только строевую, но и отличную боевую подготовку. На протяжении ста лет сквозь их ряды прошли все те, кто создал великую Россию XVIII века…

В кавалерии роль военного училища играл лейб-регимент, куда недоросли писались драгунами. Сперва, в эпоху Северной войны, это был Санкт-Петербургский драгунский, а с начала 20-х годов Кроншлотский, наименованный с 1730 года Конной Гвардией.

Роль офицеров гвардии, этих первородных «птенцов гнезда Петрова», и значение их в стране были весьма велики. Они исполняли не только военную (а подчас и морскую) службу, но получали часто ответственные поручения по другим ведомствам, например дипломатического характера, царских курьеров, ревизоров и т. д. Так, в обязанности обер-офицеров Гвардии входило присутствие в качестве «фискалов» на заседаниях Правительствующего сената и наблюдение за тем, чтоб господа сенаторы не занимались посторонними делами. Вообще петровский офицер, гвардейский в особенности, был мастером на все руки, подобно своему великому государю, пример которого был на глазах у всех.

Петр Великий понял значение офицера в стране и всячески стремился дать ему привилегированное положение. В Табели о рангах при равенстве чинов военные имели преимущество перед гражданскими и придворными. Всех рангов было 14:

I ранг — генерал-фельдмаршал, генерал-адмирал, канцлер;

II — генерал рода оружия (аншеф), адмирал, действительный тайный советник;

III — генерал-поручик, вице-адмирал, тайный советник;

IV — генерал-майор, контр-адмирал, действительный статский советник;

V — бригадир, шаутбенахт, статский советник;

VI — полковник, капитан 1 ранга, коллежский советник;

VII — подполковник, капитан 2 ранга, надворный советник;

VIII — майор, капитан-лейтенант, коллежский асессор;

IX — капитан, лейтенант, титулярный советник;

X — штабс-капитан, коллежский секретарь;

XI — поручик, корабельный секретарь;

XII — подпоручик, мичман, губернский секретарь;

XIII — прапорщик, провинциальный секретарь;

XIV — коллежский регистратор.

В артиллерии чину прапорщика соответствовало звание штык-юнкера, а между поручиком и капитаном имелся чин капитан-поручика. Производство обер-офицеров в штаб-офицеры и из штаб-офицеров в генералы обуславливалось баллотировкой, и этот порядок, имевший, конечно, свои выгоды, но и большие неудобства, сохранился до самой смерти Петра. Иноземцы, поступая на русскую службу, прикомандировывались к генералам и штаб-офицерам, при которых несли ординарческие обязанности, присматриваясь к службе и овладевая языком. По окончании этого стажа они получали производство и зачислялись на службу. Оклады иноземцам в среднем были двойные, как и подобает наемникам. К концу царствования Петра I на верхах было около трети общего количества генеральских и штаб-офицерских чинов (в 1726 году в войске из 5 аншефов — 2 иноземца, из 19 генерал-поручиков и генерал-майоров — 8, из 22 бригадиров — 5, из 115 полковников — 82).

За особые заслуги жаловались ордена, Святого Андрея Первозванного (первый и долгое время единственный русский орден, основанный в 1698 году), а в конце царствования и Святого Александра Невского (основан в 1722 году).

Управление войсками в мирное время сосредоточивалось в руках военной коллегии, учрежденной в 1719 году и имевшей первоначально 3 отделения («экспедиции») — армейское, гарнизонное и артиллерийское, ведавшие соответственно полевыми войсками, гарнизонными и материальной частью.

Высшие тактические соединения, бригады (2–3 полка) и дивизии (2–4 бригады) составлялись лишь в военное время. В мирное время высшей административной единицей был полк.

К концу царствования Петра I в армии считалось — пехоты: 2 гвардейских, 2 гренадерских и 42 пехотных полка (из коих 9 «низового корпуса» в Персии), всего 70 000 штыков при 200 орудиях полковой артиллерии; конницы: 33 драгунских полка — 37 850 человек, 100 орудий конной артиллерии; артиллерии: 1 гвардейская, 4 армейских канонирных роты — 4190 человек с 21 полковым и 160 осадными орудиями; сапер: 2 роты — инженерная и минерная. Всего в действующих войсках 112 000 строевых при 480 орудиях. Конница составляла, таким образом, третью часть полевых войск, а на каждую тысячу бойцов приходилось в среднем 3 пушки (не считая осадных). Кроме того, имелось 68 000 гарнизонных войск (50 пехотных и 4 драгунских полка), 10 000 ланд-милиции (4 пехотных и 16 конных полков) и 35 000 казаков.

Всего 225 000, а считая сюда личный состав флота — 250 000 пожизненных профессионалов.

Пехотные полки были в 2 батальона и состояли из 1 гренадерской и 7 фузилерных рот. Батальоны у нас появились лишь в 1698 году. До того полки делились непосредственно на роты. Оба гвардейских полка имели по 4 батальона. Многие армейские полки в различные периоды Северной войны имели тоже 4 либо 3 батальона. Каждый полк имел две 3-фунтовые пушки, на лафет которых могли быть, в случае необходимости, приспособляемы по две 6-фунтовые мортирки. Канониры носили форму полка и подчинялись полковому пехотному начальству. Орудия сопровождения Петровской эпохи весили 20 пудов и перевозились парой лошадей. Штатный состав пехотного полка был 1200 строевых. До 1708 года полки именовались по полковникам.

Каждая пехотная и драгунская рота имела свое знамя. Знамя 1-й роты считалось полковым и было белым, цвет остальных был по выбору полковника (чаще всего черным). Срок службы знамен был 5 лет, и они считались амуничными вещами, хотя потеря их уже тогда считалась позорной, и части могли быть лишаемы знамен по суду. (Штандарты в первый раз введены при образовании кирасир в 1733 году.)

Вся конница была драгунской. Драгунский полк состоял из 5 эскадронов по 2 роты, во всех 10 ротах считалось 1200 строевых (первые роты считались, как и в пехоте, гренадерскими). Каждому полку придавалось тоже две 3-фунтовые пушки, а кроме того, по одной 20-фунтовой гаубице, весом менее 30 пудов.

Вооружение бойца составляли в пехоте: фузея (ружье) и шпага у всех. Фузея весила 14 фунтов, штык («багинет») вставлялся в дуло, так что стрелять с примкнутым штыком было невозможно. Гренадеры имели помимо всего 2 гренадные сумы (по одной 6-фунтовой «гренаде» в каждой). Унтер-офицеры вместо фузеи имели саженные алебарды. Недостаток в ружьях вынудил Петра вновь ввести на вооружение пехоты пики (полупики, так называемые «протазаны») в 1707 году. Пикинеры (одно время свыше четвертой части всей пехоты) составляли в строю задние 4 шеренги и назначались преимущественно в прикрытие к артиллерии. Драгуны имели фузею, пистолеты и палаш. Фузеи носились в пехоте на плече, у драгун приторочивались к седлу (ремней не было).

Обмундирование состояло из длинного однобортного кафтана зеленого цвета (со времени Петра и до начала XX века, на протяжении двухсот лет, зеленый цвет являлся традиционным цветом обмундирования русских войск), камзола, коротких штанов до колен, зеленых же чулков и низких башмаков, на походе и караулах — сапоги, у драгун ботфорты. Зимой надевалась епанча — род плаща.

Довольствие было отлично. Ежедневный «порцион» состоял из фунта мяса, двух фунтов хлеба, двух чарок вина и гарнца (кварты) пива. Ежемесячно выдавалось полтора гарнца крупы и два фунта соли. Царь сам испытывал на себе в продолжение месяца этот паек, раньше чем утвердить его. Солдату полагалось жалованья 24 рубля в год, из которого, впрочем, половина вычиталась за обмундирование.

Казарм не было, и войска располагались постоем у обывателей. При отводе войскам квартир «Устав Воинский» требовал одной кровати на трех человек, из расчета, что двое будут на ней спать, а третий занят караулами. Мы можем из этого убедиться, что отправление караульной службы в те времена поглощало третью часть наличного состава войск.

Дисциплина петровской армии была суровой: под арест сажали в оковах, телесные наказания были часты, но особенной жестокостью не отличались. Разжалование (в тяжелых случаях с «шельмованием» и без выслуги) практиковалось широко. Офицеры, иногда и старшие генералы, как Репнин, «писались в солдаты», нижние же чины «писались в извощики» (т. е. обозные). «Посрамлению» могли подвергаться и воинские части. Вот что писал Петр в одном из своих воинских артикулов: «Полки или роты, которые с поля сражения побегут, судить в генеральном военном суде, и если найдется, что начальники тому причиной, то их шельмовать и, преломив над ними чрез палача шпагу, повесить. Если виновные офицеры и рядовые, то первых казнить как сказано, а из последних по жребию десятого, или как повелено будет, также повесить — прочих же наказать шпицрутенами, и сверх того без знамен стоять им вне обоза, пока храбрыми деяниями загладят преступление. Кто же докажет свою невиновность, того пощадить». Петр I вводил таким образом в войска принцип римской «децимации» (казни десятого). Если мы вспомним, что «Устав Воинский» ставит в образец малую армию «Юлиуса Цезаря», то сможем утверждать, что, устраивая полки Третьего Рима, царь брал пример с легионов Первого. К чести русской армии, надо прибавить, что к подобного рода наказаниям прибегать не пришлось. Тем не менее эта грозная сентенция сослужила свою службу, наставив на путь истинный не одно робкое сердце.

«Краткий артикул» 1706 года вводил наказание шпицрутенами, до тех пор применявшееся (как иноземное наказание) лишь к иноземцам, служившим у нас. Шпицрутены назначались исключительно по суду, и виновного прогоняли сквозь строй (наибольшее количество шпицрутенов — прогонка сквозь строй полка — назначалось за рецидив грабежа). Наказание батогами (розгами) назначалось в дисциплинарном порядке.

Со всем этим телесные наказания в русской армии XVIII века были не так часты и не так жестоки, как в иностранных армиях.

Немногие сохранившиеся «сказки» петровских полков — строевые рапорты, донесения всякого рода, отчетность и переписка — позволяют нам судить о быте войск. Рассматривая эти «сказки», мы прежде всего поражаемся размерам дезертирства. Например, в Бутырском полку, считавшемся одним из самых лучших в армии, с 1712 по 1721 год бежал 361 человек, т. е. за десять лет свыше четверти штатного состава. Объясняется это явление новизной для русского народа суровой и тяжелой рекрутской повинности, бывшей к тому же пожизненной. Призванный под знамена «даточный» первое время не мог свыкнуться с мыслью, что он никогда больше не увидит родной семьи, родного села, родных полей. Отсюда и большинство побегов. Часто беглые «сносили» амуницию и оружие — фузеи, шпаги, иногда даже алебарды. Все это отнюдь не служило спокойствию на больших дорогах. Характерно, что из всего указанного в Бутырском полку числа побегов — 361 за десять лет — лишь один состоялся перед неприятелем (за что виновный и «казнен смертию» — расстрелян). Это обстоятельство служит своеобразным показателем высокого качества войск.

Мало-помалу подневольный профессионал свыкался со своей участью, долей «отрезанного ломтя». С каждым годом оставленные близкие становились все более далекими, постылый вначале полк все более близким… Всю свою привязанность солдат переносил на него, свою вторую и последнюю семью, и на товарищество, «солдатство». Так понемногу, постепенно, из поколения в поколение, создался бессмертный тип русского солдата, петровского и елизаветинского фузилера, екатерининского чудо-богатыря, николаевского служаки…

Территориальная система комплектования, введенная Петром (при которой земляки попадали в тот же полк), оказала тогда громадную услугу русской армии: рекрутчина переносилась легче — «на миру и смерь красна» — и молодые полки скоро приобретали необходимую спайку.

Полки принимали из своего округа комплектования, в среднем, ежегодно 80–100 новобранцев в годы, когда особенных потерь не было, например в последний период Северной войны, т. е. меняли свой состав полностью за 10–12 лет. В списках рекрут не указывалось ни возраста их, ни физических данных (рост, объем груди и т. д.). Мы знаем, что принимались они без осмотра. Отмечалась лишь грамотность, из «сказок», например Бутырского полка (имевшего столичный округ комплектования, Бутырскую слободу в Москве), видно, что грамотных было 2–3 на сотню, в других полках было и того меньше.

Принимая во внимание тяжелые потери в боях и походах первой половины Северной войны, мы можем утверждать, что в продолжение всей этой двадцатипятилетней борьбы русская армия переменила полностью свой состав три раза. Потери наши определяют до 300 000 «приблизительно», кто может сосчитать в точности, сколько их легло в финские болота, в польскую глину, в немецкий песок? Сколько было «за благочестие кровию венчано» на полях Лифляндии, Ингрии, Польши, Германии, Малороссии… И сколько погибло там же от разных «язв» и «горячек», от всякого рода сверхчеловеческих трудов и нечеловеческих лишений?

Вспомним, какая великая доля выпала хотя бы солдатам полков Островского и Толбухина, первых поселенцев Котлина и Петропавловской фортеции! В далеких финских дебрях, с ружьем в одной руке и топором в другой, расчищали они бурелом на месте будущей Невской першпективы под волчий вой и выстрелы шведских партизан. И кости этих первых пионеров, сложивших свои головы в том далеком, неприглядном краю, явились сваями Санкт-Петербурга, фундаментом российской великодержавности… Вспомним тех же Бутырцев, прадедов по прямой линии Гаврилы Сидорова, пронесших на своих плечах и в еще более диких дебрях корабли из Белого моря в Онежское озеро… И вся эта петровская армия, терпящая лишения, но бодрая духом, железной рукой направляемая все к новым подвигам, в распутицу и стужу совершающая тысячеверстные переходы — от Полтавы к Риге, от Риги к Яссам, из Ясс на Копенгаген — не была ли она армией великого народа, армией великого царя?

Русский солдат петровских времен, навсегда простившийся с семьей во имя службы России, являл собою пример стойкости и терпения, верности и самоотречения, каких не знать другим народам. И благодарная Россия сохранит его образ в своем сердце навеки.

ПЕТРОВСКИЕ ПОЛКИ:

лейб-гвардии Преображенский (1683 г.); лейб-гвардии Семеновский (1683 г.);

2-й гренадерский Ростовский (1700 г. — пехотный Гулица, с 1708 г. — Ростовский);

5-й гренадерский Киевский (1700 г. — пехотный Вилима фон Дельдена, с 1708 г. — Киевский);

9-й гренадерский Сибирский (1700 г. — пехотный Ирика фон Вердена, с 1708 г. — Сибирский);

12-й гренадерский Астраханский (1700 г. — пехотный Брюсса, с 1790 г. — Астраханский). С 1708 по 1790 г. полк этот именовался Вологодским. Название Астраханского с 1708 г. носил сформированный в 1700 г. полк Александра Гордона, пошедший в 1790 г. на укомплектование Грузинских Гренадер, получивших его старшинство.

11-й пехотный Псковский (1700 г. — пехотный Мевса, с 1708 г. — Псковский);

15-й пехотный Шлиссельбургский (1700 г. — пехотный фон Трейдена, с 1708 г. — Шлиссельбургский);

17-й пехотный Архангелогородский (1700 г. — пехотный Крота, с 1708 г. — Архангелогородский);

19-й пехотный Костромской (1700 г. — пехотный Николая фон Вердена, с 1805 г. — Костромской);

22-й пехотный Нижегородский (1700 г. — пехотный Польмана, с 1708 г. — Нижегородский);

25-й пехотный Смоленский (1700 г. — пехотный Бильса, с 1708 г. — Смоленский);

29-й пехотный Черниговский (1700 г. — пехотный фон Шведена, с 1708 г. — Черниговский);

45-й пехотный Азовский (1700 г. — пехотный Буша, с 1708 г. — Азовский);

61-й пехотный Владимирский (1700 г. — пехотный Юнгера, с 1708 г. — Владимирский);

64-й пехотный Казанский (1700 г. — пехотный фон Дельдена, с 1708 г. — Казанский);

65-й пехотный Московский (1700 г. — пехотный Иваницкого, с 1708 г. — Московский);

85-й пехотный Выборгский (1700 г. — пехотный Кулома, с 1708 г. — Выборгский). Основанный в 1700 году славный Выборгский полк был расформирован в 1833 году и пошел на составление финляндских линейных батальонов (старыми полками у нас стали дорожить лишь со второй половины XIX века). В 1863 году из финляндских линейных батальонов были составлены пехотные полки 22-й дивизии, причем 85-й назван Выборгским, хотя батальоны, образованные из прежнего Выборгского полка, пошли на составление 88-го пехотного Петровского полка, имевшего, таким образом, больше оснований именоваться Выборгским, — Старый Великолуцкий полк в 1810 году был обращен в егерский, а в 1833-м, при упразднении егерей, расформирован. В 1835 году вновь сформирован пехотный полк, названный Великолуцким. Император Александр III в 1884 году повелел «для сохранения наименований двух старейших полков в России — Великолуцкого и Выборгского старшинство их в виде исключения из общего правила присвоить 12 пехотному Великолуцкий и 85 пехотному Выборгский полкам». В приводимой таблице мы поэтому и в виде исключения помещаем эти полки.

3-й пехотный Нарвский (1703 г. — пехотный Шенбека, с 1708 г. — Нарвский);

9-й пехотный Старо-Ингерманландский (1703 г. — пехотный Меншикова, с 1704 г. — Старо-Ингерманландский);

27-й пехотный Витебский (1703 г. — пехотный Скрипицына, с 1784 г. — Витебский);

38-й пехотный Тобольский (1703 г. — пехотный князя Репнина, с 1708 г. — Тобольский);

69-й пехотный Рязанский (1703 г. — пехотный Ланга, с 1708 г. — Рязанский);

1-й пехотный Невский (1706 г. — пехотный Куликова, с 1711 г. — Невский);

62-й пехотный Суздальский (1707 г. — пехотный Ренцеля, с 1727 г. — Суздальский), см. прим.

13-й пехотный Белозерский (1708 г. — гренадерский Репнина, с 1727 г. — Белозерский);

16-й пехотный Ладожский (1708 г. — гренадерский Буша, с 1727 г. — Ладожский);

21-й пехотный Муромский (1708 г. — гренадерский Энгберга, с 1721 г. — Муромский);

63-й пехотный Углицкий (1708 г. — гренадерский Бильса, с 1727 г. — Углицкий); лейб-гвардии Кексгольмский (1710 г. — гренадерский князя Барятинского, с 1727 г. — Кексгольмский — сформирован как 2-й гренадерский);

8-й пехотный Эстляндский (1711 г. — Эстляндский гарнизон);

12-й пехотный Великолуцкий (1711 г. — Азовский гарнизон, с 1835 г. — Великолуцкий);

193-й пехотный Свияжский (1711 г. — Казанский гарнизон, с 1891 г. — Свияжский);

81-й пехотный Апшеронский (1722 г. — Астрабадский пехотный, с 1732 г. — Ашперонский);

84-й пехотный Ширванский (1724 г.);

1-й лейб-драгунский Московский (1700 г. — драгунский Гулипа, с 1708 г. — Московский);

17-й драгунский Нижегородский (1701 г. — драгунский Морелия, с 1708 г. — Нижегородский);

12-й уланский Белгородский (1701 г. — драгунский Девгерина, с 1826 г. — Белгородский);

13-й уланский Владимирский (1701 г. — драгунский Жданова, с 1708 г. — Владимирский); лейб-гвардии Кирасирский Его Величества (1702 г. — драгунский князя Волконского, с 1796 г. — Кирасирский Его Величества); лейб-гвардии Кирасирский Ее Величества (1704 г. — драгунский Портеса, с 1796 г. — Кирасирский Ее Величества);

10-й гусарский Ингерманландский (1704 г.);

13-й гусарский Нарвский (1705 г. — драгунский Пестова, с 1708 г. — Нарвский);

5-й драгунский Каргопольский (1707 г.);

1-й уланский Санкт-Петербургский (1707 г. — драгунский Гешова лейб-регимент, с 1721 г. — Санкт-Петербургский);

4-й драгунский Новотроицко-Екатеринославский (1708 г. — драгунский Кропотова, с 1708 г. — Новотроицкий, с 1783 г. — Новотроицко-Екатеринославский);

3-й уланский Смоленский (1708 г. — драгунский Рославский, с 1765 г. — Смоленский);

11-й драгунский Рижский (1709 г. — гренадерский князя Кропоткина, с 1727 г. — Рижский);

13-й драгунский Военного Ордена (1709 г. — гренадерский фон дер Роппа, с 1774 г. — драгунский Военного Ордена); лейб-гвардии Конный (1721 г. — драгунский Кроншлотский, с 1730 г. — Конный); лейб-гвардии артиллерийская бригада (1683 г. — бомбардирская рота, с 1796 г. — лейб-гвардии артиллерийская бригада);

Гвардейский экипаж (1710 г.).

Примечание. Суздальский полк сформирован из остатков семи полков дивизии Востромирского, совершенно разгромленных при Фрауштадте. В таблицы включаются лишь полки, ни разу не расформированные. Первая дата — основание полка, вторая — пожалование полку настоящего имени. Многие полки переменили названия несколько раз. Мы можем отметить, что в 16-й пехотной дивизии старой Императорской Армии все четыре полка основаны Петром (и притом еще до Полтавской битвы).

14-й гренадерский Грузинский следует причислить к Петровским полкам: он сформирован в 1700 году, назван пехотным Александра Гордона, в 1708 году — Астраханским пехотным и в 1785 году переименован в Кавказский.

Глава 2

От Петра до Елизаветы

Эпоха упадка

При ближайших преемниках Петра Великого военное дело пришло в упадок. В кратковременное царствование Екатерины I и Петра II молодая Империя вступила в критический период своего развития и вся энергия ее пошла на борьбу за власть различных временщиков и партий. Смутные времена юности Петра I грозили повториться. Внешней политики Россия этого периода, можно сказать, не имела вовсе, внутренняя политика грозила выродиться в усобицы. Царская власть была сведена временщиками на нет.

Естественно, что все эти непорядки не замедлили отразиться и на вооруженных силах. Численность их, как мы знаем, в середине 20-х годов достигала 250 000 строевых, что было чрезмерным для страны с 17-миллионным населением, только что выдержавшей к тому же жестокую двадцатипятилетнюю войну. Уже в последние годы царствования Петра I из жалованья воинских чинов производились вычеты (20 копеек с рубля у генералов, 15 — у штаб-офицеров, 10 — у обер-офицеров и 5 — у офицеров гарнизонных войск). Задержка в получении жалованья на несколько месяцев стала обычным явлением. Был период (1724–1725), когда армия не получила жалованья за целых 16 месяцев…

Правительство императрицы Екатерины I напрягло все усилия к удовлетворению возникших претензий. В первую очередь были удовлетворены и приведены в порядок гвардия и столичные гарнизоны, и в конце 1728 года шведский посланник Цедеркрейц, донося своему правительству о боевой готовности русских войск, мог писать, что они «могут выступить в поход по объявлении указа в три дня». Правда, в жертву «первой руке потентата» была принесена вторая — флот во вторую четверть столетия пришел в полное запустение.

В конце 20-х и начале 30-х годов много старых офицеров и солдат было уволено в отставку. Для облегчения бюджета военной коллегии стали наряжать войска на вольные работы, употреблять солдат на должности, ничего общего с военным делом не имеющие: прислуги, курьеров различных ведомств, даже почтальонов.

Меншиков упразднил в 1726 году баллотировку офицеров в чины. В 1727 году полки были названы по местам их стоянок, но в том же году повеление это было отменено.

Военные действия в Персии продолжались все это время, параллельно с переговорами относительно обратной уступки персам взятых у них областей. Партизанская борьба требовала наряда значительных сил, а убыль от болезней повела к тому, что еще при Петре I 20 батальонов Низового корпуса поглотили за три года (1723–1725) 29 000 рекрут. К 1730 году на Кавказе было расположено 17 пехотных и 7 драгунских полков, примерно четвертая часть всей вооруженной силы.

Самодержавие Анны. Реформы Миниха

При вступлении на престол императрицы Анны Иоанновны в 1730 году «Верховный тайный совет» временщиков предъявил ей условия — «кондиции», совершенно ограничивавшие царскую власть и вводившие в России олигархию. России угрожала участь Речи Посполитой, но от этой участи она была спасена русским офицерством, политически воспитанным и политически сознательным. Последнюю, посмертную услугу оказал России великий Петр, вдохнувший в сердца птенцов своего гнезда сознание государственности, гражданственности, в лучшем смысле этого слова, и политической ориентировки.

Великая ложь «аполитичности армии» еще не была пущена мутить и разлагать умы. Петровская традиция — соблюдение всеми вместе и каждым в отдельности интересов «державы Петру вверенной» сохранилась весь XVIII век, ярко проявившись в 1730, 1741, 1762 годах. Трудно сказать, что сделалось бы с нашим Отечеством, если в те критические минуты армия «во имя сохранения дисциплины» замкнулась бы в аполитичность.

Опираясь на офицерство, — среднее и мелкое шляхетство, — Анна разорвала «кондиции» и стала самодержавной государыней. На сто семьдесят пять лет Россия была избавлена от охлократии.

Правление императрицы Анны обычно характеризуется «засильем немцев». Оно, конечно, было так, и это составляет отрицательную сторону ее царствования. Официальная наша история клянет «бироновщину», трактуя этот вопрос, как нам кажется, слишком односторонне и недостаточно широко. Прежде чем обвинять Бирона, посмотрим на его противников — спесивую и раболепную знать, правнуков смутьянов XVII века, вчера деливших Россию «в свой профит», сегодня заискивающих и наперебой доносящих друг на друга всесильному курляндцу. Это обстоятельство в очень большой степени объясняет (но, конечно, не оправдывает) презрение, которое Бирон питал к русским, он судил их по сиятельным скоморохам императрицы… Как бы то ни было, со всеми своими недостатками (жестокостью и любостяжанием, что отнюдь не являлось отличительными чертами его одного), Бирон оказал России большую услугу, укрепив центральную самодержавную власть, сильно поколебленную в предшествующее пятилетие. Оба брата Бирона служили в русской армии. В Турецкую войну один командовал дивизией, другой Гвардейским отрядом.

Делами армии заведовал другой немец. Иоганн Бургард — а по-русски Иван Богданыч — Миних был ветераном Северной войны и поседел на русской службе. Он сроднился с Россией и правильно понимал ее интересы (не забывая в то же время и своих). Понимал и любил военное дело, хотя и был рутинером. Помимо всего, он был карьеристом и искусным куртизаном. Отличаясь славолюбием и властностью, он «сгорал честолюбием, брался за все, не щадил трудов, еще меньше слов для прославления трудов».

Реформы Миниха разнообразны, хотя и не всегда удачны. Сам сапер, он всячески стремился поднять значение корпуса инженеров и передал туда, между прочим, квартирмейстерскую часть, т. е. несложные функции тогдашнего генерального штаба. Он сознавал недостатки офицеров, производившихся из нижних чинов, их недостаточную образованность, грубость манер. Учреждение в 1731 году Офицерского училища, наименованного вскоре Шляхетским кадетским корпусом (ныне Первый кадетский), должно было отчасти заполнить этот недостаток. Программа его была чрезвычайно разносторонней, сама организация очень напоминала имперские «рыцарские академии». Всего корпус был рассчитан первоначально на 200, затем на 300 кадет. Шляхетский корпус выпускал офицеров в специальные роды оружия и в армейские полки. Гвардия держалась старого порядка производства. В программу корпуса входили: богословие, юриспруденция, латынь, один из новых языков (огромное большинство выбрало немецкий, что не должно нас удивлять), география, математика, артиллерия, фортификация, верховая езда, фехтование и танцы. Кадеты могли быть пажами при Дворе.

Миних принял строгие меры от проникновения в русскую армию чужеземных авантюристов: велено впредь принимать лишь офицеров, «кои в знатных европейских армиях служили» и имеют надлежащие тому свидетельства. Привилегии иностранцев упразднены, их оклады сравнены с таковыми же их русских сослуживцев, получивших при «немце» Минихе равноправие в родной армии. Вместе с тем в армии введены немецкие порядки: чрезвычайно умножена канцелярщина и усложнено делопроизводство. Появились букли и парики с косами (причем у солдат сало и мука заменяли косметические принадлежности). От немцев же переняты наказания фухтелями (шомполами, а в коннице — саблями плашмя). Подчас, весьма снисходительный к себе, Миних был неумолимо строг с подчиненными, например, за малейшие недочеты он выставлял под ружье старых заслуженных штаб-офицеров (и притом перед фронтом части).

Говоря об усилении в армии немецких порядков, следует заметить, что примеры у нас в те времена старались брать с армии цесаря. До увлечения пруссачиной дело пока не доходило.

В 1730 году учрежден третий гвардейский полк — Измайловский: по мысли «немецкой партии», он должен был явиться «противовесом» двум петровским, но с первых же шагов слился с ними воедино.

В 1731 году Минихом составлены новые штаты для армии, заменившие старую «табель» Огильви 1704 года. В пехотных и драгунских полках упразднены гренадерские роты и гренадеры распределены по остальным ротам полка (по 16 гренадер на фузилерную, по 10 на драгунскую роту). В пехоте выведены из употребления пики (протазаны для офицеров и алебарды для унтер-офицеров сохранены). Ротные знамена отобраны и даны новые, по 2 знамени на пехотный батальон и конный полк. В 1733 году от общего драгунского типа конницы сделано первое отступление: сформировано 4 кирасирских полка. В конце 30-х годов у нас стали заводиться гусары (преимущественно из сербских выходцев), их сформировано Минихом сперва 3 полка: Сербский, Валахский и Венгерский, затем еще 2: Молдавский и Грузинский, и им отведены места для поселения в Малороссии, по южной границе. Гусары встречаются еще в Московской России (заимствованы из Польши, где в почете были «крылатые» панцирные гусары). В росписи 1681 года их указано 5 рот по 400–500 сабель, поселенных в Новгородской земле. При преобразовании армии в конце XVII века они исчезли и вновь появились лишь в конце царствования Петра I, когда в 1723 году сформирована команда гусарских охотников (главным образом сербов в 340 человек, из коих к 1730 году на службе осталось 80).

Значительно усилена артиллерия. Полковая увеличена с 2 на 3 пушки в пехотных и драгунских полках. Полевая утроена в сравнении с петровской эпохой и доведена до 60 орудий, главным образом 8-фунтовых пушек. Осадная составила три «бомбардирских корпуса» в Петербурге, Киеве и Белгороде.

Ландмилиция, кроме южной окраины, учреждена в 1731 году еще на западной (Смоленская) и восточной (Закамская). Пять лет спустя южная ландмилиция составила Украинский ландмилицкий корпус. В 1734 году в подданство России приняты запорожцы. Астраханское казачье войско переименовано в Терское. Учреждены новые войска — Волгское (в южной части нынешней Саратовской губернии) и Исетское — на Урале.

В 1736 году последовало первое смягчение тяжелой и разорительной для дворянства личной рекрутской повинности. Единственным сыновьям, либо одному из братьев, разрешено оставаться при хозяйстве «буде того пожелают». С другой стороны, установлением 10-летнего срока выслуги облегчено производство в офицерские чины унтер-офицеров не из дворян (производства эти, впрочем, были редки).

Внешний вид суровой петровской армии изменился. Драгуны получили голубые, василькового цвета, кафтаны, кирасиры — белые лосиные колеты. Помимо париков, кос, пудры введены белые галстуки, красные епанчи и белые кокарды на головных уборах. Гусары имели длинные висячие усы и носили с каждой стороны головы по тонкой косе (большей частью природных волос), в которые вплетались ружейные пули. Обмундирование им выписывалось из Венгрии.

Введение в воинский обиход косметики чрезвычайно осложнило солдатский туалет. Наставления того времени предписывают «рекрута одевать мало-помалу, из недели в неделю, дабы не вдруг его связать и обеспокоить…». Молодой солдат облачался во всю форму не ранее конца 3-го месяца службы.

Миних боролся с чрезвычайным возрастанием количества нестроевых, но вместе с тем в видах экономии требовал возможно большей «самоокупаемости» армии. Солдаты стали изучать всевозможнейшие ремесла: столярное, сапожное, портняжное и разные иные, что невольно влекло за собой упущения в главном их ремесле — военном. Уход на вольные работы, преимущественно полевые, наблюдался особенно в полках, расположенных в провинции: солдатские артели большую часть года проводили у окрестных помещиков, многие занимались отхожими промыслами. На квартирах оставалось ничтожное количество людей, что делало невозможным производство экзерциций.

В городах донимала караульная служба и исправление полицейских обязанностей. Полиции в те времена, можно сказать, совсем не водилось, и столичные города — особенно кишевший всяким сбродом Петербург — по ночам делались чрезвычайно опасны. Для поддержания порядка наряжались «пристойныя партии драгун и фузилеров». Караулы содержались всюду — у сенаторов, в иностранных посольствах, в «дессианс академии», в кунсткамере… Рассматривая ведомость непременным караулам Бутырского полка, стоявшего тогда в Петербурге, мы находим графу: «В кунсткамере у слона — ефрейтор 1, рядовых 7 (!)». Естественно, что, когда две трети солдат уходило на вольные работы, а оставшаяся треть расписывалась по караулам, никого не оставалось для обучения воинскому артикулу. В трех пехотных полках московского гарнизона — Ингерманландском, Архангелогородском и Астраханском, вместе, в 1736 году по штатам числилось 6500 человек — 4500 находилось «в отлучке», ближней либо дальней, 1300 отправляло караульную службу — оставалось всего 700, из коих половина нестроевых.

В 1732 году в самовольной отлучке числилось 20 000 человек, считая и давних дезертиров петровских времен. Громадный некомплект в полках не мог быть пополнен рекрутскими наборами, более частыми в этот период, чем в последние годы царствования Петра I. С 1719 года взято 53 928 рекрут, в среднем 6–7 тысяч в год. С 1727 по 1736 год взято 147 418, т. е. 14–15 тысяч ежегодно. В 1740 году, уже по окончании войны с Турцией, прусские шпионы (лучшие шпионы в Европе) доносили, что в случае новой войны Россия при всем напряжении не в состоянии будет выставить более 140 000 человек.

Война за польское наследство 1733–1735 годов

В конце 1732 года скончался Август II, король польский, курфюрст саксонский, союзник Петра Великого в Северную войну. Польский трон становился вакантным, и на него претендовали два кандидата: сын покойного Август III Саксонский и известный уже нам по Северной войне Станислав Лещинский, ставленник Франции и возглавитель русофобской партии.

Ясно, что эта последняя кандидатура являлась для России неприемлемой, так как лишала ее спокойствия на ее западной границе. Поэтому петербургский кабинет потребовал от сейма снять ее. Однако представление это осталось безрезультатным. Партия Лещинского все усиливалась, и в августе 1733 года он был избран королем.

Избрание это отнюдь не застало Россию врасплох. Предвидя такой оборот дел, правительство императрицы Анны с весны начало сосредоточивать войска на литовской границе. 31 июля фельдмаршал Ласси с 20 000 человек перешел границу, овладел Литвой и Курляндией и в двадцатых числах сентября подошел к Висле.

Лещинский отправился в Данциг — «окно в Европу», откуда мог ожидать помощи своего зятя Людовика XV. Ласси занял Прагу и Варшаву, где провозгласил королем Августа III, и стал на зимние квартиры у Ловича и Скерневиц. Однако уже в декабре он получил повеление идти на Данциг и выступил туда с 12 000 отрядом (численность русских войск в Польше и Литве достигала 50 000, но большую часть пришлось оставить в стране для организации тыла, поддержки «саксонской партии» и наблюдения за полчищами «посполитого рушенья»).

В дальнейшем военные действия сосредоточились почти исключительно вокруг Данцига, где засел Лещинский с 20 000 войска (частью шведских и французских волонтеров, частью поляков). 23 февраля начались осадные работы, а 5 марта туда прибыл Миних, принявший главное командование.

Осада Данцига длилась четыре месяца. Франция, став открыто на сторону Лещинского, начала военные действия против России и Австрии (тоже поддерживавшей «саксонскую» кандидатуру). Французский флот, войдя в Балтийское море, старался прервать сообщение осадной армии с Россией и высадил в устье Вислы десант. С другой стороны король Пруссии объявил нейтралитет и препятствовал подвозу осадной артиллерии через свои владения. Миних вел долгую и неприятную переписку с Фридрихом-Вильгельмом и в конце концов прибегнул к хитрости: осадные мортиры были доставлены в русскую армию из Саксонии в закрытых каретах под видом экипажей курфюрста вюртембергского.

Тем не менее, чередуя бомбардировки со штурмами, Миних овладел большей частью предместий. Попытки поляков деблокировать Данциг окончились для них плачевно, 17 000 было разбито в шесть раз слабейшим русским отрядом. 17 июня французский десантный корпус положил оружие в составе 4 полков (5000 человек) у Вейксельмюнде. Так окончилось первое в истории столкновение русских с французами. Лещинский, переодевшись, бежал — и 8 июля 1734 года Данциг сдался. Овладение Данцигом стоило нам не свыше 3000 человек, главным образом при неудачном штурме Габельберга (120 офицеров, 2000 нижних чинов). К концу осады у нас было до 16 000 человек.

Дело Лещинского было с тех пор потеряно, и его сторонники пали духом. Многочисленные польские ополчения не представляли собой сколько-нибудь серьезного противника. Польское войско занималось усобицами и доставляло русским лишь утомление переходами. «Иногда, — пишет адъютант Миниха Манштейн, — большие массы поляков приближались к русскому отряду, распуская слухи, что хотят дать сражение, но не успеют русские сделать двух пушечных выстрелов, как уже поляки бегут. Никогда русский отряд в 300 человек не сворачивал с дороги для избежания 3000 поляков, потому что русские привыкли бить их при всех встречах…» Мало-помалу польские войска расходились по домам, и русские спокойно могли стать на зимние квартиры в стране Августа III.

Делать в Польше было уже нечего. В кампанию 1735 года кабинет решил двинуть русские войска в Германию, для оказания «сикурсу» цесарю, войско которого сражалось на Рейне с французами.

8 июня 1735 года Ласси с 20-тысячным корпусом двинулся из Польши через Силезию и Богемию в Баварию и 30 июля прибыл в Нюрнберг (довольствие австрийцы взяли на себя). «До сих пор поход совершался благополучно, — доносил Ласси из Нюрнберга, — солдаты в пропитании нужды не имели, и жалоб ни от кого на войско не приходило. В здешних краях очень удивлены, что многочисленная армия содержится в столь добром порядке; из дальних мест многие приезжают смотреть наше войско…»

В сентябре армия прибыла на Рейн под Филипсбург. Еще никогда русские орлы не залетали так далеко на Запад, но померяться силами с равноценным противником им в эту войну так и не пришлось. Французы заключили уже перемирие, а вскоре и мир с обеими империями.

В ноябре месяце корпус Ласси двинулся обратно в Россию — в степях Украины начиналась новая война.

Турецкая война 1736–1739 годов

Причиной Турецкой войны в царствование императрицы Анны Иоанновны явилось желание уничтожить унизительный для России Прутский договор и обуздать подвластных Турции крымских татар, опустошавших Малороссию своими набегами (все представления петербургского кабинета Порте по этому поводу были безрезультатны).

Вместе с тем, высоко расценивая мощь Оттоманской империи, русское правительство решило заручиться помощью нашей союзницы Австрии (которой оно только что помогло посылкой на Рейн корпуса Ласси). Для Австрии тех времен турецкие войны явились своего рода традицией (Монтекукули, Людвиг Баденский, принц Евгений). Цесарь Карл VI все же медлил с объявлением войны, ограничиваясь обещаниями, а Персия, воевавшая тогда с Турцией, стала склоняться на мир. Тем не менее в Петербурге решили действовать. В начале 1735 года крымские татары, двигаясь в Закавказье на персов, прошли через русские владения на Украине, султан же не обратил внимания на наш протест.

Война была решена, и с весны 1735 года наши войска стали продвигаться с Польского театра на Украину.

В августе этого года генерал Леонтьев с армией в 39 000 человек произвел неудачный поиск на Крым. Не дойдя до Перекопа, он вернулся с потерею до 9000 главным образом заболевшими.

Весной 1736 года к Азову был двинут корпус фельдмаршала Ласси, овладевший крепостью 20 июля. В Азове взято 4000 пленных и 163 орудия. Наш урон 200 убитыми, 1500 ранеными. Легко ранен сам Ласси. Главная же армия Миниха в конце апреля двинулась к Перекопу. В ней считалось 58 000 строевых (17 пехотных, 17 драгунских полков и 12 000 казаков) при колоссальном обозе, доходившем до 40 000 телег. Петербургский кабинет и большинство военачальников полагали ограничиться одним опустошением гнезда хищников, но Миних решил завоевать страну. После месячного марша (переход в среднем 8–10 верст в сутки, причем армия двигалась одним большим каре) Миних 21 мая штурмовал перекопские линии и, после жестокого боя с татарами и турецким гарнизоном Перекопа, овладел ими.

Проникнув в Крым, армия сразу же стала испытывать большие лишения от недостатка воды (татары, отступая, опустошали страну и портили колодцы). 5 июня взят Козлов (Евпатория). Простояв там пять дней, Миних распустил ложный слух о своем отступлении, а сам быстро двинулся на Бахчисарай, столицу ханства. 16 июня Бахчисарай взят штурмом, разорен и сожжен. Миних простоял здесь 3 недели, причем армия сильно терпела от разного рода болезней, и 6 июля тронулся в обратный путь. 16 августа армия отошла за Перекоп, совершенно эвакуировав из Крыма, который удалось разорить, но не удалось завоевать. Из строя выбыло 30 000 (половина всего состава), но потери в боях составляют едва 2000. Ни в одном полку не оставалось в строю свыше 600 человек, и Миних отклонил предложение Петербурга идти на Крым вторично осенью.

До сих пор военные действия велись исключительно против татар (турецкие гарнизоны принимали в них участие лишь случайно). Султан не желал войны с Россией и Австрией, но обе эти державы отвергли турецкие предложения (побуждаемые фантастическими, во всяком случае, сильно преувеличенными донесениями российского посла в Царьграде Вешнякова о слабости Турции и готовящемся в случае войны поголовном восстании христиан). Туркам оставалось лишь изготовиться к борьбе.

В феврале 1737 года крымский хан, собрав до 100 000, перешел Днепр у Переволочны и двинулся к Полтаве, уничтожив слабый русский отряд генерала Лесли и опустошив все на своем пути. Быстро собрав армию с квартир, Ласси двинулся ему навстречу, и хан отошел обратно за Днепр. Турки тем временем собрали в Бессарабии и на Дунае 200-тысячную армию, обратив главное свое внимание на Австрию.

Австрийцы настаивали на совместных действиях обеих союзных армий и требовали наступления русских в Валахию и на Дунай. Однако Миних убедил императрицу отклонить домогательства цесаря (властолюбивый фельдмаршал опасался подчинения австрийскому главнокомандующему). Было положено каждому союзнику действовать за свой счет: австрийцам — в Сербии, русским — в Новороссии.

Россия выставляла две армии. Главная — Миниха (100 000) должна была прервать сухопутные сообщения Крыма с Турцией, овладеть Очаковом, а затем взять Бендеры и идти на Дунай. Другая армия — Ласси (40 000) шла на Крым. Для пополнения войск зимой 1736–1737 годов набрано 40 000 рекрут, однако половина их погибла в дороге от болезней, лишений и дурного обращения.

Армия Миниха — 90 000 (60 000 строевых), разделенная на 3 дивизии, снабженная сильной артиллерией (646 орудий) и обремененная обозом в 28 000 повозок и 2000 верблюдов, собралась в конце апреля на Днепре и медленно двинулась к Бугу, которого достигла лишь 15 июня (средняя величина перехода — 4 версты!). Оставив у переправы большую часть тяжестей, обозов и чересчур стеснительной артиллерии, Миних спустился правым берегом реки к Очакову. 29 июня он подступил к крепости и 2 июля овладел ею штурмом. Первый штурм был отражен. Турки, бросившись вслед за отступавшими, стали добивать раненых. Миних в отчаянии сломал шпагу, воскликнув: «Все пропало!» Внезапно одна из последних, выпущенных наудачу, бомб попала в турецкий пороховой погреб… Половина крепости взлетела на воздух, и ободрившиеся войска, снова ринувшись в атаку, овладели ею после жестокой резни (из 17 000 турок пощажено лишь 4000). В крепости взято 300 знамен и значков и 96 орудий. Наш урон до 4000: 1022 убитыми, 2841 ранеными.

Недостаток продовольствия и фуража побудил Миниха отступить с главными силами от Очакова вверх по Бугу на 80 верст, в Андреевское укрепление. Однако развивавшиеся в армии повальные болезни, тиф и чума, от которых погибло 15 000 человек, и массовый падеж скота (в одной артиллерии пало 30 000 волов) заставили фельдмаршала спешно отослать на Украину сперва часть армии, а затем отступить за Днепр с остальными, оставив в Андреевском большую часть артиллерии и почти все обозы, лишившиеся запряжек. Убыль в людях в эту кампанию доходила до 35 000 человек. Армия была в плачевном состоянии. «По взятии Очакова, — пишет австрийский военный агент полковник Беренклау, — армия была приведена в такое расстройство, что ничего не могла более предпринять, и если бы турки со стороны Бендер на нее напали, то не встретили бы сопротивления…» Но турки выручили Миниха своим бездействием, и фельдмаршал мог донести государыне, что армия «отведена от Очакова с викторией в добром порядке…».

В Очакове оставлен был гарнизон в 9000 человек под начальством Штофельна. Лишь только армия Миниха удалилась на Днепр, из Бендер для отобрания Очакова выступило 50 000 турок и татар. Храбрый Штофельн отразил все штурмы (с 14 по 28 октября), положив до 10 000 неприятелей (еще столько же погибло от чумы, свирепствовавшей в турецко-татарских ордах и занесенной в русские войска). Остатки неприятельской армии вернулись в Вендоры.

Пока Миних воевал под Очаковом, фельдмаршал Ласси двинулся на Крым. Хан поджидал его с войском на Перекопе, но Ласси обманул врага, внезапно двинувшись по Арабатской стрелке глубоким заходом в тыл перекопской позиции, чем навел ужас на татар. Ханская армия была рассеяна, и Ласси овладел всем полуостровом. Однако недостаток в продовольствии вынудил его в конце лета отвести войска в Северную Таврию.

Тем временем наши союзники, австрийцы, терпели в Сербии одно поражение за другим. Опасаясь к зиме турецкого нашествия, они просили посылки русского вспомогательного корпуса, но и на этот раз просьба их, по настоянию Миниха, была отклонена.

К началу 1738 года армию Миниха предложено было довести до 105 000, однако потерь предыдущей кампании возместить не удалось, и к весне ее еле-еле довели до половины предложенной цифры. Поход этого года совершенно не удался. Миниху надлежало овладеть Бендерами. Он затратил два месяца на движение от Днепра к Бугу и еще месяц на поход от Буга к Днестру. Стесненная громадным обозом (40 000 повозок), армия двигалась по безлюдной степи одной массой, большим каре. Бескормица и болезни спешили почти всю конницу, разведка не производилась, и от Буга к Днестру движение армии совершалось ощупью и сомкнутым строем.

26 июля Миних подступил к Днестру выше Бендер, но переправиться на тот берег не решился: переправу пришлось бы форсировать на глазах бендерского сераскира, занимавшего с армией в 60 000 человек при 75 больших орудиях командующие высоты у правого берега и зорко следившего за движениями русских. Почти месяц блуждала русская армия по выжженной татарами степи, имея частые стычки и даже упорные, но не всегда удачные, бои с переправившимися неприятельскими партиями и отрядами. 21 августа армия возвратилась на Буг в самом печальном виде: в строю ее не оставалось и половины состава — дизентерия, тиф и чума косили людей тысячами. Большую часть артиллерии пришлось оставить за падежом лошадей и волов: пушки брошены в колодцы, снаряды зарыты в землю. Из Очакова и Кинбурна выведены гарнизоны, вернее, их остатки, дабы не вымерли от чумы…

В сентябре Миних вернулся на Украину. «Генералитет весь в добром здоровье, — доносил он государыне, — а рядовые чрезвычайно бодры и всякий желает сражаться, дабы железо, свинец и порох в честь и славу Вашего Величества употребить, а везти все это назад с собой не без труда. Болезни, особенно в рекрутах, продолжаются, только опасности никакой не видно…» Миних весь вылился в этих немногих строках!

Ласси и в этом году ходил на Крым, но с тем же результатом — завоевывать страну завоевал, но удержаться в ней не смог, и все по той же причине: невозможности довольствовать армию. Отступив осенью на зимние квартиры, он исходатайствовал разрешение этих утомительных походов больше не производить и получил на будущий год чисто пассивную задачу — охрану южных границ от татар.

Таким образом, кампания 1737 года, стоившая подобно двум предыдущим громадных материальных затрат и жертв людьми, окончилась, как и они, безрезультатно. Более того, терялся Очаков, единственное наше приобретение до сей поры.

У союзников-австрийцев дела обстояли еще хуже. Венский кабинет, жалуясь на неоказание помощи русскими, снова просил о поддержке. Военная коллегия предписала генералу Румянцеву (отцу будущего фельдмаршала) идти на выручку цесарцев с 30-тысячным корпусом, но тут снова вмешался Миних, и предписание это было отменено.

Потерю в боях за всю кампанию Миних исчисляет в своем рапорте в 700 убитыми и 250 ранеными, т. е. менее тысячи. На самом деле наш урон в боях раза в три больше, как то явствует из войсковых архивов. Так, в одном неудачном для нас деле, на Каменке 6 августа, мы лишились 500 убитыми и 500 пленными при внезапном нападении турко-татар на наших фуражиров. Собранный тут же Минихом военный суд приговорил начальника 2-й дивизии генерал-лейтенанта Загряжского (выславшего фуражиров, не спросясь главнокомандующего) и дежурного бригадира князя Кантакузена к разжалованию в рядовые, а начальника прикрытия полковника Тютчева — к расстрелянию. Свои неудачи Миних вымещал на подчиненных.

Весной 1739 года армия Миниха (68 000 при 251 орудии) сосредоточилась в киевском районе. Операционным направлением, вместо принятой дотоле линии Переволочна — Бендеры, сделалась линия Киев — Яссы, представлявшая значительные выгоды как в смысле преодолевания меньших естественных преград (Буг и Днестр в их верхнем течении), так и особенно в смысле удобного довольствия войск (обильная Киевщина и Подолия вместо пустынных очаковских степей). Правда, путь войскам лежал через Подолию, польскую территорию, но это обстоятельство не смущало ни русских, ни турок. Речь Посполитая, уже впавшая в состояние маразма, не была в силах заставить уважать свой нейтралитет.

Вели-паша, сераскир бендерский, которому было поручено ведение войны с Россией, вторгнулся в Подолию, но, опоздав предупредить Миниха на переправе через Буг, отступил к Хотину (у него, как и в прошлом году, было 60 000).

Миних избрал пунктом переправы через Днестр деревню Синьковцы, выше Хотина, однако, чтоб отвлечь внимание турок, двинулся с армией на реку Збруч и пошел галицийским берегом этой речки. Хотинский паша Гуссейн поспешил к устью Збруча, чтобы предупредить там русских. Тогда Миних, приказав Румянцеву с главными силами и тяжестями продолжать движение вдоль Збруча, сам с 20-тысячным корпусом и продовольствием на 10 дней быстро двинулся к Синьковцам и 19 июля благополучно перешел на правый берег Днестра, где и укрепился, поджидая главные силы. Турецкая армия, насчитывавшая по соединении сераскира с Гуссейном 90 000, расположилась у села Ставучаны и все время бездействовала, дав Миниху возможность 3 августа без помехи соединиться с Румянцевым. 5 августа Миних двинулся с Днестра на Прут, прошел не тревожимый турками трудное дефиле Буковинского леса и 17 августа под Ставучанами наголову разбил турецкую армию. Ставучанское сражение, несмотря на кратковременность, носило упорный характер. Оно типично для нашей «оборонительно-наступательной» тактики тех времен (сперва отбитие натиска, затем переход в наступление). Это единственное генеральное сражение за 3 года войны с турками. Миних показал урон всей армии всего в 66 человек (!). Между тем один лишь батальон Семеновского полка потерял в этом деле 145 человек. Общая наша потеря в Ставучанской баталии не менее 1800–2000 человек. Турки оставили на поле сражения 1000 трупов, 50 орудий, весь лагерь и обозы. Миних построил отступавшим золотой мост и в первые часы не сознавал все значение этой победы. В Хотине взято 990 пленных и 183 орудия. Турки бежали к Дунаю, Хотин сдался без выстрела на следующий день, а 3 сентября Миних вступил в Яссы.

Молдавия присягнула на подданство Императрице Всероссийской. Устроив в несколько дней управление краем, фельдмаршал решил овладеть в течение осени Вендорами, занять всю Молдавию и Валахию, устроить здесь прочную базу и весной 1740 года перенести военные действия за Дунай. Однако уже 12 сентября в армию, шедшую к Бендерам, пришло известие о заключении австрийцами сепаратного и позорного мира («мира постыдного и предосудительного» — как выразился о нем Миних) и повеление прекратить военные действия. Миних немедленно сделал представление в Петербург требовать от Турции уступки Молдавии с Яссами и Хотином, срытия Бендер и распространения границы на юге до Берислава на нижнем Днепре. Но мир в Белграде был уже подписан 18 сентября и на условиях, не соответствовавших ни достоинству России, ни огромному количеству жертв… Россия уступала Порте все свои завоевания в Молдавии, обязывалась не содержать флота на Черном и Азовском морях, перевозить русские товары исключительно на турецких судах. Мы получили Азов, но с обязательством не содержать там крепости, наша граница продвинулась на 80 верст к югу в степях — и это ценою 150 000 человеческих жизней…

При разборе войны 1735–1739 годов — четвертой по счету войны России с Турцией за полстолетия — мы должны прежде всего отметить полную несогласованность в действиях союзников — русских и австрийцев. Несогласованность эта с нашей стороны намеренная, три раза цесарь обращался в Петербург за помощью и три раза получал отказ по настоянию Миниха. Лозунг «Сам погибай, а немца выручай» в те времена нашим правительством (хотя и состоявшим из «немецких временщиков») в степень непреложного догмата еще возведен не был. Русские войска поэтому не были вовлечены в австрийскую катастрофу.

Внутренняя политика России все время отражается на ходе войны. Бирон и Миних — соперники, и курляндец был очень рад удалению своего «риваля» в южные степи, подальше от Петербурга, где он тем временем окончательно упрочил свою власть. Однако, когда в 1739 году после Ставучан для Бирона возникла опасность узреть Миниха в ореоле триумфатора, он быстро склоняет императрицу к заключению мира, тем более что война сильно истощила и без того скудные финансы и продолжать ее становилось рискованным, так как разгром Австрии освобождал главные силы турок (русский фронт Порта считала второстепенным, двинув две трети армии своей с самого начала против Австрии).

Русская стратегия в общем плачевна. В четырех крымских походах 1735, 1736, 1737 и 1738 годов в каждый последующий повторяются ошибки предыдущего, а все вместе повторяют ошибки допетровских времен, «хождений» Голицына к Перекопу. Основная ошибка — это слишком большая, громоздкая армия, которую трудно довольствовать. Легкий летучий корпус, «корволант», из драгун с конной артиллерией вполне мог бы ее заменить.

Походы Миниха 1737 года — к Очакову и обратно, в 1738 году — к Днестру и обратно — особенно напоминают допетровское полкохождение. Армия движется одной сплошной массой (в последнем случае одним большим «кареем» с обозом посередине). Не говоря об организационных пороках армии (переобременение ее тяжестями), самый центр войны — безлюдная степь, т. н. «Дикие Поля» — способствовал неудаче этих двух походов, где мы лишились не более 8000 людей в боях, а свыше 60 000 погибшими от болезней и лишений.

Вся эта пятилетняя изнурительная война смело могла бы состоять из одной лишь кампании 1739 года. Более того, Миних мог бы перенести военные действия на север к Хотину еще в 1738 году: неудача предыдущей (Очаковской) кампании, казалось, должна была доказать ему неудобство ведения войны на театре, для которого тогдашняя русская армия не была подготовлена. Повторив в кампанию 1738 года все ошибки предыдущей кампании, Миних затянул войну на год и, потеряв этот год даром, не имел уже времени довести до конца свою кампанию 1739 года.

Ласси, видя страдания своих войск в крымских походах, испросил разрешения их больше не предпринимать. Сравнение его полководчества с таковым же Миниха напрашивается само собой — и оно отнюдь не в пользу этого последнего. Для честолюбивого и эгоистичного Миниха страдания войск решительно ничего не значили, он смотрел на войска главным образом и прежде всего как на орудия для достижения своих целей, своих планов, своей политики.

Совершенно другой характер носит деятельность Ласси. Это — благородная солдатская фигура, старый честный и храбрый воин, всегда стоявший в стороне от придворных интриг, живший интересами армии и нуждами своих подчиненных. По словам генерала Д. Ф. Масловского, «он был бессменным часовым на страже действительных нужд осиротевшей русской армии, заброшенной во все время владычества Бирона и Миниха…». Этой армии он отдал пятьдесят лет своей жизни и, умирая в 1750 году, мог сказать, что вся его жизнь была дана «на потребу воинскую» его второй родины.

Как бы то ни было, Миних, всегда старавшийся быть на виду, получал первые роли — Ласси оставался в тени.

Рассматривая состав русской армии в этот упадочный для нее период, мы не можем не поразиться огромным количеством артиллерии и всякого рода обозов. Отправляясь в Степной поход 1737 года и имея в строю 60 000, Миних запасается колоссальным количеством артиллерии — 646 пушек и мортир, т. е. 11 орудий на тысячу бойцов (тогда как нормой для того времени считалось 3, самое большее 4). Это показывает, что Миних, несмотря на опыт своего похода в Крым в 1736 году, не отдавал себе отчета в свойствах противника и особенностях степной войны. Подвижные скопища татар требовали для борьбы с собой именно легких войск. Собственно осадных орудий (для Очакова) запасено было немного. Последствия этого не замедлили сказаться, и большая часть этой артиллерии брошена в степи. Еще более обременяли армию обозы: в 1737 году — 28 000 телег и 2000 верблюдов, в 1738 году — 40 000 телег, буквально сколько солдат, столько повозок. По штатам 1731 года на пехотный полк (8 рот) полагалось 152 телеги, но в 1737–1738 годах их было по 250–300. Этот безобразный обоз, парализовавший всю армию, объяснялся отчасти тем обстоятельством, что действовать приходилось в пустынной и ненаселенной местности и все запасы приходилось везти с собою; однако сибаритство и распущенность имеют тоже свою долю вины. Санитарное состояние армии было самым плачевным: не хватало ни лекарей, ни лекарств, большая часть больных умирали. Нераспорядительность провиантской части присоединялась к болезням — при отступлении от Очакова, например, армию несколько дней довольствовали одним сырым тестом.

Австрийский военный агент капитан Парадиз, бывший в Степном походе 1738 года, пишет следующее: «Русские пренебрегают порядочным походом и затрудняют себя огромным и лишним обозом: майоры имеют до 30 телег, кроме заводных лошадей… есть такие сержанты в гвардии, у которых было 16 возов. Неслыханно большой обоз эту знатную армию сделал неподвижною… Русская армия употребляет более 30 часов на такой переход, на который всякая другая армия употребляет 4 часа… При моем отъезде из армии было более 10 000 больных: их перевозили на телегах как попало, складывая по 4, по 5 человек на такую повозку, где может лечь едва двое. Уход за больными не велик; нет искусных хирургов, всякий ученик, приезжающий сюда, тотчас определялся полковым лекарем…» Кавалерия, по словам Парадиза, настолько отягчена оружием и кладью, что ее «за драгунов почитать нельзя…».

Еще так недавно, при Петре, за каких-нибудь 15 лет до этих событий — русские войска без чрезмерного напряжения проделывали за одну кампанию 1000 и 1500 верст, нисколько не теряя боеспособности: от Минска с боями до Полтавы, от Полтавы до Риги, от Риги до Ясс… Теперь те же войска не могут сделать и 200 верст, не придя в полное расстройство!

«Все, что приготовил Петр Великий своим мозолистым трудом, было растеряно, — пишет один из исследователей этой эпохи, — и в Турецкую войну перевелись ветераны Полтавы…»

Шведская война 1741–1743 годов

Война за польское наследство и Данцигская экспедиция принесли Франции мало славы. В чаянии реванша правительство Людовика XV повело интригу в Швеции. Происки эти увенчались успехом, и 28 июля 1741 года Швеция, отказавшись признать императорский титул Иоанна VI, объявила России войну под предлогом различных «обид и несправедливостей», чинимых ей Россией.

Однако удобный момент был пропущен. Турецкая война уже закончилась, и Россия могла обратить все свое внимание на северного врага. К тому же, несмотря на долговременную подготовку к войне, шведские силы оказались совершенно недостаточными для наступления, их не хватало даже на сколько-нибудь серьезную оборону (не свыше 15 000 на широком фронте).

13 августа состоялся указ императора-младенца о войне со Швецией, а уже 26-го главнокомандующий, фельдмаршал Ласси, наголову разбил корпус шведского генерала Врангеля под Вильманстрандом. У Ласси было 10 000, у Врангеля 6000. Наш урон — 2400 убитых и раненых, шведов — 3300 убитых и раненых, 1300 пленных, 4 знамени, 13 орудий.

Этим сражением и закончилась кампания 1741 года. В дальнейшем война велась не столько в поле, сколько в кабинетах. Шведский главнокомандующий граф Левенгаупт, по совету хитроумных версальских политиков, опубликовал манифест, в котором уговаривал «достохвальную российскую нацию» не сопротивляться шведам, идущим освобождать Россию от ига иноземных временщиков. Манифест этот не имел ни малейшего успеха, но замечателен, как одна из первых попыток разложения тыла противника в военной истории Нового времени. По словам Левенгаупта, Швеция взялась за оружие «для освобождения русскаго народа от несноснаго ига, которое позволяют означенные иностранные министры… Намерения Короля Шведскаго состоят в том, чтобы избавить достохвальную русскую нацию для ее же собственной безопасности от тяжкаго чужеземного притеснения и безчеловечной тирании и представить ей свободное избрание законного и справедливого правительства… Этого достигнуть будет невозможно до тех пор, пока чужеземцы по своему произволу и для собственных целей будут господствовать над русскими. Вследствие таких справедливых намерений Его Королевскаго Величества, должны и могут все русские соединиться со шведами и, как друзья, отдаваться сами и с имуществом под высокое покровительство Его Величества…».

Вступившая 25 ноября 1741 года на всероссийский престол императрица Елизавета Петровна, хотя и расположенная к Франции (Шетарди, Лесток), с негодованием отвергла франко-шведские предложения уступки Выборгской области. Война продолжалась, и непрошеным «освободителям» пришлось круто.

В июле 1742 года русская армия перешла в решительное наступление по всему фронту за Кюмень. Были взяты Таваст-гус и Борго, а 26 августа под Гельсингфорсом Ласси отрезал отступление шведской армии, которая и положила оружие в количестве 17 000 человек (русских было столько же).

Гельсингфорсская капитуляция нанесла решительный удар Швеции, начавшей мирные переговоры. Переговоры эти, долго тянувшиеся, привели 16 июня 1743 года к подписанию Абосского мира, по которому Россия получала известные территориальные приращения. Граница со Швецией пошла по реке Кюмень.

В общем, война эта велась вяло, несмотря на наличие с нашей стороны бесспорного превосходства в силах. Военные действия сводятся к двум эпизодам: Вильманстрандской баталии и Гельсингфорсскому маневру, делающим честь фельдмаршалу Ласси. Миних не принимал в этой войне участия. Он стал первым лицом в государстве, свергнув Бирона, но свержение брауншвейгской династии положило конец его политической и военной деятельности.

Елизаветинская эпоха

Воцарение дочери Петра Великого встречено было общим ликованием в армии и во всей стране, как избавление от немецких порядков и засилья немецких временщиков.

Гренадерская рота Преображенского полка, способствовавшая перевороту 25 ноября, была названа «лейб-кампанией», служившие в ней офицеры пожалованы генеральским чином, сержанты и капралы — штаб-офицерами и капитанами, все рядовые не дворяне возведены в дворянское достоинство. Императрица Елизавета приняла на себя звание полковника всех гвардейских полков. Значительное количество старших начальников из немцев было уволено, Миних сослан в Сибирь, где оставался все царствование Елизаветы. Из ссылки Миних (стараясь все время быть на виду) присылал всевозможные «прожекты», так что ведено, наконец, отобрать от него бумагу. Возник вопрос, как быть с кирасирским полком опального фельдмаршала, носившим его имя согласно указу императрицы Анны «во веки». Выход был найден, и полк назван «бывшим Миниховым кирасирским», но уже в 1756 году получил № 3 (ныне 13-й драгунский Военного Ордена).

Первое время петербургскому населению много приходилось терпеть от самоуправства гвардейских солдат, особенно лейб-кампанцев, не признававших над собой никакой власти. Весною 1742 года гвардия отправлена в поход в Финляндию, где не без труда удалось ее взять в руки.

Войска подвергались ряду важных преобразований. В 1741 году — еще в правление Брауншвейгской фамилии — в полках восстановлены гренадерские роты, упраздненные было за десять лет до того. В 1747 году, по представлению Ласси, все полки переформированы из 2-батальонного в 3-батальонный состав с 1 полковой гренадерской ротой, а в 1753 году гренадерские роты образованы (сверх 4 фузилерных) в каждом батальоне. В 1756 году, накануне Семилетней войны, из третьих гренадерских рот различных полков сформировано 4 номерных гренадерских полка и в полках осталось по 12 фузилерных и 2 гренадерских роты.

Вообще гренадеры были любимым родом войск императрицы Елизаветы и притом не только в пехоте. В кавалерии было образовано 9 конно-гренадерских полков (некоторые из них вскоре опять обращены в драгунские).

Когда по Белградскому миру 1739 года Австрия отдала Сербию туркам, сербы десятками тысяч устремились в Россию. Императрица Елизавета отвела им места на поселение вдоль южных границ на усилие ландмилиции (начало сербской колонизации было положено еще в царствование Анны Иоанновны). Сербы поселены частью на правом берегу Днепра — в Новой Сербии (Елизаветграде), частью на левом — в Славяно-Сербии (Славянок). Из поселенцев этих, стараниями Депрерадовича и Шевича, к концу царствования сформировано 12 гусарских полков, именовавшихся частью по национальностям (Сербский, Венгерский…), частью по цветам (Черный, Желтый и т. п.).

В 1748 году учреждено Оренбургское казачье войско (из Исетского войска и части Закамской ландмилиции), а в 1752 году учреждением в низовьях Волги Астраханского казачьего полка положено начало Астраханскому войску.

Важнейшим военным событием первой половины этого царствования, по окончании Шведской войны, был поход 30-тысячного корпуса князя Василия Репнина (сына князя Аникиты Ивановича) весной 1748 года из Лифляндии через Богемию и Баварию на Рейн для помощи союзнице Елизаветы, австрийской императрице Марии-Терезии. Поход удался вполне. Пруссия склонилась на мир, русской же крови за чужие интересы на этот раз проливать не пришлось. Своим видом, порядком, дисциплиной русские войска, подобно корпусу Ласси за 13 лет до того, и теперь вызвали удивление и зависть иностранцев, начиная с императрицы, смотревшей корпус в Кремзире. В донесении Репнина военной коллегии: «Императрица объявила удовольствие о добром порядке войск, тако же, что люди хорошие… Еще же удивляются учтивости солдатской. Мы де вчера ездили гулять и заехали нечаянно в деревню. Солдат побежал дать знать без всякаго крику и дал знать; до того часу как офицеры, так и солдаты из своих квартир выступили и отдали шляпами честь…» Императрица выразила сожаление, что не обратилась раньше за помощью к русским: «Тогда бы мы того не терпели, что ныне терпим». Француз Лопиталь, смотревший корпус Репнина в Риге, записал: «Русская армия хороша, что касается состава. Солдаты не дезертируют и не боятся смерти».

Особенное влияние на дела армии приобрел в 50-х годах президент Военной коллегии — генерал-фельдцейхмейстер граф Петр Иванович Шувалов.

Обладая универсальными способностями (при полном неумении, однако, их согласовать), Шувалов брался за все, напоминая в этом отношении Миниха. Он упорядочил систему рекрутских наборов, до того времени производившихся неравномерно. В 1757 году вся страна была разделена на 5 полос. Ежегодно производился набор в одной из них по очереди — так что в каждой полосе набор бывал раз в пять лет. Порядок сдачи рекрут был настоящей язвой нашей военной системы. Люди отправлялись в полки, зачастую за тысячу верст, обычно осенью и зимой. В рекруты сдавали многих заведомо негодных по здоровью и бесполезных общине. Смертность среди рекрут в пути и по прибытии была громадна, побеги были тоже часты, и до полков доходила едва половина. Например, в набор 1756 года приговорено к отдаче 43 088 рекрут, сдано приемщикам 41 374, отправлено теми в полки 37 675, прибыло 23 571…

Убежденный сторонник огневой тактики, Шувалов считал главным родом оружия артиллерию. Пехота и конница должны были лишь обслуживать этот главный род оружия.

Главным же видом артиллерии, по его мнению, являлся единорог (гаубица). Шувалов даже проектировал вооружить всю артиллерию исключительно единорогами.

Свои теории фельдцейхмейстер стал проводить в жизнь в середине 50-х годов — перед самым началом Семилетней войны. Он сформировал особый «Обсервационный корпус» из 11 000 человек, составивших 5 «мушкетерских» (номерных) полков особого устройства. Полки эти должны были являть сочетание пехоты с артиллерией, и на вооружении их состояло 36 единорогов особенной «шуваловской» конструкции — так называемых «секретных» (орудия эти окружены были большой таинственностью, их возили всегда закрытыми, прислуга особою присягою обязывалась никому не сообщать их устройства, хотя, по правде, эти единороги ничего особенного собой не представляли). Единорог — геральдический зверь герба Шуваловых. В честь него в русской армии всю вторую половину XVIII и начало XIX века гаубицы звались единорогами. «Секретные» гаубицы отличались тем, что в одном теле было высверлено два канала — для стрельбы ядром (3-фунтового калибра) и специально для стрельбы картечью (в форме эллипса для лучшего рассеяния). По общему отзыву эти универсальные орудия стреляли одинаково плохо как ядрами, так и картечью. По уходе Шувалова (1762) единороги его в армии не удержались. Их пробовали продать французам, но те забраковали их по причине чрезмерного отката при выстреле. На составление «Обсервационного корпуса» из полков отбирали лучших людей, что влекло за собой всеобщее неудовольствие. Корпус этот сборного состава, громоздкий и тяжеловесный на походе, неповоротливый в бою (несмотря на то, что число орудий в полках было убавлено наполовину — с 36 на 18), не имевший ни сколько-нибудь продуманной организации, ни полковых традиций — не выдержал боевого испытания: он был наголову разгромлен под Цорндорфом, остатки его расформированы, а «секретные» единороги Шувалова, попав в руки пруссаков, перестали быть секретными… «Обсервационным» корпус этот был назван в смысле «опытнаго» («обсервации» подвергались здесь знаменитые единороги).

Артиллерия была в общем значительно усилена. Полковая была еще в 1745 году усилена (4 пушки на пехотный полк), а с переходом пехотных полков на 3-батальонное положение даже удвоена против прежней нормы (6 3-фунтовых пушек на полк, по 2 на батальон). Полевая артиллерия была сведена в 2 полка, общей численностью 140 орудий в строю и 92 в резерве при фурштадских (обозных) ротах. Сверх того имелось 73 осадных орудия и 105 «секретных» гаубиц «Обсервационнаго корпуса». Число орудий действующей армии было доведено в общем до 800. Для подготовки офицеров артиллерии был в 1758 году основан Артиллерийский и Инженерный кадетский корпус (ныне 2-й Кадетский).

Идеи Шувалова в сильной степени отразились на составлении Устава 1755 года, заменившего старый петровский Устав 1716 года, во всем касавшемся обучения и тактики войск. Придерживаясь оборонительных начал и строго огневой тактики, устав этот особенно важное значение отводил артиллерии. От пехоты требовалось главным образом — и в первую очередь — производство огня.

Пехота строилась в четыре шеренги, первые две стреляли с колена. Для стрельбы батальон (гренадеры и фузилеры вместе) рассчитывался на 4 плутонга, так что стрелковые подразделения не совпадали с административными. В развернутом строю гренадерские роты шли полуротно на обоих флангах батальона.

Наиболее употребительные «карей» были: полковой, употреблявшийся при неподвижной обороне, преимущественно отражении конницы: три первые фузилерные роты образовывали передний фас, три последние — задний; из оставшихся средних — три четные (4-я, 6-я, 8-я) образовывали правый, три нечетные — левый фасы. Гренадеры распределялись по фузилерным ротам и все вместе рассчитывались на плутонги, по 3 плутонга на фас. Полковая артиллерия становилась на углах, обычно по две пушки на передних, по одной на задних. При наступлении «сочинялся карей» иного рода — длинный, или «долгий» — о трех сторонах: 8 рот в переднем фасе, по 2 в каждом из боковых, заднего фаса нет. Этот трехсторонний «карей» был излюбленным построением нашей армии в блестящий период второй половины XVIII века.

Строевая часть усложнялась до чрезвычайности введением в каждодневный обиход громадного количества ненужных команд, приемов и построений, рабского копирования пруссачины. Петр Великий учил войска лишь тому, что им сможет пригодиться на войне. В середине XVIII века (в эпоху Шувалова и Чернышева) плац-парадные требования начинают заслонять собственно боевые. Команды были лихие «с замиранием сердца», но многословные и часто походили на монологи. Для заряжания, приклада и выстрела требовалось, например, по разделениям подача тридцати особых команд — «темпов» («пли!» лишь на двадцать восьмом темпе, а на тридцатом ружье бралось «на погребение»). Введен был прусский журавлиный шаг и прусское наказание — палки — за плохой строй. Особенное внимание обращалось на быстроту заряжания и отчетливость приемов при этом. Если солдат ронял патрон, то тут же перед фронтом его нещадно били палками либо фухтелем.

Уставу 1755 года суждено было остаться мертвой буквой для большей части русской армии. Год спустя был объявлен поход, и на полях Пруссии было не до выстрелов «в тридцать темпов». А вскоре, по окончании Семилетней войны, вся эта плац-парадная премудрость сошла на нет в славное царствование Екатерины II, чтобы с новой силой воскреснуть при императоре Павле и его двух сыновьях.

Надо заметить, что отношения России к Пруссии были при Елизавете самые холодные. Вводя в армию пруссачину, Шувалов отдавал лишь дань общему для всей тогдашней Европы преклонению перед Фридрихом II, доведшим автоматическую выучку своих солдат до крайней степени совершенства и превратившим свои батальоны в «машины для стрельбы».

С этой армией-машиной нам и пришлось помериться силами два года спустя.

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТРИЦЕЙ ЕКАТЕРИНОЙ I:

лейб-гвардии С.-Петербургский (1726 г. — Аджеруцкий, с 1790 г. — С.-Петербургский);

15-й гренадерский Тифлисский (1726 г. — Куринский, с 1784 г. — Тифлисский);

23-й пехотный Низовский (1726 г. — Астаринский, с 1732 г. — Низовский);

80-й пехотный Кабардинский (1726 г. — Ранокуцкий, с 1732 г. — Кабардинский).

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТРИЦЕЙ АННОЙ:

лейб-гвардии Измайловский (1730 г.);

31-й пехотный Алексопольский (1731 г. — Алексеевский, Закамской ландмилиции, с 1784 г. — Алексопольский);

1-й кадетский корпус (1731 г. — Офицерское училище, с 1801 г. — 1-й кадетский корпус).

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТРИЦЕЙ ЕЛИЗАВЕТОЙ:

лейб-гвардии Гренадерский (1756 г. — 1-й Гренадерский, с 1813 г. — лейб-гвардии Гренадерский);

1-й гренадерский Екатеринославский (1756 г. — 3-й Гренадерский, с 1785 г. — Екатеринославский);

6-й гренадерский Таврический (1756 г. — 2-й Гренадерский, с 1785 г. — Таврический);

10-й гренадерский Малороссийский (1756 г. — 4-й Гренадерский, с 1790 г. — Малороссийский);

11-й уланский Чугуевский (1749 г. — Чугуевский слободской казачий, с 1808 г. — уланский Чугуевский);

4-й гусарский Мариупольский (1748 г. — Бахмутский слободской казачий, с 1801 г. — гусарский Мариупольский);

2-й кадетский корпус (1758 г. — Артиллерийский и Инженерный кадетский корпус, с 1801 г. — 2-й кадетский корпус).

Глава 3

Семилетняя война

Быстрое усиление Пруссии вызвало общую зависть и тревогу среди европейских держав. Австрия, потеряв в 1734 году Силезию, жаждала реванша. Францию тревожило сближение Фридриха II с Англией. Русский канцлер Бестужев считал Пруссию злейшим и опаснейшим врагом России. Еще в 1755 году Бестужев хлопотал о заключении так называемого субсидного договора с Англией. Англии надлежало дать золото, а России — выставить 30–40 тысяч войска. «Прожекту» этому так и суждено было остаться «прожектом». Бестужев, правильно учитывая значение для России «прусской опасности», обнаруживает в то же время полное отсутствие зрелости суждения. Он полагает сокрушить Пруссию Фридриха II «корпусом в 30–40 тысяч», а за деньгами обращается не к кому иному, как к союзнице Пруссии — Англии. При таких обстоятельствах в январе 1756 года Пруссия заключила союз с Англией, ответом на что явилось образование тройственной коалиции из Австрии, Франции и России, к которым присоединились Швеция и Саксония. Австрия требовала возвращения Силезии, России была обещана Восточная Пруссия (с правом обмена ее у Польши на Курляндию), Швеция и Саксония соблазнены другими прусскими землями: первая — Померанией, вторая — Лузацией. Вскоре к этой коалиции примкнули почти все немецкие княжества (государства имперского союза). Душой всей коалиции явилась Австрия, выставлявшая наибольшую армию и располагавшая лучшей дипломатией. Австрия очень ловко сумела заставить всех своих союзников, и главным образом Россию, обслуживать ее интересы.

Пока союзники делили шкуру неубитого медведя, Фридрих, окруженный врагами, решил не дожидаться их ударов, а начать самому. В августе 1756 года он первый открыл военные действия, пользуясь неготовностью союзников, вторгся в Саксонию, окружил саксонскую армию в лагере у Пирны и заставил ее положить оружие. Саксония сразу же выбыла из строя, а плененная ее армия почти целиком перешла на прусскую службу.

Русской армии поход был объявлен в октябре 1756 года, и в течение зимы она должна была сосредоточиться в Литве. Главнокомандующим назначен был фельдмаршал граф Апраксин, поставленный в самую тесную зависимость от Конференции — учреждения заимствованного от австрийцев и представлявшего собою в русских условиях ухудшенное издание пресловутого «гофкригсрата». Членами Конференции были: канцлер Бестужев, князь Трубецкой, фельдмаршал Бутурлин, братья Шуваловы. Впрочем, одним этим наше «австрофильство» не ограничивалось, а шло гораздо далее — Конференция сразу попала всецело под австрийское влияние и, командуя армией за тысячу верст от Петербурга, руководилась, казалось, в первую очередь соблюдением интересов венского кабинета.

В 1757 году определилось три главных театра, существовавших затем в продолжение всей Семилетней войны — Франко-имперский (Западная Германия), главный или Австрийский (Богемия и Силезия) и Русский (Восточная Пруссия).

Кампанию открыл Фридрих, двинувшись в конце апреля с разных сторон — концентрически — в Богемию. Он разбил под Прагой австрийскую армию принца Карла Лотарингского и запер ее в Праге. Однако на выручку ей двинулась вторая австрийская армия Дауна, разбившая Фридриха при Колине (июнь). Фридрих отступил в Саксонию, и к концу лета его положение сделалось критическим. Пруссия была окружена 300 000 врагов. Король поручил оборону против Австрии герцогу Бевернскому, а сам поспешил на Запад. Подкупив главнокомандующего северной французской армией герцога Ришелье и заручившись его бездействием, он после некоторых колебаний (вызванных дурными известиями с Востока) обратился на южную франко-имперскую армию. Фридрих II не был бы пруссаком и германцем, если бы действовал одними честными способами. Он заключил сделку с Ришелье, подобно тому как Бисмарк провоцировал войну с Францией подделкой «эмской депеши» и как Вильгельм II, провоцировавший русскую мобилизацию подложным декретом (эпизод с «Локаль Анцейгером»), послал затем в Россию Ленина.

Германцы не изменились со времен Тацита. «Genus mendacio natum» — племя, рожденное во лжи… С 21-тысячной армией он наголову разгромил 64 000 франко-имперцев Субиза под Росбахом, а затем двинулся в Силезию, где Бевернский был тем временем разбит под Бреславлем. 5 декабря Фридрих обрушился на австрийцев и буквально испепелил их армию в знаменитом сражении при Лейтене. Это — самая блестящая из всех кампаний Фридриха (по словам Наполеона, за один Лейтен он достоин именоваться великим полководцем).

Русская армия, оперировавшая на второстепенном Восточно-Прусском театре войны, оставалась в стороне от главных событий кампании 1757 года. Сосредоточение ее в Литве заняло всю зиму и весну. В войсках был большой некомплект, особенно чувствовавшийся в офицерах (в Бутырском полку, например, не хватало трех штаб-офицеров из пяти, 38 обер-офицеров — свыше половины, и 557 нижних чинов — свыше четверти. Административная и хозяйственная часть не была устроена).

В поход шли отнюдь не с легким сердцем. Пруссаков у нас побаивались. Со времен Петра I и особенно Анны немец являлся для нас существом заповедным — иного, высшего порядка, учителем и начальником. Пруссак же был прямо всем немцам немец. «Фредерик, сказывают, самого француза бивал, а цесарцев и паче — где уж нам, многогрешным, супротив него устоять!» — так рассуждали, меся своими башмаками литовскую грязь, будущие победители под Пальцигом и Кунерсдорфом. Скверная русская привычка всегда умалять себя в сравнении с иностранцем… После первой стычки на границе, где три наших драгунских полка были опрокинуты прусскими гусарами, всей армией овладела «превеликая робость, трусость и боязнь» (чистосердечно признается Болотов) — сказывавшиеся, впрочем, на верхах гораздо сильнее, чем на низах.

К маю месяцу сосредоточение нашей армии на Немане окончилось. В ней считалось 89 000 человек, из коих годных к бою — «действительно сражающих» не более 50–55 тысяч (остальные нестроевые всякого рода, либо неорганизованные, вооруженные луками и стрелами калмыки).

Пруссию обороняла армия фельдмаршала Левальда (30 500 регулярных и до 10 000 вооруженных жителей). Фридрих, занятый борьбой с Австрией и Францией, относился к русским пренебрежительно («русские же варвары не заслуживают того, чтобы о них здесь упоминать», — заметил он как-то в одном из своих писем).

Русский главнокомандующий, как мы знаем, зависел всецело от петербургской Конференции. Он не имел права распоряжаться войсками без формальной каждый раз на то «апробации» кабинета, не имел права проявлять инициативу в случае изменения обстановки и должен был сноситься по всяким мелочам с Петербургом. В кампанию 1757 года Конференция предписала ему маневрировать так, чтобы для него «все равно было прямо на Пруссию или влево через всю Польшу в Силезию маршировать». Целью похода ставилось овладение Восточной Пруссией, но Апраксин до июня не был уверен, что часть его армии не будет послана в Силезию для усиления австрийцев.

25 июня авангард Фермера овладел Мемелем, что послужило сигналом к открытию кампании. Апраксин шел с главными силами на Вержболово и Гумбинен, выслав авангард генерала Сибильского — 6000 коней — к Фридланду для действия в тыл пруссакам. Движение нашей армии отличалось медлительностью, что объясняется административными неурядицами, обилием артиллерии и опасением прусских войск, о коих ходили целые легенды. 10 июля главные силы перешли границу, 15-го прошли Гумбинен и 18-го заняли Инстербург. Конница Сибильского не оправдала возлагавшихся на нее надежд, как полтораста лет спустя — на этих же местах — не оправдает их отряд Хана Нахичеванского… Левальд поджидал русских на сильной позиции за рекой Алле, у Велау. Соединившись с авангардом — Фермером и Сибильским, Апраксин 12 августа двинулся на Аллен-бург, в глубокий обход позиции пруссаков. Узнав об этом движении, Левальд поспешил навстречу русским и 19 августа атаковал их при Гросс-Егернсдорфе, но был отбит. У Левальда в этом сражении было 22 000, Апраксин имел до 57 000, из коих, однако, половина не приняла участия в деле. Участь боя решил Румянцев, схвативший пехоту авангарда и пошедший с ней через лес напролом в штыки. Пруссаки этой атаки не выдержали. Трофеями победы было 29 орудий и 600 пленных. Урон пруссаков до 4000, наш свыше 6000. Эта первая победа имела самое благотворное влияние на войска, показав им, что пруссак не хуже шведа и турка бежит от русского штыка. Заставила она призадуматься и пруссаков.

После Егернсдорфского сражения пруссаки отошли к Веслау. Апраксин двинулся за ними и 25 августа стал обходить их правый фланг. Левальд не принял боя и отступил. Собранный Апраксиным военный совет постановил, ввиду затруднительности продовольствия армии, отступить к Тильзиту, где привести в порядок хозяйственную часть. 27 августа началось отступление, произведенное весьма скрытно (пруссаки узнали о том лишь 4 сентября). На марше выяснилось, что вследствие полного неустройства невозможно перейти в наступление этой же осенью и решено отступить в Курляндию. 13 сентября покинут Тильзит, причем русский военный совет постановил уклониться от боя с авангардом Левальда, несмотря на все наше превосходство в силе («трусости и боязни», конечно, уже и помину не было, но пресловутая «робость», видно, не успела окончательно покинуть наших старших начальников). 16 сентября вся армия отведена за Неман. Кампания 1757 года окончилась безрезультатно вследствие необычайного стеснения действий главнокомандующего кабинетными стратегами и расстройства хозяйственной части (в те времена не зависевшей от строевой, а имевшей, как мы то знаем, свою особенную иерархию).

Конференция требовала немедленного перехода в наступление (как то обещала союзникам наша дипломатия). Апраксин ответил отказом, был отрешен от должности и предан суду (умер от удара, не дождавшись суда). С ним поступили несправедливо, Апраксин сделал все, что мог бы сделать на его месте любой начальник средних дарований и способностей, поставленный действительно в невозможное положение и связанный по рукам и ногам Конференцией.

Вместо Апраксина главнокомандующим был назначен генерал Фермер — отличный администратор, заботливый начальник (Суворов вспоминал о нем как о «втором отце»), но вместе с тем суетливый и нерешительный, прототип Куропаткина. Фермер занялся устройством войск и налаживанием хозяйственной части.

Фридрих II, пренебрежительно относясь к русским (с ними дела он лично еще не имел), не допускал и мысли, что русская армия будет в состоянии проделать зимний поход. Он направил всю армию Левальда в Померанию против шведов, оставив в Восточной Пруссии всего 6 гарнизонных рот. Фермер знал это, но, не получая приказаний, не двигался с места.

Тем временем Конференция, чтобы опровергнуть ходившие в Европе, стараниями прусских «газетиров», предосудительные мнения о боевых качествах российских войск, приказала Фермеру по первому снегу двинуться в Восточную Пруссию. Вот один образчик из тысячи (показания некоего «безпристрастнаго» иностранца, видевшего русскую армию): «Сколько-нибудь боеспособными — и то в очень невысокой степени — могут считаться лишь гренадерские полки, пехотные полки никакого сопротивления оказать не в состоянии… Самая посредственная немецкая городская милиция качеством бесспорно выше российских войск… Солдаты худо обучены, еще хуже снаряжены, офицеры никуда не годятся, особенно в кавалерии: у русских даже поговорка сложилась:

плох, как драгунский офицер…(!). В лице казаков Краснощекова, занявших Берлин, „газетиры“ нашли оппонентов весьма… хлестких».

В первый день января 1758 года колонны Салтыкова и Румянцева (30 000) перешли границу. 11 января занят Кенигсберг, а вслед за тем и вся Восточная Пруссия, обращенная в русское генерал-губернаторство. Мы приобретали ценную базу для дальнейших операций и, собственно говоря, достигли поставленной нами цели войны. Прусское население, приведенное к присяге на русское подданство еще Апраксиным, не противилось нашим войскам (местные же власти настроены были благожелательно к России). Овладев Восточной Пруссией, Фермер хотел было двинуться на Данциг, но был остановлен Конференцией, предписавшей ему — обождать прибытия «Обсервационного корпуса», демонстрировать совместно со шведами на Кюстрин, а затем идти с армией на Франкфурт. В ожидании летнего времени Фермер расположил большую часть армии у Торна и Познани, не особенно заботясь о соблюдении нейтралитета Речи Посполитой.

2 июля армия тронулась к «Франфору», как ей указано. Она насчитывала 55 000 бойцов. Расстройство Обсервационного корпуса («шуваловцев»), незнание местности, затруднения с продовольствием и постоянные вмешательства Конференции привели к напрасной трате времени, продолжительным остановкам и контрмаршам. Все маневры производились под прикрытием конницы Румянцева (4000 сабель), действия которой можно назвать образцовыми. Военный совет постановил не ввязываться в бой с корпусом Дона (20 000 пруссаков), предупредившим нас во Франкфурте, и идти на Кюстрин для связи со шведами. 3 августа наша армия подошла к Кюстрину и 4-го приступила к его бомбардированию.

На выручку угрожаемому Бранденбургу поспешил сам Фридрих II. Оставив против австрийцев 40 000, он с 15 000 двинулся на Одер, соединился с корпусом Дона и пошел вниз по Одеру на русских. Фермер снял осаду Кюстрина и 11 августа отступил к Цорндорфу, где занял крепкую позицию. За высылкой на переправы через Одер дивизии Румянцева (12 000), в строю русской армии было 42 000 человек при 240 орудиях. У пруссаков было 33 000 и 116 орудий.

Фридрих обошел русскую позицию с тыла и вынудил нашу армию дать ему сражение с перевернутым фронтом. Кровопролитное Цорндорфское побоище 14 августа не имело тактических последствий. Обе армии «разбились одна о другую». В моральном отношении Цорндорф является русской победой и жестоким ударом для Фридриха. Тут, что называется, «нашла коса на камень» — и прусский король увидел, что «этих людей можно скорее перебить, чем победить». Здесь же он испытал и первое свое разочарование: хваленая прусская пехота, изведав русского штыка, отказалась атаковать вторично. Честь этого кровавого дня принадлежит латникам Зейдлица и тем старым полкам железной русской пехоты, о которых разбился порыв их лавин… Русской армии пришлось перестраивать фронт уже под огнем. Правый и левый ее фланги разделялись оврагом. Обходной маневр Фридриха припирал нашу армию к реке Митчель и превратил главную выгоду цорндорфской нашей позиции (наличие естественной преграды перед фронтом) в чрезвычайную невыгоду (река очутилась в тылу). Со стороны Фермера, совершенно не управлявшего боем, не было сделано ни малейшей попытки согласовать действия двух разобщенных масс, и это позволило Фридриху обрушиться сперва на правый наш фланг, затем на левый. В обоих случаях прусская пехота была отражена и опрокинута, но, преследуя ее, русские расстроились (особенно «шуваловцы») и попали под удар прусских конных масс. У нас кавалерии почти не было (всего 2700, остальные при Румянцеве). К концу сражения фронт армий составил прямой угол с первоначальным фронтом, поле битвы и трофеи на нем были как бы поделены пополам. Наш урон — 19 500 убитыми и ранеными, 3000 пленными (все переранены), 11 знамен, 85 орудий — 54 процента всей армии. В строю Обсервационного корпуса из 9143 осталось всего 1687. У пруссаков — 10 000 убитыми и ранеными, 1500 пленными, 10 знамен и 26 орудий — до 35 процентов всего состава. Стойкость русских Фридрих II поставил в пример собственным войскам, особенно пехоте («…мое жалкое левое крыло бросило меня, бежало, как старые б…»).

Притянув к себе Румянцева, Фермер мог бы возобновить сражение с большими шансами на успех, но он упустил эту возможность. Фридрих отступил в Силезию — Фермер же задался целью овладеть сильно укрепленным Кольбергом в Померании. Он действовал нерешительно и в конце октября отвел армию на зимние квартиры по нижней Висле. Кампания 1758 года — успешный зимний и безрезультатный летний походы — была для русского оружия в общем благоприятной.

На остальных фронтах Фридрих продолжал активную оборону, действуя по внутренним операционным линиям. При Гохкирхе он потерпел поражение (Даун напал на него ночью), но нерешительность Дауна, не посмевшего воспользоваться своей победой, несмотря на двойное превосходство в силах, выручила пруссаков.

К открытию кампании 1759 года качество прусской армии было уже не то, что в предыдущие годы. Много погибло боевых генералов и офицеров, старых и испытанных солдат. В ряды приходилось ставить пленных и перебежчиков наравне с необученными рекрутами. Не имея уже тех сил, Фридрих решил отказаться от обычной своей инициативы в открытии кампании и выждать сначала действий союзников, чтобы потом маневрировать на их сообщения. Будучи заинтересован в кратковременности кампании ввиду скудости своих средств, прусский король стремился замедлить начало операций союзников и с этой целью предпринял конницей набеги по тылам их для уничтожения магазинов. В ту эпоху магазинного довольствия армий и «пяти переходной системы» уничтожение магазинов влекло за собой срыв плана кампании. Первый налет, произведенный на русский тыл в Познани небольшими силами в феврале, сошел пруссакам в общем благополучно, хотя и не причинил особенного вреда русской армии. Румянцев тщетно указывал Фермеру при занятии квартир на всю невыгоду и опасность кордонного расположения. Это послужило даже причиной их размолвки. На 1759 год Румянцев не получил должности в действующей армии, а назначен инспектором тыла, откуда вытребован в армию уже Салтыковым. Другой набег в тыл австрийцев в апреле был гораздо успешнее, и австрийская главная квартира до того была им напугана, что отказалась от всяких активных действий в течение весны и начала лета.

Тем временем петербургская Конференция, окончательно подпав под влияние Австрии, выработала на 1759 год план операций, по которому русская армия становилась вспомогательной для австрийской. Ее предполагалось довести до 120 000, из коих 90 000 двинуть на соединение с цесарцами, а 30 000 оставить на нижней Висле. При этом главнокомандующему совершенно не указывалось, где именно соединиться с австрийцами и чем руководствоваться при совершении операций «вверх либо вниз по течению Одера».

Укомплектовать армию не удалось и до половины предположенного — ввиду настойчивых требований австрийцев пришлось выступить в поход до прибытия пополнений. В конце мая армия выступила от Бромберга на Познань и, двигаясь медленно, прибыла туда лишь в 20-х числах июня. Здесь был получен рескрипт Конференции, назначавший главнокомандующим графа Салтыкова (Фермер получал одну из 3 дивизий). Салтыкову предписывалось соединиться с австрийцами в пункте, где эти последние того пожелают («буде Даун не согласится у Каролата, то у Кроссена»), засим ему приказывалось «не подчиняясь Дауну, слушать его советов» — отнюдь не жертвуя армией ради австрийских интересов — и, в довершение всего, не вступать в бой с превосходящими силами. Типичная кабинетная проза!..

Фридрих II, уверенный в пассивности Дауна, перебросил с «австрийского» фронта на «русский» 30 000 — и решил разбить русских до соединения их с австрийцами. Пруссаки (сперва Мантейфель, после Дона, наконец, Ведель) действовали вяло и пропустили удобный случай разбить русскую армию по частям.

Не смущаясь присутствием этой сильной неприятельской массы на своем левом фланге, Салтыков двинулся 6 июля от Познани в южном направлении — на Каролат и Кроссен для соединения там с австрийцами. У него было до 40 000 строевых. Русская армия блистательно совершила чрезвычайно рискованный и отважный фланговый марш, причем Салтыков принял меры на случай, если армия будет отрезана от своей базы — Познани.

Пруссаки поспешили за Салтыковым, чтобы предупредить его у Кроссена. 12 июля в сражении под Пальцигом они были разбиты и отброшены за Одер — под стены кроссенской крепости. В Пальцигскую баталию 40 000 русских при 186 орудиях сражалось с 28 000 пруссаков. Против линейного боевого порядка последних Салтыков применил эшелонирование в глубину и игру резервами, что и дало нам победу, к сожалению не доведенную достаточно энергичным преследованием противника до полного уничтожения пруссаков. Наш урон — 894 убитых, 3897 раненых. Пруссаки показали свои потери в 9000: 7500 выбывших в бою и 1500 дезертировавших. На самом деле их урон был гораздо значительнее и его можно полагать не меньшим 12 000, одних убитых пруссаков погребено русскими 4228 тел. Взято 600 пленных, 7 знамен и штандартов, 14 орудий.

Все это время Даун бездействовал. Свои планы австрийский главнокомандующий основывал на русской крови.

Опасаясь вступить в сражение с Фридрихом, несмотря на двойное превосходство свое в силах, Даун стремился подвести русских под первый огонь и притянуть их к себе — в глубь Силезии. Но Салтыков, успевший «раскусить» своего австрийского коллегу, не поддался на эту «стратажему», а решил после пальцигской победы двинуться на Франкфурт и угрожать Берлину.

Это движение Салтыкова одинаково встревожило и Фридриха, и Дауна. Прусский король опасался за свою столицу, австрийский главнокомандующий не желал победы, одержанной одними русскими без участия австрийцев (что могло бы иметь важные политические последствия). Поэтому, пока Фридрих сосредоточивал свою армию в берлинском районе, Даун, «заботливо охраняя» оставленный против него слабый прусский заслон, двинул к Франкфурту корпус Лаудона, приказав ему предупредить там русских и поживиться контрибуцией. Хитроумный этот расчет не оправдался: «Франфор» был уже 19 июля занят русскими.

Овладев Франкфуртом, Салтыков намеревался двинуть Румянцева с конницей на Берлин, но появление там Фридриха заставило его отказаться от этого плана. По соединении с Лаудоном он располагал 58 000 (40 000 русских и 18 000 австрийцев), с которыми занял крепкую позицию у Кунерсдорфа.

Против 50 000 пруссаков Фридриха в берлинском районе сосредоточилось, таким образом, три массы союзников: с востока 58 000 Cалтыкова, в 80 верстах от Берлина; с юга 65 000 Дауна, в 150 верстах и с запада 30 000 имперцев, в 100 верстах.

Фридрих решил выйти из этого несносного положения, атаковав всеми своими силами наиболее опасного врага, врага наиболее выдвинувшегося вперед, наиболее храброго и искусного, притом не имевшего обычаем уклоняться от боя, короче говоря, русских.

1 августа он обрушился на Салтыкова и в происшедшем на кунерсдорфской позиции жестоком сражении — знаменитой «Франфорской баталии» — был наголову разбит, потеряв две трети своей армии и всю артиллерию. Фридрих намеревался было обойти русскую армию с тыла, как при Цорндорфе, но Салтыков не был Фермером: он немедленно повернул фронт кругом. Русская армия была сильно эшелонирована в глубину на узком сравнительно фронте. Фридрих сбил первые две линии (захватив было до 70 орудий), но атака его захлебнулась, причем погибла кавалерия Зейдлица, несвоевременно ринувшаяся на нерасстроенную русскую пехоту. Перейдя в сокрушительное контрнаступление во фронт и фланг, русские опрокинули армию Фридриха, а кавалерия Румянцева совершенно доконала пруссаков, бежавших кто куда мог. Из 48 000 королю не удалось собрать непосредственно после боя и десятой части! Окончательный свой урон пруссаки показывают в 20 000 в самом бою и свыше 2000 дезертиров при бегстве. На самом деле их потеря должна быть не менее 30 000. Нами погребено на месте 7627 прусских трупов, взято свыше 4500 пленных, 29 знамен и штандартов и все 172 бывших в прусской армии орудия. Русский урон — до 13 500 человек (третья часть войска): 2614 убитыми, 10 863 ранеными. В австрийском корпусе Лаудона убыло около 2500 (седьмая часть). Всего союзники лишились 16 000 человек. Отчаяние Фридриха II лучше всего сказывается в письме его к одному из друзей детства, написанном на следующий день: «От армии в 48 000 у меня в эту минуту не остается и 3000. Все бежит, и у меня нет больше власти над войском… В Берлине хорошо сделают, если подумают о своей безопасности. Жестокое несчастье, я его не переживу. Последствия битвы будут еще хуже самой битвы: у меня нет больше никаких средств и, сказать правду, считаю все потерянным. Я не переживу потери моего отечества. Прощай навсегда». Преследование велось накоротке; у Салтыкова после сражения оставалось не свыше 22–23 тысяч человек (австрийцы Лаудона в счет не могли идти: их подчинение было условное), и он не мог пожать плодов своей блистательной победы.

Даун, снедаемый завистью к Салтыкову, ничего не сделал со своей стороны для его облегчения, праздными же «советами» лишь досаждал русскому главнокомандующему. Фридрих II пришел в себя после Кунерсдорфа, бросил мысли о самоубийстве и вновь принял звание главнокомандующего (которое сложил с себя вечером «Франфорской баталии»). 18 августа под Берлином у Фридриха было уже 33 000, и он мог спокойно взирать на будущее. Бездействие Дауна спасло Пруссию.

Австрийский главнокомандующий склонил Салтыкова двинуться в Силезию для совместного наступления на Берлин, но одного рейда прусских гусар в тыл было достаточно для поспешной ретирады Дауна в исходное положение… Обещанного для русских довольствия он не заготовил.

Возмущенный Салтыков решил действовать самостоятельно и направился к крепости Глогау, но Фридрих, предугадав его намерение, двинулся параллельно Салтыкову с целью его предупредить. У обоих было по 24 000, и Салтыков решил на этот раз в бой не ввязываться: рисковать и этими войсками за 500 верст от своей базы он считал нецелесообразным. Фридрих, помня Кунерсдорф, не настаивал на сражении. 14 сентября противники разошлись, а 19-го Салтыков отошел на зимние квартиры к реке Варте. У победителя при Кунерсдорфе (получившего фельдмаршальский жезл) хватило гражданского мужества предпочесть интересы России интересам Австрии и отвергнуть требование Конференции, настаивавшей на зимовке в Силезии совместно с австрийцами и наряде 20–30 тысяч русской пехоты в корпус Лаудона. Уже прибыв на Варту, Салтыков по настоянию австрийцев показал вид, что возвращается в Пруссию. Этим он спас доблестного Дауна и его 80-тысячную армию от померещившегося цесарскому полководцу наступления пруссаков («целых 40 тысяч!»).

Кампания 1759 года могла решить участь Семилетней войны, а вместе с ней и участь Пруссии. По счастью для Фридриха, противниками он имел, кроме русских, еще и австрийцев.

И Фридрих II, и его победитель Салтыков, и ангел-хранитель Даун — все трое выявили себя в этой кампании в полной мере…

В кампанию 1760 года Салтыков полагал овладеть Данцигом, Кольбергом и Померанией, а оттуда действовать на Берлин. Но «доморощенные австрийцы» на своей Конференции решили иначе и снова посылали русскую армию «на побегушки» к австрийцам в Силезию — победителей при Кунерсдорфе все равняли по побежденным при Лейтене! Вместе с тем Салтыкову было указано и «сделать попытку» овладения Кольбергом — т. е. действовать по двум диаметрально противоположным операционным направлениям. Положение Салтыкова осложнялось еще тем, что австрийцы не осведомляли его ни о движениях Фридриха, ни о своих собственных.

В конце июня Салтыков с 60 000 и запасом провианта на 2 месяца выступил из Познани и медленно двинулся к Бреславлю, куда тем временем направились и австрийцы Лаудона. Однако пруссаки заставили Лаудона отступить от Бреславля, а прибывший в Силезию Фридрих II разбил его (4 августа) при Лигнице. Фридрих II с 30 000 прибыл из Саксонии форсированным маршем, пройдя 280 верст в 5 дней (армейский переход — 56 верст). Австрийцы требовали перевода корпуса Чернышева (русский авангард) на левый берег Одера — в пасть врагу, но Салтыков воспротивился этому и отошел к Гернштадту, где армия и простояла до 2 сентября. В конце августа Салтыков опасно заболел и сдал начальство Фермеру, который сперва пытался осаждать Глогау, а затем, 10 сентября, отвел армию под Кроссен, решив действовать по обстоятельствам. Следующий факт отлично характеризует Фермера. Лаудон просил его помощи при предположенной им осаде Глогау.

Фермер, шагу не ступавший без разрешения Конференции, уведомил об этом Петербург. Пока за 1500 верст писались туда и обратно сношения и отношения, Лаудон передумал и решил осадить не Глогау, а Кемпен, о чем и поставил в известность Фермера. Тем временем получился рескрипт Конференции, разрешавший движение на Глогау. Фермер, слишком уж хорошо дисциплинированный полководец, двинулся на Глогау, несмотря на то что движение это, в связи с изменившейся обстановкой, теряло всякий смысл. Пройдя к крепости, Фермер увидел, что взять ее без осадной артиллерии невозможно. Корпус Чернышева с кавалерией Тотлебена и казаками Краснощекова (всего 23 000, наполовину конницы) отправлен в набег на Берлин.

23 сентября Тотлебен атаковал Берлин, но был отбит, а 28-го Берлин сдался. В набеге на Берлин, кроме 23 000 русских, участвовало 14 000 австрийцев Ласси. Столицу защищало 14 000 пруссаков, из коих 4000 взято в плен. Разрушены монетный двор, арсенал, и взята контрибуция. Прусские «газетиры», писавшие, как мы видели, всякие пасквили и небылицы про Россию и русскую армию, надлежаще перепороты. Мероприятие это вряд ли их сделало особенными русофилами, но является одним из самых утешительных эпизодов нашей истории. Пробыв в неприятельской столице четыре дня, Чернышев и Тотлебен удалились оттуда при приближении Фридриха. Важных результатов налет не имел.

Когда выяснилась невозможность сколько-нибудь продуктивного сотрудничества с австрийцами, Конференция вернулась к первоначальному плану Салтыкова и предписала Фермеру овладеть Кольбергом в Померании. Занятый организацией набега на Берлин, Фермер двинул под Кольберг дивизию Олица. Прибывший в армию новый главнокомандующий фельдмаршал Бутурлин (Салтыков все болел) снял, ввиду позднего времени года, осаду Кольберга и в октябре отвел всю армию на зимние квартиры по нижней Висле. Кампания 1760 года не принесла результатов…

В 1761 году, по примеру ряда прошлых кампаний, русская армия была двинута в Силезию к австрийцам.

От Торна она пошла обычной своей дорогой на Познань и к Бреславлю, но в этом последнем пункте была упреждена Фридрихом. Пройдя мимо Бреславля, Бутурлин связался с Лаудоном. Вся кампания прошла в маршах и маневрах. В ночь на 29 августа Бутурлин решил атаковать Фридриха под Гохкирхеном, но прусский король, не надеясь на свои силы, уклонился от боя. В сентябре Фридрих II двинулся было на сообщения австрийцев, но русские, быстро соединившись с этими последними, помешали тому и заставили Фридриха отступить в укрепленный лагерь при Бунцельвице. Затем Бутурлин, усилив Лаудона корпусом Чернышева (20 000), отошел в Померанию. 21 сентября Лаудон штурмом взял Швейдниц, причем особенно отличились русские (Бутырский полк), а вскоре после того обе стороны стали на зимние квартиры. При штурме Швейдница русские 2 батальона первыми взошли на валы, открыли затем ворота австрийцам и стали в полном порядке с ружьем у ноги на валах, в то время как у их ног австрийцы предавались разгулу и грабежу. Спартанцы и илоты! Союзники лишились 1400 человек. Пруссаков сдалось 2600 при 240 орудиях (1400 перебито).

Действовавший отдельно от главной армии корпус Румянцева (18 000) 5 августа подошел к Кольбергу и осадил его. Крепость оказалась сильной, и осада, веденная при помощи флота, длилась четыре месяца, сопровождаясь в то же время действиями против прусских партизан в тылу осадного корпуса. Лишь непреклонная энергия Румянцева позволила довести осаду до конца — три раза созванный военный совет высказывался за отступление. Наконец, 5 декабря Кольберг сдался (в нем взято 5000 пленных, 20 знамен, 173 орудия), и это было последним подвигом русской армии в Семилетнюю войну.

Донесение о сдаче Кольберга застало императрицу Елизавету на смертном одре… Вступивший на престол император Петр III — горячий поклонник Фридриха — немедленно прекратил военные действия с Пруссией, вернул ей все завоеванные области (Восточная Пруссия 4 года находилась в русском подданстве) и приказал корпусу Чернышева состоять при прусской армии. В кампанию 1762 года весною корпус Чернышева (преимущественно конница) совершал набеги на Богемию и исправно рубил вчерашних союзников-австрийцев, к которым русские во все времена — а тогда в особенности — питали презрение. Когда в начале июля Чернышев получил повеление вернуться в Россию (где в то время произошел переворот), Фридрих упросил его остаться еще «денька на три» — до сражения, которое он дал 10 июля при Буркерсдорфе. В этом сражении русские не участвовали, но одним своим присутствием (в качестве «фигурантов») сильно напугали австрийцев, ничего еще не знавших о петербургских событиях.

Так печально и неожиданно закончилась для нас прославившая русское оружие Семилетняя война.

Боевая работа русской армии в Семилетнюю войну

Составляя едва лишь пятую часть общих сил коалиции, русская армия в качественном отношении занимала в ряду их первое место — и ее боевая работа превышает таковую же всех остальных союзных армий, взятых вместе. Работа эта в конечном итоге оказалась безрезультатной. Виноват в этом не только Петр III — моральный вассал Фридриха, а также (и главным образом) наш австрийский союзник.

Войну можно было бы кончить еще в 1759 году, после Кунерсдорфа, прояви австрийцы известный минимум лояльности, более того — понимай они правильно свои же интересы. Бездарный и нерешительный Даун пропустил тогда исключительно благоприятный момент. Эгоизм Австрии был настолько велик, что шел ей же во вред.

Жалкую роль некоего «унтер-гофкригсрата» играла петербургская Конференция, заботившаяся лишь о соблюдении австрийских интересов и упускавшая из виду свои собственные. Здесь, бесспорно, сказалось влияние нашей дипломатии, являвшейся во все времена защитницей интересов чужих государств в ущерб таковым же своего собственного. В те времена она подпала под влияние графа Кауница — знаменитого канцлера Марии-Терезии. В последующие эпохи Штейн, Меттерних, Бисмарк и Бьюкенен будут иметь в критические для России моменты преданных приказчиков в лице Нессельроде, Горчакова с Шуваловым, Сазонова…

Одна лишь кампания 1757 года и зимний поход 1758 года были нами ведены в наших собственных интересах. В 1758, 1759, 1760, 1761 годах соблюдались интересы Австрии, в 1762-м — интересы Пруссии.

В 1762 году участь нашего векового врага была в наших руках. Одна Россия, без всякого участия союзников, могла добить погибавшую Пруссию. Наследство ордена меченосцев — Кенигсберг и Мариенбург — было уже в наших руках. Но дочери Петра не суждено было завершить дела, начатого за пять столетий до того Александром Невским. Герцог голштинский спас короля прусского — спас ценою жизни Императора Всероссийского.

Действия русских войск в Семилетнюю войну — выше всякой человеческой похвалы. Ужас и восхищение объяли фридриховских ветеранов в кровавый вечер Цорндорфа при виде перебитых, но не разбитых батальонов, окровавленных, но грозных карре, стоявших несмотря ни на что, принимавших в штыки и приклады налетавшие лавины зейдлицких центавров и добившись того, что последнее слово в тот памятный день осталось за ними.

Один из участников Цорндорфской битвы, Болотов, так описывает последние ее моменты: «Группами, маленькими кучками, расстреляв свои последние патроны, они оставались тверды, как скала. Многие, насквозь пронзенные, продолжали держаться на ногах и сражаться, другие, потеряв ногу или руку, уже лежа на земле, пытались убить врага уцелевшей рукой…»

Другой участник — прусский ротмистр фон Кате видел атаку Зейдлица и видел, как «русские лежали рядами, целовали свои пушки — в то время как их самих рубили саблями — и не покидали их»…

Отличалась не одна пехота. В течение всей войны наша конница оказывала армии неоценимые услуги под командой Румянцева, Чернышева, Краснощекова. В «Цорндорфскую» и «Кунерсдорфскую» кампании 1758 и 1759 годов это было действительно всевидящее око армии. Ни одно движение неприятеля не ускользало от ее зорких глаз, ни один шаг прусских войск не оставался незамеченным и не доложенным своевременно. В Семилетнюю войну русская конница являлась единственной, способной решать задачи стратегического характера. Ее выучка оказалась превосходной — как в конном строю (Кунерсдорф), так и в пешем. При отходе Фермера после Цорндорфа в Померанию 20 спешенных драгунских и конно-гренадерских эскадронов отряда Румянцева задержали на целый день 20-тысячный прусский корпус у Пасс-Круга. «Драгунская» выучка и наличие конной артиллерии делали русскую конницу способной на такие дела, которые были не под силу никакой иностранной кавалерии.

Артиллерия была многочисленна и стреляла превосходно. Сказались результаты отдаваемого ей Шуваловым в мирное время предпочтения. Правда, многочисленность артиллерии несколько стесняла маневрирование. Под Цорндорфом, например, у нас приходилось 6 орудий на тысячу бойцов, вдвое больше, чем у пруссаков, в последующих же операциях примерно 5, т. е. все же больше, чем в других армиях (3–4). Со всем этим надо заметить, что артиллерия Шувалова с честью выдержала испытание Семилетней войны и долгое время еще победно гремела на полях сражений екатерининской эпохи, пока не уступила место артиллерии Аракчеева, со славою крещенной «в лучах наполеоновской звезды».

Обозы были громоздки (но не в такой степени, как при Минихе). Русские полководцы все отдавали дань эпохе и применяли исключительно магазинную систему довольствия. К насильственным реквизициям у населения «русские варвары» не прибегали, хотя прусские газетиры (которым, как мы уже знаем, это даром не прошло) и писали о людоедстве казаков и калмыков и всевозможных русских зверствах. В последние две кампании русские главнокомандующие заготовляли довольствие на два месяца вперед, отправляясь на соединение с австрийцами, ибо по опыту Салтыкова после Кунерсдорфа знали, чего стоят их обещания заготовить провиант.

В эту войну русские войска получили и коллективные награды за боевые отличия: полкам Чернышевского корпуса пожалованы серебряные трубы «за взятие Берлина сентября 28-го 1760 года». Их получили полки — гренадерские № 1-й (ныне лейб-гвардии Гренадерский) и № 4-й (ныне 10-й гренадерский Малороссийский); пехотные — Кексгольмский (ныне лейб-гвардии Кексгольмский), Невский, Муромский, Суздальский, Апшеронский, Выборгский, Киевский (ныне 5-й гренадерский Киевский); кавалерийские — Санкт-Петербургский карабинерный (ныне 1-й уланский Санкт-Петербургский) и № 3-й Кирасирский («бывший Минихов», ныне 13-й драгунский Военного Ордена). Эти два кавалерийских полка за отличие в Семилетнюю войну получили кроме того серебряные литавры — и до сих пор являются единственными полками в русской коннице, имеющими это боевое отличие. Первой коллективной наградой был нагрудный знак, пожалованный в 1700 году Петром Великим за Нарву офицерам Преображенского и Семеновского полков. В 1737 году императрица Анна пожаловала своему Измайловскому полку серебряные трубы за взятие Очакова. По преданию за Кунерсдорф, где он своим порывом увлек другие полки и дрался «по колена в крови», Апшеронский полк был награжден красными чулками.

Перейдем теперь к русской стратегии. О кабинетных стратегах петербургской Конференции упоминать больше не будем (скажем «по-фридриховски», что эти варвары не стоят того, чтобы о них упоминать). Рассмотрим исключительно «полевую» стратегию. Всю войну она была скована стратегией кабинетной. Выдающиеся начальники, как Салтыков, ослабляли эти узы — посредственные, как Фермор, следовали указке слепо.

Остановимся на полководчестве Салтыкова и Румянцева. Первый из них блестяще кончил, а второй блестяще начал свое боевое поприще.

Победитель Фридриха Салтыков — «старичок седенький, маленький, простенький, в белом ландмилицком кафтане, без всяких украшений и без пышностей… — вспоминает про него Болотов, — имел счастье с самого уже начала своего полюбиться солдатам». Его любили за простоту и доступность и уважали за необычайную невозмутимость в огне. Салтыков обладал в большой степени здравым смыслом и (что делает из него вождя в истинном значении слова) сочетал с воинской храбростью большое гражданское мужество. Он умел разговаривать с наглыми австрийцами и наотрез отказывался выполнять требования Конференции, шедшие вразрез с интересами русской армии и несовместимые с достоинством России. Отдельные операции Салтыкова весьма поучительны: Гольцин-Пальцигский маневр (фланговый марш к Кроссену); Пальцигское сражение, где Салтыков, опережая свою эпоху, эшелонирует войска в глубину (игра резервами); Кунерсдорф — и перемена фронта на 180 градусов, как только замечен маневр Фридриха; наконец, действия после Кунерсдорфа (фланговый марш на Глогау). Кампания 1759 года ставит Салтыкова головою выше всех союзных полководцев Семилетней войны.

Для Румянцева эта война была несравненной боевой школой. Впервые он проявил себя под Гросс-Егернсдорфом, когда, схватив пехоту авангарда, продрался с ней сквозь непроходимую чащу и принял в штыки хваленую прусскую пехоту, внушавшую тогда еще «робость, трусость и боязнь». Он показал нашему солдату, что пруссак не так уж страшен и русского штыка, во всяком случае, не любит. Эта атака Румянцева решила участь дня. В последующие кампании Румянцев зарекомендовал себя замечательным кавалерийским начальником, не уступая Зейдлицу в атаках и значительно превосходя Цитена в аванпостной службе. Самостоятельным начальником ему довелось быть впервые лишь в последнюю кампанию, под Кольбергом.

В общем, с русской стороны мы можем отметить следующие элементы:

1) Политика — слаба и несамостоятельна.

2) Стратегия «кабинетная» — несостоятельная и антинациональная, «полевая» — всякий раз, когда ей удается освободиться от пут «кабинетной», — хороша.

3) Тактика — хороша, а иногда — отлична.

4) Качество войск — при всех обстоятельствах превосходно.

Лучшим судьей действий русской армии был сам Фридрих II. Вначале он считал нас варварами, невеждами в военном деле. Уже Цорндорф заставил его изменить мнение («этих людей легче перебить, чем победить»). А много лет спустя, когда Румянцеву пришлось быть в Берлине, весь прусский генеральный штаб по приказанию монарха явился к нему на квартиру со шляпами в руках — «с почтением и поздравлением», — и старый король лично командовал на потсдамском полигоне в честь русского фельдмаршала экзерцицией, представлявшей кагульскую баталию…

Петр III

Вся трагедия императора Петра III заключалась в том, что, вступив на престол своего великого деда, он продолжал чувствовать себя прежде всего герцогом Голштинским, а потом уже Императором Всероссийским. Интересы его маленькой родины были ему ближе и понятнее интересов громадной вотчины, доставшейся ему от нелюбимой тетки и предназначавшейся им играть роль «хинтерланда» для голштинской политики.

Император Петр Федорович обещал быть правителем справедливым и гуманным, судя по его кратковременному царствованию. Он подтвердил обещание Елизаветы: никого не казнить смертью — и упразднил Тайную канцелярию. Дана широкая терпимость раскольникам, прощение беглым крепостным, наконец, издан знаменитый «указ о вольности дворянской», по которому дворянство окончательно освобождалось от обязательной государственной службы. Кто знает, быть может, со временем он упразднил бы рабство, заменив его барщиной на голштинско-прусский образец.

Однако все его благие намерения уничтожались полным непониманием государственных интересов России и подчинением их частным интересам Голштинского герцогства. Из-за тяжбы голштинцев с датчанами Император Всероссийский решил вовлечь Россию в войну с Данией — ее естественной союзницей на Балтийском море.

Государь окончательно восстановил против себя гвардию подчеркнутым к ней пренебрежением и предпочтением выписанным из Голштинии «образцовым» немецким войскам, с которых эти птенцы гнезда Петрова должны были брать пример. Введены прусские экзерциции, ежедневные вахтпарады с непременным участием шефов. Вместо прежнего удобного «петровского» обмундирования дана новая форма — тесная, неудобная, точный сколок с прусской. Командирам полков предоставлена свобода в выборе цвета обмундирования, как то имело место в Пруссии: появились белые, красные, оранжевые мундиры. Войска, бывшие в заграничном походе, так и не успели их получить… Вельможам, числившимся шефами полков, батальонов и рот, указано присутствовать ежедневно на вахтпарадах и проделывать все экзерциции. Для людей в большинстве весьма пожилых и давно отвыкших от строя нововведение это было не из приятных. В апреле упразднены прославленные в боях наименования полков — им велено впредь именоваться по шефам, как в прусской армии. Полки из 3-батальонного состава сведены в 2-батальонный — по 1 гренадерской и 5 «мушкетерских» рот (наименование «мушкетер», взятое опять-таки из прусского обихода, заменило «фузилера»). Этим узаконен порядок, сложившийся сам собою в последней кампании Семилетней войны, когда полки брали в поход два батальона, а один оставляли в тылу. Фридрих II любил кирасир, почему и в русской армии большинство драгунских полков обращено в кирасирские…

Перспектива непопулярной войны с Данией, а еще больше безобразное окончание славной для нашего оружия Семилетней войны и фактическое подчинение России Фридриху восстановило против Петра III все тогдашнее общественное мнение. Выразителем общего негодования явился Ломоносов:

Слыхал ли кто из в свет рожденных,

Чтоб торжествующий народ

Предался в руки побежденных?

О, стыд! О, странный оборот!..

Недовольство выразилось в последних числах июня в открытом мятеже. 28 июня 1762 года Петр III был низложен и на престол вступила императрица Екатерина Алексеевна.

Глава 4

Век Екатерины

Царствование императрицы Екатерины II в военном отношении может быть разделено на две половины — «румянцевскую» и «потемкинскую». Первая обнимает собою 60-е и 70-е годы, вторая 80-е и 90-е.

«Румянцевскому периоду» предшествовала в самом начале короткая переходная эпоха. По свержении Петра III президентом Военной коллегии был назначен Чернышев. Преданный Петру и казавшийся «новым людям» подозрительным, Румянцев получил приказание сдать армию Панину и два года после этого оставался не у дел.

Первые же распоряжения Екатерины отменяли постылые «голштинские» порядки. Полкам возвращены их славные имена, возвращена и старая елизаветинская форма. Голштинцы водворены к себе на родину, поход на Данию отменен, но и война с Пруссией не возобновлена.

Под руководством Чернышева был издан в 1763 году новый полевой устав. Устав этот почти полностью подтверждал положение предыдущего, «шуваловского» Устава 1755 года. Те же линейные боевые порядки, то же одностороннее увлечение «производством огня», та же пруссачина во всех видах и проявлениях… Для составителей Устава 1763 года опыт только что минувшей Семилетней войны пропал даром. Они не видели, не хотели видеть блестящей штыковой работы наших цорндорфских и кунерсдорфских полков — они видели лишь огонь прусского развернутого строя! Их творчество является одним из слишком многочисленных примеров бессмысленного нашего благоговения пред иностранцами вообще и пруссаками в частности.

В следующем, 1764 году Румянцев, оцененный императрицей по достоинству, возвратился к деятельности. Творчество доморощенных потсдамцев было сдано немедленно в архив, и для русской армии наступила новая эра.

Румянцевский период

При всеобъемлющем уме, Румянцев отличался цельностью характера, с которой сочеталась редкая гуманность. Без шуваловского дилетантизма, без миниховского рутинерства и суетливости он разрешал все разнообразные проблемы устройства российской вооруженной силы.

Глубокий мыслитель, смотревший всегда и раньше всего «в корень» дела, Румянцев понимал самобытность России и все различие между русской и западноевропейской военными системами — различие, вытекающее из этой самобытности. «Мы мало сходствуем с другими европейскими народами», — подчеркивал он в своих «Мыслях по устройству воинской части». Румянцев был первым военным деятелем после Петра Великого, посмотревшим на военное дело с точки зрения государственной, без одностороннего увлечения специалиста. Он указывает на необходимость соблюдать соразмерность военных расходов с другими потребностями. Благосостояние армии зависит от благосостояния народа, поэтому надо стараться, чтобы «несразмерным и безповоротным вниманием (податей и рекрутов) не оскудеть оный».

В эпоху господства во всей Европе бездушных прусских рационалистических теорий, формализма и автоматической — «фухтельной» дрессировки Румянцев первый выдвигает в основу воспитания войск моральные начала — нравственный элемент, причем воспитание, моральную подготовку он отделяет от обучения, подготовки «физичной». Историки «левого» толка, в том числе и Ключевский, стремятся изобразить Румянцева «крепостником», намеренно искажая правду. Победитель при Кагуле, точно, не жаловал утопий Руссо, входивших тогда в моду у современных снобов, и сознавал всю их антигосударственность, что делает честь его уму. Румянцев признавал, правда лишь в крайних случаях, воспитательное значение телесных наказаний, но не был таким энтузиастом порки, как Фридрих II в Пруссии, граф Сен-Жерменский во Франции и пресловутые энциклопедисты — эти патентованные «передовые умы» XVIII века. Гуманность Румянцева в защите не нуждается, она была отмечена современниками («благословен до поздних веков да будет друг сей человеков», — писал про него Державин) и сделалась своего рода семейной традицией. Старший его сын, канцлер, противник бесполезной для страны бойни 1812–1814 годов, младшему Россия обязана указом о вольных хлебопашцах.

Поучения и наставления свои Румянцев собрал в 1770 году в «Обряд служб», ставший с тех пор строевым и боевым уставом славной екатерининской армии.

Требуя от подчиненных точного знания устава, Румянцев прежде всего добивался с их стороны дела и работы. «В армии полки хороши будут от полковников, а не от уставов, как бы быть им должно». В этом отношении особенно примечательны его «Инструкция полковничья полку пехотному» (1764) и таковая же полку конному (1766).

Лишь в великой румянцевской школе могли создаваться такие военные гуманисты, как Вейсман, Потемкин, Петр Панин, Репнин, сам Суворов… Гению Румянцева обязана русская армия появлением Суворова, творчество которого смогло благоприятно развиться лишь в обстановке, созданной Румянцевым. Не будь Румянцева, в силе оставалась бы пруссачина — и командир суздальцев не преминул бы получить от Военной коллегии «реприманд» за несоблюдение устава и требование наистрожайшее впредь руководиться лишь артикулами оного… Полк лишился бы «Суздальского учреждения», а армия — «Науки побеждать»…

В полевом управлении войск Румянцевым проводится разумная децентрализация, частная инициатива, отдача не буквальных приказаний, а директив, позволяющих осуществление этой инициативы. Он отнюдь «не входит в подробности, ниже предположения на возможные только случаи, против которых разумный предводитель войск сам знает предосторожности и не связывает рук…».

Полководческие дарования Румянцева сказались уже в Семилетнюю войну, где он первый ввел в русскую тактику активные начала, взамен господствовавших до тех пор активно оборонительных. В первую турецкую войну Екатерины, особенно в кампанию 1770 года, гений его выявился в полном размере. Полководец оказался на высоте организатора.

Румянцев явился основоположником русской военной доктрины. Он проявил творчество во всех областях военного дела. «Есть многие отделы, в которых не видно следов влияния, например, великого Суворова или Потемкина, — пишет один из авторитетнейших исследователей русского военного искусства генерал Д. Ф. Масловский, — но нет ни одного отдела, где не осталось бы следов Румянцева. В этом смысле он единственный наследник дела Петра I и самый видный после него деятель в истории военного искусства в России, не имеющий себе равного и до позднейшего времени».

В 60-х годах проведено много реформ. Прежде всего Чернышевым и Паниным возвращена в конце 1762 года из заграничного похода армия и произведена ее «демобилизация». Иррегулярные войска — казаки и калмыки — отосланы в свои области, а регулярные разведены по стране на «непременныя квартиры». По последней «елизаветинской» росписи 1761 года вооруженные силы составили 606 000 человек, из коих, однако, свыше двух пятых — 261 000 — иррегулярных. По-видимому, добрая треть, а то и больше, всех этих сил существовала лишь на бумаге. В Семилетнюю войну, как мы видели, некомплект в войсках часто достигал половины штатного состава.

В 1763 году Россия разделена в военном отношении на восемь «дивизий» — т. е. округов: Лифляндскую, Эстляндскую, Финляндскую, С.-Петербургскую, Смоленскую, Московскую, Севскую и Украинскую. Главная масса войск стояла, таким образом, в северо-западной части страны. В 1775 году, после первого раздела Польши, прибавлена Белорусская дивизия, а из Московской выделены Казанская и Воронежская. В 1779 году при обозначившемся уже поступательном движении на Кубань и к Кавказу учреждена на юго-восток еще Пограничная дивизия. «Дивизии» эти представляли собой чисто территориальные организмы, наивысшей строевой единицей мирного времени оставался по-прежнему полк.

В 1763 же году у нас появилась легкая стрелковая пехота — егеря. Впервые они были заведены Паниным в своей Финляндской дивизии в количестве 300 человек — по 5 на роту из отборных стрелков. Опыт этот увенчался успехом, и уже в 1765 году при 25 пехотных полках (примерно половина общего их числа) были заведены отдельные егерские команды в составе 1 офицера и 65 егерей. В 1769 году такие команды учреждены при всех полках. Назначение егерей было служить застрельщиками и драться в рассыпном строю, т. е. «производить огонь», но, конечно, не по прусскому образцу «в тридцать темпов», а по собственной русской сноровке, со «скоростью заряда и цельностью приклада». Егеря носили особую форму — темно-зеленый доломан со шнурами, темно-зеленые же брюки в обтяжку, маленькую шапочку и сапоги до колен.

Организация пехотных полков осталась в общем та же, что при Петре III — 2 батальона в 6 рот (1 гренадерской, 5 мушкетерских), команда пушкарей (4 орудия — по 2 на батальон) и с 1765–1769 годов егеря. При выступлении полка в поход (а в славное царствование Екатерины тому представлялся часто случай) он оставлял на квартирах команду из 2 рот, подготовлявших рекрут и игравших роль запасного полкового батальона-депо. Некоторые полки, особенно в конце царствования, имели 3–4 батальона.

Кавалерия получила характерный облик благодаря созданию нового типа тяжелой конницы — карабинер. В 1763 году их образовано 19 полков переформированием 13 драгунских и всех 6 конно-гренадерских. По мысли Румянцева, карабинеры должны были заменить кирасир и драгун, сочетая в себе свойство первых — силу удара (тяжелый палаш, рослый конский состав) со свойством вторых — возможностью действовать в пешем строю (наличие карабина позволяло вести огневой бой). В сущности это были, если можно так выразиться, «покирасиренные драгуны».

В 1765 году упразднены слободские войска, а слободские полки (старейшие полки русской конницы) обращены в гусарские, в которых слободские казаки служили в порядке отбывания рекрутской повинности. Поселенные гусарские полки постепенно расформировывались, и поселенцы приписывались к казакам. В 1762 году поселенных полков считалось 12, а через десять лет осталось 2. Непоселенных гусар было 9 полков. Вскоре, однако, гусары были упразднены совершенно Потемкиным, образовав легкоконные полки.

В 1770 году упразднена ландмилиция на окраинах. Она вошла в состав казачьих войск.

К концу румянцевского периода конница состоит из двух основных типов: тяжелой — карабинер и легкой — казаков. Из 20 елизаветинских драгунских полков осталось всего 6, из 17 кирасирских Петра III — только 5…

Кавалерийские полки были в составе 5 эскадронов, кроме гусарских и легкоконных, имевших по 10. Полевая артиллерия из 2 полков развернута в 5 (по 10 рот в каждом).

В бытность Румянцева генерал-губернатором Малороссии, в 1767 году, там произведена перепись населения (так называемая «румянцевская») — и на эту область распространена рекрутская повинность, лежавшая до той поры, как мы знаем, лишь на населении великороссийских губерний. Оборона южных границ подверглась полной переработке. Румянцев обратил главное внимание на устройство населения пограничных областей, его реформы (упразднение слободских войск, ландмилиции, поселений с их администрацией) имеют целью централизацию и облегчение управления края. Вместо прежней кордонной системы укрепленных линий Румянцев ввел систему «опорных пунктов», защищаемых подвижными силами.

В 1764 году гарнизонные полки переформированы в гарнизонные батальоны числом 84 (40 пограничных, 25 внутренних, но «пограничного» штата, 19 внутренних). Для службы на окраинах в 1770 году учреждено 25 полевых команд из всех родов оружия (упраздненных, однако, уже в 1775 году).

Румянцев проектировал разделить русскую армию на четыре рода сил: полевые войска, составляющие действующую армию, крепостные — для обороны укрепленных пунктов и усиления при надобности действующей армии, губернские — для несения чисто караульной службы внутри страны и, наконец, запасные — для обучения рекрут и подготовки их для полевой армии. Этим реформам не суждено было осуществиться. Начавшиеся войны отвлекли Румянцева в сторону полководческой деятельности, а по окончании их на северном небосклоне заблестела уже звезда Потемкина…

Первая польская война 1768–1772 годов

По смерти короля Августа III в Польше возникли обычные раздоры по выбору нового короля. При поддержке императрицы Екатерины (русские войска введены в Варшаву) на престол взошел Станислав Понятовский. За эту поддержку государыня потребовала от Речи Посполитой восстановления в правах «диссидентов» — притесняемых поляками православных «меньшинств». Сейм — немощный, но шовинистически настроенный — ответил отказом. Тогда русский посол в Варшаве, князь Репнин, арестовал главарей сеймовой оппозиции и выслал их в Калугу. Этот поступок русского посла с правительством страны, при которой он аккредитован, служит ярким примером полнейшего упадка польской государственности. Устрашенный сейм решил было согласиться на восстановление в правах «диссидентов», но это решение вызвало возмущение шовинистической части польского общества.

В феврале 1768 года недовольные, собравшись в Баре на Подолии, образовали «конфедерацию», объявили сейм низложенным и принялись расширять восстание. Король Станислав, бессильный за отсутствием каких-либо польских войск совладать с бунтовщиками, обратился за помощью к императрице. Усмирение было поручено Репнину.

Русские отряды без труда одерживали верх над мятежниками. Однако скопища конфедератов, рассеиваясь перед нашими войсками, вновь собирались в других местах. У генерала Веймарна, которому Репнин приказал разогнать Барскую конфедерацию, было всего 6000 при 10 орудиях. В 1768 году были взяты Бар и Бердичев, а генерал Вейсман с 400 всего обратил в бегство 1500 Потоцкого у Подгайцев. Литовские конфедераты избрали своим «маршалком» князя Радзивилла, который собрал 4000 и заперся с ними в Несвижском замке. Однако при приближении одного лишь русского батальона — 600 человек — Радзивилл бежал, а все его вояки сдались.

Сознавая невозможность продолжать борьбу с Россией собственными силами, конфедераты обратились за помощью к Франции (традиции Лещинского — тестя Людовика XV — не были забыты). Версальский кабинет, «традиционно враждебный» России и управляемый искусным Шуазелем, немедленно же пришел им на помощь: непосредственной посылкой денег и инструкторов и косвенно — склонив осенью 1768 года турецкого султана объявить войну России.

В 1769 году конфедератов считалось до 10 000. Это, конечно, не была «80-тысячная армия», обещанная союзникам-туркам и подстрекателям-французам, однако их расположение — на юге Подолии у Каменца и Жванца — являлось стеснительным для нашей армии, действовавшей против турок. В феврале командовавший русской обсервационной армией генерал Олиц разбил эти скопища при Жванце, и конфедераты бежали за Днестр. К лету очаг партизанщины разгорелся в Люблинском районе, где действовал Пулавский с 5-тысячным отрядом, имея противниками драгун генерала Ренне и суздальцев Суворова. Отправляясь в ненастный ноябрь 1768 года в поход в Польшу из Новой Ладоги, Суздальский полк прошел 850 верст в 30 дней (средний переход 28 верст), причем на квартирах больных не оставлено, а в походе из 1200 захворало лишь 6. Он пытался пробраться в Литву, но Ренне преградил ему дорогу в Брест, а Суворов, настигнув его банду у Влодавы, разгромил ее. Распространение партизанщины на Галицию побудило Румянцева (ставшего главнокомандующим против турок) занять Львов и Перемышль.

1770 год протек в партизанских действиях и переговорах. Из Франции к конфедератам прибыл генерал Дюмурье в качестве военного советчика и инструктора (своего рода Вейган XVIII столетия). По настоянию французов (соблюдавших на этот раз интересы Турции) поляки прервали переговоры и, собравшись в Эпериеше (в Венгрии), объявили короля Станислава низложенным.

Кампания 1771 года открылась наступлением конфедератов на Галицию. Слабые отряды генерала Веймарна, разбросанные от Варшавы до Львова, не могли оказать должного сопротивления, и конфедераты в короткое время овладели Краковом и другими важными пунктами. Однако анархизм поляков не замедлил сказаться и здесь: между вождями их возникли раздоры. Тщетно Дюмурье пытался примирить их — он лишь навлек на себя общую ненависть.

Тем временем Суворов двинулся со своим отрядом из Люблина и наголову разбил Дюмурье под Ландскроной. Затем он обратился на Пулавского, снова пытавшегося пробраться в Литву, разбил его у Замостья и отбросил его в Галицию. Этими двумя боями Великопольша, за исключением краковского района, была совершенно очищена от конфедератов. Зато восстание вспыхнуло в Литве, где коронный гетман Огинский в начале августа открыто примкнул к конфедерации.

Узнав об этом, Суворов пошел на Огинского. Быстрыми и скрытными маршами он устремился в Литву и на рассвете 13 сентября наголову разбил коронного гетмана при Столовичах. Поход на Огинского предпринят Суворовым по собственной инициативе. У гетмана было до 4000, у Суворова всего 820 человек. Поляки застигнуты ночью врасплох и стремительным ударом с двух сторон выбиты из Столовичей. Наутро отряд Огинского окончательно добит, потеряв 1000 человек и всю артиллерию (12 орудий).

У Суворова убыло около 100 человек. Восстание в Литве было подавлено.

Оставался лишь краковский очаг конфедерации. Дюмурье был отозван во Францию, и вместо него прислан генерал де Виомениль. Ему удалось овладеть в январе 1772 года краковским замком, но уже 25 января под Краков прибыл Суворов и осадил замок. Все усилия Виомениля заставить Суворова снять осаду оказались тщетными. Попытки деблокады замка вождями конфедерации тоже не увенчались успехом: они не доросли до таких сложных операций и были разбиты порознь. 12 апреля Краков сдался, и война против польской конфедерации окончилась. Движение это, будучи в конце концов «панской» затеей и лишенное сколько-нибудь популярных вождей, отклика в массах польского народа не встретило.

Еще 6 февраля 1772 года по почину Фридриха II состоялся договор о разделе Польши, причем прусский король обещал нам свою помощь в случае войны с Австрией. Поведение Австрии одно время внушало серьезные опасения. Еще в 1771 году она заключила договор с Турцией, гарантируя этой последней возвращение всех занятых русскими турецких областей (и надеясь за это получить от турок Сербию, утраченную еще в 1739 году). Эта последняя, однако, скоро примкнула к выгодному договору. Так состоялся первый раздел Польши — раздел, оставлявший еще жизнь анархичному, потерявшему способность управляться королевству, но не вызывавший сомнения о дальнейшей его судьбе…

Россия получала Белоруссию, Волынь и Подолию — исконные русские области. Угнетению «диссидентов» наступил конец.

Первая Турецкая война Екатерины 1768–1774 годов

Причиной этой войны, как мы знаем, явилось натравливание французским кабинетом Порты на Россию, с целью оказать содействие конфедерации. Поводом к ее объявлению послужило нападение гайдамаков на пограничное турецкое местечко Балту.

Султан, рассчитывая на помощь Франции, благосклонность Австрии и активную поддержку конфедератов, предполагал выставить до 600 000 человек. Главная армия (половина всего числа) должна была из Молдавии пройти в Польшу, соединиться с конфедератами и двинуться на Киев и Смоленск для восстановления Польши в границах XVII века. Другая армия должна была овладеть, при поддержке флота, Азовом и Таганрогом, а третья расправиться с восставшими христианами (в Черногории и Герцеговине). 6 октября война была объявлена, и остаток 1768 года прошел в деятельных военных приготовлениях обеих сторон.

Россия выставляла три армии: 1-я князя Голицына (80 000) собиралась у Киева и должна была действовать наступательно, 2-я Румянцева, генерал-губернатора Малороссии, (40 000) — у Бахмута и должна была защищать южные границы, 3-я Олица (15 000) — обсервационная — у Брод. 1-я армия: 30 пехотных полков и 8 гренадерских батальонов, 19 кавалерийских полков — 68 батальонов, 95 эскадронов, при 136 полевых орудиях и 9000 казаков. 2-я армия: 14 пехотных, 16 кавалерийских полков — 28 батальонов, 80 эскадронов, 50 полевых орудий, 10 000 казаков. 3-я армия: 11 пехотных, 10 кавалерийских полков — 22 батальона, 50 эскадронов, 30 полевых орудий, 1000 казаков. Полковая артиллерия (2 орудия на батальон) не засчитана. Всего против ожидавшегося 600-тысячного полчища выставлялось 120 000, но на самом деле гораздо меньше: некомплект был чрезвычайно велик, особенно в 1-й и 3-й армиях, достигая в среднем половины штатного состава. Так, например, в бригаде Вейсмана Бутырский и Муромский полки насчитывали: первый — 716 штыков, второй — 790, вместо штатных 2300. Полк, имевший 1200–1500, считался уже «сильным». Для пополнения войск положено набрать 50 000 рекрут.

Военные действия были открыты в январе 1769 года вторжением 100 000 татар и турок из Крыма на Украину, однако Румянцев быстро заставил отступить это полчище, а к весне сам выслал летучий отряд на Крым, усилив в то же время гарнизоны Азова и Таганрога. К лету он перевел главные силы своей армии к Елизаветграду, но дальше не смог двинуться: у него было всего 30 000, из коих треть вооруженных одними пиками казаков, тогда как на Днестре у Каушан стоял крымский хан со 110 000 татар и турок, а 30 000 татар угрожали с Перекопа. Все, что мог сделать Румянцев, — это распространить ложные слухи о движении своей армии в Подолию, что совершенно спутало расчеты противника. Центр тяжести событий перенесся в 1-ю армию на Днестре.

Князь Голицын открыл кампанию уже 15 апреля, не дожидаясь прибытия пополнений (в его армии считалось всего 45 000). Молдавия восстала против турок, господарь бежал, и архиепископ Ясский просил Голицына поспешить в Молдавию для принятия ее в русское подданство. Однако, вместо того чтобы сразу идти на Яссы, Голицын задался целью овладеть сперва Хотином. Потеряв здесь даром время и не будучи в состоянии взять крепости, он отступил за Днестр за недостатком продовольствия и целый месяц простоял без действия в Подолии, упустив исключительно благоприятный момент и предоставив туркам расправляться с молдаванами…

Тем временем великий визирь с 200 000 турок и татар переправился через Дунай у Исакчи и двинулся в Бессарабию. Он действовал так же вяло, как и его противник Голицын, — и целый месяц до половины июня простоял на Пруте. Во исполнение первоначального турецкого плана, визирь предложил послу конфедератов Понятовскому двинуться со всей ордою в «Ляхистан», но Понятовский, желая избавить свою страну от нашествия таких союзников, предложил ему двинуться главными силами в Новороссию (т. е. против Румянцева), оставив заслон в Хотинском направлении.

План был принят. Отправив 60 000 янычар и татар под Хотин, визирь двинулся с остальными силами к Вендорам, чтобы оттуда идти на Елизаветград. Поход его не удался. Искусное распространение Румянцевым ложных слухов о своей армии заставило визиря переоценить силы гяуров. Он так и не решился перейти Днестр и отступил назад на Прут, в урочище Рябая Могила (40 верст к югу от Ясс), отправив в Хотин сераскира Молдаванчи-пашу.

Голицын, узнав об усилении турок в Хотине, перешел к Каменцу и стал против Хотина. Этим движением он открывал дорогу главным силам турок на Киев (будь визирь немного предприимчивее) и, удаляясь от армии Румянцева, подвергал эту последнюю риску отдельного поражения. Узнав о движении визиря в Новороссию, Голицын решил воспрепятствовать ему в этом, предприняв усиленный поиск к Хотину. 24 июня он переправился через Днестр, отбил у села Пашкивцы атаку 80 000 турко-татар и блокировал Хотин. Прибытие сераскира Молдаванчи и крымского хана Девлет-Гирея побудило Голицына снять блокаду крепости и ретироваться за Днестр. Командующий 1-й армией счел цель похода — отвлечение турецких сил от Новороссии — достигнутой. Голицын придерживался той школы полководцев XVIII века, которая считала, что на войне главное не бой («достояние посредственности», — говорил Мориц Саксонский), а маневрирование с целью заставить противника отступить без боя.

В Хотине оставалось 20 000 турок. Армия Молдаванчи — 130 000 турок и татар — стала в Липканах, на верхнем Пруте (у буковинского леса). Сам визирь со 150 000 стоял у Рябой Могилы, на среднем Пруте. 25 000 турок занимало Бендеры. С русской стороны — 40 000 Голицына стояли в Подолии против Хотина, 30 000 Румянцева — в Новороссии у Елизаветграда.

Бездействие визиря и его лихоимство (присвоил 25 миллионов пиастров, назначавшихся для довольствия войска) побудили султана сместить его и назначить на его место Молдаванчи-пашу. Новый визирь получил повеление двинуться за Днестр и овладеть Подолией.

Наступление это закончилось для турок плачевно. Молдаванчи 29 августа переправил за Днестр до 80 000, но силы эти были сброшены Голицыным в реку. Отправленный 5 сентября за Днестр для фуражировок 12-тысячный отряд был полностью уничтожен.

Неудачи эти, в связи с отсутствием продовольствия и фуража, совершенно деморализовали неприятельскую армию, на три четверти состоявшую из иррегулярного ополчения и татар. Почти вся она разбрелась. Молдаванчи успел собрать в Яссах всего 30 000 (и вынужден был бежать от них: его хотели убить). У Рябой Могилы из них осталось всего 5000… Стотысячная турецкая армия развеялась как дым. Оставался лишь сильный гарнизон в Бендерах, слабые отряды в дунайских крепостях да татарская орда в Каушанах.

Голицын не воспользовался столь благоприятно сложившейся обстановкой. Он занял без боя Хотин (где взято 163 пушки), но затем снова, в третий раз за кампанию, отступил за Днестр. Недовольная вялостью Голицына, императрица назначила на его место Румянцева, которому ведено сдать 2-ю армию Петру Панину.

Прибыв в 1-ю армию в конце октября, Румянцев расположил главные ее силы на квартиры в районе между Збручем и Бугом, 60 эскадронов и 108 орудий были расположены по ордер-дебаталии в прямоугольнике 70 верст в длину и 40 верст в ширину. Такое сосредоточенное положение позволяло немедленную боевую изготовку.

За Днестр и Прут — в Молдавию был двинут стратегический авангард — 17 000 по большей части конницы под названием Молдавского корпуса и под командой генерала Штофельна. Штофельну было поручено управление Молдавией, только что присягнувшей на подданство русской императрице.

Армия приведена в порядок. Полки по 2 и 3 соединены в бригады, а бригады в дивизии. Управление артиллерией децентрализовано, и артиллерийские роты распределены по дивизиям. Зимой устраивались маневры и экзерциции (особенное внимание обращено на быстроту движений и конные атаки).

Штофельн действовал отважно и энергично. В ноябре он овладел всей Молдавией до Галаца и большей частью Валахии, взяв в плен обоих господарей — врагов России. Военные действия в княжествах не прекращались всю зиму. Пользуясь слабостью и разбросанностью Молдавского корпуса, турки и татары атаковали его в начале января 1770 года, но были наголову разбиты при Фокшанах. Затем Штофельн взял Браилов, снова разбил турок у Журжи и валахов у Бухареста.

Эти операции имели сильно деморализующее влияние на турок и особенно на татар. Однако султан проявил большую энергию. Не щадя затрат, он собрал новую армию, сменил крымского хана Девлета, рвение которого начало остывать, и назначил ханом Каплан-Гирея, которому приказал готовиться к походу от Каушан на Яссы для отобрания княжеств и сокрушения Молдавского корпуса до прихода главных русских сил.

План кампании на 1770 год был составлен самим Румянцевым, добившимся от императрицы невмешательства Петербурга в его распоряжения. Ошибки своего предшественника он резюмировал так: «Никто не берет города, не разделавшись прежде с силами, его защищающими». Главной своей целью он положил уничтожение живой силы неприятеля, для сего 1-й армии надлежало действовать наступательно (воспрепятствовать переходу турок через Дунай), 2-й армии поручалась наступательно-оборонительная задача (овладение Бендерами и защита Малороссии), 3-я обсервационная армия упразднена и вошла отдельной дивизией в состав 1-й. Большие надежды возлагались на флот Орлова, которому из Средиземного моря надлежало проникнуть в Дарданеллы и угрожать Константинополю.

Весть о приготовлениях хана к походу заставила Румянцева поторопиться с открытием кампании. Сознавая всю трудность удержания княжеств небольшими силами, он предписал Штофельну очистить Валахию и ограничиться лишь обороной Восточной Молдавии, области между Прутом и Серетом.

Не ожидая укомплектования, Румянцев выступил в поход, и 12 мая его войска сосредоточились у Хотина. Под ружьем считалось (за исключением 5000 нестроевых и 2000 больных) — 32 000, составивших 10 пехотных и 4 кавалерийские бригады. Пехота сведена в 3 дивизии — Олица, Племянникова и Брюса.

Свирепствовавшая в Молдавии чума побудила было Румянцева остановиться в Северной Бессарабии, однако критическое положение Молдавского корпуса заставило его идти вперед. Значительная часть этого корпуса и сам Штофельн погибли от чумы. Принявший команду князь Репнин собрал остатки корпуса на Пруте, у Рябой Могилы, где с 20 мая стойко отбивал атаки татарской орды Каплан-Гирея (72 000 человек). Высланный Румянцевым конный авангард генерала Баура вошел в связь с Репниным 10 июня. Главные силы, задержанные плохими дорогами, подошли лишь 16-го числа, и в ночь на 17-е Румянцев, невзирая на крепкую позицию и превосходные силы турко-татар, атаковал их при Рябой Могиле и отбросил на восток — в Бессарабию. Сильно укрепленный татарский лагерь при Рябой Могиле был взят широким обходным движением. Наш урон всего 46 человек, неприятель оставил до 400 тел. Всякого рода препятствия — естественные и искусственные — затруднили преследование. Хан занял еще более сильную позицию на реке Ларга, где решил выждать прибытия главных сил визиря, переправлявшихся через Дунай, и конницы Абаза-паши (15 000), шедшей от Браилова.

У Румянцева за выделением частей для обеспечения тыла было не более 25 000. Предугадывая намерение неприятеля, русский полководец решил разбить его по частям, не дожидаясь соединения всей 250-тысячной массы.

7 июля на рассвете он атаковал 55 000 турко-татар на Ларге и обратил их в бегство. Крымский хан бежал к озеру Ялпух, где простоял до конца кампании, потеряв дух и не проявляя активности. Подготовительные к бою движения Румянцев выполняет всегда ночью и атакует на заре. В ночных действиях всегда сказывается преимущество хорошо организованного и обученного войска над худо обученным, и Румянцев стремится это преимущество использовать. Наш урон на Ларге — 90 человек, неприятелей побито 1000 (в плен взято лишь 23), захвачен лагерь хана, 8 знамен, 33 орудия.

Тем временем визирь Молдаванчи, задержанный разливом Дуная, смог переправиться (у Исакчи) лишь в половине июля. Его армия насчитывала 150 000 бойцов (50 000 отборной пехоты — главным образом янычар — и 100 000 конницы), при 350 орудиях. Зная о слабости сил Румянцева, визирь был убежден, что раздавит русских одной своей многочисленностью. Войска, уверенные в победе, поклялись истребить русских.

У Румянцева оставалось в ружье всего 17 000 (около половины войск, с которыми он выступил из-под Хотина два месяца назад), однако он был уверен в своих войсках и решил разбить визиря до того, как он соединится с татарами.

20 июля турки, двигаясь вдоль речки Кагул, расположились лагерем у села Гречени, намереваясь на следующий день атаковать русских. 80 000 татар стояло на Ялпухе в 20 верстах… Но Румянцев предупредил турок и на следующее утро 21 июля сам атаковал их и одержал над ними блистательную Кагульскую победу, навсегда прославившую его имя. Визирь бежал, оставив в наших руках 200 пушек и весь лагерь, татарский хан последовал его примеру. Русская армия пошла на турок тремя дивизионными кареями и опрокинула их толпы. Внезапная контратака 10 000 янычар, набросившихся на дивизию генерала Племянникова, едва не имела успеха. Личный пример Румянцева, бросившегося в сечу, и его «стой, ребята!» спасли положение. Истреблением янычар закончилось поражение турецкой армии. Турки потеряли до 20 000 убитыми и ранеными, свыше 2000 пленными, до 300 знамен и значков, 203 орудия. Наш урон — 960 человек. Преследование велось энергично: 23 июля авангард Баура настиг турок на переправе через Дунай и под Карталом добил расстроенные полчища, захватив остальную артиллерию (150 орудий). Перебравшись за Дунай, Молдаванчи смог собрать из всей своей армии лишь 10 000 человек…

Почти в один день с Кагульским побоищем турецкий флот был уничтожен Орловым при Чесме. Константинополь был сожжен пожаром, янычары бунтовали, требуя мира.

Казалось, наступила благоприятная пора для перенесения военных действий за Дунай с целью склонения Порты на мир. Карл XII поступил бы именно так, но Румянцев, сознавая слабость своих сил (всего «дивизия военного времени» по нынешним понятиям) и опасаясь чумы, свирепствовавшей с особенной силой за Дунаем, решил ограничиться в этом году прочным занятием княжеств и взятием придунайских крепостей. Измаил сдался еще в конце июля, после Кагульской баталии. В августе взята Килия, в сентябре Аккерман. Оставался Браилов, где турки отбили штурм 24 октября, наиболее кровопролитное дело за всю кампанию (мы потеряли здесь 2000 человек, тогда как под Кагулом 1000); однако в начале ноября и тот покинут турками… Так кончилась кампания 1770 года, одна из славнейших в нашей истории… Она решила участь войны, продлившейся еще три года, вследствие упорства султана, — турецкая армия так и не смогла оправиться от кагульского разгрома.

Что касается действий 2-й армии, то она двинулась весной от Днепра к Днестру. Движение совершалось медленно вследствие разлива рек. Осторожный Панин обратил особое внимание на обеспечение сообщений со своей базой Елизаветградом, выстроил ряд укреплений и на каждом ночлеге, по примеру Петра I, воздвигал по редуту. Его армия не испытывала нужды ни в чем. 6 июля Панин перешел Днестр, 15-го осадил Бендеры, а 16 сентября, после двухмесячной осады, овладел ими после жестокого штурма. У Панина было 33 000, Бендеры защищало 18 000 турок, из коих убито 5000, сдалось 11 000 во главе с сераскиром, бежало 2000. Наш урон — 2500 убитых и раненых. В крепости взято 348 орудий.

Оставив в Вендорах гарнизон, Панин отступил на Украину и стал на квартиры в районе Полтавы.

В кампании 1771 года главная роль отводилась 2-й армии, доведенной до 70 000. Ей надлежало овладеть Крымом. 1-й армии предписано, занимая княжества, производить диверсии на Дунае для отвлечения турок.

Поход 2-й армии князя Долгорукова (заменившего Панина) в Крым увенчался полным успехом, и полуостров покорился без особенного труда. Искусная политика Румянцева — разъединение татар с турками — принесла теперь блестящие результаты.

На Дунае действия наши носили характер стратегической обороны. Небольшой (35 000) армии Румянцева пришлось защищать громадный фронт (около 500 верст по Дунаю). Убежденный противник кордонного расположения, Румянцев расположил свою армию на квартиры четырьмя группами и с главными силами оставался в Молдавии. Войска располагались Румянцевым с таким расчетом, чтобы роты не отстояли далее чем за 10 верст от сборного пункта полка. Из всех дел кампании 1771 года наиболее значительно взятие Журжи 18 февраля дивизией Олица. Наш урон доходил до 1000 человек, турок истреблено (перебито и потоплено) 8000 из 10 000 гарнизона. В крепости взято 82 орудия.

Весной и летом инициатива была предоставлена туркам. Новый визирь Мусин-Оглу реорганизовал армию с помощью французских инструкторов, удалил оттуда татар и оставил лишь регулярные войска. Турецкие силы были вновь доведены до 160 000, но использовать свое численное превосходство турки не сумели (погром 1770 года произвел на них потрясающее впечатление). Им удалось, правда, занять Западную Валахию и даже овладеть на время Журжей, но при движении их на Бухарест они были совершенно разбиты втрое слабейшим русским корпусом генерала Эссена. У Эссена было 12 000, у турок — 37 000; их побито 2000 и 1300 с 14 орудиями взято в плен. У Журжи случилась неустойка, являющаяся очень характерной для понятия о воинской чести екатерининской армии. В Журже по ее занятии в феврале был оставлен майор Гензель с 600 солдатами. В конце мая к крепости подступило 14 000 турок. Гензель отразил их натиск, но, видя неравенство сил (один на 25), вступил в переговоры, сдав крепость (после совета) и выговорив для гарнизона право отступить с оружием в руках, отошел на соединение с дивизией князя Репнина. Он полагал, что заключил почетную капитуляцию, но Репнин, дивизия которого шла как раз в Журжу (и который приказывал Гензелю держаться во что бы то ни стало), посмотрел на дело иначе.

Отряд Гензеля был «посрамлен» перед фронтом дивизии, а офицеры отданы под суд, приговоривший их всех к расстрелянию. Императрица Екатерина заменила им казнь «продолжением постылой жизни — казни, чувствительнейшей самой смерти». Гензель и 2 капитана приговорены к пожизненной каторге, остальные офицеры — к службе рядовыми без выслуги. Заступничеством Румянцева и этот приговор заменен исключением провинившихся из службы… И это несмотря на то, что неприятеля было в 25 раз больше, а капитуляция заключена на самых «почетных» условиях. Великая армия великого века! Счастье екатерининским орлам, не видевшим позора Новогеоргиевска и Ковны… Румянцев поручил в октябре лучшему из своих командиров Вейсману произвести поиск на турецком берегу. Переправившись через Нижний Дунай, Вейсман блестящим рейдом прошел по Добрудже, овладев всеми турецкими крепостями: Тульчей, Исакчей, Бабадагом и Мачином. Свой знаменитый поиск Вейсман начал 19 октября с Тульчи, где захватил 36 орудий и навел такую панику на турок, что гарнизоны Бабадага и Исакчи бежали и крепости взяты без боя. Войска визиря (до 25 000 — против 4000 Вейсмана) в беспорядке бежали к Базарджику, и турки никакой активности больше не проявляли, выразив готовность вступить в мирные переговоры.

Весь 1772 год прошел в мирных переговорах, веденных при посредничестве Австрии, но не давших никаких результатов, благодаря ее интригам.

В 1773 году армия Румянцева была доведена до 50 000, из Польши прибыл Суворов. Императрица Екатерина требовала решительных действий: перехода через Дунай и разбития армии визиря, стоявшей у Шумлы. Однако Румянцев считал для этого свои силы недостаточными и положил ограничиться производством демонстраций, из коих наиболее замечательны набег Вейсмана на Карасу и два поиска Суворова на Туртукай.

Удача этих поисков и пассивность турок побудили Румянцева перейти с 20 000 Дунай в начале июня. 18 июня он штурмовал Силистрию (имевшую 30-тысячный гарнизон), но не довел операцию до конца, получив известие о движении 30 000 Нуман-паши себе в тыл. Румянцев отошел за Дунай, а авангард его, под начальством Вейсмана, одержал над армией Нумана красивую победу при Кайнарджи, за которую, однако, храбрый Вейсман заплатил жизнью. У Вейсмана было 5000, у турок — 20 000. Наш урон всего 167 человек. Из командиров убит лишь один — сам Вейсман, сраженный пулей в сердце в первом ряду своего карре и успевший только сказать: «Не говорите людям!» Турок положено до 5000. Смерть Вейсмана глубоко опечалила всю армию. Суворов, друживший с ним, писал: «Вейсмана не стало, я остался один…»

На правом берегу Дуная, в гирсовском тет-де-поне, оставлен Суворов с 3000. Ободренные отходом Румянцева, турки с 10 000 атаковали было Гирсово, но наголову были разбиты Суворовым. Отряд Суворова, единственный из всей армии, зимовал на правом берегу.

Императрица осталась недовольна недостаточно энергичными действиями Румянцева и требовала решительного перехода в наступление. Однако фельдмаршал не изменил своего осторожного образа действий и весь год ограничивался демонстрациями, отложив решительные действия на следующую кампанию. 1773 год закончился в общем безрезультатно.

Кампанией 1774 года Румянцев решил закончить затянувшуюся войну и проникнуть, невзирая на все трудности, до самых Балкан. Свою армию в 50 000 он разделил на 4 «корпуса» (отряда) и главные силы. Главную роль надлежало играть корпусам Каменского и Суворова (по 10 000), которым ведено идти на Шумлу и разбить 50-тысячную армию визиря, причем обоим дана полная свобода действий.

Характерно, что Суворов, будучи самым младшим из генерал-поручиков, получил в командование отдельный корпус (несмотря на наличие в армии генерал-поручиков и аншефов). Это показывает доверие, которое питал Румянцев к герою Столовичей и Туртукая. Корпусу Репнина велено составить им резерв, корпусу Салтыкова (сын победителя Фридриха) — действовать против Силистрии, сам же Румянцев с главными силами (12 000) мог подкрепить в случае надобности любой из отрядов.

В конце апреля Суворов и Каменский перешли Дунай и очистили Добруджу от турок. Соединившись 2 июня у Базарджика, они двинулись к Шумле, и 9 июня Суворов с авангардом наголову разбил 40 000 турок у Козлуджи, после чего оба русских отряда блокировали Шумлу. Эта операция в сущности и решила участь всей войны. При Козлудже авангард Суворова состоял всего из 8000 человек. Турок было до 40 000. Суворов, следуя своему обычаю, смело атаковал авангард неприятеля, учтя то обстоятельство, что бывший недавно ливень промочил патроны у турок, носивших их за неимением кожаных подсумков в карманах. Отбросив турок в лагерь, Суворов в продолжение 3 часов подготавливал атаку огнем, а затем овладел лагерем стремительной атакой. Наш урон — 209 человек. Турок положено на месте 1200, пленных не взято, захвачено 107 значков и знамен и 29 орудий.

Перейдя Дунай в начале июня, Румянцев двинулся к Силистрии, а Салтыкова направил к Рущуку. Высланный Каменским конный отряд бригадира Заборовского двинулся за Балканы (куда до того еще ни разу не ступала нога русского солдата), сея всюду ужас и панику. В самой Шумле войска стали бунтовать и расходиться по домам. Видя невозможность дальнейшей борьбы и рискуя остаться без войск, визирь обратился к русскому главнокомандующему с просьбой о перемирии. Но Румянцев отказал ему в том, заявив, что может договариваться лишь о мире (чем проявил, бесспорно, большое политическое чутье). Визирю оставалось лишь покориться.

Мир был подписан 10 июля в деревушке Кучук-Кайнарджи. Порта уступала России Кабарду, Кинбурн, крымские крепости, признавала «независимость» Крымского ханства (первый шаг к присоединению Крыма Россией) и русский протекторат над турецкими славянами.

Первая Турецкая война Екатерины длилась почти шесть лет. Протекала она в очень трудных условиях, как внешнеполитических (одновременная борьба с польскими конфедератами, угроза войны со стороны Австрии), так и внутренних (бунт Пугачева). Военные действия велись в отдаленных, диких краях, стоили громадных жертв людьми и деньгами и сопровождались народным бедствием — чумой, от Бендер пошедшей на Москву и опустошившей Первопрестольную. Это самая большая из войн, веденных Екатериной.

Значение имеют лишь две кампании: 1770 и 1774 годов. Под Козлуджей Суворов добивает турок, сокрушенных при Кагуле Румянцевым. Эти две кампании резюмируют в сущности всю войну. Для истории русского военного искусства особенный интерес представляет кампания 1770 года — классический пример наступательной операции большого масштаба, сразу перенесшая войну с берегов Днестра на Дунай. На полях Молдавии сказалась школа Семилетней войны…

Пугачевский бунт

В то время как русское оружие покрывалось славою на берегах Дуная, в самых недрах нашего отечества происходили глубоко печальные события, известные под именем «Пугачевщина».

Этот трагический эпизод русской истории — гражданская война XVIII века — имеет слишком большое значение, чтобы не быть здесь упомянутым хотя бы в самых общих чертах.

Донской казак Емельян Пугачев — типичный «вор» в старорусском смысле этого слова — решил «тряхнуть Москвой». Он бежал на Яик и, подобрав там подходящих помощников, объявил себя императором Петром Федоровичем. Этим Пугачев придал своему движению в глазах невежественных масс оттенок «законности», что показывает его понимание психологии русского народа, и приобрел поддержку большой части яицкого войска, сыновей и внуков булавинских бунтарей, которым обещал все старые вольности. Имя Петра III, кроме того, пользовалось популярностью в среде раскольников. Сторону Пугачева приняли и башкиры, не раз до того бунтовавшие и жестоко усмиренные (имя почившего императора вряд ли что-нибудь им говорило, но их объединяла с восставшими казаками ненависть к начальству).

Яицкая пограничная линия состояла из ряда «крепостей» и постов — деревянных и глинобитных поселков, занятых командами гарнизонных войск и инвалидов, отвыкших от строя и службы. Почти все эти «фортеции» стали легкой добычей бунтовщиков в 20-х числах сентября 1773 года. Пугачев истреблял офицеров, кровью своей запечатлевших верность присяге, присоединял к себе оробевшие гарнизоны и шел от одной крепости к другой. Силы его росли подобно снежному кому, шайка превратилась в банду, банда разрослась в полчище. 18 сентября он одержал свою первую победу у Бударинского форпоста, а 5 октября скопища мятежников появились под Оренбургом. Беспомощность властей, совершенно потерявших голову, способствовала успеху и без того молниеносному.

Пугачев осадил Оренбург. Осада эта длилась всю зиму с 1773 на 1774 год и оказалась мятежникам не по плечу. В январе 1774 года Пугачев поручил ведение ее одному из своих «енералов» Хлопуше, а сам пошел на Яицкий городок, оказавший геройское сопротивление. Осада Яицкого городка (ныне Уральск) началась 30 декабря 1773 года и длилась 107 дней. Гарнизон мужественно отбил все штурмы. Когда все запасы продовольствия и все лошади были съедены, осажденные питались варевом из мягкой глины. Комендантом был полковник Симонов.

Усилия мятежников разбились о стойкость Оренбурга и Яицкого городка. Они потеряли всю зиму и выпустили из своих рук инициативу, а тем временем правительство приняло строгие меры по ликвидации восстания.

На Яик прибыл Бибиков — блестящий организатор и способный военачальник. Прибыли из внутренних губерний и войска, главным образом гарнизонные (почти вся наша вооруженная сила занята была борьбой с Турцией). Конец марта месяца ознаменовался крупными неудачами для мятежников: живая их сила была сокрушена Голицыным при Татищевой (где убито две с половиной тысячи их и взята вся артиллерия — 32 пушки) и у Берлинской слободы. 31 марта освобожден Оренбург, а 15 апреля Яицкий городок. Пугачев пытался «контратаковать», но у Сейтовой лишился последних 7 пушек и бежал в единственное остававшееся у него убежище — Секмарский городок — всего со 150 «мошенниками». Яицкая область была совершенно очищена от его банд, и самозванцу, казалось, наступил конец.

Но счастье улыбнулось ему еще раз. 9 апреля скончался Бибиков. Смерть его повлекла за собой заминку в преследовании Пугачева, воспрявшего духом. Недорубленный лес вырос. Из Секмарского городка Пугачев бросился в Уральский горно-заводской район, где нашел исключительно благоприятную почву в среде «пролетариата», фабричных и приисковых рабочих и разного сброда. В мае и июне он овладел средним и нижним течением Камы, занял Магнитную, Осу, Ижевский и Боткинский заводы.

Собрав опять значительное полчище, самозванец устремился на Казань, которую и разгромил 12 и 13 июля. Однако здесь пугачевцы были атакованы и совершенно уничтожены полковником Михельсоном в боях 13-го и 15-го числа. Казань за отсутствием войск защищали гимназисты. В городе из 2867 домов сожжено 2057, без малого три четверти всех зданий (в том числе 3 монастыря и 25 церквей). В бою 13 декабря с Михельсоном мятежников побито без счета. 15 декабря убито еще 2000 да 5000 взято в плен. Урон Михельсона всего 100 человек. Вся голытьба легла на месте или взята в плен. С кучкой приверженцев Пугачев бежал на Волгу и 17 июля переправился через нее.

И тут наступил последний и самый страшный период мятежа: поголовное восстание всего крепостного населения Поволжья — «бессмысленный и беспощадный» бунт рабов.

Михельсону едва удалось в бою при Арзамасе прикрыть московское направление и центральные области. Казанская, Симбирская, Пензенская, Саратовская и часть Нижегородской губернии вспыхнули, как порох. Два-три пугачевца подымали волость, маленькая шайка подымала весь уезд… Опустошительным смерчем прошел «Пугач» от Цивильска на Симбирск, из Симбирска на Пензу, а оттуда на Саратов. В охваченных восстанием областях истреблялось дворянство, помещики, офицеры, служилые люди; причем восставшие рабы не щадили ни пола, ни возраста.

Июль и август 1774 года, два последних месяца пугачевщины, были в то же время самыми критическими. Спешно укреплялась Москва. Императрица Екатерина намеревалась лично стать во главе войск.

Овладев Саратовом, Пугачев двинулся на Царицын, но здесь 24 августа настигнут Михельсоном и все скопище его уничтожено (взято 6000 пленных и все 24 пушки). Самозванец бежал за Волгу в яицкие степи, но за ним погнался и его взял только что прибывший на Волгу с Дуная Суворов. Смуте наступил конец.

«Господу угодно было наказать Россию через мое окаянство», — сказал Пугачев Суворову. Слова эти указывают на присутствие где-то в тайниках его темной, мятежной души маленькой человеческой искорки, которая отличает его от другого изверга — Махно. Пугачевское движение описало огромный, почти замкнутый круг по всей восточной части России — зловещий путь «против часовой стрелки» — с Яика на Урал, с Урала на Каму, с Камы на Поволжье… Путь, вехами которого служили пожарища городов, укреплений, усадеб.

В движении этом мы можем отчетливо проследить три периода:

Первый — или «яицкий», с сентября 1773 по апрель 1774 года. Пугачев опирается на яицких казаков, староверов и инородцев-башкир. Лозунгами движения служат по преимуществу обещания старых вольностей и избавление края от пришлой, не казацкой, администрации. В этот период «войска» Пугачева состоят главным образом из казаков и перебежавших гарнизонных солдат, т. е. имеют приблизительное понятие о военной службе. Отсутствие офицеров (изменников среди офицеров не оказалось) сводит на нет и эти слабые качества. Назначаемые Пугачевым атаманы и «енералы» в счет не могут идти, и главную силу мятежников составляет внезапность всего движения.

Второй период — «камский», с мая по июль. Казаков и башкир уже почти что нет. Самозванец должен опираться на фабрично-приисковый элемент, городское мещанство и государственных крестьян. Соответственно с этим меняются и его лозунги — свобода и захват имущества для рабочих (по большей части крепостных), беспошлинная торговля для мещан, отмена податей для государственных крестьян и рекрутской повинности для всех.

Третий период — «поволжский», два последних месяца пугачевщины. Состав мятежников здесь опять совершенно иной. Это крепостные рабы. Пугачев обещает им свободу от повинностей и, самое главное, волю.

Вообще в этом бунте усматриваются, в зачаточном, правда, состоянии, все позднейшие лозунги «великой бескровной», начиная от «самостийности казачества и инородцев», продолжая «национализацией заводов и рудников» и кончая «землей и волей», «войной дворцам» и т. п. Пугачев выказал себя искусным демагогом, вся беда его состояла лишь в том, что ему надлежало бы родиться на полтора столетия позже. Слишком крепки были устои екатерининской России и слишком чисты сердца ее сынов.

Следствием Пугачевского бунта было усиление рабства (распространенного и на Малороссию), что является теневой стороной этого блистательного царствования. Мы пользуемся термином «рабство», как наиболее точно и правдиво передающим смысл «крепостного права» — термина слишком расплывчатого, как бы «вуалирующего» действительность и дающего даже основания некоторым исследователям сравнивать русскую «барщину» с «барщиной» европейской и пытаться даже искать с ней какую-то аналогию («у нас, мол, крепостное право упразднено лишь в 1861 году, но ведь и в ряде германских земель оно существовало до 1848 года» и т. д.). Сравнение это немыслимо. Вассальные европейские крестьяне принадлежали поместью, русские крепостные являлись личной собственностью помещика. Европейская барщина — остаток феодализма — обязывала крестьянина работать на своего «сеньора» известное количество дней в году в порядке повинности. Вне этой повинности он был совершенно свободен в своих занятиях и поступках, его личность, семья и жилище были неприкосновенны, и при случае он мог найти управу на феодала (вспомним потсдамского мельника, пригрозившего Фридриху II судьей).

Русский крепостной, напротив, был рабом в полном смысле этого понятия. Его можно было продать, купить («оседло» или «на вывод» — в дальние губернии), заложить в банке, обменять на другого раба, на борзого щенка, на какой-нибудь понравившийся рабовладельцу предмет. Можно было силой женить, выдать замуж, сдать в рекруты, разбить семейную жизнь раба, истязать его. Жизнь крепостного в XVIII веке особенной ценности не представляла (Салтычиха, умертвившая 38 рабынь, не была даже сослана в Сибирь). Лишь в 1833 году запрещено было продавать крепостных далеко от их семей. Русское рабовладение можно сравнить лишь с американским, только там угнетались негры, а здесь единоплеменники. Петр I понимал всю аморальность этого учреждения, но не мог его отменить, так как это повело бы к оскудению дворянства, т. е. сословия, поголовно несшего тяжелую и пожизненную государственную службу и кровью своей создавшего российскую великодержавность. С указом о вольностях шляхетских возражения этого порядка отпадали. Александр I мог бы действительно стать Благословенным, если бы в декабре 1812 года, по изгнании «двунадесяти языков», избавил Россию от этой нравственной гангрены. Реформа 1861 года пришла слишком поздно… «Взбунтовавшиеся рабы» 1917 года были внуками рабов, слишком долго терпевших! Были приняты меры для искоренения самого воспоминания об этой смуте, переименована даже местность Яик в Урал, яицкое войско — в уральское, и до смерти Екатерины запрещалось писать о смуте и собирать о ней материалы.

Потемкинская эпоха

В 1774 году, по окончании Первой Турецкой войны, Потемкин был назначен вице-президентом Военной коллегии. Его чудесная карьера начиналась — и скоро он стал первым после императрицы лицом в государстве.

Натура богато одаренная, но неуравновешенная, гениальная и мелочная в одно время, могучий ум и неровный характер, в котором творческое вдохновение чередовалось с периодами полной прострации. Достоинства Потемкина были достоинствами государственного человека, его недостатки — недостатками временщика. Идеи его внешней политики были грандиозны (и в то же время выполнимы) — он сообщил этой политике подлинно великодержавный размах, открыл России новые горизонты. Составленный Потемкиным в 1777–1778 годах «Греческий прожект» предусматривал изгнание турок из Европы, освобождение балканских христиан, овладение Царьградом и учреждение Византийской империи под скипетром Романовых. Оба родившихся в эту пору внука императрицы — великие князья Александр и Константин получили «греческие» имена. На царьградский престол предназначался великий князь Константин Павлович, получивший специально греческое воспитание.

Влияние его на армию было благотворным. Здесь Потемкин явился продолжателем дела Румянцева, в школе которого многому научился. Это был блестящий организатор, большой гуманист, но не военный в душе. Полководческих дарований ему не было дано.

В 70-х годах Потемкин как бы дополняет Румянцева, но его влияние все возрастает. Кагульский победитель по цельности своего характера, чистосердечию и философскому образу мыслей не был придворным. Его осыпали почестями и постепенно удалили от дел. В 1784 году Потемкин назначен президентом Военной коллегии (с производством в фельдмаршалы) и стал полновластным хозяином в армии.

Все его мероприятия направлены прежде всего к облегчению условий службы солдата. Вместо неопределенного, пожизненного срока службы — «доколе силы и здоровье позволят» — введен определенный — 25 лет. В кавалерии положено служить 15 лет, после чего переводиться в пехоту либо в гарнизоны.

Строевая часть, уже упрощенная Румянцевым, упрощена еще более. Солдат учат лишь тому, что им может пригодиться в походе и в бою. При стойке обращается внимание на простоту и естественность. Движения должны быть свободны — «без окостенения, как прежде было в обычае». Телесные наказания, и так очень редко применявшиеся Румянцевым, были при Потемкине совершенно выведены из обихода армии. Этим отсутствием заплечных дел мастерства, отсутствием тем более знаменательным, что телесные наказания официально отменены не были, русская армия будет всегда гордиться. И в этом отношении — как решительно и во всех остальных — армия Екатерины II стоит неизмеримо выше армий Фридриха II, Иосифа II и Людовика XVI.

В 1786 году введена новая форма: зеленый камзол с погоном (жгутом) или эполетом на одном плече, просторные красные штаны, внизу обшитые кожей, и каска черной кожи с оранжевым гребнем и белой кокардой («романовские» и георгиевские цвета) и наушники. Отменены парики и косы, солдатам стали стричь волосы, отчего они выигрывали в опрятности. Вычеты из жалованья за обмундировку отменены были еще Румянцевым.

Упразднены рогатки, требовавшие громадных обозов и утяжелявшие армию в походе. В пехоте упразднены ручные «Гренады».

Егерские команды пехотных полков еще в 1777 году сведены в отдельные егерские батальоны числом 6. В 1784–1785 годах батальоны эти развернуты в егерские корпуса 4-батальонного состава. Число этих егерских корпусов к концу царствования императрицы Екатерины доведено до 10: Кавказский, Таврический, Бугский, Белорусский, Финляндский, Лифляндский, Кубанский, Днепровский, Кабардинский, Горский.

Создан новый тип регулярной легкой кавалерии, легкоконные полки, числом 11 из гусар и полков малороссийских казачьих войск (1783 год). Образовано и 4 конно-егерских полка.

Обращено внимание и на драгун, почти что уничтоженных Румянцевым. К оставшимся 6 полкам вновь прибавлено 5. Потемкин считал драгун «самонужнейшими и полезнейшими» («можно сугубое смотря по обстоятельствам из них сделать употребление, — писал он, — не заимствуя помощь и подкрепление ни пехоты, ни тяжелой конницы»).

Тяжелая кавалерия осталась почти без изменения, из 19 карабинерных полков оставлено 16, а все 6 кирасирских полков сведены в один полк 30-эскадронного состава, наименованный лейб-кирасирским (по смерти Потемкина восстановлены опять).

Артиллерия из 5 полков переформирована в 13 батальонов (1 полк и 3 отдельных батальона бомбардирских, 2 батальона канонирских, 2 фузилерных) и 5 конных рот.

Деятельность Потемкина сказалась особенно в устройстве казачьих войск. Императрица Екатерина еще в начале своего царствования обратила особое внимание на казачество. В 1770 году Волгское войско переведено на Кавказ, где вошло отдельным Волгским полком в состав Терского. В том же году на Кавказе основаны войска Кубанское, Моздокское, а в верховьях Дона — Хоперское (впоследствии переведенное подобно Волгскому на Кавказ, но в состав Кубанского войска).

После Пугачевского бунта императрица стала недоверчиво относиться к казакам. В 1776 году решено ликвидировать Запорожскую Сечь, давно ставшую гнездом всякого рода беспорядков и грозившую стать очагом «пугачевщины» при введении в Малороссии новых порядков. Ликвидация Сечи поручена генералу Текели с 25-тысячным войском. Экспедиция эта обошлась без кровопролития, однако в скором времени почти все запорожцы выселились на Дунай, в Турцию. Сечь была застигнута врасплох (по донесению Текели, запорожские часовые «заняты были упражнением сна»). Под предлогом рыбной ловли запорожцы стали затем целыми ватагами уходить по Днепру в море и больше не возвращались. Когда Текели хватился, из 13 000 казаков не осталось и тысячи. В Добрудже запорожцы уже застали «некрасовцев» — потомков бунтарей Булавина — староверов, враждебно относившихся к России и служивших в турецких войсках.

Впоследствии — во время Второй Турецкой войны — по ходатайству за них Потемкина запорожцы вновь приняты в русское подданство под именем Черноморского войска, и им отведены земли по Кубани. Войско это было затем слито с Кубанским (один из Кубанских полков и поныне носит название Запорожского).

К концу царствования Екатерины в русской армии считалось: 3 гвардейских, 12 гренадерских, 56 пехотных полков, 10 корпусов и 3 батальона егерей, 20 отдельных полевых пехотных батальонов и гренадерских корпусов. Кавалерия состояла из 1 гвардейского (Конного), 6 кирасирских, 16 карабинерных, 1 конно-гренадерского, 11 драгунских, 11 легкоконных, 4 конно-егерских. В общей сложности 103 пехотных и 50 регулярных конных полков. Общая численность всех действовавших войск составила 287 000 человек, необходимо, однако, учесть некомплект, никогда не бывший меньше пятой части. Гарнизонные войска составляли 107 батальонов (91 на пограничном, 16 на внутреннем положении). Казачьи войска могли дать до 50 полков.

Гвардия имела в Екатерининские времена совершенно иной характер, нежели в Петровскую эпоху. Петровские гвардейские полки имеют троякое назначение: политическое (опора царской власти при проведении реформ), воспитательное (подготовка офицеров для армии, показания примера армейским полкам в боях и экзерцициях) и, наконец, собственно боевое, как тактические единицы. Уже при ближайших преемниках Петра это последнее назначение отходит на второй план — в походах Миниха участвует лишь половина гвардии, по батальону на полк. Обстоятельства воцарения Елизаветы отнюдь не способствовали упрочению дисциплины в гвардии. Своеволие лейб-кампанцев передалось и в прочие части, взбунтовавшиеся было в Финляндии в Шведскую кампанию 1742 года. После этого гвардия не участвовала в Семилетней войне, а из войн Екатерины II приняла участие лишь в Шведской, тоже в половинном составе. Ее назначением осталось охранение престола и подготовка офицеров для армии.

Эти последние — недоросли из дворян — писались в гвардию в раннем детстве, зачастую от рождения. Указ о вольностях дворянских избавлял их от личной явки на службу по достижении юношеских лет, и добрая половина дворян, записанных в гвардию при Екатерине, лишь «числилась» в строю, а на самом деле благополучно проживала в своих поместьях. Производство их в унтер-офицерское звание и первый офицерский чин шло заочно, «за выслугу лет», и очень многие «уходили в отставку», так и не увидев ни разу своего полка! Те же, кто являлся в полки, несли легкую и приятную службу. Живя в столице, они все свое время посвящали светским развлечениям и в свои части заглядывали лишь изредка, для проформы. Когда им приходила очередь заступать в караулы, слуги несли их ружья и амуницию. Службу за них отправляли гвардейские солдаты, взятые по набору (сдаточные) и служившие безо всяких поблажек.

Производство офицеров велось не по полкам, а по армии. При открывавшейся в полку вакансии туда переводили не очередного однополчанина, а офицера, имевшего из всех офицеров данного рода оружия вообще большее старшинство, пусть даже и другого полка. Благодаря этому полки екатерининской армии обращались в своего рода «проходные дворы». Офицеры в них не засиживались, состав их все время обновлялся, а это препятствовало установлению полковых традиций, полкового духа. В Бутырском полку, например, в 1779 году из 45 офицеров лишь четверо участвовали в его рядах в Кагульской битве 9 лет назад.

Великое воспитательное значение полковых традиций не было осознано (носителями их являлись по преимуществу старые унтер-офицеры). Старыми полками поэтому не дорожили. Седой ветеран царя Михаила Федоровича — Бутырский полк, во главе которого царь Петр получил свои «три пули» в Полтавской битве, обращен в 1785 году с легким сердцем в Кубанский егерский корпус, очевидно, как бывший из всех наиболее «под рукой». Его же брат-близнец — Первомосковский, бывший Лефортов, совершенно расформирован в 1790 году.

В 1769 году, при начале Турецкой войны, основан орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия, жаловавшийся за военные отличия и имевший четыре «класса» — степени. Первым георгиевским кавалером была сама великая Основательница, возложившая на себя знаки 1-го класса. Затем кавалерами 1-й степени в царствование Екатерины были пожалованы: в Первую Турецкую войну — Румянцев за Ларгу, Орлов за Чесму, Панин за Бендеры, Долгорукий за Крым; во Вторую Турецкую — Потемкин за Очаков, Суворов за Рымник, Репнин за Мачин; в Шведскую — Чичагов за Ревель. 4-я степень Святого Георгия могла жаловаться и за выслугу лет (25 лет в офицерских чинах в армии, 18 морских кампаний во флоте). Это отменено в 1855 году в Восточную войну. Из русских императоров после Екатерины 1-ю степень имел Александр II (со дня столетия ордена, 1869 год). Император Александр III имел 2-ю степень (за 1877 год). Остальные государи имели 4-ю степень, за исключением императора Павла, не имевшего вовсе. 1-й степенью были награждены: Кутузов (за изгнание Наполеона), Барклай де Толли (за Лейпциг), Бенигсен (за Гамбург), Дибич (за Забалканский поход), Паскевич (за Варшаву), великий князь Николай Николаевич Старший (за взятие Плевны) и великий князь Михаил Николаевич (за Аладжу).

В 1782 году учрежден орден Святого Владимира, жаловавшийся с бантом как за гражданские, так и за военные заслуги (в последнем случае с мечами — мечи прибавлены лишь при императоре Николае I).

Екатерина следовала петровскому обычаю чеканки медалей в память важнейших побед для ношения всеми участниками. Были выбиты медали в память Чесмы (с лаконичной надписью: «Был»), Кагула, Очакова, окончания Второй Турецкой войны («Победителям») и т. д.

Щедро, по-царски, награждала своих сподвижников Великая Императрица. Однако львиная доля всех наград шла старшим военачальникам. Орденами награждались штаб-офицеры — обер-офицеру получить крест было делом почти что немыслимым. О солдатах нечего и говорить, наград для них не было предусмотрено (за исключением медалей, жаловавшихся всем чинам). А впрочем, слова бессмертной «Науки побеждать» — «За убитых Церковь молится, живым — победа, слава, слава, слава!» не были пустым звуком для этих чудо-богатырей.

Совершенно не заботились о награждении полков. Елизаветинская традиция была восстановлена лишь императором Павлом. Блестящие же победы екатерининских орлов, имена Ларги и Кагула, Измаила и Рымника, Праги и Мачина не оставили другого следа, кроме пулевых пробоин на знаменах обессмертивших там себя полков…

В 1778 году между Австрией и Пруссией началась Война за баварское наследство, так называемая «картофельная война» (Kartoffelkrieg), где обе армии, избегая сражений, принесли больше вреда картофельным полям Богемии, чем друг другу. Чтобы склонить на мир зачинщика, молодого цесаря Иосифа II, петербургский кабинет двинул в Силезию под Тешин 30-тысячный корпус князя Николая Репнина (сына князя Василия Аникитича, водившего за тридцать лет до того русские войска на Рейн в помощь матери Иосифа — Марии-Терезии). Этот заграничный поход 1779 года удался вполне и послужил новым доказательством громадного престижа России. За эту помощь Пруссия отплатила нам интригами в Швеции и Турции.

В 1781 году, во время англо-франко-американской войны за независимость Соединенных Штатов, императрица Екатерина образовала Лигу Нейтральных Северных Держав, сформулировав принцип вооруженного нейтралитета против бесконтрольного господства над морями английского флота, задевавшего торговые интересы этих стран. Англия долго не могла простить России этой инициативы.

Вторая Турецкая война 1787–1791 годов

Подстрекаемая Англией и Пруссией, Порта летом 1787 года потребовала от России отказа от протектората над Грузией, возврата только что (в 1782 году) приобретенного Крыма и аннулирования Кучук-Кайнарджийского мира. Вслед за этими неслыханными требованиями 13 августа Турция объявила России войну.

Главной целью войны Турция ставила овладение Крымом, чему должен был способствовать флот с сильным десантом и гарнизон Очакова.

Стремясь использовать выгодное свое положение нападающей стороны, турки сразу же проявили большую активность на море и 1 октября высадили свой десант на Кинбурнской косе, но десант этот был уничтожен Суворовым. При Кинбурне у Суворова было всего 1600 человек (роты и эскадроны различных полков). Турок высадилось 5500. Русские атаковали развернутым строем (Петербургские драгуны и Павлоградские легко-конные — выше колена лошади в морской воде). Для «сочинения» карре было слишком мало войск. Убито и потоплено до 5000 турок. Наш урон 16 офицеров, 419 нижних чинов. Суворов ранен.

Зимой с 1787 на 1788 год было образовано две армии: главная — Екатеринославская Потемкина (82 000 человек и 180 орудий, не считая полковых) и вспомогательная или Украинская Румянцева (37 000 человек и 50 орудий). Потемкину надлежало наступать от Днепра через Буг и Днестр к Дунаю и овладеть сильными крепостями — Очаковом и Вендорами. Румянцев в Подолии должен был выйти на среднее течение Днестра, поддерживая связь с союзниками-австрийцами (Австрия объявила войну Турции в конце января 1788 года). Австрийская армия — 187 000 под личным начальством цесаря Иосифа II — находилась у сербских границ, выслав в Северную Молдавию для связи с русскими 18-тысячный корпус принца Кобургского.

Кампания 1788 года велась союзниками неудачно. Потемкин лишь в июне переправился через Буг и в июле осадил Очаков. Действовал он в высшей степени вяло, пять месяцев его 80-тысячная армия простояла под стенами крепости, которую защищало всего 15 тысяч турок. Очаков обложен с суши армией, а со стороны лимана — флотилией галер, имевшей ряд удачных дел с турецким флотом. 27 июля гарнизон произвел вылазку, отбитую Суворовым. Затем осаждающие бездействовали. Дождливая осень сменилась ранней и холодной зимой. Войска мерзли в своих землянках и сами просились поскорее на штурм, чтобы покончить наконец с крепостью и стать на зимние квартиры. На штурм пошло 15 000 человек в 23-градусный мороз. Бой отличался ожесточением, и до двух третей гарнизона перебито. Взято 4500 пленных, 180 знамен и 310 орудий. Наш урон — 2789 человек. Наконец, 6 декабря Очаков был взят штурмом. Об овладении Вендорами в ту же кампанию, разумеется, нечего было и думать. Потемкин отвел армию на квартиры, а сам уехал в Петербург.

Румянцев перешел в июле Днестр и выслал на помощь Кобургскому, тщетно пытавшемуся овладеть Хотином, дивизию Салтыкова. Турки, не желая сдать крепость цесарцам, которых презирали, сдали ее русским. Оставшись по отделении Салтыкова почти вовсе без войск, Румянцев ничего не смог предпринять. Он занял Северную Молдавию и к зиме расположил свою армию в районе Яссы — Оргеев — Кишинев.

Что касается австрийской армии, то она понесла полное поражение, разбитая турками под Мехадией и Слатиной, в Западной Валахии.

В кампанию 1789 года австрийцам надлежало вторгнуться в Сербию; Румянцеву с 35 000 — двинуться на Нижний Дунай, где находился визирь с главной турецкой армией, Потемкину с 80 000 — овладеть Бендерами. Таким образом, Светлейший взял большую армию и легкую задачу. Небольшой же армии Румянцева давалась задача явно непосильная.

В апреле 1789 года турки двинулись в Молдавию тремя отрядами — Кара-Мегмета (10 000), Якуба-аги (20 000) и Ибрагима (10 000). Принц Кобургский поспешно отступил. Тогда Румянцев двинул на выручку цесарцев дивизию Дерфельдена. Дерфельден разбил 7 апреля Кара-Мегмета у Бырлада, 16-го нанес поражение Якубу у Максимен, преследуя турок по пятам, дошел до Галаца, застал там Ибрагима, разбил и его (20 апреля) и вернулся в Бырлад.

Это блистательное действие было последним распоряжением старика Румянцева. По проискам Потемкина, решившего ни с кем не делиться своими будущими лаврами, от него отобрали армию… Обе армии — Екатеринославская и Украинская — были соединены в одну Южную под командованием Потемкина. Последний, прибыв из Петербурга лишь в конце июня, открыл кампанию только в июле, медленно двинувшись к Вендорам.

Узнав об этом движении Потемкина, визирь решил до его прибытия разбить войска союзников в Молдавии. Он двинул против слабого корпуса Кобургского тройные силы (30 000) Осман-паши. Принц обратился за помощью к Суворову, командовавшему в Бырладе дивизией в 7000 штыков. Суворов поспешил к принцу, соединился с ним и 21 июля атаковал и разбил Османа под Фокшанами. У Суворова с австрийцами было 17 000. Наш урон — 400 человек. Турки потеряли 1600 человек и 12 орудий.

В августе Потемкин осадил Бендеры. Действия его и здесь отличались той же вялостью, что и в прошлую кампанию под Очаковом. Выдвинувшийся со своей дивизией в Южную Бессарабию, князь Репнин разбил 7 сентября значительный турецкий отряд на реке Салча. Заботясь о возможно большем усилении своего «кор д’арма», Потемкин стянул к себе под Бендеры почти все русские силы, оставив в Молдавии лишь одну слабую дивизию. Дивизией этой, однако, командовал Суворов.

Визирь Юсуф решил воспользоваться удаленным положением Кобургского и Суворова, чтобы разбить их порознь, а затем двинуться на выручку Бендер. Собрав до 100 000, он двинулся к речке Рымник. Кобургский снова запросил помощи у Суворова. Не медля, Суворов соединился с австрийцами 10 сентября, пройдя в два с половиной дня по невылазной грязи 85 верст, а 11-го числа в славной Рымникской битве (второй Кагул) наголову разгромил полчища Юсуфа. У союзников было 25 000 при 73 орудиях, у турок 100 000 при 85 орудиях. Кобургский указал было на неравенство сил, но Суворов возразил, что тогда он атакует с одними русскими, и принц подчинился. Желая заранее составить диспозицию на следующий день, Кобургский настойчиво просил Суворова явиться к нему на совещание. Посланному было отвечено в первый раз — «Суворов ужинает», во второй — «Суворов Богу молится» и в третий — «Суворов спит». Но Суворов не спал, а с дерева обозревал турецкий лагерь. Вернувшись с рекогносцировки, Суворов приказал армии выступать немедленно и скрытым ночным переходом из Фокшан, перейдя реку Рымну (приток Рымника), подвел ее к самому турецкому лагерю. Турки, уверенные в победе над австрийцами (о прибытии Суворова они не знали), были застигнуты врасплох. Союзная армия построилась углом, вершиною к неприятелю. Русские (ставшие полковыми карре) составили правую, австрийцы (в батальонных карре) левую сторону угла. При движении между русскими и австрийцами образовался промежуток свыше 2 верст, кое-как заполненный слабым австрийским отрядом генерала Карачая. Бой начался в 8 часов блестящей атакой через овраг правофлангового русского карре — Фанагорийских гренадер, овладевших авангардным турецким лагерем. Подоспевший визирь собрал всю свою конницу (45 000 всадников — половина всего войска) и бросил 7000 всадников на левый фланг русских (воспользовавшись тем, что 2-я русская линия еще не перешла оврага), 18 000 в промежуток между союзниками — на Карачая с его 2000 — и до 20 000 в охват левого фланга австрийцев. Орда была отбита батальным огнем доблестных союзных кареев.

Повторная атака (25 000 всадников) имела столь же мало успеха. Вся конница турок была рассеяна. В 3 часа дня союзная армия подошла к главному укрепленному лагерю турок, занятому 15 000 свежих янычар. Суворов, видя, что ретраншамент полевой, слабой профили, бросил в атаку на укрепления всю свою конницу — 6000 сабель. Первым пронесся через ретраншамент Стародубовский карабинерный (ныне драгунский) полк. Завязалась убийственная сеча, в которой приняла участие подоспевшая пехота. Янычары были истреблены, и в 4 часа победа была полной. Турецкая армия превратилась в толпы, бежавшие без оглядки и массами погибавшие в бурных водах разлившегося Рымника. До 15 000 убитых и раненых турок осталось на поле сражения, трофеями были 4 богатых лагеря, вся артиллерия визиря — 85 орудий и 100 знамен. Урон союзников составили всего 650 человек. Суворов награжден орденом Святого Георгия 1-й степени и титулом графа Рымникского.

Победа на Рымнике была настолько решительна, что ничто больше не препятствовало союзникам перейти Дунай и кончить войну походом за Балканы. Турецкой армии больше не существовало. Однако Потемкин, завидуя Суворову, не пожелал воспользоваться этой победой и не тронулся от Бендер. Он предписал графу Гудовичу взять Хаджибей (где теперь Одесса) и Аккерман, что и было исполнено. Наконец 3 ноября сдались Бендеры, и этим кампания закончилась.

Союзники-австрийцы бездействовали до сентября, когда перешли Дунай и заняли Белград. Кобургский после Рымника занял Валахию и расположился у Бухареста.

Тем временем Порта успела заключить союз с Пруссией, выставившей до 200 000 войск на русской и австрийской границах. Подзадориваемый Пруссией и Англией, султан Селим III решил продолжать войну до конца.

В феврале 1790 года умер цесарь Иосиф II. Его брат и преемник Леопольд II, опасаясь продолжением войны с Турцией навлечь на себя еще и войну с Пруссией, поспешил завязать мирные переговоры. Турки разбили австрийцев напоследок еще под Журжею (апрель 1790 года), после чего в Рейхенбахе открылся конгресс. Как и во времена Миниха, Австрия, начав войну совместно с Россией, заключила сепаратный мир.

Угрозы Пруссии и происки Англии не подействовали на Императрицу Всероссийскую. Приняв меры на случай войны с Пруссией, Екатерина потребовала от Потемкина решительных действий. Однако Светлейший по обыкновению не торопился, и все лето и начало осени 1790 года прошли в полном бездействии.

Турки, отделавшись от Австрии, взялись за свой первоначальный план. Действуя на Дунае оборонительно (здесь их главным оплотом являлась первоклассная крепость Измаил), они все свое внимание обратили на Крым и Кубань. Однако их флот был разбит нашим молодым Черноморским флотом, а 21 июня Кубанский корпус Гудовича штурмом овладел Анапой — сильнейшей турецкой крепостью на Черном море. У Гудовича было 12 000 человек. Анапу защищало до 25 000 (поровну турок и горцев). Штурм, предпринятый после короткой блокады, примечателен тем, что Гудович отделил в общий резерв и обеспечение лагеря свыше трети своих сил. Это обстоятельство спасло всю операцию, так как в разгар штурма наш тыл подвергся нападению 8000 черкес. Мы лишились в этом кровопролитном деле до 3000 человек (940 убитых, 1995 раненых). Турок и горцев легло свыше 11 000, 13 500 с комендантом и всеми 95 орудиями взято в плен. В сентябре на кубанском побережье высадилась армия Батал-паши. Усилившись горскими племенами, армия эта двинулась в долину Лабы, но 30 сентября на речке Тохтамыш была атакована отрядом генерала Германа и наголову разбита, а сам Батал-паша взят в плен. У Батал-паши было до 50 000, главным образом горцев, у Германа всего 3600. За малочисленностью русские пленных не брали. Захвачена вся артиллерия турок (30 орудий) и их лагерь. Наш урон всего 150 человек. На месте этого сражения основан город, почему-то названный именем побежденного — Баталпашинском. Все наступательные замыслы Турции потерпели, таким образом, полную неудачу.

В конце октября Южная армия Потемкина открыла наконец кампанию, двинувшись в Южную Бессарабию. Де Рибас овладел Исакчей, Тульчей и Сулинским гирлом. Меллер-Закомельский взял Килию, а Гудович-младший и брат Потемкина осадили Измаил. Действовали они, впрочем, до того неудачно, что на военном совете решено было снять осаду.

Тогда Потемкин, придававший взятию Измаила особенное значение, дабы склонить этим Порту на мир, поручил Суворову (стоявшему со своей дивизией в Браилове) принять начальство под Измаилом и самому на месте решить, снять ли осаду или продолжать ее. Захватив с собой своих фанагорийцев и апшеронцев, Суворов поспешил к Измаилу, встретил 10 декабря уже отступавшие войска, вернул их в траншеи и на рассвете 11 декабря беспримерным штурмом овладел турецкой твердыней. У Суворова было около 30 000, из коих четвертая часть — казаки, вооруженные одними только пиками. Измаил защищало 40 000 под начальством сераскира Мехмет-Эмина. Суворов немедленно отправил коменданту предложение сдаться: «Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войсками прибыл сюда. 24 часа на размышление — воля. Первый мой выстрел — уже неволя, штурм — смерть, что и оставляю вам на размышление». На это сераскир ответил, что «скорее небо упадет на землю и Дунай потечет вверх, чем он сдаст Измаил»… Из 40 000 турок не спасся никто, сераскир и все старшие начальники были убиты. В плен взято всего 6000 человек, с 300 знаменами и значками и 266 орудиями. Урон Суворова — 4600 человек.

Падение Измаила все же не оказало желаемого действия на Порту. Подстрекаемый все теми же супостатами — Пруссией и Англией, — султан упорствовал, и Екатерина повелела Потемкину перенести военные действия за Дунай для решительного поражения Турции. Однако Потемкин, опасаясь потерять свое влияние при дворе, выехал в феврале 1791 года в Петербург, сдав армию Репнину.

Князь Репнин решил действовать безотлагательно и уже в апреле выслал отряды Голицына и Кутузова в Добруджу, где они произвели удачный поиск. План русского главнокомандующего заключался в переправе главных сил под Галацем и в производстве демонстрации от Измаила.

Демонстрация поручена Кутузову, действовавшему искусно и разбившему у Бабадача 20 000 турок. Сам Репнин, имея 60 000, двинулся к Галацу и узнал, что у Мачина (против Галаца) стоит до 30 000 турок, а 80 000 с визирем находятся еще на марше от Гирсова к Мачину. Репнин переправился через Дунай и 28 июня на рассвете атаковал турок, усилившихся до 80 000 (сам визирь к бою не поспел). Турецкая армия была разгромлена и бежала к Гирсову. У Репнина в Мачинском сражении участвовало 30 000 при 78 орудиях в составе трех корпусов (Голицына, Кутузова и Волконского). Трофеями были 35 орудий, 2 лагеря и обозы. Урон неприятеля — до 4000 человек, наши потери не превышали 600 человек.

Поражение под Мачином побудило Порту вступить в мирные переговоры. Однако турки всячески затягивали их, все еще надеясь на успехи своего флота. Тогда императрица повелела адмиралу Ушакову выступить из Севастополя со всем Черноморским флотом и разбить Капудан-пашу. Это состоялось 31 июля у Калиакрии. Опасаясь за Константинополь, султан приказал визирю кончать скорее. Мир был подписан в Яссах 29 декабря, не застав уже в живых Потемкина. Порта подтверждала условия Кучук-Кайнарджийского договора, отказывалась от каких-либо претензий на Крым и уступала России Кубань и Новороссию с Очаковом (всю территорию от Буга до Днестра). Кроме того, было условлено, что господари Молдавии и Валахии будут назначаться на семь лет и не сменяться без согласия России.

В этой Второй Турецкой войне Екатерины особенно примечателен ее затяжной характер. Две великие державы целых четыре года ведут войну с третьей державой более слабого ранга. И одна из этих великих держав-союзниц выбывает из строя. Это — Австрия, жертва своей обычной рутины, за которую она уже жестоко поплатилась в Семилетнюю войну и еще жесточе поплатится в наступающих войнах с республикой и империей. «Греческому прожекту» Потемкина не суждено было осуществиться. Виноват в этом, главным образом, сам Светлейший. В эту войну духовные его силы были явно на ущербе (чувствовал, что влияние его в Петербурге уменьшается с каждым днем), физические силы начинали сдавать. Эти обстоятельства и способствовали возникновению той вялости и апатии, которыми характеризуется полководчество Потемкина.

Душой Потемкин был не столько в армии, сколько в Петербурге — частые его поездки туда достаточно это показывают. В 1791 году он вообще бросил армию, и в его отсутствие Репнин одержал решительную победу при Мачине. Ценности времени для Потемкина не существовало, в то время как в ту эпоху кампанию открывали обычно в апреле, он приступил к действиям: в 1788 году лишь в середине июня, в 1789 году в середине июля, а в 1790 году только в октябре! Бесспорно, при более энергичных действиях вся война могла бы состоять из двух кампаний — овладение Очаковом и Бендерами в 1788 году и перенос военных действий за Дунай в 1789 году. Трагизм Потемкина заключался в том, что в силу своего положения в стране и при дворе он не допускал того, чтобы кто-либо, кроме него, мог командовать армией. Будучи облечен всей полнотой власти, которая когда-либо давалась главнокомандующему, которой не имели Салтыков и Румянцев и не будут иметь Суворов и Кутузов, — Потемкин так и не использовал своих возможностей. Сам он, гениальный политик и организатор, совершенно был лишен каких-либо полководческих дарований и сознавал это, но в то же время (и здесь проявились в полной мере его отрицательные качества «временщика») завидовал своим более даровитым в этом отношении подчиненным. Нежелание его воспользоваться рымникской победой — особенно наглядное тому доказательство.

Все же, когда под Измаилом случилась неустойка, сказался государственный ум Потемкина, его инстинктивное стремление иметь «подходящих людей на подходящем месте». Он не поколебался вызвать туда своего очаковского недруга Суворова и дал ему самые обширные полномочия («отступить, если найдет нужным»). А когда Измаил был взят, то настоял, чтобы Суворова не наградили, — зависть опять взяла верх. И победитель Измаила смог получить фельдмаршальский жезл лишь четыре года спустя и под стенами другой крепости.

Героем этой войны является Суворов. Его деятельность в 1787–1789 годы имеет поразительное сходство с деятельностью Скобелева девяносто лет спустя. Кинбурн повторится под Ловчей, Рымник под Шейновом. Тернии нудной очаковской осады будут уготованы Скобелеву под Плевной — и не вина героя, что Третья Плевна не станет его Измаилом…

«Кинбурнская коса вскрыла первые чудеса». За ней последовали Фокшаны, Рымник, Измаил. Уже две прежние войны — Столовичи, Туртукай, Козлуджа — доставили Суворову известность, Фокшаны и Рымник прославили его, а Измаил сделал имя его легендарным.

Шведская война 1788–1790 годов

Натравив на Россию в 1787 году Турцию, наши европейские друзья-приятели этим не ограничились, а продолжали свои интриги в других соседних с нею государствах.

Происки их нашли благоприятную почву при дворе авантюристического короля Швеции Густава III.

Шведский король решил воспользоваться русско-турецкой войной и отправкой всей русской вооруженной силы на юг (чем обнажалась русско-шведская граница) для того, чтобы попытаться вернуть земли, утраченные Швецией по Ништадтскому и Абосскому договорам. Придравшись к неисправному, по его мнению, салюту русских кораблей шведской эскадре, он предъявил России дерзкие требования, а вслед за тем объявил войну.

36-тысячная шведская армия под начальством самого короля вторгнулась в русскую часть Финляндии и осадила Нейшлот. Русская армия — 14 000 под командой графа Мусина-Пушкина — носила чисто импровизированный характер и состояла из войск, либо плохо обученных (гарнизонные войска), либо вовсе не обученных, как, например, 2 батальона из причетников и их детей, казачий полк из ямщиков и тому подобные формирования. Однако шведы не сумели воспользоваться своим превосходством и действовали неумело. Нейшлот стойко держался, и шведы были вынуждены снять его осаду. В августе шведская армия отступила за границу, и кампания 1788 года закончилась этим. На море 6 июля адмирал Грейг разбил шведский флот у острова Гогланд.

В 1789 году наша армия в Финляндии была доведена до 20 000 и граф Мусин-Пушкин решил перейти в наступление, невзирая на численное превосходство врага. Война была внесена в шведские пределы, и в течение лета покорена значительная часть Финляндии с С. Михелем и Фридрихсгамом. Больших сражений, как и в прошлую кампанию, на суше не произошло. На море адмирал Чичагов, заменивший умершего Грейга, одержал над шведами победы у острова Эланд, а гребная флотилия при Роченсальме.

В кампанию 1790 года новый главнокомандующий граф Салтыков вел на суше небольшие бои с переменным успехом. Решительные действия произошли на море. 2 мая шведский флот напал на эскадру Чичагова у Ревеля, но потерпел полное поражение. Эскадра Чичагова у Ревеля состояла из 10 кораблей, 5 фрегатов и 14 мелких судов. Неприятельский флот под командой герцога Зюдерманландского состоял из 20 линейных кораблей, 6 фрегатов и 6 мелких судов. Бой кончился полной неудачей для шведского флота, который, будучи гораздо сильнее нашего, потерпел большой ущерб, причем убит 51 человек, 81 ранен, у нас 8 убитых, раненых 27. В то же время Густав III с гребной эскадрой требовал сдачи Фридрихсгама, но безуспешно. 25 мая шведский флот атаковал у Красной Горки русскую эскадру адмирала Круза, но снова был разбит и укрылся в Выборгской бухте, где и был блокирован.

Испытывая крайнюю нужду во всем, шведы прорвались из Выборгской бухты после двухдневного боя и с громадным уроном (18 кораблей, 3000 убитых, 5000 пленных). Преследовавшая шведов гребная флотилия принца Нассау-Зигена, зарвавшись, была потрепана у Роченсальма 28 июня — и этим делом война закончилась. Густав III первый завязал переговоры, и мир, подтверждавший «status quo ante», был подписан в Ревеле 3 августа 1790 года.

Война 1788–1790 годов с достаточной ясностью показала, что для Швеции, даже при самых благоприятных для нее обстоятельствах, борьба с Россией является делом уже безнадежным. Времена Густава Адольфа, Карла Густава и даже Карла XII прошли безвозвратно. Для России война эта — веденная в чрезвычайно затруднительной политической обстановке (борьба с Турцией, угроза войны со стороны Пруссии), является блестящей, хоть и слишком малоизвестной страницей ее военной истории. Маленькая русская армия, в два с лишним раза уступавшая шведам в численности и носившая к тому же полумилиционный характер, с честью выдержала это испытание. Действия ее носят характер активной обороны и являют собой один из самых ярких примеров этого образа действий. Большие сражения имели место лишь на море, где и находился все время центр тяжести событий.

Вторая Польская («инсуррекционная») война 1795 года

В 1791 году король Станислав Понятовский попытался вывести Польшу из состояния маразма и хронической анархии. Он обнародовал конституцию, объявлявшую королевскую власть наследственной и упразднявшую пресловутое «не позволям» («liberum veto» — право каждого шляхтича сорвать сейм по своему желанию). Меры эти, уже запоздалые, встретили противодействие анархической шляхты, составлявшей Тарговицкую конфедерацию. Сторону этой конфедерации приняла императрица Екатерина (антипатриотичные чаяния ее были в интересах России). Образовались две партии, сторонников реформы или «патриотов», выбравших своим вождем Косцюшку, и «конфедератов» (эти последние в своем близоруком ослеплении не понимали, что играют в руку врагам Польши). Королевской власти фактически не существовало.

Военные действия против России, а заодно и против Пруссии (патриотам, видно, было «море по колена»), были открыты в марте 1794 года генералом Мадалинским, отказавшимся распустить свою конную бригаду. Его внезапные действия имели успех и привлекли на сторону «патриотов» многих сторонников. Принявший главное командование Косцюшко был провозглашен диктатором.

С целью ликвидации восстания генерал Игельстром (начальствовавший над русскими войсками в Польше) двинул отряд генерала Денисова, однако в бою под Рославицами 24 марта Косцюшко наголову разбил этот отряд. Под Рославицами у Косцюшки было 4000, у русских — 5000 бойцов. Мы лишились 4 знамен и 12 орудий. Остатки войск Денисова отступили келецкими лесами к Кракову.

При известии об этой победе восстала вся Польша. Русские гарнизоны в Варшаве и Вильне были истреблены. Генерал Игельстром с остатками варшавского гарнизона пробился к Ловичу, где соединился с пруссаками. Последние, в числе 54 000, двинулись в польские пределы, овладели всей Великополылей, разбили совместно с русскими инсургентов при Щекоцине и, продвинувшись к Висле, обложили Варшаву. Однако скоро они вынуждены были снять осаду и поспешно отступить в свои владения: у них в тылу вспыхнуло восстание, охватившее всю Познань.

Пока пруссаки боролись с познанскими повстанцами, австрийцы овладели Краковом и Сандомиром, обеспечивая за собой право в дележе добычи.

Косцюшке удалось собрать 70-тысячную армию. Военные действия были перенесены в Литву, где ими руководили Огинский и Сераковский. 12-тысячный отряд вторгнулся даже в Курляндию и захватил Либаву. Неспособность главного вождя «инсурекции» в Литве — Вьельгорского помешала инсургентам достигнуть еще больших успехов. Вильна была уже в конце июля отобрана русскими, а в Малопольше Дерфельден разбил 19-тысячный корпус Зайончека и взял Люблин.

Главное командование русскими войсками императрица поручила Румянцеву, что явилось большим утешением для престарелого и больного героя, сознававшего, впрочем, что командование это может быть теперь чисто фиктивным.

Между тем на театре войны появился Суворов. С 10-тысячным отрядом прошел он с Днестра на Буг, сделав 560 верст за 20 дней.

4 сентября Суворов с боя взял Кобрин, 5-го разбил Сераковского под Крупчицами и отбросил к Бресту. 7-го форсировал Буг и 8-го, внезапно атаковав под Брестом Сераковского, совершенно испепелил его корпус. У Суворова было 8000 при 14 орудиях, у Сераковского — 13 000 при 28 орудиях. Русские лишились 500 человек, у поляков убито и ранено 5000 человек, а 7000 со всей артиллерией взято в плен.

Сразу поняв всю опасность, грозившую Польше и «инсуррекции» с появлением Суворова, Косцюшко не решился, однако, напасть на этого грозного противника. Он обратился на шедшую от верхней Вислы дивизию Ферзена, желая помешать ее соединению с Суворовым. И 28 сентября под Мацейовицами «сгибла Польша»… Войска Косцюшки уничтожены, а сам он был взят в плен. Под Мацейовицами у нас был численный перевес, правда, небольшой — 12 000 при 36 орудиях против 10 000 Косцюшки. Урон с русской стороны — 800 убитых и 1500 раненых, у поляков, дравшихся с отчаянным мужеством, убито и ранено 6000, в плен взято 2000.

Ужас охватил Варшаву. Благоразумные люди во главе с безвластным королем сознавали безуспешность дальнейшего сопротивления и требовали вступления в переговоры с победителем. Революционная чернь настояла, однако, на продолжении борьбы. Главнокомандующим вместо Косцюшки сделан Вавржецкий, и все силы инсургентов стянуты к Варшаве.

Тем временем Суворов, соединившись с дивизиями Ферзена и Дерфельдена, довел свои силы до 22 000. 12 октября он разбил поляков при Кобылке, где русская конница, по примеру Рымника, понеслась на окопы, и 18 октября подошел к сильно укрепленной Праге, которую защищало 20 000 инсургентов Зайончека. Кровопролитный штурм Праги 24 октября завершил эту блестящую кампанию. На следующий день Варшава сдалась на капитуляцию. Инсуррекции нанесен смертельный удар.

При Кобылке 5500 русских с потерей 153 человек рассеяли 4300 поляков, взяв всю их артиллерию (9 орудий), знамя и 1073 одних пленных. Из 20 000 поляков, защищавших Прагу, убито и ранено 8000, утонуло в Висле 2000, взято в плен 9000. Наш урон — 580 убитых и 960 раненых. Диспозиция войскам накануне штурма начиналась следующими словами: «Его Сиятельство граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский назавтра повелели взять штурмом прагский ретраншамент». После такого приказания нельзя было не взять крепости! Обозы запоздали, и всю кампанию до ноября, несмотря на холода (морозы и дожди), войска проделали в летних мундирах. 65-летний главнокомандующий и в этом отношении подавал всем пример. Спасенная от своеволия черни Варшава поднесла Суворову почетную саблю с надписью «Варшава своему избавителю» — «Warszawa zbawcu swemu».

Остатки инсургентов перешли австрийскую границу. 29 декабря король Станислав Понятовский выслан в Россию, а 14 ноября 1795 года сложил с себя корону.

Польское королевство перестало существовать. Оно пало жертвой собственной анархии, обязательного и неизбежного результата применения системы «чистого парламентаризма» в славянской стране.

Весь интерес этой войны сосредотачивается на действиях Суворова, давшего в осеннюю кампанию высокие образцы военного искусства. Марш-маневр Немиров — Прага, особенно пять дней 4–8 сентября Кобрин — Брест — блестящий пример наступательной операции вообще и действий против партизанщины в крупном масштабе в частности. Штурм Праги, где Суворов нашел свой фельдмаршальский жезл, особенно поучителен. Его диспозицию можно поставить наравне с «Фридрихштадтскими регулами» Петра. О самом штурме Суворов говорил: «Сие дело подобно измаильскому».

Действия поляков в эту войну носили более организованный характер, нежели в Конфедерацию 1768–1772 годов. Войск было вдвое больше (70 000, тогда как общее число выставленных конфедератами за четыре года не превышало 35 000). Инсуррекция была популярнее конфедерации и затронула широкие слои народа, это показывает значительное число «косиньеров» (вооруженные косами в виде пик ратники, составлявшие в бою 2-ю и 3-ю шеренги). Целый полк некоего Гершки был составлен из евреев, дрался храбро и весь истреблен под Прагой.

Тактика импровизированных польских войск носила примитивный характер тактики «полчищ». Сказалось отсутствие хороших, знающих военное дело кадров.

В общем, масштаб «инсуррекции» 1794 года гораздо крупнее масштаба конфедерации 1768 года, но в свою очередь будет превзойден восстанием 1831 года.

Начало Кавказских войн

Когда последние русские войска были в конце 1735 года выведены из пределов Восточного Кавказа и Северной Персии, на страже России в кавказских краях остались лишь Аграханские казаки, жившие по нижнему Тереку.

Северный Кавказ — тогдашние Кубанская область и Ставропольская губерния — принадлежали Турции. Край этот был населен кочевыми племенами татар-ногаев, постоянно тревожившими своими набегами приграничные русские владения. С горцами-кабардинцами и черкесами, жившими в Закубанье, мы в постоянное соприкосновение отнюдь не входили.

Дальше находилась Грузия, погибавшая от внутренних неурядиц и опустошительных набегов южных соседей, закавказских татар и хищных персов.

В 1770 году, в Первую Турецкую войну, в Грузию был двинут отряд генерала Тотлебена, наведший порядок в этой стране. Это тот самый Тотлебен, что взял в 1760 году Берлин. Обвиненный в 1763 году в государственной измене, он был разжалован в рядовые и сослан на Кавказ, где храбрым поведением заслужил прощение. Однако, по окончании военных действий, этот отряд покинул пределы Иверской земли. Согласно Кучук-Кайнарджийскому миру, Россия получила Кабарду и граница наша с Турцией прошла по реке Кубань. Расположенные здесь войска составили в административном отношении Пограничную дивизию, а в строевом — Кубанский корпус. В 1782 году командиром этого корпуса был назначен Суворов, бывший до того военным губернатором Крыма и Кубани. Суворову пришлось в следующем, 1783 году приводить к присяге на подданство России ногаев и усмирить их восстание. В бытность свою командующим войсками в Крыму и на Кубани, Суворов проявил замечательные административные способности. Он просто и радикально разрешил «национальный вопрос», оставив Крым за коренным мусульманским населением и выведя оттуда христиан. Греки были расселены в долинах рек Берда и Калмиус, положив начало городам Бердянску и Мариуполю, а армяне — в устьях Дона, где ими основана Нахичевань. Постоянные конфликты христиан с мусульманами прекращены изоляцией одних от других. Этот «суворовский метод» был, как известно, применен (но без суворовской гуманности) на греко-турецкой мирной конференции в Лозанне в 1923 году. В походе 1783 года особенно кровопролитные бои произошли 1 августа при Урай-Илгасы — убито 3000 ногаев, наш урон — 777 человек — и на реке Лабе 1 октября, где перебито свыше 4000 кочевников. Памятен переход через реку Кубань в присутствии Суворова и по грудь в воде Бутырского полка накануне этого последнего боя.

С 1787 года началась борьба с кабардинскими племенами, поднятыми Шах-Мансуром. Борьба эта осложнилась Второй Турецкой войной. В 1789 году Бибиков сделал неудачную попытку овладеть Анапой — главной турецкой гаванью на Черном море и «окном в Турцию» мусульманского Кавказа. В следующем, 1790 году Анапа взята Гудовичем, а высадившаяся на Кубани турецкая армия Батал-паши разгромлена генералом Германом на реке Тохтамыш. По Ясскому миру Турция уступила России всю Кубанскую область, которая стала немедленно заселяться казаками (поселенные по пограничной линии казаки стали именоваться «линейными»). Волнения горских племен приняли в последующие годы крупные размеры благодаря вмешательству Персии.

В сентябре 1795 года персияне под предводительством Ага-Мегмет-хана напали на Грузию и разгромили Тифлис. Императрица Екатерина немедленно двинула в Грузию 8-тысячный отряд Гудовича, остановивший нашествие. Вслед за этим отрядом были двинуты более крупные силы, составлявшие 35-тысячную армию графа Валериана Зубова. Зубов двинулся от Кизляра на Дербент, Кубу, Баку и в продолжение 1796 года овладел всем Восточным Кавказом и дошел до Гинжи (ныне Елисаветполь), но получил здесь повеление восшедшего на престол императора Павла прекратить военные действия и вывести русские войска из Грузии. Неприязнь императора к Зубову сказалась в том, что он, игнорируя главнокомандующего, послал это повеление непосредственно командирам полков.

Вскоре царь Грузии Георгий XIII, не будучи в силах совладать с раздиравшими страну усобицами, выразил желание отдаться во власть России. Император Павел Петрович повелел тогда генералу Лазареву с 17-м егерским полком (бывший Бутырский) двинуться в Грузию и принять ее в русское подданство. Это и было выполнено в ноябре 1799 года, после трудного зимнего похода через Кавказский хребет ущельем Терека. Вслед за егерями Лазарева в Грузию двинут Кабардинский мушкетерский полк генерала Гулякова. Эти два полка и дали начало славной Кавказской армии.

1 ноября 1800 года в сражении на реке Иора егеря Лазарева и мушкетеры Гулякова разгромили скопища аварцев и лезгин и победой этой окончательно упрочили Грузию за Россией, положив тем самым основание русскому владычеству на Кавказе. 1200 русских егерей и мушкетеров (по батальону) с 4 орудиями батальным огнем отразили 15 000 горцев Омар-хана, положив до 2000 их на месте и взяв 11 знамен. Вспомогательные грузинские войска (до 3000) довершили поражение неприятеля. Наши потери: убит 1 мушкетер, ранены 1 офицер и 2 мушкетера.

Русская национальная военная доктрина

«С удивительной скоростью и послушанием построенный опять карей генерал-поручика Племянникова, воскликнув единым гласом „Виват Екатерина!“, шел вперед…»

Эти строки взяты из донесения Румянцева императрице Екатерине о кагульской победе, донесения великого полководца великой императрице. В этих немногих словах, как в изумительном по своей силе и мощности ракурсе, встает перед нами вся Россия великого XVIII века, Россия, умевшая побеждать и умевшая пить полными глотками из чаши своей славы. Чем-то героическим, несказуемо прекрасным веет от этого «Виват Екатерина!» — торжествующего вызова в лицо смерти горсти русских офицеров и солдат в далекой молдавской степи, и от их неудержимого стремления вперед, бывшего в те достопамятные годы общим чувством, общим стремлением молодой торжествующей империи.

На западе возвращены старые исконные русские земли — Колыбель России, Киевщина и Волынь. На востоке сокрушение хищной державы османов положило конец пятивековому угнетению русского племени восточным его врагом, мрачной эпохе торговли христианами… Все это сообщает войнам Екатерины Великой отпечаток высшей гуманности, а славе этих войн — особенный блеск.

Орлов-Чесменский и Румянцев-Задунайский, Потемкин-Таврический и Суворов-Рымникский… До несправедливости суровая мачеха-история одарила Россию одной улыбкой — и этой улыбкой был век Екатерины…

Никогда еще русское военное искусство не стояло так высоко, как в конце XVIII века. План его величественного здания был начертан Петром, фундамент заложен Румянцевым, самое здание вознесено до небес великим Суворовым.

Основной чертой русского военного искусства является его самобытность. Самобытность, вытекающая из нашего «малого сходства с другими европейскими народами».

Русская армия тех времен мало походила на другие европейские армии. Она глубоко от них разнилась и внешним видом — простой, удобной «потемкинской» формой, и устройством — будучи единственной национальной армией в Европе, и обучением — моральным воспитанием, а не европейской бездушной дрессировкой, и самой стратегией и тактикой.

В отличие от европейской стратегии, преследовавшей чисто географические цели, овладение разными «линиями» и «пунктами», русская стратегия ставит своей целью разгром живой силы противника («никто не берет города, не разделавшись прежде с силами, его защищающими»), Румянцев в Молдавии и Суворов в Италии дали нам непревзойденные образцы этой стратегии.

Линейный боевой порядок, царивший тогда в Европе, совершенно не привился в России. Да и как он мог привиться, когда из четырех встреч российских войск с носительницей линейного принципа, прусской армией, одна, при Цорндорфе, окончилась вничью, а в трех других эта «образцовая армия» была сокрушена? Прусско-немецкая доктрина была доктриной побежденных. Победители под Пальцигом и Кунерсдорфом, Кагулом и Рымником применяли совершенно иную тактику, на полстолетия обогнав косневшую в рутине Европу.

«Перпендикулярная тактика» была выработана и широко применялась нашей армией задолго до революционных и Наполеоновских войн. Вспомним боевой порядок Суворова под Туртукаем, его батальонные и даже ротные карре, рассыпной строй егерей далеко за флангами, блестящее применение конницы.

Линейное построение исключало всякое маневрирование в бою. Перестроения без риска полного разгрома были невозможны, пехотный бой можно было подготовить, но им нельзя было управлять.

Русская тактика, наоборот, основана на том, что каждый понимает свой маневр. Управление войсками в бою допускает самое широкое проявление частной инициативы. Иностранные армии, как правило, атакуют одним сплошным, непрерывным фронтом. В русской армии ее части — дивизии — получают самостоятельные задачи. Кампания 1770 года особенно поучительна в этом отношении. При Рябой Могиле сложный ночной маневр, глубокий охват укрепленной позиции противника, является результатом самостоятельных, однако согласованных главнокомандующим действий частных начальников. При этом одной части, бригаде Потемкина, дается, например, такая сложная для той эпохи задача, как глубокий (радиусом 7 верст) заход правым берегом Прута, отдельно от прочих частей армии, развертывающихся на левом берегу. На Ларге и при Кагуле части армии тоже маневрируют самостоятельно, тогда как еще в Семилетнюю войну она наступала одной общей массой.

Эшелонирование войск в глубину, наличие боевых резервов и умение своевременно пользоваться ими давало русской армии всегда преимущество в борьбе с линейными построениями пруссаков.

Русская тактика, как и вся русская доктрина, гибка и эластична: ей чужды шаблоны и трафареты, она всегда своевременно применяется к обстановке, всегда на высоте обстоятельств, всегда грозна для врагов.

«Баталия в поле, — учил Суворов, — линией против регулярных, кареями против бусурманов…» А когда его чудо-богатырям пришлось встретиться в Италии с «безбожными французишками, воевавшими немцев и иных колоннами», то они немедленно пошли на них колоннами же и погнали перед собой доселе непобедимые войска республики! С того времени наша тактика стала разделяться на тактику против французов — колоннами и тактику против турок — кареями. Однако и тут никакого шаблона, сухой схематичности не наблюдалось («может случиться против турок, что пятисотенному карею надлежит будет прорвать пяти- или семитысячную толпу — на тот случай бросается он в колонну»). Суворов видел залог успеха не столько в форме построения, сколько в энергии атаки. (Вообще же он предпочитал трехшереножный развернутый строй Устава 1763 года двухшереножному «румянцевскому».) Суворов больше всех других начальников придерживался элементарных форм устава, зато в применении их отступал от уставных норм тоже больше всех.

Суворовская «Наука побеждать», катехизис, подобно которому не имеет и не будет никогда иметь ни одна армия в мире, в своей философской основе изумительно полно отражает дух русской православной культуры. Оттого-то она и сделалась наукой побеждать, оттого-то она и завладела сердцами чудо-богатырей Измаила и Праги.

Исследователи этого величайшего памятника русского духа, русского гения, все впадают в одну и ту же ошибку. Романтики и позитивисты, «штыкопоклонники» и «огнепоклонники» читали своими телесными глазами то, что писалось для духовных очей. Неизреченная красота «Науки побеждать», ее глубокий внутренний смысл остались для этих «телесных» глаз скрытыми.

Наиболее блестящий из комментаторов Суворова, но в то же время менее всех его понявший, генерал М. И. Драгомиров пытался, например, резюмировать всю суворовскую доктрину крылатой фразой «пуля — дура, штык — молодец».

Фраза эта взята, выхвачена, из другой, и ей придан тенденциозный смысл. Суворов сказал иначе: «Стреляй редко да метко, штыком коли крепко. Пуля обмишулится: штык не обмишулится: пуля — дура, штык — молодец!..»

Суворовское изречение приобретает здесь, на своем месте, совершенно иной смысл, свой настоящий смысл.

Если уже характеризовать суворовское обучение пехоты одной фразой, то, конечно, это не будет «пуля дура…», а несколько иное положение.

«Гренадеры и мушкетеры рвут на штыках, — говорил Суворов, — а стреляют егеря». Это разделение боевой работы и проводится им неукоснительно. Но при этом он требует «скорости заряда и цельности приклада» и от гренадер с мушкетерами, а «крепкого укола» и от егерей. Каждому свое, а «Наука побеждать» — всем.

Суворов всегда отдавал должное огню. Под Столовичами он не атакует сразу Огинского, а сперва подготавливает, как следует, атаку огнем, расстраивает необстрелянные войска коронного гетмана. При Козлудже он атакует турецкий лагерь лишь после трехчасовой артиллерийской подготовки, при Фокшанах — после часовой. Янычары при Гирсове и спаги на Рымнике сокрушаются батальным огнем. В то время как во всей армии на стрельбу отпускалось по три патрона в год на человека, в одном полку отпускалось не три, а тридцать. Нужно ли говорить, что это был Суздальский полк полковника Суворова?

Но Суворов ценил лишь хороший огонь, стрельбу, а не пальбу. Премьер-майором в Казанском полку он был при Кунерсдорфе. Он помнил, как быстро, бешено, отчаянно и… безрезультатно палила оробевшая прусская пехота в тот навеки славный момент, когда на нее по трупам зейдлицких кирасир пошли в штыки кареи Салтыкова.

Перенесемся мысленно в обстановку, в которой протекала деятельность Суворова. Со времен Миниха, а особенно Шувалова, активно оборонительные «петровские» начала все более уступают началам чисто пассивным. Безобразные уставы 1755 и 1763 годов, пытающиеся навязать нам прусские линейные боевые порядки, прусскую огневую тактику и строящие бой на огне артиллерии, не оставляют на этот счет ни малейшего сомнения.

Суворов борется с этим злом. Он сознает всю рутину, преодолевает инерцию окружающей среды. Для преодоления этой инерции нужны сильные средства, яркие образы, лапидарные формулы. «Пуля — дура, штык — молодец» и является одним из таких подчеркиваний, подчеркнутым концом фразы (но не самостоятельным предложением, как хотел представить эти четыре слова генерал М. И. Драгомиров).

Противники «драгомировской романтики», позитивисты, грешат против Суворова иным образом. «Во времена Суворова, — рассуждают они, — пуля била всего на сто шагов и могла считаться дурой. Теперь она бьет на три тысячи шагов. Меткость увеличена во столько-то раз, огневые средства части — во столько-то десятков раз. Следовательно, в „Науке побеждать“ должно делать поправку на современные обстоятельства. Да и сам Суворов, живи он в наши времена, конечно, того бы не утверждал…»

Подобный подход к делу — чисто материалистический. Бессмертие «Науки побеждать» именно и заключается в том, что положения ее верны во всякие эпохи и останутся верны до той поры, пока не перестанет биться хотя бы одно солдатское сердце.

Командуй Суворов полком в наше время, он, конечно, выразился так: «гренадеры и мушкетеры рвут на штыках, а стреляют пулеметчики». И это опять не мешало бы ему отпускать на каждого гренадера и мушкетера, как и в те времена, патронов в несколько раз более принятой нормы. И так же добиваться от стрелков и ружейных пулеметчиков убойности стрельбы («редко да метко»). И так же внушать им, что «пуля обмишулится, штык не обмишулится…». Ибо горе той пехоте, которая хотя на миг допустит мысль, что ее штык когда-нибудь сможет «обмишулиться». Такая пехота разбита еще до начала боя, ее не спасет никакая пальба, и ее ждет участь прусской пехоты «франфорской баталии».

Ни в каких «поправках на современные условия» бессмертная «Наука побеждать» не нуждается. Бессмертие гения, все равно, будь это гений военный, литературный либо художественный, именно в том и заключается, что творчество его всегда «современно». Его надо лишь осознать, постигнуть дух гения. «Наука побеждать» писана не просто для военных, а для чудо-богатырей, все равно, будут ли эти чудо-богатыри иметь кремневые ружья или усовершенствованные пулеметы. «Могий вместити, да вместит»…

Русская военная доктрина, такая простая и вместе с тем такая цельная, на много десятков лет опередила учения всех остальных европейских армий, так и оставшись непревзойденной. И родиться она могла лишь в тот век — век могучих национальных устремлений, когда каждый Россиянин, какое бы скромное положение он ни занимал, гордился своим именем Россиянина, чувствовал, что служит великой государыне, великой стране, великому общему делу.

Сущность русской национальной военной доктрины — это преобладание духа над материей. Ее основы были и будут: в области устройства вооруженной силы — самобытность («мы мало сходствуем с другими европейскими народами»), преобладание качественного элемента над количественным («не множеством побеждают»); в области воспитательной — религиозность и национальная гордость («мы русские — с нами Бог»), сознательное отношение к делу («каждый воин должен понимать свой маневр»), проявление частной инициативы на низах («местный лучше судит… я — вправо, должно влево — меня не слушать»), способствование этой инициативе на верхах («не входить в подробности ниже предложения на возможные только случаи, против которых разумный предводитель войск сам знает предосторожности, — и не связывать рук»); в области стратегической — «смотрение на дело в целом»; в области тактической — «глазомер, быстрота, натиск» и использование успеха до конца («недорубленный лес вырастает»).

А венец всему — победа «малой кровью одержанная». И эти великие заветы, эти гениальные предначертания дали великие результаты, достигнутые «дружным усилием всех», как любила говорить Великая императрица.

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТРИЦЕЙ ЕКАТЕРИНОЙ II:

16-й гренадерский Мингрельский (1763 г. — Орловский пехотный, с 1810 г. — егерский, с 1834 г. — Мингрельский);

33-й пехотный Елецкий;

34-й пехотный Севский;

70-й пехотный Рижский;

71-й пехотный Белевский (1763 г.);

7-й пехотный Ревельский;

28-й пехотный Полоцкий (1769 г. — СПБ Легион, с 1774 г. — Полоцкий и 7-й Ревельский);

46-й пехотный Днепровский (1774 г.);

72-й пехотный Тульский (1769 г. — Московский Легион, с 1774 г. — Тульский);

14-й гренадерский Грузинский (1785 г. — Кавказский пехотный, с 1814 г. — Грузинский); основан Петром I, как пехотный Александра Гордона.

8-й гренадерский Московский (1790 г.);

11-й гренадерский Фанагорийский (с 1785 по 1790 г. название Фанагорийского носил Малороссийский гренадерский полк, участвовавший под этим именем в Рымникской битве. Таким образом, Фанагорийцы Рымника и Фанагорийцы Измаила — два различных полка);

10-й пехотный Новоингерманландский (1790 г.); лейб-гвардии Павловский (сформирован в 1796 г., но уже в царствование Павла I, получив имя государя, как Гренадерский Павловский, с 1813 г. — лейб-гвардии Павловский);

2-й лейб-гусарский Павлоградский (1764 г. — Днепровский пикинерный, с 1783 г. — Павлоградский);

3-й гусарский Елизаветградский (1764 г.);

12-й драгунский Стародубовский (1785 г.);

лейб-гвардии Гусарский (1775 г. — Лейб-гусарский эскадрон, с 1798 г. — полк); лейб-гвардии Казачий (1775 г. — Придворная Донская и Чугуевская команды, с 1798 г. — полк); лейб-гвардии Атаманский (1775 г.);

14-й драгунский Малороссийский (1785 г.);

5-й гусарский Александрийский (1776 г. — Далматский гусарский, с 1790 г. — Александрийский);

6-й драгунский Глуховский (1786 г.);

2-я Ермолова конная батарея (1794 г.);

9-я и 22-я конные батареи (1794 г.);

1-й Московский кадетский корпус (1775 г.);

Павловское военное училище (1795 г. — Императорский военно-сиротский дом, с 1829 г. — Павловский кадетский корпус, с 1863 г. — Павловское военное училище).

Глава 5

Павловские времена

Император Павел Петрович является самым оклеветанным монархом русской истории. Его не оценили современники, не поняло потомство, глядевшее на события глазами современников. В нем видели лишь самодура, сославшего за плохое равнение прямо с вахтпарада в Сибирь Конную Гвардию, деспота, запретившего слово «гражданин», ношение фраков и круглых шляп «как оным безбожным французским режисидам свойственных» — и красившего все шлагбаумы и караульные будки империи под цвет перчаток своей фаворитки.

Не видели, не хотели видеть ни высоко рыцарственной его души, ни доброго и отзывчивого сердца вспыльчивого, но отходчивого императора, ни, самое главное, грустно и ненормально проведенного цесаревичем времени в стороне от трона, почти что в ссылке. Великая Екатерина, бывшая матерью для своей страны, была мачехой для своего сына. Цесаревич Павел в детстве и юности сносил обиды надменных фаворитов, участников ропшинского действа, открыто глумившихся и поносивших память его отца, видел, что с ним не считаются. Жаждая подвигов, полный благородных стремлений, неоднократно просился на войну (славное царствование Екатерины давало много тому возможностей), но неизменно получал отказ… Многое пришлось ему перетерпеть, много выстрадать: в его душе и произошел тот глубокий надлом, что наложил особенный неизгладимый и трагический отпечаток на весь его характер, лишившийся мало-помалу душевного равновесия.

Цесаревич видел всю изнанку (изнанку неизбежную) блестящего царствования своей матери. Его скромный маленький гатчинский двор был как бы протестом против блеска и пышности большого петербургского. Маленькое «гатчинское войско», своего рода потешное, было протестом против екатерининской гвардии и ее порядков. Гатчинские войска состояли из 6 номерных батальонов слабого состава (200–300 человек), 3 кавалерийских полков 2-эскадронного состава (жандармского, драгунского и гусарского — по 150–200 сабель) и 1 артиллерийского батальона (12 запряженных и 46 незапряженных орудий). Всего до 2000 человек. Сюда шли все недовольные и неудачники «большой» армии, а также и ее «сор». По вступлении на престол императора Павла войско его было расформировано, и «гатчинцы» распределены по частям гвардии для ее подтягивания. Император Александр I наградил этих слуг своего отца земельными наделами в Саратовской губернии и званием однодворцев. Суровые и «отчетливые» гатчинские службисты, «фрунтовики» составляли разительный контраст с изнеженными сибаритами, щеголями и мотами «зубовских» времен, лишь для проформы числившихся в полках и проводивших время в кутежах и повесничестве.

Еще в бытность наследником престола Павел I был генерал-адмиралом (он любил флот и понимал морское дело) и гроссмейстером Мальтийского рыцарского ордена (госпиталитов), интересы которого особенно близко принимал к сердцу. Его отец на всероссийском престоле чувствовал себя герцогом Голштинским, а он, вступив на этот престол, чувствовал себя орденским гроссмейстером. Увы, восемнадцатый век не был двенадцатым, и Российская империя не была Иерусалимским королевством…

Переходя к обзору военных реформ императора Павла, упомянем вкратце о его политике.

Внутренняя политика характеризуется «цезарепапизмом» (император — глава Церкви), мероприятием, в достаточной степени указывавшим утрату императором душевного равновесия, но его преемниками, понимавшими всю несообразность этого положения, все же не отмененным. Был издан Закон о Императорской Фамилии, определивший порядок престолонаследования, слишком превратно и произвольно толковавшийся в XVIII столетии. Одной из больших ошибок Петра Великого был его указ о престолонаследии, согласно которому царствующий государь мог завещать престол тому, кого сочтет «достойнейшим». Указ этот мог бы повлечь за собою хаос и «бонапартизм» — последствия пренебрежения законностью. Крепостному праву нанесен первый удар указом о трехдневной барщине.

Павел I отказался от участия в коалиции против Франции. Однако впоследствии стечение обстоятельств (причем интересы Мальтийского ордена играли далеко не последнюю роль) побудило его принять участие в коалиционной войне, ставшей для России первой французской войной. Отсутствие душевного равновесия императора сказывается и здесь: в 1799 году он с Англией против Франции — в 1800 году с Францией против Англии.

Замысел похода на Индию был, бесспорно, грандиозен, но вряд ли мог увенчаться успехом. Кратчайший и удобнейший путь в Индию — путь Александра Македонского, возобновленный было Петром I, — был оставлен, как мы видели, еще в 30-х годах. Кружный же путь на Оренбург — Хиву— Туркестан и дальше в афганские горы — путь, по которому двинулось было Всевеликое войско Донское, сулил непреодолимые препятствия и затруднения, из коих первым было отсутствие карт. Казаков пошло на Индию 22 000 — 41 полк и 2 конно-артиллерийские роты (экспедицией начальствовал Орлов-Денисов, а один из эшелонов вел Платов, специально ради этого похода выпущенный из крепости). Базировать на пустыню сколько-нибудь значительные силы было невозможно, затевать же поход на Индию силами незначительными не имело смысла: пример Бековича был налицо. Во всяком случае, казакам пришлось бы сначала покорить весь Туркестан, что потребовало бы не один год борьбы…

Военные мероприятия Павла I представляют собой безотчетную реакцию на екатерининские преобразования, ненавистные «потемкинские порядки». Но эти преобразования и эти порядки были естественным и блестящим этапом развития русской национальной военной доктрины.

Отвергать их — значило отказаться от этой доктрины вообще. Получавшуюся же пустоту надо было как-нибудь заполнить: пренебрегая своими собственными славными традициями, приходилось заимствовать чужие — «лучшие».

А таковыми могли быть лишь доктрины армии, считавшейся «фрунтовиками» всех стран «наилучше организованной» — армии прусской; армии наемно-вербовочной, воспитанной шпицрутенами и «капральской палкой» в безусловном, подавляющем всякую индивидуальность автоматизме и линейных боевых порядках. Принцесса Саксен-Кобургская, побывав в Гатчине, так отзывалась об этой пруссакомании: «Великий князь, который, впрочем, очень умен и может быть приятным в обхождении, когда пожелает, отличается непонятными странностями; между прочим, дурачеством устраивать все на старопрусский лад. В его владениях тотчас встречаются шлагбаумы, окрашенные в черный, белый и красный цвета, как это имеет место в Пруссии; при шлагбаумах находятся часовые, которые опрашивают проезжающих, подобно прусским. Всего хуже то, что эти солдаты-русские переодеты в пруссаков; эти прекрасные на вид русские, наряженные в мундиры времен короля Фридриха-Вильгельма I, изуродованы этой допотопной формой. Русский должен оставаться русским. Он сам это сознает, и каждый находит, что он в своей одежде, в коротком кафтане, с волосами, остриженными в кружок, несравненно красивее, чем с косой и в мундире, в котором он в стесненном и несчастном виде представлен в Гатчине. Офицеры имеют вид, точно они срисованы из старинного альбома».

Вот суждение о гатчинских войсках другого современника — Пишчевича: «Тактика прусская и покрой их военной одежды составляли душу сего воинства; служба вся полагалась в просаленной голове, сколь можно коротенькой трости, непомерно великой шляпе, натянутых сапогах выше колена и перчатках, закрывавших локти. Въезжая в Гатчину, казалось, въезжаешь в прусское владение. При разводе Его Высочество наблюдал точно тот же порядок, какой наблюдался в Потсдаме во времена Фридриха II. Здесь можно было заметить повторение некоторых анекдотов сего прусского короля с некоторыми прибавлениями, которые сему государю никогда бы в мысль не вошли, например: Фридрих II во время Семилетней войны одному из полков в наказание оказанной им робости велел отнять тесьму с их шляп. Подражатель гатчинский одному из своих батальонов за неточное выполнение его воли велел сорвать петлицы с их рукавов и провесть в пример другим через кухню в их жилища…»

Голштинская трагедия довершала остальное. Прусский «Drill», плац-парадная муштра, был давно уже основой обучения гатчинских войск. Теперь с восшествием на престол цесаревича Павла Петровича «гатчинские порядки» делались законом для всей русской армии.

Началось с внешности. Немедленно же введены давно уже сданные в цейхгауз букли, косы, пудра, парики. Вся армия одета в неудобные, прусского покроя «гатчинские» мундиры, «обряды неудобь носимые», широкополые камзолы, узкие лосины и узкие же, калечившие ногу, штиблеты с гамашами выше колен на пуговичках. Цвет мундиров изменялся по полкам, как то было в прусской армии и как то уже пытался ввести Петр III. Цвета эти сплошь да рядом бывали самыми неожиданными (изабелловый, абрикосовый, селадоновый и т. п.). Вновь введены жестокие прусские наказания за плохой строй — фухтели, — и стали широко применяться шпицрутены. Ежедневно производились вахтпарады, разводы с церемонией на потсдамский, усовершенствованный к тому же в Гатчине, образец.

В 1797 году страна заново разделена на 12 территориальных инспекций (1-я Санкт-Петербургская, 2-я Московская, 3-я Лифляндская, 4-я Смоленская, 5-я Литовская, 6-я Финляндская, 7-я Украинская, 8-я Днестровская, 9-я Таврическая, 10-я Кавказская, 11-я Оренбургская, 12-я Сибирская). Во главе каждой инспекции стоял генеральный инспектор, отнюдь не являвшийся «командующим войсками», подобно командующему дивизией екатерининских времен. В его ведение входило лишь наблюдение за правильностью строевой и боевой подготовки войск, рациональностью их пополнения и т. д. Управление войсками централизовалось в руках Военной коллегии, сильно к этому времени разросшейся.

В том же 1797 году издан строевой устав, упразднявший, между прочим, двухшереножный развернутый строй (введенный Румянцевым и особенно проповедывавшийся Потемкиным) и вновь вводивший трехшереножный. Этот трехшереножный строй «чернышевского» устава 1763 года сделался основным боевым порядком русской пехоты до 1856 года (когда, наконец, заменен двухшереножным «стрелковым»). Тогда же введены в обиход армии ежедневные (при отдаче пароля) высочайшие приказы, сильно сократившие переписку.

31 октября 1798 года все полки, как при Петре III, переименованы по шефам на прусский образец. Только теперь реформа проведена глубже: не только полки, но и части их, батальоны, эскадроны и роты названы именами шефов, где таковые были, или командиров. Шефы полков обязаны были следить за порядком и обучением своей части и отвечали за упущения. За кратковременное царствование Павла I полки переменили шефов, а следовательно, и свои имена, в среднем по три раза, иные и больше. Так, например, Томский пехотный полк именуется: в 1798 году — мушкетерским генерал-майора графа Ивелича 1-го, а через месяц — генерал-майора Павлуцкого, в 1799 году — генерал-майора Лаврова, в 1800 году — генерал-майора Тизенгаузена и затем — генерал-майора князя Вяземского, в 1801 году — генерал-майора Стеллиха. За 30 месяцев полк этот, таким образом, переменил 6 раз шефа и свое название. Еще более показательна картина в Муромском полку. 31 октября 1798 года он наименован мушкетерским генерал-майора Масалова, 16 ноября того же года генерал-майора Шиллинга 2-го, 17 ноября, на следующий день, генерал-майора Титова 2-го, 18 ноября, еще через день, — генерала от инфантерии де Ласси, 27 ноября, через 9 дней, — генерал-майора Маркова. Менее чем за месяц полк переменил шефа и название 5 раз. В 1799 году 24 октября полк этот назван мушкетерским генерал-майора Алексеева, 26 октября, через 2 дня, — генерал-майора Повало-Швейковского 2-го, в 1800 году — генерал-майора Петровского, удержавшегося шефом до кончины императора Павла. Гвардия подверглась общей участи в 1800 году (шефами гвардейских полков были государь и великие князья). Получалась какая-то вакханалия имен, запомнить все было немыслимо. В прусской армии шефы: Мейеринки, Мантейфели, Беверны — оставались по двадцать и по тридцать лет, что и давало им возможность сродниться со своей частью, а не менялись, как в калейдоскопе.

В каждом полку сформировано две «флигель-роты», не входившие в состав батальонов и становившиеся на флангах полка, как бы обрамляя его. Во всех ротах фланговые названы «флигельманами». В прусской армии все это имело свое основание. Пополняясь всяким сбродом, не имея никакого иного стимула, кроме капральской палки (которой «должна была бояться больше неприятельской пули»), прусская пехота нуждалась в отборных флигельманах, «сдавливавших» справа и слева всю роту, нуждалась и в флигель-ротах, своего рода тактических фухтелях, заставлявших полк автоматически держаться указанного капральскими палками направления. Для войск же, полученных императором Павлом, екатерининских чудо-богатырей, войск, где каждый воин «понимал свой маневр» и был «сам себе флигельманом», где стимулом подвига был не фухтель, а «субординация, экзерциция, дисциплина, победа, слава, слава, слава», где любое капральство стоило целой флигель-роты прусских автоматов, для этих войск пруссачина являлась незаслуженным оскорблением.

Эта антинациональная деятельность встретила возмущенный протест высшего представителя оскорбленного русского гения. И опала Суворова, опала двукратная, бросает тень на несчастного императора Павла и все его краткое царствование. Известно изречение Суворова:

«Пудра не порох, букли не пушки, косы не тесаки, мы не немцы, а русаки!»

Суворов ни в грош не ставил пруссачину, как «доктрину», так и порядки:

«Нет вшивее пруссаков; в шильотгаузе и возле будки не пройдешь без заразы, а головной их убор вонью подарит вам обморок. Мы от гадости (т. е. паразитов) были чисты, а ныне они первою докукою стали солдату. Стиблеты гной ногам…»

Отставленный (без мундира!) 17 февраля 1797 года Суворов был сослан на безвыездное проживание в свое имение, село Кончанское (Новгородская губерния), и пробыл два года в ссылке.

Полки приведены в единообразный состав: 2 батальона в пехоте, 5 эскадронов в кирасирских и драгунских, 10 (сведенных в 2 батальона) в прочих полках конницы. Пехотные полки названы «мушкетерскими». Из 10 егерских корпусов образовано 20 егерских полков (до переименования по шефам носивших номера).

Как всегда, когда в нашей армии начинало сказываться прусско-немецкое влияние, появилось увлечение кирасирами, конницей протестантских стран. В 1797 году их было 6 полков, а в 1801 году уже 19. Упразднена «потемкинская кавалерия» — карабинеры, легкоконные и конно-егерские полки. Вновь восстановлены в 1798 году в числе 8 полков упраздненные Потемкиным гусары. Вообще в военном деле вся деятельность Павла I сводится в первую очередь к искоренению реформ ненавистного ему предыдущего царствования.

Генерал-инспектором артиллерии был назначен Аракчеев, сразу поднявший артиллерийское дело на большую высоту. Аракчеев был сторонником централизации управления артиллерией. Полковая артиллерия упразднена в 1800 году. В последнее время при Павле I полковая артиллерия состояла из 1 12-фунтового единорога и 4 6-фунтовых пушек. Всего имелось 14 артиллерийских батальонов 5 ротного состава — 3 осадных, 10 полевых, 1 конный (соответственно 50, 60 и 60 орудий в батальоне, 810 в полевой армии). Единороги составляли треть, пушки две трети общего количества. Материальная часть была в блестящем состоянии, 6-фунтовая легкая «гатчинского образца» весила всего 20 пудов (почти вдвое легче иностранных образцов), 12-фунтовая батарейная 50 пудов, а 12-фунтовый единорог всего 15 пудов. Не было ни одного вида орудия, который не был бы по крайней мере в полтора раза легче соответственной иностранной системы и в два раза легче тех же образцов начала XVIII века.

Сильно изменился облик гвардии. Из трех назначений петровской гвардии — политического, воспитательного и строевого — оставлено только строевое. Нижние чины из дворян произведены либо отставлены. Солдатский состав гвардейских полков ничем больше, разве что чисто физическими качествами, не отличался от армии. Списки полков просмотрены: «числившиеся», но не служившие на самом деле, исключены, а записыванье дворянских недорослей в гвардию отменено. Отныне дворяне начинали службу в войсках в звании юнкера, как правило, не моложе 16 лет.

Упразднен чин бригадира. Генерал-поручики переименованы в генерал-лейтенантов, генерал-аншефы — в генералов от инфантерии и от кавалерии, генерал-фельдцейхмейстеры — в генералов от артиллерии (звание генерал-фельдцейхмейстера сохранено для фельдмаршалов, артиллеристов по происхождению). Секунд- и премьер-майоры наименованы, как и в петровской табели, майорами и подполковниками, сержанты и капралы — старшими и младшими унтер-офицерами.

В 1797 году на русскую службу был принят французский эмигрантский корпус принца Конде в составе 3 пехотных и 3 кавалерийских полков. Корпусу этому были отведены квартиры на Волыни. В 1799 году он выступил в поход против Республики от Дубно под Цюрих и в Россию больше не возвращался.

Павловская муштра имела до некоторой степени положительное воспитательное значение. Она сильно подтянула блестящую, но распущенную армию, особенно же гвардию конца царствования Екатерины. Щеголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшим на службу как на приятную синекуру и считавшим, что «дело не медведь — в лес не убежит», — дано понять (и почувствовать), что служба есть прежде всего служба. Из 139 офицеров, числившихся в Конной гвардии к моменту вступления Павла I на престол, через четыре года остались только двое (правда, за это время оба они из корнетов стали полковниками). Порядок, отчетливость и «единообразие» всюду были наведены образцовые. Ослабевшая струна была подтянута… и перетянута.

Император Павел, несмотря на всю свою строгость и вспыльчивость, любил солдата, — и тот чувствовал это и платил царю тем же. Безмолвные шеренги плачущих гренадер, молча колеблющиеся линии штыков в роковое утро 11 марта 1801 года являются одной из самых сильных по своему трагизму картин в истории русской армии.

Обращено серьезное внимание на улучшение быта солдата. Постройка казарм стала избавлять войска от вредного влияния постоя. Увеличены оклады жалованья, упорядочены пенсионы. Вольные работы, широко до тех пор практиковавшиеся, были строго воспрещены, дабы не отвлекать войска от их прямого назначения. Вместе с тем награды орденами, при Екатерине удел старших начальников и привилегированной части офицерства, распространены и на солдат: за 20 лет беспорочной службы им стали выдавать знаки ордена Святой Анны. Государь не любил орден Святого Георгия, слишком связанный с традициями екатерининского века и напоминавший подвиги тех войн, в которых ему не позволяли участвовать. За боевые отличия в его царствование жаловался орден Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийский крест).

Наконец, император Павел ввел и коллективные отличия — награды полкам, на что до тех пор, как мы видели, не обращалось внимания. Первой наградой войскам в его царствование был гренадерский бой, заимствованный из прусской армии и жаловавшийся полкам за отличие, притом не только в военное время. Первым полком, удостоившимся гренадерского боя, был Елецкий мушкетерский (ныне 33-й пехотный Елецкий) — за маневры под Нарвой в 1797 году, вторым, за усмирение крестьянских волнений в Орловской губернии в 1798 году, — Ряжский (ныне 70-й пехотный Ряжский). Впоследствии, уже при Александре II (в 1871 году), полкам, получившим это отличие за боевые заслуги, был присвоен поход прежних егерских полков, названный походом за военное отличие и поставленный выше гренадерского боя. Его получили почти все пехотные полки, имевшие гренадерский бой. Гренадерский бой остался лишь в полках: 1-м пехотном Невском, унаследовавшем его от морской пехоты, 33-м пехотном Елецком, 70-м Ряжском и, разумеется, во всех гренадерских (а также в полках, образованных из гренадерских), за исключением 4-го гренадерского Несвижского, имеющего поход за военное отличие.

Война с Французской республикой побудила императора Павла внести в 1800 году новую награду — надписи на знамена полков, отбивших неприятельские знамена. До нашего времени награду эту сохранили 6 полков — пять за отбитие французских знамен в Италии, Швейцарии и Голландии (см. ниже), один — 80-й пехотный Кабардинский — за взятие аварских знамен на реке Иоре, — первое боевое отличие Кавказской армии. В сражении на Иоре, как мы знаем, участвовало два полка — Кабардинский мушкетерский Гулякова и 17-й егерский Лазарева. Оба они захватили трофеи, но награду получил лишь мушкетерский полк, так как егерские полки не имели знамен. В следующее царствование знамена этих полков были превращены в георгиевские.

Император Павел поднял значение знамен (до той поры считавшихся амуничной принадлежностью). Он указал знаменам служить бессрочно (до того служили 5 лет). На знаменах стали изображаться Мальтийские кресты, и они стали жаловаться ротам (штандарты — эскадронам), как в петровскую эпоху.

В общем же царствование императора Павла не принесло счастья русской армии. Вахтпарадным эспонтоном наша армия была совращена с пути своего нормального самобытного развития, пути, по которому вели ее Петр I, Румянцев и Суворов, и направлена на путь слепого подражания западноевропейским образцам.

Духовные начала уступили место рационалистическим. Национальная традиция и национальная доктрина — преклонению перед иностранщиной…

Петровский дуб был срублен. Вместо него на русскую почву пересажена потсдамская осина, и эту осину велено считать лучше дуба… Но не все дубовые ростки были вырваны, их сохранилось несколько в тени кавказских утесов. Не скоро про них вспомнили и не сразу решились вновь посадить их на место постылой немецкой осины. И целое столетие, а то и больше, русская военная мысль находилась под гнетом «идейного фухтеля» — заграничных, главным образом прусско-немецких доктрин.

Русская военная доктрина — цельная и гениальная в своей простоте — была оставлена. Мы покинули добровольно наше место — первое место в ряду европейских военных учений, чтобы стать на последнее, малопочтенное место прусских подголосков, каких-то подпруссаков…

С павловских вахтпарадов русская армия пошла тернистым путем, через вейротеровскую диспозицию, пфулевскую стратегию и реадовскую неразбериху — к севастопольской Голгофе…

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ПРИ ИМПЕРАТОРЕ ПАВЛЕ:

лейб-гвардии Егерский (1796 г. — батальон, с 1806 г. — полк);

37-й пехотный Екатеринбургский (1796 г.);

39-й пехотный Томский (1796 г.);

41-й пехотный Селенгинский (1796 г.);

66-й пехотный Бутырский (1796 г.);

77-й пехотный Тенгинский (1796 г. — мушкетерский Архарова, с 1801 г. — Тенгинский);

4-й гренадерский Несвижский (1797 г. — 2-й, затем 1-й егерский, с 1857 г. — Несвижский);

14-й пехотный Олонецкий (1798 г. — мушкетерский Брандта, с 1801 г. — Олонецкий);

40-й пехотный Колыванский (1798 г. — мушкетерский Миллера, с 1801 г. — Колыванский);

47-й пехотный Украинский (1798 г. — мушкетерский Берга, с 1801 г. — Украинский);

78-й пехотный Навагинский (1798 г. — мушкетерский Павлуцкого, с 1801 г. — Навагинский);

7-й драгунский Кинбурнский (1798 г. — драгунский Шрейдера, с 1801 г. — Кинбурнский);

16-й драгунский Тверской (1798 г. — кирасирский Цорна, с 1856 г. — Переяславский драгунский);

Кавалергардский (1799 г. — Кавалерийский корпус, с 1801 г. — Кавалергардский полк);

Лейб-Уральская сотня (1799 г.; с 1801 г. — 2-я бригада).

Первая война с Францией в 1799 году

Конец царствования императрицы Екатерины совпал с великими потрясениями, вызванными в Европе французской революцией. С 1792 года почти все монархические государства Европы во главе с Англией, Австрией и Пруссией находились в войне с молодой республикой. Однако гений французской нации торжествовал над английским золотом и немецкой рутиной — и союзники взывали к «монархической солидарности» Императрицы Всероссийской. Не желая ввязываться в новую войну, Екатерина затягивала переговоры (польские дела тому способствовали). В конце 1795 года война с Францией казалась уже настолько неизбежной, что Суворов отклонил сделанное ему предложение быть главнокомандующим силами, двинутыми против Персии. В 1796 году начаты сборы 50-тысячной экспедиционной армии, которую предполагалось двинуть под начальством Суворова в 1797 году в Западную Европу. Смерть государыни помешала этому предприятию. Император Павел отменил поход и отказался от участия в коалиции.

Вскоре, однако, происки Австрии и захват французами Мальты побудили Павла I ввязаться в войну с Францией. Война эта должна была вестись на трех театрах — в Голландии (экспедиционный корпус генерала Германа) совместно с Англией; в Италии (главные силы Суворова) совместно с Австрией и на Средиземном море (флот Ушакова) совместно с Англией и Турцией.

Голландская экспедиция

Для высадки в Голландию коалиция назначала 31 000 англичан генерала Аберкромби и 17 000 русских генерала Германа (победителя Батал-паши). Руководство этой экспедицией принял герцог Йоркский. Целью ставилось низвержение Батавской республики и восстановление законного строя, но на самом деле Англия зарилась на Голландию и преследовала свои собственные цели.

Русский корпус был еще в июле 1799 года перевезен морем из Красной Горки в Плимут. Он носил чисто сборный, случайный характер, состоя в большей своей части из отдельных батальонов различных полков, главным образом гренадерских. Снабжение конским составом англичане брали на себя, но обещания своего не сдержали — по прибытии в Англию русская артиллерия (60 орудий) получила лишь по 2 коня на запряжку, верховых не было дано вовсе.

Герцог Йоркский долго медлил с открытием кампании и отплыл из Плимута лишь в первых числах сентября. Французский главнокомандующий в Голландии генерал Брюн успел сосредоточить в угрожаемом районе (Берген и Кастрикум) большую часть своих войск — 22 000 человек.

Едва закончив высадку, герцог Йоркский на рассвете 8 сентября предпринял главными своими силами (23 000 человек) наступление с целью овладеть Бергеном и расширить плацдарм. Атака эта совершенно не удалась, русские войска приведены в расстройство, и сам генерал Герман попал в плен. Атака была назначена на 6 часов, но по невыясненным причинам русские (составлявшие правое крыло союзной армии) начали бой уж в 4 часа. Храбро, но нестройно, толпами, бросились они вперед в предрассветной мгле по неизвестной, непривычной, изрезанной каналами местности, сбили французов и овладели Бергеном. Однако успех этот не мог быть вовремя поддержан англичанами, не успевшими еще стать в ружье. При сборном составе корпуса русские батальоны (три месяца просидевшие на кораблях) видели друг друга в первый раз, в темноте не узнавали своих и стреляли одни в других. Перемешавшиеся части были отброшены в исходное положение, потеряв 3000 убитыми и ранеными и 1000 пленными. Французы не преследовали. Неуспеху содействовала трудная, пересеченная каналами и плотинами местность, превращенная дождями в сплошное озеро, но еще в большей степени непродуманная организация русского отряда. Вторая атака Бергена 21 сентября тоже не дала ожидаемых результатов.

Тогда союзники предприняли 25 сентября третье наступление, направив главный удар на Кастрикум. Этот последний был взят русскими, но в русском отряде не нашлось ни одного конного ординарца, чтобы известить резервы и союзников (англичане так и не дали лошадей). Удержаться в Кастрикуме нам не удалось. Этот третий бой, вся тяжесть которого опять легла на русских, окончился так же неудачно, как оба предыдущих.

После всех этих неудач герцог Йоркский отказался от дальнейших попыток к наступлению. Два месяца он бездействовал, а биваки его армии на пляже, благодаря осенней непогоде, превратились в озера. 19 ноября он заключил с французами перемирие и посадил свою армию на суда… Вся эта экспедиция доставила нам мало славы — англичанам еще менее.

Итальянский поход Суворова

С Суворовым в Италию предполагалось двинуть 65-тысячную русскую армию (86 000 австрийцев Меласа уже находилось на месте). Кроме того, 85 000 войск, расположенных в западных инспекциях, было приведено на военное положение. Император Павел предоставил Суворову полноту власти, но венский кабинет подчинил ему свои войска условно. Суворов волен был распоряжаться австрийскими войсками на поле сражения, распределением же их на театре войны ведал в последней инстанции гофкригсрат.

Северную Италию занимала французская армия генерала Моро (58 000, из коих около половины в гарнизонах крепостей). В Южной Италии находилась другая французская армия — генерала Макдональда, завоевавшая в предшествующую кампанию Неаполитанское королевство.

4 апреля Суворов прибыл в Виченци и уже 8-го открыл кампанию, двинувшись на армию Моро. План Суворова заключался в разбитии обеих французских армий порознь (сначала Моро, затем Макдональда) и в овладении Северной Италией, где фельдмаршал предполагал устроить базу для похода на Францию.

Суворов шел левым берегом реки По, стремясь держаться ближе к Альпам (многочисленные притоки По легче было переходить в их верховьях). С ним было 40 000, а 15 000 австрийцев оставлено осаждать Пескару и Мантую.

16 апреля на реке Адда (у Кассано) Суворов атаковал армию Моро и нанес ей полное поражение. Французы (28 000) потеряли 2500 убитыми и ранеными, 5000 пленными, 27 орудий. Наш урон — 2000 человек. Милан открыл свои ворота победителю, и 17 апреля Цисальпинская республика перестала существовать.

Разбитый Моро отступил в Пьемонт и занял очень крепкую позицию, прислонив фланги своей армии (20 000) к крепостям Вероне и Алессандрии. Суворов дал отдохнуть своей армии в Милане. Малочисленная конница союзников (у нас одни казаки) плохо справлялась с разведывательной службой, и лишь 29-го главнокомандующий получил верные сведения о Моро. Он приказал армии сосредоточиться у Тортоны с целью завершения разгрома Моро. Однако маневр этот не был приведен в исполнение.

Разнесся слух о движении крупных сил французов из Швейцарии в Северную Италию на соединение с Моро. Суворов решил тогда изменить свой план действий. Он перевел свои силы на левый берег По и 5 мая двинулся на пересечение путей из Швейцарии и Франции в Пьемонт с тем, чтобы разбить «подкрепления из Швейцарии» до их соединения с Моро. Кроме того, фельдмаршал надеялся этим своим движением выманить армию Моро из ее крепкой позиции в открытое поле.

Суворов пошел на Турин — столицу Пьемонта и главный узел сообщений Северной Италии. Моро стал отступать на Геную, опасаясь вторичной встречи с Суворовым. 15 мая русские войска вступили в Турин и Алессандрию. Лишь теперь фельдмаршал узнал об истинном направлении отступления Моро (он полагал, что французы отступят к Савойе).

Вся Северная Италия была в течение одного месяца очищена от французов, сохранивших за собой лишь Геную и Ривьеру.

Тем временем вторая французская армия, Макдональда, спешила на выручку армии Моро.

У Макдональда было свыше 30 000. Моро усилился до 25 000. Оба французских генерала должны были соединиться у Тортоны (Макдональд шел на Лукку, Болонью и Пьяченцу — Моро должен был идти от Генуи).

Суворов мог сосредоточить против них у Алессандрии всего 34 000, главным образом русских. Его армия была несколько сильнее каждой французской армии порознь, но значительно уступала их соединенным силам. (Всего в Италии было до 100 000 австро-русских войск, но гофкригсрат, ставя на первое место не разгром живой силы противника, а овладение географическими объектами, удержал две трети сил для более или менее бесполезных осад.)

Фельдмаршал решил действовать по внутренним операционным линиям и разбить французских генералов порознь. В первую очередь он положил обратиться на Макдональда, армия которого, перевалив 31 мая через Апеннины, выходила на сообщения союзников.

4 июня в 10 часов вечера Суворов выступил из Алессандрии навстречу Макдональду. Молниеносным маршем прошел он 85 верст в 36 часов и утром 6 июня обрушился на Макдональда (атаковавшего было на реке Тидона слабый австрийский отряд генерала Отта), совершенно не ожидавшего такого стремительного подхода главных русских сил. В последовавшем четырехдневном жестоком бою на реке Треббии (6–9 июня) армия Макдональда была наголову разгромлена и бежала. Этот блистательнейший из всех, какие знает история, форсированный марш является наиболее ярким применением суворовского принципа: «голова хвоста не ждет».

Свыше половины всех войск отстало в дороге. Но Суворов жертвовал второстепенным (численностью) в пользу главного — выигрыша времени. На заявление Багратиона, что у него в ротах не наберется и по 40 человек, Суворов ответил: «А у Макдональда нет и двадцати. Атакуй с Богом!» К вечеру 6 июня удалось собрать до 15 000 против 19 000 французов (Макдональд разбросал свои силы), а 7 июня, несмотря на потери, на Треббии дралось уже 22 000 союзников против 34 000 французов. Главный удар нанесен в левый фланг французов, но успеха развить не удалось, так как Мелас притянул к себе на второстепенное направление (левый фланг союзников) все резервы. 8 июня бой достиг крайнего ожесточения, и наши войска (дивизия Швейковского, атакованная тройными силами) стали подаваться. Московский гренадерский полк, будучи совершенно окружен неприятелем, повернул свою 3-ю шеренгу кругом и отбивался так на две стороны. Генерал Розенберг просил у Суворова позволения отступить. Фельдмаршал, отдыхавший от зноя в тени скалы, ответил ему: «Попробуйте сдвинуть этот камень. Не можете?.. Ну так и русские не могут отступить!» Когда с тем же к нему явился и Багратион, Суворов потребовал себе коня и, как был в рубашке, без мундира, поскакал к войскам, и войска вновь обрели свои силы при одном появлении обожаемого вождя. Французы отброшены по всей линии, но вскоре потеснили австрийцев Меласа. Мелас послал спросить Суворова, куда отступать, и получил ответ: «В Пьяченцу!» (квартиры Макдональда). 9 июня рано утром французы отступили. Их еле удалось нагнать, причем арьергард положил оружие. Наш урон — свыше 8000, французов до 18 000 (свыше половины армии, причем 12 000 взято в плен). Захвачено 60 орудий (вся артиллерия армии Макдональда) и 7 знамен.

Пока Суворов расправлялся с Макдональдом, Моро двинулся на Тортону, как то было условлено. Однако весть о Треббии заставила его 14 июня отступить в горы Ривьеры, где он соединился с остатками войск своего коллеги.

Австрийцы не дали Суворову возможности воспользоваться блестящей победой на Треббии. Гофкригсрат запретил какие бы то ни было действия до сдачи Мантуи, осажденной австрийским корпусом генерала Края. Целый месяц прошел в вынужденном бездействии. Суворов был глубоко возмущен этой рутиной и злой волей — и не скрывал своего возмущения. Его отношения с австрийским верховным командованием, бывшие и до той поры натянутыми, окончательно испортились.

А недорубленный лес вырастал. Рутина гофкригсрата дала возможность французской Директории довести свою армию в Италии до 45 000. Новым главнокомандующим был назначен генерал Жубер.

17 июля наконец Мантуя пала, и корпус Края усилил 26-го армию Суворова — и усилил вовремя, так как уже 29-го числа французская армия перешла в наступление. Дойдя до городка Нови, Жубер увидел на равнине войска союзников. Он приостановил свое движение и стал колебаться относительно дальнейшего образа действий. Нерешительность эта оказалась для него роковой, 4 августа Суворов атаковал, разбил и рассеял французскую армию, причем сам Жубер был убит. Демонстрируя против левого фланга Жубера австрийцами Края, Суворов главный удар нанес по правому флангу французов. Доблестный Жубер, как Вейсман при Кайнарджи, был поражен пулей в сердце во главе своих войск, успев лишь им крикнуть: «Camarades, marchez toujours!» («Товарищи, продолжайте идти!» — Ред.) Обе стороны дрались одинаково доблестно, и победа досталась лучше управляемой — гению Суворова (опять лично подавшему пример).

43 000 союзников сражалось против 35 000 французов. Урон Суворова — 8000, французов — 6500 убитых и раненых, 4500 пленных, 4 знамени и 39 орудий (вся артиллерия армии Жубера). От глубокого преследования пришлось отказаться, чтобы не погубить голодом войск (страна была совершенно опустошена). Да и гофкригсрат задержал австрийские войска.

Отношения между союзниками испортились до такой степени, что их правительства решили впредь действовать обособленно.

Русской армии надлежало перейти в Швейцарию, австрийцам остаться в Италии. Австрийцы всячески торопили русских, но в то же время чинили препятствия на каждом шагу (прислали заведомо недостаточное для горного похода число мулов, благодаря чему выступление пришлось отложить на две недели). Находившийся в Швейцарии эрцгерцог Карл выступил оттуда не дожидаясь русских и оставил на произвол судьбы под Цюрихом только что прибывший из России 30-тысячный корпус генерала Римского-Корсакова. Предательский этот поступок имел самые печальные последствия.

28 августа русская армия, собравшись в Алессандрии, выступила в новый поход. Союзники расставались… Одних на высотах альпийских ждала слава, чистая, как снег тех высот, — слава Чертова Моста и Муттенской долины. Других ожидал позор Маренго, Гогенлиндена и Кампо-Формио… Каждому воздалось по делам его.

Швейцарский поход

4 сентября Суворов из Алессандрии прибыл в Таверну — у подножия Альп. Отсюда ему представлялось два пути на соединение с Корсаковым: кружный — в долину верхнего Рейна, и кратчайший — на Беллинцону, Сен-Готард, долину Рейссы — к Озеру четырех кантонов.

По представлению союзников-австрийцев, Суворов избрал этот второй путь с тем, чтобы, пройдя берегом озера на Швиц, действовать в тыл армии Массены. Однако австрийцы, советовавшие фельдмаршалу выбрать этот путь, утаили от него главное: вдоль озера дорог на Швиц не существовало, и русская армия неминуемо попадала в тупик.

Недостаток вьючных животных (мулов) давал себя знать. Полевая артиллерия и обозы отправлены были кружным путем к Боденскому озеру. При войсках оставлены лишь полковые орудия, всего 25 горных пушек. В авангарде шла дивизия Багратиона (8 батальонов, 6 орудий), в главных силах Дерфельдена — слабые дивизии Повало-Швейковского и Ферстера (14 батальонов, 11 орудий), в арьергарде — дивизия Розенберга (10 батальонов, 8 орудий). Горные пушки — австрийские, но с русской прислугой. Суворов приказал каждой дивизии идти поэшелонно, имея впереди разведчиками по 25 казаков и 20 пионер, в голове 1 батальон и 1 орудие, в главных силах по 1 пушке на полк и в хвосте эшелона запасную пушку и патронные вьюки. Завязав бой в горах, головному батальону надлежало, рассыпавшись, быстро карабкаться на кручи, главным силам, оставаясь в колоннах, быстро следовать за стрелками в штыки, не задерживаясь для стрельбы. У Суворова было 32 батальона и казаки (20 000 человек).

12 сентября армия вышла из Таверны, и 13-го в бою у Сен-Готарда Суворов, разбив французскую дивизию Лекурба, открыл себе дорогу в Альпы. 14 сентября у Чертова Моста на глазах пораженных ужасом французов форсирована бурная Рейсса. 15 сентября армия достигла Озера четырех кантонов, и здесь Суворов увидел, что дальнейшее движение невозможно за отсутствием дорог. Армия сидела в мышеловке…

Суворов узнал здесь о двух горных тропах. Выбора у него не оставалось. 16 сентября имел место ужасный двенадцатичасовой переход через Роттокский перевал, и 17-го числа армия собралась в Муттенской долине.

Положение ее казалось безнадежным. Со времени Прутского похода никогда еще русские войска не находились при таких отчаянных обстоятельствах. От Швица грозил Массена, только что разбивший при Цюрихе Корсакова. У Корсакова было 30 000. Он разбросал свои силы на обоих берегах Рейна и не принял элементарных мер предосторожности. Массена, имевший немногим больше (35 000), сосредоточенным кулаком разбил русских по частям, отбросил их после двухдневного боя в Цюрих и здесь совершенно доконал. Мы лишились в этом деле 18 000 человек, 26 орудий, 9 знамен. Урон французов — 7000. Это самое жестокое поражение нашей армии за XVIII столетие. Доступ в Клентальскую долину преграждала дивизия Молитора. Превосходство врагов было тройным, и ко всему этому присоединялись жестокая стужа, изнурение совершенно обносившихся войск, страх за участь находившегося с армией Сына царя…

Идти назад на Рошток было немыслимо: армия погибла бы при этом отступлении, да и Суворов никогда бы на ретираду не согласился. Оставалось одно — идти вперед.

Если когда-либо в военной истории перед каким-либо войском со всей ужасной определенностью ставилась дилемма «победить или умереть», то это, конечно, случилось в Муттенской долине с горстью чудо-богатырей в те навсегда памятные и навеки славные сентябрьские дни 1799 года.

Собранный Суворовым военный совет постановил — вместо Швица идти на Гларус и Кенталь. На арьергард Розенберга выпала трудная и почетная задача — прикрыть этот маневр от армии Массены, начавшей уже от Швица спускаться в Муттенскую долину.

Три дня — 18, 19 и 20 сентября — вел неравный бой в Муттенской долине этот геройский арьергард. 4000, а затем 7000 русских — оборванных, голодных, изнуренных — разгромили 15 000 солдат республики. Массена едва избежал плена. В этих боях французы лишились 3000 убитыми и ранеными, 2200 пленными, 2 знамен, 12 орудий. В руках одного из чудо-богатырей — гренадера Махотина, схватившего было Массену, — французский главнокомандующий оставил один из своих эполет.

Тем временем главные силы армии карабкались по оледенелым кручам, до тех пор считавшимся недоступными… 20 сентября, сбив дивизию Молитора, армия собралась в Гларусе, где выждала присоединения арьергарда Розенберга. Здесь Суворов узнал про поражение Корсакова при Цюрихе. «За кровь, пролитую под Цюрихом, вы ответите перед Богом», — писал он эрцгерцогу Карлу, главному виновнику цюрихской катастрофы — результата вероломства австрийцев.

От Гларуса началась самая трудная часть пути. Рингенкопф явился Голгофой этого изумительного похода. Поднялась снежная буря, проводники разбежались, войска двигались ощупью по козьим тропам над пропастями. Сотнями скатывались в бездну измученные, обессилевшие люди — их товарищи все шли вперед… Артиллерию оставили у подножия этого перевала, устроив для заклепанных орудий в камнях и снегу подобие могилы. 26 сентября армия имела первый отдых в Паниксе, а 1 октября стала у Фельдкирха… Трудности и лишения, холод и голод, бездонные пропасти и могилы товарищей, восхищенные враги и посрамленные союзники — все это осталось позади.

19 октября Суворов привел свою армию в Баварию. В строю после 2-недельного похода оставалось едва 15 000 чудо-богатырей (1600 было убито, разбилось и замерзло, 3500 ранено). Здесь получил он от императора Павла повеление вести войска в Россию. Союз с вероломной Австрией был расторгнут. За изумительный свой подвиг Суворов был возведен в сан генералиссимуса и получил титул Князя Италийского. Было повелено воздавать ему царские почести, даже в высочайшем присутствии. Великому князю Константину Павловичу за боевые отличия был пожалован титул Цесаревича.

Так закончилась первая война с французами (если не считать данцигский десант 1734 года — незначительный эпизод). Как и все последовавшие затем войны с Францией, она не имела никаких положительных результатов. Русская кровь лилась здесь за чужие интересы. Император Павел понял это, когда отозвал свою армию из Швейцарии. К сожалению, этим опытом совершенно не воспользовались два его сына, и в первую половину XIX века русскими костями будут усеяны все поля Европы, русская кровь будет проливаться за всевозможные интересы, кроме русских… Но походы наших чудо-богатырей в Италии и Швейцарии, политически бесплодные, имеют громаднейшее военное воспитательное значение. Это, пожалуй, самая блестящая страница нашей военной истории, лучший лавр нашего победного венка.

Кампания 1799 года была последней и блистательнейшей кампанией Суворова. Никогда его гений не сиял так ярко, никогда он не был так велик, как в этот последний год своей земной жизни.

Лейтенская кампания Фридриха II красива, Итальянская кампания Бонапарта блестяща. Швейцарский поход Суворова бессмертен. Такой яркой, торжествующей победы духа над материей не выпадало на долю ни одного народа, ни одной армии в мире.

Понятие об этом подвиге могло бы дать лишь соединение Анабазиса — отступление Десяти Тысяч — с альпийским переходом Аннибала. Порознь и тот и другой походы слабее. И способнейший из всей плеяды маршалов — Массена не раз признавался, что отдал бы все свои кампании за один этот суворовский поход.

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ В ЭТУ ВОЙНУ ПОЛУЧИЛИ СЛЕДУЮЩИЕ ПОЛКИ:

6-й гренадерский Таврический (гренадерский Завалишина) — надпись на знамена, за отбитие французского знамени у Бергена;

8-й гренадерский Московский (гренадерский Розенберга) — надпись на знамена, за отбитие французских знамен при Треббии и Нови;

15-й пехотный Шлиссельбургский (мушкетерский генерал-майора Измайлова) — надпись на знамена, за отбитие французских знамен в Итальянский и Швейцарский походы;

17-й пехотный Архангелогородский (мушкетерский графа Каменского 2-го) — надпись на знамена, за отбитие французского знамени на горах Альпийских;

25-й пехотный Смоленский (мушкетерский Повало-Швейковского) — надпись на знамена, за отбитие французских знамен на горах Альпийских, и поход за военное отличие;

66-й пехотный Бутырский (мушкетерский генерал-майора Белецкого, по возвращении в Россию — мушкетерский Малышкина), за Треббию, поход за военное отличие.

ПОХОД ЗА ВОЕННОЕ ОТЛИЧИЕ ПОЛУЧИЛИ ПОЛКИ:

72-й пехотный Тульский (мушкетерский Лаврова);

81-й пехотный Апшеронский (мушкетерский Милорадовича);

23-й пехотный Низовский (мушкетерский Барановского);

16-й гренадерский Мингрельский (мушкетерский Мансурова).

Примечание. 69-й пехотный Рязанский полк, взявший знамя в Муттенской долине, почему-то надписи на свои знамена не получил. Полк этот вел блестящий 23-летний командир генерал-майор граф Каменский 2-й, бывший в то же время шефом (инспектором) Архангелогородского мушкетерского полка. Поход этот явился великолепной боевой школой для молодого Каменского. Суворов писал его отцу-фельдмаршалу (своему соратнику по Козлудже): «Ваш юный сын — старый генерал».

Глава 6

Наполеоновские грозы. Император Александр I

Царствование императора Александра Павловича делится на две половины, гранью между которыми надо считать 1815 год. Венский конгресс завершил первую половину — эпоху борьбы с Наполеоном и дал основание деятельности второй — эпохе Священного Союза и военных поселений. Ум высокий, но химерический. Душа, преисполненная самых высоких стремлений — сначала спасти Европу, затем осуществить Царствие Божие на земле. Наряду с этим — женственность характера, фальшь и двуличие, перед которыми становится в тупик благожелательнейший из его историков — Шильдер.

Глубокий мистицизм и сильное, но извращенное религиозное чувство. Болезненное самолюбие и подозрительность. И наконец, та страсть к позе, что была подмечена в старшем внуке еще Екатериной («Господин Александр великий мастер красивых телодвижений», — писала она), — страсть, составлявшая слабую часть этого сложного характера, являвшаяся самой чувствительной его струной.

Натура богато одаренная, но противоречивая. Отчасти вследствие внутренней дисгармонии — несоответствия между чувством и волей, умом и сердцем, характером и обстоятельствами. Отчасти — пожалуй, даже главным образом — вследствие самой своей противоречивой формации (космополитическая школа Руссо — Лагарпа и гатчинская кордегардия). Внук Екатерины был в то же время и сыном Павла — и сыном, более других трех своих братьев унаследовавшим душевный облик отца. Одна из характернейших особенностей Александра I — богоискательство стало в последние годы его жизни, как венценосца, доминирующей чертой. Здесь уместно провести параллель с другим богоискателем — Львом Толстым. Оба кончают жизнь в сермяге, один в сибирском скиту, другой на глухом полустанке. По вскрытии гробницы Александра I большевиками она оказалась пустою. «Легенда» о Федоре Кузьмиче является, таким образом, не легендой, а красивым эпизодом русской истории.

Российской, русской политики в царствование императора Александра I, можно сказать, не существует. Есть политика европейская (сто лет спустя сказали бы «панъевропейская»), есть политика вселенной — политика Священного Союза. И есть «русская политика» иностранных кабинетов, использующих для своих корыстных целей Россию и ее царя искусной работой доверенных лиц, имеющих на государя неограниченное влияние (таковы, например, Поццо ди Борго и Мишо де Боретур — два удивительных генерал-адъютанта, заправлявших русской политикой, но за долговременное свое генерал-адъютантство не выучившихся ни одному русскому слову).

Здесь можно проследить четыре фазы:

Первая — эпоха преимущественно английского влияния. Это — «дней Александровых прекрасное начало». Молодой государь не прочь помечтать в кругу интимных друзей о «прожектах конституции российской». Англия — идеал и покровительница всякого либерализма, в том числе русского. Во главе английского правительства Питт младший — великий сын великого отца, смертельный враг Франции вообще и Бонапарта в частности. Им пускается прекрасная идея освобождения Европы от тирании Наполеона (финансовую сторону Англия берет на себя). Результат — война с Францией, — вторая французская война… Английской крови, правда, пролито немного, зато русская льется рекой при Аустерлице и Пултуске, Эйлау и Фридланде.

За Фридландом следует Тильзит, открывающий вторую эпоху — эпоху французского влияния. Гений Наполеона производит глубокое впечатление на Александра… Тильзитский банкет, Георгиевские кресты на груди французских гренадер… Эрфуртское свидание — император Запада, император Востока… У России развязаны руки на Дунае, где она ведет войну с Турцией, Наполеон же получает свободу действий в Испании. Россия безоглядно присоединяется к континентальной системе, не обдумав всех последствий этого шага.

Наполеон отбыл в Испанию. В гениальной прусской голове Штейна созрел тем временем план освобождения Германии от ига Наполеона — план, основанный на русской крови… От Берлина до Петербурга ближе, чем от Мадрида до Петербурга. Прусское влияние начинает вытеснять французское. Штейн и Пфуль повели дело искусно, ловко представив русскому императору все величие подвига «спасения царей и их народов». Одновременно их сообщники натравливали на Россию Наполеона, всячески инсинуируя несоблюдения Россией континентального договора, затрагивая больное место Наполеона, его ненависть к главному своему врагу — Англии. Отношения между эрфуртскими союзниками окончательно испортились, и пустячного повода (искусно раздутого стараниями немецких доброжелателей) оказалось достаточно для вовлечения Наполеона и Александра в жестокую трехлетнюю войну, обескровившую и разорившую их страны — но оказавшуюся до чрезвычайности прибыльной (как на то и рассчитывали зачинщики) для Германии вообще и для Пруссии в частности.

Используя до конца слабые стороны Александра I — страсть к позе и мистицизм, — иностранные кабинеты тонкой лестью заставили его уверовать в свой мессианизм и через своих доверенных людей внушили ему идею Священного Союза, превратившегося затем в их искусных руках в Священный союз Европы против России. Современная тем печальным событиям гравюра изображает «клятву трех монархов на гробе Фридриха Великого в вечной дружбе». Клятву, за которую ужасной ценой заплатили четыре русских поколения. На Венском конгрессе от России отбирается Галиция, незадолго до того ею полученная, а в обмен дается герцогство Варшавское, чем предусмотрительно, к вящей славе германизма, в состав России вводится враждебный ей польский элемент. В этот четвертый период русская политика направляется по указке Меттерниха.

Русская армия в первую половину царствования Александра I

Вступив на престол в памятное утро 11 марта 1801 года, молодой император в первом своем манифесте изъявил волю идти по стопам своей великой бабки.

На армии это, однако, не отразилось. Армия Александра I явилась прямым продолжением армии императора Павла I. Доктрина, уклад жизни, система обучения, «шагистика» и увлечение мелочами службы остались те же.

Внешний вид войск изменился. Екатерининская форма, простая и удобная, правда, не была возвращена, но упразднена павловская косметика — букли и пудра. Косы на первых порах сохранились, но размер их был укорочен. Были введены темно-зеленые, очень короткие и очень узкие мундиры с большими стоячими воротниками, оставлены штиблеты и белые панталоны и введены погоны различного (по полкам) цвета. В 1803 году треуголки заменены высокими кожаными киверами, а в 1806 году совершенно упразднены косы. Русская армия окончательно приняла тот вид, который всем нам так хорошо известен по батальным картинам последовавшей затем славной для нее эпохи.

Восстановлены исторические наименования полков. В первую половину царствования Александра I шефы полков, как при Павле, являлись их инспекторами. Багратион, Милорадович, Каменский 2-й, Кульнев наложили неизгладимую печать на свои полки. Во вторую половину — шефство чисто почетное звание. С 1815 года по 1856 год полки, имевшие шефов, именовались исключительно по шефам. Пехотные переведены в 3-батальонный состав (мушкетерские с 1802 года, егерские с 1803 года). Батальоны — все в 4 роты по 2 взвода. Флигель-роты упразднены. Первые роты батальонов именовались в мушкетерских полках гренадерскими, в егерских — карабинерными и строились по полуротно на обоих флангах своего батальона, как бы обрамляя его. В стрелковом отношении взвод равнялся плутонгу, чем наконец достигнуто было соответствие между административным и боевым устройством пехоты (вторые взводы рот именовались «стрелковыми»). Самое название «плутонг» вышло из обихода.

В 1811 году, с перевооружением пехоты новыми ружьями взамен прежних мушкетов, мушкетерские полки наименованы пехотными.

Особенное развитие в этот период получили егеря. В 1801 году их считалось 19 полков в 2 батальона, а в 1808 году — уже 36 в 3 батальона. В 1810 году, обращением 14 мушкетерских полков в егерские, число их было доведено до 50, а в 1813 году, к началу заграничного похода, считалось уже (с лейб-гвардии Егерским) 58 егерских полков — треть всей пехоты.

В первую половину этого царствования сильно увеличен состав гвардии. Егерский батальон в 1806 году развернут в полк. В том же году сформирован батальон Императорской милиции, в кампанию 1807 года заслуживший права гвардии и в 1808 году поименованный лейб-гвардии Финляндским батальоном, а в 1811 году развернутый в лейб-гвардии Финляндский полк. В 1811 году из состава Преображенского полка выделен лейб-гвардии Литовский, а в 1813 году, за отличие в Отечественную войну, к гвардии причислены Лейб-Гренадерский и Павловский гренадерский, однако со старшинством одного чина перед армейскими, а не двух. С того времени гвардия стала разделяться на старую и молодую. Права старой гвардии оба этих полка получили в 1831 году за отличие в Польскую войну. Гвардейская конница получила тоже значительное приращение. К трем прежним регулярным полкам (Кавалергардский, Конный и Гусарский) прибавлены в 1803 году Драгунский (ныне Конно-Гренадерский) и Уланский Цесаревича (ныне Ее Величества). В 1813 году права молодой гвардии пожалованы Кирасирскому Его Величества, а в 1814 году в Версале сформирован лейб-гвардии Конно-Егерский полк (ныне лейб-гвардии Драгунский).

Организация кавалерийских полков в общем не изменилась. Большинство кирасирских обращено в драгунские (из 19 кирасирских полков оставлено 6, как до Павла I). Кирасирские и драгунские полки были в составе 5 действующих и 1 запасного эскадрона. В легкой кавалерии число эскадронов в полку колебалось от 6 до 10, батальоны здесь переименованы в дивизионы (по-прежнему 2 на полк). В 1801 году подпоручики кавалерийских полков (за исключением драгунских) наименованы корнетами. Казачьи полки были 5-сотенного состава и назывались по полковникам.

В 1803 году появляются уланы (в этом году только что сформированный Одесский гусарский полк переименован в Уланский Цесаревича Константина Павловича). В 1812 году уланских полков было уже 6. В 1813 году по примеру армии Наполеона у нас заводятся конноегеря: 8 драгунских полков переименованы в конно-егерские.

С 1801 года положено иметь по одному знамени на батальон и одному штандарту на дивизион.

Особенное внимание обращено на артиллерию. Этой последней, сведенной Аракчеевым за несколько месяцев до смерти Павла I в 8 полков, сперва опять было дали прежнюю батальонную организацию, но в 1803 году Аракчеев, вновь приглашенный на службу генерал-инспектором артиллерии, восстановил полки (мы знаем, что он был сторонником централизованного управления). В 1803–1805 годах было образовано 11 пеших и 2 конно-артиллерийских полка 2-батальонного состава (по 2 батарейных и 2 легких роты в батальоне). В 1806 году сформированы 23 артиллерийские бригады, по которым и распределены роты упраздненных артиллерийских полков и батальонов — по 2 батарейных, 1 легкой, 1 конной и 1 понтонной роте на бригаду. В батарейных ротах 14 орудий (8 — 12-фунтовых пушек и 6 — 20-фунтовых единорогов), в легких — 16 орудий (12 — 6-фунтовых пушек и 4 — 12-фунтовых единорога). Всего в артиллерийском полку было 120 орудий (80 пушек и 40 гаубиц). Артиллерийские бригады вначале состояли из 3–4 рот (50–60 орудий) и равнялись примерно прежним артиллерийским батальонам.

Централизация управления артиллерией сказалась в учреждении в 1816 году артиллерийских дивизий, из 3 пеших и 1 конно-артиллерийской бригад, существовавших по одной на корпус в нашей армии до 1856 года.

Графа Аракчеева, по справедливости, можно назвать создателем современной русской артиллерии. Она — плод его трудов, двадцатилетней упорной планомерной, продуманной работы, как теоретической, так и практической. С этих времен у нас завелся тот артиллерийский дух, установились те артиллерийские традиции, носители которых на всех полях Европы отстояли за русской артиллерией место, указанное ей суровым гатчинцем, — первой в мире. Из многотрудной аракчеевской школы вылетели орлы Наполеоновских войн — Ермолов, Яшвиль, Никитин, Костенецкий, Железнов — все те, кто «вели в атаку передки и гнали банником полки» на полях Шенграбена, Пултуска, Эйлау и Бородина!..

Инженерные войска в 1802 году отделены от артиллерии, при которой им указал «иметь свой стан» еще Петр Великий. Из одного пионерного полка 2-батальонного состава они развернуты в 1803 году в 2 полка, а в 1812 году составили 3 полка, саперный и 2 пионерных (в 3 батальона 4-ротного состава) и отдельный лейб-гвардии саперный батальон. Понтонные роты были розданы в войска (в артиллерийские бригады).

В бытность Аракчеева военным министром, в 1809 году введено отдание чести (причем салют первоначально производился левой рукой) и, вообще, приняты строгие меры к упрочению субординации и дисциплины в войсках, в частности, в офицерской среде, сильно было распустившейся после смерти императора Павла. Распущенность эта являлась неизбежной реакцией на павловские порядки. С 1801 по 1815 год офицерам вне службы разрешалось ходить в штатском. По свидетельству современников, в начале царствования Александра I офицерский состав армейских полков (особенно в артиллерии) был более высокого качества, чем в гвардии, где сколько-нибудь аристократическими могли считаться лишь кавалергарды и лейб-гусары.

В 1806 году сформировано 18 постоянных пехотных дивизий. В 1807 году число их доведено до 22 (к открытию «фридландской» кампании), в 1808 году — до 24, а в 1809 году — к окончанию Шведской войны — в армии считалось 26 пехотных дивизий и сформировано 4 кавалерийских.

Пехотные дивизии, как правило, были в составе трех бригад — двух мушкетерских и одной егерской — всего 6 полков, носивших на погонах номер дивизии и различавшихся по цветам (1-й полк — алые погоны, 2-й — белые, 3-й — синие, 4-й — темно-зеленые, 1-й егерский — алые, 2-й — синие). Гренадерам даны желтые погоны, и к 1812 году большинство гренадерских полков было сведено в отдельные бригады и дивизии.

В 1810 году, в бытность военным министром Барклая де Толли, учреждены постоянные «пехотные корпуса», которых положено сперва иметь шесть (сформировано пять: I–IV и VI). В эти корпуса вошла лишь часть всех дивизий (по 2 дивизии на корпус), а именно стоявшие на западной границе.

В 1811 году, в предвидении решительной борьбы с Наполеоном, сформировано еще 4 пехотных и 6 кавалерийских дивизий, так что к 1812 году число первых доведено до 30, вторых до 11. В действующей армии образовано 8 пехотных и 5 кавалерийских корпусов. В 1812 году из рекрут, запасных войск и ополчения сформировано еще 18 пехотных и 8 кавалерийских дивизий, предназначенных для пополнения убыли и полностью израсходованных в эту кампанию. Аракчеевым в 1810 году были образованы полковые рекрутские депо. В Отечественную войну все полки Действующей армии имели по два батальона — I и III. Средние, 11-е батальоны, играли роль запасных, давая кадры пополнениям и обучая эти пополнения для своих полков. Аракчеев понял то, чего сто лет спустя не смог уразуметь Сухомлинов, и в 1812 году система пополнений несравненно более продумана и удачна, чем в 1914 году.

В заграничный поход 1813 года сформирован Гвардейский корпус, а в 1814 году — Гренадерский. По возвращении из-за границы вооруженные силы России в 1816 году составили 33 пехотных и 17 кавалерийских дивизий. Помимо имевшихся 10 пехотных корпусов (Гвардейский, Гренадерский, I–VIII армейские), было образовано 2 отдельных корпуса на окраинах — Грузинский и Финляндский. Каждый корпус состоял в принципе из 3 пехотных, 1 кавалерийской и 1 артиллерийской дивизий.

Большие перемены произошли в центральном управлении. В 1802 году упразднены коллегии и учреждены министерства. Военная коллегия сменилась «Министерством военно-сухопутных сил», ставшим именоваться с 1812 года Военным министерством. Министерство это разделялось на семь департаментов, сменивших прежние «экспедиции» — инспекторский (ведавший строевой частью), артиллерийский, инженерный, провиантский, комиссариатский (административная часть), медицинский и аудиторский (военно-судебный). Первым военным министром был генерал Вязьмитинов. В бытность министром графа Аракчеева (1808–1810 годы) значительно сокращена переписка и упрощено делопроизводство.

В 1810 году официально введена очередная система, выработанная «эмпирически» самим населением и давно применявшаяся на практике. Семьи подлежащих призыву вносились в «очередь» по порядку числа работников в семье. Одна семья не могла давать более одного рекрута в наборе и более трех рекрутов вообще, единственные сыновья освобождались совсем. При наборе в первую очередь брали холостых либо бездетных, старших братьев предпочтительнее младшим.

Весною 1812 года было выработано «Положение об управлении большой действующей армией» — самый важный из военных статутов России после «Устава Воинского» 1716 года. Оно стало основой для всех последующих наших Положений о полевом управлении войск. Одним из существенных его нововведений было подчинение штабов и администрации строевым начальникам, чем устранялось одно из главных неудобств нашей военной системы.

Всю первую половину царствования шло усиленное формирование новых частей. Армия Павла I состояла в 1801 году из 103 полков и 1 батальона пехоты (3 полка и 1 батальон гвардейцев, 13 полков гренадер, 68 полков мушкетеров, 19 полков егерей); 53 полков конницы (3 гвардейских, 19 кирасирских, 18 драгунских, 9 гусарских, 2 регулярных казачьих) и 8 артиллерийских полков. В 1805 году, накануне «аустерлицкой кампании», в вооруженных силах состоит: пехоты — 123 полка и 3 батальона (3 полка и 3 батальона гвардейцев, 13 полков гренадер, 84 полков мушкетеров, 23 полка егерей); конницы — те же 53 полка, но иначе подразделенных (увеличено число драгунских за счет кирасир); артиллерии — 11 пеших и 2 конных полка. За четыре года пехота с 207 батальонов доведена до 349 (полки в три батальона) — т. е. увеличена примерно в полтора раза.

Затем формирования идут еще более скорыми темпами. За один лишь 1806 год армия получает приращение в 61 000 человек (новых 23 пехотных и 9 кавалерийских полков). Особенно интенсивно, как мы уже видели, ведется формирование егерских полков. К открытию кампании 1812 года в полевой армии считается 487 000 человек — 169 полков пехоты (6 гвардейских, 14 гренадерских, 96 пехотных, 50 егерских, 3 морских), 71 полк конницы (8 гвардейских, 8 кирасирских, 37 драгунских, 6 уланских, 12 гусарских, 2 регулярных казачьих) и 27 артиллерийских бригад. Пехота — 458 батальонов — увеличена за десять лет в два с лишним раза, конница — в полтора, артиллерия — не в такой степени: в строю 11 артиллерийских полков 1805 года считается 1264 орудия, а в 27 артиллерийских бригадах 1812 года — 1576, примерно на четверть больше.

Гарнизонные войска отнюдь не увеличились в своем составе. В этот период они являлись одним из источников комплектования полевых войск (в период 1810–1811 годы, например, 52 гарнизонных батальона были обращены в полевые). В 1803 году заводятся линейные батальоны. Линейные батальоны, вначале образованные по оренбургской линии, сделались на протяжении свыше полустолетия основным типом русской пехоты на окраинах (в Финляндии, Средней Азии, Сибири и на Кавказе).

В 1815 году положено начало жандармерии путем обращения Борисоглебского драгунского полка в семь полевых жандармских эскадронов.

Армия перевооружена в 1810–1811 годы новыми 7-линейными ружьями, длиннее и тяжелее прежних мушкетов (весом 18 фунтов без штыка), но лучших баллистических качеств. На стрельбу выдавалось по шесть патронов в год, что было очень немного. Один лишь Барклай, в бытность свою военным министром (1810–1812 годы), обратил внимание на стрелковое дело. Он требовал обучения стрельбе обязательно с примкнутым штыком и в боевом снаряжении. Впрочем, в те времена русская армия стреляла не на полигонах и стрельбищах, а на полях сражения — и стреляла, по отзывам врагов, хорошо.

Из всех сыновей императора Павла Александр I в наиболее сильной степени унаследовал «гатчинские традиции» и страсть к муштре. Плац-парадная выучка войск в его царствование была доведена до неслыханного и в Потсдаме совершенства. В кампанию 1805 года весь поход — от Петербурга до Аустерлица — гвардия прошла в ногу.

Копирование пруссачины сказывалось в области не только строевой, но и в научной (особенно яркий пример — пфулевщина). В этом отношении царствование императора Александра I — после некоторых начальных колебаний — явилось продолжением Павловской эпохи. Сын императора Павла оказался сильнее внука Екатерины.

Непрерывные войны с 1805 по 1815 год — зачастую две и три войны, веденные одновременно на различных театрах, — требовали от России небывалого еще со времен Великой Северной войны напряжения. В 1805 году — война с Францией и Персией, 1806 год и 1807 год — с Францией, Персией и Турцией, в 1808 году и 1811 году — с Персией и Турцией, 1812 год — со всей Европой и Персией, 1813, 1814 и 1815 годы — с Францией.

Всего за десять лет 21 год войны. Упомянем для памяти о походе 1809 года в Галицию (демонстрация против Австрии) и о войне с Англией (на море) в 1808–1811 годах. Рекрутские наборы производились ежегодно. В 1805 году в полевой армии числилось 340 000 человек, не считая 100 000 гарнизонных и 110 000 казаков, различных войск. В 1806 году пришлось прибегнуть к призыву ополчения, мере, не принимавшейся с нашествия Карла XII (призвано было 110 000 государственных крестьян). Памятником ополчения 1806 года остался лейб-гвардии Финляндский полк (образованный как батальон Императорской милиции), подобно тому как из ополчения 1854 года, в Восточную войну, родятся Гвардейские стрелки. В 1809 году в армии считалось 733 000 человек.

За этот десятилетний период было поставлено не менее 800 000 рекрут, не считая 300 000 ополчения Двенадцатого года. Можно сказать, что под ружьем — постоянно, либо на время — в первую половину царствования императора Александра I находилось не менее 1 500 000 человек с казаками и ополчением (что составит 4 процента 40-миллионного населения страны). Из этого числа погибло не менее 800 000 человек — одна война с Наполеоном 1812–1814 годов обошлась России в 600 000 жизней… Если к этому прибавить восемь разоренных французским нашествием губерний, сожженную Первопрестольную, громадные материальные убытки и денежные затраты на развитие вооруженной силы и ведение десятилетних войн, то получится ясная картина того огромного напряжения, что потребовалось в те грозные времена от России, столь блестяще эти испытания выдержавшей.

Подвиги русских войск, прославившие царствование императора Александра Павловича, не остались без вознаграждения. Шенграбенское дело имело следствием введение георгиевских знамен и штандартов. Первыми полками, удостоившимися этого отличия, были Киевский гренадерский, Черниговский драгунский и Павлоградский гусарский. Егерским полкам, не имевшим знамен, жаловались георгиевские трубы, и первым полком, получившим таковые — тоже за Шенграбен, — был 6-й (от которого трубы эти унаследовал 104-й пехотный Устюжский). С 1810 года георгиевские трубы, кроме егерских, стали жаловаться и другим полкам. В пехоте их получили первыми Московский гренадерский и Архангелогородский пехотный — оба за Базарджик, а в кавалерии — Курляндский драгунский (ныне уланский), за отличие в кампанию 1807 года. На Кавказе первые георгиевские знамена пожалованы в 1811 году Грузинскому гренадерскому полку за штурм Ахалкалак (первым боевым отличием Кавказской армии, как мы уже знаем, явилась надпись на знамена Кабардинскому полку за Иору). Напомним, что в те времена знамена жаловались не полкам, а батальонам. В одном и том же полку могли быть батальоны с георгиевскими знаменами и батальоны, этого отличия не имевшие. Полковые знамена были введены лишь в 1883 году, при императоре Александре III.

В 1807 году конно-артиллерийские роты Ермолова и Яшвиля (ныне 2-я и 22-я конные батареи) получили георгиевские петлицы, отличие, не выдававшееся затем до Восточной войны, когда их получил Нижегородский драгунский полк. В том же 1807 году учрежден солдатский Георгиевский крест под наименованием знака военного ордена. Этот знак отличия, имевший вначале (до 1856 года) всего одну степень, давал ряд преимуществ обладателю и сразу стал пользоваться громадным престижем в армии.

В 1814 году, по окончании борьбы с Наполеоном, отличившимся полкам даны знаки на шапки. В 1815 году шесть наиболее отличившихся в войну 1812–1814 годов егерских полков — 1-й, 3-й, 8-й, 14-й, 26-й и 29-й — наименованы «гренадерскими егерскими», а несколько месяцев спустя, 1–6 карабинерными. В 1816 году прибавлен еще 7-й карабинерный полк — 17-й егерский Кавказской армии.

Прославленный Кульневым Гродненский гусарский полк наименован Клястицким в память боя, где во главе его не стало этого русского Баярда. После Клястицкого лишь два полка получили имена за боевые отличия: за отличие при взятии Эривани 7-й карабинерный полк наименован в 1827 году Эриванским, а за отличие в Польскую войну 1831 года лейб-гвардии Драгунский полк назван Конно-Гренадерским.

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТОРОМ АЛЕКСАНДРОМ I:

4-й пехотный Копорский, 18-й пехотный Вологодский, 53-й пехотный Волынский, 79-й пехотный Куринский (1802 г.);

5-й пехотный Калужский, 26-й пехотный Могилевский, 206-й пехотный Сальянский (1805 г. — Каспийский морской батальон, с 1891 г. — Сальянский); лейб-гвардии Финляндский (1806 г. — батальон Императорский милиции, с 1808 г. — лейб-гвардии Финляндский полк), 3-й гренадерский Перновский, 6-й пехотный Либавский, 32-й пехотный Кременчугский, 42-й пехотный Якутский, 43-й пехотный Охотский, 44-й пехотный Камчатский, 49-й пехотный Брестский, 54-й пехотный Минский (1806 г.);

50-й пехотный Белостокский (1807 г.);

35-й пехотный Брянский, 51-й пехотный Литовский (1809 г.); лейб-гвардии Литовский, 2-й пехотный Софийский, 20-й пехотный Галицкий, 24-й пехотный Симбирский, 36-й пехотный Орловский, 48-й пехотный Одесский, 52 лейб-пехотный Виленский (1811 г.);

56-й пехотный Житомирский (1811 г. — Тарнопольский пехотный, с 1815 г. — Житомирский);

67-й пехотный Тарутинский, 68-й лейб-пехотный Бородинский (1813 г.); лейб-гвардии Московский, 7-й гренадерский Самогитский (1817 г.); лейб-гвардии Уланский Ее Величества (1803 г. — Одесский гусарский, с 1803 г. же — Уланский); лейб-гвардии Конно-Гренадерский (1803 г. — лейб-гвардии Драгунский, с 1831 г. — Конно-Гренадерский);

3-й драгунский Новороссийский, 2-й уланский лейб-Курляндский (1803 г.);

5-й уланский Литовский (1803 г. — Конно-Польский; с 1810 г. — Литовский);

7-й гусарский Белорусский (1803 г.);

14-й гусарский Митавский (1805 г.; Митавский драгунский с 1833 г.);

14-й уланский Ямбургский (1806 г. — Ямбургский драгунский, с 1826 г. — Ямбургский уланский);

6-й гусарский Клястицкий (1806 г. — Гродненский гусарский, с 1824 г. — Клястицкий);

6-й уланский Волынский, 8-й гусарский Лубенский (1807 г.);

Собственный Его Величества конвой, 8-й драгунский Астраханский, 10-й драгунский Новгородский (1811 г.);

7-й уланский Ольвиопольский, 8-й уланский Вознесенский, 9-й уланский Бугский, 10-й уланский Одесский (1812 г. соответственно 1-й, 4-й, 3-й Украинский уланский, с 1830 г. — Ольвиопольский, Вознесенский, Бугский и Одесский. Примечание: Бугский и Одесский уланские полки образованы из 2 половин Украинского уланского полка); лейб-гвардии Драгунский (1814 г. — лейб-гвардии Конно-Егерский, с 1831 г. — Драгунский);

Полевая жандармерия (1815 г.); лейб-гвардии Уланский Его Величества (1817 г.); лейб-гвардии Гродненский гусарский полк (1824 г.);

7-я, 15-я конные батареи (1803 г.); 19-я, 20-я, 21-я артиллерийские бригады, 1-я, 11-я, 12-я, 16-я, 17-я, 18-я конные батареи (1806 г.);

4-я, 5-я, 6-я, 23-я конные батареи (1807 г.); лейб-гвардии 4-я конная, 3-я, 13-я, 14-я, 19-я конные батареи (1812 г.);

1-я, 2-я, 3-я гренадерские, 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я, 6-я, 7-я, 8-я, 9-я, 10-я, 11-я, 12-я, 13-я, 14-я артиллерийские бригады (1814 г.);

16-я, 18-я артиллерийские бригады (1814 г.);

Кавказская гренадерская артиллерийская бригада (1819 г.);

17-я артиллерийская бригада (1820 г.); лейб-гвардии 3-я артиллерийская бригада (1821 г.); лейб-гвардии Саперный батальон (1812 г.); 4-й, 5-й, 6-й, 8-й, 9-й саперные батальоны (1816 г.);

1-й Кавказский саперный батальон (1818 г.);

3-й саперный батальон (1823 г.). В 1802 г. инженеры отделены от артиллерии (за исключением понтонных частей). Пажский Е. В. корпус (1802 г.);

Свита Его Величества по квартирмейстерской части, из которой впоследствии развился Генеральный штаб (1803 г.);

Константиновское артиллерийское училище (1807 г. — Дворянский полк, с 1857 г. — Конно-артиллерийское училище);

Николаевское инженерное училище (1819 г. — Главное инженерное училище, с 1855 г. — Николаевское инженерное училище);

Михайловское артиллерийское училище (1820 г. — Артиллерийское училище, с 1852 г. — Михайловское артиллерийское училище).

Война с Персией 1804–1813 годов

Первым выстрелам в царствование императора Александра Павловича суждено было раздаться на Кавказе.

Развитие российской великодержавности продолжалось здесь с первых лет этого царствования. В 1808 году главнокомандующим в Грузии и на Кавказе назначен князь Цицианов. В том же году изъявили покорность Мингрелия и Бакинское ханство.

Оставалось гнездо хищников — Ганжа. Покровительствуемый Персией ганжинский хан Джевад изменил России и своими набегами терроризировал Закавказье. В конце 1803 года Цицианов предпринял поход на Ганжу — и 3 января 1804 года овладел ею штурмом. Характерен ответ Джевада Цицианову на предложение сдаться; он показывает, как высоко расценивалась на Кавказе мощь Персии, на помощь которой Джевад надеялся: «Персидский шах, слава Аллаху, близко. Если ты хвастаешься своими пушками, то и мои не хуже твоих. Если твои пушки длиною в один аршин, то мои в три и четыре аршина, а успех зависит от Аллаха. Откуда известно, что ваши войска лучше персидских? Вы только видели свои сражения, а войны с персиянами не видели…» Джевад убит, а Ганжа переименована в Елизаветполь (в честь императрицы Елизаветы Алексеевны). Взятие Ганжи встревожило Персию. Персияне усмотрели в расширении русского могущества на Кавказе непосредственную себе угрозу и решили бороться с этим могуществом, пока оно не успело еще пустить глубоких корней.

Летом 1804 года начались военные действия. Многочисленные персидские отряды производили нападения на русские посты. Цицианов двинулся в пределы вассального Персии Эриванского ханства и осадил Эривань. Но крепость эта была слишком сильна для слабых средств отряда, и Цицианов в ноябре вынужден был снять осаду, понеся большие потери.

В 1805 году последовало вторжение персидских полчищ. Шах персидский Баба-хан поклялся «выгнать из Грузии, вырезать и истребить всех русских до последнего человека». У Цицианова было всего 8000 человек, разбросанных по всему Закавказью. Главные силы персов — 40 000 наследного принца Аббас-Мирзы — двинулись на Тифлис, грозя повторить ужасы нашествия 1795 года.

Но на речке Аскерани кровожадная орда встретила неожиданный отпор. На ее пути стал слабый числом, но великий духом отряд полковника Карягина — 500 егерей 17-го полка и Тифлисских мушкетер. Четырнадцать дней — с 24 июня по 7 июля — эта горсть храбрецов отбивала атаки 20 000 персов (к которым присоединялись еще подкрепления) — а после прорвались сквозь их кольцо, перевезя по своим телам, как по живому мосту, обе свои пушки. У Карягина было 493 человека при 2 орудиях. Из них в строю осталось не свыше 150. Четыре дня отряд держался на татарском кладбище в урочище Карагач, страдая от жажды, отбивая атаки и в свою очередь совершая отважные вылазки. В ночь на 28 июня внезапной вылазкой Карягин овладел замком Шах-Булах, где держался десять дней до ночи на 8 июля, когда скрытно вышел оттуда, не замеченный персиянами. За необыкновенный свой подвиг он получил всего лишь золотое оружие и умер два года спустя все в чине полковника… Инициатива «живого моста» принадлежит рядовому Гавриле Сидорову, жизнью заплатившему за свое самоотвержение.

Этим своим сопротивлением Карягин спас Грузию. Порыв персов был сломлен, а Цицианов успел тем временем собрать войска и принять меры к обороне страны. 28 июля при Загаме (в 2 переходах от Елизаветполя) Аббас-Мирза потерпел совершенное поражение, и персидская армия в беспорядке удалилась, откуда пришла.

Цицианов стал приводить в покорность окрестных ханов, отпавших было от России, но 8 февраля 1806 года был предательски убит под стенами Баку.

На его место назначен граф Гудович, которому выпала нелегкая задача вести со слабыми силами войну на два фронта — против Персии и против Турции (с которой тем временем начата война), поддерживая в то же время порядок в только что усмиренной стране.

В течение 1806 года заняты Куба, Баку и весь Дагестан, а персияне, пытавшиеся снова наступать, разбиты у Каракапета. В 1807 году Гудович воспользовался несогласованностью действий противников, заключив с персиянами перемирие и обратившись против турок. Он двинулся одновременно по трем направлениям — на Карс, Поти и Ахалкалаки, разбросав свои силы, и отовсюду был отражен. Тогда турки (Юсуф-паша с 20 000) сами перешли в наступление, но Гудович, успев собрать свои войска, разбил этого втрое сильнейшего врага 18 июня на реке Арпачае.

Кампания 1808 года была менее удачна. Обратившись против персиян, Гудович осадил Эривань, но не имел здесь успеха. Вторично в эту войну русские отступили от Эривани.

В 1809 году главнокомандующим назначен генерал Тормасов. В эту кампанию действия имели место главным образом на черноморском побережье. С персиянами велись безрезультатные переговоры, турки постепенно вытеснялись с Закавказья. В 1810 году маркиз Паулуччи разбил турок под Ахалкалаками. Война принимала затяжной характер, так как вследствие недостаточности сил мы были лишены возможности предпринимать сколько-нибудь крупные операции и до конца использовать одержанные успехи.

Но вот из среды этих прожженных солнцем и прокуренных порохом войск и их бесстрашных командиров выдвинулся вождь — и по всему Кавказу прогремело имя Котляревского!

Разделив славу Карягина на Аскерани, Котляревский принял от него 17-й егерский полк. 14 июня 1810 года с тремястами егерей он овладел неприступной по природе и сильно к тому же вооруженной крепостью Мигри — своего рода закавказскими Фермопилами — и удержал ее за собой, нанеся тут же жестокое поражение персам.

Назначенный шефом Грузинского (тогда еще Кавказского) гренадерского полка, Котляревский решил овладеть крепостью Ахалкалаки, последним оплотом турок в Закавказье.

Проведя свой полк через горы по козьим тропам и через долины по пояс в снегу, он появился внезапно в ночь на 8 декабря под стенами крепости, приставил к ним складные, взятые на вьюках, лестницы — и раньше, чем ошеломленные турки успели прийти в себя, гренадеры Котляревского уже сидели на их пушках!

Война с Турцией была закончена на Кавказе этим блестящим делом.

В 1811 году Тормасова сменил маркиз Паулуччи, а в 1812 году его сменил в свою очередь генерал Ртищев. Не обладая выдающимися боевыми способностями, генерал Ртищев имел достаточно проницательности, чтобы увидеть, какого неоценимого помощника имеет он в лице Котляревского, и достаточно гражданского мужества и бескорыстия, чтобы предоставить ему полную свободу действий.

Обстановка на Кавказе в 1812 году складывалась критически. Нашествие Наполеона отвлекло все силы России на Двину и Неман. Об Араксе не помышляли, и на Кавказе оставлено заведомо недостаточное количество войск. Из Петербурга повелено торопиться переговорами с персами и признавалось необходимым даже идти на уступки. Требования персиян оказались чрезмерными. Аббас-Мирза опирался на 30-тысячную, отлично организованную и вооруженную англичанами армию. Зная слабость и затруднения русских, он не сомневался в успехе.

Император французов сидел в Кремле. Будущее России представлялось в самом мрачном свете…

И в эту тяжелую пору на далекой окраине нашелся человек, возвысившийся духом над обстановкой, взявший на себя большую ответственность, принявший геройское решение.

Этот человек был генерал Котляревский. Взяв с собой испытанных соратников — Грузинских гренадер и егерей 17-го полка, немного более 2000 бойцов, — он двинулся на пятнадцать раз сильнейшего врага. Не победить для этой горстки героев значило умереть…

19 октября Котляревский разбил неслыханно дерзкой атакой персидскую армию при укреплении Асландуз, отбросил ее в укрепленный лагерь и там окончательно доконал ночью сокрушительным штыковым боем. У Котляревского было 2221 человек при 6 орудиях. При переправе через Аракс одно орудие завязло, и солдаты тщетно пытались его вытащить. «Эх, братцы, — сказал Котляревский, — если будем хорошо драться, то и пятью орудиями побьем персиян, и тогда, вернувшись, вытащим это, а если не вернемся, то оно нам и совсем не нужно». У персов было 30 000 при 12 орудиях и полсотне фальконетов. Бежавший из персидского плена унтер-офицер предложил провести войска к той стороне лагеря, где у персов не было артиллерии. «На пушки, братец, на пушки!» — отвечал Котляревский. Наш урон 127 человек. На поле сражения осталось до 9000 убитых персиян (пощады не давали), но Котляревский в своем донесении пометил неприятельский урон всего в 1200 убитых («напрасно писать 9000 — не поверят», — сказал он). Захвачено 5 знамен, 11 орудий, 35 фальконетов и 537 пленных. Перед боем было приказано колоть всех персиян, кроме Аббас-Мирзы. Персидские историки, описывая это печальное для них событие, объясняют витиевато, что их часовые «были охвачены рукою сети беспечности», а в укрепленном лагере «зрачки счастья сарбазов находились под влиянием сна». Повествуя о бегстве персов, они передают, что конь Аббас-Мирзы споткнулся и он «перенес свое величие со спины коня на землю» (т. е. упал). Чтобы лучше понять все размеры решимости Котляревского, укажем, что при точно таких же обстоятельствах оказались сто лет спустя, в 1914 году, в Марокко генерал Лиотэ (впоследствии маршал) и на Кавказе генерал Юденич. Оба со славой вышли из безнадежного, казалось, положения. Идейное сходство Сарыкамыша с Асландузом полное. Персидская армия перестала существовать в первые утренние часы 20 октября, и с ней рассеялся кошмар неприятельского нашествия.

У персов оставалась последняя надежда — крепость Ленкорань, запиравшая путь в Персию. Там засело 4000 отборных персидских воинов, поклявшихся умереть, но не сдаться (и сумевших эту клятву сдержать). «Если сами горы восстанут на тебя — держись!» — писал Аббас-Мирза коменданту крепости. Горы не пошли на Ленкорань, ее защитникам пришлось иметь дело с более грозным противником.

18 декабря Котляревский, перейдя Аракс, двинулся безводной Муганской степью на Ленкорань. С ним было менее 2000 человек. 26 декабря крепость обложена, а 31-го — в последний день великого Двенадцатого года — взята жестоким штурмом. Защитники Ленкорани, не просившие пощады и не получившие ее, все легли под русскими штыками. Но победа досталась слишком дорогой ценой, выбито свыше половины русского отряда.

Котляревский потребовал сдачи, на что комендант Ленкорани Садык-хан ответил с большим достоинством: «Напрасно вы думаете, генерал, что несчастие, постигшее моего государя, должно служить мне примером. Один Аллах располагает судьбою сражения и знает, кому пошлет свою помощь». Гарнизон лег до последнего. В крепости сосчитано 3737 трупов. Взято 2 знамени и 8 орудий. Наш урон 341 убитых и 609 раненых — 950 человек из общего числа 1761 штурмовавших. Приказ Котляревского перед штурмом достоин занять место рядом с Прагской диспозицией Суворова на страницах славы Русской Армии:

«Истощив все средства принудить неприятеля к сдаче крепости, найдя его к тому непреклонным, не остается более никакого способа покорить крепость сию оружию Российскому, как только силою штурма. Решаясь приступить к сему последнему средству, даю знать о том войскам и считаю нужным предварить всех офицеров и солдат, что отступления не будет. Нам должно взять крепость или всем умереть, зачем мы сюда присланы. Я предлагал два раза неприятелю о сдаче крепости, но он упорствует; так докажем же ему, храбрые солдаты, что силе штыка Русского ничто противиться не может: не такие крепости брали Русские и не у таких неприятелей, как персияне, а сии против тех ничего не значат. Предписывается всем: первое — послушание; второе — помнить, что чем скорее идешь на штурм и чем шибче лезешь на лестницу, тем меньше урон и вернее взята крепость. Опытные солдаты сие знают, а неопытные поверят; третье — не бросаться на добычь, под опасением смертной казни, пока совершенно не кончится штурм, ибо прежде конца дела на добыче солдат напрасно убивают. По окончании же штурма приказано будет грабить, и тогда все — солдатское, кроме что пушки, знамена, ружья со штыками и магазейны принадлежат государю. Диспозиция штурма будет дана особо, а теперь мне остается только сказать, что я уверен в храбрости опытных офицеров и солдат Кавказского гренадерского, 17-го егерского и Троицкого пехотного полков, а мало опытные Каспийского батальона, надеюсь, постараются показать себя в сем деле и заслужить лучшую репутацию, чем до сего между неприятелями и чужими народами имели. Впрочем, ежели бы сверх всякого ожидания кто струсил, тот будет наказан, как изменник. Здесь, вне границ, труса расстреляют или повесят, несмотря на чин».

Из-под груды тел извлекли жестоко изувеченного Котляревского. Триста верст по горам и степи несли солдаты на ружьях своего любимого вождя. Его боевое поприще закончилось. Земному суждено было еще продлиться сорок лет… И эти сорок лет безропотных, по-христиански перенесенных страданий делают его терновый венец прекраснее лаврового венка.

В 1813 году потрясенная Персия заключила в Гюлистане мир…

Война с Персией в царствование императора Александра I является блестящей страницей нашей военной истории — и нашей истории вообще. Великие события, потрясавшие в те времена Европу, заслоняют ее и как бы подавляют своими размерами. Но в русском сердце асландузское «ура!» должно звучать громче лейпцигской канонады, здесь один шел на пятнадцать — и победил, а русская кровь лилась за русские интересы, за русский Кавказ. Персияне отнюдь не являлись «халатниками». Это был противник гордый и храбрый — подвиг ленкоранского гарнизона и его коменданта достаточно это показывает. Вооружены они были не хуже, а то и лучше нас, английскими ружьями и английскими пушками. Тем более чести их победителям.

В лице безвременно покинувшего ее ряды Котляревского Русская армия лишилась, быть может, второго Суворова и, во всяком случае, наиболее яркого, наиболее даровитого из последователей Суворова. И так же безвременно уйдут от нее Скобелев и Врангель.

Но, уходя, Котляревский вдохнул в Кавказскую армию свою огненную душу. Ее полкам он завещал свои традиции, свою славу. И Мигри дали Гуниб; Ахалкалаки — Ахульго, Гимры, Ардаган. Асландуз сделал возможным Башкадыклар и Сарыкамыш. И Ленкорань повторилась под Карсом и Эрзерумом, подобно тому как в защитниках Баязета забились сердца аскеранских егерей.

Вторая война с Францией 1805–1807 годов

Находясь с 1803 года снова в войне с Францией, Англия нуждалась в союзниках, и нужда эта была тем более велика, что «коварному Альбиону» угрожало нашествие: уже осенью 1803 года Бонапарт собрал 150 000 войск в Булонском лагере, где занялся их устройством и обучением к предстоящему походу, воспитывая их по-своему (Булонский лагерь явился колыбелью Великой армии). Естественно, что Питт находился в большой тревоге и в поисках союзников не жалел ни средств, ни обещаний. Его старания увенчались успехом: за Швецией и Турцией ему удалось вовлечь в орбиту британской политики две главные державы континента — Россию и Австрию.

Беззаконная казнь герцога Ангьенского восстановила императора Александра против Первого Консула (через несколько месяцев ставшего императором французов) — и в августе 1804 года наш посол отозван из Парижа. Война России с Францией, до той поры лишь возможная, стараниями Питта сделалась неизбежной. Россия обязывалась выставить — 180 000, Австрия — 300 000. Англия ассигновывала по 1 125 000 фунтов стерлингов на каждые 100 000 союзных войск и принимала на себя сверх того четвертую часть расходов по мобилизации: расходы ее по сооружению громоотвода отнюдь нельзя назвать чрезмерными.

Гроза собиралась постепенно. В приготовлениях прошла вторая половина 1804 года и первая — 1805 года. Наполеон надеялся предупредить союзников вторжением в Англию с целью обезглавить коалицию, но с уничтожением французского флота при Трафальгаре Нельсоном его план рушился. Географическое положение Англии делало ее неуязвимой, и Наполеону пришлось все внимание обратить отныне на ее континентальных союзников.

Кампания 1805 года

Еще в августе австрийцы стали стягивать войска к баварской границе, а французы покидать Булонский лагерь и выступать на Рейн. Австрийской армией в Баварии (90 000) командовал номинально юный эрцгерцог Фердинанд, фактически же приданный ему в помощники генерал Макк. Австрийцы наотрез отказались становиться в подчинение русским генералам. Эрцгерцог Карл, наиболее способный к военному делу из всех Габсбургов, не захотел принимать армии, предназначенной для действий против Наполеона, и предпочел получить более безопасный пост командующего итальянской армией.

В подкрепление австрийцам шла русская армия. 56 000 Кутузова в августе были уже в Моравии, тогда как главные силы Буксгевдена (60 000), при которых находился и государь, собирались у границ Галиции. Кроме того, экспедиционный корпус графа Толстого (20 000) назначался для совместных действий со шведами в Померании и Северной Германии, а средиземноморскому флоту адмирала Сенявина с посаженной на суда дивизией генерала Анрепа (12 000) надлежало овладеть побережьем Адриатики — Далмацией, Иллирией и Истрией. С архипелажской экспедиции 1798 года Россия владела Ионическими островами, устроив здесь первоклассную базу для флота.

Гофкригсрат решил начать кампанию, не дожидаясь русских. 8 сентября австрийцы вторглись в Баварию и беспрепятственно заняли всю страну до реки Лех (левый приток Дуная). Макк укрепился на Лехе, считая свою позицию неприступной. Он полагал, что Наполеон должен непременно выйти перед фронтом его армии и, по-видимому, не подозревал о существовании обходных движений в стратегии.

Война была формально объявлена 11 сентября. С 13-го по 15-е французские корпуса перешли Рейн и в девять переходов достигли Дуная. План Наполеона заключался в глубоком стратегическом охвате правого фланга Макка и перехвате его операционной линии по правому берегу Дуная — маневр на сообщения противника, ставший отныне классическим маневром наполеоновской стратегии («стратегический Лейтен»). Отсутствие у Макка глазомера значительно облегчило операцию. 25 и 26 сентября французы, заходя левым плечом вперед — уже в глубоком тылу Макка, — перешли Дунай и отрезали австрийцам отступление. В последующие дни стратегическое окружение австрийской армии превратилось в тактическое, и она 3 октября была отброшена в Ульм, где 8-го числа положила оружие в количестве 66 000 человек.

Ульмская капитуляция привела в трепет австрийцев и в негодование русских. Армия Кутузова попадала в критическое положение: дойдя до реки Инн в Тироле, за 500 верст от ближайших русских подкреплений, она очутилась лицом к лицу с тройными силами неприятеля (200 000, из коих 33 000 конницы), предводимыми самим Наполеоном.

Узнав 13 октября о капитуляции Макка, Кутузов быстро начал отступать из Тироля через Верхнюю и Нижнюю Австрию в Моравию: от Браунау — на Линц, Мельк и Вену, правым берегом Дуная. Эта трудная операция проведена блестяще: как ни старался Наполеон «зацепить» нашу маленькую армию, чтобы навалиться на нее всеми своими силами, это ему не удавалось. Кутузов всякий раз успешно избегал слишком неравного боя, и наши арьергарды геройским сопротивлением задерживали во много раз сильнейшего врага (наиболее блестящее арьергардное дело было 25 октября под Амштеттеном, где 5000 Багратиона задержали 25 000 Удино). Наполеон вел все свои силы правым берегом Дуная — на левом берегу шел один лишь сводный корпус маршала Мортье.

28 октября Кутузов достиг Кремса (на полдороге от Амштеттена к Вене) и переправился здесь на левый берег Дуная для сближения с Буксгевденом в Моравии. 29-го он атаковал изолированный корпус Мортье и разбил его при Дюрнштейне. При Дюрнштейне 21 000 Багратиона разбила по частям 25 000 Мортье. Французы потеряли 4000 убитыми и ранеными, 1500 пленными, 1 знамя и 5 орудий. Наш урон неизвестен и должен быть от 2 до 3 тысяч.

Кутузов уничтожил за собою мост. Следующая мостовая переправа была лишь в Вене. Наполеон напряг все усилия для овладения ею с целью перехватить русской армии дорогу в Моравию. Форсируя марш, Мюрат с авангардом (Ланн, Сульт, Удино и конница) занял 1 ноября Вену. Мюрату удалось беспрепятственно овладеть здесь переправой: он убедил австрийского офицера, приставленного взорвать мосты, в заключении перемирия — и перевел свой авангард на левый берег.

Переправившись таким образом через Дунай, Мюрат бросился на Цнайм, во фланг и в тыл тянувшейся туда же утомленной армии Кутузова — перерезывая русским линию отступления. Торопясь овладеть Цнаймом, Мюрат не желал терять время на бой с высланным туда спешно боковым арьергардом Багратиона и прибегнул еще раз к только что удавшейся ему хитрости: сообщил русским о «перемирии», одним из условий которого являлось якобы пропуск его, Мюрата, на Цнайм. Вся беда для французов была в том, что русской армией командовал Кутузов — хитрейший из полководцев.

Кутузов сделал вид, что поверил Мюрату. Русский главнокомандующий отдавал себе отчет в отчаянном положении армии, которой в этот день 2 ноября угрожала катастрофа, подобная ульмской. Продолжая игру, Кутузов сделал Мюрату ряд предложений, столь выгодных для французов, что Мюрат, незаметно для себя попавшись на собственную удочку, немедленно послал курьера с этими предложениями Наполеону.

Телеграф, на счастье русских, еще изобретен не был. Пока курьеры скакали по ноябрьскому бездорожью от Мюрата под Цнаймом к Наполеону в Вену и обратно, прошли сутки — 3 ноября русская армия напрягла свои последние силы и благополучно миновала цнаймскую западню. Наполеон был разгневан, и Мюрат, слишком поздно понявший всю свою оплошность, бросился 4 ноября в погоню за ускользнувшим Кутузовым. С ним было 30 000 (его конница и гренадеры Удино), но под Шенграбеном они были остановлены геройским арьергардом Багратиона, в шесть раз слабейшим (всего 5000). Весь день 4-го шел неравный бой. Потеряв половину своего отряда, Багратион пробился штыками сквозь массы врагов. Шенграбенское дело окончательно спасло русскую армию.

7 ноября Кутузов соединился с Буксгевденом. Союзная армия, 90 000 (три четверти русских и четверть австрийцев), заняла крепкую позицию у Ольшан. С 8 по 17 ноября обе стороны простояли в бездействии. Союзники рассчитывали усилиться в скором времени прусской армией (Пруссия должна была со дня на день объявить войну Франции). У Наполеона оставалось 80 000, он вынужден был выделить значительные силы на правый берег (для обеспечения себя от подходившей из Италии армии эрцгерцога Карла) и в сторону Венгрии. Атаковать крепкую ольшанскую позицию Наполеон не решился, а положил выманить противника в открытое поле, где и разбить.

С этой целью он и прибегнул к хитрости. Распустив слухи о своем отступлении к Вене и о плачевном состоянии своей армии, Наполеон притворился чрезвычайно встревоженным, укреплял свой лагерь, что и показал русским парламентерам, у которых сложилось совершенно ложное представление о положении французской армии.

Хитрость удалась. Император Александр, опасаясь «упустить» армию Наполеона, повелел Кутузову (как тот ни противился) перейти в наступление — и начальник штаба армии генерал Вейротер составил свою знаменитую диспозицию.

20 ноября произошло сражение при Аустерлице — блестящая победа Наполеона и жестокое поражение союзников. Союзная армия употребила целых три дня для того, чтобы пройти 40 верст от Ольшан и Вишау до Пратценских высот, — и Наполеон, сразу разгадавший намерение союзников, имел время изготовиться. У союзников было 83 000, у Наполеона — 75 000. Вейротер разделил силы союзной армии на 5 колонн и резерв, тогда как Наполеон, верный своему обычаю сосредоточения сил на решающем направлении, сосредоточил две трети своей армии в кулаке на левом фланге. Кутузов хотел было выждать соединения на поле предполагавшейся битвы возможно большого количества войск, но государь не допустил этого. «Отчего вы не атакуете? — спросил он Кутузова. — Мы ведь не на Царицыном лугу, где не начинают парад, пока не прибудут все полки!» На это невероятное замечание Кутузов только и мог ответить: «Государь, я потому не атакую, что мы не на Царицыном лугу!» Волей-неволей Кутузову пришлось спустить войска с Пратценских высот (все громадное значение которых он понимал) на равнину. Диспозиция была составлена так плохо, что колонны перекрещивались и задерживали друг друга.

Командовавший главными силами Буксгевден проявил большую мешкотность и отсутствие инициативы, действуя согласно букве диспозиции и вопреки сложившейся обстановке. Наполеон своим кулаком бил наши колонны по очереди и с захватом Пратценских высот поймал в мешок значительную часть нашей армии, вышедшей из отчаянного положения лишь благодаря доблести войск и начальников (Дохтуров), особенно же самопожертвованию кавалерии (от Кавалергардского полка осталось всего 18 человек). Союзники лишились 15 000 убитыми и ранеными, 12 000 пленными, 51 знамени, 158 орудий, всего 27 000 человек, из коих 21 000 русских (133 орудия). У Наполеона убыло 8500 человек. Австрия пала духом, вышла из состава коалиции и подписала в Пресбурге мир, по которому уступала Наполеону свои владения в Италии (Милан, Венеция), а союзной ему Баварии — Тироль.

Россия продолжала борьбу. Два года героической борьбы Сенявина на Адриатике, защита Далмации и Иллирии принадлежат истории флота и составляют одну из славнейших ее страниц. На этом театре войны в 1805–1807 годы мы вышли победителями. Что касается до корпуса Толстого в Северной Германии, то он выступил в поход, не дождавшись шведов, и дошел было до Ганновера, но после Аустерлица получил повеление возвратиться.

Кампания 1805 года — одна из самых красивых в истории военного искусства. Ульмский маневр — «классический» образец стратегии Наполеона, тогда как Аустерлиц — «классическая» наполеоновская битва.

Но не все образчики высшего военного искусства в эту кампанию находятся на стороне французов. Отступление Кутузова на протяжении 600 верст проведено блестяще и во всемирной военной истории должно быть поставлено на второе место — сейчас же за Швейцарским походом Суворова.

О русской армии Наполеон вспоминал уже на острове Святой Елены так: «Русская армия 1805 года была лучшей из всех выставленных когда-либо против меня. Эта армия никогда не проиграла бы Бородинского сражения»…

Это высокое качество русской армии объясняется, помимо природных свойств русского офицера и солдата, еще и тем, что та русская армия была еще суворовской — жила еще наследием великого века.

Одиннадцать лет прошло от штурма прагского ретраншамента до шенграбенского дела, и всего шесть лет отделяли Аустерлиц от Треббии. При сроке службы в 25 лет нет ничего удивительного, что не только старикам (помнившим Рымник и Измаил), но и молодым еще офицерам и солдатам — недавним героям Муттенской долины — был лично известен и граф Александр Васильевич, и его «Наука побеждать». А иной седой капитан или штаб-офицер — хранитель духа и традиций — вспоминал еще Ларгу и Кагул. И когда Дохтуров, в трагическую минуту Аустерлицкого побоища, обнажив свою золотую саблю, крикнул своим мушкетерам: «Ребята, вот шпага матушки Екатерины!» — те его поняли…

Все старшие начальники этого похода — ближайшие сподвижники Суворова. Кутузов — «правая рука» под Измаилом, Багратион — герой Швейцарского похода и, наконец, Вейротер не кто иной, как начальник штаба Суворова. Это последнее обстоятельство надо иметь в виду для объяснения того авторитета, которым пользовался Вейротер в союзной армии. «План Вейротера был хорош, — говорил Наполеон, — если б моя армия стояла все время не двигаясь, как верстовые столбы. Атакуй я на шесть часов позже — я был бы разбит»…

Кутузов в эту кампанию держал экзамен на полководца и выдержал его блестяще. За исключением Петра I на Пруте и Суворова в Швейцарии, ни одному еще русскому главнокомандующему не приходилось действовать в более тяжелой обстановке, чем Кутузову в его отступлении от Браунау до Цнайма. Отступление его образцово. Переход на левый берег Дуная под Кремсом нарушил все расчеты Наполеона, что, совместно с разгромом Мортье под Дюрнштейном, указывает на большой стратегический его глазомер. Цнаймские же переговоры с Мюратом, где Кутузов спас русскую армию, показывают, кроме того, что у нашего главнокомандующего помимо хитрости был и ум, и притом государственный ум. Никто (и даже более одаренный собственно в военном отношении полководец) не поступил бы так на его месте. Одни — подобно австрийскому офицеру — поверили бы Мюрату (не верить слову короля неаполитанского было бы просто неловко), другие — несколько более проницательные — не поверив, ввязались бы в бой, чем совершенно погубили бы дело. Додуматься же до симулирования «контр-пропозиций» (и притом «необычайно выгодных» для противника) мог лишь один Кутузов.

Присутствие императора Александра в армии стесняло Кутузова — как всегда стесняет главнокомандующего присутствие монарха (если только монарх не является военным гением), — и вытекающая отсюда неизбежно двойственность в распоряжениях. Поэтому обвинять Кутузова в аустерлицком разгроме не приходится. Аустерлицкая авантюра была ему навязана свыше — подобно тому, как семь лет спустя ему будет навязана (одновременно и «верхами», и «низами») — авантюра бородинская. Аустерлиц едва не погубил армию, Бородино едва не погубило Россию, Кутузов это понимал, но ничего не мог поделать.

Император Александр I в эту свою первую кампанию находился всецело под влиянием своего окружения — молодых (как и он сам) приближенных во главе с князем Долгоруким, ездивших во французский лагерь парламентерами и боявшихся лишь одного — как бы Наполеон не бежал раньше, чем его успеют разбить… Плац-парадная гатчинская школа отца, кроме того, способствовала в сильнейшей степени утрате государем чувства военной действительности (вспомним лишь сентенцию о параде на «Царицыном лугу», как вещи, очевидно, более серьезной, чем начавшееся Аустерлицкое сражение). Отправляясь на борьбу с величайшим из полководцев, молодой император захватил с собой планы гатчинских маневров и экзерциций шести отцовских батальонов, в твердой уверенности, что это — альфа и омега военного искусства!

Военные дарования Александра I бесспорны. После Петра I он, конечно, самый одаренный в этом отношении из наших государей. Дарования эти сказались в последующих войнах, но при том в области исключительно стратегической — тактический глазомер его был окончательно и бесповоротно испорчен на гатчинском плацу. Он очень многому научился у таких советников, как князь Волконский, Барклай де Толли, Толь и Дибич. Ему принадлежит идея (и блестящая идея) перехода Ботнического залива по льду в Шведскую войну 1808–1809 годов, а также план захвата линий отступления Наполеона в 1812 году. В кампанию 1813 года «Трахтенбергский план» был выработан при его личном участии, а в 1814 году он настоял на решившем судьбу Европы походе на Париж — до него сто лет спустя не додумалась хваленая «немецкая доктрина».

Кампания 1806–1807 годов

Несмотря на Аустерлиц и отпадение Австрии, император Александр оставался непреклонным в своем стремлении «спасти Европу» от Наполеона. Надежды возлагались на союз с Англией, Швецией и Пруссией.

Эта последняя пропустила в 1805 году исключительно удобный случай обрушиться со 100-тысячной армией в тыл Наполеона. Страна и армия требовали войны — и нерешительный король Фридрих-Вильгельм III вынужден был после долгих колебаний уступить общему желанию и объявить войну Франции, отправив Наполеону дерзкий ультиматум (очистить Германию, созвать конгресс для всеобщего примирения, признать Северо-Германский союз во главе с Пруссией, созданный в противовес Рейнскому союзу Наполеона).

Император французов предвидел такой оборот дел и потому не особенно торопился с выводом своей армии из немецких земель по окончании кампании 1805 года. В момент конфликта в августе 1806 года у него там было 6 корпусов.

Сосредоточив в Шварцвальде 80 000, он выждал подхода двух прусских армий Гогенлоэ и герцога Брауншвейгского — общей силой 120 000 (поровну) и 14 октября нанес им сокрушительное поражение под Иеной (сам Наполеон против Гогенлоэ) и Ауэрштедтом (корпус Даву против Брауншвейгского). Остатки прусских армий, бежав за Эльбу, положили оружие — Гогенлоэ у Пренцлау (28 октября), Блюхер, заменивший смертельно раненного герцога — в Любеке (9 ноября). Сильнейшая крепость Германии — Магдебург с 23-тысячным гарнизоном и 450 орудиями сдалась без выстрела двум эскадронам французских гусар. Берлин поднес ключи победителю, и Наполеон в три недели покорил всю Пруссию. Пруссаков охватил ужас, и они не думали о продолжении борьбы: сильные крепости сдавались французским разъездам по первому их требованию. Из 186 000 прусских войск около 25 000 было убито и ранено, свыше 100 000 сдалось в плен, до 45 000 дезертировало и рассеялось, осталось лишь 14 000 генерала Лестока, искавших спасения в привислинских крепостях. Король бежал под защиту русских штыков. Прусская армия перестала существовать… Иена — это доведенный до конца Кунерсдорф. Самое поражение пруссаков в бою 14 октября было, пожалуй, не так сильно, как во «Франфорскую баталию» — все довершило преследование, могущее считаться образцовым в военной истории.

Упоенные победой французы подошли к Висле, где их триумфальное шествие и закончилось. Тут они встретились с другой армией, с солдатами иного закала!

В начале осени 1806 года предназначенные к действию совместно с пруссаками русские войска медленно стали собираться в Польше. Во всей действующей армии положено иметь 122 000 бойцов с 624 орудиями. Главнокомандующим назначен фельдмаршал граф Каменский — ветеран Семилетней войны и Задунайского похода. Быстрое продвижение французов нарушило все расчеты нашего командования, и в ноябре на Висле находилось лишь около половины всех войск — 60 000 генерала Беннигсена, растянутые в кордонную линию от Плоцка до австрийской границы на протяжении 350 верст. Корпус Лестока, подчиненный Беннигсену, находился на нижней Висле.

Французы — 160 000 — подходили к Висле двумя равными массами, одна в двух переходах от другой. 19 ноября они овладели Варшавой и Прагой. Держаться на Висле было немыслимо, и Беннигсен отвел свой корпус на соединение с корпусом Буксгевдена к Остроленке. Нуждаясь в отдыхе, французы не преследовали, а стали устраиваться на линии Вислы. Видя это, Беннигсен повернул назад и стал стягивать войска в районе Пултуска.

7 декабря в русскую армию прибыл Каменский, во французскую — Наполеон. Полагая главные силы русских еще отдаленными от пултуской переправы, Наполеон решил уничтожить русскую армию смелым обходным маневром наподобие ульмского.

План императора был следующий: усилив левый свой фланг, создать на нижней Висле у Торна «маневренную массу», широким и быстрым заходом левым плечом вперед поймать в мешок русскую армию на правом берегу Нарева и припереть ее к реке. В то же время корпусу Ланна надлежало, выдвинувшись на Пултуск, овладеть переправой в тылу русских, русская армия подвергалась сначала стратегическому, затем тактическому окружению подобно австрийской при Ульме — и Пултуск должен был явиться конечным звеном славной цепи Ульм — Аустерлиц — Иена— Ауэрштедт.

Этот грандиозный замысел не удался: Каменский предписал русской армии продвинуться на линию реки Вкра — и район, где Наполеон надеялся окружить русских, оказался почти что свободным от русских войск. Удар французов пришелся впустую.

Вся операция свелась к ряду жестоких арьергардных боев 14 декабря в успешной и упорной борьбе геройских русских арьергардов с силами во много раз их превосходившими. Под Чарновом 5000 русских Остермана весь день удерживают на Вкре до 20 000 французов, под Голымином Голицын и Дохтуров держатся 10 часов, имея против 4 пехотных дивизий французов — 4 пехотных полка, а против всей конницы Мюрата (4 кавалерийские дивизии) — 4 полка конницы…

Тем временем Беннигсен, сосредоточив быстро 45 000 в Пултуске, разбил корпус Ланна (28 000), двинутый Наполеоном, как мы знаем, для захвата переправ через Нарев — который и не подозревал о присутствии там таких крупных сил. Наш урон под Пултуском 3500 человек, французы лишились свыше 4000. При Голымине почти вся французская артиллерия (в частности, Мюрата) завязла в грязи и отстала, что облегчило нам борьбу и дало повод Наполеону выразиться, что в Польше «грязь — пятая стихия».

Во время этих славных боев Буксгевден с 2 дивизиями стоял в Макове — на равном расстоянии (всего 15 верст) от Голымина и Пултуска, но не оказал содействия ни Голицыну с Дохтуровым, ни Беннигсену.

В тот же день 14 декабря больной и дряхлый Каменский сложил с себя звание главнокомандующего и передал командование Буксгевдену. Главнокомандование Каменского длилось всего неделю, и за этот короткий промежуток он успел дезорганизовать все управление армией. Совершенно не считаясь со своими корпусными командирами, он распоряжался дивизиями помимо них — и даже бригадами помимо начальников дивизий. Если прибавить к этому сбивчивость и запутанность всех его приказаний, а также открытую вражду друг другу обоих корпусных командиров, Буксгевдена и Беннигсена, и вспомнить, что противником был сам Наполеон — и у него было полуторное превосходство в силах, — то нельзя не признать, что декабрьская операция на Нареве окончилась для нас более чем благополучно.

15 декабря наша армия спокойно отошла за Нарев, 18-го Наполеон отступил за Вислу, расположив свои войска на зимние квартиры вдоль реки. 31-го в русскую Главную квартиру прибыл высочайший указ о назначении главнокомандующим генерала Беннигсена (его соперник Буксгевден отозван).

Вступив в командование армией, Беннигсен решил немедленно атаковать врасплох ставшего на зимние квартиры противника и разбить его по частям. Своим первым объектом он избрал два левофланговых корпуса Нея и Бернадота, находившиеся в южной части Восточной Пруссии как бы «на отлете» от главных сил Наполеона. С разгромом этих сил освобождалась бы немедленно линия Вислы. План этот показывает большие стратегические дарования и военное чутье Беннигсена и никогда не мог бы прийти в голову заурядному полководцу. Для своего выполнения он требовал лишь скрытности и быстроты. Внезапное выступление русской армии (95 000) с зимних квартир произошло 4 января 1807 года, а Наполеон узнал об этом лишь 14-го — через 10 дней. Скрытность не оставляла желать ничего лучшего, выполнение же оказалось плачевным.

За 10 дней русская армия успела пройти всего 120 верст, что не может быть всецело отнесено за счет бездорожья и морозов. Корпус Нея, беспечно стоявший у Бишофштейна, сам напрашивался на разгром (самовольно выдвинулся на 80 верст за общую линию), но Беннигсен, вместо немедленной атаки, два дня (9 и 10 января) бездействовал, и Ней, заметив опасность, быстро отошел на соединение с армией. 14 января, пять дней спустя, упущен случай разбить Бернадота — наш авангард уже отрезал ему отступление на Остероде, когда был оттянут назад Беннигсеном под влиянием ложного слуха о приближении Наполеона. Отлично задуманный план был донельзя скверно выполнен.

Узнав о зимнем походе Беннигсена, Наполеон немедленно принял меры. Продвигаясь к нижней Висле в западном направлении, русские подставляли свой левый фланг под удар главных сил французской армии у Модлина — Плоцка. Император повелел Бернадоту (12 000) завлекать русских к западу, играя роль приманки. Главные же силы (74 000), собранные в кулак, должны были обрушиться на левый фланг и тыл русских, прижать их к нижней Висле и уничтожить. Схема этого маневра аналогична таковой же пултуского и типична для Наполеона — это его классический «ульмский» маневр на сообщения. С 15 по 20 января французские корпуса быстро стягивались со своих квартир в район Плоцка.

Тем временем Беннигсен, упустив Бернадота у Остероде, отказался от дальнейшего продвижения и повернул фронт с запада на юг, откуда чувствовался противник. Наступил перелом операции, инициатива перешла к французам. Вместе с тем парировался наполеоновский маневр: французы вместо фланга выходили на фронт нашей армии.

Счастье сопутствовало Беннигсену, как сто лет спустя — и в тех же местах — должно было сопутствовать Гинденбургу: ему удалось перехватить курьера с бумагами от Наполеона к Бернадоту. Весь французский план стал ему ясен — и он немедленно собрал свою армию, разбросанную на широком фронте, в кулак у Янкова. 22 января к янковской позиции подступил Наполеон с авангардом, отложивший атаку до прибытия главных сил. Беннигсен не стал их дожидаться и отступил под покровом темноты в кенигсбергском направлении.

Четыре дня на протяжении 70 верст вел славный и неравный бой арьергард Багратиона, а 27 января Беннигсен дал отпор Наполеону в кровопролитном генеральном сражении у Прейсиш-Эйлау.

26 января 1807 года у Эйлау произошел упорный бой, и арьергард Багратиона оттеснен. Наполеон предполагал двойной стратегический охват нашей армии, отрезая ее от Кенигсберга корпусом Нея и от границы корпусом Даву. Сам же начал 27 января генеральное сражение атакой левого нашего фланга корпусом Ожро. Однако Ожро сбился с дороги вследствие поднявшейся метели и вместо левого фланга вышел прямо на центр русских, где внезапно встречен картечью 70 орудий в упор и ударом в штыки. Половина корпуса Ожро легла на месте, другая обратилась в бегство. Чтобы спасти эти остатки, Наполеон бросил в атаку Мюрата (75 эскадронов, 8000 сабель). Французская конница доскакала до наших резервов, но здесь отражена огнем карре и изрублена нашей конницей.

Момент для общей контратаки был чрезвычайно благоприятен, но Беннигсен им не воспользовался. В полдень подошел корпус Даву, охвативший наш левый фланг и сбивший его после жестокого боя. Положение нашей армии сделалось катастрофическим, но наши конно-артиллерийские роты Ермолова и Яшвиля (36 орудий), вылетев перед фронтом дрогнувшей пехоты, своей картечью пригвоздили колонны Даву и тем спасли положение… Тем временем корпус Нея охватил наш правый фланг и, сбив прусский отряд Лестока, зашел нашей армии в тыл. Ней остановлен 2 пехотными и 2 конными полками. Упорный бой по всему фронту прекратился лишь с наступлением ночи. В 10 часов вечера Беннигсен приказал начать отступление ввиду больших потерь и недостатка в боевых припасах. Наполеон не преследовал: подобно Фридриху под Цорндорфом, он испытал здесь первое разочарование в своих войсках, отведавших как следует русского штыка и русской картечи. Когда он вечером объезжал войска, то от одной из самых лучших своих дивизий — дивизии Сент-Илера — вместо привычного «Vive l’Empereur» услышал «Vive la paix!»… С русской стороны сражалось 65 000, потерявших до 26 000 (8000 убитых, 18 000 раненых) — 40 процентов всей армии. У французов из 85 000 убыло 25 000.

План Наполеона — двойным охватом отрезать русскую армию от Кенигсберга и от границы — разбился здесь о ее стойкость. Беннигсен, пропустивший в этот день блестящую возможность разгромить Наполеона общей контратакой, отступил ночью, а Наполеон простоял 9 дней на поле сражения, пытаясь доказать этим Европе и самому себе, что он победил.

9 февраля французы отошли на зимние квартиры за реку Пассаргу, а русские расположились в районе Гейльсберга.

К весне обе армии значительно усилились. У Наполеона было свыше 200 000. Из них он оставил 32 000 (корпус Массены) на Нареве в обеспечение своего правого фланга, а с остальными силами предполагал перейти 29 мая в решительное наступление.

Но Беннигсен предупредил его. Имея до 105 000 (не считая 20-тысячного корпуса Тучкова 1-го, оставленного против Массены), он решил захватить инициативу в свои руки, несмотря на более чем полуторное превосходство сил Наполеона. 24 мая он двинулся к Гутштадту, где изолированно от прочих (как в зимний поход) стоял корпус маршала Нея. Располагая тройными силами, Беннигсен предполагал произвести двойной охват и окружение неприятельского корпуса. Однако из 9 дивизий, назначенных для этой операции, лишь 4 (корпуса Багратиона и Дохтурова) сумели выполнить диспозицию в назначенное время. Ней не стал дожидаться остальных…

Гутштадтское дело побудило Наполеона поторопиться. Он выступил 27 мая, намереваясь отрезать Беннигсена от Кенигсберга захождением левым плечом вперед. 29-го числа, не дождавшись сосредоточения всех своих сил, он атаковал русских на позиции у Гейльсберга, но был отбит. У Беннигсена на гейльсбергской позиции было до 85 000. Наполеон располагал 115 000. Однако из всех этих сил с той и с другой стороны участвовало не более половины.

Беннигсен расположил большую часть своих войск на правом берегу реки Пассорги, тогда как Наполеон (не выждавший сосредоточения своих сил) атаковал на левом. Урон наш 8000, французов — до 12 000. На следующий день император двинулся в обход гейльсбергской позиции, но Беннигсен отступил к Фридланду и 31 мая расположил там свою армию, уперев оба ее фланга в реку Алле (делающую у Фридланда излучину). 1 июня к Фридланду подошел авангард Наполеона — корпус Ланна. Беннигсен лишний раз упустил случай разбить зарвавшегося неприятеля. 2-го же числа Наполеон с 80 000 атаковал 46 000 русских и после упорного боя, понеся большие потери, опрокинул их.

Беннигсен перешел на левый берег Алле (имея, таким образом, эту реку у себя в тылу). Он атаковал корпус Ланна, но действовал чрезвычайно вяло, дав возможность Наполеону сосредоточить всю свою армию. В 5 часов пополудни французы перешли в наступление, стремительной атакой опрокинули наше левое крыло Багратиона, отбросили его за Алле и ворвались во Фридланд. Мосты через реку пришлось взорвать, и войскам нашего правого фланга князя Горчакова, отрезанным от главных сил, не оставалось другого исхода, как переправляться под огнем вброд. Наши потери — до 10 000 убитыми и ранеными, у французов убыло 12 000. Нами потеряно всего 16 орудий и взят 1 французский штандарт.

В то же время Даву, Сульт и Мюрат с 55 000 овладели Кенигсбергом и всеми остатками прусской территории.

6 июня русская армия отошла за Неман, 12-го было заключено перемирие, а 27-го в Тильзите мир. Пруссия теряла половину всех своих владений и лишалась права содержать армию свыше 42 000 человек. Александр и Наполеон становились друзьями.

Кампания 1806–1807 годов, пожалуй, самая поучительная из всех веденных нами против Франции. Победив под Пултуском и Гейльсбергом, оставшись «при своих» — и даже с трофеями при Эйлау, потерпев, наконец, почетное поражение под Фридландом, русская армия опровергла легенду о непобедимости Наполеона. Мы потеряли в боях 26 пушек и ни одного знамени, а захватили 6 знамен и орлов и 16 пушек. Ничтожность трофеев и громадные, в то же время кровавые потери — 60 000 с каждой стороны — в достаточной степени свидетельствуют о высоком качестве войск обоих противников.

Гениальному Наполеону противопоставлен талантливый Беннигсен. Зимняя кампания в Восточной Пруссии вполне выявила его выдающиеся военные дарования и его недостатки.

Беннигсен — отличный составитель планов и из рук вон плохой их выполнитель. У него замечательный глазомер, но совершенно отсутствуют быстрота и натиск. Это — прирожденный начальник штаба — отнюдь не главнокомандующий…

Глазомер Беннигсена исключительно стратегический. Он сразу и верно оценивает сложившуюся на театре войны обстановку и составляет план кампании, вполне отвечающий этой обстановке, более того — наиболее ей отвечающий. Тактического глазомера же, умения пожать плоды своих же трудов — у него нет. Четыре раза изолированные французские корпуса (Ней у Бишофсбурга и Гутштадта, Бернадот у Остероде, Ланн под Фридландом) могли стать легкой добычей русской армии, и каждый раз медлительность и колебания русского главнокомандующего выручали их из этого критического положения.

В зимнюю кампанию 1807 года Беннигсена и Наполеона сравнивают с двумя искусными фехтовальщиками. Сравнение это неплохое, но мы должны его уточнить, добавив, что Беннигсен — фехтовальщик «рапирный», тогда как Наполеон «эспадронный». Беннигсен отлично «показывает укол», но на самый укол не решается. Зато его защита превосходна, и он хорошо «дегажирует» (кроме Фридланда — но здесь это объясняется его болезненным состоянием).

Вообще в Беннигсене ясно выражено несоответствие «волевого» элемента с «умовым». Ум — на высоте, воли — недостаточно.

Эта особенность станет все более и более характерной для старших русских начальников упадочного периода XIX и начала XX веков. Обращают на себя внимание и другие обстоятельства — медлительность движений нашей армии в зимнем походе (медлительность эта не помешала бы, впрочем, разбить Нея и Бернадота) и провал войсковыми начальниками удачно задуманной Гутштадтской операции.

Доказательство появившихся в русской армии после суворовского периода трений при отдаче, передаче и выполнении приказаний.

ЗА ВОЙНУ 1805–1807 ГОДОВ СОХРАНИЛИСЬ СЛЕДУЮЩИЕ НАГРАДЫ:

лейб-гвардии Финляндский полк (тогда батальон) получил права гвардии;

4-й гренадерский Несвижский — серебряные трубы за 1807 г.;

5-й гренадерский Киевский — георгиевское знамя за Шенграбен;

11-й пехотный Псковский и 15-й пехотный Шлиссельбургский — георгиевское знамя за Фридланд; лейб-гвардии Конный — георгиевский штандарт за отбитие французского знамени при Аустерлице;

1-й уланский Санкт-Петербургский — георгиевский штандарт за отбитие 3-х знамен у Гаузет и Прейсиш-Эйлау;

2-й лейб-уланский Курляндский — георгиевские трубы за 1807 г.;

2-й лейб-гусарский Павлоградский — георгиевский штандарт за Шенграбен;

11-й гусарский Изюмский — георгиевские трубы за 1807 г.;

17-й гусарский Черниговский — георгиевский штандарт за Шенграбен;

2-й Донской (Сысоева) и 3-й Донской (Ханженкова) — георгиевское знамя за Шенграбен; части 4-й артиллерийской бригады — золотые петлицы за 1807 г.;

2-я и 22-я конные батареи — георгиевские петлицы (а 22-я и серебряные трубы) за Прейсиш-Эйлау.

За исключительную доблесть, проявленную при Фридланде Павловским гренадерским полком, ему поведено «состоящие при нем шапки оставить в том виде, в каком он сошел с поля сражения» (т. е. простреленными и изрубленными). Полку этому — единственному во всей Гвардии и Армии — дано право проходить при церемониальном марше с ружьями на руку, за Отечественную войну. Павловский полк под Фридландом одиннадцать раз ходил в штыки. Шеф полка генерал-майор Мазовский, тяжело раненный, приказал нести себя на ружьях во главе своих гренадер. Этот подвиг повторился в нашей гвардии и в Великую войну в лейб-гвардии Гренадерском полку (полковник Моравский).

Война с Турцией 1806–1812 годов

Русско-турецкая дружба — и даже братство по оружию во французскую войну императора Павла — носила мимолетный характер. Аустерлиц побудил окончательно Порту вернуться на путь традиционной для Турции франкофильской политики. Султан Селим III был втянут в орбиту Наполеона, и первенствующее значение в Константинополе получил французский посол генерал Себастиани. Угнетения христиан стали производиться с новой силой, и в 1804 году бесчинства янычар побудили к восстанию всю Сербию под предводительством Кара-Георгия.

Сербское восстание вызвало в Александре I стремление освободить балканских христиан из-под гнета турок, присоединить к России Молдавию и Валахию, а из остальных образовать союз под покровительством России.

Поводом к войне послужило закрытие Турцией (по настоянию Наполеона) проливов для русских судов и смена ею вопреки Ясскому миру преданных России господарей.

Протест России оставлен был без ответа. Тогда в октябре 1806 года государь повелел генералу Михельсону с армией, собранной у Днестра, войти в придунайские княжества.

11 ноября 1806 года Михельсон переправился через Днестр (у Жванца, Могилева и Дубоссар). Хотин и Бендеры сдались без боя. Спеша воспользоваться неподготовленностью турок и захватить «с налета» возможно больше, Михельсон двинул авангард Милорадовича сразу с Днестра на Бухарест, сам же обратился на нижнедунайские крепости и занял без боя Аккерман, Килию и Галац. Только Измаил и Рущук отвергли предложение о сдаче. В боях, имевших место зимой 1806–1807 годов, русский главнокомандующий, несмотря на свои 70 лет, ходил в атаки с саблей наголо, показав себя перед смертью тем же лихим гусаром, каким был, когда гонял Пугачева от Казани до Царицына.

Милорадович, овладев 13 декабря Бухарестом, спас город и жителей от неминуемой гибели (турки уже начали резню населения).

Таким образом, Молдавия и Валахия были заняты нами без объявления войны (последовавшего со стороны султана лишь 18 декабря). В исходе декабря армия стала на зимние квартиры, и Михельсон завязал сношение с сербами, успевшими 18 декабря освободить Белград.

Все усилия России в последовавшую кампанию 1807 года были направлены на борьбу с Наполеоном, и Михельсону указано действовать оборонительно. Сообразно с этим, русский главнокомандующий обратил главное свое внимание на очищение от турок левого берега Дуная — Мейендорф осадил Измаил, где засел паша Пеливан; Каменский 1-й пытался овладеть Браиловом, но неудачно.

Тем временем янычары свергли Селима III и провозгласили султаном Мустафу IV. Новый султан решил действовать энергично и приказал визирю с 40-тысячным войском двинуться на Бухарест. Визирь переправился через Дунай у Силистрии и вызвал на соединение рущукского пашу Мустафу с 13 000. Однако Милорадович, занимавший Бухарест, не дал им соединиться. Имея всего 4500, он двинулся навстречу туркам и 2 июня разбил их под Обилепггами. У Милорадовича из 4500 выбыло всего 300. У турок из 13 000 перебито 3000 и взято 1 орудие. Турки ушли за Дунай.

Эта победа совпала с другими: на море адмирал Сенявин разбил турецкий флот у Афонской горы, на Кавказе Гудович нанес туркам поражение при Арпачае, а Черноморский флот овладел Анапой. Потеряв надежду на Наполеона (заключившего с Россией мир в Тильзите), султан Мустафа вступил в переговоры с русскими. Михельсон умер, и вступивший во временное командование генерал Мейендорф ратифицировал договор, по которому русские в 35 дней обязывались покинуть княжества, возвратить остров Тенедос и захваченные у турок корабли. Турки же, сохранив все еще державшиеся Измаил, Браилов и Журжу, обязывались не входить в княжества и прекратить военные действия в Сербии.

Император Александр был очень недоволен этим перемирием, шедшим вразрез с целью войны (приобретением Молдавии и Валахии), и приказал остановить начавшуюся уже эвакуацию княжеств. Состав Дунайской армии был удвоен прибытием из Польши новых 4 дивизий и доведен до 80 000 человек. Главнокомандующим назначен был елизаветинский ветеран 80-летний фельдмаршал князь Прозоровский.

Весь 1808 год прошел в бездействии и переговорах. Россия начала войну со Швецией. В Турции произведен очередной переворот, Мустафа IV низложен, а султаном провозглашен Махмуд II. В Эрфурте состоялось свидание Александра I с Наполеоном. Между Россией и Францией заключен союз, и Наполеон, желая заручиться помощью России в блокаде Англии и назревающем конфликте с Австрией, согласился на приобретение Россией Молдавии и Валахии. Император Александр повелел Прозоровскому вступить в переговоры непосредственно с Мустафой-пашой рущукским (ставшим великим визирем) и требовать от него уступки Молдавии и Валахии (русско-турецкая граница по Дунай) и протектората России над Сербией. Визирь уже согласился на эти чрезвычайно выгодные для России условия, но в ноябре был убит янычарами. Тем временем Англия и Австрия (ставшие врагами России после союза Александра с Наполеоном) убедили султана отвергнуть русские требования. Война продолжалась.

К началу кампании 1809 года у русских и турок было по 80 000, разбросанных по среднему и нижнему Дунаю. Прозоровский открыл кампанию осадой Браилова и неудачным штурмом Журжи. Штурм Браилова 20 апреля тоже не удался и стоил нам 5000 человек. Прозоровский снял осаду и отступил. Он донес государю о невозможности перехода через Дунай ввиду враждебности Австрии и жаловался на «интриги» подчиненных ему генералов, особенно Кутузова. Щадя самолюбие старика (просившего об отставке), Александр I перевел Кутузова губернатором в Вильну и в помощь Прозоровскому направил Багратиона. Бездействие русской армии позволило тем временем туркам двинуть главные силы в Сербию. Дела там приняли катастрофический оборот: турки опустошили всю страну и уже угрожали Белграду, население бежало в Австрию, обвиняя во всех несчастиях Россию… Прозоровский не считал возможным оказать сколько-нибудь существенную помощь сербам, ограничившись лишь поисками на нижнем Дунае и заняв без боя Исакчу и Тульчу. 9 августа старик-фельдмаршал умер. Армию принял Багратион.

Он, решив действовать энергично и воспользоваться слабостью турок на нижнем Дунае, приказал отряду генерала Засса овладеть Измаилом, а графу Ланжерону, командовавшему в Валахии, усилить отряд генерала Исаева, двинутый на помощь сербам. Багратион с главными силами перешел 14 августа Дунай и овладел всей Добруджей.

Воспользовавшись удалением Багратиона, визирь решил вторгнуться в Валахию, чтобы поставить русских в критическое положение разгромом их базы. Собрав в Шумле до 40 000, он перешел Дунай и двинулся к Бухаресту, но Ланжерон (у которого было всего 6000) пошел ему навстречу и 29 августа нанес визирю полное поражение у Фрасино. Визирь отступил к Журже. Тем временем Багратион, имея в главных силах 18 000, занял Констанцу, а оттуда двинулся к Силистрии, наголову разбил 4 сентября при Расевате турецкий корпус Хозрева. У русских из 18 000 выбыло всего 200. Из 12 000 турок убито и ранено 4000, взято в плен 1000, с 30 знаменами и 14 орудиями. Получив известие об этом поражении, визирь переправился обратно за Дунай — в Рущук и вызвал армию из Сербии.

Осада Силистрии шла вяло. Багратион мог бы располагать 40-тысячной армией, как для осады, так и для действий против визиря в Рущуке, но он разбросал свои силы, двинув половину их на черноморское побережье (из опасения англо-турецкого десанта у Варны), и не притянул к себе отряда Засса, освободившегося после сдачи Измаила 1 сентября. Когда в начале октября визирь из Рущука двинулся к Силистрии, Багратион снял осаду и отступил вглубь Добруджи к Чернаводе. Остаток года русская армия провела в бездействии. После короткой осады Эссен овладел Браиловом, а визирь, пользуясь пассивностью русских, снова двинул главные силы в Сербию. Положение сербов стало опять отчаянным. Потеряв надежду на помощь России (выразившуюся лишь в присылке 3-тысячного отряда Исаева), Кара-Георгий созвал народное собрание, чтобы решить, что делать. Совет решил еще раз обратиться за помощью к России.

Багратион отвел тем временем свою армию за Дунай и стал на зимние квартиры в Валахии. Кампания 1809 года, блестяще начатая, заканчивалась безрезультатно. Герой Шенграбена оправдывался затруднениями материального характера — болезненностью войск, трудностью доставки фуража и плохим состоянием обмундирования. Александр I не одобрял его распоряжений. Обиженный Багратион просил о смещении, и вместо него главнокомандующим был назначен 33-летний граф Каменский 2-й, отличившийся в только что закончившейся шведской войне.

Прибыв в армию в марте 1810 года, граф Каменский 2-й застал под ружьем 78 000, расположенных на просторных квартирах по среднему и нижнему Дунаю. Отряд его старшего брата графа Каменского 1-го (6000) занимал Добруджу, играя роль стратегического авангарда на правом берегу реки. Турок было не свыше 40 000 — главные их силы были в Сербии.

Новый главнокомандующий поспешил воспользоваться слабостью неприятеля. В первых числах мая он стянул войска к Гирсову. 5 мая авангард Кульнева занял Черноводу, а 14-го перешла Дунай и главная армия, снабженная провиантом на 40 дней. Дойдя до Карасу, армия разделилась: Каменский 1-й пошел с 18 000 к Базарджику, а Каменский 2-й с главными силами (25 000) двинулся к Силистрии.

Действия их увенчались полным успехом. Каменский 1-й разгромил 22 мая под Базарджиком корпус Пеливана, а 1 июня овладел сильно укрепленным Разградом. При Базарджике сражалось 18 700 русских с 10 000 турок. Наши потери — 1600 человек, у турок — 3000 убитыми и ранеными, 2000 пленными, 68 знамен и 17 орудий. Силистрия сдалась его брату уже 30 мая, после семидневной осады (трофеи — 40 знамен и 190 орудий — гарнизон отпущен).

Пытаясь выиграть время для формирования армии, визирь просил о перемирии, но русский главнокомандующий потребовал от него принятия уже известных условий (граница по Дунай и т. д.). На следующий же день после сдачи Силистрии армия двинулась к Шумле и 10 июня обложила ее. Наши силы не превышали 35 000, турок успело собраться до 40 000. Штурм 11 июня не удался. Когда же в конце июня в крепость успел проскочить большой транспорт с продовольствием, Каменский, потеряв надежду на скорую сдачу и опасаясь турецкого десанта от Варны себе в тыл, снял осаду Шумлы и пошел к Рущуку, где 10-тысячный корпус Засса был бессилен справиться с 20-тысячным гарнизоном этой сильной крепости. С собой под Рущук главнокомандующий взял всего 12 000, четвертую часть всех сил. Большая часть армии была оставлена с Каменским 1-м наблюдать за Шумлой и Варной.

Соединившись с Зассом, Каменский 22 июля штурмовал Рущук, но был отбит с громадными потерями. Каменский настоял на штурме, несмотря на представления о его несвоевременности. Комендант Босняк-Ага решил атаковать русских во рву, дав передовым взобраться на вал. Штурм превратился в настоящую бойню; упорствуя на своем решении, Каменский бросал резервы, что лишь увеличивало потери; из 17 000 штурмовавших выбито 360 офицеров и 8000 нижних чинов. Главнокомандующий обвинил войска и просил даже государя об отставке.

Тем временем силы турок росли. У визиря Османа под Шумлой набралось до 60 000, сераскир Кушакчи собрал на реке Янтра 30 000 из Северной и Западной Болгарии, а из Албании под Шумлу шло 15 000 Мухтара-паши. Все это давало туркам громадный перевес, чем визирь и не преминул воспользоваться. Желая сбить Каменского 1-го (28 000) с его крепкой позиции у Шумлы, Осман дважды атаковал его, но не всеми силами, а по частям (8 июля 12 000, 23-го 30 000) и оба раза был отбит. Каменский 1-й отошел к Силистрии лишь 3 августа.

В десятых числах августа турки предприняли второе наступление. Кушакчи с Янтры и Осман от Шумлы двинулись к Рущуку с целью заставить Каменского 2-го снять осаду. Турки шли двумя отдельными массами. Каменский 2-й воспользовался этой разобщенностью и медлительностью Османа, двинулся на Кушакчи и 26 августа под Батыном наголову разбил сераскира. При Батыне у Каменского было 21 000 при 62 орудиях, у турок — 30 000. Наш урон — 1400 убитых и раненых, у турок — 5000 убитых и раненых, 4681 пленный, 78 знамен, 14 орудий.

Батынская победа оказала решающее влияние на ход кампании. Она навела панику на турок и совершенно лишила их всякой активности. 15 сентября сдался Рущук (гарнизон отпущен, сдав 42 знамени и 247 орудий, считая с укреплениями Журжи). Желая закончить кампанию покорением всех дунайских крепостей и провести диверсию для сербов, Каменский двинулся от Рущука правым берегом вверх по Дунаю. Никополь и Северин сдались без сопротивления, весь север Болгарии был очищен от турок, а летучий отряд графа Воронцова овладел Пленной, Ловчей и Сельви. Генерал Засс с 12 000 был двинут на помощь сербам.

Обстановка складывалась благоприятно для движения за Балканы — на Адрианополь и дальше к Босфору. Однако, ввиду позднего времени года и недостатка фуража, Каменский не рискнул на то, на что семьдесят лет спустя отважился Гурко. В конце октября он вернулся к Рущуку и, оставив в дунайских тет-де-понах 3 дивизии, отвел остальные 6 на квартиры в Валахию.

Кампания 1810 года увенчалась полным успехом. Дунайские крепости взяты, живой силе турок нанесен ряд чувствительных ударов. Сербия спасена победами Засса под Береговом и Кара-Георгия под Лозницей. К концу 1810 года ни одного свободного турка не оставалось на сербской земле.

Зима 1810–1811 годов протекла в приготовлениях. Каменский готовился к походу за Балканы, а император Александр I к другой войне — куда грознее той, что велась на Дунае. В начале января Каменский получил предписание отправить в Россию 5 дивизий (из 9) ввиду неизбежности борьбы с Наполеоном, а с остальными ограничиться обороной линии Дуная, склонив турок на мир на известных уже условиях. Каменский на это отвечал, что принудить турок заключить мир всего с 4 дивизиями, действующими к тому же оборонительно, никак нельзя. Он предложил, собрав эти оставшиеся 4 дивизии в кулак у Рущука, двинуться с ними вперед за Балканы. План этот свидетельствует о больших полководческих дарованиях Каменского.

31 января отряд графа Сен-При разбил при Ловче авангард начавшей уже собираться турецкой армии. У Сен-При 6800 человек, 26 орудий. У Омар-бея 1000 и 10 орудий. У нас выбыло 480 человек, у турок 2000 убитых и раненых (сам Омар убит) и 1400 взято в плен, с 50 знаменами и всеми 10 орудиями. Это была последняя победа Каменского; он тяжело захворал, вынужден был покинуть армию и весной скончался в Одессе.

Вместо Каменского главнокомандующим был назначен Кутузов. Когда в марте 1811 года он прибыл в армию, 3 дивизии выступили уже в Россию, 2 другие были оттянуты к Яссам и Хотину и готовились к уходу, а 4 с 46 000 бойцов оставались на Дунае.

Осторожный и осмотрительный Кутузов поседел в войнах с турками и отлично знал их психологию. Он отказался от смелого наступательного проекта своего предшественника, не умея рисковать по самому складу своей натуры. Искусными переговорами он заручился «нейтралитетом» виддинского паши и, будучи лично и давно знаком с новым визирем Ахметом, вступил с ним в мирные переговоры. Однако визирь, понимая всю важность для России скорейшего заключения мира ввиду угрозы Наполеона, не соглашался на русские требования, и переговоры ни к чему не привели. Кутузов предлагал уменьшить территориальные требования и отказаться от контрибуции, но император Александр не соглашался на это.

Визирь, имея 70 000, решил овладеть Рущуком, зная незначительность русских сил. В то же время 20 000 Измаил-бея, собравшись в Софии, должны были перейти Дунай у Калафата и вторгнуться в Западную Валахию.

22 июня визирь атаковал Кутузова под Рущуком, но был отбит и отступил в сильно укрепленный кадыкиойский лагерь, надеясь выманить русских в атаку этого ретраншемента и в свою очередь их разбить. Но Кутузов за ним не последовал, а в конце июня совершенно очистил правый берег Дуная, разрушил укрепления Рущука и перевел всю армию в Валахию, надеясь провести турок этим своим «скромным поведением». Он собрал всю свою армию — 4 дивизии — в кулак между Журжей и Бухарестом, решив бить визиря, где бы он ни переправился. Его просьба об усилении этих сил 2 дивизиями, стоявшими в Яссах и Хотине, не была уважена.

Тем временем визирь, заняв без боя Рущук, считал уже кампанию выигранной.

20 июля Измаил-бей стал переправляться от Виддина к Калафату. Однако все его попытки дебушировать от калафатского тет-де-пона были отражены генералом Зассом, отряд которого (6000), своевременно высланный Кутузовым, преградил единственные две дороги, ведущие из Калафата через непроходимые болота. Армия Измаила была заперта в Калафате.

Это, однако, не обескуражило визиря. 28 августа, после тщательных приготовлений, он начал переправу главных своих сил у Слободзеи (4 версты выше Рущука). К 2 сентября перешло 36 000 человек, а 30 000 были оставлены в лагере на правом берегу.

У Кутузова, ослабленного высылкой корпуса Засса и подкреплений ему и сербам, в момент переправы визиря оставалось не свыше 10 000 строевых. Сознавая, что наступил критический момент войны, и не желая терять время на сношения с Петербургом, он собственной властью распорядился двумя дивизиями в Северной Молдавии, приказав им спешить форсированным маршем к Журже.

Турки сильно укрепились в слободзейском тет-де-поне и никакой активности не проявляли, ожидая, чтобы русские их атаковали первыми. Однако Кутузов, хорошо зная упорство турок в укреплениях, предпочел не ослаблять своих сил кровопролитным штурмом. План Кутузова был: блокируя переправившуюся часть турецкой армии, перевести внезапно сильный отряд на правый берег, разгромить оставшуюся в Рущуке часть турецкой армии и овладеть неприятельской базой. Переправившаяся часть турок бралась измором.

В ночь на 30 сентября отряд генерала Маркова (7500 человек, 38 орудий) скрытно собрался в назначенном месте (18 верст выше Рущука), переправился 1-го числа через реку не замеченный турками — и в ночь на 2 октября внезапной атакой наголову разбил вчетверо сильнейшего врага. Весь лагерь и артиллерия (70 орудий) достались нам, и охваченные паникой турки разбежались. Половина турецкой армии перестала существовать.

Положение другой половины на левом берегу стало катастрофическим. Подвоз жизненных припасов прекратился, а Марков с того берега обратил против турок их же батареи и стал громить их тыл.

Пока Кутузов разделывался с визирем у Слободзеи, Засс употребил тот же способ против Измаила под Калафатом. Высланный им на правый берег отряд разбил 6 октября виддинского пашу. Боясь за свою базу, Измаил поспешно отступил за Дунай и вернулся в Софию.

Оставались турки в Слободзее. Два месяца, громимые с фронта и тыла нашей артиллерией, испытывая муки голода, отсиживались они в своих ретраншементах. Наконец, съев последнюю лошадь, они 26 ноября запросили аман. Из 36 000 в живых осталось 12 000. Взято 56 орудий.

Упорство Турции было сломлено, и мирные переговоры начались. Петербургский кабинет настаивал сперва на границе по Дунаю, затем по Серету. Однако турки не соглашались, пользуясь затруднениями России, нуждавшейся в скорейшем подписании мира для отозвания своей армии с Дуная. Наконец, шестимесячный торг окончился подписанием 16 мая 1812 года Бухарестского мира, по которому границей между Россией и Турцией должен был служить Прут. Россия получала Бессарабию, а Сербии давалась автономия.

Война 1806–1812 годов является самой продолжительной из всех войн, веденных Россией против Турции.

Происходила она на фоне великих событий, потрясавших тогда мир. Политическая обстановка менялась за это время несколько раз, и сообразно с этим менялись иностранные покровители Турции и наши супостаты. В 1806–1807 годы Франция интригует против России, Англия за Россию. Это эпоха Эйлау и Фридланда. Со второй половины 1807 года по 1810 год положение резко изменяется. Александр и Наполеон — союзники в Тильзите, друзья в Эрфурте — и английские гинеи текут в турецкую казну, в то время как флот Сенявина спускает флаг в Лиссабоне… С 1810 года маятник снова отходит в прежнее положение. Все это немедленно отражается на берегах Дуная.

Положение еще более запутывалось вследствие частых дворцовых переворотов, низложения султанов с турецкой стороны и поистине калейдоскопической смены главнокомандующих с русской. Каждую кампанию у нас открывает новый главнокомандующий. Сокрушитель Пугачева — Михельсон, дряхлый Прозоровский, пылкий Багратион, блестящий и капризный Каменский, хитроумный Кутузов. Работа первых трех главнокомандующих безрезультатна. Операции ведутся вяло, без определенного плана, на связь с сербами не обращается внимания. Для старика Прозоровского ценности времени не существует. Весь 1808 год потерян в бесцельных переговорах. Имея 80 000 отличных войск, Прозоровский мог бы смело двинуться за Дунай и за Балканы — визирь Мустафа сразу стал бы уступчивее и не тянул переговоров, чтобы быть в конце концов убитым своими же янычарами: язык пушки был всегда убедительнее языка самого красноречивого дипломата. Войну можно было бы окончить в 1808 году — но, конечно, при другом главнокомандующем.

Политически война не дала того, чего могла бы дать. В пятый раз за сто лет Молдавия и Валахия ускользали от России! Мы получили едва четвертую часть того, чего добивались. В первый раз сам султан предлагал в 1711 году отдать нам Молдавию и Валахию, но Петр I, желая большего, отвергнул это предложение. Во второй раз в 1739 году Молдавия обращена в русское подданство Минихом после Ставучан. В третий раз княжества присягнули России в 1769 году, но по Кайнарджийскому миру опять возвращены Турции. Наконец, в четвертый раз визирь Мустафа готов был их уступить в 1808 году.

В военном отношении интерес представляют лишь две последние кампании — Каменского и Кутузова.

Молодой и честолюбивый Каменский обладал полководческими дарованиями. Он сразу же сообразил, что мира с Турцией следует искать за Дунаем и даже за Балканами. Помощь сербам он оказал посылкой сильного корпуса Засса, тогда как его предшественники ограничивались отписками и посылкой по каплям заведомо недостаточных отрядов. Кампания 1811 года в его командование обещала быть блестящей.

Кутузов — полководец совершенно иного склада и характером своим являет полную противоположность Каменскому. Прежде всего, он вдвое старше Каменского. Долголетний опыт и знание врага заменяет ему интуицию его предшественника. Рисковать несвойственно натуре Кутузова, это его главное достоинство и в то же время главный недостаток. Однако он, как никто другой, умеет воспользоваться оплошностью врага, умеет заставить неприятеля работать на себя (Мюрат под Цнаймом, визирь Ахмет у Слободзеи) и в полной мере обладает способностью принимать ответственные решения (переправа Маркова в тыл визирю).

Кампания 1811 года дает нам ключ к уразумению событий, разыгравшихся — в несравненно крупнейшем масштабе — год спустя. Это прототип, эскиз, набросок Отечественной войны. Здесь визирю дается подачка — Рущук, и этим он как бы приглашается начать роковую для него авантюру на левом берегу. Там Наполеону будет поднесена Москва… Стратегия Кутузова в обе эти кампании — одного и того же порядка.

За Турецкую войну 1806–1812 годов выдано было немного наград, сохранилось еще меньше. За взятие Базарджика в 1810 году, в кампанию Каменского — 11-му гренадерскому Фанагорийскому полку пожаловано георгиевское знамя, 12-му драгунскому Стародубовскому — георгиевский штандарт. За это же дело пехотным полкам впервые дано «егерское» отличие — георгиевские трубы. Их получили 8-й гренадерский Московский и 17-й пехотный Архангелогородский полки. Кавказским гренадерам Котляревского (14-му гренадерскому Грузинскому) пожалованы георгиевские знамена за штурм Ахалкалаки.

Война со Швецией 1808–1809 годов

Заключив в Тильзите мир и завязав дружбу с Наполеоном, император Александр предложил королю шведскому Густаву IV свое посредничество для примирения с Францией. На это предложение ответа не последовало. Швеция совершенно подпала под английское влияние — и русско-шведские отношения стали быстро портиться, особенно после открытого разрыва с Великобританией осенью 1807 года. Поводом к разрыву с Англией послужил разгром столицы союзной Дании английским флотом адмирала Гайд-Паркера в сентябре 1807 года. Причины лежали глубже и заключались во вступлении России в континентальную систему Наполеона. Все это давало русскому правительству повод открыть военные действия против исконного и традиционного врага России, завоевать у него Финляндию (чем окончательно поставить в безопасность Петербург) и косвенным образом нанести удар Англии разгромом ее союзницы.

В январе 1808 года назначенный для действий против Швеции корпус генерала Буксгевдена в составе 3 дивизий — Тучкова 1-го, Багратиона и Горчакова (всего 26 000 человек при 117 орудиях) исподволь сосредоточился между Фридрихсгамом и Нейшлотом. Буксгевдену было поведено занять Финляндию.

Шведы, до конца надеявшиеся, что войны удастся избежать, имели в Финляндии около 19 000 войск, не готовых к походу.

9 февраля, без объявления войны, русские войска перешли границу и двинулись в шведские пределы тремя дивизионными колоннами. Официально война была объявлена 16 марта, свыше месяца спустя. 18-го был занят Гельсингфорс. Буксгевден с главными силами осадил Свеаборг, важнейший опорный пункт и арсенал шведов в Финляндии, тогда как отряды Багратиона и Тучкова теснили противника, отступавшего на север. Около трети всех шведских сил было заперто в Свеаборге, остальные — в числе около 12 000 — собрались в Северной Финляндии (дивизии Тучкова не удалось перехватить им отступления).

В марте заняты были Аландские острова и остров Готланд, однако с наступлением весны положение ухудшилось.

Свеаборг, правда, сдался 26 апреля — но на этом наши успехи прекратились. В Свеаборге взято 7500 пленных и 2033 орудия на верках, кораблях и складах. Шведские историки инсинуируют, что Свеаборг был взят «золотым порохом». Ведение войны в гористой, лесистой, изобилующей озерами и трудными дефиле стране требовало отделения значительного количества войск на сообщения, этапы, гарнизоны и охрану тыла от восставшего почти поголовно финского населения. Партизанская война настолько ослабила войска, что в апреле до сдачи Свеаборга на фронте оставалось всего 4500 бойцов, которые, конечно, ничего не могли предпринять.

Шведский главнокомандующий генерал Клингспор, устроив свою армию, нанес нам в Северной Финляндии ряд поражений (Сикаиоки, Револакс), самих по себе незначительных, но имевших весьма досадное последствие — усиление в тылу русских войск партизанщины. Наши войска отступили частью в Куопио (главные силы Багратиона), частью в Восточную Финляндию (Тучков). Клингспор, заняв укрепленную позицию у Сальми, не преследовал.

В начале мая нами потеряны Аландские острова, и Готланд отобран соединенным англо-шведским флотом, к которому перешло господство на море. В середине мая в Готебург на помощь шведам прибыл английский корпус генерала Мура (14 000), однако союзники не поладили — и войска эти были отправлены в Испанию. Это обстоятельство и бездействие Клингспора выручили нашу армию из затруднительного положения. К лету русские силы были доведены до 34 000, из коих 18 000 действующих. Буксгевден образовал два отряда — Барклая де Толли и Раевского (затем Каменского 2-го). Смотря по обстоятельствам, один из этих отрядов должен был действовать на шведов с фронта, другой — во фланг.

В конце лета произошел перелом в пользу русского оружия. Молодой отважный Каменский разбил Клингспора 20 августа у Куортане, 21-го у Сальми и 2 сентября при Оровайсе. В половине сентября король Густав, явившись с англо-шведским флотом в Финском заливе, произвел десант в Южную Финляндию — в тыл действующей русской армии. Высадилось 9000 человек в трех отрядах — один из них был вскоре разбит у Гельзинги, после чего вся экспедиция вернулась на корабли. По просьбе шведов было заключено перемирие, но государь не утвердил его.

В октябре наши войска перешли в наступление по всему фронту и к ноябрю, дойдя до Торнео, покорили большую часть Финляндии. В декабре на место Буксгевдена главнокомандующим был назначен генерал Кнорринг.

Император Александр повелел Кноррингу открыть кампанию 1809 года переходом Балтийского моря по льду с целью перенести военные действия в самую Швецию и овладением Стокгольма склонить Густава IV на мир.

Не веря в успех предприятия, генерал Кнорринг и старшие начальники затягивали и откладывали его выполнение. К выступлению их побудил лишь посланный государем Аракчеев.

1 марта 1809 года армия двинулась, наконец, тремя колоннами по льду Ботнического залива. Северная колонна Шувалова (5000) шла от Улеаборга на Торнео и Умео. Средняя — Барклая де Толли (5000) — от Вазы на Кваркен— Умео. Южная — Багратиона (20 000) — от Або на Аландские острова и дальше на Стокгольм. Шувалову и Барклаю надлежало, соединившись, идти на усиление Багратиона.

Переход по льду удался блистательно и по справедливости может считаться одной из славнейших страниц нашей военной истории. Колонна Шувалова овладела Торнео, преследуя отступавший корпус генерала Гриппенберга. Барклай, заняв Кваркен, пошел на пересечку шведам, взял Умео на шведском берегу Ботнического залива, и 13 марта при Калликсте неприятельский корпус, попавший между двух огней, положил оружие в количестве 7100 человек и 30 орудий.

Багратион овладел Аландскими островами, рядом боев на льду совершенно истребил защищавший их шведский корпус, захватив свыше 3000 пленных и 30 орудий; а его авангард под начальством лихого Кульнева 7 марта достиг шведского берега у Гриссельгама, наведя панику на Стокгольм.

Довести всю операцию до конца не пришлось. В Швеции под влиянием «Ледяного похода» русской армии произошел государственный переворот. Густав IV был низложен, и вступивший на престол под именем Карл XIII герцог Зюдерманландский прислал к русскому главнокомандующему парламентера с предложением перемирия и мира. Опасавшийся скорого вскрытия льдов генерал Кнорринг заключил перемирие, вернул со шведского берега Барклая и Кульнева и задержал Багратиона на Аландских островах, а Шувалова в Торнео. Император Александр был очень недоволен этим преждевременным перемирием. Он назначил главнокомандующим Барклая де Толли, однако наступившая весна помешала возобновлению операции.

3 мая Шувалов заставил положить оружие при Шелефте шведский корпус генерала Фурумарка в количестве около 5000 человек при 22 орудиях. Это была операция неслыханной смелости — обошедшая шведов колонна генерала Алексеева двигалась по уже вскрывавшемуся льду Ботнического залива — буквально по льдинам. Весна была в полном разгаре, на берегу давно зеленела трава. Лед на заливе трещал под ногами, местами войска шли по колено в воде. Через полыньи переправлялись по мосткам, а то и на лодках. Орудия везлись на санках в разобранном виде. У самого Шелефте лед отошел от берега на полверсты, и русскому отряду пришлось сделать крюк в 16 верст, ежеминутно рискуя быть унесенными на льдинах в открытое море. Через 48 часов море совершенно очистилось ото льда.

Летом северный отряд принял Каменский. Шведы пытались было перейти против него в наступление, но попытка эта окончилась полной неудачей, и высаженный в тыл русским десант Вахтмейстера был совершенно разгромлен Каменским при Ратани, потеряв свыше 2000 человек — треть своего состава.

Это было последним боевым столкновением войны. 5 сентября в Фридрихсгаме состоялось заключение мира, давшего России всю Финляндию.

Русско-шведская война 1808–1809 годов была в политическом отношении эпизодом титанической борьбы Наполеона с Англией. Русская политика в этот период была всецело под влиянием Наполеона. Россия враждовала с Англией, а расплачиваться пришлось Швеции. Русско-шведская война была, так сказать, конкретным выявлением англо-русской войны, длившейся с 1809 по 1812 год, но не приведшей к непосредственному столкновению двух великих держав.

Результаты войны — присоединение Аландских островов и всей Финляндии — были чрезвычайно выгодны для России. Весь Финский залив становился русским, и мы приобретали на нем ряд опорных пунктов (как Свеаборг). Петербург, бывший все XVIII столетие под ударом северного врага (вспомним войну 1788–1790 годов), окончательно был обеспечен этим. Новоприсоединенному краю была дана самая широкая автономия на правах великого княжества, и умная политика, длившаяся три четверти столетия, добилась здесь выдающихся результатов.

В военном отношении примечателен наш поход по льду через Балтийское море. Подобно Петру I, Александр I сознавал, что лучший способ заставить Швецию положить оружие — это перенести войну на шведскую землю. Английский флот безраздельно владел морем, но зимою был бессилен. Нерешительность генерала Кнорринга помешала продиктовать неприятелю мир в завоеванной столице.

Из старших начальников Багратион с блеском поддержал свою шенграбенскую репутацию (мы знаем, что после «Ледяного похода» он был отправлен на Дунай к Прозоровскому). Выдвинулся Барклай де Толли, прославились Каменский и Кульнев. Этот последний со своими Гродненскими (ныне Клястицкими) гусарами зарекомендовал себя бесподобным начальником авангарда — «бодрствуя за всех» и оказал армии неоценимые услуги.

Война велась незначительными силами на громадном фронте в сильно пересеченной местности и имела характер партизанской борьбы в большом масштабе. Довольствие войск всю войну было ниже всякой критики. Злоупотребления в провиантской части были невообразимыми, и войска зачастую были вынуждены питаться ягодами, кореньями и бывшими оба лета обильными грибами. Больших сражений не было. В самых крупных боях, как Оровайс и Ратань, участвовало 6–8 тысяч бойцов с каждой стороны. В отличие от шведской войны в царствование Екатерины флот в обе кампании не играл никакой роли, ввиду четверного превосходства в силах противника.

Единственной сохранившейся до наших дней боевой наградой за эту войну является поход за военное отличие, пожалованный 34-му пехотному графа Каменского Севскому полку. Кроме Севского пехотного полка поход за отличие имеет и 26-й пехотный Могилевский.

Третья война с Францией

Эрфуртское свидание 1808 года явилось апогеем дружбы двух императоров. Вскоре после него эта дружба стала идти на убыль, и с 1810 года отношения между Александром и Наполеоном совершенно испортились.

Примкнув к «континентальной системе», император Александр наложил на Россию совершенно непосильные для нее и невыполнимые обязательства. Рубль обесценился на три четверти, и экономическую жизнь страны разбил бы полный паралич, если бы торговля с Англией, вопреки всем договорам с Наполеоном, не поддерживалась бы, правда, в минимальных размерах. А это обстоятельство давало императору французов повод жаловаться на неискренность и фальшь своего эрфуртского союзника.

В 1809 году Александр I еще помог Наполеону, правда, в очень скромных размерах, посылкой 20-тысячного обсервационного корпуса на Волынь к австрийской границе (Франция вела тогда войну с Австрией). За эту помощь, не потребовавшую пролития русской крови, Россия получила Восточную Галицию (Тарнопольскую область). Но в следующем году франко-русской дружбе наступил конец.

Организуя подвластную ему Германию по своему усмотрению, Наполеон включил в свою систему владения зятя русского императора герцога Ольденбургского. Александр I, уже находившийся всецело под влиянием Пруссии (Штейн, Шарнгорст, Гарденберг, Пфуль) и тенденциозно ориентированный российским послом в Париже генералом графом Толстым, посмотрел на это как на личное оскорбление, несмотря на то что Наполеон предложил обиженному герцогу в виде компенсации владения в другом месте.

Вся Германия со всеми ее фюрстами и курфюрстами, философами и корольками, конечно, не стоила костей и одного русского гренадера. Так посмотрел бы на это Петр I, и так рассудил бы Александр III. К сожалению, Александр Павлович был совершенно другого мнения… Подстрекаемый прусскими эмиссарами, отчасти и отечественными иллюминатами, умело использовавшими его слабые стороны — страсть к позе и мистицизм — перспективой стать «освободителем Европы и спасителем престолов», он деятельно стал готовиться к войне.

Властолюбие и бестактность Наполеона безусловно сыграли тоже свою роль. Император совершенно утратил чувство реальности и политический глазомер, столь свойственные в былые времена Первому Консулу. Его ответственность не следует, однако, переоценивать.

Темные силы толкали Россию и Францию на войну. И война началась. Она покрыла славой и русское, и французское оружие, но обескровила обе страны. Выгоду же из всего извлек третий — и этим «третьим радующимся» была руководимая Пруссией Германия.

Отечественная война 1812 года

Весь 1811 год протек в приготовлениях сторон, поддерживавших все же для виду дипломатические сношения. Александр I хотел было взять инициативу в свои руки и вторгнуться в германские земли, но этому воспрепятствовала неготовность армии и все продолжавшаяся война с Турцией. Лучшие государственные умы России противились этой совершенно для нее бессмысленной войне. Сперанского и канцлера Румянцева постигла опала, а одержавший блистательную победу над турками Кутузов был оставлен не у дел…

Со своей стороны Наполеон тоже не терял времени. Он принудил своего тестя — австрийского императора и своего вассала — прусского короля предоставить в его распоряжение их вооруженные силы. Пруссия играла жалкую, унизительную роль. Возлагая все свои упования на Россию (где тем временем работали, и столь успешно, ее агенты), она вынуждена была в то же время из-под палки служить своим победителям. Великая армия была доведена до состава 106 000 человек при 1700 орудиях. В ее состав вошли все подвластные Наполеону народы — то есть все нации Европы, за исключением шведов, датчан и испанцев. К началу 1812 года эти полчища расположились на территории вассальной Пруссии и Варшавского герцогства.

Вооруженные силы России составляли 480 000 человек полевых войск, однако далеко не все они могли быть употреблены в дело.

Война с Турцией (едва закончившаяся и грозившая возобновиться) и с Персией, а также неуверенность в Швеции занимали примерно третью часть всех сил на Дунае, Черноморском побережье, Кавказе и в Финляндии. В оставшихся силах по батальону от полка — третья часть всех сил — было отчислено на образование запасных войск и обучение пополнений (весьма предусмотрительное мероприятие).

Для отражения ставшего неизбежным нашествия оставалось немногим более 200 000. Силы эти, постепенно с 1811 года стягивавшиеся на западную границу, к весне 1812 года составили три армии:

1-я — Барклая де Толли (122 000) наблюдала линию Немана от Россиен до Лиды;

2-я — Багратиона (45 000) находилась между Неманом и Бугом, у Гродны и Бреста;

3-я — Тормасова (43 000), собранная у Луцка, прикрывала Волынь.

1-я армия состояла из шести корпусов: I Витгенштейна, II Багговута, III Тучкова 1-го, IV Остермана, V Цесаревича, VI Дохтурова, кавалерия Уварова, Крейца и Дуки. Во 2-й армии два корпуса: VII Раевского, VIII Бороздина, 27-я дивизия генерала Неверовского (присоединилась впоследствии), кавалерия Сиверса и Донские казаки Платова. В 3-й армии три сводных корпуса: Маркова, Сакена и Эссена и кавалерия Ламберта. Все русские корпуса 1-й и 2-й армии были в 2 дивизии по 12 батальонов, и каждому придано 1 легкий (гусарский или уланский) либо 2 драгунских полка в качестве войсковой конницы. Французские корпуса были в общем в 2 раза сильнее русских. Состав их колебался от 2 (Жюно) до 5 (Даву) дивизий, а состав дивизий от 8 до 18 батальонов. В общем, корпусная организация Наполеона, считавшаяся с индивидуальностью каждого маршала и племенным составом войск, очень гибка.

Расположение это — чисто кордонное — подставляло наши армии порознь под удар превосходных масс противника. Автором его был некий прусский генерал Пфуль, сумевший снискать полное к себе доверие государя. Бездарность его могла сравниться разве с самоуверенностью.

При вторжении противника предполагалось оттянуть 1-ю армию к Свенцянам, а 2-й действовать в правый фланг противника. Изобретенная в то время прусская «доктрина» требовала обязательно ведения войны двумя армиями, из коих одна действует во фронт, а другая во фланг противника. Блестящую характеристику Пфуля дает Ермолов. Записки этого большого русского человека прочтут с пользой для себя многие поклонники немецких военных доктрин. Цесаревич Константин Павлович предлагал перейти в решительное наступление 1-й армией и бить собирающихся французов по частям (сказалась суворовская школа!). Однако от этого плана пришлось отказаться ввиду выяснившегося почти тройного превосходства в силах «двунадесяти языков».

12 июня Великая армия начала у Ковны переправу — и 16-го числа заняла Вильну. Жребий был брошен…

1-я армия отошла с Немана на Двину — от Вильны к Дриссе. По плану Пфуля там был приготовлен укрепленный лагерь, в который прусский стратег полагал упрятать русскую армию. Если бы план Пфуля был приведен в исполнение — русских на Двине ждала бы участь австрийцев при Ульме: гибель армии в этой мышеловке была бы обеспечена. «Славный по слухам» дрисский лагерь на деле оказался «образцом невежества», а самое движение на него нашей 1-й армии удаляло ее от 2-й и грозило самыми тяжелыми последствиями. По словам Ермолова, «если бы Наполеон сам направлял наши движения, то, конечно, не мог бы избрать для себя выгоднейшего»…

Тогда кончили тем, с чего следовало бы начать, — избавились от душегуба-пруссака и решили действовать своим умом. Но избавиться от последствий «пфулевщины» было труднее — и много десятков тысяч русских солдатских ног было растерто в кровь, выправляя ошибки одной прусской головы… Главной заботой русских военачальников стало соединить две разрозненные армии — Барклая и Багратиона — в один кулак. А главной задачей Наполеона — не допустить этого соединения и разбить их порознь.

4 июня 1-я армия тронулась от Дриссы в восточном направлении — долиной Двины к Витебску. 2-я армия тем временем форсированными маршами пошла к Несвижу и дальше, от Буга к Днепру, на сближение с первой.

У Наполеона в пределах России было уже свыше 300 000, составлявших главную массу — центр, не считая вспомогательных «вассальных» войск, действовавших на флангах (пруссаки в Курляндии, австро-саксонцы на Волыни).

Император двинул главные силы — 150 000 Мюрата — на армию Барклая, решив обойти левый фланг 1-й армии и отрезать ее от Москвы и центральных областей. Своему брату — вестфальскому королю Иерониму с 80 000 — он поручил нагнать Багратиона и разделаться с ним, в то время как корпус Даву — 50 000 — был двинут на пересечку отступления 2-й армии между двумя указанными массами. Армия Багратиона, таким образом, должна была попасть между молотом и наковальней, и в минских суглинках Корсиканец уготовил ей могилу. План был хорош — как и все планы Наполеона (удавшиеся и неудавшиеся), но сбыться ему было не суждено.

Сказалась старая петровская истина: «не множеством побеждают». Великая армия 1812 года уже не была армией Аустерлица, ни даже армией Ваграма. Разношерстные, разноязычные, с бору да с сосенки собранные массы, где целые полки уже состояли из штрафованных и уклонявшихся от воинской повинности (так называемых refractaires), являлись тяжеловесным инструментом. Наполеону пришлось встретиться с отрицательными свойствами «полчищ», и в первую очередь — с их неповоротливостью и «тихоходностью».

Выполнение плана оказалось плачевным. Неспособный Иероним упустил Багратиона под Несвижем, за что был отставлен, — и ведение всей операции против нашей 2-й армии поручено Даву. Этот последний предупредил Багратиона на путях к Минску. 2-я армия повернула на Бобруйск, где 6 июля Багратион получил повеление идти на соединение с 1-й армией через Могилев и Оршу. Но Даву со своим корпусом уже стоял в Могилеве. Багратион попробовал пробиться силой — и корпус Раевского 11 июля атаковал Даву на позиции под Салтановкой, но не имел успеха, хотя и причинил французам более тяжкие потери (3500, тогда как у нас убыль 2500).

Даву ожидал нападения и на следующий день и сильно укрепился на своей позиции, но Багратион и не думал тратить свои силы и время на бесполезную борьбу. Он предоставил маршалу Франции ждать боя сколько тому вздумается, а сам быстро двинулся к Новому Быхову и перешел там 12 июля Днепр, искусно скрыв свое движение от французов завесой из конницы Платова. Когда же Даву наконец спохватился и сориентировался, было уже слишком поздно — русская армия вырвалась из белорусского мешка и быстрыми маршами пошла на Мстиславль к Смоленску. В сорокаградусную жару пятидесяти- и шестидесятиверстными переходами бесподобные полки Багратиона шли, не теряя ни обозов, ни отсталых. Участники этого памятного похода рассказывали, как от напряжения у солдат выступала кровь. Войскам разрешено было снять галстуки и расстегнуть воротники мундиров (что между прочим позволяет нам судить о дисциплине тех времен). Офицерские лошади были предоставлены под перевозку ранцев. Заботливость офицеров о подчиненных доходила до того, что многие несли по два и по три солдатских ружья.

В то время как Багратион совершал свой знаменитый марш-маневр от Несвижа к Смоленску, Барклай де Толли 11 июля, в день боя под Салтановкой, подошел к Витебску. Тяжеловесные полчища «двунадесяти языков» отстали от него почти на три перехода, и в то время как 1-я армия расположилась под Витебском, французские авангарды показались только у Бешенковичей в 50 верстах.

13 и 14 июля, когда Багратион переправлялся через Днепр, 1-я армия имела ряд жарких арьергардных дел при Островне и Какувячине. Здесь особенно отличился своим упорством арьергардный IV корпус графа Остермана (приказавшего «стоять и умирать»). Урон каждой стороны по 4000. Барклай полагал, что Багратион идет к нему через Могилев, и решил выждать 2-ю армию под Витебском.

15 июля к Витебску подошел Наполеон, и генеральное сражение сделалось неизбежным. Однако в ночь на 16-е Барклай получил от Багратиона известие о движении 2-й армии на Смоленск. Это совершенно изменяло обстановку, и Барклай немедленно же приказал 1-й армии сняться с биваков и отступать тоже к Смоленску (французы были обмануты разложенными кострами). Отступление это вызвало всеобщее неудовольствие и ропот в войсках.

22 июля обе русские армии соединились у Смоленска, пройдя — 1-я армия 560, 2-я — 750 верст в месяц с небольшим (38 дней) и с боями. «Радость обеих армий была единственным между ними сходством, — вспоминает про этот день в своих записках Ермолов. — 1-я армия, утомленная отступлением, начинала роптать и допустила беспорядки, признаки упадка дисциплины. Частные начальники охладели к главнокомандующему, и нижние чины колебались в доверенности к нему. 2-я армия явилась совершенно в другом духе! Звук неумолкаемой музыки, шум не перестающих песен оживляли бодрость воинов. Исчез вид понесенных трудов, видна гордость преодоленных опасностей, готовность к превозможению новых. Начальник — друг подчиненных, они — сотрудники его верные! По духу 2-й армии можно было думать, что пространство между Неманом и Днепром она не отступая оставила, но прошла торжествуя. Какие другие ополчения могут уподобиться вам, несравненные русские воины? Верность ваша не приобретается мерою золота, допущением беспорядков, терпением своевольств. Не страшит вас строгая подчиненность, и воля государя творит героями, когда перед рядами вашими станет подобный Суворову, чтобы изумилась вселенная». План Наполеона потерпел полную неудачу.

Наполеон не преследовал Барклая от Витебска и даже не последовал за ним, а занялся устройством и приведением в порядок своих масс. Поход длился всего месяц, серьезных боев не было, а из строя уже выбыло свыше трети всего состава! Средняя величина перехода не превышала 17–18 верст, но и это оказалось чрезмерным для «массовой» армии. Белоруссия и Литва кишели толпами отсталых и дезертиров, занимавшихся мародерством, заболеваемость была высокой, дисциплина заметно ослабела. Правда, отсеивались физически и морально худшие элементы, и армия, уменьшаясь количеством, тем самым как бы выигрывала в качестве. Бедность края и отсутствие ресурсов сказывались пагубным образом на довольствии войск. Значительная часть лошадей (особенно в обозах и артиллерии) пала от бескормицы, приходилось спешивать конные части. В половине июня в главных силах при переходе через Неман числилось 301 000, а в половине июля на меридиане Днепра оказалось 185 000… Великая армия, подобно всякой «массовой» армии, носила в себе зародыш собственной гибели, и в кампании 1812 года начало объясняет нам конец.

В то время как центр Наполеона продвигался за двумя ускользавшими русскими армиями с Немана на Днепр, на северном и южном флангах полчища в июле месяце произошли первые бои.

Часть первой победы в эту славную войну выпала на долю Тормасова, предпринявшего удачный поиск на Кобрин, где он 15 июля захватил врасплох и заставил положить оружие бригаду разбросавшегося саксонского корпуса Ренье. У Тормасова было 12 000 и 30 орудий. Наш урон 259 человек. Саксонцев перебито до 1500 и взято в плен 2500, при 4 знаменах и 8 орудиях. На выручку Ренье пошел австрийский корпус Шварценберга, и 31 июля 40 000 австро-саксонцев атаковали 18 000 Тормасова при Городечне. Тормасов держался весь день и отступил к Луцку, не оставив врагу никаких трофеев. После этого на Волыни, как бы по взаимному молчаливому соглашению, установилось затишье (австрийцы, действуя из-под палки, боевого задора отнюдь не обнаруживали, Тормасов же берег войска). К половине сентября на Волынь стали прибывать войска Дунайской армии адмирала Чичагова — и Шварценберг благоразумно отретировался к Бресту. По соображениям дипломатического характера, повелено вернуть австрийцам захваченные у них павлоградцами 4 штандарта.

Следует отметить, что крепость Бобруйск, занятая 10-тысячным гарнизоном и блокированная французами, пять месяцев успешно держалась в тылу армии Наполеона, сообщения которой благодаря этому были расстроены.

Барклай оставил у Полоцка I корпус Витгенштейна прикрывать петербургское направление. Наполеон отправил на Двину два корпуса: 2-й Удино и 10-й (прусско-французский) Макдональда, которым велено перерезать сообщение Витгенштейна со столицей. Удино переправился через Двину, но в упорном трехдневном сражении под Клястицами (18, 19 и 20 июля) потерпел поражение. Под Клястицами сражалось 23 000 русских против 24 000 французов. Наши потери 4500, у французов убыло 5500 (1000 пленных). Кульнев преследовал по собственной инициативе до Боярщины, зарвался и был отражен, причем поплатился жизнью. При Полоцке 18 000 Витгенштейна сражалось с 35 000 французов. Наш урон 5000, у французов столько же и 2 орудия.

Макдональд ограничился всю кампанию вялыми действиями против Риги. В подкрепление Удино двинут 6-й (баварский) корпус Сен-Сира, объединившего после ранения Удино в своих руках командование северной группой французов (35 000 против 18 000 русских). Витгенштейн пытался действовать наступательно, но в первом сражении под Полоцком (5 и 6 августа) не имел успеха. С прибытием на Двину из Финляндии корпуса генерала Штейнгеля наше положение на северном фронте значительно улучшилось (к началу октября у нас здесь было 40 000 против 28 000 неприятеля).

По соединении обеих русских армий в Смоленске, Барклай де Толли мог располагать 140 000 сабель и штыков при 650 орудиях. Он сознавал, что при превосходстве сил Наполеона шансы на победу чрезвычайно невелики, потеря же генерального сражения угрожает армии гибелью, а всей стране неисчислимыми бедствиями. Поэтому русский главнокомандующий решил «заматывать» неприятеля движением вглубь страны, пока нашествие не достигнет своего стратегического предела. С каждой верстой к востоку силы французов должны были таять — силы русских крепнуть, — следовательно, рано или поздно, должен настать момент, когда силы противников сравняются, а затем перевес перейдет на русскую сторону — и Великой армии и ее вождю наступит конец…

Этого расчета не хотели понять ни армия, ни общество, ни государь, требовавшие битвы сейчас же и во что бы то ни стало.

Их давлению пришлось уступить, и Барклай выступил 26 июля из Смоленска к Рудне, надеясь застать силы французов еще разбросанными. Казаки Платова имели в тот день лихое конное дело при Молевом Болоте. Однако наступления своего Барклай до конца не довел и, остановившись в двух переходах от Смоленска, простоял пять дней, выясняя обстановку.

А обстановка не замедлила сложиться критически. Наполеон, приведя в порядок свою армию и узнав о наступлении русских, быстро сосредоточил свои силы — 180 000 — в кулак и решил глубоким стратегическим обходом левого фланга русской армии захватить у нее в тылу Смоленск и отрезать русским сообщение с Москвой.

Наш левый фланг был прикрыт при Красном одной лишь 27-й дивизией генерала Неверовского, только что прибывшей к армии. Атакованная всей конницей Мюрата, дивизия эта в бою 2 августа покрыла себя и русское оружие громкой славой, но вынуждена была отойти к Смоленску. У Мюрата было до 23 000 (15 000 одной конницы) при 60 орудиях, у Неверовского 7000 человек и всего 7 орудий. Дивизия целиком состояла из новобранцев. Неверовский построил ее одной колонной, которую и повел по дороге (екатерининский «большак», обсаженный березами, что стеснило конницу). Перед боем он обратился к войскам с речью:

«Ребята, помните, чему вас учили. Никакая кавалерия не победит вас, только в пальбе не торопись и стреляй метко. Никто не смей начинать без моей команды!»

Полтавский полк тут же поклялся «умереть, но не сдаться». Все атаки налетавшей конницы были блистательно отбиты, и в промежутках между ними Неверовский производил дивизионное учение! Наш урон превышает одну тысячу человек, у французов, по их словам, убыло всего 500 («Неверовский отступил как лев», — пишет Сегюр). Прояви Мюрат меньше опрометчивости и используй он свою артиллерию — русская пехота была бы уничтожена. Узнав об этом деле, Барклай быстро отошел в район Смоленска, заняв город ближайшим корпусом Раевского. 3 августа обе русские армии стянулись под Смоленск. Багратион стоял за сражение, но мнение осмотрительного Барклая взяло верх. Положено лишь задержать французов арьергардом, а главные силы отвести за Днепр — и дальше.

Три дня — 4, 5 и 6 августа — шел под Смоленском жестокий и неравный бой. 30 000 русских (VII корпус Раевского, затем сменивший его VI корпус Дохтурова) удерживали 150 000 французов, дав возможность отойти наиболее угрожаемой армии Багратиона и оторваться от противника главным силам армии Барклая. 4 августа бой вели 15 000 русских с 23 000 французов, 5-го подошла вся французская армия. Оба штурма Смоленска были отражены с большим уроном для французов. В ночь на 6-е горевший город очищен, и весь день шли арьергардные бои. Наш урон свыше 7000 человек, французов — 12 000 человек.

Однако опасность еще не была окончательно устранена. 1-я армия находилась вечером 6 августа еще на петербургской дороге на правом берегу Днепра. В ночь на 7-е Барклай проселочными дорогами сворачивал ее на московскую дорогу вслед за Багратионом. 1-й армии надлежало совершить на следующий день чрезвычайно рискованный фланговый марш к Соловьевой переправе. Линия отступления («сматывание» войск с правого фланга к левому) шла параллельно фронту, и некоторые пункты, как Лубино, отстояли ближе от французов, чем от русских. С целью ее обеспечения Барклай выдвинул к Валутиной Горе боковой арьергард Тучкова 3-го. Весь день 7 августа до поздней ночи арьергард этот сдерживал французов, нанеся вдвое сильнейшему врагу вдвое тяжелые потери. В отряде Тучкова вначале было всего 3200 человек. К вечеру благодаря все время подходившим подкреплениям силы доведены до 22 000. У французов (корпуса Нея и Жюно, действовавшие, однако, несогласованно) было 49 000. Наш урон до 5000, французский — 8768 человек. Последняя наша атака велась при лунном свете, во время нее Тучков, израненный штыками, взят в плен.

Красный, Смоленск и Валутина Гора — три славных для нас дела первой августовской недели — окончились нашим отступлением, да и предприняты были ввиду облегчения общего отхода. И это бесконечное отступление казалось чудовищным стране, сто лет не испытывавшей вражеского нашествия, армии, воспитанной Суворовым! Со времен злополучного Сент-Круа ни один главнокомандующий не был так мало популярным, как «немец» Барклай. Его обвиняли в нерешительности, малодушии, государственной измене… Стоически переносил оскорбления этот великий Россиянин. Спасение возненавидевшей его армии стало его единственной целью — ему он принес в жертву все то, чем может пожертвовать человек и полководец (и далеко не каждый человек, не каждый полководец), — свое самолюбие, свою репутацию… Одному Богу известно, что переживал он в те минуты объезда полков, когда его «здорово, ребята» оставалось без ответа… Плывя против течения, «ломаясь, но не сгибаясь», Барклай тогда спасал эти полки, и две недели спустя на Бородинском поле от всех их будет греметь ему «ура»! Но горечь в душе останется — и вечером 26 августа, донося о том дне государю, он напишет: «Провидению угодно было сохранить жизнь, для меня тягостную…»

Уступая голосу всей армии и страны, Александр I назначил главнокомандующим Кутузова, прибытие которого к армии 17 августа при Цареве-Займище вызвало всеобщий подъем духа.

Кутузов всецело одобрял стратегию Барклая — его распоряжения по существу лишь подтверждали распоряжения его предшественников. Однако войскам отступать с Кутузовым казалось легче, нежели с Барклаем. В близости генерального сражения никто не сомневался, менее всех его желал, конечно, сам Кутузов. Недавнему победителю великого визиря пришлось все же внять «гласу народа» (почти никогда не являющемуся «гласом Божиим»), а самое главное — монаршей воле. У него было 113 000, у Наполеона 145 000.

И день 26 августа стал днем Бородина. 24 августа, после жаркого дела, французы овладели Шевардинским редутом — нашей передовой позицией. Бородинская позиция занимала по фронту всего 5 верст. Правый ее фланг прикрывался рекой Колочей, впадающей в Москву, центр защищали наскоро возведенные укрепления — флеши Багратиона и батарея Раевского (Курганная), слабой профили и незаконченные, левый фланг, примыкавший к Смоленской дороге, ничем не был прикрыт. В довершение всего этот левый фланг был слабее всего защищен (всего 5 егерских полков, тогда как центр защищало 4 дивизии, а без того сильный правый фланг даже 6 дивизий). Маршал Даву советовал Наполеону нанести удар в левый русский фланг, охватить его и сбросить всю русскую армию в Москву-реку, однако Наполеон не принял этот план, опасаясь, что русские его заметят и уклонятся от боя.

Весь бородинский бой — это лобовая атака французскими массами русского центра — батареи Раевского и флешей Багратиона (шесть раз переходивших из рук в руки между 9 и 12 часами). Жесточайшее побоище длилось шесть часов без всякого намека на какой-либо маневр, кроме бешеного натиска с обеих сторон. К 12 часам Наполеон сбил русских со всех пунктов и готовился нанести своими резервами решительный удар русской армии, когда внезапный рейд конницы Уварова навел невообразимую панику на тылы французской армии. Наполеон едва не попал в плен и распорядился отложить решительную атаку на следующий день.

До 5 часов вечера длилась адская канонада — был момент, когда на пространстве квадрата в версту стороной гремело с обеих сторон 700 орудий!

Всего с русской стороны убыло 58 000 (1-я армия лишилась 38 000 из 79 000, 2-я — 20 000 из 34 000), обе армии сведены в одну. Французский урон не менее 40 000–45 000. Пленных взято всего по тысяче с каждой стороны (и то израненных; в пылу боя пленных не брали). Трофеи Наполеона: оба русских укрепления, гора трупов и 15 подбитых пушек. Мы взяли 13 пушек.

Вечером французы совершенно очистили поле сражения, так что побоище разыгралось вничью.

«Из всех моих сражений, — вспоминал потом Наполеон, — самое ужасное то, что я дал под Москвой. Французы показали себя в нем достойными одержать победу, а русские — называться непобедимыми…»

Армия лишилась Багратиона, братьев Тучковых, Кутайсова, многих героев-командиров и свыше половины своего состава. Продолжать бой на следующий день было бы явным безумием, и Кутузов, конечно, на это не пошел. На приснопамятном совете 1 сентября в Филях он положил оставить Бонапарту Первопрестольную и тем спас страну и армию. «Неприятель распустится в Москве, как губка в воде! — заявил он и добавил: — Будут они мне жрать конину, как турки!»…

Утром 2 сентября Москва покинута войсками и последними жителями, и к вечеру в нее вступил Наполеон. Привыкнув к низкопоклонству немцев (когда после гибели прусской армии Наполеон вступал в Берлин, прусская столица украсилась флагами), он долго ждал у заставы «бояр» с ключами от города, но так и не дождался. Завоевателей ждала в Москве совершенно иная встреча!

Пройдя Москву, Кутузов пошел сначала по рязанской дороге, но уже 4 сентября свернул на калужскую — к Красной Пахре и Тарутину. Этой переменой восточного направления на южное он занимал фланговое положение относительно неприятельской армии, мог действовать на ее сообщения и, во всяком случае, прикрывал от врага обильный Юг России.

20 сентября армия заняла Тарутинский лагерь. В ее рядах считалось всего 52 000, кроме ополчения. В последовавшие две недели она почти удвоилась в своем составе. Со всех концов России в Тарутино текли подкрепления: прибыли обученные пополнения — вторые батальоны пехотных полков, отделенные для того еще весною, с Дона явилось новых 26 полков — 15 000 казаков. Вся материальная часть была исправлена, и армия, готовясь к новым подвигам, впервые вкусила здесь заслуженный отдых.

Французы открыли движение Кутузова на калужскую дорогу лишь 10 сентября. Наполеон расположился главными силами в Москве, а за Кутузовым последовал Мюрат с 26 тысячами легких войск, расположившийся лагерем в 4 верстах от русского авангарда Милорадовича.

Середина сентября является поворотным пунктом этой войны. Тут кончается «кампания 1812 года» — единоборство русской и французской армий и начинается Отечественная война — война всего русского народа, от мала до велика поднявшегося на завоевателей! Через два столетия великих дел и великих потрясений Россия Минина и Пожарского — Россия 1612 года — повторилась в 1812 году.

Пожар Москвы светил на всю Россию, его уголья пламенели в каждой русской груди — под золотым шитьем мундира и под худой сермягой. И вся Россия взялась за мушкеты и самопалы, сабли и топоры, вилы и дубины!

Менее чем за два месяца было выставлено 300 000 ополчения и собрано 100 миллионов рублей. Но никто никогда не смог подсчитать числа партизан. Восстали целые уезды Московской, Калужской и Смоленской губерний. Каждый сарай обратился в крепость, каждая усадьба в западню, в лесу за каждым деревом пришельца сторожила смерть.

Этот период войны навеки связан с именами Платова, Растопчина, Дениса Давыдова, Сеславина, Фигнера, Дорохова, многих десятков и сотен других менее заметных, но столь же преданных вождей всенародного движения… Железной хваткой держали они заносчивого врага, не давали ему ни минуты отдыха, рвали его на куски. Вечная им слава!

Положение Наполеона в Москве, вернее в Кремле, Москвы уже не существовало, из странного вначале, сделалось затруднительным, из затруднительного — критическим. На мирные свои предложения он не получал никакого ответа, а император Александр сказал знаменательные слова, что «скорее уйдет со своим народом вглубь азиатских степей, отрастит бороду и будет питаться картофелем, чем заключит мир, пока хоть один вооруженный неприятель останется на русской земле».

Партизанское движение, все разраставшееся, обращало фуражировки в кровопролитные бои и затрудняло сколько-нибудь сносное довольствие войск. Почти всю кавалерию пришлось спешить. Грабеж горевшей Москвы внес сильную деморализацию в войска, все более ускользавшие из подчинения. «Полчища» сказывались все сильнее — и армия заметно разлагалась на московском пожарище. Надо было выступить оттуда — и чем скорее, тем лучше… 6 октября Наполеон тронулся из Москвы в ином направлении — по калужской дороге. С ним было 107 000 человек при 360 орудиях и громадных обозах.

Как раз в тот же день 6 октября решил перейти в наступление и Кутузов. На рассвете он атаковал врасплох авангард Мюрата при Тарутине и опрокинул его. Ряд промахов с нашей стороны (все при отдаче, передаче, выполнении приказаний) воспрепятствовал полному разгрому неприятеля. План разгрома Мюрата был очень сложен и состоял в ночном подходе лесными дорогами ударной группы Беннигсена (конница Орлова-Денисова, II корпус Багговута, III — Строганова и IV — Остермана). Расчет движения сделан ниже всякой критики, колонны перепутались в темноте, их маршруты перекрещивались, понадобилось 12 часов, чтобы пройти 15 верст! К рассвету на месте была лишь одна конница, пехотные корпуса диспозиции не выполнили (за исключением бригады егерей из состава II корпуса). Откладывать дальше атаку было немыслимо, и Орлов-Денисов с 10 казачьими полками помчался на французский лагерь, опрокинул 3 кавалерийских полка и захватил все обозы и 38 орудий. Опомнившиеся французы открыли сильный огонь по выходившим из лесу пехотным частям. Багговут убит, а растерявшийся Беннигсен не смог дать никаких распоряжений. Наш урон — 1200 человек, у французов — 600 убитыми и ранеными, 1700 пленными и 38 орудий. Поссорившись с Кутузовым, Беннигсен уехал из армии.

Выступление Наполеона из Москвы и его движение на калужскую дорогу было открыто Сеславиным (с дерева), немедленно осведомившим об этом как Кутузова, так и ближайший авангардный корпус Дохтурова. Не теряя времени, по собственному почину, Дохтуров бросился со своим корпусом на пересечку Наполеону и 12 октября заступил ему путь на Калугу и юг в упорном восемнадцатичасовом сражении при Малоярославце. При Малоярославце с каждой стороны сражалось по 24 000 человек и потеряно по 5500. Горящий город до 11 часов вечера переходил из рук в руки и в конце концов остался за французами.

Поздно вечером 12-го к Малоярославцу подошли главные силы как русских, так и французов. Генеральное сражение становилось как будто неизбежным, но его не желали ни Наполеон, ни Кутузов. Император не хотел рисковать своими последними силами, Кутузов не хотел рисковать вообще. И утром 13 октября обе армии стали поворачиваться тылом одна к другой… Дилемма «пробиваться либо отступать» была решена Наполеоном в смысле отступления… Дорога на юг была преграждена, но дорога на запад все еще была открытой. Оставался вопрос о маршруте — и Наполеон, после некоторого колебания, несмотря на советы Даву, предложившего идти кружным путем на Медынь, высказался в пользу кратчайшего направления — большого смоленского тракта, по которому он уже шел в августе на Москву.

Сказалась отрицательная сторона «математического ума» Наполеона. Направление кратчайшее геометрически далеко не всегда является кратчайшим стратегически. Тот «отрезок прямой», по которому Наполеон направлял свою армию, пролегал («был отложен») по совершенно опустошенной, разоренной, обезлюдевшей местности, где довольствовать армию было уже невозможно. Этим император сам обрекал на гибель свое сильно поредевшее войско.

Узнав о выступлении Наполеона из Москвы, император Александр немедленно составил план захвата пути отступления французской армии. План этот — огромные стратегические «Канны» — состоял в одновременном наступлении северной группы войск Витгенштейна и южной — Чичагова навстречу друг другу. Обе эти армии должны были в последних числах октября сойтись на Березине. Французы, преследуемые тем временем главной армией, окружались, таким образом, со всех сторон.

День 6 октября — эвакуация французами Москвы и атака Кутузова при Тарутине — явился также началом перехода в наступление Витгенштейна и первым днем упорного второго сражения при Полоцке (6, 7 и 8 октября). У нас было 40 000, у французов, дравшихся очень упорно, — 27 000. Наши потери до 8000, французов перебито 4000, в плен взято 2000 и 1 орудие. Сен-Сир был разбит и отошел за Двину. Преследуя его, Витгенштейн имел 19 октября удачный бой у Чашников и вышел к Березине, куда направлялась тем временем и Дунайская армия.

Адмирал Чичагов оставил на Волыни обсервационный корпус генерала Сакена (бывшая 3-я армия). Движение Дунайской армии на Березину совершалось без помехи со стороны австро-саксонцев. Шварценберг пытался было увязаться за Чичаговым, но Сакен быстрым ударом по саксонцам Ренье при Волковыске 31 октября заставил Шварценберга поспешно отойти на Буг.

Кутузов направлялся параллельно Наполеону, южнее его — как бы заслоняя от французов центральные губернии и принуждая их идти пустынным смоленским трактом (большая аналогия с движением русской армии осенью 1708 года, когда она «провожала» Карла XII на опустошенную Украину, заслоняя в то же время от шведов внутренние области). Кутузов не желал давать генеральные сражения, хотя все выгоды и были на русской стороне, он предпочитал добить Наполеона, не проливая русской крови.

Подчиненные Кутузова отнюдь не одобряли «слишком осторожного» образа действия главнокомандующего. Их частной инициативе принадлежат бои двадцатых чисел октября — ряд коротких, жестоких ударов, побуждавших врага идти скорее, не задерживаясь.

22 октября Милорадович и Платов, думая отрезать французский арьергард у Вязьмы, наткнулись на главные силы французов и после упорного боя опрокинули их. 28-го числа близ Черной Грязи (у Духовщины) Платов нагрянул на 4-й (итальянский) корпус вице-короля Евгения, переправлявшийся через речку Вопь, и совершенно растерзал его, взяв всю артиллерию. Полагая встретить у Вязьмы один лишь корпус Нея, русские командиры наткнулись на 3 корпуса (Нея, Даву и Жюно). Вязьма взята штурмом с потерей до 3000 человек. У французов перебито 4000, а 3000 при 10 орудиях взято в плен. В деле у Черной Грязи с Платовым было всего 3000 казаков. Он вихрем налетел на франко-итальянцев, перебил и взял в плен свыше 2000, разогнал остальных (вице-король смог собрать из всего корпуса всего 4000) и взял обозы и 87 орудий. В тот же день Сеславин, Фигнер и Денис Давыдов взяли в плен при Ляхове бригаду Ожеро.

27 октября главные силы Наполеона достигли Смоленска, где разграбили склады. Простояв здесь четыре дня, император 31-го числа тронулся на Оршу.

Французская армия выступила из Смоленска поэшелонно и растянулась на 4 перехода: голова ее подходила к Красному, когда главные силы только трогались от Смоленска. Кутузов сблизился с растянувшимся противником и в трехдневном сражении при Красном, взяв его во фланг, совершенно разгромил (4, 5, 6 ноября), захватив свыше 20 000 пленных и 228 орудий — три четверти остававшейся у французов артиллерии. При большей энергии со стороны Кутузова — вся французская армия стала бы его добычей, подобно ее арьергарду — корпусу Нея, не успевшему проскочить и положившему оружие. Вечером 3 ноября французский авангард отбросил отряд генерала Ожаровского. 4 ноября Милорадович с авангардом разгромил корпуса вице-короля и Жюно (указывая гренадерам Павловского полка на подходивших французов, он крикнул им: «Дарю вам эти колонны!»). 5 ноября Кутузов, по настоянию Ермолова и Толя, решился атаковать всеми силами, дабы отрезать подходившие корпуса Даву и Нея. Остатки корпуса Даву проскочили с потерею всей артиллерии, но Ней был отрезан, из всего его корпуса (насчитывавшего к открытию кампании 45 000, а к ноябрю только 7000) к войскам присоединилось лишь 700, во главе с храбрым маршалом, дравшимся в строю, как рядовой гренадер. У французов убыль 6000 убитыми и ранеными, 20 000 пленными. Взято 2 знамени, 116 орудий (и еще подобрано 112 брошенных). Наш урон до 3000. За Красный Кутузов получил титул князя Смоленского, а Платов — графское достоинство.

7 ноября Наполеон перевел свою истерзанную армию по тонкому льду только что ставшего Днепра у Орши. Прибытие из Польши свежего корпуса Виктора и присоединение остатков Сен-Сира улучшило немного, хотя и ненадолго, положение армии, ставшей насчитывать до 60 000, из коих лишь половина могла считаться сколько-нибудь боеспособной.

Ближайшей преградой французам являлась не успевшая еще замерзнуть Березина. Витгенштейн занимал ее левый берег, Чичагов стоял на правом, а его авангард 10 ноября занял Борисов. Несмотря на имевшуюся в Борисове переправу, связи между двумя русскими армиями не существовало: Чичагов знал лишь морскую войну, а Витгенштейн увлекся второстепенной задачей — преследованием корпуса Виктора.

Наполеон устремился на Борисов — и 12 ноября выбил оттуда беспечный русский отряд, успевший, однако, сжечь за собой мост. Положение французской армии стало отчаянным: она попала в мешок — и ледяная Березина должна была стать для нее могилой.

Гений Наполеона (с помощью Чичагова) вышел из этого положения. Отыскав броды вверх по Березине у Студянки и вниз близ Ухолодья, он приказал наводить мосты: произвести переправу у Студянки, а демонстрацию у Ухолодья. Чичагов принял переправу за демонстрацию, а демонстрацию за переправу и все силы свои стянул ниже Борисова, опасаясь соединения Наполеона с Шварценбергом, а тем временем, благодаря самоотверженности героев-понтонер д’Эбле, мост у Студянки был наведен, — и 14 ноября по нему началась переправа, продолжавшаяся 15-го и 16-го числа. В этот последний день французы, отбив все разрозненные атаки русских разобщенных армий, сожгли за собой мосты, но это последнее напряжение сил совершенно погубило их. Отступление — под непрерывными ударами русских партизан и при погоне конницей Платова — утратило характер маневра и превратилось в бегство. Находившийся у Студянки слабый отряд полковника Корнилова не мог оказать 13 ноября сопротивления французам, наводившим мосты под прикрытием огня всей своей артиллерии. 14-го русских собралось до 8000, но они все не решались атаковать переправлявшихся французов. 15 ноября под Студянку подоспел Витгенштейн и заставил положить оружие дивизию генерала Партуно. 16-го подошел и Чичагов. В этот день упорный бой шел по обоим берегам Березины. Неумелые атаки Чичагова были отражены переправившимися французами, тогда как Витгенштейн не мог справиться с прикрывавшим переправу корпусом Виктора (переправив свою артиллерию, французы брали войска Витгенштейна под продольный огонь). Наш урон 15-го и 16-го свыше 4000. Французов перебито, замерзло и утонуло до 15 000, в плен взято 23 000 и 24 орудия (прочая артиллерия потоплена в Березине). Общий урон французов при переправе через Березину — 40 000, она обратилась в катастрофу. При преследовании французов в Минске взято еще 3000 пленными, 2 знамени, 2 орудия. В Вильне — 14 000 живых и полуживых пленных и 140 орудий (артиллерийский резерв Наполеона), в Ковне — 5000 пленных, 21 орудие и т. д. В числе спасшихся 20 000 было свыше 2500 офицеров, остальные еще являлись старыми ветеранами, не пожелавшими сдаться либо отстать по дороге. Этим был сохранен кадр для формирования новой армии. Небольшое количество захваченных в Отечественную войну знамен объясняется тем, что при выступлении из Смоленска громадное большинство полковых командиров распорядилось их сжечь.

Остатки того, что еще так недавно именовалось Великой армией, бежали на Вильну, устилая дорогу трупами умиравших от болезней, холода и истощения. 23 ноября Наполеон покинул эти жалкие толпы, сдав начальство над ними Мюрату. 29 ноября русские овладели Вильной, 2 декабря Ковной.

Ни одного вооруженного врага не оставалось на русской земле…

Из 380 000 французов, вторгшихся в Россию к северу от Припяти, пять месяцев спустя перешло обратно границу около 20 000 (из коих не свыше 1000 при оружии). Из 1400 орудий вывезено 9… История не знает более жестокой катастрофы.

«Войну 1812 года мы вели за чуждые нам интересы, — пишет автор „России и Европы“ Н. Я. Данилевский, — война эта была величайшею дипломатическою ошибкой, превращенной русским народом в великое народное торжество». Совершив капитальную ошибку своего царствования — разрыв с Наполеоном, — император Александр в дальнейшем действовал безупречно. Он отстоял честь и достоинство России — и в тот великий Двенадцатый год оказался воистину Благословенным.

Это свое имя Благословенный Александр I мог бы сохранить и в сердцах грядущих поколений, если бы возвысился душой до награждения своего верного народа за совершенный им необыкновенный подвиг. Он этого не сделал, и имя Благословенный за ним не удержалось… Реформа 1861 года опоздала на полстолетия — промежуток между ней и нашествием 1914 года, нашествием, породившим катастрофу 1917-го, оказался слишком невеликим для воспитания сыновей рабов. И если бы тот рождественский манифест, провозгласив освобождение России от «двунадесяти языков», возвестил освобождение от рабства двадцати пяти миллионов верных сынов России, то Вифлеемская звезда засияла бы над ликующей страной. В том великом нравственном подъеме наша Родина обрела бы неисчерпаемые силы для преодоления всех грядущих невзгод и лжеучений… Но Бог судил иначе.

Война эта была войной народной. Вооруженные народы Европы столкнулись здесь с вооруженным русским народом. Главный интерес этого столкновения в том, что здесь на русской стороне оказались все выгоды, на французской же все невыгоды системы «полчищ».

С русской стороны мы видим в Отечественную войну сочетание двух элементов: сравнительно небольшой постоянной армии — армии профессионалов и «вооруженного народа» (партизаны и ополчение), опирающегося на эту армию. Иными словами, в 1812 году русские «стихийно» осуществили то, до чего немецкий ум (в лице генерала фон Зекта) додумался лишь сто с лишним лет спустя. И в этом отношении — как вообще во всех решительно отраслях военного дела — мы, Русские, идем далеко впереди… Если бы мы смогли сознать всю мощь нашего военного гения!

Профессиональная армия и вооружившийся народ блестяще поделили между собой работу, как бы дополняя друг друга. Однако главное значение имела, конечно, армия. Предположим, что в Бородинском сражении Наполеону удалось уничтожить русскую армию. Государь остался бы и тогда непреклонен, Москва была бы сожжена, народное восстание вспыхнуло бы и в этом случае. Но никого не было бы в Тарутинском лагере и некому было бы заступить завоевателю дороги при Малоярославце… Наполеон смог бы расположить свою армию на зимние квартиры где-нибудь в Калужской либо Орловской губернии (терпя, разумеется, большой ущерб от партизан) — и весной 1813 года возобновить военные действия, опираясь на неисчерпаемые ресурсы подвластной ему Европы.

Армия Наполеона являет собою другой вид «вооруженного народа», разнообразную массу людей, в общем служащих непродолжительное время. Это прототип «массовых армий» Великой войны. В боевом отношении противники равноценны, но в воинском отношении на стороне русской армии профессионалов громадное преимущество. Находись эта армия в положении «двунадесяти языков», она никогда не допустила бы того упадка дисциплины, что привело тех к гибели.

Русская стратегия, как только ей удалось освободиться от тлетворного влияния пфулевщины, — образцова как в добородинский период при Барклае, так и в послебородинский при Кутузове. Единственное темное пятно, единственная ошибка нашей стратегии — это Бородино. Но Кутузов так же не ответственен за Бородино, как не ответственен и за Аустерлиц. Этого сражения он не желал, понимая его бесцельность и риск, — оно было ему навязано, 60 000 жизней было принесено в жертву Молоху общественного мнения.

Бородинское сражение оказалось преждевременным. С ним поторопились на два месяца. Его следовало дать не в конце августа, а в конце октября, когда французская армия была в достаточной степени подточена изнутри. Имей Кутузов тогда в строю те десятки тысяч, что погибли бесцельно в Бородинском бою, будь жив Багратион — генеральное сражение было бы дано где-нибудь под Вязьмой — и тогда не ушел бы ни один француз, а Наполеон отдал бы свою шпагу Платову…

Кутузова обвиняют в слишком осторожном образе действий, в том, что он «выпустил» Наполеона. Эти упреки неосновательны. Наполеона выпустил не Кутузов, а Чичагов (место которому было на мостике флагманского корабля, а не во главе отдельной армии). Кутузов действовал в духе плана войны — он загонял зверя в расставленные тому сети. Сети эти оказались расставленными неискусно, командовавший армией моряк заснул на вахте… К событиям на Березине Кутузов совершенно не причастен. Он мог бы дать генеральное сражение с громадными шансами на успех при Малоярославце. Он мог бы добить разгромленную под Красным армию Наполеона так же, как мог бы взять за год до того штурмом слободзейский ретраншамент великого визиря… К чему было проливать русскую кровь, драгоценную русскую кровь, уже и так зря растраченную в Бородинском побоище — когда жребий врага так ясно был начертан на снегу пустынной смоленской дороги?

Если стратегия Наполеона — стратегия Аннибала, то Кутузов — Фабий. Как никто умеет он заставить работать на себя и время, и обстоятельства, и даже самого врага. И он помнит своего учителя: «Последнюю кампанию, — говаривал Суворов, — неприятель потерял счетных семьдесят пять тысяч, чуть не сто, а мы и одной тысячи не потеряли. Вот это называется вести войну, братцы! Господа офицеры, какой восторг!..» И Петр узнал бы в старом екатерининском орле птенца своего гнезда и поздравил бы его со знатною викторией, малой кровью одержанной. Кутузов был последним гуманистом великого века — и после него надолго «стратегия минотавра» сделалась основным типом русского полководчества.

Громадное большинство русских военачальников оказалось на высоте тех геройских задач, которые им приходилось решать. Барклай сберег армию в самый критический период войны. Багратион совершил блистательный марш от Несвижа до Смоленска, получил здесь право на звание полководца, смерть же его явилась жесточайшей утратой для армии. Витгенштейн под Клястицами и Полоцком успешно держал экзамен на самостоятельного командующего армией. Ермолов, Милорадович и Дохтуров блестяще подтвердили старую и славную репутацию. Обратили на себя внимание Раевский, Паскевич, Неверовский, Остерман. Громкую славу себе и всему казачеству стяжал «вихорь-атаман» Платов. Такой яркой плеяды вождей и командиров с тех пор Россия больше не имела…

Неудачно себя проявили Чичагов и Беннигсен (доказавший лишний раз при Тарутине, что он отличный составитель планов и совершенно слабый их выполнитель).

Действия французов, по большей части, очень неудачны. Иероним Вестфальский плачевен. Даву, показавший (хоть и тщетно) замечательный глазомер накануне Бородина и после Малоярославца, в начале кампании действовал очень слабо (Салтановка). Да и сам Наполеон был как будто уже не тот. Ни один его план не удался, не оправдался ни один его расчет — как политический, так и стратегический. Занятием Москвы Россию на мир он не склонил. Разбить обе русские армии порознь, как австрийцев в Италии и пруссаков под Йеной — Ауэрштедтом, ему не удалось. Не удалось и поймать их в мешок у Смоленска, благодаря глазомеру Барклая, героизму Неверовского и упорству Дохтурова. Не удалось добить русскую армию после Бородина, благодаря мужественному решению Кутузова пожертвовать Москвой без боя. Отступление же в направлении «кратчайшем геометрически» привело к небывалой катастрофе. В утро Бородина светило «солнце Аустерлица», но освещало оно совсем не тактику Аустерлица…

Наполеон разбросал свои силы. Он оставил в Польше корпуса Виктора и Ожеро, отправил Макдональда в бесцельный Курляндский поход, держал корпус Ренье при армии Шварценберга, усилил Удино под Полоцком еще корпусом Сен-Сира. Всех этих сил ему недоставало под Бородином, где ему надлежало победить во что бы то ни стало.

А главная ошибка повелителя Европы — ошибка психологическая. Он не знал России, а еще менее Россиян. Едва ли не самым трагическим моментом его необыкновенной жизни было напрасное ожидание «бояр» на московской заставе. Он никогда ничего не слышал про Ослябю и Пересвета, Пожарского и Минина, Гермогена и Сусанина. И если бы ему суждено было постичь гений породившего их народа — то нога его не ступила бы на русскую землю.

Война за освобождение Германии. Кампания 1813 года

Заграничный поход русской армии от Тарутина на Париж — с Оки на Сену — неоднократно осуждался многими историками и публицистами, рассматривавшими его в свете тех несчастий, что причинила России впоследствии освобожденная ею тогда Германия.

Война Александра с Наполеоном была, конечно, роковой ошибкой. Хижина на острове Святой Елены для одного, подвал Ипатьевского дома в Екатеринбурге для правнучатого племянника другого — явились результатом войны 1812, 1813 и 1814 годов — результатом в первом случае непосредственным, во втором — косвенным.

Но непоправимое уже свершилось в 1811 году. Весной 1812 года жребий уже был брошен. И в тот, навсегда торжественный момент, когда русские войска на льду Немана служили благодарственный молебен за избавление Родины от «двунадесяти языков», было уже поздно идти вспять. «Недорубленный лес» грозил вырасти. Наполеон, шаткий престол которого, подобно престолу всякого завоевателя, держался лишь непрерывными победами, никогда не смог бы примириться с разгромом 1812 года. Через год или два он вновь собрал бы войска подвластной ему Европы и снова повторил бы нашествие — причем, конечно, постарался бы избежать прежних ошибок.

Это знал император Александр Павлович — и это чувствовал последний рядовой его славного войска. Поход за границу был настоятельной государственной необходимостью. Мистицизм императора, видевшего себя в ореоле спасителя Европы и рода человеческого, лишь довершал эти государственные соображения.

В первых числах декабря 1812 года русская армия сосредоточилась у Вильны. Выступив из Тарутина с 97 000, Кутузов привел после двухмесячного похода на границу всего 40 000. Из 620 орудий было довезено лишь 200. Это показывает, что преследование французов от Тарутина до Вильны обошлось нам дорогой ценой. Кровавые потери наших главных сил за это время не превышали 12 000, не более пятой части общей убыли. Чичагов довел 17 000 из 32 000, в лучшем положении был Витгенштейн, у которого под ружьем было 34 000 из 40 000. Осенний и зимний поход, обошедшийся французам в 160 000 человек (наполовину погибших, наполовину пленных), стоил и нам до 80 000, из коих лишь четвертая часть убыла в боях. Первая половина Отечественной войны — летний поход от Немана до оставления Москвы — обошлась нам в 120 000 человек (почти все в боях), французам в 200 000 (в боях меньше половины). Всего 1812 год обошелся нам свыше чем в 400 000 жизней, считая потери ополчения и среди населения, умиравшего от эпидемий. В армии, по соединении Кутузова с Чичаговым и Витгенштейном, не оставалось и 90 000 бойцов.

Декабрь месяц войска отдыхали. На Рождество был объявлен поход — и 28 декабря Кутузов перешел по льду Неман.

Война переносилась за границу, в Пруссию и Варшавское герцогство. Целью зимнего похода ставилось уничтожение фланговых французских корпусов (Макдональд в Пруссии, австро-саксонцы в Польше) и привлечение Пруссии на нашу сторону.

Поход удался вполне. В январе вся Восточная Пруссия была очищена от французов Витгенштейном. Пруссаки восторженно встречали русских избавителей. Торн и Данциг осаждены. Главные силы Кутузова (всего 18 000) пошли на Плоцк. Шварценберг эвакуировал Варшаву и отступил с Понятовским в Галицию. Ренье со своими саксонцами потянулся к Калишу, где 1 февраля был настигнут и разбит летучим корпусом генерала Винцингероде. При Калише 16 000 русских разбили 10 000 саксонцев. Наш урон — 670 человек, саксонцев перебито 1500 и 1500 при 2 знаменах и 6 орудиях взято в плен.

Вся Пруссия восстала на «французских угнетателей». Весной 1813 года она переживала тот же подъем, что пережила Россия за несколько месяцев до того. По всей стране раздавались призывы к оружию, формировались отряды партизан по примеру русских. Дерфлингер и Лютцов шли по стопам Сеславина и Дениса Давыдова, и лира Кербера звучала «в стане прусских воинов», пока струн ее не оборвала французская пуля. Прусский король не сразу мог отрешиться от психологии вассала. Лишь 16 февраля между Россией и Пруссией был заключен союз, по которому Россия обязывалась выставить не менее 150 000 человек и «не полагать оружия до восстановления Пруссии в границах 1806 года». Пруссия выставляла «на первых порах» 80 000 — Тильзитский трактат разрешал ей иметь всего 42-тысячную армию, но Шарнгорст введением краткосрочной службы и всеобщей воинской повинности успел накопить до 200 000 «обученных резервов». Послетильзитский Ландвер явился прототипом послеверсальского Рейхсвера. Прусские войска под командой свирепого ненавистника французов Блюхера (всего 56 000) подчинены русскому главнокомандующему, что было вполне естественно.

К половине февраля у нас собралось уже 140 000. Для пополнения действующей армии учреждена в западных губерниях резервная армия (князя Лобанова-Ростовского) — до 180 000 человек. Кутузов был противником немедленного перехода в наступление за Эльбу («воротимся с рылом в крови», — говорил он).

27 февраля Витгенштейн овладел Берлином, а 15 марта взят и Дрезден. Русские партизаны с помощью прусских партизан очистили всю Среднюю Германию, произведя даже налет на Гамбург, где засел Даву. Особенно удачен был рейд Чернышева на Люнебург 13 марта. У Чернышева было в этом деле 4100 человек. Занимавшая Люнебург французская дивизия силою 4500 человек была истреблена до последнего. Наш урон всего 300 человек, французов перебито 2200, а остальные 2300 при 3 знаменах и 11 орудиях взяты в плен.

16 апреля в Бунцлау скончался Кутузов. Главнокомандующим русско-прусскими силами был назначен Витгенштейн. Положение нового главнокомандующего было не из легких. Под его начальством оказались старшие его корпусные командиры — Барклай де Толли, цесаревич Константин Павлович, Блюхер. Витгенштейн не имел перед ними достаточного авторитета. Вдобавок находившийся при армии государь распоряжался помимо главнокомандующего, что еще более стесняло его деятельность.

Ценой громадных усилий Наполеону удалось собрать в течение зимы 1812–1813 годов новую армию частью из старых войск, вытребованных из Испании, частью из необученных рекрут. В апреле, имея до 200 000 человек при 350 орудиях, он вторгнулся в Германию. Во всей этой армии было всего 8000 кавалерии. Вся знаменитая конница Мюрата погибла в России.

Союзная армия в начале апреля сосредоточилась к югу от Лейпцига, стремясь приблизиться к австрийским пределам. С Австрией все время велись переговоры с целью переманить ее в лагерь союзников.

Не зная о сосредоточении союзных сил в лейпцигском районе, Наполеон направил свои корпуса к Лейпцигу поэшелонно. Витгенштейн, занимавший со своей армией (94 000 при 656 орудиях) чрезвычайно выгодное фланговое положение, решил воспользоваться этой разброской сил противника и разбить их по частям. Он атаковал Наполеона 20 апреля при Люцене, но был отбит и отступил за Эльбу. В Люценском сражении приняло участие 72 000 союзников и 100 000 французов. На 1000 бойцов союзной армии приходилось 220 всадников и 7 орудий, у французов всего 50 всадников и 2 орудия. Союзники потеряли 12 000 человек, французы — 15 000 и 5 орудий. С каждой стороны взято по 1000 пленных. Отсутствие конницы лишало Наполеона возможности использовать успех и производить стратегическую рекогносцировку. Русские отошли прямо на восток — к Дрездену, пруссаки двинулись сперва к северу, испугавшись было за Берлин, затем снова соединились с русскими. Дрезден пришлось сдать, и Наполеон вновь овладел Саксонией. Союзники отступили на укрепленную позицию при Бауцене. 7 мая Барклай коротким ударом уничтожил у Кенигсварте одну итальянскую дивизию, а в происшедшем затем двухдневном сражении 8 и 9 мая у Бауцена союзная армия снова потерпела поражение и отступила в Верхнюю Силезию.

При Кенигсварте 22 000 Барклая совершенно уничтожили 7000 итальянцев. Наш урон 1883 человека. При Бауцене диспозиция Витгенштейна стремилась предвидеть все заранее, до последних мелочей (даже употребление резервов!). У союзников было 96 000 при 610 орудиях, у французов 165 000 при 250 орудиях. Пропорция конницы и артиллерии та же, что и при Люцене. Наполеон атаковал 8 мая авангард Милорадовича и отбросил его на главную позицию. Барклай де Толли советовал не принимать боя и отступить, но император Александр, всегда соглашавшийся с иноземцами, согласился с доводами прусских генералов, настаивавших на сражении. 9 мая Наполеон атаковал со 100 000 бауценскую позицию, а Ней с 60 000 получил приказание обойти правый фланг союзников и зайти им в тыл, двигаясь «на гохкирхенскую колокольню». Наполеон демонстрировал войсками Удино против левого фланга союзников, заставив притянуть туда все их резервы (Удино не знал, что это демонстрация, думал, что ему поручен главный удар, и действовал очень рьяно). Витгенштейн чувствовал, что главный удар будет нанесен в правый фланг, но государь не обратил внимания на его представления. Ней не выполнил диспозиции, увлекшись частными боями, и спас армию союзников от катастрофы. Урон союзников 12 000, французов — 18 000. Трофеев не оставлено.

23 мая в Пойшвице заключено перемирие на 6 недель, продленное затем еще на 3 недели до 29 июля. Одновременно, при посредничестве Австрии, завязаны были мирные переговоры. Обе стороны стремились лишь выиграть время и с лихорадочной поспешностью производили новые формирования. 30 июля Меттерних, извещая французов о конце перемирия, присоединил к этому объявление войны Франции. Австрия вступала в коалицию.

К концу перемирия силы коалиции простирались до полумиллиона и составили 3 армии: главную Богемскую Шварценберга у Бауцена — 237 000 (77 000 русских, 50 000 пруссаков, 110 000 австрийцев); Силезскую Блюхера у Швейдница — 98 000 (61 000 русских, 37 000 пруссаков) и Северную Бернадота, шведского престолонаследника, у Бердина — 127 000 (30 000 русских, 73 000 пруссаков, 24 000 шведов). Главное командование принадлежало союзным монархам, но на деле главнокомандование перешло в руки Шварценберга. В состав коалиции вошли четыре нации: русские, пруссаки, австрийцы и шведы — армиями же командовали пруссак, австриец и швед (к тому же француз по происхождению). Русские войска, сокрушившие за год до того Наполеона во всей силе и величии, должны были играть роль пушечного мяса под командованием иностранных генералов, всегда ставивших их в самые гиблые, пусть и самые почетные места. Сказалась одна отрицательная черта Александра I: всегда отдавать предпочтение иностранцам…

В основу действий союзников был положен так называемый «Трахтенбергский план» (названный так по городу, где он был составлен). Согласно этому плану, та армия, против которой обратится Наполеон, должна была отступать, избегая сражения, а две другие армии действовали в то же время на сообщения противника. Первенствующее значение, таким образом, получил не бой, а маневр. Наполеон собрал в Германии к концу перемирия до 40 000 при 1200 орудиях. До 170 000 войск занимало гарнизонами разные крепости: Даву с 35 000 занимал Гамбург, Сен-Сир с 40 000 расположился в Дрездене, ставшем главной базой французской армии, Рапп с 30 000 засел в Данциге, 35 000 Дютальи вымирали от тифа в осажденном Торгау… Для действий в поле благодаря этому оставалось немногим более половины всех сил.

Три союзные армии занимали охватывающее положение относительно французской. Зато у Наполеона было преимущество действия по внутренним операционным линиям.

Этим преимуществом император и решил воспользоваться, взяв инициативу в свои руки. Первый удар он решил нанести Пруссии, врагу опасному по своей ярости, чтобы ее разгромом удержать в подчинении всю остальную Германию. (О перемещении главных сил русской армии в Богемию он ничего еще не знал.)

Для похода на Берлин назначалась группа Удино (70 000). Даву (35 000) и Жирар (12 000) должны были перехватить линию отступления берлинской (Северной) армии союзников. Против Силезской армии Блюхера оставлен корпус Нея, а против Богемской (которую Наполеон полагал состоящей из одних австрийцев) — корпус Сен-Сира. Сам Наполеон с главными силами занял центральное положение в виде резерва, готового поддержать любую из этих групп — наступающую Удино, либо заслоны Нея и Сен-Сира.

Едва выяснилось наступление французов против Северной армии Бернадота, обе другие союзные армии, действуя в духе «Трахтенбергского плана», перешли в наступление. Блюхер первый потеснил Нея. На выручку последнего немедленно двинулся Наполеон — и Блюхер, не приняв сражения, отступил 9 августа.

Поход на Берлин закончился неудачей. 11 августа Удино случайно наткнулся с частью своих сил на армию Бернадота при Гросс-Берене и был разбит. Проливной дождь препятствовал наблюдению окрестности. Саксонские войска Удино были застигнуты врасплох и разбиты раньше, чем французские контингенты успели прийти им на помощь (саксонцы жаловались на то, что французы «подставили их под удар», и сражение это имело крайне невыгодное влияние на мораль наполеоновских молодых войск). Урон союзников — 2000, франко-саксонцев — 2200 убитыми и ранеными, 1800 пленными и 26 орудий. Жирар потерпел 15-го отдельное поражение при Габельсберге, а Даву, видя это, отступил в Гамбург, где и оставался всю кампанию.

Наполеон заменил Удино Неем, снова довел свою северную группу до 70 000 и повелел Нею предпринять вторично наступление на Берлин.

Тем временем из Дрездена пришли тревожные известия. 200-тысячная Богемская армия перевалила через Богемские горы и двигалась на Дрезден, занимаемый корпусом Сен-Сира.

Надо было спешить на выручку Сен-Сиру. Оставив против Блюхера Макдональда (65 000 бойцов), Наполеон форсированными маршами поспешил к Дрездену и здесь в сражении 14 и 15 августа наголову разбил союзников.

13 августа под Дрезденом собралось 87 000 союзников против 40 000 французов, но Шварценберг медлил атакой.

14 августа собралось 130 000, однако стало известно, что на усиление Сен-Сира подошел Наполеон. Император Александр распорядился отступать, и Шварценберг отменил атаку. Однако приказ об отмене не был доставлен своевременно Витгенштейну, который атаковал сильно укрепленные предместья Дрездена и понес большие потери. Наполеон не выпустил союзников и 15 августа нанес им полное поражение, нанеся удар по австрийцам, в левый фланг армии. Ливень препятствовал стрельбе, и сражение велось холодным оружием. Французы потеряли до 12 000. Союзники лишились 16 000 убитыми и ранеными, 12 000 пленными (из коих свыше 10 000 австрийцев) и 50 орудий.

Армия Шварценберга после дрезденского поражения двинулась назад в Богемию (при ней находились и союзные монархи). Расстройство австрийских контингентов было полное, на 15-й день войны у них уже не было ни патронов, ни даже сапог. К счастью, Наполеон преследовал слабо, ограничившись лишь высылкой в Богемию корпуса Вандамма для захвата линии отступления союзников.

Движение Вандамма угрожало гибелью союзной армии, столпившейся на одной дороге, пролегавшей горными дефиле Богемского леса. Армия была спасена геройским отрядом Остермана — русской гвардией, ценой жестоких потерь сломившей натиск почти втрое сильнейшего врага при Кульме 17 августа. На следующий день 18-го прибыли подкрепления Барклая де Толли — и корпус Вандамма был разгромлен и взят в плен. Решив спасти армию ценой собственной гибели, Остерман-Толстой двинулся прямо в пасть врагу. У него было 12 000 против 35 000 Вандамма. В жестоком бою 17 августа русские лишились 6000 (у Остермана оторвало ногу), но сдержали врага. В бою 18 августа участвовало уже до 50 000 союзников, лишившихся 3500 человек. У французов выбыло до 10 000 убитых и раненых, 12 000 (в том числе Вандамм) с 5 знаменами и 84 орудиями — всей их артиллерией — попало в плен. Кульмская победа сияет славой на знаменах нашей гвардии — это была любимая победа императора Александра Павловича. Союзники смогли беспрепятственно отступить в Богемию и устроить свои войска.

Пока Наполеон сражался у Дрездена, Макдональд, оставленный против Блюхера, решил действовать наступательно. Блюхер перешел со своей стороны в наступление — и 14 августа произошло сражение на Кацбахе — полный разгром Макдональда. Вздувшаяся от ливня река Нейссе разделила поле сражения на 2 части: на левом берегу действовал сам Блюхер с прусским корпусом Йорка, атаковавшим Макдональда в лоб, и русским корпусом Сакена, зашедшим во фланг и тыл французам, разгромившим их и загнавшим врага штыками и прикладами в разлившийся Кацбах! Здесь прославилась русская кавалерия. На левом берегу русский корпус Ланжерона, лишенный большей части артиллерии, оставленной из-за бездорожья, одолел врага с большим трудом. Сражение при Кацбахе являет собою яркий пример встречного боя. Происходило оно в бурю и ливень, сделавший стрельбу невозможной, как при Гросс-Берене и Дрездене. Несмотря на непрестанные бури и проливные дожди, Блюхер преследовал до 19 августа. Урон французов — 12 000 убитыми и ранеными, 18 000 пленными, 2 знамени, 105 орудий. Союзники лишились около 8000 (всего 75 000 союзников с 200 орудиями против 65 000 французов при 200 орудиях).

Наполеон поспешил на выручку Макдональду, но Блюхер опять не принял боя с главными силами противника и отступил. Тем временем Шварценберг демонстрировал частью сил на Дрезден. Сен-Сир снова запросил помощи. Наполеон опять обратился на Дрезден (24 августа) — и союзники ретировались, уклонившись от боя.

24 августа армия Нея двинулась на Берлин. Походу этому суждено было продлиться всего три дня — в сражении при Денневице Ней был разгромлен и отступил. При Денневице 55 000 союзников после упорного боя, с потерей 9000, разбили 70 000 французов, лишившихся 18 000 (главным образом пленными), 4 знамен и 60 орудий. Ней совсем не руководил боем, занимаясь одним лишь корпусом Бертрана и забросив остальные. Тяжесть боя легла на пруссаков, но самый блестящий эпизод выпал на долю русских: ездовые и номера одной из артиллерийских рот пошли в атаку на французскую пехоту и захватили орла. Свидетель этого подвига Бернадот снял перед ними шляпу и сказал:

«В первый раз я вижу, что артиллерия берет у пехоты знамя… и притом у пехоты французской!» Положение французов в Германии стало критическим.

Победы Богемской армии при Кульме, Силезской — на Кацбахе, Северной — при Гросс-Берене и Денневице подняли дух союзников. Французам эти поражения обошлись в 80 000 человек и 300 орудий, войска их стали деморализоваться. Первая половина сентября прошла в бездействии. Союзники усилились новыми русскими контингентами — подошедшей «польской» армией Беннигсена (60 000), после чего положили перейти к решительным действиям.

Союзные армии двинулись двумя массами. Северная и Силезская под общим начальством Блюхера перешли Эльбу, Богемская и Польская под руководством Шварценберга дебушировали из Богемии. В тылу Наполеона восстала Бавария. Наполеон хотел вырвать инициативу из рук союзников и пошел на Блюхера, но тот опять уклонился от сражения. Тогда император решил пойти на Берлин, но известие о выступлении Баварии (чем порывалась его связь с Рейном и Францией) заставило его отказаться от этого и отойти к Лейпцигу. В последних числах сентября 1813 года Лейпциг играл роль громадного магнита, притягивавшего к себе как французскую армию, так и армии союзников, гигантским полукругом охвативших город и армию Наполеона с трех сторон. Превосходство в силах союзников было более чем в полтора раза: они располагали 316 000 бойцов при 1335 орудиях — тогда как Наполеон мог сосредоточить самое большее 190 000 человек и 700 орудий.

Генерал Бонапарте, конечно, не принял бы боя при таких невыгодных условиях и отошел бы за Рейн, сохранив армию. Но император французов не мог решиться на такой шаг, оставлявший на верную гибель 170 000 французских войск, запертых в крепостях Германии.

И Битва народов 4, 6 и 7 октября под стенами Лейпцига закончилась — несмотря на плачевное управление Шварценберга — полным разгромом Наполеона. Витгенштейн 2 октября предпринял усиленную рекогносцировку на Любертвольковиц (знаменитый конный бой), выяснившую, что в лейпцигский район успело прибыть всего 65 000 французов.

Несмотря на тройное превосходство в силах, Шварценберг не атаковал, а перешел в наступление лишь 4 октября, когда против 193 000 союзников Наполеон успел уже сосредоточить 172 000. Фронт шел по дуге в 15 верст, главный удар наносился в этот день левым (южным) флангом союзников. Разрозненные атаки союзников успеха не имели, и Наполеон, сосредоточив 100 эскадронов Мюрата, прорвал расположение союзников. Император Александр едва не попал в плен, но был спасен блистательной атакой лейб-гвардии Казачьего полка (Орлов-Денисов) и Конвоя. На правом фланге союзники имели тактический успех, тогда как левый с трудом отбил удар. 5 октября наступило затишье, и к союзникам подошло 110 000 свежих подкреплений. Наполеон не решился отступить, и 6 октября участь его была решена. Побоище этого дня (концентрическое наступление союзников) завершилось разгромом французской армии. Саксонские контингенты изменили французам. Шварценберг построил отступавшим французам золотой мост и не перехватил им путь отступления, несмотря на советы русских генералов. 7 октября утром русские штурмом взяли Лейпциг и сбросили французский арьергард в реку Эльстер. Французы лишились 40 000 убитыми и ранеными (убит Понятовский), 20 000 пленными, 325 орудий. Союзники потеряли 45 000, из коих 22 000 русских, 14 000 пруссаков, 9000 австрийцев. Во II пехотном корпусе генерала Сакена оставалось 1800 человек. В Архангелогородском полку осталось 180 штыков. Смертельно ранен Неверовский.

Пропадали гарнизоны крепостей, пропало и две трети полевой армии. Наполеон смог спасти всего 60 000, в двадцатых числах октября отошедших за Рейн. 18 октября он все же мог разбить при Ганау баварскую армию, пытавшуюся преградить ему отступление.

Из более чем 400-тысячной армии уцелела едва седьмая часть. В январе 1813 года Наполеон еще повелевал Европой — в октябре у него осталась одна Франция.

Подобно Отечественной войне, кампания 1813 года имеет характер войны массовых армий, войны вооруженных народов. У французов действуют армии плохо обученных новобранцев. Прусские войска, в большинстве получившие поверхностную подготовку, дерутся с большим воодушевлением и яростью. Австрийцы располагают армией профессионалов, плохо снабженной и с плохим высшим командным составом. Русские войска, как по своим бесподобным боевым качествам, так и благодаря блестящему кадру начальников всех степеней, являлись ядром коалиции — ее авангардом в наступлении, ее арьергардом в отступлении, ударной группой в бою. Кульм, Кацбах и Лейпциг — прежде всего русские победы.

Витгенштейн как полководец гораздо выше Шварценберга. Но ему не повезло, как не повезет и в 1828 году в Болгарии. Против него, молодого еще (45 лет) главнокомандующего, были сами обстоятельства, был сам монарх… В то время как Франц I покрывал все бесчисленные промахи «своего» Шварценберга — Александр I открыто принимал сторону немецких союзников против русского главнокомандующего (Бауцен).

Нельзя сказать, что Наполеон явил в 1813 году лучшие образцы своей стратегии. Полководчество его слабо, гений его, казалось, еще не оправился от разгрома в Русском походе.

Из всей французской армии всего лишь половина принимает участие в военных действиях. Другая запирается Наполеоном в крепостях по Висле, Одеру и Эльбе, где мрет от тифа и в конце концов сдается. Эта разброска сил еще более той, что была допущена в 1812 году.

Стратегически армия Наполеона находилась в Германии в том же положении, в каком находилась в свое время в Италии армия генерала Бонапарта. И теперь, как и тогда, она действовала по внутренним операционным линиям. Но какая громадная разница между выполнением в том и другом случае!

Решив нанести главный удар Северной армии союзников, Наполеон выделяет на это главное направление лишь около трети всех сил, причем сам не принимает на себя руководства, а поручает таковое сначала Удино — лихому командиру, но второстепенной величине, затем Нею — бесспорно храбрейшему солдату Великой армии, но неспособнейшему из ее маршалов. Даву был бы здесь более уместен.

Нанеся поражение Богемской армии при Дрездене, Наполеон не преследует ее, не пожинает всех плодов победы, более того — подставляет корпус Вандамма под отдельное поражение при Кульме.

Наконец, решив дать генеральное сражение при Лейпциге и имея в тылу позиции реку, Наполеон не озаботился своевременным устройством переправ. Стоило ли давать Фридландское сражение, чтобы шесть лет спустя повторить ошибку Беннигсена? Катастрофа с арьергардом (Понятовский, Лористон) легко могла обратиться в катастрофу для всей французской армии, будь у союзников более способный главнокомандующий. В Лейпцигском сражении император совершает ошибку, противоположную допущенной им в Бородинском сражении: там он не доводит дело до конца — здесь излишним упорством губит свою армию. 5 октября еще можно было все спасти своевременным отступлением, но этот драгоценный день потерян даром — и 6 октября превращает нерешительное сражение 4-го числа в непоправимый разгром.

Полководчество Кутузова в 1812 году выше полководчества Наполеона 1813 года. Отказавшись от возобновления сражения при Бородине 27 августа и от боя под стенами Москвы 1 сентября (совет в Филях), Кутузов проявил большую силу духа, чем Наполеон при Лейпциге.

Сокрушение наполеона. Кампания 1814 года

В конце октября 1813 года союзные армии вышли на Рейн. Северная армия, разделившись на отдельные корпуса, овладела всей Северо-Западной Германией (кроме Гамбурга, где Даву продержался до самого падения Наполеона), Голландией и Бельгией. Силезская армия Блюхера и главная Шварценберга расположились на Рейне.

К зиме пали все французские крепости в Германии. Данциг, осажденный осадным корпусом во главе с герцогом Вюртембергским, сдался 10 ноября. Гарнизон под начальством генерала Раппа (из бывших первоначально) получил было разрешение вернуться во Францию, но император Александр настоял на его безусловной сдаче.

В крепости взято 1300 орудий. Аналогичный случай имел место в Дрездене. Корпус Сен-Сира, блокированный с конца августа, выговорил было себе право свободного выхода, но, по настоянию государя, положил оружие 6 ноября в количестве 34 000 человек при 245 орудиях. В Торгау находилось 35 000 человек, из коих по капитуляции (10 января 1814 года) сдалось 5000, а 3000 нашли в этой крепости свою могилу. Сопротивление их принесло лишь вред французской армии отвлечением гарнизонов, и участь их была решена в Лейпцигском сражении.

Англия и Австрия склонялись на мир, против чего были Россия и Пруссия. Александр стремился добить Наполеона. Для Пруссии борьба с Наполеоном являлась вопросом жизни и смерти. Мнение Александра I взяло верх — и на военном совете во Франкфурте 19 ноября решено продолжать войну. Австрия, в расчеты которой отнюдь не входило окончательное сокрушение Французской империи, настояла все же на одновременном открытии мирного конгресса в Шатильоне.

Вторжение во Францию было основано на двойном охвате Вогез — с севера армией Блюхера (на Мец — Нанси) и с юга армией Шварценберга (на Базель — Лангр).

Переход Рейна занял весь декабрь (с 8-го по 23-го). Осада рейнских и восточно-французских крепостей, оккупация занятых областей и преувеличенные опасения Шварценберга за свои сообщения повлекли за собой разброску сил, и для активных действий оставалось: у Шварценберга — 70 000 (из 198 000), а у Блюхера всего 26 000 (из 75 000). В русских войсках, бывших свыше чем за тысячу верст от своих баз, наблюдался огромный некомплект — полки в 400–500 штыков были обычным явлением.

Наполеон был застигнут врасплох. Он не предвидел зимнего похода союзников и не успел еще собрать армии. Имевшиеся же силы были собраны главным образом на севере Франции, в предвидении вторжения союзников через Бельгию. Император поспешил на угрожаемую восточную границу и в первых числах января сосредоточил 41 000 у Витри.

Шварценберг действовал крайне вяло. Дойдя 5 января до Лангра, он приостановил наступление (отговариваясь «унтеркунфтом» и получив от своего правительства, ведшего двойную игру, тайное предписание «не усердствовать»). Главная армия стала у Лангра на квартиры.

Блюхер двинулся стремительно из Рейнской области через Лотарингию в Шампань, обойдя Нанси. Его армия быстрыми переходами вышла в долину реки Обе и стала как бы в авангарде главной армии Шварценберга.

Наполеон устремился на Блюхера. 17 января произошло сражение при Бриенне — Блюхер отступил на армию Шварценберга. По настоянию императора Александра, Шварценберг перешел в наступление и поддержал Блюхера. Союзники атаковали 20 января армию Наполеона при Ла-Ротьере и одержали полную победу, которой, однако, не воспользовались. При Бриенне 26 000 союзников вначале разбили французский авангард и расположились на ночлег. Вечером явился Наполеон с главными силами и вытеснил союзников (заснувший Блюхер едва не попал в плен). Урон союзников — 3000 человек, французов — 3000 и 5 орудий. При Ла-Ротьере 72 000 союзников (27 000 русских) сражалось с 40 000 французов. Бой длился 12 часов. Наш урон 4600 человек (3000 русских), французов — 6000 человек и 43 орудия (из коих 27 взято русскими). Французы отошли на Труа. Шварценберг не решился идти туда же, а сначала двинулся на Сане.

21 января состоялся военный совет, на котором решено опять разделить силы. Союзники должны были двигаться на Париж двумя массами: Шварценберг — долиной Сены, Блюхер — долиной Марны. В последних числах января армия Шварценберга была доведена до 100 000, Блюхера — до 50 000. Зато и у французов успело собраться 70 000.

Оставив на Сене против Шварценберга 40 000, Наполеон с 30 000 двинулся на ненавистного ему Блюхера. Этот последний, решив окружить и уничтожить при Шалоне корпус Макдональда, затеял сложный маневр, разбросав свои корпуса на Марне. Корпуса эти двигались без всякой связи (как это ни невероятно, но во всей армии Блюхера в этот момент было всего лишь 600 всадников — вся остальная конница либо оставлена у Шварценберга, либо еще не присоединилась).

Наполеон действовал блестяще. Перейдя через Сен-Гондские болота, он как снег на голову нагрянул на войска Блюхера в долине Марны — и рядом коротких, быстрых ударов разгромил их по частям: 29 января корпус Олсуфьева при Шампобере, 30-го корпус Сакена при Монмирале, 31-го корпус Йорка при Шато-Тьерри. Блюхер торопливо стал стягивать свои войска, но 2 февраля был еще разбит при Вотане и Этоже. За эти пять дней он лишился почти трети своей армии — 16 000 человек и 50 орудий. Корпус Олсуфьева состоял из 3700 человек (огромный некомплект) при 24 орудиях и имел всего 12 всадников. Он оказывал отчаянное сопротивление весь день, потеряв 2500 человек и 9 орудий. Олсуфьев был взят в плен. Михайловский-Данилевский передал разговор пленного Олсуфьева с Наполеоном. Император, полагавший корпус Олсуфьева по сопротивлению в 4 раза сильнейшим, сперва поиронизировал насчет Блюхера — «вот ваш пьяница Блюхер!». Затем он перевел беседу на 1812 год и стал жаловаться на то, что русские сожгли Москву — «такой прекрасный город». «Русские не сожалеют своих деяний, но гордятся ими!» — ответствовал Олсуфьев. Наполеон топнул ногой и указал Олсуфьеву на дверь. При Монмирале корпус Сакена лишился 3700 человек (2800 русских, 900 пруссаков) и 8 орудий. Французы потеряли 2000 человек.

Разделавшись с Блюхером, Наполеон обратился на Шварценберга. Быстрыми маршами он двинулся с Марны на Сену.

Шварценберг занял тем временем Труа (26 января). Здесь он получил секретное предписание своего кабинета Сену не переходить. На требования императора Александра ускорить движение он отвечал полумерами. 2 февраля Платов с казаками совершил блестящий набег на Фонтенбло — в глубокий тыл французам, наведя панику в Париже.

Наполеон, прибыв на Сену, соединился с оставленным здесь заслоном, собрал 60 000 и 5 февраля при Нанжи разбил авангард Палена, а 6-го при Монтро нанес поражение Вюртембергскому корпусу. Авангард Палена состоял всего из 4300 человек при 14 орудиях. Он был атакован вдесятеро превосходившими силами и разгромлен с потерей свыше 2000 человек при 10 орудиях. У принца Евгения Вюртембергского было всего 10 000 с 40 орудиями. Он потерял 5000 человек и 25 орудий. Урон французов за оба этих боя около 3000.

Обе армии союзников, потерпев поражение, соединились 9 февраля у Труа, а 12-го очистили этот город. В этот день было решено опять разделить силы: Шварценбергу со 100 000 отступать к Лангру, Блюхеру с 50 000 наступать на Париж. Это решение, стратегически абсурдное (обе армии разводились в противоположные стороны), может быть объяснено лишь тенденциями австрийской политики.

Блюхер двинулся на Марну в тот же день 12-го — и Наполеон с 35 000 последовал немедленно за ним, оставив на Сене корпуса Удино и Макдональда. Прусский фельдмаршал поставил себе целью разбить поодиночке стоявшие на Марне корпуса Мармона и Мортье, но оба маршала отошли за Марну, в долину Урка, уничтожив за собой мосты.

Армия Блюхера усилилась до 105 000 (65 000 русских, 40 000 пруссаков). Решив действовать на Париж с севера, он перешел на правый берег Эны, причем русский корпус Винцингероде 20 февраля овладел Суассоном. Авангард Чернышева (4200 человек) овладел Суассоном с потерей на приступе 200 человек. В плен взято 3600 французов при 13 орудиях.

Наполеон со своей стороны решил отрезать армию Блюхера от Бельгии и перешел за ней Эну. 23 февраля произошло сражение при Краоне — почетное для русского оружия арьергардное дело. Блюхер отошел к Лаону. Наполеон атаковал его 25-го и 26-го на лаонской позиции, но неудачно — и отступил за Эну. Блюхер все же приостановил свое наступление. Craonnt и Laon произносятся Краны и Лан, но мы сохраняем славную транскрипцию наших знамен. При Краоне 18 000 русских сражалось с 30 000 французов весь день. Главные силы союзников не успели изготовиться для удара. Наш урон — 5000, французский — 8000. При Лаоне 25 февраля Наполеон имел 44 000, союзники из 100 000 ввели в бой около трети (главным образом пруссаков). Воспользовавшись тем, что корпус Мармона был отделен от главных сил непроходимым болотом, прусские корпуса Йорка и Клейста произвели на него в ночь на 26-е нечаянное нападение и совершенно разгромили его (для распознавания своих в темноте пруссаки использовали врожденную неспособность французов к иностранным языкам и положили окрик «Гейрих!» и отзыв на него «Эрих!», т. е. два слова, которые французскому горлу никак не произнести). 26-го все атаки Наполеона были отбиты, и он стал отступать. Однако Блюхер заболел, а заместивший его начальник штаба Гнейзенау не решился на преследование, несмотря на все представления корпусных командиров и более чем двойное превосходство в силах. Союзники лишились 2000 человек, Наполеон — 9000, из коих половина пленными, и 46 орудий.

Императору надо было поднять дух войск, упавший после Лаонского сражения. Он быстро двинулся на Реймс, куда только что прибыл шедший от Рейна русский корпус Сен-При, и 1 марта, напав на этот изолированный корпус, разбил его. Корпус Сен-При насчитывал 13 500 человек, у Наполеона было до 40 000. Русские были застигнуты врасплох и потеряли свыше трети всего состава (3500 убитыми и ранеными, 1500 пленными и 10 орудий). Урон французов — всего 700 человек. Сен-При — французский эмигрант — нашел здесь смерть от французского ядра. 5 марта Мармон и Мортье атаковали занимавший Суассон русский отряд генерала Рудзевича, очистивший город после упорного двухдневного боя и по приказанию Блюхера.

Тем временем главная армия приостановила свое отступление на Лангр, узнав, что Наполеон пошел за Блюхером. 15 февраля Витгенштейн разбил Удино и Макдональда при Бар-сюр-Обе, и 19-го союзники опять заняли Труа, а в двухдневных боях у Арси-сюр-Обе 8 и 9 марта французы снова потерпели поражение. При Бар-сюр-Обе 44 000 Витгенштейна разбили 28 000 Удино. Наш урон — 1500 человек, Витгенштейн ранен; у французов убыло 3000 (Витгенштейн и Удино — два постоянных противника в 1814 году, как в 1813 и 1812 годах). При Арси 40 000 союзников сражалось с 30 000 французов. Потери союзников — 3000, французов — до 7000 и 7 орудий.

От Реймса Наполеон поспешил на Сену. Блюхер тоже пошел на соединение с армией Шварценберга. У Наполеона, за выделением корпусов Мармона и Мортье под Париж, оставалось еще 40 000. У союзников было 180 000. После сражения при Арси перед императором встала дилемма — отступить к Парижу либо действовать нападательно на сообщения Шварценберга. Зная чрезмерные опасения союзного главнокомандующего за «унтеркунфт» и коммуникации, Наполеон избрал второй способ действий — «косвенную» защиту Парижа. Шварценберг решил воспользоваться своим огромным численным превосходством, чтобы добить армию Наполеона, и отдал соответственные распоряжения, но император Александр решил иначе.

12 марта в Соммпюи у государя состоялся военный совет (Барклай де Толли, князь Волконский, Дибич и Толь), на котором русскими начальниками было поставлено всеми силами двинуться на Париж, оставив лишь небольшой отряд занимать Наполеона. Шварценбергу пришлось согласиться.

Против Наполеона был оставлен корпус Винцингероде (10 000 легких войск) — все же остальные силы устремились к Парижу — армия Блюхера на Сезанн, армия Шварценберга на Фер-Шампенуаз.

13 марта русская конница обеих армий имела блистательное дело при Фер-Шампенуазе, разгромив корпуса Мармона и Мортье и совершенно уничтожив две шедшие к этим маршалам дивизии. Фер-Шампенуаз — двойная победа. Конница главной армии расправлялась с корпусами Мармона и Мортье, тогда как конница Силезской армии рубила дивизии Пакто и Аме в 7 верстах. Оба французских корпуса (17 000 человек, 68 орудий) неожиданно наткнулись на конницу Палена (8000 сабель утром, 12 000 при 60 конных орудиях в полдень). Бой длился до 3 часов, маршалы были опрокинуты и окончательно разбиты тогда, когда попытались контратаковать, приняв канонаду по соседству за приближение Наполеона, тогда как это конница Силезской армии громила две французские дивизии. Они потеряли свыше 5000 человек и почти всю артиллерию (59 орудий). В то же время конница Силезской армии наткнулась на дивизии Пакто и Аме (6000 человек, 16 орудий). Барон Корф, имея всего 2000 сабель и 4 орудия, атаковал в 2 часа эти дивизии, дравшиеся с большим мужеством. Атака была поддержана и развита конницей Васильчикова, а император Александр лично привел сюда часть конницы главной армии. Обе французские дивизии были изрублены (государю, въехавшему в самую сечу, еле удалось прекратить резню), их остатки взяты в плен. Всего при Фер-Шампенуазе 12 000 русской конницы при 94 орудиях, с потерей до 2000 человек, разгромили 23 000 французов с 84 орудиями, лишившихся 11 000 человек (свыше 9000 пленных, включая раненых, и 75 орудий). А 18-го числа 170 000 союзников стояло под стенами Парижа!

19 марта русские войска штурмом взяли Белльвильские высоты и Монмартр. Париж был у ног Русского царя — и на следующий день русские и их союзники торжественно вступили в столицу Франции. В штурме Парижа приняло участие до 100 000 (почти все русские). Столицу защищало 40 000 французов — корпуса Мармона и Мортье, разбитые при Фер-Шампенуазе, и национальная гвардия. Потери штурмующих велики — 8400 человек. Это самое кровопролитное дело за всю кампанию 1814 года. Взято 1000 пленных и 126 орудий (из 154, бывших у французов). Защитники Парижа лишились, кроме того, 4000 убитыми и ранеными.

Наполеон, разбивший Винцингероде при Сен-Дизье 14 марта, лишь тогда узнал о походе союзников на Париж. Он бросился к своей столице, но было уже поздно. В день штурма Монмартра он дошел лишь до Фонтенбло. Здесь получил он роковую весть и 30 марта отрекся от престола, чтобы год спустя вновь попытать счастье.

Мы упомянем лишь для памяти о походе наших войск Барклая де Толли с Рейна на Сену в июне 1815 года по возвращении Наполеона с острова Эльбы. Полет орла длился всего 100 дней — и на фламандской равнине он был заклеван немецкими коршунами. Император Александр прибыл вовремя, чтобы спасти Париж от дикой ярости тевтонов. Слово Императора Всероссийского в те дни являлось законом для Европы…

Зимнее солнце 1814 года озарило последние подвиги французского оружия, подвиги последней горсти храбрецов Великой армии и необученной молодежи. Канонада Шампобера и Монмираля была последним отголоском громовых раскатов Риволи и Маренго, Аустерлица и Ваграма. Это — отчаянная борьба, отчаянный вызов Наполеона своей судьбе…

Шампобер и Монмираль, Этож и Шато-Тьерри, Краон и Лаон, Реймс и Монтро — прыжки затравленного зверя, великолепные в своем трагизме, но не могущие изменить того, что было предопределено Волей Божьей и русскими штыками на полях Бородина и Малоярославца, Кацбаха и Лейпцига…

Кампания 1814 года — это медленное движение главной массы союзников — армии Шварценберга — из Швейцарии на Верхнюю Сену — от Лангра до Труа и обратно. Другая меньшая масса Блюхера, наоборот, чрезвычайно активна — всю кампанию собственно можно резюмировать как единоборство Наполеона с Блюхером. Обе их армии гоняются одна за другой по всему северо-востоку Франции, причем перевес в конце концов остается за Наполеоном, трижды принуждающим Блюхера отказаться от похода на Париж (Бриенн, Монмираль, Лаон — в последнем случае Блюхер не посмел воспользоваться своей победой и, несмотря на отступление Наполеона к Реймсу, не двинулся на Париж).

Блюхер и Шварценберг — две полные противоположности. Одного все время приходится сдерживать, другого все время понукать. Свирепый рейтар, всей душой ненавидевший французского угнетателя, Блюхер был прозван подчиненными «генерал Вперед». Глубоко невежественный рубака, он обладал, однако, сердцем героя. Когда Оксфордский университет в 1814 году поднес Блюхеру диплом доктора прав «honoris causa» — Блюхер, полагавший по простоте душевной, что «доктор» лишь тот, кто лечит больных, сказал: «Если уж хотите, чтобы я был доктором, то произведите Гнейзенау хотя бы в аптекари». Убежденный русофил, Блюхер всегда требовал себе в конвой русских гусар и казаков, ставя их всегда в пример пруссакам. Наполеон на словах презирал его, в то же время инстинктивно угадывал в нем своего наиболее опасного врага. И старому Блюхеру действительно суждено было в один июньский вечер нанести Наполеону последний и окончательный удар…

Совсем другой складки Шварценберг. Большой барин, в то же время образованный и светский человек — он не был, однако, полководцем, в то время как Блюхер, бесспорно, был таковым. В полководческом отношении это — австрийский Потемкин (без политического гения Потемкина, но с бесспорным политическим чутьем). Его военный кругозор — кругозор любого начальника дивизии, фельдмаршал-лейтенанта императорско-королевской службы. Как всякий посредственный полководец, да еще рутинер, да еще австрийский рутинер, — он чрезвычайно боится за свои фланги и коммуникации и большой любитель всякого рода «унтеркунфта» и «нихтбештимтзагерства». Все это австрийское полководчество, кроме того, тормозится австрийской политикой. Австрии нет никакого расчета окончательно сокрушить Наполеона — это, в конце концов, зять кайзера Франца (тогда как Бурбоны — вековые соперники Габсбургов). Наполеона, конечно, не мешает проучить, взять реванш за Ульм и за Ваграм, отобрать у него первенство в Германии, по праву принадлежащее Австрии, а затем он сможет еще пригодиться… хотя бы против Пруссии, чего доброго вздумающей оспаривать у Австрии ее преобладание в немецких землях. Таковы расчеты венского кабинета, сквозящие в инструкциях Меттерниха Шварценбергу.

Исключительно важную роль, как полководец, сыграл император Александр I. Его решение (совет в Соммпюи) идти на Париж в шесть дней закончило грозившую затянуться войну. Русские начальники лучше, чем какие-либо иные, знали основное требование военного искусства — разгром живой силы противника. Но гибкая и живая русская национальная военная доктрина подсказывала им, что из этого правила есть одно исключение, а именно: в случае войны с Францией главной целью должен быть захват Парижа, ибо кто владеет Парижем, тот владеет Францией.

Насколько русское военное искусство 1814 года, жившее еще наследием великого века Екатерины, стояло выше немецкой военной доктрины 1914 года! Насколько русская национальная военная доктрина оказалась могучее хваленой мольтке-шлиффеновской казуистики!

Все боевые отличия, пожалованные за Отечественную войну, имеют одну общую надпись: «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России в 1812 году». Этим самым войска награждались за доблесть, проявленную ими с первого и до последнего дня этой славной кампании: за подвиги, оказанные в отдельных сражениях, наград не жаловалось. Исключение составляют — отличие 3-го гренадерского Перновского (за Вязьму), 11-го пехотного Псковского, 61-го пехотного Владимирского полков (оба за Городечню) и 5-й конной батареи (за Красный, где номера и ездовые во главе с поручиком Никитиным пошли в конном строю в атаку и захватили французскую батарею). Смоленск, Бородино и Полоцк не упомянуты ни разу. Многие награды, пожалованные за кампанию 1814 года, имеют надпись: «За отличие в минувшую кампанию, благополучно оконченную», без пояснений, за какую именно «минувшую» кампанию — как будто после 1814 года не предполагалось больше воевать.

Лейб-гвардии Преображенский и лейб-гвардии Семеновский полки получили георгиевские знамена за Кульм; лейб-гвардии Измайловский и лейб-гвардии Егерский полки — георгиевские знамена за 1812 г. и георгиевские трубы за Кульм; лейб-гвардии Финляндский полк — георгиевское знамя за 1812 г. и георгиевские трубы за Лейпциг; лейб-гвардии Литовский полк — георгиевское знамя за 1812 г.;

Гренадерский и Павловский полки — права молодой гвардии и георгиевские знамена за 1812 г.;

Кексгольмский гренадерский полк (ныне лейб-гвардии Кексгольмский) — знаки на шапки за Арси-на-Обе 1814 г.;

Санкт-Петербургский гренадерский полк (ныне лейб-гвардии Санкт-Петербургский) — знаки на шапки за 1812–1814 гг.

1-й лейб-гренадерский Екатеринославский полк — знаки на шапки за 1812 г.;

2-й гренадерский Ростовский полк — георгиевское знамя за 1812 г. и георгиевские трубы за 1812–1813 гг.

3-й гренадерский Перновский полк — знаки на шапки за Вязьму 1812 г.;

5-й гренадерский Киевский полк — знаки на шапки за 1812–1813 гг.;

6-й гренадерский Таврический полк — знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

8-й гренадерский Московский полк — знаки на шапки за 1812 г.;

9-й гренадерский Сибирский полк — георгиевские трубы за 1812 г. и знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

10-й гренадерский Малороссийский полк — знаки на шапки за взятие Парижа. Малороссийские гренадеры могут, таким образом, похваляться двумя исключительно ценными боевыми отличиями: серебряными трубами за взятие Берлина и знаками на шапки за взятие Парижа;

12-й гренадерский Астраханский полк — знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

2-й пехотный Софийский полк получил поход за отличие 1813 г.;

21-й пехотный Муромский полк — поход за отличие 1812 г.;

3-й пехотный Нарвский полк — знаки на шапки за Лаон 1814 г.;

4-й пехотный Копорский полк — поход за отличие 1812 г.;

5-й пехотный Калужский полк — знаки на шапки за Бар-на-Обе 1814 г. и поход за отличие 1813 г.;

7-й пехотный Ревельский полк — поход за отличие 1812 г.;

8-й пехотный Эстляндский полк — поход за Лейпциг 1813 г.;

11-й пехотный Псковский полк — георгиевские трубы за Бриенн и Ла-Ротьер 1814 г. и знаки на шапки за Городечню — Бауцен 1812–1813 гг.;

17-й пехотный Архангелогородский полк — георгиевское знамя вторично за Ла-Ротьер 1814 г. (уже имел за Италию 1799 г.) и георгиевские трубы за 1814 г.;

19-й пехотный Костромской полк — георгиевские трубы за 1812 г.:

24-й пехотный Симбирский полк — знаки на шапки и поход за отличие 1812–1814 гг.;

26-й пехотный Могилевский полк — знаки на шапки за Бар-наОбе 1814 г.;

29-й пехотный Черниговский полк — георгиевское знамя и поход за отличие 1812 г.;

31-й пехотный Алексопольский полк — серебряные трубы за 1813 г.;

34-й пехотный Севский полк — георгиевское знамя за 1812 г. и знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

36-й пехотный Орловский полк — серебряные трубы за 1812 г.;

37-й пехотный Екатеринбургский полк и 38-й пехотный Тобольский полк получили георгиевские знамена за 1812 г. (в эти два полка перешли от егерей серебряные трубы за взятие Монмартра);

41-й пехотный Селенгинский полк — поход за отличие 1812 г.;

43-й пехотный Охотский полк — георгиевское знамя за 1812–1814 гг.;

44-й пехотный Камчатский полк — георгиевское знамя за 1812–1814 гг. и георгиевские трубы за Ла-Ротьер 1814 г.;

46-й пехотный Днепровский полк — серебряные трубы за Бриенн и Ла-Ротьер 1814 г.;

48-й пехотный Одесский полк — георгиевское знамя за Бриенн и Ла-Ротьер 1814 г., знаки на шапки за 1812–1814 гг. и поход за отличие 1812 г.;

50-й пехотный Белостокский полк — серебряные трубы за Бриенн 1814 г.;

52-й пехотный Виленский полк — поход за отличие 1812 г.;

56-й пехотный Житомирский полк — поход за отличие 1812 г.;

61-й пехотный Владимирский полк — серебряные трубы за Городечню 1812 г. и Бриенн 1814 г.;

63-й пехотный Углицкий полк — серебряные трубы за 1812 г.;

65-й пехотный Московский полк — георгиевские трубы за Бриенн и Ла-Ротьер 1814 г.;

66-й пехотный Бутырский полк — георгиевское знамя за Краон 1814 г.;

69-й пехотный Рязанский полк — знаки на шапки за 1812 г.;

70-й пехотный Ряжский полк — георгиевское знамя за 1814 г.;

72-й пехотный Тульский полк — серебряные трубы за освобождение Амстердама в 1813 г. пожалованы принцем Оранским. Это единственное боевое отличие во всей армии, принятое от чужестранного государя;

77-й пехотный Тенгинский полк — поход за отличие 1812–1814 гг., особенно за Лейпциг;

84-й пехотный Ширванский полк — георгиевское знамя за Краон 1814 г.;

Кавалергардский полк получил георгиевский штандарт за 1812 г. и георгиевские трубы за 1812–1814 гг., особенно за Фер-Шампенуаз; лейб-гвардии Конный полк — георгиевский штандарт вторично за 1812 г. (уже имел за Аустерлиц), на георгиевских трубах лейб-гвардии Конного полка надпись: «Фер-Шампенуаз»;

Кирасирский Его Величества полк — права молодой гвардии и георгиевский штандарт за 1812 г. и георгиевские трубы за Фер-Шампенуаз; лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк — георгиевский штандарт за 1812 г. и георгиевские трубы за Фер-Шампенуаз;

Кирасирский Ее Величества полк — георгиевские трубы за 1812 г.; лейб-гвардии Уланский Ее Величества полк — георгиевский штандарт за 1812 г. и георгиевские трубы за 1812–1814 гг., на георгиевском штандарте надпись: «За взятие при Красном неприятельского знамени и за отличие при поражении»; лейб-гвардии Гусарский полк — георгиевский штандарт за 1812 г.;

Собственный Его Величества Конвой и лейб-гвардии Казачий полк — георгиевский штандарт и серебряные трубы за 1812 г. и подвиг при Лейпциге (спасение императора Александра от плена); лейб-гвардии Атаманский полк — георгиевское знамя, георгиевский штандарт и георгиевский бунчук за подвиг 1812–1814 гг.;

3-й драгунский Новороссийский полк — георгиевский штандарт за 1814 г.;

4-й драгунский Новотроицко-Екатеринославский полк — георгиевский штандарт за 1814 г.;

6-й драгунский Глуховский полк — георгиевский штандарт за 1812 г.;

8-й драгунский Астраханский полк — серебряные трубы за 1812 г.;

10-й драгунский Новгородский полк — серебряные трубы за 1812 г.;

11-й драгунский Рижский полк — георгиевский штандарт за 1812–1814 гг., серебряные трубы за Гальберштадт 1813 г.;

13-й драгунский Военного ордена полк — серебряные трубы за 1812 г.;

14-й драгунский Малороссийский полк — георгиевский штандарт за 1812 г.;

1-й уланский Санкт-Петербургский полк — знаки на шапки за 1812 г.;

4-й уланский Харьковский полк — георгиевский штандарт за Кацбах 1813 г.;

6-й уланский Волынский полк — серебряные трубы за 1812–1814 гг.;

11-й уланский Чугуевский полк — серебряные трубы за 1813 г.;

1-й гусарский Сумской полк — георгиевский штандарт за 1814 г., георгиевские трубы за 1812 г., знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

2-й лейб-гусарский Павлоградский полк — знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

3-й гусарский Елизаветградский полк — георгиевские трубы за 1812 г., знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

4-й гусарский Мариупольский полк — серебряные трубы за 1812 г., знаки на шапки за Кацбах 1813 г.;

5-й гусарский Александрийский полк — георгиевские трубы за 1812–1814 гг., знаки на шапки за Кацбах 1813 г.;

6-й гусарский Клястицкий (Гродненский Кульнева) полк — серебряные трубы за 1812 г., знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

7-й гусарский Белорусский полк — серебряные трубы за 1812 г., знаки на шапки за Кацбах 1813 г.;

8-й гусарский Лубенский полк — георгиевский штандарт за 1812–1814 гг., особенно за Лейпциг;

9-й гусарский Киевский полк — георгиевский штандарт за Кацбах 1813 г., знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

11-й гусарский Изюмский полк — георгиевский штандарт за 1812 г., знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

12-й гусарский Ахтырский полк — георгиевский штандарт за 1814 г., серебряные трубы за 1812 г., знаки на шапки за Кацбах 1813 г.;

17-й гусарский Черниговский полк — серебряные трубы за Кацбах 1813 г.;

4-й казачий Донской (Жирова), 5-й казачий Донской (Власова 3-го), 6-й казачий Донской (Иловайского 11-го), 7-й казачий Донской (Грекова 18-го), 8-й казачий Донской (Дьячкина) полки — георгиевские знамена за 1812 г.;

9-й казачий Донской (Мельникова 4-го) и 10-й казачий Донской (Мельникова 5-го) полки — георгиевские знамена за Краон и Лаон 1814 г.;

лейб-гвардии 1-я и 2-я артиллерийские бригады — серебряные трубы за 1812 г.; лейб-гвардии 1-я, 2-я, 3-я и 5-я конные батареи — серебряные трубы за 1812 г.;

1-я гренадерская артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

1-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

3-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1812 г.;

8-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1812–1814 гг.;

10-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1814 г.;

11-я артиллерийская бригада — золотые петлицы за Лейпциг 1813 г.;

12-я артиллерийская бригада — золотые петлицы и знаки на шапки за 1812 г.;

14-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1814 г.;

18-я артиллерийская бригада — золотые петлицы за 1812 г.; в артиллерийских бригадах награды жаловались отдельным батареям, а в полках — отдельным батальонам и дивизионам;

2-я конная батарея — знаки на шапки за 1814 г.;

3-я конная батарея — золотые петлицы и знаки на шапки за 1814 г.;

5-я конная батарея — золотые петлицы за Красный 1812 г.;

7-я конная батарея — золотые петлицы и знаки на шапки за 1812 г.;

9-я конная батарея — золотые петлицы и знаки на шапки за 1812 г.;

18-я конная батарея — золотые петлицы за 1812–1814 гг.;

22-я конная батарея — знаки на шапки за 1812 г.;

4-я конная Донская батарея — золотые петлицы за 1812–1813 гг.;

8-я конная Донская батарея — золотые петлицы за 1812–1814 гг.

Бросается в глаза очень небольшое число отличий за кампанию 1813 года в пехоте. За лейпцигскую Битву народов, где сражалось — и как сражалось — свыше ста полков, имеется всего три награды, примерно столько же, сколько за незначительное дело при Городечне. Наоборот, за Бриенн и Ла-Ротьер — два первых сражения 1814 года — при всей их незначительности в сравнении с Лейпцигом — выдано в три раза больше наград (что отнюдь не должно умалять заслуги полков, кровью и доблестью эти награды заслуживших). Объясняется это тем, что император Александр особенно гордился ла-ротьерским делом — первой победой 1814 года, предпринятым по его личным указаниям.

На трубах и штандартах нашей конницы сияет слава двух особенно красивых побед. Первая — это день 14 августа, когда русская кавалерия своим сокрушительным налетом загнала армию Макдональда в бурные волны Кацбаха! Второе дело — Фер-Шампенуаз, где наша конница, действуя совершенно самостоятельно, без всякой поддержки пехоты, изрубила два французских корпуса и где Император Всероссийский, как простой эскадронный командир, врубился в неприятельский строй. Калишский подвиг петровских драгун через сто лет был повторен кавалерией императора Александра Павловича.

Взятие Парижа явилось апогеем русской славы — венцом геройской работы пяти поколений. Донские маштачки пили воду Сены, а праправнуки нарвских беглецов и полтавских победителей, сыновья рымникских чудо-богатырей, разгромив Европу, стали биваком на Елисейских полях!

И этим радостным видением закончился золотой век нашей истории.

Часть вторая

От взятия Парижа до покорения Средней Азии. 1814–1881

Глава 7

Священный союз и военные поселения

Армия Александра Благословенного

«Совершена война, для свободы народов и царей подъятая. Победа, сопровождая знамена наши, водрузила их в стенах Парижа. При самых вратах его ударил гром ваш. Побежденный неприятель протягивает руку к примирению! Нет мщения!

Нет вражды! Вы даровали ему мир, залог мира во вселенной! Храбрые воины, вам, первым виновникам успеха, принадлежит слава мира!.. Вы снискали право на благодарность Отечества — именем Отечества ее объявляю».

Так гласил приказ, отданный императором Александром Павловичем своей победоносной армии в завоеванном Париже, в Духов день 1814 года. Он возвещал окончание славного пути с Оки на Сену — пути, где вехами служили Тарутино и Красный, Кацбах и Лейпциг, Ла-Ротьер и Фер-Шампенуаз.

Войска оставались недолго в неприятельской столице, столь восторженно их встретившей. Желая привлечь к себе сердца недавних врагов, император Александр уже в мае повелел начать эвакуацию Парижского района: отвод войск в восточные французские провинции и на Рейн (1-я гвардейская дивизия была перевезена из Шербурга в Петербург морем). Государь всячески щадил самолюбие побежденных, но при этом, увы, слишком часто приносил в жертву ему самолюбие своих войск. Благодаря этому победители не раз себя чувствовали в Париже как бы побежденными — и пребывание их в столице Франции мало у кого из них оставило приятные воспоминания. В июне Александр I отбыл в Россию, а осенью отправился в Вену, где заседала мирная конференция — тот Венский конгресс, что на целое столетие предопределил судьбу Европы.

В характере государя по окончании заграничного похода стала наблюдаться разительная перемена. Прежняя застенчивость и нерешительность сменились твердостью и резкостью, усилилась подозрительность и недоверие к окружающим. Ему нужны были уже не советники, а лишь слепые исполнители. Мистицизм (всегда бывший у него сильно развитым) окончательно завладел им. Он пришел к заключению, что Промысел Божий предначертал ему осуществить на земле братство народов посредством братства их монархов — некую всемирную теократическую монархию, «монархический интернационал». Религиозность государя носила в те времена характер интерконфессиональный. Он мечтал о «едином народе христианском», думал реформировать христианство, переделывал Библию. Идеи эти привели к заключению Священного союза.

Работы Венского конгресса были в марте 1815 года внезапно прерваны известием о возвращении «Буонапарта» (как его опять стали называть) с острова Эльба. Вооруженным силам коалиции был объявлен поход. Численность их простиралась до 650 000 (из них 167 000 русских).

Решительные действия в эту «Кампанию ста дней» произошли в Бельгии. Вечером 6 июня при Ватерлоо решилась судьба Наполеона, 10-го он отрекся от престола, и 21-го армии Блюхера и Веллингтона вступили в Париж.

Русская армия Барклая де Толли (225 000 человек с союзными контингентами), собранная на Среднем Рейне, в последних числах мая двинулась в Лотарингию и Шампань. Отделив осадные корпуса под Мец (где встречено упорное сопротивление) и Бельфор, главные силы, при которых находились и союзные монархи, двинулись долиною Марны. Близ Бельфора монархи и их свита были обстреляны отрядом французских партизан. Тут получили боевое крещение младшие великие князья Николай и Михаил Павловичи. Единственным сколько-нибудь крупным делом этой кампании был штурм Шалона 12 июня отрядом Чернышева, захватившим при этом 6 орудий. Узнав о капитуляции Парижа, император Александр остановил дальнейшее наступление и расположил армию на квартиры в Шампани. Весь поход он распоряжался лично, сведя роль Барклая к передаче своих распоряжений. С каждым днем он становился все более резким, все более требовательным по службе, все менее справедливым к войскам и их начальникам.

29 июля 1815 года русской армии привелось вторично вступить в Париж. Этим мероприятием Александр спас французскую столицу от грозившей ей беды: Блюхер со своими свирепыми ордами собрался было разгромить и разграбить беззащитный город. В Париж вошла 3-я гренадерская генеральская рота и кирасиры. При вступлении войск произошел печальный случай. Александр I повелел арестовать двух командиров гренадерских полков («за то, что несчастный какой-то взвод с ноги сбился», — вспоминает Ермолов). Хуже всего было то, что государь повелел арестовать этих офицеров англичанам! Распоряжение это возмутило всех, начиная с великих князей. Тщетно старался Ермолов спасти честь русского мундира от этого неслыханного позора. «Полковники сии — отличнейшие офицеры, — молил он государя, — уважьте службу их, а особливо не посылайте на иностранную гауптвахту!» Александр был неумолим; этим подчеркнутым унижением русских перед иностранцами он стремился приобрести лично себе популярность среди этих последних, в чем отчасти и успел. Оккупация эта длилась всего месяц, и за это время случилось одно на вид незначительное происшествие, имевшее, однако, для русской армии самые печальные последствия и определившее на сорок лет весь уклад ее жизни.

Как-то, проезжая Елисейскими полями, император Александр увидел фельдмаршала Веллингтона, лично производившего учение двенадцати новобранцам. Это явилось как бы откровением для государя. «Веллингтон открыл мне глаза, — сказал он, — в мирное время необходимо заниматься мелочами службы!» Современники, как Ермолов, Муравьев и другие, а за ними и позднейшие историки находят происшествие это далеко не случайным и приписывают его хитроумному расчету Меттерниха. Зная болезненную страсть Александра к муштре, австрийский канцлер без труда уговорил Веллингтона разыграть эту сцену в надежде, что Император Всероссийский после этого с головой уйдет в дорогое ему экзерцирмейстерство и не будет больше вмешиваться в политику, благодаря чему у Австрии и Англии на конгрессе руки окажутся развязанными.

И с этого дня началось сорокалетнее увлечение «мелочами службы», доведшее Россию до Севастополя… Еще в Париже начались ежедневные разводы и учения, утомительные (особенно после только что окончившегося похода) парады и еще более утомительные репетиции парадов.

В конце августа 1815 года вся русская армия во Франции, готовившаяся к обратному походу, была собрана в Шампани, на равнине у Вертю. И тут 28 августа император Александр Павлович показал ее во всем ее величии и блеске своим союзникам и недавним противникам. На смотру участвовало 150 000 человек и 600 орудий. Зрелище шедших разом в ногу 132 батальонов, причем из 107 000 пехотинцев ни один не сбился с ноги, вызвало изумление и восторг иностранцев.

К зиме 1815–1816 годов союзные армии были выведены из Франции, где осталось однако 150 000 оккупационных войск. В состав этой оккупационной армии вошли и две русские дивизии (27 000 при 84 орудиях), составившие сводный корпус графа Воронцова.

Никогда еще Россия не имела лучшей армии, чем та, что, разгромив Европу, привела ее же в восхищение и в трепет на полях Вертю. Для войск Ермолова, Дохтурова, Раевского, Дениса Давыдова и Платова не существовало невозможного. До небес вознесли эти полки славу русского оружия в Европе, и высоко стоял престиж их на Родине. Молодые тайные советники с легким сердцем меняли титул превосходительства на чин армейского майора либо подполковника, статс-секретарству предпочитали роту или эскадрон и в куске французского свинца, полученного во главе этой роты или эскадрона, видели более достойное завершение службы царю и Отечеству, нежели в министерских портфелях и креслах Государственного совета. Все, что было в России горячего сердцем и чистого душой, одело мундир в великий Двенадцатый год, и большинство не собиралось с этим мундиром расставаться по окончании военной грозы.

Тактически армия, имевшая непрерывный десятилетний боевой опыт — и какой опыт, — стояла на недосягаемой высоте. Наполеоновские уроки заставили вспомнить суворовскую науку. Весь этот ценный, так дорого доставшийся опыт надо было бережно сохранить, с благоговением разработать и передать грядущим поколениям.

К сожалению, этого сделано не было. Император Александр не чувствовал мощи священного огня, обуревавшего его славную армию, — он видел лишь плохое равнение взводов. Он не замечал тактического совершенства этой армии — он видел только недостаточно набеленный этишкет замкового унтер-офицера. И с грустью констатировал, насколько походы и сражения «испортили» его армию, отвлеченную на десять лет от своего прямого и единственного назначения — церемониального марша — такими посторонними делами, как войны, пусть и победоносные. Беседуя с приближенными в 1823 году относительно оказания помощи Греции, ведшей геройскую, но слишком неравную борьбу за свержение турецкого ига, Александр I выразился так: «Войн и так было достаточно — они лишь деморализуют войска»(!) Такие войска стыдно вывести на Царицын луг, их надо переучить и, главное, подтянуть. Подтягивать, к счастью, есть кому. Гатчинский дух еще не угас!..

Возвращавшиеся в Россию победоносные полки и не подозревали вначале об уготованной им участи. Население встретило их с энтузиазмом, войска разошлись по квартирам — и тут скоро все походные лишения показались райским блаженством.

«Гатчина» воскресла. И новая «Гатчина» далеко оставила за собой старую. А современники стали проклинать «аракчеевщину», подобно тому как их прадеды кляли «бироновщину».

Ни один человек не был ненавидим современниками и потомством в такой степени, как граф Алексей Андреевич Аракчеев. Ни один деятель русской истории до 1917 года не оставил по себе более одиозной памяти, чем этот суровый и непреклонный выполнитель воли своего государя.

Перед оклеветанной памятью этого крупного и непонятого военного деятеля русский историк вообще, а военный в частности еще в долгу.

Одинокий в семье, которой, собственно, у него и не было, одинокий в обществе, где все его ненавидели предвзятой ненавистью, Аракчеев имел на этом свете три привязанности.

Во-первых — Служба, бывшая для него основой и целью всего существования. Во-вторых — Артиллерия — родной его род оружия, над которым он так много и столь плодотворно потрудился. В-третьих, и эта привязанность была главной, — Государь. Его благодетель. Император Павел соединил их руки в памятный ноябрьский день 1796 года, и его «Будьте друзьями!» стало для Аракчеева законом всей жизни.

И Аракчеев положил свою душу за царственного своего друга. Никогда никакой монарх не имел более жертвенно преданного слуги, чем был этот преданный без лести. Жертва Сусанина была велика. Но жертва Аракчеева куда больше — он отдал за царя не только жизнь, но самую душу, обрек свое имя на проклятие потомства, принимая на себя всю теневую сторону царствования Александра, отводя на свою голову все проклятия, которые иначе поразили бы Благословенного. Наглядный пример тому — военные поселения, идею которых обычно приписывают Аракчееву, тогда как он был совершенно противоположных взглядов на эту затею и взялся за нее, лишь проводя непреклонную волю монарха.

Ходячее мнение об Аракчееве как о «мракобесе» ни на чем не основано. Этот «мракобес» основал на свои личные средства в Новгороде кадетский корпус (переведенный затем в Нижний и названный его именем), основал полтораста начальных училищ, ремесленных школ и первую в России учительскую семинарию, то есть сделал для русского просвещения неизмеримо больше, чем, например, тот министр Временного правительства, что упразднил, равняясь по неграмотным, русское правописание. Бескорыстие Аракчеева сказалось в 1814 году в Париже, когда он отказался от фельдмаршальского жезла, на который имел право, как создатель сокрушившей Наполеона русской артиллерии. Тогда Александр пожаловал ему для ношения на груди свой портрет, украшенный бриллиантами. Портрет Аракчеев принял с благоговением и не расставался с ним до смерти, бриллианты же отослал обратно, в Императорский кабинет. Безгласный и преданный Аракчеев был идеальным проводником в армии идей государя. Кроме того, он был непричастен к злодеянию 11 марта и не являлся, подобно многим (как Беннигсен), живым упреком совести Александра, всю жизнь терзавшегося своим грехом.

Аракчеева упрекают, и не без основания, в жестокости. Но он был не один, и далеко не один. Сам государь еще в Париже неоднократно говаривал, что «строгость причиною, что наша армия есть самая храбрая и прекрасная». Как можно было после этого отказываться от фухтелей? Граф был груб, и даже чрезвычайно груб, был мелочен и педантичен, но все это как раз считалось в Гатчине атрибутами «истинного службиста». Он обращал внимание главным образом на показную сторону, но ведь, по гатчинским воззрениям, показная сторона — формализм — являлась именно основой всего военного дела. Перевоспитываться на шестом десятке лет было поздно, да и совершенно бесполезно: все эти гатчинские воззрения разделялись (и притом в гораздо сильнейшей степени) императором Александром. Значит, не «Гатчину» надо было равнять по «Двенадцатому году», а, наоборот, «Двенадцатый год» подогнать под «Гатчину» — дух той великой эпохи вложить в гатчинские рамки, втиснуть в гатчинские «неудобоносимые обряды», а что не подойдет — выбросить, как неподходящее и вовсе ненужное.

В результате — могучий и яркий патриотический подъем незабвенной эпохи Двенадцатого года был угашен императором Александром, ставшим проявлять какую-то странную неприязнь ко всему национальному, русскому. Он как-то особенно не любил воспоминаний об Отечественной войне — самом ярком русском торжестве национальном и самой блестящей странице своего царствования. За все многочисленные свои путешествия он ни разу не посетил полей сражений 1812 года и не выносил, чтобы в его присутствии говорили об этих сражениях. Наоборот, подвиги заграничного похода, в котором сам он играл главную роль, были оценены им в полной мере (в списке боевых отличий русской армии Бриенн и Ла-Ротьер значатся, например, 8 раз, тогда как Бородино, Смоленск и Красный не упомянуты ни разу).

«Непостижимо для меня, — записал в свой дневник в 1814 году Михайловский-Данилевский, — как 26 августа Государь не токмо не ездил в Бородино и не служил в Москве панихиды по убиенным, но даже в сей великий день, когда все почти дворянские семьи в России оплакивают кого-либо из родных, павших в бессмертной битве на берегах Колочи, Государь был на бале у графини Орловой. Император не посетил ни одного классического места войны 1812 года: Бородина, Тарутина, Малоярославца, хотя из Вены ездил на Ваграмские и Аспернские поля, а из Брюсселя — в Ватерлоо». В своих записках барон Толь тоже констатирует, «до какой степени Государь не любит вспоминать об Отечественной войне». На репетиции парада в Вертю 26 августа 1815 года Толь заметил, что «сегодня годовщина Бородина». Государь с неудовольствием отвернулся от него. Прусский король соорудил памятник Кутузову в Бунцлау, где скончался победитель Наполеона, и просил царя осмотреть его на пути в Россию. Александр отказался. Он питал неприязнь к самой памяти Кутузова. Это странное обстоятельство объясняется «эгоцентрической» натурой государя, требовавшего считать одного лишь себя центром всеобщего поклонения и завистливо относившегося к чужой славе. Опала Сенявина, виновного в победе над армией и флотом Наполеона, тогда как он, Александр, потерпел поражение при Аустерлице, почетная ссылка Ермолова на Кавказ, ревнивое отношение ко всем сколько-нибудь популярным в войсках начальникам — явление того же порядка, что и неприязнь к Кутузову.

У императора Александра Павловича были достоинства, были и недостатки. Мелочность являлась одной из отрицательных черт этой в высшей степени сложной и загадочной натуры.

Итак, вязкая тина «мелочей службы» стала с 1815 года засасывать наши бесподобные войска и их командиров. Вальтрапы и ленчики, ремешки и хлястики, лацканы и этишкеты сделались их хлебом насущным на долгие, тяжелые годы. Все начальники занялись лишь фрунтовой муштрой. Фельдмаршалы и генералы превращены были в ефрейторов, все свое внимание и все свое время посвящавших выправке, глубокомысленному изучению штиблетных пуговичек, ремешков, а главное — знаменитого тихого учебного шага «в три темпа». В 1815–1817 годах не проходило месяца, чтобы не издавались новые правила и добавления к оным, усложнявшие и без того столь сложный «гатчинский» строевой устав. Замысловатые построения и перестроения сменялись еще более замысловатыми. Идеально марширующий строй уже не удовлетворял — требовались «плывущие стены»!

У старых, видавших всякие виды фрунтовиков в изнеможении опускались руки. «Ныне завелась такая во фрунте танцевальная наука, что и толку не дашь, — писал цесаревич Константин Павлович. — Я более 20 лет служу и могу правду сказать, даже во времена покойного Государя был из первых офицеров во фрунте, а ныне так перемудрили, что не найдешься!» «Уже так перемудрили у нас уставы частыми переменами, — писал цесаревич генералу Сипягину, — что не только затвердить оные не могут молодые офицеры, но и старые сделались рекрутами, и я признательно скажу вам, что я сам даже по себе это вижу».

Особенно тяжело пришлось гвардии, бывшей все время на глазах государя и становившейся в первую очередь объектом всех этих жестоких нововведений. «Я таких теперь мыслей о гвардии, — говорил в 1817 году цесаревич, — что ее столько у нас учат и даже за десять дней приготовляют приказ, как проходить колоннами, что если приказать гвардии стать на руки ногами вверх, а головой вниз и маршировать, то промаршируют — и немудрено: как не научиться всему. Есть у нас в числе главноначальствующих танцмейстеры, фехтмейстеры, еще и Франкони найдется». Франкони — балетмейстер тогдашней итальянской оперы.

Срок службы в гвардейских частях был поэтому в 1818 году сокращен с 25 на 22 года. Сюда переводили из армии наиболее рьяных экзерцицмейстеров — «фрунтовиков», людей жестоких и грубых. Особенно печальную память оставил по себе некий полковник Шварц, садизм которого довел до бунта в 1820 году вверенный ему любимый полк государя. Офицеры и нижние чины этого прекрасного полка были распределены по полкам восьми пехотных дивизий 1-й и 2-й армий. С ними приказано было особенно сурово обращаться, и возле них стали группироваться недовольные. Остается пожалеть, что эти герои Кульма не были посланы на Кавказ, где дружная их полковая семья сослужила бы большую службу. Семеновский полк был заново образован из батальонов Австрийского и Прусского гренадерских полков (как тогда официально по шефам именовали Кексгольмский и Санкт-Петербургский гренадерские полки, слывшие образцовыми «фрунтовиками» во всей русской пехоте). Гвардия после этого вся была «сослана» из столицы под Вильно и оставалась там до весны 1822 года. Находившиеся в ведении Аракчеева поселенные гренадерские полки в отношении «шагистики», впрочем, ничуть не уступали гвардии.

Было поведено увольнять «в чистую» по выслуге 25 лет лишь тех солдат, что ни разу не были штрафованы за плохой фрунт, — штрафованные должны же были тянуть свою лямку бессрочно. Штрафовали за всякий пустяк, иногда за недостаточно развернутый носок. Мера эта повлекла за собой безысходное отчаяние и имела неслыханное в благочестивой русской армии последствие — появление самоубийств, неизвестных в суворовские и даже суровые петровские времена, но ставших в тяжелый 15-летний промежуток с 1816 по 1831 год обычным бытовым явлением. Огромные размеры приняло дезертирство, в офицерской же среде — массовый уход со службы. Солдаты дезертировали в Галицию, в Буковину, к староверам, в пустынную еще Новороссию, в Молдавию, к некрасовцам на Дунай, пробирались и дальше — к турецкому султану и в Персию. Шах персидский образовал из этих дезертиров гвардейский батальон. Император Николай Павлович даровал им амнистию — и батальон в полном составе вернулся в Россию; солдаты были частью уволены в отставку, частью дослужили срок в кавказских полках. По общему отзыву, они служили безупречно, чему способствовал, конечно, и дух Кавказской армии.

Презренный столь еще недавно фрак канцеляриста и помещичий халат вдруг обрели всю притягательную силу… Военно-учебные заведения стали производить ускоренные выпуски, но покрыть ими все усиливавшийся офицерский некомплект не удавалось. Тогда пришлось прибегнуть к крайним мерам — производству из выслужившихся унтер-офицеров (что понижало качество офицерского корпуса) и просто «прикреплению» офицеров к службе в тех полках, где наблюдалась наибольшая утечка, а именно в поселенных войсках.

«Армия не выиграла от того, что, потеряв офицеров, осталась с одними экзерцицмейстерами, — писал уже в 1816 году молодой начальник 26-й пехотной дивизии генерал Паскевич. — У нас экзерцицмейстерство принимает в свои руки бездарность, а так как она в большинстве, то из нее станут выходить сильные в государстве, и после того никакая война не в состоянии придать ума в обучении войск… Что сказать нам, генералам дивизии, когда фельдмаршал свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадера? И какую потом глупость нельзя ожидать от армейского майора?»

«В год времени войну забыли, как будто ее никогда и не было, и военные качества заменились экзерцицмейстерской ловкостью». Эта меткая фраза дает исчерпывающую характеристику нашей военной системы до Севастополя. Фельдмаршал, о котором идет речь, — Барклай де Толли. Победителю Парижа пришлось к концу дней своих «равнять носки». К сожалению, сделавшийся в скором времени всесильным фельдмаршалом князь Варшавский уже не замечал тех язв, что так бросались в глаза «генералу дивизии» Паскевичу.

Это столь сокрушавшее Паскевича «забвение войны» и замена военных качеств плац-парадными особенно ярко сказались в уставах.

Пехотный устав 1816 года весь занят «танцмейстерской наукой» и ружейными приемами. Об атаке в нем не говорится ни слова!

Кавалерийский устав 1818 года отводит атаке одну главу — самую короткую. Основные положения этого устава совершенно неожиданны: «Считать невозможной атаку на пехотную колонну» и «Не делать атаки на пехоту, готовую встретить конницу». После Кацбаха и Фер-Шампенуаза, да еще при тогдашнем кремневом ружье, эти положения — выводы пессимистов окопного сидения мировой войны сто лет спустя — кажутся дикими и доказывают, насколько опыт только что минувшей, беспримерной в истории, войны находился в пренебрежении у петербургских экзерцицмейстеров. При производстве атаки (если уж ее никак нельзя избежать) главное — «соблюдать строгое равнение», что все время подчеркивается уставом. «Горячих лошадей — сдерживать», то есть равняться не по передним, а по отстающим! Самую атаку вести рысью, переходя в карьер «не дальше чем за 80 шагов» (не за 100, а именно за 80). Велики должны были быть традиции первой в мире кавалерии, велик и бессмертен должен был быть ее дух, если она, несмотря на этот самоучитель робости, покрыла вновь себя славой под Шумлой и Сливной, при Кулевче и Грохове, под Германштадтом и Мюленбахом!

Артиллерийские уставы тоже сильно засорены показной мишурой — кадрильными «па» номеров, отсчитываньем тактов, картинными взмахами и балансированьем банником…

Особняком среди всей этой печальной бутафории стояли изданные в 1818 году «Правила рассыпного строя». Эти правила составляли не балетмейстеры, а боевые офицеры, они целиком отражали опыт минувших войн. Тактический глазомер, важность инициативы, применения к местности — все это было в полной противоположности с духом времени и явилось поэтому гласом вопиющего в пустыне, мертвой буквой. Эти тонкие книжки в большинстве полков остались неразрезанными — рассыпной строй на смотрах не спрашивался, значит, его не стоило учить. Времени и так еле хватало на самое главное: правила стойки, повороты и вытягиванье носков. Когда в 1822 году пошли слухи о неизбежности войны с Турцией и командовавший 2-й армией фельдмаршал Витгенштейн потребовал было производства полевых занятий, ему из Петербурга была прислана записка об изобретенном генералом Желтухиным (одним из «великих» мужей той эпохи) новом учебном шаге с повелением немедленно привести в исполнение. Этот «желтухинский шаг» оказался настолько трудным, что поглотил все время и все силы войск. «Не поверишь, как трудно готовиться и к войне, и к мирным занятиям», — писал тогда же Загряжскому начальник штаба Витгенштейна граф Киселев. Доказательство того, насколько плац-парадные требования того времени были далеки от боевых.

«Каких достоинств ищут ныне в полковом командире? — спрашивает современник. — Достоинств фрунтового механика, будь он хоть настоящее дерево. Нельзя без сердечного сокрушения видеть ужасное уныние измученных ученьем и переделкой амуниции солдат. Нигде не слышно другого звука, кроме ружейных приемов и командных слов, нигде другого разговора, кроме краг, ремней и учебного шага. Бывало, везде песни, везде весело. Теперь нигде их не услышишь. Везде „цыц гаузы“ и целая армия учебных команд. Чему учат? Учебному шагу! Не совестно ли старика, ноги которого исходили 10 тысяч верст, тело которого покрыто ранами, учить наравне с рекрутом, который, конечно, в скором времени сделается его учителем».

Единственным отрадным исключением являлись кавказские полки Ермолова, жившие заветами Румянцева, Суворова и Котляревского.

По возвращении из заграничного похода русская армия состояла из 33 пехотных и 17 кавалерийских дивизий. Пехота: 1–2 гвардейские, 1–3 гренадерские, 1–28 пехотные дивизии. Конница: 1 гвардейская, 3 кирасирских, 4 драгунских, 4 уланских, 3 гусарских, 2 конно-егерских дивизии. Пехотные дивизии были все в 6 полков, кроме гвардейских. Третьи бригады были егерские (в гренадерских дивизиях карабинерные). Кавалерийские дивизии были в 4 полка одинакового подразделения (драгунские, уланские и так далее).

Высшим соединением были корпуса — Гвардейский, гренадерский, I–VII пехотные, отдельные Финляндский и Грузинский (в 1816 году наименованный Кавказским). В состав корпусов не входили войска на Оренбургской линии и в Сибири. Каждый корпус должен был состоять из 3 пехотных, 1 кавалерийской и 1 артиллерийской дивизии. Гренадерский корпус был поселен в Новгородской губернии, I–V составили 1-ю армию (со штабом в Василькове Киевской губернии), VI–VII — 2-ю армию (со штабом в Тульчине Подольской губернии). Главная масса войск была расположена, таким образом, на запад от Днепра. Кавалерийские дивизии, не вошедшие в состав «пехотных корпусов», были сведены по две в резервные кавалерийские корпуса (I–V), расположенные в центральных губерниях и Малороссии.

Общая численность армии к 1825 году достигла 924 000 человек, втрое больше того, что застал Александр по вступлении на престол.

Офицерский корпус характеризовался сплоченностью и высоким товарищеским духом. Беспримерные десятилетние походы сплотили в одну семью офицерство не только одного полка, но и дивизии и даже всей армии. Этому способствовало и то, что до девяти десятых обер-офицеров были холостые (женились обычно с майорским чином).

Состав офицерского корпуса был разнородный: наряду с высококультурными людьми попадались совершенно необразованные, подчас безграмотные, особенно после усиленных производств из нижних чинов. Из инспекторского отчета по 7-му карабинерскому полку за 1825 год: «Штабс-капитан Бедуров читает изрядно, а пишет худо. Поручик Ерусалимский читает и пишет хорошо… Поручик Оников читает и пишет порядочно… Прапорщик князь Макаев за безграмотностью обойден в чине…» Пренебрежение к наукам и книгам считалось, впрочем, признаком молодчества. Великий князь Михаил Павлович, например, закончив учение, заколотил свой книжный шкаф гвоздями. О «вреде» науки для армии особенно красноречиво пишет пресловутый Жозеф де Местр, иезуит, развративший тогдашнее русское общество и долгое время «persona grata» при дворе: «Военные отнюдь не должны, да и не могут быть учеными… Весьма кстати было замечено во Франции, что никогда не случалось моряку-академику захватить вражеский фрегат. Для армии в совокупности наука не только недосягаема, но даже вредна. Наука из военного делает домоседа, лентяя, она почти всегда лишает того беззаветного мужества и удали, от которых зависит успех на войне». Пренебрежение к науке особенно сильно было до двенадцатого года (в те времена, по свидетельству современника, генерала Маевского, военная наука была у нас «в диком состоянии»).

Главным очагом просвещения в армии явилось Училище колонновожатых, основанное в 1815 году в Москве Николаем Муравьевым, и Свита Его Величества по квартирмейстерской части — предмет неустанных забот Волконского. Свита эта основана в 1803 году в составе 103 человек. Ею заведывал до 1810 года генерал Сухтелен, а с 1810 по 1823 год князь П. М. Волконский. В 1814 году в ней уже считалось 217 человек, а в 1825 году — 317. Звание колонновожатого отнюдь не было офицерским — это были кандидаты в офицеры Свиты.

Александр I восстановил торжественным манифестом 9 мая 1815 года Польское королевство на началах полной автономии, со своим Сеймом, законодательством, монетной системой и вооруженными силами. Введены были польские ордена Белого Орла и Святого Станислава. Государь принял титул Короля Польского. Наместником же в Варшаву и главнокомандующим польской армией был назначен цесаревич Константин Павлович.

Ядро этой новоучрежденной польской армии составили польские легионы наполеоновских войск. Поляки приняли эту царскую милость как нечто совершенно должное и похвалялись перед русскими, что вот возвращаются в отчизну с распущенными знаменами и барабанным боем, ничуть не побежденные «москалями».

Польская армия составила 3 пехотные и 3 кавалерийские дивизии в 4 полка, строевым составом в 35 000 сабель и штыков. Пехотные полки были линейные и егерские (те и другие номерные), кавалерийские-уланские и конно-егерские. Командный состав, командный язык — все было польское, уставы русские, но переведенные на польский. Вообще это была иностранная армия, подчиненная русскому главнокомандующему.

В 1817 году из уроженцев Западного края был сформирован Литовский корпус в составе 2 пехотных дивизий, 1 уланской дивизии и Литовской гренадерской бригады и подчинен цесаревичу. Литовский корпус составлял как бы промежуточное звено между польскими и русскими войсками. Полки Литовского корпуса носили имена западнорусских городов и областей. Это всем нам известные славные полки 13-й и 14-й дивизий (тогда 27-й и 28-й дивизий).

Гренадерская бригада — Несвижский и Самогитский полки. Войска корпуса имели желтый с серебром прибор. Командный язык был русский, но огромное большинство офицерского состава из поляков и ополяченной, «смотревшей на Варшаву» шляхты. В 1830 году Литовский корпус наименован VI корпусом.

Наконец, у цесаревича в Варшаве имелся и русский отряд в составе 2 пехотных полков и сводно-гвардейской кавалерийской дивизии. Пехотные лейб-гвардии полки — Литовский и Волынский (Волынский развернут из Финляндского). Кавалерийская дивизия — лейб-гвардии полки уланский Его Величества, Гродненский гусарский, Подольский кирасирский и Польский гвардейский конно-егерский.

Сын императора Павла, но и ученик Суворова — цесаревич Константин с любовью к «фрунту» сочетал и любовь к войскам. Он добивался выдающихся результатов по строевой части не дрессировкой, а воспитанием, действуя на самолюбие войск, возбуждая соревнование русских и польских частей. Одновременно цесаревич обращал внимание и на полевую подготовку своей армии. Едва не утонув в Итальянский поход в неудачном деле при Бассиньяно, он обращал особенное внимание на плавание, и в этом отношении его войска достигли необычайной виртуозности — пехота, например, переплывала широкую и быструю Вислу побатальонно, стоя, с соблюдением равнения. Стараниями цесаревича польская армия за пятнадцать лет была доведена до высокой степени строевой и боевой подготовки, что и показала нам при Грохове и Дембе-Вельке… Особенным расположением цесаревича пользовался 4-й линейный полк — знаменитые «чвартаки», отпетые головы, но и самые лихие строевики во всей армии. Весь в отца — Константин Павлович с крайней запальчивостью сочетал редкую чуткость и рыцарский образ мыслей и поступков. Однажды, произведя развод батальону 3-го линейного полка, цесаревич, за что-то рассердившись на молодого субалтерна по фамилии Щуцкий, приказал ему взять солдатское ружье и стать в ряды. Офицеры полка оскорбились этим, и вечером на собрании, в присутствии начальника дивизии, Щуцкий заявил о своем намерении вызвать цесаревича на дуэль. Начальник дивизии засадил тогда не в меру «гонорового» фендрика на гауптвахту. Иначе взглянул на это дело цесаревич. Узнав о происшествии, он немедленно же явился к арестованному в сопровождении своего начальника штаба генерала Куруты. «Явился сюда, чтобы исполнить ваше желание, — заявил он Щуцкому. — Смотрите на меня не как на брата вашего монарха и не как на генерала, но как на товарища, который очень сожалеет, что оскорбил такого хорошего офицера. Все мои дела в порядке, и генерал Курута получил указания на случай моей смерти». Щуцкий заявил, что удовлетворен этим. «Если довольны, то обнимите меня!» — сказал Константин Павлович. Щуцкого немедленно выпустили, и цесаревич на следующий день, вызвав его перед фронт полка, извинился перед ним публично. Случай этот великолепно его характеризует. Но рыцарская его натура не была оценена поляками в полной мере. Видную роль играл начальник штаба цесаревича генерал Курута — человек гуманный, но слишком «нестроевой», видный представитель масонства, сильно распространившегося в армии после заграничных походов.

Курута, сын константинопольского грека, воспитывался вместе с цесаревичем (которого Екатерина прочила в греческие императоры). Большой формалист, кабинетный деятель и феноменальный неряха, это был добрейший человек. Гневаясь на кого-либо из подчиненных, цесаревич сплошь да рядом отдавал ему приказания исключить со службы, посадить под арест такого-то. «Цицас, ваше величество», — неизменно отвечал Курута, а когда припадок гнева великого князя проходил, докладывал свое мнение о замене ареста или исключения со службы выговором без занесения оного в формуляр. Цесаревич неизменно с ним соглашался.

Александр I стремился на каждом шагу доказать полякам свое благоволение, венчавшись польской короной в 1817 году и лично открыв сейм в 1818 году. Однако поляки, сами лишенные чувства великодушия, не способны понимать это чувство в других. Милость эту они истолковывали как заигрывание с ними, как признак слабости России, тем более что император Александр для привлечения сердец своих польских подданных применил уже известный нам по Парижу способ, подчеркнуто пренебрежительно относясь к русским.

«Поляки возмечтали о себе более, чем благоразумие сего дозволяло, — пишет Паскевич, бывший в 1818 году на варшавских торжествах, — и высокомерие свое постоянно выбалтывали, а русские молчаливо, но глубоко затаили оскорбленное национальное свое чувство. На одном из смотров подхожу я к графу Милорадовичу и графу Остерману (они тут же были, даже их держали в Варшаве, как и нас, в черном теле, вероятно, также чтобы привлечь любовь польских генералов армии Наполеона) и спросил их: „Что из этого будет?“ Граф Остерман ответил: „А вот что будет: что ты через десять лет со своей дивизией будешь их штурмом брать!“» «Он ошибся на три года», — вспоминает об этом случае в своих мемуарах светлейший князь Варшавский…

ЧАСТИ, ОСНОВАННЫЕ ВО ВТОРУЮ ПОЛОВИНУ ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА I:

лейб-гвардии Московский полк (1817 г. Старшинство полка по справедливости должно считаться по старому Литовскому полку с 1811 г.); лейб-гвардии Волынский полк (1817 г.) и 7-й гренадерский Самогитский полк (1817 г.); лейб-гвардии уланский Его Величества полк (1817 г.); лейб-гвардии Гродненский гусарский полк (1824 г.);

Кавказская гренадерская артиллерийская бригада (1819 г.), 17-я артиллерийская бригада (1819 г.). Гвардейская 3-я артиллерийская бригада (1820 г.);

4-й, 5-й, 6-й, 8-й и 9-й саперные батальоны (1816 г.), 1-й Кавказский саперный батальон (1818 г.) и 3-й саперный батальон (1823 г.);

Николаевское инженерное училище (в 1819 г. — Главное инженерное училище, с 1855 г. — Николаевское), Михайловское артиллерийское училище и Артиллерийская академия (с 1820 г. — Артиллерийское училище, с 1852-го — Михайловское);

1-й Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1825 г.). Николаевское кавалерийское училище (1823 г. — Школа гвардейских подпрапорщиков, с 1855-го — Николаевское кавалерийское училище).

Идея военных поселений и ее выполнение

Проектами военных поселений у нас стали заниматься еще в период, предшествовавший Отечественной войне. Император Александр заинтересовался примером прусского ландвера Шарнгорста, где солдат благодаря строго проведенной территориальной системе не отрывался от места родины, оставался связанным с бытом и дешево обходился казне. Эту немецкую идею решено было осуществить в русских (вдобавок «гатчинских») условиях, и в 1809 году в Климовицком уезде Могилевской губернии был поселен Елецкий мушкетерский полк. Крестьяне деревень, отведенных для поселения, были высланы из насиженных мест в Новороссию (большинство их погибло в дороге). Начавшаяся в скором времени война с Францией помешала продолжению этого опыта.

По окончании войны мысль о военных поселениях всецело завладела государем. Он видел в этом главное дело своего царствования, верное средство увеличить в несколько раз силу армии благодаря приросту «осолдаченного» населения при сокращении в то же время расходов на содержание вооруженной силы. Возможность для солдата оставаться хлебопашцем, заниматься привычными полевыми работами и жить с семьей должна была, по мнению Александра I, совершенно смягчить тяжесть 25-летней суровой солдатской службы, улучшить быт солдата и обеспечить его существование по окончании службы.

В 1815 году возвратившийся из заграничного похода Елецкий полк был водворен на места своих поселений, и было решено приступить к организации таковых в большом масштабе в Новгородской губернии. Против этого мероприятия энергично возражали старшие военачальники во главе с Барклаем де Толли, Дибичем и Аракчеевым, видевшие, что это повлечет за собой расстройство и ослабление боеспособности войск. Аракчеев на коленях умолял Александра не заводить поселений: «Государь, Вы образуете стрельцов!»

Однако все представления их по этому поводу остались тщетными. Александр I был непреклонен и категорически заявил, что «поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».

Устройство поселения решено начать с Высоцкой волости, населенной раскольниками, — осенью 1816 года туда был двинут гренадерский графа Аракчеева (Ростовский) полк. Указ о военных поселениях состоялся 9 июля 1817 года. Опыт могилевских поселений Елецкого полка был использован, и коренное население положено не выселять, а оставить на местах, влить в войска, «военизировать». В черте военных поселений не было оставлено ни одного частного имения — все помещичьи усадьбы подверглись принудительному отчуждению.

Главным начальником всех военных поселений империи был назначен граф Аракчеев, взявший на себя тяжелый крест и с усердием, как всегда, принявшийся за осуществление высочайшей воли. Поместье Аракчеева — Грузино сделано центром поселений Новгородской губернии, куда был двинут Гренадерский корпус в составе 3 дивизий (18 пехотных полков и 3 артиллерийские бригады).

Одновременно с поселенным в Новгородской губернии Гренадерским корпусом было поселено в губерниях Могилевской и Витебской 6 пехотных полков, а в Малороссии 16 кавалерийских, составивших 4 поселенные кавалерийские дивизии — 2 кирасирские и 2 уланские (в губерниях Слободской, ныне Харьковской, Екатеринославской и Херсонской). Начальником этого последнего — Южного округа — был назначен генерал граф Витт.

Пехотные полки были в составе 4 батальонов: 2 действующих, 1 резервного и 1 поселенного; кавалерийские — имели 6 действующих эскадронов, 3 резервных и 3 поселенных. Под поселения полка отводилась волость.

В поселенные батальоны и эскадроны назначались местные жители. В хозяева — лучшие нижние чины, прослужившие не менее 6 лет, и те из местных жителей от 18 до 45 лет, что имели собственное хозяйство. Остальные жители именовались «помощниками хозяев» и назначались в резервные батальоны и эскадроны, а оставшиеся за укомплектованием этих последних — в действующие, откуда соответственное число солдат переводилось в другие полки.

Поселенное население обязывалось таким образом комплектовать полк всеми способными к службе людьми. Государство брало на себя содержание и подготовку к службе детей военных поселенцев. По достижении 7-летнего возраста мальчиков отбирали в батальоны кантонистов, где они оставались до 12 лет. От 12 до 18 лет кантонисты отпускались помогать родителям по хозяйству, а с 18 становились в строй на 25 лет. Эти батальоны кантонистов скоро стали настоящей язвой военных поселений. Обращение с детьми там было бесчеловечным, и, чтобы задобрить начальство, матери и взрослые сестры кантонистов жертвовали своей женской честью.

По достижении 45 лет военные поселенцы переводились в категории «инвалидов».

Жизнь поселенных войск и «осолдаченного» населения не замедлила сделаться невыносимой. Тяжелые земляные работы, сооружение зданий, осушка болот, постройка дорог, мостов, плотин в болотистой и нездоровой местности истощали людей, способствуя высокой заболеваемости и смертности. К середине 20-х годов смертность в ряде округов стала превышать рождаемость. День военного поселенца был расписан до последней минуты, повседневная жизнь его семьи регламентирована до мельчайших подробностей — вплоть до обязательных правил при кормлении грудью детей, мытья полов в определенные часы и приготовления одних и тех же кушаний во всех домах. Женщины, например, не смели рожать детей дома, а, чувствуя приближение родов, обязаны были являться в штаб. Читая подобные правила, не знаешь, чего здесь больше — глупости или бессердечия. За малейшее проявление частной инициативы в хозяйстве, за пустячное отступление от предписанного казенного шаблона назначались несоразмерно суровые наказания. В военных поселениях стали истребляться целые возы розог и шпицрутенов.

Рота занимала 60 домов — «связей», выстроенных по одному образцу и распланированных в одну линию. Нижний этаж занимало 4 семьи поселенцев (по две на каждую половину дома, имевшие общее хозяйство); верхний отводился под постой холостых солдат действующих батальонов, обязанных помогать хозяевам в работах. Перед домами проходила шоссированная улица, по которой, однако, разрешалось проезжать лишь начальству и проходить пешим. Повозки поселенцев на эту показную дорогу не пускались.

Сразу же по учреждении поселений и насильственной ломке русского крестьянского быта на казенно-прусский образец пришлось усмирять волнения «осолдаченных» крестьян. Особенно болезненно переживали эту ломку раскольники. «Прибавь нам подати, — молили новгородские крестьяне государя, — требуй из каждого дома по сыну на службу, отбери у нас все и выведи нас в степь, мы охотно согласимся, мы и там примемся работать и будем жить счастливо, но не трогай нашей одежды, обычаев отцов наших, не делай всех нас солдатами». Эта челобитная, подобно всем остальным, не дошла до Александра. Волнения эти иногда переходили в открытый бунт — остались памятны так называемая «Ясеневская кампания» (усмирение новгородских раскольников) и «Чугуевская бойня» в июне 1819 года, когда было засечено шпицрутенами 70 человек.

Служба офицеров в поселениях была крайне тяжела. Постоянный надзор за частной жизнью сказывался в офицерских семьях особенно тягостным образом. Офицер нес здесь ответственность за все — и за строй своей части, и за ее полевые работы, и за скотину, и за птицу, что являлось уже совершенно не офицерским делом. Высокие сравнительно оклады жалованья привлекали к службе в поселениях беднейших офицеров, безропотно сносивших грубое обращение злоупотреблявших этим обстоятельством начальников. Офицеры пытались уходить — тогда в 1824 году последовал указ — своего рода «Юрьев день», — запрещавший перевод офицеров из военных поселений куда-либо, кроме опять-таки военных поселений. Целая категория русских офицеров была таким образом закрепощена.

Все работы в поселениях, полевые либо домашние, производились обязательно лишь по приказанию начальства. Плохо разбираясь в тонкостях сельскохозяйственного дела, офицеры отводили душу в строевых учениях. От зари до зари затянутые в мундиры и штиблеты мужики тянули носки на плацу, а сено тем временем мокло под дождем и хлеб осыпался на корню… Хозяйства этих новгородских и могилевских крестьян, и так бедные, пришли благодаря устройству поселений в полный упадок.

Обучение касалось исключительно сомкнутого строя — «шагистики» и ружейных приемов. Стрельбе в цель в военных поселениях совершенно не обучали, предельным достижением был «показ заряжения» в те три недели в году, когда учение производилось «с порохом», то есть со стрельбой холостыми зарядами. Обучаться боевой стрельбе гренадерам пришлось уже под огнем противника, когда их корпус пошел в 1831 году на Польшу.

В отношениях начальников с подчиненными господствовал полный произвол — вплоть до женитьбы и выдачи замуж «по жребию». Всякого рода хищения, казнокрадство и взяточничество развились до невероятных размеров. В 1842 году, например, по причине этих злоупотреблений пришлось закрыть казенные конские заводы при южных кавалерийских поселениях (тамошнее начальство сдавало в строй худших лошадей, а лучшими барышничало в свою пользу).

Вообще же в поселениях все было устроено только напоказ (Аракчеев обращал все внимание на внешнюю сторону, граф Витт просто не интересовался этим делом). Дома содержались в образцовом, педантичном порядке, но печи на кухнях запрещали топить, дабы частым употреблением не портить оных; дороги поражали благоустройством, но по ним запрещалось ездить, мосты были сколочены на диво, но поселенцам приказывалось объезжать их вброд. Обходя дома новгородских поселений, император Александр Павлович умилялся благополучию поселенцев, находя в каждой избе на столе жареного поросенка, и не подозревал, что этого поросенка задворками переносили из дома в дом, тогда как поселенцы которую уже неделю сидели на пустых щах. Очковтирательство существовало, конечно, и в русской армии (как и во всех других армиях), но до той поры имело характер, так сказать, «эндемический». С эпохи же военных поселений оно было у нас возведено в систему и наложило характерный и печальный отпечаток на всю нашу военную жизнь до севастопольского периода.

С восшествием на престол императора Николая I Аракчеев ушел на покой, и главным начальником военных поселений был назначен граф Клейнмихель. Новгородские поселения переданы в ведение командира Гренадерского корпуса князя Шаховского, Херсонские — оставлены у Витта (обоим им присвоены права командира отдельного корпуса). Могилевские и Витебские поселения на севере, Слободские и Екатеринославские на юге образовали отдельные отряды поселенных войск. Из поселенных кавалерийских дивизий образованы III и V резервные кавалерийские корпуса.

В 1831 году Россию и всю Европу посетила доселе неизвестная повальная болезнь, характеризовавшаяся молниеносным распространением, сильными мучениями больных и очень высокой смертностью. Врачам она была знакома и раньше понаслышке под именем «азиатской холеры», но причины ее и способы лечения были им неизвестны. Старые, испытанные против чумы и различных «гнилых горячек» средства — устройство карантинов, оцепление зараженных местностей рогатками, окуривание проезжающих на больших дорогах — оказывались совершенно недейственными. Народ заволновался, обвиняя, как водится, в отравлении «дохтуров» и начальство. Беспорядки произошли по всей России — в Петербурге холерный бунт был сразу усмирен лично государем. Стоя в коляске во весь свой богатырский рост, император Николай Павлович скомандовал бунтовавшей на Сенной площади толпе: «На колени, мерзавцы! Шапки долой!» Эффект этих громовых слов был поразительный. Большое количество смутьянов Северо-Западного края и столичной черни было выслано в рабочие батальоны и направлено в военные поселения Новгородской губернии.

Расквартированные там войска Гренадерского корпуса находились в Польском походе. В поселениях оставались лишь резервные и поселенные батальоны и кантонисты, то есть как раз недовольные своей участью «осолдаченные» крестьяне. Азиатская гостья не миновала и тех благословенных мест, поселенцы стали умирать — и это оказалось последней каплей, переполнившей чашу…

В начале июля месяца рабочие батальоны с резервными и поселенными войсками отбывали лагерный сбор в районе Старой Руссы. Разговоры питерских фабричных о том, как это они дубьем и кольями «выгнали холеру», сильно подействовали на психику наряженного в мундиры серого люда — и 10 июля вспыхнул бунт рабочих батальонов, перекинувшийся затем 16-го числа и на поселенцев 1-й гренадерской дивизии. Толпы бунтовщиков разгромили Старую Руссу, зверски расправляясь с лекарями и офицерами. Свыше 100 человек этих последних было замучено насмерть (среди убитых был и начальник лагерного сбора — генерал Леонтьев), сотни других избиты, арестованы и спасены от смерти лишь быстротой усмирения бунта энергичным подполковником Эйсмондом с батальоном екатеринославских гренадер.

Расправа с бунтовщиками была сурова, но вместе с тем это раскрыло государю (лично прибывшему 25 июля на место бунта) всю действительную и неприкрашенную картину жизни и быта поселенных войск. Свыше 3000 бунтарей выслано по этапу в Кронштадт (в том числе 10-й рабочий батальон в полном составе), 2500 были прогнаны сквозь строй (150 — насмерть), все были отданы в сибирские и оренбургские батальоны.

8 ноября 1831 года состоялся высочайший указ о переименовании Новгородских военных поселений в округа пахотных солдат. Округа эти больше не считались принадлежащими полкам, поселенные батальоны и роты расформированы и наименованы волостями и селами, жители переведены на крестьянское положение, быт их изъят из ведения начальства, они опять могли вести хозяйство и строиться по своему желанию («связи» отведены под постой войск). «Рассолдаченное» население несло рекрутскую повинность на общих основаниях (желающие могли определяться не в очередь на 15 лет вместо 25). Детей больше не отбирали в кантонисты, куда подлежали отдаче лишь дети нижних чинов действительной службы. В бывших округах 1-й гренадерской дивизии оставлены лишь поселенцы 1-го карабинерного полка, единственного, не принявшего участия в бунте, и особенно благонадежные люди других полков, а также прослужившие свыше 20 лет.

Пахотные солдаты были в общем приравнены к казенным крестьянам, но обязывались 3 дня в неделю работать на общественную пользу, заготовляя хлеб и фураж для расквартированных в их округах войск.

В 1832 году в южных поселениях эскадроны были отделены от действующих и резервных и подчинены начальникам дивизий, а в 1836 году и вовсе изъяты из ведения военного начальства. В том же 1836 году в округа пахотных солдат были обращены военные поселения Могилевской и Витебской губерний.

По посещении Кавказа Николаем I в 1837 году там решено было учредить военные поселения в областях, смежных с непокорными горскими племенами, селить там семейных солдат и дать им наделы по 15–20 десятин и различные льготы, аналогичные в общем таковым же пахотных солдат. Сыновья их по достижении 20 лет становились в строй кавказских полков. Атмосфера Кавказской армии всегда была чужда доморощенной пруссачине, мертвящему шаблону и очковтирательству — и эти поселения, разумно и целесообразно организованные, явились надежной защитой от горцев. Постепенно они были причислены к кавказским казачьим войскам.

Когда император Александр II вступил на престол, он упразднил батальоны кантонистов и отправил одного из своих флигель-адъютантов полковника Столыпина ревизовать округа пахотных солдат. Столыпин нашел население этих округов совершенно обнищавшим, так как для обслуживания нужд расквартированных там войск требовалось такое количество земли, что на собственное обзаведение оставалась либо неудобная земля, либо совершенно недостаточные участки. Тогда в 1857 году состоялся указ об упразднении округов пахотных солдат, чем окончательно искоренено это сорокалетнее зло.

Так закончилась прекрасная мечта Александра I облагодетельствовать русскую армию устройством ее на прусский образец. Система Шарнхорста (знаменитая Krümpersystem), безусловно, имела свои достоинства, но необходимым условием для ее осуществления был короткий срок службы, как то имело место в ландвере — отнюдь не 25 лет, как то было у нас. Прусский же ландверман два месяца в году был солдатом, но солдатом настоящим, не отвлекаемым от военных занятий никакими хозяйственными нуждами, а остальные 10 месяцев был крестьянином, но опять-таки настоящим крестьянином, не обязанным маршировать под барабан за плугом, а живущим в своем отцовском доме и занимающимся хозяйством, как то сам найдет целесообразным. У нас же военный поселенец не был ни тем ни другим — поселяемый солдат переставал быть солдатом, но не становился крестьянином, а «осолдаченный» землепашец, переставая быть крестьянином, настоящим солдатом все же не становился. Эти люди были как бы приговорены к пожизненным арестантским ротам: с 7 лет — в кантонистах, с 18 — в строю, с 45 — «в инвалидах». Они не смели отступить ни на йоту от предопределенного им на всю жизнь казенного шаблона во всех мелочах их быта, их частного обихода. Перенимая пруссачину, мы «перепруссачили». Немецкая идея, пересаженная шпицрутенами в новгородские суглинки и малороссийский чернозем, дала безобразные всходы (и еще более безобразные результаты получатся затем от пересаживания на русскую почву немецкого материализма и немецкого марксизма).

Император Александр и его советники, наверное, очень удивились, если бы им сказали, что идея военных поселений, скопированная ими на Западе и прививавшаяся ими с таким насилием над природой русского человека, существует уже в России испокон веков — притом в естественном, самобытном, вполне подходящем для русских условий виде. Для этого им только стоило обратить свои взоры вместо Запада (куда они упорно смотрели) на Юго-Восток. И они увидели бы, что это их «новое слово», это «содружество меча с оралом» было давно — и в идеальной степени — осуществлено казачеством. К чему было вводить каторжный режим для сотен тысяч русских людей, калечить их души и тела псевдозаграничными хомутами и намордниками, когда те же «военные поселения» были уже давно осуществлены под именем «станиц» тут же у нас в России? Учреждение поселений на Кавказе на казацкий образец и полный их успех показали жизненность этой идеи, коль скоро она сообразуется с русскими национальными особенностями и условиями.

Как это ни покажется невероятным, но вопрос этот не пришел тогда никому в голову — так было сильно слепое и безрассудное преклонение перед иноземщиной и до того владела умами вечная наша Мекка и Медина — потсдамская кордегардия.

Политика Священного союза

Мысль о Священном союзе зародилась у Александра I, с одной стороны, под влиянием идеи стать миротворцем Европы путем создания такого союза, который исключал бы в будущем всякую возможность военных столкновений, а с другой стороны — под влиянием мистицизма, всецело им овладевшего. Последнее обстоятельство объясняет странную, совершенно невиданную в истории дипломатии редакцию этого акта, подписанного в Париже 14 сентября 1815 года тремя императорами — «во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы» обязавшимися «почитать себя как бы единоземцами» и «во всяком случае и во всяком месте подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь».

Вот текст этого договора:

«Во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы Их Величества Император Всероссийский, Император Австрийский и Король Прусский, высочайше внутренне убежденные в том, сколь необходимо взаимные отношения подчинить высоким истинам, внутренним законам Бога Спасителя, объявляют торжественно, что предметом настоящих актов есть открытая перед лицом вселенной их непоколебимая решимость руководиться заповедями сей священной веры, заповедями любви, правды и мира. На сем основываясь:

I. Соответствуя словам Священного Писания, повелевающим всем людям быть братьями, договаривающиеся монархи пребывают соединенными узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь; в отношении же их подданных и войск своих, как отцы семейств будут управлять ими в том же духе братства.

II. Единое преобладание правителей да будет: приносить друг другу услуги, оказывать взаимно доброту и любовь, почитать всем себя как бы главами единого народа христианского, поелику союзные государи почитают себя аки поставленными от Провидения для управления единого семейства отраслями, исповедуя таким образом, что Самодержец народов христианских не иной подлинный есть, как Тот, Кому собственно принадлежит держава, поелику в Нем Едином обретаются сокровища любви, ведения и премудрости бесконечные».

Туманная и неясная редакция акта Священного союза допускала всевозможные толкования относительно формы этого оказания помощи, чем не замедлили воспользоваться иностранные правительства, увидевшие в русской крови удобное и вдобавок совершенно бесплатное средство для тушения своих пожаров.

Пока эти иностранные правительства не сознали той огромной выгоды, отношение их к упомянутому договору было скорее холодно сдержанным. Прусский король (сознававший, что все это его страну ни к чему не обязывает) подписал его тем охотнее, что надеялся доставить этим удовольствие царственному спасителю Пруссии. Франц I Австрийский же сперва просто заявил: «Если это документ религиозный, то это дело моего духовника, если политический — то это дело Меттерниха». Сам Меттерних, вообще очень невысоко расценивавший Александра I, охарактеризовал этот акт как «смесь либеральных идей с религиозными и политическими». Вскоре, однако, австрийский канцлер увидел всю выгоду, которую он может извлечь из Священного союза, превратив Россию в орудие для достижения своих целей, поставив «русского жандарма» в бессменный караул у ворот венского Гофбурга… Франция Талейрана тоже увидела в присоединении к Священному союзу верное средство для получения равноправия с победителями и избавления от чужестранной оккупации (совершенно так, как сто лет спустя Германия Штреземана добьется аналогичных результатов от присоединения к «пакту» Лиги Наций). К союзу примкнуло и консервативное правительство Англии.

Религиозно-монархический интернационал Священного союза по форме своей идеологии имеет чрезвычайное сходство с атеистически-демократическим интернационалом Лиги Наций и утопией «Соединенных Штатов Европы» сто лет спустя. «Эпоху конгрессов» можно смело сравнить с «эпохой конференций». Идеологи 1815 года и идеологи 1919 года совершили ту же коренную ошибку, применив обывательскую мораль в политической жизни. «Братство монархов» — такая же бессмыслица, как и «единый фронт демократии». Химеры всегда останутся химерами, и прекраснодушные идеологи всегда будут обыграны дальновидными политическими деятелями, использующими их в своих целях и проповедуемый ими интернационал — в своих национальных интересах. В этом отношении Штреземан стоит Талейрана с Меттернихом, хотя, конечно, Александр I в моральном и интеллектуальном отношении неизмеримо выше Вильсона, Бриана и прочих иллюминатов и дельцов «женевской идеологии» и «Соединенных Штатов Европы».

Преследуемые Священным союзом строго охранительные начала выражались во внешней политике водворением всюду силой оружия порядка и тишины (принцип «интервенций»), во внутренней — в беспощадном подавлении всякого рода «либерализма», а «либерализмом» Меттерних считал всякое неугодное ему движение.

Весь трагизм заключался в том, что одна лишь Россия в лице двух венценосных сыновей императора Павла искренне уверовала в эту метафизику, сделала Священный союз целью своей политики, тогда как для всех других стран он был лишь средством для достижения их частных целей.

Мистицизм императора Александра I был, таким образом, умело использован заинтересованными лицами и заинтересованными правительствами в своих собственных целях. В период с 1815 по 1853 год, примерно в продолжение сорока лет, Россия не имела собственной политики, добровольно отказавшись во имя чуждых ей мистических тезисов и отвлеченной идеологии от своих национальных интересов, своих великодержавных традиций; более того, подчинив эти свои жизненные интересы, принеся их в жертву этой странной метафизике, самому неосуществимому и самому бессмысленному из всех интернационалов — интернационалу монархическому.

В 1821 году в Греции вспыхнуло всеобщее восстание против турецкого ига. Башибузуки и египтяне творили неслыханные зверства, стремясь утопить восстание в крови и вырезав на одном лишь острове Хиос свыше 90 000 христиан. Глаза всего мира были устремлены на Россию, глаза всей России — на государя. Одно лишь слово Императора Всероссийского, посылка кораблей к греческим берегам могли бы спасти десятки, сотни тысяч жизней. Но петербургский кабинет оставался равнодушным к ужасам этой героической, неравной борьбы. Все внимание старшего внука великой Екатерины было устремлено на волнения в германских университетах. Туда слались ноты и ультиматумы, и по этому столь жизненному для России вопросу созывались конгрессы… И на Веронском конгрессе 1823 года Александр I прямо заявил: «Я покидаю дело Греции, потому что усмотрел в войне греков революционные признаки времени». Иными словами, восстание греков против своего «законного государя» — султана — было делом предосудительным и беззаконным. До посылки русского вспомогательного корпуса башибузукам дело, впрочем, не дошло.

«Россия покидает свое первое место на Востоке. Англии надлежит воспользоваться этим и занять его», — заметил Каннинг. Так и случилось. Уже в Лондонском договоре 1827 года (посылка Турции ультиматума о прекращении зверств) Император Всероссийский упоминается лишь в качестве «союзника Его Величества короля британского».

Зато, когда в 1822 году вспыхнули беспорядки в итальянских владениях Габсбургов, император Александр немедленно предложил венскому кабинету отправить в Калабрию русскую армию под начальством Ермолова. К счастью, Австрии самой удалось справиться с «карбонариями», и тушить чужой пожар русской кровью не пришлось (Ермолов не скрывал своей радости от того, что этот нелепый поход не состоялся).

Вступившему на всероссийский престол императору Николаю Павловичу удалось освободить русскую политику от унизительной опеки Меттерниха и помочь Греции. Турция была разгромлена, но добить ее помешала все та же «метафизика» — турецкий султан оставался «законным монархом» для балканских славян… В 1829 году «греческий прожект» мог бы осуществиться, и Балканы могли бы на полстолетия раньше избавиться от турецкого ига без «дополнительного» пролития русской крови в 1877 году. Но внук не унаследовал политического глазомера гениальной бабки, а Нессельроде было еще дальше до Потемкина.

Когда же в 1830 году Бельгия стала вести войну за независимость с Голландией, русской и польской армиям во имя принципов Священного союза был объявлен поход в Нидерланды. Богу было угодно предотвратить пролитие русской крови за чуждые интересы Оранского дома и избавить русскую армию от унизительной роли палача геройской маленькой страны. Но это достигнуто ценой польского восстания, потоков славянской крови…

События 1830 года — победа на Западе либеральных принципов, приход во Франции июльской монархии Луи Филиппа, а до того в Англии министерства вигов — побудили к выходу из Священного союза обе эти державы. Тем прочнее сомкнулись узы его между тремя державами-основательницами на съезде их монархов в 1833 году в Мюнхенгреце. В частности, России к Пруссии отношения, основанные на близком династическом родстве, были таковы, что в 1835 году состоялись большие совместные маневры русской и прусской армий, закончившиеся историческим калишским смотром, равно примечательным как по выявившейся там лишний раз сердечной дружбе монархов, так и по взаимной холодности и неприязни друг к другу их офицеров и солдат.

В 1833 году Россия вмешалась в турецкие дела. Против султана восстал египетский хедив Магомет Али, и война с могущественным Египтом угрожала Оттоманской империи развалом. Узнав о прибытии в Босфор Черноморского флота с десантом (бригада 7-й пехотной дивизии), Магомет Али поспешил изъявить покорность. Турция была спасена русскими штыками, вернее, одним блеском русских штыков. С ней был заключен выгодный Ункиар-Скелесийский договор, вовлекавший Турцию в орбиту русской политики и превращавший султана в нашего привратника на Босфоре. По Ункиар-Скелесийскому договору Порта обязалась закрыть проливы для кораблей воюющих с Россией государств. К сожалению, всех возможностей здесь нам не удалось использовать. Англия сумела доказать, что «первое место на Востоке» принадлежит уже ей, и с помощью Европы заставила в 1840 году на Лондонской конференции покладистую русскую дипломатию отказаться от этого ее единственного, зато крупного успеха. Ункиар-Скелесийский договор был аннулирован.

Наконец, в 1849 году был предпринят Венгерский поход, и русской кровью спасены Габсбурги.

С удивительной прозорливостью Россия спасала всех своих будущих смертельных врагов. Русская кровь проливалась за всевозможные интересы, кроме русских. Постоянные же вмешательства России во внутреннюю жизнь европейских народов сделали русское имя всюду одиозным. Россию боялись и ненавидели. Европейские правительства, используя в своих интересах усердного и бескорыстного «русского жандарма», отводили затем от себя на него все недовольство, всю ярость своих народов. Вот первопричина русофобства европейского общественного мнения весь XIX и XX века… Необходимо при этом упомянуть, что и Александр I, и Николай I находились в полном неведении относительно истинного положения дел и настроений в Европе, принимая за чистую монету официальную лесть европейских кабинетов и заздравные тосты прусских и иных принцев. Русофилами, и то относительно, могли считаться в различных европейских государствах лишь небольшие группы «реакционеров-пиэтистов», лишенных какого-либо удельного веса в политическом отношении. В одной из своих парламентских речей в 1850 году Виктор Гюго охарактеризовал их как людей, «все время припадающих ухом к земле — не слышно ли спасительного стука колес русских пушек».

Русские дипломатические агенты на местах, само собою разумеется, были осведомлены о настоящем положении дел, но, как это ни покажется невероятным, бессменный от Венского конгресса до Восточной войны министр иностранных дел граф Нессельроде счел нужным предупредить об этом государя лишь в 1853 году, когда все сроки были давно уже пропущены. Печальный результат привычки, создавшейся с конца царствования Александра I, — во всех решительно ведомствах и отраслях русской государственной жизни сообщать царям одно лишь приятное.

Во внутренней русской политике результаты Священного союза сказались еще печальнее. Космополитизм императора Александра I выразился в запрещении «русского национализма». Циркуляры губернаторам тех времен предписывали неустанно следить за лицами, уличенными в этом ужасном преступлении, и отдавать таковых под гласный надзор полиции.

Этот официальный космополитизм, подчеркнутое на верхах пренебрежение ко всему русскому, открытое предпочтение, оказываемое иностранцам, в первую очередь растлевавшим общество иезуитам и заморозившим администрацию немцам, суровая до полного абсурда цензура и обскурантизм болезненно переживались тогдашним русским обществом, находившимся еще под влиянием патриотического подъема Двенадцатого года.

Наиболее болезненно реагировала на эти настроения самая чуткая часть этого общества — офицерство. Смутное предчувствие бедствий, надвигающихся на Россию, искреннее желание их предотвратить, неизжитая еще славная традиция XVIII века — века политически воспитанного петровского и екатерининского офицерства — все это в связи с заграничными походами (значительно расширившими кругозор мыслящей его части) и с модой на запрещенный плод — «карбонарство» — способствовало бурному росту всякого рода тайных обществ и кружков. Группировки эти, «Союз благоденствия», «Общество соединенных славян» и тому подобные, составили в начале 20-х годов два тайных общества — Северное (главным образом из офицеров гвардии, отчасти флота) и Южное (офицерство 2-й армии вплоть до старших начальников и III корпус 1-й армии). Такие события, как бунт Семеновского полка и «Чугуевская бойня», лишь накаляли все больше атмосферу — и становилось ясным, что рано или поздно гроза должна разразиться и что для этого взрыва достаточно любого незначительного повода.

И повод этот (к тому же первостепенной важности) представился… 14 декабря 1825 года — печальная дата русской истории — явилось днем открытого разрыва российского правительства с русским обществом — первым днем их жестокой столетней войны, где дальнейшими траурными вехами служат 1 марта 1881 года, 17 октября 1905 года, 2 марта 1917 года, а всеобщим эпилогом — 25 октября… Война эта, ведшаяся с обеих сторон с невероятной озлобленностью и с еще более невероятным непониманием, нежеланием понять друг друга, окончилась так, как никто из них не ожидал — гибелью обоих противников, погубивших своей распрей величайшую империю и великую страну…

Мы не собираемся здесь оправдывать декабристов, ни тем более русское общество XIX и начала XX столетия, воспитанное на их культе. Вина русского общества — точнее, «передовой» его части — перед Россией огромна и неискупима, но виновато и правительство. Пусть на стороне общества и львиная доля — три четверти всей вины, а на стороне правительства только одна четверть — без нее не было бы тех «общественных» трех четвертей. И те русские «интеллигенты» начала XX столетия, что посылали поздравительные телеграммы японским генералам, были ведь родными внуками «русских националистов», которых Бенкендорф в свое время высылал из столиц.

С этой поры и пошел трагический разнобой между правительством и обществом. При Александре I и Николае I правительство — космополитично, общество — национально. Затем при Александре II и особенно при Александре III и Николае II правительство решительно сворачивает на национальную дорогу, но слишком поздно: общество уже космополитично и антинационально.

Итак, результатом политики Священного союза было: во внешней политике полное подчинение России Европе, русских интересов каким-то призрачным утопиям, пролитие русской крови за цели, за которые она никогда не должна была проливаться. Во внутренней политике — полный и окончательный разрыв правительства с обществом, разрыв, приведший к катастрофе 1917 года.

Армия императора Николая Павловича

Император Николай Павлович был солдат в полном значении этого слова. До 20-летнего возраста он не предназначался к царствованию и получил чисто военное, строевое, воспитание. Военное дело было любимым его делом, его призванием. Любил он его не как дилетант, а как знаток. Армию же считал своей семьей. «Здесь нет никакого фразерства, никакой лжи, которую видишь всюду, — часто говорил он. — Оттого мне так хорошо между этими людьми и оттого у меня военное звание всегда будет в почете». Особенную привязанность государь питал к инженерным войскам. Саперы платили государю тем же и сохранили культ его памяти. Долгое время после его смерти уже в 70-х годах офицеры инженерных войск продолжали носить короткие усы и бачки. Особенным расположением Николая I пользовался лейб-гвардейский саперный батальон, первый поспешивший к нему 14 декабря. Вручая этому батальону в 1828 году под стенами Варны георгиевское знамя, государь прослезился. Любя солдата, он в бытность свою великим князем и командиром Измайловского полка стремился не выказывать этого чувства (Александр I не терпел «популярных начальников»), почему вначале и не был понят войсками, чем, как известно, воспользовались декабристы. Впоследствии, уже царем, он в зимнюю стужу шел пешком за гробом простого рядового…

Все его царствование было расплатой за ошибки предыдущего. Тяжелое наследство принял молодой император от своего брата. Гвардия была охвачена брожением, не замедлившим вылиться в открытый бунт. Поселенная армия глухо роптала. Общество резко осуждало существовавшие порядки. Крестьянство волновалось. Бумажный рубль стоил 25 копеек серебром…

При таких условиях разразилось восстание декабристов. Оно имело самые печальные для России последствия и оказало на политику Николая I то же влияние, что оказала пугачевщина на политику Екатерины и что окажет впоследствии выстрел Каракозова на политику Александра II. Трудно сказать, что произошло бы с Россией в случае удачи этого восстания. Обезглавленная, она бы погрузилась в хаос, перед которым побледнели бы и ужасы пугачевщины. Вызвав бурю, заговорщики, конечно, уже не смогли бы совладать с нею. Волна двадцати пяти миллионов взбунтовавшихся рабов крепостных и миллиона вышедших из повиновения солдат смела бы всех и все, и декабристов 1825 года очень скоро постигла бы участь, уготованная «февралистам» 1917 года. Картечь на Сенатской площади отдалила от России эти ужасы почти на целое столетие.

Строго осуждая декабристов, игравших с огнем, мы должны, однако, все время иметь в виду те условия, что породили этот бунт. Среди декабристов попадались негодяи вроде изувера-доктринера Пестеля, запарывавшего своих солдат, «чтобы научить их ненавидеть начальство»; попадались подлецы, как князь Трубецкой, организовавший восстание, подставивший товарищей под картечь, а сам спрятавшийся в доме своего зятя, австрийского посла. Однако среди них были и честнейшие люди, как Рылеев, — последние птенцы гнезда Петрова, последние политически воспитанные (хоть в большинстве и пошедшие по ложному пути) офицеры. Осуждены они были без суда, без соблюдения каких-либо процессуальных и юридических норм — по полному произволу членов следственной комиссии, преследовавших подчас корыстные цели (скандал с чернышевским майоратом). Заключенным со связями заранее сообщали, о чем их будут спрашивать и что они должны отвечать. 32-летний генерал Лопухин освобожден «за молодостью», а судившийся по тому же разряду 16-летний мальчик-юнкер отдан в сибирские батальоны. Не в меру усердные советники молодого императора совершили ужасную, непоправимую ошибку, создав декабристам ореол мученичества. На культе пяти повешенных и сотни сосланных в рудники было основано все политическое миросозерцание русской интеллигенции.

В результате этого события гвардия переменила часть своего офицерского состава. Бунтовавшие войска (части полков лейб-гвардии Московского, Гренадерского и Гвардейского экипажа) были отправлены на Кавказ в составе Сводного Гвардейского полка искупить свою вину в войне с персами. В отношении государя к московцам и гренадерам чувствовался холодок в его царствование, как и затем при Александре II. Лишь Горный Дубняк заставил исчезнуть навсегда воспоминание о Сенатской площади. На Юге брожение было, как мы уже знаем, особенно сильно среди командного состава 2-й армии (VI и VII корпуса) и в III корпусе 1-й армии, где взбунтовался Черниговский пехотный полк.

Все эти войска вместе с гвардией в скором времени были посланы на Балканы и там окончательно реабилитировали себя в глазах государя.

Польская кампания 1831 года показала слабую боевую подготовку поселенных войск (особенно кавалерии). Сопровождавший же ее «холерный бунт» выявил огромное деморализующее влияние военных поселений на воинский дух и дисциплину. Поэтому, приступая к преобразованию своей армии, император Николай I положил начать с удаления этой язвы.

К военным реформам могло быть приступлено лишь по окончании важных событий 1825–1831 годов. В конце 1831 года упразднены все польские национальные войска, а в 1832 году реорганизованы военные поселения, переименованные в округа пахотных солдат.

В 1833 году было произведено общее преобразование армии. Расформированы все 42 егерских и 5 карабинерных полков и этим упразднены 3 бригады пехотных дивизий. Упразднено также 26 пехотных полков и все 3 морские. Вместо 33 пехотных дивизий со 194 полками оставлено 30 со 110 полками (10 гвардейских, 16 гренадерских, 84 армейских пехотных), 27 дивизий — в 4 полка и отдельная Кавказская гренадерская бригада. 3 дивизии (22-я, 23-я и 24-я) состояли из линейных батальонов. Сформирована 3-я гвардейская дивизия из 2 гвардейских (Варшавских) и 2 гренадерских (Кексгольмский и Санкт-Петербургский) полков. Взамен этих последних в Гренадерский корпус передана Литовская гренадерская бригада. Пехотные дивизии были в 2 бригады. Они неизменно оставались затем в составе тех же полков до катастрофы 1917 года и гибели старой армии. Дивизии с 1-й по 18-ю составили по порядку номеров 6 пехотных корпусов 3-дивизионного состава. 19-я, 20-я и 21-я образовали Кавказский корпус. Окраинные дивизии — 22-я в Финляндии, 23-я на Оренбургской линии и 24-я в Сибири — в состав корпусов не вошли.

Крупные соединения — полки и бригады — были сокращены на треть. Количество же батальонов, однако, не уменьшилось: батальоны расформированных полков были присоединены к оставшимся, что имело следствием приведение этих последних в 5- и 6-батальонный состав. Штаты 6-батальонного полка определены в 5359 человек в мирное время и 6588 человек в военное время. Для сохранения имени и традиций упраздненных егерей поведено в гвардии четвертые полки дивизий содержать на егерском положении, а в армейских дивизиях полки вторых бригад именовать «егерскими» с сохранением, однако, их имен. Например, Камчатский егерский. Подольский, Житомирский, Мингрельский егерский полки и так далее. В лейб-гвардии полках Финляндском и Волынском «егерский шаг» остался навсегда.

Гвардейский и Гренадерский корпуса (оба в 3 дивизии) были подчинены одному главнокомандующему. Должность эту занимал до самой своей смерти в 1849 году великий князь Михаил Павлович, затем генерал Ридигер. I–IV корпуса были названы «действующими» и составили 1-ю армию генерала Паскевича (штаб в Варшаве). V и VI наименованы «отдельными» — они усиливали в случае надобности действовавшие на Кавказе войска и вообще играли роль общеармейского резерва. 2-я армия была упразднена.

В артиллерии роты наименованы батареями. Все — в 12 орудий. Каждой пехотной дивизии была придана артиллерийская бригада того же номера. Артиллерия составила 28 пеших бригад — 3 гвардейских, 4 гренадерских (с Кавказской), 21 полевую и 6 конных бригад — всего 125 батарей с 1500 орудиями, не считая казачьей артиллерии, осадных парков и крепостных артиллерийских рот. Артиллерийские дивизии — по одной на корпус — были сохранены. Гвардейские артиллерийские бригады были 3-батарейного состава (2 батарейные и 1 легкая батарея). Гренадерские и полевые — 4-батарейного (2 батарейные и 2 легкие), конные — в 2 батареи. В гвардейской пехотной дивизии на 16 батальонов приходилось 36 орудий, в армейской — на 24 батальона 48 орудий, то есть 2 орудия на 1000 штыков, что было очень немного. Конно-артиллерийские бригады придавались обычно по одной на корпус. Гвардейская и 2-я конно-артиллерийская бригады были в двойном составе. 22-я, 23-я и 24-я пехотные дивизии артиллерийских бригад не имели.

Конница подверглась той же реформе, что и пехота. Из 75 регулярных полков оставлено 55. Эскадроны расформированных полков присоединены к оставшимся. Совершенно упразднены конноегеря.

Из 4 уланских и 3 гусарских дивизий было образовано 7 легких кавалерийских дивизий по 2 уланских и 2 гусарских полка. Все легкие полки приведены в состав 8 действующих и 2 запасных эскадронов.

Гвардейская конница составила 2 дивизии — Кирасирскую (бывшая 1-я) и Легкую. Две другие кирасирские дивизии оставались поселенными в Малороссии. Кирасирские полки были в составе 6 действующих и 1 запасного эскадрона.

Переформирование большей части драгунских полков в легкие, начатое еще при Александре I, продолжалось в первые годы нового царствования. В 1826 году 8 драгунских полков обращены в уланские и гусарские, а из 4 драгунских дивизий оставлено только 2. Из 37 драгунских полков, бывших в 1812 году, оставлено лишь 9, считая Нижегородский на Кавказе, не входивший в состав дивизий. При преобразовании армии в 1833 году эти 2 дивизии составили 11-й резервный кавалерийский корпус, которому было дано особое устройство и назначение. Император Николай решил воспользоваться свойством драгун спешиваться для организации «драгунского корпуса», способного действовать как в конном, так и в пешем строю. Все 8 полков корпуса были в составе 10 эскадронов. 2 пикинерных не спешивались, а 8 драгунских образовывали в пешем строю каждый — стрелковый взвод. Дивизион образовывал роту (в 2 взвода), а весь спешенный полк равнялся батальону. Спешенная дивизия образовывала полк, а весь корпус — бригаду. Корпус составлял в конном строю массу в 10 000 пик и шашек, а в пешем — 6500 штыков при 48 орудиях. Пикинеры назначались для охраны коноводов и прикрытия флангов.

Эта организация драгун существовала все царствование Николая I, но не была испытана ни в Венгерский поход, ни в Восточную войну, где «драгунский корпус» не участвовал.

В 1856 году при реорганизации кавалерии ее упразднили: наличие массы в 10 000 коней в непосредственной близости спешенных драгунских батальонов и линии огня было признано рискованным.

Вся регулярная конница, таким образом, составила 13 дивизий и 1 отдельную Гвардейскую бригаду (Варшавская), сведенных в 4 корпуса (Гвардейский и I–III кавалерийские). Всего 10 гвардейских, 8 кирасирских, 9 драгунских, 14 уланских и 14 гусарских полков. Казачьи полки были приведены в состав 6 сотен (вместо 5, причем донские, именовавшиеся до тех пор по полковникам, получили номера).

В общем, реформа 1833 года характеризуется усилением строевого состава пехотных и кавалерийских полков за счет сокращения их количества. При этом повторилась та же картина, что в 80-х годах XVIII столетия при усиленном формировании Потемкиным гренадер и егерей и в 1810 году при обращении третьих бригад в егерские, а именно: пострадал ряд старых, заслуженных полков. При расформировании конноегерей упразднен, например, Черниговский полк, основанный еще при царе Алексее, и первый георгиевский кавалер (с Павлоградским гусарским) в русской коннице. В пехоте с упразднением егерей исчез ряд старых, заслуженных полков, достойных быть ее украшением (как, например, 13-й, 14-й, 42-й полки). Не пощажены и петровские ветераны — Пермский, Вятский, Выборгский, не пощажен герой Измаила, прославленный Бурцевым на Кавказе, Херсонский гренадерский… Старыми полками у нас тогда еще дорожили так же мало, как и в царствование Екатерины. С конца 30-х годов в этом отношении наметился, правда, перелом — и с 1838 года полкам, имеющим 100 лет существования, стали жаловаться «юбилейные» Андреевские ленты на знамена. Знамена с Андреевскими (голубыми) лентами юбилейными жаловались только полкам гвардии. Армейские полки получили алые ленты Александра Невского. В 1842 году высочайшим указом было восстановлено старшинство Эриванского карабинерного полка с 1642 года (Выборный Бутырский полк). Однако лишь в царствование Александра II и особенно Александра III культу старых полков было отведено подобающее место.

В 30-х годах вместо егерей заводится новый тип легкой пехоты — стрелки. Еще в 1829 году сформирован Финский стрелковый батальон, а в 1837 году образовано 2 стрелковых батальона, и этим положено начало славным батальонам, затем полкам с малиновыми кантами. К середине 40-х годов при каждом корпусе уже было сформировано по батальону стрелков.

Особенное внимание обращено было на формирование линейных батальонов — основного типа пехоты на окраинах. В 1829 году в линейные батальоны обращены все гарнизонные войска Кавказского корпуса, 23-я и 24-я дивизии Оренбургского и Сибирского корпусов, а в 1835 году и 22-я пехотная дивизия в Финляндии. В конце 40-х годов было 96 линейных батальонов, сведенных по 5–8 в бригады: 47 батальонов на Кавказе (18 грузинских, 16 черноморских, 13 кавказских), 22 финляндских, 16 сибирских (12 западносибирских и 4 восточносибирских) и 11 оренбургских. В Черноморском войске перед Турецкой войной был образован из безлошадных казаков пеший батальон — пластуны. К началу Восточной войны было уже 6 пластунских батальонов.

В 1827 году была учреждена Пограничная стража, вначале в составе 6 бригад (3600 чинов). К концу царствования состав ее был доведен до 11 бригад с 11 000 чинов. Стража состояла в подчинении и распоряжении Министерства финансов, причем высшее командное управление долгое время было предоставлено гражданским чинам. Начальники таможенных округов пользовались правами начальников дивизий, а директор таможенных сборов имел права командира корпуса. Это неудобство было устранено лишь в 1893 году созданием корпуса Пограничной стражи.

Рекрутским уставом 1831 года Российская империя была разделена на две полосы — Восточную и Западную. Наборы производились поочередно: через год в каждой. В «обыкновенные» наборы бралось менее 7 рекрутов на 1000 ревизских душ, в «усиленные» — от 7 до 10, в «чрезвычайные» — свыше 10. При человеческом резервуаре в 6,5 миллиона обязанных повинностью это составляло в «обыкновенный» набор менее 45 000 человек, в «усиленный» от 45 000 до 65 000 человек.

Срок службы в 1834 году был сокращен с 25 лет до 20 (в гвардии с 22 до 20), по истечении которых солдаты увольнялись на 5 лет в бессрочный отпуск, откуда могли быть вытребованы в случае необходимости (то есть перечислялись в запас). С 1839 года служили только 19 лет.

В 1842 году было поведено все пехотные полки привести в 4-батальонный состав (за исключением полков 19-й, 20-й и 21-й дивизий Кавказского корпуса, бывших в составе 5 действовавших батальонов). 5-е и 6-е батальоны были наименованы «резервными» и содержались в чрезвычайно слабом кадре (1 офицер, 23 нижних).

Предпринятая в 1832 году по 1840 год кодификация всех законов Российской империи привела к изданию в 1839 году Свода военных постановлений — собрания всех законов и распоряжений, касающихся российских вооруженных сил. Этот Свод (как и последующий 1859 года) состоял из 5 частей:

I. Об образовании военных учреждений (военное министерство, управления войск, военные учебные заведения);

II. О прохождении службы и наградах;

III. Наказ войскам (уставы);

IV. О заготовлении снабжений;

V. Устав военно-уголовный.

В 1846 году составлено новое Положение о полевом управлении войск (в духе прежнего Положения 1812 года).

Император Николай Павлович был противник жестоких телесных наказаний. В 1839 году он отменил фухтели и ограничил применение шпицрутенов рядом негласных распоряжений, втрое уменьшив количество ударов. Строжайше запрещено производить экзекуции без врача. Этот последний имел право запретить экзекуцию слабосильного или прекратить ее в любой момент. Прежние драконовские положения продолжали, однако, оставаться в тексте для острастки.

Преобразования начала 30-х годов отразились и на внешнем виде армии. В 1833 году введена была новая форма обмундирования, подобно прежней преследовавшая лишь парадный эффект. Войска получили однобортные темно-зеленые мундиры, несколько длиннее прежних двубортных с цветной грудью, и сине-серые панталоны (белые оставлены летом). В кавалерии — рейтузы того же цвета. Упразднены постылые штиблеты, и в пехоте введены высокие сапоги. Тяжелые и неудобные кивера с султанами заменены остроконечными касками на прусский образец. Каски продержались в нашей армии 30 лет — в них она проделала Венгерский поход и начало Восточной войны. Они были красивы, но очень неудобны на походе, и войска, где могли, заменяли их фуражками, а на Кавказе перенятыми у горцев папахами. Переняв у пруссаков каску, мы забыли перенять их чехол на каску. Кожа от жары ссыхалась, и каска держалась на макушке головы. Чешуйчатый ремень всегда рассыпался.

Воинским чинам с 1832 года разрешено было носить усы и баки, до тех пор запрещенные в пехоте, с обязательством, однако, для нижних чинов непременно фабрить их в черный цвет (в 1855 году Александр II предписал производить это лишь при несении караулов и на парадах, а в 1859 году этот последний пережиток гатчинской косметики был отменен).

Санитарное состояние войск было очень плохим. Снаряжение, весившее 77 фунтов, было тяжелым и неудобным; одежда рассчитана лишь на парад и плохо защищала от непогоды; муштра была сурова и изнурительна, а условия расквартирования войск антисанитарные — казармы имели немногим более трети, большинство же, особенно кавалерия, ютились постоем в грязнейших местечках и деревушках Западного края. Император Николай I стремился в начале своего царствования соорудить казармы для всей армии. Однако учрежденный им комитет нашел, что для этого необходимо миллиард рублей. Пришлось сооружение казарм рассрочить на несколько десятилетий. Работа эта завершилась лишь в 90-х годах при Александре III. Заболеваемость и смертность вдвое превосходили таковые западноевропейских армий и втрое соответственные возрасты гражданского населения. С 1841 по 1850 год, например, средняя годовая заболеваемость доходила до 70 процентов штата состава, смертность — до 4 процентов. Новобранец, поступавший на 20 лет, имел, таким образом, 80 шансов из 100 умереть на службе даже без войны. Военные лазареты могли вместить лишь треть больных.

Регулярная армия достигала к началу Восточной войны на бумаге внушительной цифры: 27 745 офицеров и 1 123 583 нижних чина. Император Николай, которому 30 лет докладывали лишь одно приятное, искренне верил в совершенство заведенной им военной системы. «У меня миллион штыков, — говорил он, — прикажу моему министру — и будет два, попрошу мой народ — будет три». Увы, миллион на бумаге дал на деле еле полмиллиона бойцов… Некомплект вообще против штатов достигал 20 процентов, а в «миллионную» цифру входили инвалиды, кантонисты, войска внутренней стражи, пестрая мозаика местных, гарнизонных, караульных команд… В полевых войсках пятую часть составляли разного рода нестроевые. Армию нельзя было мобилизовать, ничтожные кадры резервных частей не могли справиться с обучением призванной рекрутской массы. Ополчение же ни в коем случае не могло считаться боеспособным. Огорчение государя, всю свою жизнь стремившегося лишь к одной цели — благу России, было безмерным.

Он видел, что все огромные труды оказались бесполезными, вся тридцатилетняя работа неплодотворной, — и эти терзания сломили его железную натуру.

Крупнейшим организационным мероприятием этого царствования явилось преобразование «Свиты Его Величества по квартирмейстерской части» в Генеральный штаб. Уже в 1826 году было запрещено выпускать в Свиту молодых офицеров непосредственно из корпусов. По окончании же Турецкой войны была назначена под председательством генерала Жомини комиссия по выработке штатов Генерального штаба и учреждению высшего военно-научного заведения. Труды этой комиссии привели к разработке в 1832 году штатов Генерального штаба (17 генералов, 80 штаб- и 200 обер-офицеров) и учреждению Императорской военной академии, первым начальником которой стал Жомини.

Швейцарский военный мыслитель пожал плоды многолетней и планомерной работы князя П. М. Волконского. Отцом российского Генерального штаба был Волконский — Жомини был лишь «швейцарцем-гувернером», причем нельзя сказать, чтоб гувернером особенно удачным. Он мыслил Генеральный штаб герметически замкнутой, наглухо изолированной от армии корпорацией. Армия, войска — сами по себе. Генеральный штаб — сам по себе. Колонновожатые Волконского знали и понимали войска — академики Жомини обратились в каких-то военных институток, совершенно незнакомых с военными возможностями и строевой жизнью. С этого времени пошел отрыв Генерального штаба от войск — жесточайший промах российской военной организации, который так никогда и не удалось исправить… Переход из Генерального штаба в другие ведомства и в строй был невозможен — долгое время считалась неуместной даже преподавательская деятельность в военно-учебных заведениях. Иными словами — Генеральный штаб стал существовать только для Генерального штаба…

Академия была храмом отвлеченной военной науки, с уходом Жомини став храмом военной схоластики. Когда в 1834 году Жомини ушел на покой, начальником академии был назначен генерал Сухозанет 1-й, пробывший на этой должности все царствование Николая I. Плохо разбираясь в вопросах военной науки, он обращал внимание лишь на строевую часть, внешнее благоустройство. Учебной частью стал заведывать генерал Шуберт, начальник Генерального штаба, бывший в то же время директором военно-топографического депо и сведший все преподавание к одностороннему увлечению математическими дисциплинами при почти что полном пренебрежении стратегией и тактикой. Академия стала выпускать превосходных чертежников, недурных астрономов, лихих наездников, но весьма посредственных квартирмейстеров.

Служба офицера Генерального штаба была неблагодарной. Производство было лишь на открывающиеся в самой «корпорации» вакансии, а таковые были очень редки. Получить генеральский чин было гораздо труднее, чем в строю, тем более что офицерам Генерального штаба полков не давали. По производстве в генерал-майоры они могли получить бригаду, но это случалось чрезвычайно редко. В 1843 году офицерам Генерального штаба было разрешено возвращаться в строй, но исключительно на вакансии в той части, где они прежде служили. Обычным завершением карьеры здесь был чин полковника. Все это имело результатом сокращение числа кандидатов в Генеральный штаб. Источник его пополнения начал быстро иссякать — и в 1851 году из всей миллионной русской армии изъявило желание поступить в академию всего 7 офицеров!

Это обстоятельство сильно встревожило государя, оказавшего академии ряд милостей: офицерам Генерального штаба дано усиленное содержание, обеспечено движение по службе и предоставлено право возвращаться в строй без всяких ограничений. Ряд старших начальников определился слушателями академии, и престиж ее сразу возрос: с 1852 по 1856 год, несмотря на войну, ежегодно поступало по 35–40 человек.

Важнейшим военным деятелем царствования императора Николая I был фельдмаршал Паскевич, граф Эриванский, светлейший князь Варшавский.

Паскевич пользовался неограниченным доверием императора. В продолжение четверти столетия — с Польской кампании до Восточной войны включительно — он являлся полным хозяином российской вооруженной силы.

Человек безусловно одаренный, умный, честолюбивый и в высшей степени властный, Паскевич имел счастье с самой молодости обратить на себя внимание всех крупных военачальников великого века и составить себе блестящую карьеру. Он покрыл себя славой под Смоленском во главе 26-й дивизии, а после войны получил 1-ю гвардейскую дивизию, где имел подчиненными великих князей — Николая Павловича, командира 2-й бригады, и Михаила Павловича, командира Петровской бригады. Император Николай всю жизнь звал его своим «отцом-командиром» — и мнение «Ивана Федоровича» в его глазах являлось непогрешимым.

При всех своих достоинствах Паскевич обладал очень большими недостатками. Его властолюбие и деспотическая манера обращения с подчиненными делали его очень неприятным начальником, тем более что, приписывая все успехи всегда только себе, он все неудачи взваливал на подчиненных (качество, повторившееся затем в другом крупном военачальнике — Брусилове). Военные дарования Паскевича бесспорны, но чрезмерно переоценены современниками, доходившими в своей лести всесильному фельдмаршалу до самого недостойного угодничания. В 1847 году, еще при жизни Николая I и в апогей могущества Паскевича, Н. Устрялов предпринял панегирическое описание царствования. Описывая вторжение в Закавказье Аббаса Мирзы в 1826 году, Устрялов не постеснялся написать: «Под стенами Елисаветполя встретил его тот, кому судьба предназначила быть в наше время грозою врагов России в Азии и Европе, вождь, достойный русского воинства, — там встретил его Паскевич».

Со времен Потемкина ни один военный деятель не был осыпан щедротами монарха в такой степени: он получил чин генерал-фельдмаршала, орден Святого Георгия I степени, титул графа Эриванского, затем светлейшего князя Варшавского, богатые вотчины, щедрые денежные подарки (например, миллион рублей из персидской контрибуции). Как полководец он отлично зарекомендовал себя в Эриванскую кампанию с персами и особенно в Эрзерумскую против турок, имея оба раза бесподобные кавказские войска и лихих кавказских командиров. В Польшу он прибыл уже «на готовое» после Дибича. Венгерский поход проведен им очень посредственно, а в Восточную войну, на Дунае, его полководчество оказалось совершенно несостоятельным. Молодым генералом он отлично отдавал себе отчет в неустройствах нашей военной системы, став же фельдмаршалом, получив всю полноту власти, ничего не сделал для исправления этих неустройств. Паскевич ничего не дал армии, с его именем не связано ни одного положительного организационного мероприятия. Полководческой школы он отнюдь не создал, влияние же его на подчиненных в конечном итоге было отрицательным, благодаря его системе обезличивания.

Выше Паскевича следует поставить другого кавалера Святого Георгия I степени — графа Забалканского. Он много поработал над созданием Генерального штаба и занимался по преимуществу организационной и штабной работой (тогда как Паскевич — строевой командир). Дибич провел целиком всего одну кампанию — свой Забалканский поход, но эта кампания блестяща по синтезу замысла, простоте плана (принесению второстепенного в жертву главному) и решительности выполнения.

Следует отметить победителя Гергея — генерала Ридигера, которого современники считали лучшим боевым генералом всей армии, и героя Трансильвании генерала Лидерса, обнаружившего яркий полководческий талант. Оба этих замечательных военачальника не приняли, однако, участия на Восточной войне (жертва самолюбию «отца-командира») — и судьба армии в Крыму была вверена третьестепенным величинам — Меншикову и Горчакову.

Великий князь Михаил Павлович, главнокомандующий гвардией и гренадерами, был начальник строгий и чрезвычайно требовательный по фрунтовой службе, с особенной силой унаследовав «гатчинский дух» отца (государю приходилось все время его сдерживать). Вместе с тем, отличаясь добрым и чутким сердцем, он входил в нужды каждого из своих подчиненных, постоянно обращавшихся к нему в трудную минуту. Особенную деятельность великий князь проявил по совмещаемой им должности главного начальника военно-учебных заведений. Всего в царствование Николая I было открыто 14 кадетских корпусов. Николай I очень любил кадет, со своей стороны обожавших его. При посещении им корпусов кадеты рвали себе на память перчатки, платки государя, срывали даже пуговицы его мундира и эти реликвии хранили всю свою жизнь.

Гатчинские традиции продолжали соблюдаться во всей силе. Сам государь и оба его брата были ярыми приверженцами «фрунта» и прусской муштры. В 1843 году армия была перевооружена 6-линейными пистонными ружьями (взамен прежних 7-линейных кремневых образца 1811 года) отличных для гладкоствольного ружья баллистических качеств (били на 600 шагов). Кроме того, в пехоте введены нарезные штуцера, правда, в очень ограниченном количестве. Штуцерами этими, бившими на 1200 шагов, были вооружены стрелковые батальоны и отборные стрелки в пехоте, по 6 человек на роту, составлявшие полковую штуцерную команду в 96 человек (полная аналогия с командами екатерининских застрельщиков — егерей). В общем, на 40 000 гладкоствольных ружей в строю корпуса приходилось около 2000 штуцеров, и эта пропорция (один штуцер на 20 гладкоствольных) сохранилась до конца Восточной войны.

На стрельбу по-прежнему отпускалось всего 6 патронов в год на человека. В иных полках не расстреливали и этих злополучных шести патронов из похвальной экономии пороха. Смысл армии видели не в войне, а в парадах, и на ружье смотрели не как на орудие стрельбы и укола, а прежде всего как на инструмент для схватывания приемов. Идеалом истых «фрунтовиков» являлось довести часть до такой степени совершенства, чтобы штыки ружей, взятых «на плечо», торчали, не колеблясь, а ружья звенели при выполнении приемов. Для достижения этого эффекта (сильно умилявшего начальство) многие командиры не останавливались перед порчей оружия, приказывая ослаблять винты.

Основой обучения войск являлось так называемое линейное учение, принесшее русской армии неисчислимый вред. Целью этого учения было приучить войска к стройным движениям в массе. Этого думали достигнуть путем управления войск «по линиям» (откуда и название всей системы) исключительно одной командой. При корпусном учении, например, командир корпуса лично подавал все команды. Линейное учение, приняв внешние формы перпендикулярной тактики, влило, однако, в эти формы душу тактики линейной «фридриховской», к которой внуки кунерсдорфских победителей питали совершенно непреодолимое, странное (объяснявшееся, однако, «Гатчиной») влечение, несмотря на окончательное банкротство этой тактики в 1806 году под Иеной — Ауэрштедтом.

Боевая подготовка войск на маневрах сводилась к картинному наступлению длинными развернутыми линиями из нескольких батальонов, шедших в ногу, причем все заботы командиров — от взводного до корпусного — сводились к одному, самому главному: соблюдению равнения. Эти шедшие в ногу линии обычно не были прикрыты стрелковыми цепями (рассыпной строй, как мы видели, на смотрах не спрашивался). Упражнений полевой службы терпеть не могли и войска. Обычно полк выставлял в рассыпной строй лишь полуроту штуцерных, причем в цепи стрелки стояли попарно с тем, чтобы одно ружье всегда оставалось заряженным.

Все боевые порядки представляли сочетание двух линий и резерва. Предполагалось, что развернутые батальоны 1-й линии наступают поочередно, через батальон, и останавливаются для стрельбы, огнем подготавливая успех атаки 2-й линии, следовавшей безостановочно в батальонных колоннах (12 шеренг). Перемена фронта, смена линий — все это было основано на правильном и стройном движении сменяющих и сменяемых. Эти последние предполагались нерасстроенными (хотя тогда, казалось бы, зачем их было сменять?). Всю систему характеризовала чрезвычайная жесткость форм, их «шаблонность», игнорирование огня (глубокие, массивные построения) и большая приверженность к точным цифровым данным. Введение войск в бой по частям, «пачками», узаконено линейным учением и прочно привито всем старшим командным инстанциям.

Так создавалась на плацах конца александровской и николаевской эпох какая-то особенная «мирно-военная» тактика, ничего общего не имевшая с действительными боевыми требованиями. Система эта совершенно убивала в войсках, а особенно в командирах, всякое чувство реальности. Все было построено на фикции, начиная с «показных атак» дивизионного и корпусного учения и кончая «показом» заряжения и «показом» выстрела одиночного обучения. Методы, приведшие прусскую армию к катастрофе 1806 года, насаждались уже много лет спустя в русской армии с упорством, достойным лучшего применения. И лишь благодаря бесподобным качествам русского офицера и русского солдата мы вместо позора Иены получили скорбную славу Севастополя.

Один за другим сходили со сцены деятели Наполеоновских войн. Скромно выходили «вчистую», отслужив свое, офицеры и солдаты — ветераны Бородина и Лейпцига. Их места занимали новые люди — те же русские офицеры и солдаты, но не имевшие боевого опыта и боевой сноровки своих предшественников и вообще не думавшие о войне как о конечной цели, не готовившиеся к ней, не считавшие войну с кем-либо вообще возможным после того, как мы разгромили всю Европу во главе с самим Наполеоном.

Настоящий воинский дух, бессмертные российские военные традиции в полном блеске сохранили только кавказские полки. Остальная же армия мало-помалу разучилась воевать…

ПОЛКИ И ЧАСТИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТОРОМ НИКОЛАЕМ I:

Рота Дворцовых гренадер (1827 г.); лейб-гвардии 3-й стрелковый полк (основан в 1798 г. императором Павлом Петровичем под названием Гвардейский гарнизонный, впоследствии называясь лейб-гвардии резервным и лейб-гвардии стрелковым полком. Полк этот принял 3-й номер в 1910 г. по упразднении в 1905 г. Финского. Георгиевские знамена были ему пожалованы «в воздаяние подвигов российской гвардии в 1812 г.»); стрелковые Туркестанские полки: 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й, 7-й, 8-й, 9-й и 12-й (1829 г. — Оренбургский и Западносибирские линейные батальоны, с 1867 г. — Туркестанский);

57-й пехотный Модлинский, 58-й Прагский, 59-й Люблинский, 60-й Замосцкий пехотные полки (все в 1831 г.);

185-й Башкадыкларский, 186-й Асландузский, 187-й Аварский пехотные полки (1834 г. — Грузинский линейный 3-й и 4-й и Черноморский линейный 6-й батальоны);

1-й Кавказский стрелковый (1837 г. — 1-й стрелковый батальон, с 1856 г. 1-й Кавказский стрелковый);

4-й стрелковый батальон (1839 г. — 2-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 4-й стрелковый батальон);

5-й стрелковый батальон (1839 г. — 3-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 5-й стрелковый батальон);

11-й стрелковый батальон (1841 г. — 5-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 11-й стрелковый батальон);

18-й стрелковый батальон (1841 г. — 4-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 18-й стрелковый батальон);

13-й стрелковый батальон (1843 г. — новый 4-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 13-й стрелковый батальон);

74-й пехотный Ставропольский, 76-й Кубанский, 82-й Дагестанский и 83-й Самурский (1845 г.);

16-й стрелковый батальон (1845 г. — 6-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 16-й стрелковый батальон);

5-й Сибирский стрелковый батальон (1849 г.); лейб-гвардии 4-й стрелковый Императорской Фамилии (1854 г.);

12-й стрелковый батальон (1854 г. — 7-й стрелковый батальон, с 1856 г. — 12-й стрелковый батальон); лейб-гвардии Терские сотни Собственного Его Величества Конвоя (1832 г.); лейб-гвардии 6-я (Донская) конная батарея (1830 г.);

15-я артиллерийская бригада (1833 г.);

11-й саперный батальон (1846 г. — 2-й Кавказский саперный батальон, с 1864 г. — 11-й саперный батальон);

Николаевская академия Генерального штаба (1832 г.).

Кадетские корпуса: Сибирский (1826 г.), Нижегородский графа Аракчеева (1834 г.), Полоцкий (1835 г.), Петровский Полтавский (1840 г.), Орловский Бахтина (1843 г.), 2-й Московский (1849 г.) и Владимирский Киевский (1851 г.).

Война с Турцией 1828–1829 годов

В первый год своего царствования император Николай I совместно с Англией (Веллингтон) пытался примирить турок с греками, но безуспешно. С Портой, правда, была заключена в 1826 году Аккерманская конвенция, подтверждавшая условия Бухарестского мира 1812 года, до тех пор постоянно нарушавшиеся турками.

В 1827 году, после шести лет геройской неравной борьбы, Греция не могла уже более сопротивляться. Турки овладели Афинами и предавались неслыханным жестокостям, затопляя кровью всю страну. В конце июня правительства России, Англии и Франции, выработавшие совместную линию поведения в греческом вопросе, отправили Порте ультимативное требование: прекратить эти зверства и предоставить Греции автономию. Однако это требование, подобно многим предыдущим, было оставлено без ответа.

Соединенный турецко-египетский флот с азиатскими и африканскими войсками вошел в Наваринскую бухту и готовился нанести последний удар изнемогшей Греции. Адмиралы союзного флота (русская балтийская эскадра графа Гейдена совместно с английской эскадрой адмирала Кодрингтона и французской — адмирала де Риньи) потребовали от турок немедленного прекращения военных действий. Однако ультиматум этот не был выполнен зазнавшимися варварами. Тогда союзные адмиралы атаковали неприятельский флот и совершенно его истребили в Наваринской битве 8 октября 1827 года. Русская эскадра — 4 корабля и 4 фрегата — составляла ядро союзного флота, в общем насчитывавшего 11 кораблей и 9 фрегатов. Турецкий флот состоял из 7 кораблей, 7 фрегатов и 26 корветов; из всего уцелел лишь один корабль. Большая часть турецких судов уничтожена русскими. Турок потоплено и взорвано свыше 7000. Русский урон: убито 2 офицера, 58 нижних чинов и ранено 18 офицеров и 121 нижний чин.

Наварин имел следствием взрыв русофобских чувств в Турции. Порта расторгнула Аккерманскую конвенцию, и султан Махмуд IV провозгласил священную войну против ненавистной России.

Император Николай предложил совместное участие в этой войне Англии и Франции. Не видя для себя материальных выгод от защиты турецких христиан, Англия предпочла остаться в стороне. Франция послала в Морею экспедиционный корпус маршала Мармона.

Для похода на Дунай было назначено три пехотных корпуса — III (генерал Рудзевич), VI (генерал Рот), VII (генерал Воинов) и IV кавалерийский (генерал Бороздин): 7 пехотных и 3 кавалерийских дивизии — 100 000 строевых с 396 орудиями. По примеру 1812 года для пополнения войск было отделено по батальону на полк, а в Малороссии образована резервная армия.

Главнокомандующим был назначен фельдмаршал князь Витгенштейн, его начальником штаба — генерал Киселев. Ввиду опустошения турками Молдавии и Валахии положено базироваться на Бессарабию, а военные действия перенести в Добруджу с тем, чтобы по овладении Варной двинуться за Балканы на Адрианополь и оттуда угрожать Царьграду. Окончательное сокрушение Турции отнюдь не входило в расчеты нашего правительства, все еще находившегося под дурманом идей Священного союза, поэтому решено было не поднимать балканских христиан против их «законного монарха».

Этот последний, избалованный снисходительной к нему политикой европейских кабинетов и уверенный в заступничестве Австрии и посредничестве Англии, до конца думал, что «Белый Падишах» ограничится одними лишь угрозами и до войны дело не доведет. Военное положение Турции было очень слабым. Уничтожение преторианцев — янычар упрочило султанский престол, но вместе с тем ослабило армию, лишившуюся наиболее боеспособного своего элемента. К весне 1828 года вооруженные силы Турции едва доходили до 190 000 вместо предположенных 300 000. Из этого количества едва треть могла считаться регулярной.

В апреле действующая русская армия собралась в Бессарабии, за исключением IV кавалерийского корпуса, следовавшего из Курской губернии и ожидавшегося в конце мая. Для усиления ее в марте был объявлен поход Гвардейскому корпусу, но ранее августа он на Дунай поспеть не мог. Находившийся при армии государь повелел действовать безотлагательно: VI корпусу занять княжества, VII — овладеть Браиловом, сильнейшей из турецких крепостей, а III (самому сильному из всех и при котором находилась Главная квартира) — перейти нижний Дунай. План этот приводил к разброске сил и без того не особенно многочисленной армии.

26 апреля VI корпус генерала Рота, перейдя Прут у Скулян, молниеносным маршем (60-верстные переходы) двинулся на Бухарест, который занял 30-го числа. В пять дней оккупированы Молдавия и Валахия — и 9 мая наш авангард взял Крайову.

VII корпус осадил Браилов в середине мая. Руководство осадой принял на себя великий князь Михаил Павлович. Торопясь покончить с крепостью для скорейшего присоединения к главным силам (III корпусу на нижнем Дунае), он 3 июня предпринял штурм, который, однако, был отбит. Крепость все же 7 июня сдалась. Наш урон на штурме 3-го числа — 92 офицера, 2655 нижних чинов, но турок перебито больше: из гарнизона в 12 000 сдалось 8000 при 273 орудиях.

Тем временем III корпус переправился через Дунай на глазах государя 27 мая у Сатунова (между Рени и Измаилом), овладел Исакчей и занял всю Северную Добруджу до Карасу и Констанцы. За выделением гарнизонов в наших главных силах осталось всего 20 000 сабель и штыков.

Впереди была сильно укрепленная Варна, а на фланге — Шумла, где собиралась турецкая армия. Двигаться дальше — значило прямо идти в пасть врагу. Поэтому дальнейшее продвижение решено было приостановить до присоединения VII корпуса из-под Браилова. Кроме того, для усиления армии был двинут из Малороссии II корпус князя Щербатова в составе 2 пехотных и 2 гусарских дивизий — 30 000 сабель и штыков.

С присоединением VII корпуса армия (III и VII пехотный, IV кавалерийский корпуса) 24 июня выступила на Базарджик и по занятии его выслала 28-го числа авангарды на Козлуджу и Варну. Эти авангарды наткнулись на крупные силы турок и имели с ними тяжелые бои.

Решено было на время отказаться от осады Варны — слишком сильной крепости — и обратиться против Шумлы, являвшейся большой угрозой нашему правому флангу. Одновременно переведена на Дунай большая часть VI корпуса с генералом Ротом, которому было предписано осадить Силистрию. Остававшиеся в Валахии части VI корпуса (слабая дивизия) составили отряд генерала Гейсмара.

Черноморский флот адмирала Грейга с десантом князя Меншикова овладел 28 июня Анапой. У Меншикова было 6200 человек с 20 орудиями (не считая морской артиллерии), высадившихся 20 мая. В крепости взято около 4000 пленных и 70 орудий.

Шумла была обложена, но атаку решено было отложить до прибытия подкреплений. Между тем турецкая конница и партизаны производили непрерывные нападения на наши транспорты и тылы, добившись их полного расстройства. В конце июля наша армия, блокировавшая Шумлу (35 000 строевых против 40-тысячного гарнизона), сама была блокирована. Бескормица вызвала массовый падеж лошадей, и две трети нашей кавалерии пришлось спешить. В армии развились лихорадка и жестокий тиф. Осмелевшие турки дважды (14 и 25 августа) пытались атаковать, но оба раза были отбиты. Витгенштейн хотел было снять осаду, но Николай I не разрешил отступать.

Под Силистрией дела обстояли столь же неблагоприятно. Отряд генерала Рота (9000 человек при 28 полевых орудиях) не был в состоянии произвести полного обложения крепости, гарнизон которой (20 000 человек) непрерывно усиливался подкреплениями из Рущука.

Энергичное наступление всей массы турок от Шумлы к Силистрии могло бы поставить нашу армию в критическое положение, но это значило бы слишком многого требовать от турецких начальников.

В конце июля к Варне подошел Черноморский флот, высадивший десант. Турецкий гарнизон все же втрое превосходил осадный корпус.

В половине августа на нижний Дунай прибыл Гвардейский корпус, а за ним и II пехотный. Гвардия двинута под Варну, II корпус под Силистрию, а отряду Рота велено идти от Силистрии к Шумле, где главные силы Витгенштейна находились в критическом положении. Сам государь находился под Варной при Гвардейском корпусе.

Для деблокады Варны визирь двинул 30-тысячный корпус Омера-Врионе, но попытки его не имели успеха, и 29 сентября Варна сдалась. Осада Варны была поручена Меншикову с десантными войсками из-под Анапы. 1-я параллель была заложена 7 августа, а 8-го при отражении вылазки Меншиков ранен. Осада была поручена Воронцову. У нас было 10 000 при 47 орудиях, с прибытием гвардии — 32 000 и 170 орудий. 10 сентября произошла неудачная, но славная рекогносцировка лейб-егерей генерала Гартунга на Омера-Врионе. 16 сентября этот последний атаковал, но был отбит. 18 сентября принц Евгений Вюртембергский с 8500 атаковал при Курт-Тепе Омера с 25 000 турок. В этом довольно упорном, хотя и нерешительном деле у нас убыло 1500 человек. 26 сентября предпринят был штурм, не доведенный до конца. В Варне взято 6900 пленных и 140 орудий.

Взятием Варны решено было закончить неблагоприятно сложившуюся кампанию. Гвардия отправлена назад в Россию. Главные силы начали 3 октября отступление от Шумлы. Отход этот едва не превратился в катастрофу из-за неотступного преследования турецкой конницы, с которой наша безлошадная кавалерия совершенно не могла совладать. Наш III корпус после тяжелого боя был вынужден бросить все свои обозы.

Не лучше было под Силистрией. С прибытием туда II корпуса выяснилось, что без осадной артиллерии овладеть этой крепостью невозможно (что, по правде сказать, можно было бы выяснить и раньше). Когда же в конце октября прибыла осадная артиллерия, то оказалось, что у нее не хватает снарядов… Осаду Силистрии 27 октября пришлось снять.

Утешительнее сложилась обстановка на левом берегу Дуная — в Валахии, где генерал Гейсмар 14 сентября разбил в шесть с лишним раз сильнейшего врага под Боелештами. У Гейсмара было 4000 при 14 орудиях против 26 000 турок. Наш урон — 600 человек, турок перебито 2000 и 1000 с 24 знаменами и 7 орудиями взято в плен.

Кампания 1828 года была проведена в высшей степени неудовлетворительно. Начата она была заведомо недостаточными силами и по переходе Дуная свелась к одновременной осаде трех крепостей, непроизводительной трате времени и разброске сил. Из этих трех осад лишь одна была доведена до конца, две другие закончились чуть ли не катастрофой. Присутствие и распоряжения государя сильно стесняли Витгенштейна, совершенно лишенного власти и низведенного лишь на положение лица, официально ответственного за все неудачи.

18 февраля 1829 года на место Витгенштейна главнокомандующим был назначен Дибич, начальником штаба — Толь. Приняв армию, Дибич деятельно стал приводить ее в порядок и устраивать ее тыл. Прежде всего он вошел в соглашение с флотом, посредством которого должно было вестись довольствие армии. Высаженный десант занял на болгарском побережье Сизополь, где и была устроена главная база. Попытки турок отобрать Сизополь были отражены.

В армии по прибытии укомплектований числилось 95 000 сабель и штыков при 364 полевых и 88 осадных орудиях. Приблизительно четвертая часть всех сил — 23 000 — была расположена на правом берегу Дуная, остальные в Валахии. Санитарное состояние армии было самым плохим: необычайно суровая зима и плохое довольствие вызвали высокую заболеваемость, а появившаяся в Добрудже чума уносила тысячи жизней.

Поздняя весна замедлила открытие кампании. Дибич решил прежде всего покончить с Силистрией и обеспечить этим себе тыл. Затем, опираясь на Варну и Черноморский флот, перейти Балканы и пойти на Константинополь.

Турки начали военные действия уже в конце апреля. Визирь двинулся от Шумлы к Варне с 25 000 регулярных войск. Занимавший Добруджу генерал Рот мог ему противопоставить, за вычетом гарнизона, всего 14 000. Не без труда турки были отражены в боях 5 мая у Эски-Арнаутлара и у Правод. 7 мая наши главные силы, перейдя Дунай, осадили Силистрию.

В середине мая визирь, усилившись подкреплениями и доведя свою армию до 40 000, снова перешел в наступление. Однако русская армия была вся уже переправлена на правый берег Дуная. Оставив 30 000 под Силистрией, Дибич с остальными 30 000 быстро двинулся от Силистрии на юг — в тыл визирю, шедшему на Варну, и 30 мая при Кулевче нанес турецкой армии полное поражение. В сражении при Кулевче участвовало 29 000 штыков и сабель при 152 орудиях. У турок — 40 000 и 56 орудий. Упорный бой длился пять часов (причем вначале турки отразили наши авангарды). У нас убыло 2 генерала, 60 офицеров, 2248 нижних чинов. Турок перебито 5000, взято в плен 2000 с 6 знаменами и 50 орудиями.

Визирь отступил в Шумлу, Дибич последовал за ним. Расстройство турецкой армии позволяло овладеть крепостью штурмом, но Дибич, твердо помня, что главная цель — поход за Балканы, решил не тратить понапрасну сил и средств на взятие Шумлы, а ограничиться лишь ее наблюдением, пока не падет Силистрия. Со взятием же Силистрии, поручив блокаду Шумлы освободившемуся III корпусу, двинуться с остальными силами в решительный Забалканский поход. Пока что Дибич сделал вид, что деятельно готовится к осаде Шумлы. Великий визирь, введенный в заблуждение относительно истинных намерений русского главнокомандующего, спешно стал стягивать к себе под Шумлу все войска из Северной и Восточной Болгарии, в том числе и те, что защищали Балканские проходы, на что как раз и рассчитывал Дибич.

19 июня сдалась Силистрия. Наши трофеи в Силистрии — 9300 пленных, 253 орудия на верках и 31 на судах, 3 бунчука и 100 знамен. Немедленно притянув III корпус из-под Силистрии к Шумле, Дибич быстрыми и скрытными маршами отвел из-под Шумлы прочие войска, не возбудив в турках подозрения.

В последних числах июня 1829 года предназначенная к походу за Балканы армия — II, VI и VII корпуса — всего за вычетом гарнизонов 35 000 строевых при 96 орудиях — сосредоточилась у Правод (немногим более трети всей пехоты, менее трети всей конницы и четверть всей артиллерии, числившихся на театре войны). Оставленный у Шумлы III корпус наблюдал за турецкой армией. Армия разделилась на две колонны — правую генерала Ридигера (VII корпус), левую генерала Рота (VI корпус) и резерв графа Палена (II корпус), при котором находился сам главнокомандующий.

Забалканский поход начался 2 июля. Преодолев неимоверные затруднения, обе колонны подошли к реке Камчик и в боях 6 и 7 июля форсировали эту преграду. 10 июля наша армия перевалила через главный Балканский хребет в восточной его оконечности. VI корпус генерала Рота, опрокинув турецкие отряды в ряде столкновений, овладел 12-го числа Бургасом — важнейшей гаванью западного Черноморского побережья. В 11 дней русские войска прошли с боем 150 верст по считавшимся едва проходимыми горным кручам и тропинкам, перевалив за Балканы, овладев рядом важных стратегических пунктов и захватив в ряде боев 3000 пленных и 50 орудий. Однако палящий зной и плохая вода вызвали невероятно высокую заболеваемость. Состав нашей армии с каждым днем уменьшался, и она стала таять, как снег.

Встревоженный этим неожиданным походом русских за Балканы, визирь спешно двинул туда из-под Шумлы большую часть своей армии — 12 000 Ибрагима-паши к Айдосу и 20 000 Халила к Сливне, оставшись сам в Шумле с 15 000.

13 июля VII корпус генерала Ридигера опрокинул Ибрагима и занял Айдос, а 14-го числа тут собралась вся русская армия. Здесь войска стали на отдых. Авангард 21-го занял Ямболь, но, раньше чем продолжать движение на Адрианополь, Дибич решил разделаться с турками из Сливны.

Оставив у Айдоса большую часть II корпуса, Дибич с VI и VII корпусами пошел 28 июля к Сливне и 31-го совершенно разгромил и рассеял полчище Халила, не понеся сам потерь. Вся наша потеря при Сливне — 1 офицер, 12 улан (Курляндского полка). Участвовала одна лишь конница, пехота успела дать всего несколько выстрелов. Трофеи — 500 пленных, 6 знамен и 9 орудий. Вообще кавалерия весь этот поход была на высоте. Вспомним лихое дело гусар под Шумлой, атаковавших и взявших 5 сильных редутов (особенно отличились александрийцы князя Мадатова). В продолжение июльского похода 35-тысячная русская армия, таким образом, по частям разбила 50 тысяч турок.

Немедленно после сливненской победы Дибич вернул армию в Айдос и 2 августа выступил оттуда на Адрианополь. У него оставалось под ружьем всего 25 000, но малочисленность не колебала энергичного русского полководца. Деморализация остатков турецкой армии и дружественное расположение всего населения, даже не христианского (Дибич избавил мусульманские дома от постоя войск), вполне оправдывали эту решимость.

В шесть переходов русская армия прошла 120 верст в страшный зной, потеряв за эти шесть дней 5000 человек (пятую часть всего войска) от солнечных ударов и различных лихорадок. 7 августа русские стали под стенами Адрианополя, со времен Святослава не видавших русских дружин. На следующий день, 8-го, потрясенный Адрианополь сдался. Одновременно с Забалканским походом Паскевич истребил кавказскую турецкую армию.

Константинополь был у ног русского царя. Войск у турок больше не было. Султан умолял о мире. Еще два-три перехода — и щит Олега вновь был бы поднят на вратах Царьграда, а на Святой Софии засиял бы крест…

Но этому не суждено было статься. Метафизика Священного союза совершенно заслоняла насущные интересы России, тяжелым заклятьем сковывала все движения русского богатыря.

Русское правительство больше всего страшилось крушения Оттоманской империи. Император Николай I задержал Дибича в Адрианополе и отправил к султану с мирными предложениями прусского генерала фон Мюфлинга (без немцев и тут не захотели обойтись)… Переговоры привели к подписанию в Адрианополе 2 сентября 1829 года мирного договора. Россия получила кавказское побережье с Анапой и Поти, а также Ахалцыхский вилайет в возмещение военных убытков и возвратила Турции всю завоеванную территорию. Порта признавала независимость Греции и давала автономию Сербии, Валахии и Молдавии (где господари должны были назначаться пожизненно). Уже по заключении мира генерал Гейсмар разбил отряд Мустафы-паши скутарийского (решившего было продолжать войну на свой риск и страх) у перевала Орхание и 17 сентября занял Софию.

В общем Россия проявила чрезвычайную умеренность и добровольно не использовала своего исключительно выгодного положения (гораздо более выгодного, чем впоследствии при Сан-Стефано) — и это несмотря на то, что война 1828–1829 годов (обошедшаяся казне в 102 миллиона рублей серебром) стоила ей 80 000 человеческих жизней. Из войск, перешедших Прут весной 1828 года, вернулось в Россию менее четвертой части. Армия Дибича в Адрианополе насчитывала в момент подписания мира всего 7000 человек. Месячная стоянка изнуренных войск в Адрианополе обошлась дорого, в Константинополе были бы гораздо лучшие квартиры. Михайловский-Данилевский, переживший критические дни Наполеоновских войн, писал, что никогда он не видал большего уныния, чем в эти дни (полстолетия спустя, в Турецкую войну Александра II стоянка у ворот Царьграда была тоже самым тягостным периодом войны).

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ ЗА ОБЕ БАЛКАНСКИЕ КАМПАНИИ ПОЛУЧИЛИ СЛЕДУЮЩИЕ ЧАСТИ:

1-й пехотный Невский, 2-й пехотный Софийский и 4-й пехотный Копорский полки — георгиевские знамена за Кулевчу;

15-й пехотный Шлиссельбургский, 16-й пехотный Ладожский и 17-й пехотный Архангелогородский полки — знаки на шапки за отличие 1828–1829 гг.;

21-й пехотный Муромский полк — поход за отличие;

24-й пехотный Симбирский полк — серебряные трубы;

25-й пехотный Смоленский полк — серебряные трубы за Варну;

26-й пехотный Могилевский полк — серебряные трубы;

28-й пехотный Полоцкий полк — георгиевские знаки за оборону Правод;

29-й пехотный Черниговский полк — знаки на шапки за отличие (и наименован «Забалканским» в честь шефа — Дибича);

35-й пехотный Брянский полк — знаки на шапки;

38-й пехотный Тобольский полк — поход за отличие;

39-й пехотный Томский полк и 40-й пехотный Колыванский полк — знаки на шапки;

41-й пехотный Селенгинский полк, 42-й пехотный Якутский полк и 43-й пехотный Охотский полк — знаки на шапки;

45-й пехотный Азовский полк, 46-й пехотный Днепровский полк и 47-й пехотный Украинский полк — поход за отличие;

48-й пехотный Одесский полк — серебряные трубы;

64-й пехотный Казанский полк — поход за штурм Браилова;

4-й драгунский Новотроицко-Екатеринославский полк — знаки на шапки;

5-й драгунский Каргопольский полк — знаки на шапки;

1-й уланский Санкт-Петербургский полк — георгиевские трубы, 2-й Лейб-Курляндский — знаки на шапки;

7-й уланский Ольвиопольский полк — надпись на штандарт за взятие Эносы;

5-й гусарский Александрийский полк — георгиевский штандарт;

12-й гусарский Ахтырский полк — георгиевские трубы;

Донские казачьи полки: 17-й (Рыковского), 18-й (Ильина), 19-й (Чернушкина), 21-й (Борисова), 23-й (Бакланова) и 24-й (Бегидова) — надписи на знамена, а 26-й — георгиевский штандарт;

1-й Полтавский полк (Кубанские войска) — георгиевский штандарт за разбитие турецкой флотилии под Браиловом;

6-я артиллерийская бригада — золотые петлицы;

8-я артиллерийская бригада — серебряные трубы и золотые петлицы;

9-я артиллерийская бригада — серебряные трубы;

11-я и 12-я артиллерийские бригады — георгиевские трубы;

1-я конная батарея — знаки на шапки и золотые петлицы;

3-я конная батарея — серебряные трубы, 14-я конная батарея — знаки на шапки, 19-я конная батарея — серебряные трубы;

2-я Донская артиллерийская батарея — знаки на шапки;

4-я Донская артиллерийская батарея — серебряные трубы и 8-я Донская артиллерийская батарея — знаки на шапки; лейб-гвардии саперный батальон — георгиевское знамя за Варну;

Гренадерский саперный батальон — георгиевское знамя за Браилов и Силистрию;

4-й саперный батальон — серебряные трубы за Силистрию;

5-й саперный батальон — георгиевское знамя за переход Балкан; 6-й саперный батальон — георгиевское знамя за Варну и 11-й саперный батальон — георгиевское знамя за переход Балкан.

Бросается в глаза то, что гвардия в эту войну не получила наград (за исключением сапер).

Польская война 1830–1831 годов

Присоединенное к России на Венском конгрессе Варшавское герцогство составило с литовскими областями так называемое Царство Польское, имевшее свое автономное устройство, свою армию, администрацию, денежную систему и конституцию. Однако всего этого польским патриотам казалось мало, и они чаяли полного отделения от России. Конспиративные общества стали возникать особенно с половины 20-х годов.

Русское правительство, как мы знаем, относилось к полякам с чрезвычайным благодушием и снисходительностью — вплоть до того, что скомпрометированные в деле декабристов офицеры польских войск и члены нелегальных польских обществ были выпущены из-под стражи. В 1828 году император Николай короновался в Варшаве польским королем, причем вопреки пессимистам, опасавшимся покушения на жизнь государя, торжества эти прошли вполне благополучно. Однако огонь под пеплом тлел — общий революционный порыв Европы 1830 года увлек и Польшу.

Поводом к восстанию послужило повеление императора Николая Павловича польской армии готовиться к походу на Бельгию совместно с русскими войсками. 17 ноября 1830 года руководимая офицерами и воспитанниками военно-учебных заведений толпа ворвалась в Бельведерский дворец с намерением убить цесаревича Константина Павловича, которому удалось, однако, спастись. Сейм объявил династию Романовых низложенной и провозгласил главой правительства Чарторыйского, а главнокомандующим с диктаторскими полномочиями генерала Хлопицкого. Однако Хлопицкий отклонил от себя эту честь и настоял на назначении князя Радзивилла, оставшись при нем советником — фактически же главнокомандующим.

Полагая, что «всякая пролитая капля крови только испортит дело», великий князь Константин отпустил остававшиеся ему верными польские войска — и эти превосходные полки усилили армию мятежников. Крепости Модлин и Замостье были переданы полякам, и цесаревич с гвардейским отрядом отошел в русские пределы.

Силы, которыми располагала Россия для усмирения Польши, могли быть доведены до 183 000 человек (гвардия из Петербурга, Гренадерский корпус из Новгородских поселений, I и II корпуса из состава 1-й армии, VI корпус — бывший Литовский, III и V резервные кавалерийские корпуса). Однако для сбора всех этих войск требовалось свыше 4 месяцев. Корпуса Гвардейский великого князя Михаила Павловича и II графа Палена 2-го могли прибыть лишь к весне.

К декабрю 1830 года на месте — у Бреста и Белостока — находился один лишь VI корпус барона Розена в количестве около 45 000 сабель и штыков. На марше находились Гренадерский корпус князя Шаховского и I графа Палена 1-го с резервной кавалерией южных поселений.

Главнокомандующим был назначен фельдмаршал граф Дибич Забалканский, начальником штаба — Толь.

Польская армия, доведенная с 35 000 до 130 000, была эшелонирована на дорогах из Ковны и Бреста к Варшаве. Сколько-нибудь регулярными и способными к полевой войне могло считаться не свыше 60 000. Качество этих войск, одушевленных патриотизмом, было весьма высоким, все старшие начальники прошли школу наполеоновской армии.

К 20 января русские силы у польских пределов составили 114 000 бойцов. Надеясь окончить войну сразу нанесением врагу решительного удара, Дибич не обратил внимания на устройство продовольственной части и решил не утяжелять армии обозами и артиллерийскими парками. Провианта было взято на 15 дней, фуража — на 12. В артиллерии были оставлены третьи дивизионы батарей, выступивших, таким образом, в составе 8 орудий вместо 12. Пехотные полки выступили в составе 2 батальонов.

24 и 25 января русские войска перешли границу Царства Польского одиннадцатью колоннами — с расчетом, однако, быть в состоянии сосредоточить в главных силах 80 000 бойцов в 20-часовой срок.

Главные свои силы — I, VI пехотный и III резервный кавалерийский корпуса — Дибич двинул в район между Бугом и Царевом, поручив V резервному кавалерийскому корпусу барона Крейца демонстрацию на Люблин. Гренадерскому корпусу, шедшему на правом фланге общего расположения уступом позади и на значительном удалении от главных сил, была предоставлена свобода действий.

Дожди и оттепель, сделавшие непроходимыми лесистый и болотистый Буго-Наревский район, побудили Дибича сосредоточить войска у Венгрова, а затем свернуть на Брестское шоссе. Фельдмаршал положил нанести удар в правый фланг расположения поляков, отрезав их от Варшавы. Этот фланговый марш был совершен 31 января.

В первых числах февраля быстро продвигавшиеся русские колонны вошли в соприкосновение с польской армией, отступавшей к Висле, в Варшавский район. 2 февраля произошло неудачное для нас кавалерийское дело у Сточека, где конно-егерская дивизия генерала Гейсмара была опрокинута Дворницким. Гейсмар раздробил свои силы, в результате чего 2 наших полка были опрокинуты по очереди, не приняв удара в сабли. Наш урон — 280 человек и 8 орудий, поляки лишились 87 человек. Гейсмар обвинил войска в «подлой трусости и распущенности». Это первое дело подняло дух поляков. 5-го наш VI корпус барона Розена имел бой с дивизией Скржинецкого у Добре, а 7-го числа произошло случайное сражение при Вавре, после которого польская армия отступила на гроховскую позицию, непосредственно прикрывавшую Варшаву. Поляки атаковали I корпус, введя мало-помалу большую часть своих войск, но были остановлены и сбиты VI корпусом, взявшим их во фланг. У нас участвовало 27 000 человек, у поляков — 40 000. Наши конноегеря лихо атаковали польские каре, взяв реванш за Сточек и показав необоснованность упреков своего начальника. Наш урон — 3600, польский — 3700.

8 февраля наша 25-я дивизия VI корпуса по собственному почину атаковала гроховскую позицию, но была отбита. У нас в этом деле убыло 1620 человек. Дибич решил дать 14-го числа генеральное сражение, направив удар в левый фланг неприятельской позиции. Однако уже 12-го польский главнокомандующий атаковал при Белоленке шедший от Остроленки к главным силам Гренадерский корпус. Тогда Дибич, не успевший сосредоточить силы в намеченном направлении, атаковал 13 февраля гроховскую позицию в лоб. Так произошло Гроховское сражение — самое кровопролитное дело за все войны русских с поляками.

При Белоленке урон каждой стороны был по 650 человек, у нас пропало 1 орудие. Гроховская позиция была очень сильна. Многочисленные речки, канавы с водой, ямы и болота еще более затрудняли ее атаку. Тактическим ключом являлась Ольховая роща, у которой и разыгрались решительные действия. Три наши атаки, веденные длинными линиями до 20 батальонов, были отражены, и Хлопицкий лично водил войска в яростные контратаки. Дело решила подоспевшая 3-я гренадерская дивизия, поведенная в атаку самим Дибичем. Выбив поляков из Ольховой рощи, фельдмаршал решил нанести им окончательный удар кавалерией. Однако кавалерийские начальники атаковали порознь вместо общей атаки, и, несмотря на беспримерный героизм этих блестящих атак, они дали очень скромные результаты (тем более что местность совершенно не благоприятствовала коннице). У нас убыло 9400 человек, поляки лишились 12 000 человек и 3 орудий.

Это сражение, несмотря на весь наш тактический успех, поставило русскую армию в затруднительное положение. Отступившие поляки прикрылись линией Вислы и сильными укреплениями Праги, тогда как русские войска (подошедшие было на версту к Праге) не имели осадной артиллерии, расстреляли все свои немногочисленные боевые припасы в Гроховской битве и, выступив в поход налегке, стали испытывать всевозможные лишения. Дибич не рискнул поэтому на штурм польской столицы и отвел войска на сближение с транспортами.

Тем временем на левом фланге общего расположения — в Люблинском направлении — мы стали терпеть неудачи. Новый польский главнокомандующий генерал Скржинецкий, назначенный после Грохова на место Радзивилла, предписал действовавшему там против Крейца Дворницкому произвести диверсию на Волынь. Диверсия эта была выполнена удачно — переоценив силы Дворницкого, русская Главная квартира двинула на Холмщину на усиление V кавалерийского корпуса еще III кавалерийский корпус и Литовскую гренадерскую бригаду. Все действовавшие здесь войска были подчинены генералу Толю. Дворницкий потеснил вначале Крейца, но затем, видя неравенство сил, укрылся в Замостье с отрядом в 6500 человек при 12 орудиях.

Пополнив запасы боевого снаряжения, Дибич решил овладеть Варшавой и в первых числах марта стал сосредоточивать армию у Тырчина, где намечена была переправа через Вислу. Прикрывать всю операцию, а вместе с тем и тыл армии был оставлен VI корпус барона Розена на Брестском шоссе.

Скржинецкий, которому удалось поднять дух своей армии, упавший было после Грохова, сознавал всю опасность форсирования русскими Вислы и решил во что бы то ни стало воспрепятствовать этой операции, отвлечь Дибича от переправы. Сосредоточив скрытно у Праги до 40 000, он нанес 20 марта VI корпусу жестокое поражение при Дембе-Вельке. При Дембе-Вельке у Скржинецкого было двойное превосходство (33 000 поляков против 18 000 русских). Наш урон: 2500 убитых и раненых, 3000 пленных, 5 знамен и 10 орудий. У поляков убыло 2000.

Увидя свой тыл под ударом, Дибич приостановил наступление к Висле, отложил переправу и, двинувшись на выручку Розена, соединился с ним 31 марта у Седлеца.

В результате этих неудач заволновалась Литва (где вначале была оставлена одна слабая дивизия в 3200 штыков). Дворницкий, в свою очередь, выступил из Замостья на Волынь, имел жаркое дело с отрядом генерала Ридигера 7 апреля при Боремле и был им разбит 15-го у Люлинской корчмы, после чего отступил в Галицию, где и разоружился. У Ридигера при Боремле было 9000 и 36 орудий, у Дворницкого — 6000 с 12 орудиями. Мы лишились 700 человек и 5 орудий, но преградили полякам путь в Подолию. У Дворницкого убыло 1000 человек (250 пленных). Его отряд отступил к деревне Люлинцы, прислонив тыл к границе, и после дела 15-го разоружился в количестве 4000 человек.

Дибич рассчитывал перейти в наступление от Седлеца 12 апреля, но был остановлен распоряжением государя, повелевавшего выждать прибытия гвардии. Один лишь Крейц разбил 27 апреля отряд Хршановского у Любартова. Во время стоянки у Седлеца в армии развилась холера — в марте было всего 200 заболеваний, но к концу апреля их число дошло уже до 5000.

Узнав от лазутчиков, что Скржинецкий намерен атаковать 1 мая, Дибич решил упредить его и оттеснил польские авангарды от Янова. Однако Скржинецкий, сосредоточив 1 мая у Сероцка 45 000, двинулся в ломжинском направлении против Гвардейского корпуса, в котором с отрядом Сакена считалось около 27 000. После ряда упорных арьергардных дел великий князь Михаил Павлович отвел свой корпус к Снядову. Скржинецкий, несмотря на все свое превосходство в силах, не отважился атаковать русскую гвардию, а обратился сначала на отряд Сакена, занимавший Остроленку. Однако Сакен своевременно отступил в Ломжу. Во время этой операции 2 польские дивизии — Хлаповского и Гелгуда — вышли в тыл Гвардейскому корпусу, отошедшему за Нарев, в район Белостока. Попытки поляков перейти Нарев успехом не увенчались. Дибич долго не верил наступлению поляков против гвардии и поверил лишь тогда, когда польская кавалерия Лубенского показалась у Нура-на-Нареве. Быстро двинувшись в северном направлении с гренадерами, I пехотным и III конным корпусами, фельдмаршал 10 мая отбросил Лубенского и пошел на неприятельскую армию. Скржинецкий начал отступать, но Дибич суворовским переходом настиг его и разгромил 14 мая при Остроленке. В сражении при Остроленке с нашей стороны приняли участие всего 3-я гренадерская и 1-я пехотная дивизии — 15 000 человек, прошедших с небольшим в сутки 70 верст по сыпучему песку. Поляков было 24 000. Честь победы в первую очередь принадлежит суворовцам-фанагорийцам и астраханцам, форсировавшим Нарев и долгое время дравшимся со всей польской армией. Тщетно Скржинецкий носился перед фронтом своих войск, посылая их вперед. «Напшуд Малаховски! Рыбиньски напшуд! Вшистки напшуд!» Все усилия сбить гренадер оказались тщетными. С польской стороны отличилась конная батарея полковника Бема, лихо прикрывшая отступление картечью. Мы лишились трети войск, польская армия совершенно расстроена, потеряв 7100 убитыми и ранеными, 2100 пленными и 3 орудия. III конный корпус генерала де Витта проявил необыкновенную вялость при преследовании, ухитрившись за 5 суток пройти всего 56 верст.

Отведя разбитые войска к Варшаве, Скржинецкий решил спасти положение диверсией на Литву — и двинул туда дивизию Гелгуда — 12 000 бойцов. Эти силы менее чем в две недели возросли вдвое, и в первых числах июня и русские, и поляки имели в Литве по 24 000. 7 июня Гелгуд атаковал Вильну, но был разбит Сакеном, отступил в Пруссию и положил оружие. Боем при Вильне руководил Сакен. Старший чином генерал Курута присутствовал безучастным зрителем и вспомнил о своих правах, лишь когда все трудное было сделано и оставалось только пожать плоды победы: «А преследовать вы не будете!» Поляки тоже перессорились между собою, и Гелгуд застрелен на границе своим адъютантом. Из всех польских начальников в Литве одному лишь Дембинскому с отрядом в 3800 удалось проскочить из Литвы в Варшаву через русское расположение блестящим маршем-маневром через Беловежскую пущу.

На Волыни восстание прекратилось сразу. Русское население здесь было решительно против поляков. Повстанцы Колышко в количестве 5500 косиньер были здесь разбиты генералом Рогом у Дашева.

После сражения при Остроленке главные русские силы сосредоточились у Пултуска и Голымина, куда Дибич вызвал на соединение Крейца от Седлеца и Ридигера с Волыни. Холера косила людей тысячами, поразив самого главнокомандующего, и 30 мая Забалканского не стало. 17 июня от холеры же скончался в Витебске цесаревич Константин Павлович. В командование армией временно вступил Толь.

Приведя свои войска в порядок, Скржинецкий пытался оперировать против левого фланга русского расположения — одновременно против Ридигера и против Крейца. Однако Толь немедленно демонстрировал главными силами на Зегрж, и польский главнокомандующий отозвал свои отряды обратно.

13 июня в армию прибыл фельдмаршал граф Паскевич Эриванский. В главных русских силах с подходом свежих войск II корпуса стало считаться 64 000 сабель и штыков. Паскевич положил переправиться через Вислу у Осека, близ прусской границы, и оттуда двинуться на Лович — Варшаву, обеспечив себе тыл границей, а левый фланг Вислой. 1 июля были наведены мосты, а с 4-го по 7-е состоялась переправа.

Скржинецкий пытался было отвлечь Паскевича от переправы, двинувшись на стоявший в Калушине слабый отряд генерала Головина. Но Головин сам перешел в наступление на неприятельскую армию и этим отважным движением сковал ее, обеспечив развертывание переправившейся армии на левом берегу.

У Головина было 5500 человек и 14 орудий, у Скржинецкого — 22 000 при 42 орудиях.

Действия русского отряда следует считать образцовыми. Головин развернул его в нескольких колоннах на очень широком фронте, введя таким образом поляков в заблуждение относительно своей численности. Наши потери: 250 убитых, 165 раненых и 700 пленных (все переранены) и 1 орудие. Урон поляков неизвестен: убыло около 1000 человек, нами взято 160 пленных. Не успев в своем предприятии, Скржинецкий возвратился в Варшаву и под давлением общественного мнения решил дать сражение у Сохачева.

Однако предпринятая 22 июля рекогносцировка показала, что русские уже у Ловича. Опасаясь, что Паскевич двинется оттуда прямо на Варшаву, Скржинецкий занял было позицию у Болимова, но уже 25-го числа вынужден был отступить за Равку.

Варшава была охвачена паникой, и Скржинецкий был заменен Дембинским. 3 августа произошел переворот, президентом погибавшей Речи Посполитой был назначен Круковецкий, и сейм подчинил главнокомандующего правительству. Не желая этого подчинения, Дембинский подал в отставку и был замещен Малаховским.

Тем временем генерал Ридигер переправился через верхнюю Вислу 25 и 26 июля с отрядом в 11 000 человек, взял Радом и двинул большую часть своего отряда на усиление главной армии под Варшавой.

Малаховский, сосредоточив свыше трети своих сил — 20 000 генерала Ромарино — в Праге, решил повторить мартовский маневр Скржинецкого на Дембе-Вельке и разбить VI корпус на брестском шоссе. Этим он думал отвлечь главные силы Паскевича на правый берег Вислы. Ромарино потеснил было Розена, но получил приказание не зарываться ввиду критического положения Варшавы и не удаляться от столицы. Демонстрация конницы Лубенского на русские переправы у Осека успеха не имела.

6 августа армия Паскевича, доведенная до 85 000 человек, обложила Варшаву, которую занимало 35 000 поляков, не считая корпуса Ромарино, действовавшего самостоятельно. Император Николай Павлович повелел Паскевичу предложить восставшим амнистию, но Круковецкий отвергнул эти «унизительные» условия. Переговоры тогда были прерваны, и 26 августа, в годовщину Бородина, Варшава взята кровопролитным штурмом. На приступе участвовало 71 000 человек с 390 орудиями. У поляков, отчаянно защищавшихся, было 39 000 и 224 орудия. Наш урон — 539 офицеров, 10 005 нижних чинов. Сам Паскевич контужен ядром. Поляки потеряли 7800 убитых и раненых, 3000 пленных и 132 орудия. Приступ, начавшись утром 25 августа, длился 36 часов.

По капитуляции польская армия сохранила оружие и должна была отойти в Плоцк и там ожидать высочайших повелений. Однако поляки, как только почувствовали себя в безопасности, поспешили расторгнуть эти условия и возобновить военные действия. Главнокомандующим вместо Малаховского сделан Рыбинский, а корпусу Ромарино, окончательно отрезанному от главных сил после падения Варшавы, было указано действовать самостоятельно в радомском направлении. Вероломство это окончательно погубило поляков в глазах государя, но, несмотря на все, Паскевич отправил в Главную польскую квартиру для переговоров генерала Берга, которому приказал затягивать эти переговоры, пока Ридигер и Розен не управятся с Ромарино. Этого долго ожидать не пришлось — в половине сентября отряды Ромарино были оттеснены за верхнюю Вислу и сдались австрийцам. Тогда Паскевич высочайшим именем потребовал безусловной сдачи мятежников. Круковецкому и Рыбинскому не осталось ничего иного, как перейти 20 сентября с остатками своей армии прусскую границу и разоружиться. 25 сентября сдался Модлин (переименованный в Новогеоргиевск), а 9 октября — Замостье.

Польша была усмирена. Ее конституция была уничтожена и заменена органическим статутом. Царство Польское обращено в русское генерал-губернаторство, получив то же административное устройство, что и прочие области Российской империи, с небольшими изменениями. Сейм и национальные войска были распущены. Генерал-губернатором был назначен Паскевич, получивший за взятие Варшавы титул светлейшего князя Варшавского.

Разбирая Польскую кампанию, мы прежде всего должны отметить недооценку противника Дибичем — крупный и досадный промах Забалканского. Недооценка эта имела следствием выступление в поход «налегке» — в результате чего после Гроховского сражения во всей русской артиллерии осталось всего 5000 зарядов, с чем нельзя было приступать к штурму сильно укрепленной Варшавы. Выступи Дибич в поход на месяц позже, кампания закончилась бы на полгода раньше: имея под рукой достаточные силы и средства, можно было бы сразу нанести решительный удар. Всю кампанию армии пришлось расплачиваться за эту первоначальную ошибку. Тактическая подготовка войск была слаба в результате 15 лет плац-парадных излишеств. Начальник штаба армии генерал Толь составил перед выступлением в поход «Правила для наблюдения во время марша на биваках, на тесных квартирах и в самом бою». Однако эти правила большинством войсковых начальников не соблюдались.

Император Николай Павлович не находился на этот раз при армии, занятый в тот тяжелый 1831 год внутренними делами страны. Поздравляя Паскевича князем Варшавским, государь писал ему: «Зачем я не летал за тобой по-прежнему в рядах тех, кои мстили за честь России; больно носить мундир и в таковые дни быть приковану к столу подобно мне, несчастному»…

Переходя к разбору действий поляков, мы должны прежде всего отметить полное отсутствие какого-либо политического глазомера у вождей восстания. После взятия Варшавы, когда уже все было потеряно, с ними все-таки еще разговаривали, их еще признавали воюющей стороной. Казалось, надо было ценить это обстоятельство и стараться лояльным выполнением условий перемирия сохранить последние остатки польских вольностей, тем более что с 20–30 тысячами разбитых к тому же войск никак нельзя было победить Россию и ее армию. Польша сделалась жертвой безрассудного шовинизма Круковецкого и его окружения, вероломство которых не могло не восстановить против себя государя. В действиях Речи Посполитой мы напрасно будем искать и намека на какой-либо государственный расчет — ею владеет лишь слепая ярость и какое-то истерическое упрямство.

Польская армия 1831 года, одушевленная пламенным патриотизмом, имевшая крепкие регулярные кадры, солидную подготовку и воспитанных в наполеоновской школе командиров, являлась противником, безусловно, равноценным. Войска весь поход дрались превосходно и свой долг перед «ойчизной» выполнили в полной мере, во всяком случае, лучше заправлявших ими политиканов.

Радзивилл был смещен после Грохова. По правде сказать, он оказал делу восстания огромную услугу, атаковав утром 13 февраля Шаховского под Белоленкой, чем спас польскую армию от готовившегося ей 14-го числа сокрушительного удара во фланг, и заставил Дибича произвести фронтальную атаку гроховской позиции. Скржинецкого все обвиняют в вялости и нерешительности — и обвиняют, как нам кажется, напрасно. В его положении трудно было действовать лучше. Вся польская стратегия в эту войну сводилась к оттяжке рокового, но бывшего фатально неизбежным удара. Скржинецкому удалось оттянуть этот удар на целых пять месяцев, что нельзя не признать выдающимся результатом; отдельные его операции (диверсия главными силами на Дембе-Вельке, отряда Дворницкого в Холмщину, дивизии Гелгуда на Литву) искусно проведены. Заслуживает внимательного изучения и марш-маневр Дембинского через Беловежскую пущу — один из самых замечательных образцов партизанской войны в большом масштабе.

С русскими войсками в эту войну происходили подчас заминки, с большим злорадством отмечаемые иностранными, особенно немецкими, авторами. Этим последним мы можем указать на поражение пруссаков в 1866 году при Траутенау и баварцев в 1870 году при Кульме. Частичные неудачи могут быть в любой победоносной армии — здесь они в значительной степени объясняются тем, что наш VI корпус (бывший Литовский), которому как раз не повезло, комплектовался уроженцами Западного края, где были сильны симпатии к восстанию. Подвиги же нашей кавалерии в Гроховской битве (уланы Его Величества, малороссийские кирасиры) предают забвению мимолетную неудачу конноегерей при Сточеке.

ЗА ОТЛИЧИЕ ПОЖАЛОВАНЫ НАГРАДЫ:

лейб-гвардии Гренадерскому и лейб-гвардии Павловскому полкам — права старой гвардии;

Финскому стрелковому батальону (ныне лейб-гвардии 3-му стрелковому батальону) — права молодой гвардии;

лейб-гвардии Финляндскому полку — георгиевские трубы за Варшаву (уже имел за Лейпциг в 1813 г.);

4-му гренадерскому Несвижскому и 7-му гренадерскому Самогитскому полкам — георгиевские знамена за Варшаву;

11-му гренадерскому Фанагорийскому полку — георгиевское знамя за Остроленку (уже имел за Базарджик в 1810 г.);

12-му гренадерскому Астраханскому полку — георгиевское знамя за Остроленку;

6-му пехотному Либавскому полку — знаки на шапки за Варшаву;

7-му пехотному Ревельскому полку — знаки на шапки;

9-му пехотному Староингерманладскому и 10-му Новоингерманландскому полкам — знаки на шапки за Варшаву;

11-му пехотному Псковскому полку — поход за отличие;

12-му пехотному Великолуцкому полку — знаки на шапки за Варшаву;

13-му пехотному Белозерскому и 14-му пехотному Олонецкому полкам — георгиевские знамена за Варшаву;

15-му пехотному Шлиссельбургскому полку — серебряные трубы за Варшаву;

18-му пехотному Вологодскому полку — георгиевское знамя за Варшаву;

21-му пехотному Муромскому, 22-му Нижегородскому и 23-му Низовскому пехотным полкам — знаки на шапки;

31-му пехотному Алексопольскому и 32-му пехотному Кременчугскому полкам — георгиевские знамена за Варшаву;

33-му пехотному Елецкому полку — знаки на шапки за Варшаву;

34-му пехотному Севскому полку — георгиевские трубы за Варшаву; лейб-гвардии Конно-Гренадерскому полку — наименование за боевое отличие; лейб-гвардии Драгунскому полку — георгиевский штандарт; лейб-гвардии Гусарскому полку — георгиевские трубы за Варшаву;

14-му драгунскому Малороссийскому полку, 8-му уланскому Вознесенскому полку и 10-му уланскому Одесскому полку — знаки на шапки; лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригаде — серебряные трубы за Варшаву;

1-й гренадерской артиллерийской бригаде — золотые петлицы и знаки на шапки за Варшаву;

2-й гренадерской артиллерийской бригаде и 3-й гренадерской артиллерийской бригаде — знаки на шапки за Варшаву;

1-й артиллерийской бригаде — золотые петлицы;

3-й артиллерийской бригаде — серебряные трубы и знаки на шапки за Варшаву;

4-й и 5-й артиллерийским бригадам — знаки на шапки за Варшаву;

6-й артиллерийской бригаде — георгиевские трубы и знаки на шапки за Варшаву;

8-й артиллерийской бригаде — золотые петлицы;

9-й артиллерийской бригаде — знаки на шапки за Варшаву; лейб-гвардии 2-й и лейб-гвардии 4-й конным батареям — георгиевские и серебряные трубы за Варшаву;

4-й конной батарее, 6-й конной батарее, 12-й конной батарее и 15-й конной батарее — знаки на шапки за Варшаву; лейб-гвардии Саперному батальону — георгиевские трубы за Варшаву.

Таким образом, из общего числа боевых наград две трети (36 из 55) пожалованы за штурм Варшавы 26 августа.

Венгерский поход 1849 года

Революционный взрыв, потрясший Европу в 1848 году, с особенной силой сказался в габсбургских владениях. Вся Венгрия, как во времена Ракочи, поднялась на Габсбургов, провозгласив свою независимость. В славянских областях, особенно в Богемии, и даже в самой Вене происходили мятежи. Одни лишь хорваты под предводительством бана Елачича остались лояльными (традиционная неприязнь юго-славян к мадьярам играла, впрочем, здесь гораздо большую роль, чем преданность их династии).

Положение Австрии, вынужденной к тому же вести войну в Италии с сардинским королем, к зиме 1848–1849 годов стало критическим, а весной 1849 года — отчаянным. Юный император Франц Иосиф, вступивший только что на престол после отречения дяди своего Фердинанда, обратился в апреле с мольбой о помощи к императору Всероссийскому.

Русская армия была переведена еще во второй половине 1848 года на военное положение в предвидении борьбы с революционным движением в Европе. Основное положение Священного союза, гласившее, что все монархи обязаны друг другу братской помощью, совершенно позабытое на Западе, продолжало вдохновлять российскую политику, не бывшую, увы, политикой русской…

Первое вмешательство русских войск в австро-венгерские дела состоялось еще в январе 1849 года. Воинственное племя секлеров (трансильванских венгров), воодушевленное Бемом, поголовно взялось за оружие. Австрийцы были бессильны справиться с движением, угрожавшим лояльному немецкому и румынскому населению Трансильвании. Они обратились за помощью к генералу Лидерсу, занимавшему со своим V корпусом придунайские княжества. Русские войска были введены в княжества еще в 1831 году. Командовавший ими граф Киселев составил «Органический статут», послуживший базой румынской государственности. Граф Киселев стал истинным благодетелем Валахии и Молдавии, и благодарную память о нем Румыния хранит и поныне.

Снесшись с Петербургом, Лидерс двинул 20 января в Трансильванию отряды полковников Энгельгардта и Скарятина (всего 5 батальонов). Однако австрийцы не оказали им ни малейшей помощи — и через месяц, в последних числах февраля, наши отряды вынуждены были отступить обратно в Валахию, будучи атакованными у Германштадта во много раз превосходящими скопищами секлеров.

Главные силы, предназначенные для усмирения Венгрии — II, III и IV корпуса — 9 пехотных и 4 кавалерийских дивизий, всего 120 000 сабель и штыков при 450 орудиях, — под начальством фельдмаршала князя Варшавского сосредоточились в апреле в южной части Царства Польского.

23 апреля была получена «телеграфическая депеша» от австрийского канцлера князя Шварценберга, просившего отправить как можно скорее (по варшавско-венской железной дороге) русский отряд «хотя бы в 25 тысяч» в Вену. Паскевич послал тогда австрийцам сводную дивизию генерала Панютина (11 000 штыков с 48 орудиями), уже находившуюся в Кракове. Дивизия эта всю кампанию пробыла в составе австрийской армии — ее перевозка от Кракова до Вены явилась первым опытом перевозки русских войск по железной дороге.

План кампании состоял в движении главными силами из Польши, через Галицию и Карпаты, в Венгрию — на Будапешт. Русская армия выходила, таким образом, в тыл главным силам восставших мадьяр, действовавших против австрийцев в Западной Венгрии (в венском направлении — у Рааба и Коморна). Одновременно с этим наступлением главных сил из Польши и Галиции генерал Лидерс с V корпусом (2,5 пехотных, 1 кавалерийская дивизии — 35 000 человек, 80 орудий) должен был очистить Трансильванию от армии Бема, воспрепятствовав ее переброске в главном операционном направлении.

К моменту русской интервенции положение дел на театре войны представлялось следующим образом. В Западной Венгрии — на верхнем Дунае — 70-тысячная австрийская армия барона Гайнау была бессильна что-либо предпринять против главной венгерской армии (58 000) энергичного и талантливого Гергея. В Южной Венгрии — в Банате и Воеводине — 40 000 бана Елачича (главным образом югославян) вели бои с 30-тысячной армией уже известного нам по Польской кампании Дембиньского. В Трансильвании Бем со своим ополчением (32 000) являлся полным хозяином края — о каком-либо противодействии ему со стороны слабого австрийского корпуса графа Клам-Галасса (всего 12 000) не могло быть и речи. Наконец, в Северной Венгрии, в пределах Словакии и Карпатской Руси, находилось до 17 000 повстанцев, в большинстве партизан, невысокой боеспособности, разбросанных на громадном фронте и, конечно, не бывших в состоянии воспротивиться продвижению русской армии, которое совершалось, таким образом, безо всякой помехи.

3 июня авангард — III корпус генерала Ридигера — перешел через перевал Дуклу, и 5-го числа главные силы спустились на Венгерскую равнину. 11-го числа вся армия сосредоточилась у Эпериаша — в ней считалось 100 000 бойцов, а 14 000 барона Остен-Сакена были оставлены в Галиции (наш всегдашний обычай всюду ставить «заслоны», вопреки Суворову, требовавшему «снимать коммуникацию»). 12 июня был занят Кошице — и в этот день в армии объявилась нежеланная спутница — холера. За две с половиной недели (вторую половину июня) она вырвала из строя армии 14 500 человек — седьмую часть.

Паскевич предписал главным своим силам — II и III корпусам — идти на Будапешт, а IV корпусу генерала Чеодаева (левофланговый отряд) двинуться в долину Тиссы на Дебречин, где полагали главный очаг всей «крамолы». 18 июня главные силы заняли Мишкольц; холера, а также обнаружившийся недостаток продовольствия в этой скудной местности побудили Паскевича остаться здесь до прибытия сильно запоздавших транспортов. Фельдмаршал решил выступить не иначе как с запасом провианта на 25 дней.

Тем временем IV корпус выполнил предписание, форсировав под огнем Тиссу у Токая 16 июня и заняв Дебречин. 27 июня главные силы — II и III корпуса — тронулись от Мишкольца на Будапешт. В это же время главная венгерская армия, до тех пор действовавшая против австрийцев, двинулась от Коморна вниз по Дунаю — в пештском направлении. Гергей сознавал всю опасность выдвижения русских себе в тыл и спешил прикрыть столицу.

Узнав об этом движении армии Гергея, Паскевич предписал IV корпусу идти от Дебречина к Мишкольцу — в арьергард и прикрытие главных сил с севера на случай, если Гергей, двинувшись в северном направлении, станет угрожать сообщениям армии. Русский главнокомандующий решил атаковать неприятеля своими главными силами, полагая, что австрийцы со своей стороны его преследуют. Расчет этот, логически правильный, на самом деле не оправдался — австрийская армия Гайнау не двинулась с места ни на шаг. Австрийцы поспешили все ведение войны взвалить на «русских наемников», как про себя они называли своих столь бескорыстных спасителей. Традиции Дауна не были забыты.

Венгерская армия сосредоточилась у Вайцена в сильно холмистой и лесистой местности. Паскевич решил выманить ее на равнину и здесь разбить, пользуясь своим качественным и количественным превосходством. С этой целью в виде приманки он выдвинул отряд генерала Засса (12 000), который 3 июля и атаковал венгерскую армию под Вайценом. Бой разыгрался вничью, но в конце концов русские вынуждены были отступить ввиду слишком большого неравенства сил. Наш урон при Вайцене составил 30 офицеров, 369 нижних чинов, у венгров примерно столько же. Упорство, с которым вел бой русский отряд, что в данном случае следует поставить в упрек Зассу, не понявшему своей задачи, сразу разъяснило обстановку талантливому Гергею. Он понял, что русская армия совсем близко и что ему угрожает генеральное сражение при самых невыгодных для него условиях (с юга отступление венграм отрезывалось Дунаем, через который от Коморна до самого Будапешта не было мостовых переправ; с востока и северо-востока грозили русские; на западе были австрийцы).

Венгерский полководец тут же принял смелое решение: немедля отойти в единственном еще свободном направлении — северном, быстрыми фланговыми маршами через Мишкольц на Токай выйти на Тиссу. Он предполагал там усилиться войсками Бема из Трансильвании, а затем соединиться в Банате с южной армией Дембинского и создать таким образом маневренную массу в 120 000 человек, посредством которой можно было бы справиться с русским нашествием (силы Паскевича он считал всего в 60 000). Венгерская армия, таким образом, устремлялась по 400-верстной дуге Вайцен — Мишкольц — Дебречин — Арад и обходила русскую армию кругом.

4 июля, пока Паскевич стоял у Вайцена, «выясняя обстановку» и теряя время, венгерская армия начала этот свой марш-маневр, и 5-го числа русская армия, подойдя к Вайцену для генерального сражения, противника уже не нашла. Узнав об этом маневре Гергея, Паскевич чрезвычайно встревожился за свои сообщения (силы венгров он, кроме того, очень переоценивал). Предписав IV корпусу ускорить свой марш от Дебречина на Мишкольц, фельдмаршал двинул свою армию параллельно венгерской с целью предупредить противника на верхней Тиссе.

Геометрически русская армия находилась в лучшем положении, описывая дугу меньшего радиуса. Однако она была обременена громадным «вагенбургом» — обозами и госпиталями (необходимость возить запасы при войсках ввиду скудности местных средств; большое количество больных). Предупредить венгров нам не удалось, IV корпус не поспел к Мишкольцу — и Гергей, взяв 10 июля Мишкольц, вышел на Тиссу. У него было 27 000 при 86 орудиях, у Паскевича — 85 000 — тройное превосходство.

Паскевич решил тогда форсировать Тиссу главными своими силами (II и III корпуса) ниже — у Тисса-Фюреда — с тем, чтобы перехватить Гергею пути в Банат и Трансильванию, а IV корпусу приказал как можно дольше задерживать Гергея на правом берегу. 13 июля IV корпус вступил в бой с армией Гергея к северу от Токая. Генерал Чеодаев действовал вяло, введя в бой очень небольшое количество войск; обходные движения были предприняты совершенно недостаточными силами и успехом не увенчались. Зацепить армию Гергея здесь нам не удалось, и 17 июля вся она перешла на левый берег Тиссы. Гергей пошел на Дебречин, уничтожив за собой мост и затруднив этим преследование IV корпусу.

Тем временем авангард главных наших сил (князь Горчаков) совершил 14 июля трудную переправу у Тисса-Фюреда — и 15-го числа наши II и III корпуса перешли здесь на левый берег. Гергей не успел тогда еще переправиться, но Паскевич не имел никаких сведений о противнике (несмотря на наличие в армии четырех легких кавалерийских дивизий). Русская армия потеряла четыре дня. Лишь 19 июля Паскевич получил известие о движении Гергея в дебречинском направлении и решил еще раз попытаться пересечь ему путь.

21 июля при Дебречине произошел бой русской армии с боковым венгерским авангардом — корпусом Надь Шандора, потерпевшим полное поражение и избежавшим гибели благодаря плохому управлению боем Паскевича. Против 8000 венгров с 41 орудием Паскевич развернул 62 000 и 298 орудий, зря утомив войска долгим походом (25 верст) к полю сражения в боевом порядке. Наш урон — 337 убитых и раненых, у венгров убыло до 4000. Наши трофеи — 1 знамя и 4 орудия.

Главные же силы Гергея ускользнули еще раз. Венгерский главнокомандующий быстрыми маршами направился в Банат, усилившись по дороге частью войск Бема из Трансильвании. Преследование неприятельской армии было возложено на энергичного генерала Ридигера (войска III корпуса и кавалерия). Гергей рассчитывал усилиться еще армией Дембинского. Однако Дембинский — удалой партизан, но бездарный военачальник — отступил эксцентрически, на север, вместо того чтобы идти на соединение с главной армией.

На место Дембинского срочно вызвали из Трансильвании Бема, в Южную Венгрию спешно стали стягивать ополчение. В последних числах июля Бему удалось собрать до 45 000 у Темешвара, но здесь он был после непродолжительного боя разбит 28 июля войсками Гайнау и Панютина, и необученное его войско рассеялось. 28 июля и в последующие дни было обезоружено до 15 000 инсургентов. Дивизия Панютина и до того считалась лучшей частью армии Гайнау, отличившись 29 июня при Коморне, где своим вмешательством изменила судьбу сражения. Все австрийские источники хвалят русские войска и (что весьма примечательно) высоко расценивают их тактическую подготовку. А тем временем бан Елачич заступил войскам Гергея путь на Темешвар.

Все эти обстоятельства — дебречинское поражение, отступление Дембинского, разгром Бема, выяснившееся огромное превосходство русских — подействовали разлагающим образом на дух войск главной армии Гергея. Они стали расходиться по домам. Гергей сознал, что все погибло, и решил сдаться на милость наиболее великодушных победителей, вернее, единственных своих победителей — русских (к австрийцам венгры питали презрение, кроме того, они знали, что те на них посмотрят как на изменников).

И 1 августа 1849 года при Вилагоше венгерская армия еще в количестве 31 000 человек при 60 знаменах и штандартах и 144 орудиях во главе с Гергеем сдалась генералу Ридигеру.

Усмирение Трансильвании

Семиградье занимала армия генерала Бема — 32 000 человек, главным образом ополчения секлеров, при 110 орудиях. Повстанцы были хозяевами всей страны, за исключением крепости Карлсбург, защищавшейся слабым австрийским гарнизоном. Немногочисленный австрийский корпус графа Галаса вынужден был отступить за линию границы в Западную Валахию.

Для истребления армии Бема и усмирения Трансильвании командир нашего V корпуса генерал Лидерс имел около 35 000 сабель и штыков. Силы эти составляли две отдельные группы, отстоявшие одна от другой свыше чем на 300 верст. Северная группа генерала Гротенгельма — 10 500 строевых, 24 орудия (части 10-й и 13-й пехотных дивизий) — сосредоточилась в Буковине у Дорна-Ватры и должна была двигаться в общем направлении с северо-востока на юго-запад. Южная группа самого Лидерса — 25 000 человек, 56 орудий (части 14-й и 15-й пехотных дивизий) — сосредоточилась в Валахии у Предяла и должна была нанести удар с фронта в направлении с юга на север, форсировав главный хребет Трансильванских Карпат. Подчиненный генералу Лидерсу корпус Клам-Галаса (к июню — около 10 000 бойцов) составлял в Западной Валахии крайний левый фланг нашего расположения. Войдя в Трансильванию, обе русские группы — отряды Гротенгельма и Лидерса — должны были пойти друг другу навстречу и соединиться, действуя по обстоятельствам.

6 июня войска генерала Лидерса сосредоточились на границе Трансильвании у Предяла. Главный удар решено было направить через Темешское ущелье на Кронштадт. Большинство городов Трансильвании имеет три названия: немецкое, венгерское и румынское. Так, Кронштадт — Брассо, Брашов, Германштадт — Надь-Себен, Сибиу, Клаузенбург — Колошвар, Клуж, Гроссвардейн — Надь-Варад, Орадеа-Маре и так далее. Мы придерживаемся немецкой номенклатуры, как наиболее известной. 7 июня Лидерс лично повел свой отряд на Предял, сбил венгерский авангард, 8-го с боем форсировал Темешское ущелье и овладел Кронштадтом. Чрезвычайно сильная венгерская позиция была взята двойным охватом. Венгров перебито 400 человек, захвачено 150 пленных (в том числе начальник венгерского отряда Киш), 1 знамя и 5 орудий. Наш урон — 1 генерал, 10 офицеров, 115 нижних чинов. Отряд полковника Энгельгардта, двинувшись Терценским ущельем, вышел вперед главными силами, служа им как бы авангардом.

Отброшенные по всему фронту неприятельские войска — корпуса Галь Шандора и Георги — сосредоточились у Кезди-Вашаргели и Чик-Середы. Бем с главными силами находился в буковинском направлении против Гротенгельма. Генерал Лидерс решил передать управление занятыми областями и охрану тыла и этапов австрийцам, а русские войска, как более высококачественные, сохранить для активных операций. Но для этого надо было еще открыть австрийцам дорогу в Трансильванию — корпус Клам-Галаса не был в состоянии форсировать Краснобашенного ущелья, запирающего доступ из Валахии к Германштадту.

Выяснив обстановку и дав отдохнуть войскам, Лидерс двинулся на Чик-Середу и 23 июня разбил здесь Галь Шандора и Георги. Авангард его 1 июля занял Фогараш. В этих делах взято до 800 пленных и 4 орудия. Наш урон незначителен. Разделавшись с неприятельскими войсками, Лидерс двинулся 6 июля на Германштадт, перешел 7-го через верхнюю Ольту и отрезал от Германштадта отряд секлеров, занимавший Краснобашенный перевал (отряду этому пришлось сдаться туркам в Западной Валахии). 9 июля русские взяли Германштадт, приобретя широкий плацдарм (Кронштадт — Германштадт) для дальнейших операций и сообщения со своей базой в Валахии.

Тем временем отряд Гротенгельма медленно двинулся 7 июня от Дорна-Ватры. 15-го числа он был атакован Бемом (до 7000 человек) у Русе-Борго, но отразил нападение. Гротенгельм не преследовал. 19 июня Бем придвинулся к русской позиции, но не рискнул ее атаковать. 27-го числа Гротенгельм скрытно снялся с позиции, чтобы атаковать противника, но Бем не дал застать себя врасплох, ловко уклонился от боя и, не надеясь на свои силы, отступил. 4 июля Гротенгельм разбил венгерский заслон Дамаскина, 5-го перешел Быстрицу и 11-го занял Сас-Реген. Несмотря на все успехи, оба русских отряда — Лидерса и Гротенгельма — не имели сведений друг о друге.

Энергичный Бем сосредоточил тем временем к 7 июля до 12 000 бойцов и 50 орудий у Чик-Середы. Оставив заслоны против русских отрядов (наступавшего на Германштадт Лидерса и шедшего на Сас-Реген Гротенгельма), он выслал корпус Галь Шандора на австрийцев, а сам с 4000 секлеров устремился между Гротенгельмом и Лидерсом на Ойтузский перевал в Молдавию с тем, чтобы поднять страну в тылу русских. Ойтузское направление прикрывал всего один батальон Литовского пехотного полка, оказавший (у Хиржи) геройское сопротивление, но не бывший в силах остановить неприятеля. Однако расчеты Бема не оправдались — молдаване и не подумали восставать, и венгерский вождь, разочаровавшись, уже 15 июля возвратился в Трансильванию, где обстановка тем временем не замедлила для него сложиться угрожающе.

Заняв Германштадт, Лидерс привел в порядок войска и дал им отдохнуть. Он хотел было идти на деблокаду Карлсбурга, но сведения из Восточной Трансильвании (о набеге Бема на Молдавию) заставили его выступить 14 июля на Сегешвар, куда его отряд (7000 бойцов и 32 орудия) прибыл 17-го числа. В Германштадте был оставлен генерал Гасфорд с отрядом в 4000 человек при 12 орудиях. Узнав об уходе Лидерса с большей частью войск, венгры (корпус Штейна — 3500 человек) пытались было овладеть Германштадтом, но 20 июля были разбиты Гасфордом при Кельнеке. Наш урон при Кельнеке всего 64 человека. Венгров убыло 1200 (треть их отряда), главным образом пленными. Нами взято 2 знамени и 2 орудия.

19 июля Бем с отрядом в 8000 атаковал генерала Лидерса при Сегешваре, но потерпел полное поражение. Под Сегешваром наш урон составил: 1 генерал, 7 офицеров, 250 нижних чинов. У венгров перебито 1200, взято в плен 500 с 8 орудиями. Однако Бем не пал духом. Бросив разбитые под Сегешваром войска, Бем ускакал в Марош-Вашаргели, где имел еще 8000 при 17 орудиях, и ринулся с ними на Германштадт, чтобы разбить Гасфорда.

После сегешварской победы Лидерс двинулся на Марош-Вашаргели и 22-го наладил, наконец, связь с Гротенгельмом. На следующий день, 23-го, он узнал о движении Бема на Германштадт, угрожавшем гибелью слабому отряду Гасфорда. Благодаря нечеловеческому усилию славного своего отряда, прошедшего форсированным маршем 24 июля в палящий зной 85 верст, Лидерсу удалось предупредить Бема и выручить Гасфорда. 25 июля в бою под Германштадтом венгерская армия была разбита. У Гасфорда было 4000 человек при 12 орудиях, стесненных обозами всего V корпуса. Гасфорд держался весь день, прикрывая отход этих обозов и потеряв 14 офицеров и 337 нижних чинов. 25 июля утром подошел Лидерс (прошедший в 3 дня 150 верст по горным тропам), и венграм пришлось принять бой на той же невыгодной позиции, откуда они накануне оттеснили Гасфорда. Нами взято 14 орудий и более 1000 пленных. Преследуя, Лидерс нанес поражение последнему еще не расстроенному венгерскому отряду корпуса Штейна 30 июля при Мюленбахе. При Мюленбахе у Лидерса было 10 000 с 46 орудиями, у Штейна — 8000. Бой был кратковременным, венгерский корпус сразу опрокинут. Венгров перебито свыше 500, 1772 взято в плен с 13 орудиями. Наши потери: всего 5 нижних чинов убито, 5 офицеров и 29 нижних чинов ранено. 3 августа отряд генерала Гротенгельма занял Клаузенбург.

Трансильванская венгерская армия Бема перестала существовать, ее остатки в количестве 7000 человек при 74 орудиях сдались 6 августа — через пять дней по капитуляции главной армии Гергея при Вилагоше.

13 августа положил оружие последний венгерский отряд в Трансильвании. Лидерс отвел свои войска в Германштадт, а затем вывел их назад в Валахию, оставив в усмиренном крае 15-ю пехотную дивизию.

В Венгерском походе приняло участие до 170 000 русских войск. Кровавые потери немногим превысили 3000 человек (708 убитых, 2447 раненых), зато заболеваемость составила как раз половину всей армии (заболело 85 387, из них умерло — главным образом холерой — 10 885). Потери от болезней превысили боевые в 28 раз. Материальные расходы составили 47 500 000 рублей, принесенных в жертву (с 12 000 русских жизней) бескорыстной «метафизике» Священного союза.

Кампания длилась всего два месяца. Июнь — медленное, прерываемое всякого рода препятствиями (холера, недостаток продовольствия) движение армии Паскевича от Карпат к Будапешту — с северо-востока на юго-запад. Июль — погоня за армией Гергея, движение левым плечом вперед (по часовой стрелке) вокруг Восточной Венгрии. Трансильванский поход, ведшийся как бы на обособленном театре войны, представляет самостоятельный блестящий эпизод этой кампании.

Венгры — храбрые солдаты. Со всем этим их ополчения 1848–1849 годов — типичные импровизированные войска — нам не приходится считать противником вполне равноценным. Таковым они могли быть разве для растерявшихся австрийцев либо для импровизированных же войск Елачича.

Занимая центральное положение относительно своих многочисленных противников, армия Гергея могла бы применить маневр по внутренним операционным линиям. Этому препятствовало, однако, как отсутствие связи между северным и южным театрами военных действий (на Дунае переправ, как мы знаем, не было), так и неспособность главного руководителя восстания Кошута, все время ссорившегося с Гергеем. Кадры высшего командования венгерской армии носили тот же импровизационный характер, что и войска. Видные места занимали бывшие генералы польской службы, вожди восстания 1831 года. Инсургенты сделали ценное приобретение в лице Бема, но прогадали на Дембиньском.

Гергей как полководец оказался вполне на высоте своей трагической задачи. Его фланговый марш от Вайцена на Мишкольц — Токай — Дебречин, блестящий выход из критического положения (по идее своего рода «стратегический Цорндорф»), следует считать образцовым как по замыслу, так и по выполнению. Бем уступает ему в стратегическом отношении (разбросал свои силы отдельными отрядами по Трансильвании), но зато в совершенстве владеет своей «оператикой», являя нам пример энергичного, никогда не падающего духом вождя. В его лице доблестный Лидерс встретил достойного противника.

В этот поход князь Варшавский дал одни лишь отрицательные образцы полководчества. Находясь во главе стотысячной армии, он не сумел разбить втрое слабейшего противника. У него нет глазомера — он вдвое переоценивает силы неприятеля; его решения, к тому же излишне робкие, всегда запаздывают. Против него 30 000, он считает их в 60 000, а действует так, как будто против него 200 000. Весь поход Паскевич командовал армией, как ротой. Один лишь пример Дебречинского боя, когда он подводил свою армию к полю сражения (против слабого неприятельского отряда) на протяжении целых 25 верст в развернутом боевом порядке, дает красноречивую оценку его полководчеству.

Огромное большинство частных начальников, воспитанных в обезличивавшей «школе Паскевича», проявили нераспорядительность и мешкотность.

За всю кампанию главной русской армией не было дано ни одного генерального сражения. Два сколько-нибудь крупных дела — Вайцен и Дебречин.

Под Вайценом Засс преждевременно раскрыл намерение главного командования, благодаря чему венгерской армии удалось избежать гибельного для нее генерального сражения. Вообще же посылка отряда Засса явилась ошибкой, аналогичной той, что будет сделана пять лет спустя, когда двинут на Балаклаву отряд Липранди и укажут союзникам их слабое место. Разрозненное, путаное ведение боя под Дебречином возвещало Инкерман и Черную (кавалерийская дивизия, «потерявшаяся» в кукурузе, может даже служить прообразом блуждавших в гаоляне «орловских рысаков»).

Обращает на себя внимание неиспользование конницы. Князь Варшавский имеет при себе 120 эскадронов и сотен, а его армия продвигается все время ощупью, совершенно не осведомленная о противнике, не зная, что творится в одном-двух переходах. Лидерс в Трансильвании применяет свою конницу гораздо удачнее, как на разведке, так и в бою. Под Германштадтом все дело решила блестящая атака одесских улан, под Мюленбахом — наскок донцов Суворовского полка.

В эту войну, как уже в Польскую, выявились недочеты нашей военной системы, сошедшей со времен императора Павла со своего исторического национального пути. И с каждой последующей войной — в Крыму, на Балканах, в Маньчжурии — недостатки эти станут сказываться все более катастрофическим образом…

С момента вмешательства России борьба венгров за независимость была делом конченым. Этим объясняется ненависть венгров к России, ненависть, искусно поддерживавшаяся все время австрийским правительством и давшая такие бурные всходы шестьдесят пять лет спустя. Вот чем объясняется бешеный порыв мадьярских полков под Красником и Томашовом в августовские дни 1914 года! Внуки мстили за дедов — мстили под знаменами тех Габсбургов, на которых как раз восставали эти деды… Мудрой политикой можно действительно добиться всего!

Император Николай Павлович успел еще при жизни испытать то, что у нас наивно стали называть «австрийской неблагодарностью». «Неблагодарность» эта отравила последние дни государя, но имела то положительное значение, что исцелила нашу политику от тлетворного влияния Священного союза. Впрочем, вполне избавиться от донкихотства — применения обывательской морали к государственной жизни — нашей политике так никогда и не удалось…

ЗА ЭТОТ ПОХОД ПОЖАЛОВАНЫ СЛЕДУЮЩИЕ НАГРАДЫ:

28-му пехотному Полоцкому полку — серебряные трубы;

32-му пехотному Кременчугскому полку — поход за отличие;

35-му пехотному Брянскому полку — серебряные трубы;

36-му пехотному Орловскому полку — серебряные трубы (уже имел за 1812 г.);

39-му пехотному Томскому и 40-му пехотному Колыванскому полкам — георгиевское знамя за усмирение Трансильвании;

56-му пехотному Житомирскому полку — георгиевские трубы;

58-му пехотному Прагскому полку — георгиевское знамя за Темеш (уже имел за Андию в 1845 г.);

59-му пехотному Люблинскому полку — поход за отличие;

60-му пехотному Замосцкому полку — георгиевское знамя за Трансильванию (уже имел за Андию в 1845 г.);

13-му стрелковому (тогда 4-му стрелковому батальону) — серебряные трубы за усмирение Трансильвании;

5-му уланскому Литовскому полку — серебряные трубы;

6-му уланскому Волынскому полку — серебряные трубы (уже имел за 1812 г.);

10-му уланскому Одесскому полку — георгиевский штандарт за усмирение Трансильвании;

3-му гусарскому Елисаветградскому полку — георгиевские трубы (уже имел за 1812 г.);

1-му казачьему Донскому полку — георгиевское знамя за усмирение Трансильвании;

Кубанскому дивизиону — георгиевское знамя за Дебречин;

2-й артиллерийской бригаде — серебряные трубы;

5-й артиллерийской бригаде — серебряные трубы;

7-й артиллерийской бригаде — серебряные трубы;

9-й артиллерийской бригаде — серебряные трубы (имела уже за 1828–1829 гг.);

14-й артиллерийской бригаде — георгиевские трубы за усмирение Трансильвании;

4-й конной батарее — серебряные трубы;

9-й конной батарее — серебряные трубы;

16-й конной батарее — георгиевские трубы;

19-й конной батарее — серебряные трубы (уже имела за 1828–1829 гг.);

6-й казачьей Донской батарее — серебряные трубы;

10-й казачьей Донской батарее — серебряные трубы;

4-му саперному батальону — георгиевское знамя за переправу через Тиссу.

Глава 8

Покорение Кавказа

Длившаяся полстолетия, стоившая громадных жертв и принесшая столько славы русскому оружию Кавказская война может быть разделена на три периода.

Первый период — с 1816 года по 1830 год — может быть назван по имени главного героя Ермоловским. Кратковременное командование Паскевича, целиком занятое защитой Кавказа от покушения внешних врагов — Персии и Турции, составляет одно целое с «ермоловской эпохой» и является как бы ее логическим продолжением.

Второй период — 30-е и 40-е годы — это кровавая и грозная пора мюридизма. Огненная проповедь Кази-муллы и Шамиля владеет сердцами и шашками Чечни и Дагестана.

Перелом в пользу русского оружия при Воронцове открывает собой третий период Кавказской войны. Штурм Гуниба и пленение Шамиля наносит мюридизму окончательный удар, и с 1859 года по 1865 год происходит замирение края.

Времена Ермолова

По заключении Гюлистанского мира с Персией можно было заняться устройством новоприсоединенного Кавказского края. Задача эта, вначале казавшаяся просто трудной, оказалась, однако, поистине исполинской.

Кавказ бурлил. Волнения горских племен по-настоящему не прекращались со вступления туда русских войск при Лазареве. Волновались Кахетия, Хевсурия и особенно «осиное гнездо» всего Кавказа — Чечня. Генерал Ртищев, уже лишившийся незаменимого помощника — Котляревского, предпринимал набеги на Чечню, обуздывая хищников, но император Александр I не одобрял этих слишком решительных мер, требуя проявления к горцам «дружелюбия и снисходительности». Петербург проявлял полное незнание обстановки, а горцы считали «снисходительный» образ действий за признак слабости русских и все более смелели.

В 1816 году расположенные на Кавказе войска были сведены в отдельный Кавказский корпус. Главнокомандующим же вместо генерала Ртищева был назначен Ермолов. С прибытием героя Эйлау и Бородина в истории Кавказа началась «ермоловская эпоха» — бесспорно, самая блестящая ее страница.

Ознакомившись с обстановкой, Ермолов сразу же наметил план действий, которого затем придерживался неуклонно. Учитывая фанатизм горских племен, их необузданное своеволие и враждебное отношение к русским, а также особенности их психологии, новый главнокомандующий решил, что установить мирные отношения при существующих условиях совершенно невозможно. Надо было заставить горцев уважать русское имя, дать им почувствовать мощь России, заставить себя бояться. А этого можно было добиться лишь силой, ибо горцы привыкли считаться только с силой. Ермолов составил последовательный и систематический план наступательных действий. Не спуская горцам ни одного грабежа, не оставляя безнаказанным ни одного набега, он в то же время положил никогда не делать второго шага, не сделав первого, — не начинать решительных действий, не оборудовав предварительно их баз, не создав раньше наступательных плацдармов. Существенную часть плана составляла постройка дорог и просек, возведение укреплений (топору и заступу Ермолов отводил место наравне с ружьем) и, наконец, широкая колонизация края казаками и образование «прослоек» между враждебными нам племенами путем переселения туда преданных нам племен. «Кавказ, — говорил Ермолов, — это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо или штурмовать ее, или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого. Так поведем же осаду!»

Ознакомившись с планом Ермолова, император Александр отдал повеление, в котором как бы резюмировал его сущность: «Покорять горские народы постепенно, но настоятельно; занимать лишь то, что удержать за собою можно, не распространяясь иначе, как став твердою ногою и обеспечив занятое пространство от покушений неприязненных».

Осенью 1817 года кавказские войска были усилены прибывшим из Франции оккупационным корпусом графа Воронцова. Корпус Воронцова с 1814 по 1817 год оставался во Франции и, по свидетельству современников, более других проникся «новыми идеями», так что войска эти (в которых телесные наказания были совершенно выведены из обихода) были не столько «посланы» на Кавказ, сколько «сосланы». В состав этого корпуса входили полки, которым суждено было обессмертить себя подвигами в надвигавшейся почти полувековой военной грозе, — апшеронцы и ширванцы, тенгинцы и куринцы, гренадеры — херсонцы и егеря — мингрельцы. С прибытием этих сил у Ермолова оказалось в общей сложности около 4 дивизий, и он мог перейти к решительным действиям.

Положение представлялось в следующем виде: Закавказье оставалось спокойным, но на Кавказской линии обстановка складывалась угрожающе. Правому флангу линии угрожали закубанские черкесы, центру — кабардинцы, а против левого фланга за рекой Сунжа гнездились чеченцы — самые отчаянные хищники, пользовавшиеся высокой репутацией и авторитетом среди горских племен. Черкесы ослаблялись внутренними раздорами, кабардинцев косила чума — опасность угрожала в первую очередь от чеченцев.

Весной 1818 года Ермолов обратился на Чечню. Рядом коротких ударов он привел в повиновение всю местность между Тереком и Сунжей, построил крепость Грозную и поселил по Сунже враждебные чеченцам племена, следуя принципу «разделять и властвовать». Обезопасив левый фланг со стороны Дагестана, Ермолов пошел в Аварию, на Дженгутай, где совершенно разгромил скопища аварцев. На зимние квартиры войска стали по Тереку.

В 1819 году построена в Дагестане крепость Внезапная. Аварский хан пытался было предпринять поход с целью изгнать русских из своих владений, но предприятие это закончилось полной неудачей, и он вынужден был покориться. От Наурской станицы горцы были отражены женщинами-казачками (мужское казачье население было в походе).

В следующем, 1820 году предпринимались экспедиции, расширившие зону нашего влияния. В этом году Черноморское войско (кубанские казаки) было причислено к Кавказскому корпусу.

Постройкой в 1821 году крепости Бурной был закончен на левом фланге треугольник опорных пунктов. Проученные рядом жестоких уроков, чеченцы не отваживались больше нападать на линию, но подговорили ставропольских туркменцев напасть на кубанские поселения. Однако туркменцы были разгромлены генералом Власовым 3-м. Обеспечив левый фланг, Ермолов обратился в 1822 году на центр линии — и постройкой там новых линий и укреплений совершенно усмирил Кабарду.

Оставалось Закубанье, где волновались черкесы. В 1823 и 1824 годах была усмирена смута в Абхазии. В Дагестане по внешности все обстояло благополучно, но в недрах его тлел огонь — в толщу воинственного его населения стала проникать фанатическая проповедь мюридизма. Слово «мюрид» значит послушник. «Мюридизм», с точки зрения догматической, является проповедью неизвестной народу части Корана — деяний Пророка, так называемая Тариката. Практически «мюриды» — послушники давали обет посвятить все свои силы и жизнь газавату — священной войне, борьбе с неверными. Движение возглавил мулла Магомет, стяжавший себе громкую известность под именем Кази-мулла.

В 1825 году обострение отношений с Персией потребовало присутствия Ермолова в Тифлисе. Его отъезд послужил сигналом к общему восстанию Чечни. Восстание это было усмирено генералом Лисаневичем (начальник 22-й пехотной дивизии и Кавказской области), но этот генерал — сподвижник Котляревского и один из первых пионеров русского Кавказа — был предательски убит, как до него были убиты Лазарев и Цицианов. На его место был назначен генерал Вельяминов, и все наши усилия снова обратились на левый фланг линии. В конце января 1826 года был предпринят зимний поход на Гехи, в Гойтинский лес.

Но дни Ермолова на Кавказе были уже сочтены. Против него давно велись интриги в Петербурге. Ермолов был опальным генералом. Этот большой русский человек своим саркастическим умом и независимым суждением нажил много врагов — и врагов сильных и влиятельных. Не выносивший новых «священносоюзных порядков» и немецкого засилья, этот последний продолжатель традиций екатерининских орлов «пришелся не ко двору» в России 20-х годов XIX века… Лица, запарывавшие шпицрутенами сотни людей у себя в военных поселениях, смели упрекать Ермолова в «жестокости с туземным населением». Инсинуировали о его злоупотреблениях (не приводя сколько-нибудь существенных доказательств) и о его «проконсульских замашках». Приводили, например, его приказ в 1819 году, которым Ермолов самовольно переименовал полки Кавказского корпуса и который он не отменил, несмотря на категорические приказания Военного министерства. Ермолов приказал полкам меняться наименованиями друг с другом. Апшеронский полк поменялся с Троицким, Тенгинский — с Суздальским, Грузинский — с Белевским, Навагинский — с Вологодским и так далее.

Император Николай Павлович, настроенный против Ермолова, послал летом 1826 года на Кавказ своего «отца-командира» — Паскевича — официально в помощь Ермолову, на самом же деле для замены его. Однако важные внешнеполитические события замедлили смену главнокомандующих.

Паскевич Эриванский. Война с Персией 1826–1827 годов и с Турцией 1828–1829 годов

Гюлистанский мир 1813 года не способствовал установлению добрососедских отношений между Россией и Персией. Персияне не примирились с потерей вассальных закавказских ханств, и пограничные инциденты происходили весьма часто.

Весной 1826 года в Персии взяла верх воинственная партия престолонаследника Аббас-мирзы. Российский посланник в Тегеране князь Меншиков был арестован, и 16 июля персидские полчища перешли Араке, причем главные силы — 40 000 Аббас-мирзы — вторглись в Карабахское ханство. Русские силы в Грузии и Закавказье доходили до 30 батальонов, но из них могли быть выделены для встречи нашествия едва 30 рот.

Русские отступили к Гумрам (ныне Александрополь) и оставили Елисаветполь. Однако персидское нашествие было задержано стойким сопротивлением Шуши, где полковник Реут с маленьким гарнизоном геройски отражал во много раз превосходного врага. У Реута было всего около 2000 егерей его 42-го полка и ширванцев. Ермолов решил первоначально придерживаться оборонительного образа действий, но государь повелел ему сосредоточить войска в эриванском направлении и действовать наступательно. Уже 3 сентября авангард Действовавшего корпуса под начальством князя Мадатова (3000 бойцов) разбил при Шамхоре 15 000 персов и 5-го занял Елисаветполь.

Ермолов предписал Паскевичу, вступившему с началом военных действий в командование Действовавшим корпусом, спешить с главными силами на соединение с авангардом Мадатова. 9 сентября 11 000 русских сосредоточилось под стенами былой Ганжи. Только что прибывший из Петербурга на Кавказ Паскевич, привыкший к картинным парадам, безупречной выправке и единообразию Марсова поля, в первый раз видел кавказские полки, у которых дух всегда господствовал над формой. Вид их вначале очень смутил будущего графа Эриванского, «встретившего по платью» эти бесподобные войска и усомнившегося было в их боеспособности. Однако уже через несколько дней он совершенно изменил это первоначальное свое о них мнение.

Персидская армия подошла к Елисаветполю, и 13 сентября Паскевич атаковал и наголову разбил ее. Против 35 000 персов, из коих 15 000 регулярной пехоты с 24 орудиями, у нас было 10 319 бойцов, тоже при 24 орудиях. Персидская армия надвинулась в виде громадного полумесяца, охватывая неподвижно стоявший русский корпус с трех сторон. Персы остановились на расстоянии ружейного выстрела. Паскевич тоже медлил с атакой, пока командиры, которым не терпелось, не убедили его атаковать, уверив, что кавказские войска не способны к обороне. «Если эта золотая сволочь опомнится, то шапками нас закидает», — сказал ему князь Мадатов. Персов перебито до 2000, а 1019 с 4 знаменами и 4 орудиями взято в плен. Остальные бежали. Мы лишились 295 человек. Сражение под Елисаветполем решило участь кампании. Шуша была деблокирована после геройской 47-дневной защиты, а в октябре вся русская территория была очищена от персов. Зимой князь Мадатов произвел в свою очередь два набега в персидские пределы.

К открытию кампании 1827 года Ермолова уже не было, и Паскевич стал полновластным хозяином на Кавказе. Всю свою долгую жизнь Ермолов прожил в Москве. Он был главнокомандующим ополчением в Восточную войну и умер 91-го года от роду, в 1861 году, пережив всех героев Двенадцатого года.

В мае месяце Паскевич стянул войска к Эчмиадзину и в июне выступил оттуда на Аббас-Абад, выслав 20-ю дивизию генерала Красовского блокировать Эривань — неприступный оплот Персии, о который уже дважды — при Цицианове и при Гудовиче — разбивались русские усилия Аббас-Абад был взят 7 июля, но под Эриванью дела приняли неблагоприятный оборот. Лихорадки и дизентерия настолько ослабили 20-ю дивизию, что в ней осталось едва 4000 штыков. Красовский снял осаду и отвел свои войска на Аштаракские высоты. Аббас-мирза с 30 000 двинулся на него, но, не смея атаковать сильную русскую позицию в лоб, обошел ее и стал между Красовским и Эчмиадзином, угрожая разгромом почти беззащитной, переполненной больными, русской базе. Тогда Красовский двинулся 16 августа на персидскую армию, пробился сквозь нее с большими потерями и прикрыл Эчмиадзин. Мы лишились 24 офицеров и 1130 нижних чинов. Это самый большой урон за все войны с Персией. После этого поражения персы отказались от дальнейших попыток к наступлению.

Устроив продовольственную часть, Паскевич приступил к решительным действиям. 19 сентября он взял сильно укрепленный Сердар-Аббас, 23-го подступил к Эривани — и 1 октября овладел ею штурмом. Сердар-Аббас нельзя было обложить со всех сторон по условиям местности. Паскевич подверг крепость жестокой бомбардировке, после которой остатки гарнизона бежали. В крепости взято 14 орудий. Из гарнизона в 1500 человек до 650 перебито и 100 взято в плен. В Эривани взято 48 орудий, 4 знамени и 3000 пленных, в том числе комендант Гассан-хан. Наш урон за всю осаду не свыше 100 человек. За отличие на приступе 7-й карабинерный полк наименован Эриванским карабинерным, а Паскевич возведен в графское достоинство и награжден орденом Святого Георгия 2-й степени.

Взятие Эривани нанесло окончательный удар Персии. В октябре 1827 года русскому оружию покорилась вся северо-западная ее часть. 14 октября был взят Тавриз, и 21-го числа Персия запросила мира. Мирные переговоры продолжались около четырех месяцев, и мир был подписан в Туркманчае 13 февраля 1828 года ровно в полночь, в момент, признанный персидским астрологом самым благоприятным для его прочности. Астролог не ошибся — с тех пор Россия и Персия больше не воевали. По Туркманчайскому миру Персия уступила нам ханства Нахичеванское и Эриванское и уплатила 20 миллионов рублей серебром контрибуции.

Паскевич настаивал на использовании персидской неурядицы — борьбы за шахский престол различных претендентов — и расчленения Персии. Он полагал включить часть персидских земель в число российских владений, а из остальных образовать по принципу «divide et imperia» ряд вассальных и полувассальных государств. Однако император Николай Павлович — блюститель порядка и хранитель заветов Священного союза во всех частях света — отказался от подобной «неблагородной» идеи воспользоваться затруднительным положением законного шаха Персии. Великая Екатерина поступила бы иначе.

Кавказ недолго наслаждался спокойствием. В феврале 1828 года был заключен мир с Персией, а в апреле объявлена война Турции.

Кавказскому корпусу надлежало отвлечь силы турок от главного Балканского театра и покорить Карский и Ахалцыхский пашалыки. Из 40 000 войск свыше половины пришлось отделить для поддержания порядка в Закавказье и только что присоединенных ханствах — и против турок Паскевич смог сосредоточить у Гумр всего 18 000 бойцов при 70 орудиях. Турок в Эрзерумском районе было до 60 000, под начальством Киос-Магомет-паши. 14 июня Паскевич двинулся от Гумр к Карсу — и 23-го взял его штурмом, предупредив турецкую армию.

Гарнизон Карса состоял из 8000 человек (из коих 2000 регулярной пехоты, а остальные конница и ополчение). Во время штурма перебито до 1500. В крепости взято 33 знамени и 151 орудие. Наш урон 400 человек. Первый поднявшийся на стену солдат, эриванский карабинер, был смертельно ранен. «Братцы, умираю, — успел он крикнуть товарищам, — только крепость возьмите!» Появление чумы побудило прекратить на месяц дальнейшие действия и отвести войска в здоровую местность, в горы. По миновании заразы Паскевич овладел 23 июля Ахалкалаками и, перевалив с осадной артиллерией через Цудахарский хребет, подступил 4 августа к Ахалцыху и разбил здесь 9-го числа неприятельскую армию.

9 августа под Ахалцыхом у Паскевича против 30 000 турок было всего 9000 человек и 42 орудия. Сражение велось в сильнейшую грозу. Турок перебито до 2000 и 500 человек с 10 орудиями и 10 знаменами взято в плен. Наши потери — 81 убитый, 339 раненых. Штурм Ахалцыха 16 августа велся с большим ожесточением, из 9-тысячного гарнизона легло 5000. Трофеями были 57 знамен и значков и 62 орудия. Ахалцых 16-го числа взят штурмом. В августе и сентябре взяты Ацхур, Ардаган, Поти, Баязет и покорен весь Баязетский пашалык. Кавказский корпус блистательно выполнил свою задачу, и Паскевич, оставив во всех занятых крепостях гарнизоны, отвел свои войска на зимние квартиры.

Зима с 1828 на 1829 год протекла тревожно. В феврале турки в количестве 10 000 осадили Ахалцых, но были отражены генералом Муравьевым, а трапезундский паша пытался проникнуть в Гурию, но безуспешно. В занятых областях жители волновались, ежеминутно готовясь восстать поголовно. Персы в свою очередь стали стягивать свои войска к Араксу, и лишь угроза Паскевича Аббас-мирзе истребить всю его династию заставила их отказаться от попытки реванша (в Тегеране только что назначенный посланником Грибоедов был растерзан чернью). Кампания 1829 года открывалась при крайне неблагоприятных обстоятельствах.

Четвертую весну выступали кавказские полки со своих квартир на границу. Из 45 000 опять, как и в прошлую кампанию, лишь 18 000 человек и 70 орудий смогли быть назначены для активных операций (12 000 двинуты на персидскую границу, 15 000 оставлены внутри страны). Силы турок же возросли тем временем до 120 000. Главнокомандующим вместо Киос-Магомета назначен эрзерумский сераскир Хаджи Салех.

В половине мая турецкий главнокомандующий с 70 000 двинулся от Эрзерума к Карсу, трапезундский паша с 30 000 — к Ахалцыху, а ванский паша с 20 000 и курдами — к Баязету. Паскевич, своевременно осведомленный, решил предупредить турок и двинулся сам через Соганлугский хребет к Эрзеруму. Хаджи Салех вел свою армию двумя группами: справа — Хаки-паша с 20 000, слева — сам сераскир с главными силами — 30 000 человек, имея в резерве остальные 20 000.

19 июня Паскевич разгромил сераскира под Каинлами, а на следующий день, 20-го, нанес полное поражение Хаки-паше под Милле-Дюзе. В двойном бою, при Каинлах и Милле-Дюзе, мы лишились 1000 убитыми и ранеными. Турок перебито до 5000, а 12 000 с 19 знаменами и 28 орудиями взято в плен. Конница под личным начальством Паскевича преследовала 20 верст. Разгромленная турецкая армия бежала в Эрзерум, который сдался почти без боя 27 июня — в сто двадцатую годовщину Полтавской победы, причем в плен был взят сам сераскир, 4 паши, до 15 000 человек и 150 орудий.

Покорением Эрзерума и победоносным отражением от Баязета войск ванского паши война с Турцией на Кавказе, собственно, закончилась. В кампанию 1828 года были взяты турецкие крепости Закавказья, а в короткую июньскую кампанию 1829 года разгромлена живая сила турок и взят их оплот. Паскевич, имевший за Персидскую кампанию титул графа Эриванского, был произведен в генерал-фельдмаршалы и награжден орденом Святого Георгия 1-й степени.

В июле, августе и сентябре происходили небольшие бои (в одном из них мы лишились храброго генерала Бурцева). 27 сентября в деле при Байбурте, последнем за всю войну, русский отряд в 7000 человек при 34 орудиях разгромил 12 000 турок и курдов. Неприятелей перебито 700 и 1236 взято в плен, с 12 значками и всеми 6 бывшими в деле орудиями. Наш урон — всего 100 человек. В конце сентября войска отведены на свои стоянки. Ахалцыхский пашалык присоединен к России.

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ ЗА ВОЙНЫ С ПЕРСИЕЙ И ТУРЦИЕЙ ПОЛУЧИЛИ СЛЕДУЮЩИЕ ПОЛКИ:

13-й лейб-гренадерский Эриванский полк — серебряные трубы за отличие в 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

14-й гренадерский Грузинский полк — георгиевские трубы и знаки на шапки за 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

15-й гренадерский Тифлисский полк — георгиевское знамя за защиту Шуши в 1826 г.;

77-й пехотный Тенгинский полк — георгиевское знамя за оборону Баязета в 1829 г.;

80-й пехотный Кабардинский полк — знаки на шапки за отличие в 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

84-й пехотный Ширванский полк (особенно отличившийся) — георгиевское знамя за оборону Шуши, георгиевские трубы за отличие в 1827 г., знаки на шапки за отличие в 1826 г. и поход за отличие в 1828–1829 гг.;

17-й драгунский Нижегородский полк — георгиевский штандарт за отличие в кампании 1826, 1827–1828 гг.;

3-й уланский Смоленский и 4-й уланский Харьковский полки — знаки на шапки за отличие в 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

13-й Донской (Басова), 14-й Донской (Леонова), 15-й Донской (Карпова) и 16-й Донской (Сергеева) казачьи полки — надписи на знамена за отличие в 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

1-й Хоперский (Кубанские войска) казачий полк — георгиевское знамя за 1828–1829 гг.;

1-й Кубанский казачий полк — георгиевское знамя за 1828–1829 гг.;

1-й Таманский полк — георгиевский штандарт за 1826–1827 и 1829 гг.;

1-й Кавказский полк — георгиевский штандарт за 1828–1829 гг.;

3-й Кавказский полк — надпись на знамя за 1828–1829 гг.;

3-й Кизляро-Гребенской (Терские войска) полк — надпись на знамя за 1828–1829 гг.;

3-й Горско-Моздокский полк — надпись на знамя за 1828–1829 гг.;

2-й Волгский полк — георгиевское знамя за 1828–1829 гг.;

3-й Волгский полк — надпись на знамя за 1828–1829 гг.;

20-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1828–1829 гг.;

21-я артиллерийская бригада — золотые петлицы за 1828–1829 гг.;

5-я Донская батарея — знаки на шапки за 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

9-я Донская батарея — знаки на шапки и золотые петлицы за 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

1-я Терская батарея — знаки на шапки за 1826–1827 и 1828–1829 гг.;

1-й Кавказский саперный батальон — георгиевское знамя за Ахалцых в 1828 г. и знаки на шапки за 1826–1827 и 1828–1829 гг.

Волна мюридизма

Занятый защитой Кавказа от внешнего врага, Паскевич не придавал особенного значения брожению среди горских племен. А проповедь мюридизма все больше охватывала Чечню и Дагестан, найдя в воинственных народах Восточного Кавказа исключительно благоприятную для себя почву. Кази-мулла сплотил воедино все горские племена. Неудачу он потерпел лишь в Аварии, где мюриды были отражены от Хунзаха. Император Николай I пожаловал за это аварскому народу георгиевское знамя.

На Восточном Кавказе русских было всего 4000 штыков при 26 орудиях. Начальствовавший там генерал барон Розен 2-й отогнал скопища Кази-муллы к Белоканам, и порядок там внешне соблюдался до осени 1830 года, когда 15 октября грянул первый гром при Старых Закаталах. Два батальона эриванцев были застигнуты врасплох скопищами лезгин во время рубки просек. Мы потеряли 400 человек и 2 орудия.

Закатальское дело сильно встревожило русское командование, вызвав в то же время большой подъем духа среди горских племен. Паскевич принял срочные меры и 14 ноября снес с лица земли Старые Закаталы, приказав самое это имя предать забвению. Однако «предать забвению» проповеди Кази-муллы оказалось не так уж легко…

В мае 1831 года Паскевич был срочно вызван в Польшу и покинул Кавказ. Его в общем кратковременная деятельность свелась лишь к двум войнам, зато блестяще проведенным, с внешним врагом. Внутри края его администрация не успела пустить корни. На его место главнокомандующим был назначен генерал барон Розен 1-й.

Утвердившись в урочище Чумкесент у Темир-Хан-Шуры, Кази-мулла стал скликать горцев на священную войну с гяурами. Полчища мюридов разгромили Кизляр и обрушились на Бурную и Внезапную, но были отбиты. Генералы Панкратьев и Вельяминов усмирили большую часть мятежников и 1 декабря 1831 года овладели Чумкесентом. Кази-мулла бежал в Гимры — совершенно неприступное горное гнездо, где снова стал собирать ополчение. «Русские смогут сойти в Гимры только дождем», — говорил он.

И русские сошли в Гимры «дождем»! Чтоб положить конец восстанию, барон Розен собрал летом 1832 года до 10 000 при 16 орудиях, двинулся на Гимры и 17 октября овладел ими жестоким штурмом. Скопища горцев были рассеяны, а сам Кази-мулла был убит. В походе на Гимры принимали участие Эриванский карабинерный полк и батальоны полков Херсонского гренадерского, Тифлисского, Московского, Бутырского пехотных и 41-го егерского (Мингрельского). Мы лишились 41 убитыми и 339 ранеными. Кази-мулла с 15 самыми отчаянными мюридами (среди которых был Шамиль) засел в одной из башен. «Если мы здесь останемся, — сказал он своим товарищам, — то как собаки околеем с голода. Аллах не простит нам такой позорной смерти. Попробуем же лучше пробиться сквозь ряды гяуров!» Надвинув папахи на глаза, горцы ринулись в шашки и все до одного легли после отчаянной сечи. Шамиль, проколотый штыком насквозь, был оставлен замертво. Пронзенное русскими штыками тело Кази-муллы сделалось предметом поклонения.

Движению, казалось, был нанесен окончательный удар. По крайней мере, так полагало и в этом смысле отписало в Петербург русское начальство. Наши силы на Кавказе были поэтому сокращены, и, по проведении военной реформы 1833 года, находившиеся там войска новообразованного VI корпуса отозваны в Россию. В Кавказском корпусе остались 19-я, 20-я, 21-я пехотные дивизии, гренадерская бригада, нижегородские драгуны (10-й эскадрон), 37 линейных батальонов и казачьи войска.

Преемником Кази-муллы объявил себя Гамзат-бек. Он вновь собрал мюридов и решил пока не трогать русских, а предварительно овладеть Аварией. Это удалось ему в 1834 году, после чего Гамзат решил покорить Дагестан. Однако он был убит одним фанатиком аварцем. Движение возглавил другой сподвижник Кази-муллы — Шамиль.

Подчинение Аварского ханства мюридами встревожило наше правительство, и Розену поведено было ввести войска в Аварию, что и было им исполнено. Все 1835 и 1836 годы прошли в бесполезных переговорах с горцами. Шамиль, принявший титул имама, упрочивал тем временем свою власть над дагестанскими племенами. Главный свой оплот он устроил на почти отвесной скале близ слияния Андийского и Аварского Койсу, названной им Ахульго, что по-арабски значит «прибежище». Влияние его возрастало с каждым днем.

1837 год ознаменовался двумя событиями.

В мае барон Розен предписал генералу Фези предпринять экспедицию на Ахульго. Фези овладел аулами Тилитль, Ашильдой и всем ахульгинским районом. Однако недостаток продовольствия и угроза сообщениям побудили его очистить занятый район. Вся эта экспедиция принесла нам в общем больше вреда, чем пользы, ибо Шамиль (хоть и выразивший на словах покорность) стал теперь убеждать горцев, что Аллах ему сопутствует и русские не в состоянии с ним что-либо поделать. Будь в то время на Кавказе сколько-нибудь проницательные военачальники, опыт этой экспедиции пошел бы им впрок и армия была бы избавлена в дальнейшем от многих безрезультатных, а то и прямо неудачных походов.

В сентябре Кавказ посетил император Николай Павлович. Государь остался недоволен общим состоянием края, брожением умов в Дагестане, разбоем в татарских ханствах и отсутствием связи между укреплениями на Сунже. Розен был смещен, и на его место назначен генерал Головин. Новый главнокомандующий обратил свое внимание сначала на правый фланг Кавказской линии — Черноморское побережье и Закубанье, где основаны укрепления Новотроицкое и Михайловское. В 1838 году основан Новороссийск, проведена Военно-Грузинская дорога из Тифлиса через Кавказский хребет на Владикавказ, и этот последний соединен с Моздоком линией кордонов.

В следующем, 1839 году была предпринята широкая операция по всему фронту. На правом фланге десантный отряд генерала Раевского возвел ряд укреплений на Черноморском побережье. На левом фланге действовали Дагестанский отряд самого Головина и Чеченский — графа Граббе. 20 апреля отряд генерала Головина после упорного боя занял Аргуань (наши потери — 650 человек, горцев перебито до 2000). Затем оба отряда, соединившись, осадили 12 июня Ахульго — и 22 августа, пятым по счету кровопролитным штурмом, оплот Шамиля перешел в наши руки. У нас было 7000 бойцов при 17 орудиях. Горцев засело в Ахульго свыше 5000. Наиболее доступный склон горы, на который и была поведена атака, имел 50 саженей высоты при крутизне свыше 50 градусов. Штурмы 29 июня, 4 и 16 июля не удались (на этом последнем у нас убыло 875 человек, в том числе 52 офицера). Штурм 17 августа почти удался, но резервов не было, и наша потеря в этой четвертой безрезультатной попытке составила 557 человек. Наконец решительным приступом 22-го числа мы овладели этим орлиным гнездом. Горцев в этот день было убито свыше тысячи, в плен взято 900. Наш урон — 544 человека, а за всю осаду до 2500 человек. С горстью преданных мюридов Шамиль бежал в горы.

Дагестан казался усмиренным. Наружно все обстояло как будто хорошо, и ничто не предвещало той бури, что должна была разразиться с невероятной силой через несколько месяцев.

На 1840 год генерал Головин предполагал продвинуть правый фланг Кавказской линии на реку Лабу, а пространство между этой рекой и Верхней Кубанью заселить казаками. Но горцы предупредили этот маневр. В последних числах февраля вспыхнуло поголовное восстание всех лезгинских и черкесских племен. Скопища горцев овладели после отчаянной защиты фортом Лазаревом и укреплениями Николаевским, Вельяминовским и Михайловским. Михайловское укрепление занимало 400 тенгинцев и линейцев 5-го батальона под начальством штабс-капитана Лико. Горсть героев три дня отбивала 11 000 черкесов. Когда неизбежное совершилось и лавина горцев ворвалась в укрепление — рядовой Тенгинского полка Архип Осипов взорвал его на воздух с остатками гарнизона и победителями. Имя героя навсегда осталось в списках полка и вызывалось с тех пор на перекличке.

Шамиль поднял Чечню, где население было озлоблено сбором податей. 11 июля произошел жестокий бой у Валерика (воспет Лермонтовым). Шамиль, разбитый при Валерике генералом Фрейтагом, засел в горах — и туда к нему бежала вся Малая Чечня. Оттуда имам пытался пробраться в Северный Дагестан, но был отражен храбрым полковником Клюки фон Клюгенау с апшеронцами. Тогда Шамиль обратился на Аварию и осенью разгромил ее. Дерзкие набеги горцев до самого Терека продолжались до поздней зимы.

В Петербурге встревожились таким оборотом дел — и на Кавказ была двинута 14-я пехотная дивизия (из состава V корпуса). Весь 1841 год продолжались волнения в Аварии, правитель которой Хаджи-Мурат предался Шамилю. Операции в Чечне велись с переменным успехом. В 1842 году 20 февраля нами взят был аул Гергебиль. Шамиль пытался проникнуть в Южный Дагестан, но при Рычи путь ему преградил Ширванский полк. Князь Аргутинский-Долгорукий окончательно восстановил здесь порядок.

Однако пятидневный (с 30 мая по 4 июня) поход отряда Граббе — 10 000 человек при 24 орудиях и огромных обозах — на Дарго, резиденцию Шамиля в Чечне, закончился полной неудачей с потерей 60 офицеров, 1700 нижних чинов и 1 орудия. Горная местность совершенно не благоприятствовала действиям крупных масс войск и их обозов. Дела пошли совсем скверно, и в августе заволновались и те племена, что до сих пор оставались в стороне от движения. Зимой с 1842 на 1843 год горцы предпринимали набеги до Кизляра и даже до Ставрополя. В результате всех этих неудач генерал Головин был заменен генералом Нейдгардтом. Дух в Петербурге сильно упал, и военный министр князь Чернышев исходатайствовал высочайшее повеление в 1843 году экспедиций не производить. Однако горцы стали настолько дерзки, что генерал Нейдгардт вынужден был уже весной предпринять ряд экспедиций.

В конце августа Шамиль нанес ряд поражений нашим отрядам в Чечне и овладел несколькими укреплениями (с 27 августа по 21 сентября мы лишились 55 офицеров, 1562 нижних чинов из общего числа 6000 и потеряли 12 орудий). Поздней осенью этого тяжелого 1843 года нас ждал второй удар. 3 ноября Шамиль овладел Гергебилем, где горсть храбрецов повторила подвиг Архипа Осипова в Михайловском укреплении. Гергебиль занимало 3 роты (350 человек Тифлисского полка, державшихся десять дней против 10 000 неприятелей). Укрепление взорвали юнкер Чаевский, унтер-офицер Неверов и рядовой Семенов. Связь между Северным и Южным Дагестаном была нарушена. Весь Восточный Кавказ вспыхнул как порох.

Авария была потеряна. Занимавший ее отряд полковника Пассека успел выступить из Хунзаха, но был блокирован в Зирянах, где геройски отбивался целый месяц — с 18 ноября по 17 декабря. Отряд генерала Гурко был 8 ноября заперт в Темир-Хан-Шуре. На выручку Темир-Хан-Шуры пошел Клюки фон Клюгенау. 14 декабря он деблокировал Гурко — и оба русских отряда, соединившись, выручили Пассека.

В начале 1844 года на Кавказ прибыли 13-я и 15-я пехотные дивизии и маршевые батальоны 16-й, 17-й и 18-й. Здесь собрался, таким образом, весь V корпус генерала Лидерса и часть VI. Вместе с линейными батальонами и казаками численность наших войск была доведена до 150 000. Весной 1844 года предложено было укрепиться на Аварском Койсу и, обратившись на Чечню, разгромить Дарго, а на Дагестан произвести диверсию. Эта последняя была возложена на Пассека, разгромившего 3 июля у Гилли Кибит-Магому — одного из виднейших наибов Дагестана.

Измена елисуйского хана Даниель-бека несколько задержала наши главные силы, заставив их предварительно разгромить Елису 21 июня. При Елису у нас было около 3000 человек (эриванцы, тифлисцы, нижегородские драгуны). Батальон Тифлисского полка замялся было на штурме под сильным огнем. Командовавший батальоном капитан Карягин крикнул: «Егеря, стыдно! Ко мне!» В ответ ему загремело «ура», и завал, казавшийся неприступным, мгновенно был взят. Наш урон в этом деле 13 офицеров, 341 нижний чин. После этого дела главные силы двинулись в Андию двумя большими отрядами: генерал Гурко — на Чечню, генерал Лидерс — на Дагестан. Шамиль избегал боя и «изматывал» русские войска, завлекая их в горы и нарушая их сообщения. Довести всю экспедицию до конца не удалось вследствие представившихся затруднений. Нейдгардт понял причину. «Чем больше войск, тем больше затруднений и медленности», — доносил он государю. Жаль, что пример несчастного движения графа Граббе в Ичкерию в 1842 году с непомерным отрядом остался напрасным, и даже на Акушу двигали целый корпус. Император Николай остался недоволен безрезультатностью операций на Кавказе. Он решил проникнуть в Андию и одним ударом покончить с Шамилем. Исполнение этой своей воли он возложил на своего любимого генерал-адъютанта графа Воронцова, назначенного главнокомандующим на место генерала Нейдгардта.

Прибыв на Кавказ весной 1845 года, Воронцов — герой Бородина и сподвижник Ермолова в начале Кавказской войны — принялся за подготовку экспедиции в Андию. Старшие начальники Кавказской армии не ждали от нее ничего хорошего по опыту прошлых походов, но Воронцов решил исполнить высочайшую волю. Экспедиция на Дарго, с 6 по 20 июля, завершилась катастрофой. Аул Дарго был, правда, взят и разорен, но на обратном пути наши войска, двигаясь по труднопроходимой местности и терпя большую нужду в продовольствии, попали под удары скопищ горцев, неуловимых в привычной им обстановке, и понесли тяжкие потери (свыше трети всего состава). Мы лишились 3 генералов, 141 офицера, 2831 нижнего чина и потеряли 3 пушки. Был убит храбрый, молодой и так много обещавший Пассек. В летописях Кавказской армии поход этот известен под названием «сухарной экспедиции».

Тогда вернулись к плану Ермолова — плану систематических действий — ружьем и топором и постепенной атаки гор.

Сокрушение Шамиля

С 1846 года в операциях на Кавказе наступил решительный перелом. Отличаясь от своих предшественников выдающимися административными способностями, Воронцов в совершенстве применил ермоловскую систему. Сплошная рубка непроходимых чащ, постройка дорог и укреплений, учреждение все новых казачьих станиц — все это с каждым годом все больше и больше затрудняло борьбу горцам, ставя их все в более тяжелые условия. Воронцов не видел надобности в содержании на Кавказе непомерных сил — и в 1846 году войска V и VI корпусов выступили обратно в Россию. Из отдельных батальонов 13-й, 14-й и 15-й пехотных дивизий сформировано 4 новых полка: Ставропольский, Кубанский, Дагестанский и Самурский, оставшиеся на Кавказе. В июле этого года князь Бебутов разбил Шамиля при Кутиши.

В 1847 году Воронцов решил овладеть Гергебилем, но не имел успеха, и появление холеры заставило снять осаду. Воронцов обратился на Салты, превращенный мюридами в сильную крепость. После шестинедельной осады и неоднократных попыток он овладел Салтами 14 сентября, нанеся огромные потери скопищам горцев (за один лишь штурм 14 сентября их легло до 3000), но и наш урон составил 1186 человек, а за весь салтинский поход у нас выбыло 150 офицеров и 2500 нижних чинов — до самого конца Кавказской войны мы больше таких потерь не несли. Остаток 1847 года был употреблен на постройку укреплений, обеспечивавших связь Северного Дагестана с Южным. Наиболее значительными происшествиями в 1848 году явилось взятие Гергебиля 7 июля отрядом князя Аргутинского-Долгорукого и поражение, нанесенное им Шамилю у Ахты. В 1849 году, после неудачной осады аула Чох, Дагестан было решено до поры до времени оставить, а все внимание обратить на Чечню.

В 1850, 1851 и 1852 годах замирение Кавказа шло быстрыми шагами. Одно за другим изъявляли покорность мятежные племена, все крепче смыкалось железное кольцо вокруг непокорных областей. Дух мюридов начал падать, силы их — быстро таять. Важнейшими событиями этих кампаний являются блестящий двухдневный поход князя Барятинского на Гельдыг и Автуры и упорный бой у Шеляга в Дагестане, где мы нанесли полное поражение Шамилю (лишившись 24 офицеров и 550 нижних чинов), а до того — бой на Гехинских завалах 8 декабря 1850 года, где Кавказская армия лишилась своего кумира — храбрейшего из храбрых генерала Слепцова.

Вот как описывает смерть Слепцова история Эриванского полка: «Сраженного героя вынесли из сечи на бурке. Слепцов был еще в памяти и спрашивал, взято ли неприятельское орудие. Ему отвечали, что еще нет известий, но что завалы взяты… „Ну и за то слава Богу!“ — сказал он, крестясь. Еще минута — и все было кончено: Слепцов умер тихо и с твердою верою. Ни единого стона не вырвалось из его груди… Горе было всеобщим… Среди казаков эта потеря произвела ошеломляющее впечатление. Чтобы понять, как любили Слепцова на Сунже, достаточно было видеть, что там происходило, когда везли его тело. Все население высыпало навстречу, и все, от мала до велика, рыдали… Слепых подводили к гробу, матери клали на его крышку грудных детей…» До самой всероссийской катастрофы культ памяти Слепцова свято соблюдался в Сунженско-Гребенском полку, прославленном героем, и в Терском войске вообще.

С началом Восточной войны, в 1853 году, Шамиль воспрянул было духом. Он поручил одному из своих наибов — Магомет-Эмину — прервать сообщение Владикавказа со Ставрополем, а сам сделал попытку проникнуть в Грузию. Однако мюриды были уже не те… Дух их сильно пал — и, за исключением нескольких сот фанатиков, остальные следовали за имамом лишь из страха. Аргутинский-Долгорукий быстро ликвидировал попытку Шамиля, а Магомет-Эмин был разбит полковником Козловским. Весной 1854 года горцы предприняли небольшой набег на Цинандали — этим и ограничились их действия за все продолжение Восточной войны, если не считать мелкой партизанщины. Инициатива на Кавказе окончательно перешла к русским.

Вместо заболевшего Воронцова должность наместника в 1854 году исправлял генерал Реад. В 1855 году на Кавказ был назначен Муравьев, но его кратковременное главнокомандование было всецело посвящено войне с Турцией.

В 1856 году главнокомандующим был назначен князь Барятинский, блестящий, молодой еще военачальник и талантливый администратор, командовавший до того левым флангом Кавказской линии. Начальником штаба его был назначен Милютин. На Кавказе, помимо коренных кавказских войск, находились еще 13-я и 18-я пехотные дивизии, воевавшие до того с турками.

Князь Барятинский предписал продвинуть правый фланг Кавказской линии к Майкопу и все занятое пространство заселить казаками. Трудная же задача покорения Чечни была возложена на генерала Евдокимова, которому были даны главные силы 20-й и 21-й пехотных дивизий и Гренадерской бригады (развернутой в этом году в Кавказскую гренадерскую дивизию). Еще летом 1856 года ряд наибов изъявил покорность, среди них был строитель всех кавказских крепостей Хаджи-Юсуф.

Генерал Евдокимов энергично принялся за усмирение «осиного гнезда» Кавказа и колыбели мюридизма. В декабре 1856 года, невзирая на непогоду, в двухнедельный срок был уничтожен знаменитый Маюртупский орешник, самое дикое и непроходимое место Чечни. В следующем, 1857 году велась расчистка старых просек, энергично проводились новые. Евдокимовым истреблено 20 наиболее диких аулов и покорена вся Малая Чечня.

В 1858 году предпринято покорение Большой Чечни. Евдокимову поручена демонстрация, сам же Барятинский предпринял поход в Аргунское ущелье, блестяще удавшийся. В эту кампанию имел место ряд жарких дел, в одном из них, на штурме аула Китури, был убит начальник Кавказской гренадерской дивизии генерал барон Вревский. Выжитый Евдокимовым из Малой Чечни, разбитый Барятинским в Аргунском ущелье, Шамиль бежал в аул Ведень, в глубину лесов Большой Чечни. В январе 1859 года Евдокимов предпринял зимний поход на Ведень. Чеченская твердыня, осажденная 17 марта, пала 1 апреля. С последними мюридами Шамиль бежал в Нагорный Дагестан.

Летом этого знаменательного 1859 года Барятинский пошел на Дагестан с целью нанести Шамилю решительный удар. Шамиль выжидал русские войска, заняв совершенно неприступные позиции на реке Андийское Койсу. Однако легендарная переправа через Койсу дагестанцев полковника Радецкого 1 июля при Сагрытло до того подействовала ошеломляюще на горцев, что все ополчение их рассеялось и у Шамиля осталось лишь 600 самых отчаянных сорвиголов и 4 пушки. С этой горстью имам засел в последний свой оплот — на гору Гуниб. Под огнем горцев охотники Дагестанского пехотного полка переплыли бурный горный поток, имеющий у Сагрытло 15 саженей ширины. Им перекинули бечеву на камне и посредством ее закрепили канат. На канат подвесили доску, и, лежа навзничь на этой доске, люди отряда поодиночке перебрались над бездной Сагрытло — это Чертов мост Кавказской армии.

10 августа Гуниб был окружен войсками. Барятинский вступил с Шамилем в переговоры, которые, однако, ни к чему не привели. Тогда 25 августа на рассвете в победный венок Кавказской армии был вплетен славный лавр — Гуниб. На штурме Гуниба мы лишились 9 офицеров, 171 нижнего чина апшеронцев, ширванцев и сапер, вскарабкавшихся, как кошки, на отвесную в 30 саженей скалу. Имам Шамиль сдался на милость победителя, и весь Восточный Кавказ от Каспийского моря до Военно-Грузинской дороги покорился русскому царю. На следующий день князем Барятинским был отдан приказ из пяти слов: «Шамиль взят, поздравляю Кавказскую армию». За сокрушение Шамиля Барятинский был пожалован генерал-фельдмаршалом.

Остался Западный Кавказ, где волновались черкесские племена. В 1860 году на усиление действовавшей здесь 19-й пехотной дивизии был направлен Евдокимов с 3 драгунскими полками и 16 сводными батальонами. Мелкая война шла здесь более трех лет, и наши силы постепенно были доведены до 60 000 шашек и штыков при 108 орудиях. В 1861 и 1862 годах большая часть черкесских племен выселилась в Турцию, изъявившие покорность выселены из гор на равнины, и местность заселена казаками.

В феврале 1863 года на Кавказ прибыл новый главнокомандующий — великий князь Михаил Николаевич. Назначая своего брата наместником еще не успевшего окончательно замириться края, император Александр II проявил акт большой политической мудрости, показав народам Кавказа свое к ним доверие и расположение.

В этом году смирились шапсуги. Оставались абадзехи и другие воинственные племена по северному склону Кавказского хребта. Решив застигнуть их врасплох и не дать им изготовиться, великий князь открыл кампанию уже в январе 1864 года. В продолжение весны мятежники были ликвидированы порознь, на всем Кавказе не осталось ни одного непокорного племени, — и 21 мая 1864 года все действовавшие на Западном Кавказе отряды соединились в горах у Сигнаха, где перед фронтом войск был отслужен молебен, ознаменовавший окончание полувековой борьбы.

Пятидесятилетняя Кавказская война — школа, подобная петровской Северной войне и суворовским походам, — была благодеянием для русской армии. Благодаря этой войне ей удалось сохранить свои бессмертные суворовские традиции, возжечь ярким пламенем начавший было угасать светильник.

Маленькая часть большой русской армии, заброшенная на далекую дикую окраину, свершила здесь великие дела. Ее не коснулись гатчинские вахтпарадные эспантоны, ее не осквернили шпицрутены военных поселений, ее бессмертный дух не стремились угасить плац-парадной фикцией «линейного учения». Горсть русских офицеров и русских солдат, не стесняемая тлетворным рационализмом доморощенной пруссачины, показала здесь, на что способен русский офицер, что может сделать русский солдат. Суворовское «Мы Русские, с нами — Бог!» огненным лучом пронизывает всю эпопею — от Иоры и Аскерани до Веденя и Гуниба.

В чащах чеченских лесов и на раскаленных дагестанских утесах, в молниеносных рукопашных схватках с отчаянно храбрым противником и в изнурительных напряжениях прокладки дорог и расчистки просек крепла воля, закалялись характеры, создавались легендарные боевые традиции, вырабатывался глазомер начальников и бесстрашие подчиненных. Из одних рождались Котляревские, из других — Архипы Осиповы. И эту свою русскую боевую сноровку, эти боевые традиции, эту Науку Побеждать кавказские полки передавали из поколения в поколение, показывали ее во всех своих дальнейших встречах с врагом — при Башкадыкларе и Кюрюк-Дара, в хивинских и текинских походах, на Аладже и при Деве-Бойну и после, много лет спустя, при Сарыкамыше и Эрзеруме, под Ивангородом и Козеницами, на Бзуре и на Сане… Вот почему нам должна быть бесконечно дорога каждая капля русской крови, пролитая здесь, между тремя морями, должен быть дорог каждый выпущенный здесь патрон. И должна быть священной память всех вождей, командиров и рядовых бойцов, не давших угаснуть русскому духу.

Вечной благодарностью вспомним мы имена Карягина, Котляревского и Ермолова. Они явились творцами и основоположниками Кавказской армии. Воздадим должное Паскевичу, прославившему русское оружие под Эриванью и Эрзерумом. Преклонимся перед памятью Слепцова и Пассека, запомним навсегда имена капитана Лико и Архипа Осипова, Гаврилы Сидорова и трех гергебильских героев. И оценим Воронцова и Барятинского, Клюки и Муравьева, Фрейтага, Лисаневича и Евдокимова… Чтоб постичь высоты духа, творившего из них героев, приведем здесь один приказ.

«Товарищи, пора собираться в поход. Осмотрите замки, отточите штыки, поучитесь колоть наповал. Наблюдайте всегда и везде тишину, наблюдайте порядок и строй. В дело дружно идти, в деле меньше стрелять — пусть стреляют стрелки, а колонны идут и молчат. По стрельбе отличу — кто сробел, а кто нет, робким — стыд, храбрым — слава и честь. Без стрельбы грозен строй, пусть стреляют враги. Подойдите в упор, а тогда уж ура. А с ура — на штыки и колите, губите врагов. Что возьмете штыком, то вам царь на разживу дает. Грозны будете вы, страшны будете вы татарве, нечестивым врагам. Осенитесь крестом, помолитесь Христу — и готовьтесь на славу, на бой!»

Чтоб отдать такой приказ, надо было иметь сердце солдата и душу поэта. По чеканности слога, мужественности и мощи размера, скрытой в этих строках торжествующей (хоть и не всякому доступной) победной музыке во всей русской словесности с ним могут сравниться лишь «Заветы Викинга» Жуковского — «Как у Фрея, лишь в локоть будь меч у тебя. Мал у Тора громящего млат. Есть отвага в груди, ко врагу подойди — и не будет короток булат…» Это последний приказ генерала Пассека, отданный им своим апшеронцам перед выступлением в Даргинский поход, откуда ему не суждено было вернуться… Войска имели достойных командиров. Но и командиры имели достойные войска!

Ряд старых полков поддержал свою репутацию, созданную еще победами великого века. Полтавский ветеран — Эриванский полк — «сошел дождем» в Гимры. Герои Франфорской баталии, туртукайские чудо-богатыри и измаильские застрельщики — апшеронцы — «привыкли в чужбине далекой врагов никогда не считать». Шуша и Гуниб стоили для ширванцев Лейпцига и Краона. А мушкетеры Чертова моста — мингрельцы — взяли здесь не один «чертов мост».

Для других полков Кавказ явился колыбелью их славы. Нижегородские драгуны сделали свой полк заслуженнейшим полком всей русской конницы. Выдвинулись грузинцы — сподвижники Котляревского, тифлисцы, тенгинцы.

Кабардинцы, получившие первое на Кавказе боевое отличие.

Прославился ряд младших их братьев, и создалась репутация Кубанским и Терским Гребенским полкам.

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ ЗА ДЕЛА С ГОРЦАМИ ПОЛУЧИЛИ ПОЛКИ:

13-й лейб-гренадерский Эриванский полк — георгиевские сигнальные рожки за Восточный Кавказ 1857–1859 гг., знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

14-й гренадерский Грузинский полк — георгиевское знамя за Кавказскую войну (уже имел за Ахалкалаки в 1811 г.), георгиевские рожки за Западный Кавказ 1864 г.;

15-й гренадерский Тифлисский полк — георгиевские рожки за Западный Кавказ 1864 г.;

16-й гренадерский Мингрельский полк — георгиевское знамя и георгиевские трубы за Кавказскую войну, георгиевские рожки за Западный Кавказ 1864 г.;

51-й пехотный Литовский полк — георгиевское знамя за поход в Андию и Дарго 1845–1846 гг.;

56-й пехотный Житомирский полк — георгиевское знамя за Андию 1845 г.;

58-й пехотный Прагский полк — георгиевское знамя за Андию 1845 г.;

59-й пехотный Люблинский полк — георгиевское знамя за Андию и Дарго 1845–1846 гг.;

60-й пехотный Замосцкий полк — георгиевское знамя за Андию 1845 г.;

70-й пехотный Ряжский полк — знаки на шапки за Чечню 1857–1859 гг.;

73-й пехотный Крымский полк — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

74-й пехотный Ставропольский и 76-й пехотный Кубанский полки — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

77-й пехотный Тенгинский полк — георгиевское знамя за Андию (Ведень) 1859 г. (уже имел за Баязет 1829 г.), знаки на шапки за Чечню 1857–1859 гг.;

78-й пехотный Навагинский полк — георгиевское знамя за Андию 1845 г., знаки на шапки за Чечню 1857–1859 гг.;

79-й пехотный Куринский полк — георгиевское знамя за Ахульго 1839 г., Андию и Дарго 1845–1846 гг., знаки на шапки за Чечню и Дагестан;

80-й пехотный Кабардинский полк — георгиевское знамя за Ахульго 1839 г., Дарго 1845 г. и Ведень, серебряные трубы за Западный Кавказ 1864 г., поход за Кавказскую войну;

81-й пехотный Апшеронский полк — георгиевское знамя за Ахульго 1839 г., Андию и Дарго 1845 г., Гуниб 1859 г., георгиевские трубы за Восточный Кавказ 1859 г., знаки на шапки за Чечню 1857 г.;

82-й пехотный Дагестанский полк — георгиевское знамя за Салты 1847 г. и переход у Сагрытло 1859 г., знаки на шапки за отличие с 1846 по 1859 г.;

83-й пехотный Самурский полк — георгиевское знамя за Салты 1847 г., георгиевские рожки за Западный Кавказ 1864 г., знаки на шапки за Чечню 1857–1859 гг.;

84-й пехотный Ширванский полк — георгиевское знамя за Гуниб 1859 г. (уже имел за Краон 1814 г. и Шушу 1826 г.), георгиевские рожки за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й стрелковый Кавказский полк — георгиевское знамя за Андию и Дарго 1845 г., знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

2-й стрелковый Кавказский полк — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

3-й стрелковый Кавказский полк — знаки на шапки за Кавказскую войну;

4-й стрелковый Кавказский полк — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й и 2-й пластунские батальоны — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

15-й драгунский Переяславский и 16-й драгунский Тверской полки — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г., 17-й драгунский Нижегородский полк — георгиевский штандарт за Чечню 1841 г. (уже имел за 1826–1827 и 1828 г.) и петлицы за Кавказскую войну;

18-й драгунский Северский полк — петлицы за Кавказскую войну;

38-й казачий Донской полк — георгиевское знамя за дело у Гилли 3 июля 1844 г.;

1-й казачий Хоперский (Кубанское войско) полк — георгиевское знамя за Западный Кавказ 1864 г. (уже имел за 1828–1829 гг.);

2-й казачий Хоперский (Кубанское войско) полк — георгиевское знамя за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й казачий Кубанский полк — георгиевское знамя за войну с горцами, особенно за 1 ноября 1848 г. у Сангилея и за Западный Кавказ 1864 г. (уже имел за 1828–1829 гг.);

2-й казачий Кубанский полк — георгиевские знаки на шапки за войну с горцами;

1-й кавалерийский Полтавский и 1-й кавалерийский Ейский полки — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й кавалерийский Уманский полк — георгиевское знамя и знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й кавалерийский Екатеринодарский полк — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й кавалерийский Кавказский полк — георгиевский штандарт за Кавказскую войну, особенно за Западный Кавказ 1864 г. (уже имел за 1828–1829 гг.), знаки на шапки за Западный Кавказ;

3-й кавалерийский Кавказский полк — надпись на знамя за Кавказскую войну (уже имел за 1828–1829 гг.);

1-й кавалерийский и 2-й кавалерийский Лабинские полки — георгиевское знамя за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й кавалерийский Урупский полк — георгиевское знамя за Западный Кавказ 1864 г.;

1-й казачий и 2-й казачий Кизляро-Гребенские полки (Терское войско) — георгиевское знамя за Кавказскую войну;

3-й казачий Кизляро-Гребенский полк — надпись на знамя за Андию и Дарго за 1845 г. (уже имел за 1828–1829 гг.);

1-й и 2-й Горско-Моздокские полки — георгиевское знамя за Кавказскую войну;

3-й Горско-Моздокский полк — надпись на знамя за Кавказскую войну (уже имел за 1828–1829 гг.);

1-й Волгский полк — георгиевское знамя за усмирение Восточного и Западного Кавказа;

2-й Волгский полк — георгиевское знамя за Кавказскую войну и усмирение Восточного и Западного Кавказа (уже имел за 1828–1829 гг.);

3-й Волгский полк — надпись на знамя за Кавказскую войну (уже имел за 1828–1829 гг.);

1-й и 3-й Сунженско-Владикавказские полки — георгиевское знамя за Кавказскую войну;

Кавказская Гренадерская артиллерийская бригада — георгиевские трубы за отличие в 1840 г. и за Салты в 1847 г.;

19-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Западный Кавказ 1864 г.;

20-я артиллерийская бригада — серебряные трубы за Кавказскую войну, знаки на шапки за Кавказскую войну (уже имела за 1828–1829 гг.);

21-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Восточный Кавказ 1859 г., знаки на шапки за отличие в 1853 и 1859 гг.;

1-я, 2-я, 3-я, 4-я и 5-я Кубанские батареи и 2-я Терская батарея — знаки на шапки за Западный Кавказ в 1864 г.;

1-й Кавказский саперный батальон — петлицы за Кавказскую войну;

5-й саперный батальон — георгиевское знамя за Андию и Дарго в 1845 г. (имел уже за Балканы в 1829 г.);

2-й саперный батальон — георгиевское знамя за Андию и Дарго в 1845 г.

Мы можем видеть, что свыше трети всех отличий пожаловано за усмирение Западного Кавказа в 1864 г. — за последнюю кампанию, проведенную братом государя. За дела с горцами отличий не жаловалось до взятия Ахульго, когда были пожалованы георгиевские знамена Куринскому, Кабардинскому и Апшеронскому полкам.

Глава 9

Восточная война

Политика Священного союза, столь неудачно и с таким упорством проводившаяся петербургским кабинетом, привела к тому, что «европейского жандарма» возненавидел весь мир — и притом не только либеральные государства, как Франция и Англия, но и реакционные Пруссия и Австрия. Пруссия тяготилась постоянными вмешательствами непрошеного русского ментора в ее внутренние дела. Правительство же спасенной Паскевичем и Ридигером Австрии искусно отвело на «казаков» все раздражение разноплеменных своих народных масс.

В такой, чрезвычайно неблагоприятно сложившейся для России, обстановке открылся весной 1853 года конфликт с Турцией по поводу чинимых турками в Святой Земле обид и притеснений православному духовенству. Конфликт этот принял сразу чрезвычайно острые формы. Чувствуя за собой поддержку Европы, оказавшейся, как всегда, на стороне башибузуков против ненавистных «казаков», Порта сразу же заговорила таким тоном, к которому Россия тех времен совершенно не привыкла. Требования российского посла в Турции князя Меншикова были отвергнуты Диваном, занявшим совершенно непримиримую позицию.

Злая воля Турции была очевидна. Император Николай Павлович решил сломить эту злую волю внезапным занятием Константинополя десантом с кораблей. В десант этот предположено было назначить 16 000 пехоты, 2 сотни казаков и 32 орудия. Блестящее состояние Черноморского флота, воспитанного Лазаревым и предводимого Нахимовым, безусловно, допускало эту смелую операцию, однако против нее восстали дипломаты школы Нессельроде, робкие натуры, которых пугал ее размах и решительность (подобно тому, как шестьдесят лет спустя — в 1914 году — отважное предложение адмирала Эбергардта испугает Сазонова). Рутинеры военного дела, скептически относившиеся к десантным операциям, поддержали дипломатию и настояли на отмене этого десанта. Мерам предпочли полумеры…

Решено было оккупировать дунайские княжества, взяв их как бы в залог наших требований, войны же пока не объявлять. Иными словами, зверя положено не убивать, а только подразнить. При этом не учитывалась ни враждебность Австрии (относительно которой питались странные иллюзии сентиментального характера), ни то обстоятельство, что Молдавия и Валахия — окраины Оттоманской империи — уязвимыми местами Турции отнюдь не являлись. В случае если упорство Турции этим мероприятием не удалось бы сломить, государь предполагал повторить кампанию 1829 года — овладеть десантом Варной и Бургасом, а сухопутные силы (три корпуса) переправить через Дунай ниже Силистрии, оставить один корпус в прикрытии со стороны Шумлы, а остальными двумя двинуться за Балканы, повторив маневр Дибича.

Дунайская кампания 1853–1854 годов

Для похода на Дунай в первую очередь были назначены IV корпус генерала Даненберга и V корпус генерала Лидерса под общим начальством князя Горчакова (всего 5 пехотных и 2 кавалерийские дивизии — 80 000 строевых при 196 орудиях). Это были те же полки, что за четыре года до того усмиряли Венгрию. 21 июня авангард генерала Анрепа перешел Прут у Скулян. В продолжение последовавших трех недель были оккупированы Молдавия и вся Валахия. 14 сентября Турция прервала дипломатические сношения и объявила нам войну.

Горчаков разбросал свои силы по всей линии Дуная — от Калафата до Галаца, применив систему «отрядов» и не имея в общем нигде больше бригады. Наиболее даровитый из военачальников — Лидерс — был обречен на бездействие: его войскам был отведен район нижнего Дуная, где сколько-нибудь решительных военных действий не предполагалось.

Военные действия — перестрелки и поиски — начались в первых числах октября, а в конце этого месяца произошли первые серьезные операции. Турецкий главнокомандующий Омер-паша с 14 000 переправился 21 октября от Туртукая, заняв Ольтеницу на валахском берегу. Генерал Даненберг с частями своего IV корпуса атаковал его тут 23-го числа, но не довел дело до конца и отступил. Это первое дело — и первая неудача — произвело тяжелое впечатление на дух войск. В деле участвовало с нашей стороны всего 6000 человек генерала Соймонова. Наш урон: 44 офицера и 926 нижних чинов. Турки были уже опрокинуты, когда генерал Даненберг, руководивший боем из глубокого тыла и не знавший о переломе боя в нашу пользу, приказал отступать. Турки не преследовали и отступили обратно за Дунай.

Неблагоприятный оборот дел на Дунае побудил государя направить Горчакову еще III корпус. На Дунае собралось, таким образом, 7,5 дивизии (V корпус имел одну из своих дивизий — 13-ю — на Кавказе, а бригаду 14-й — в Крыму).

Ноябрь и почти весь декабрь прошли в бездействии. Войска стали на зимние квартиры, разбросавшись, как только что было упомянуто, на широком фронте. Это кордонное расположение едва не оказалось роковым для одного из полков — Тобольского пехотного. Полк этот был внезапно атакован 23 декабря при Четати в шесть раз сильнейшим противником. Героизм тобольцев и своевременное прибытие одесских егерей привели к отражению и поражению неприятеля после жестокого боя, однако вялость генерала Анрепа (командовавшего отрядом, в состав которого входили упомянутые полки) не довела дело до полного уничтожения неприятеля. В деле при Четати у нас действовало сначала 2500, затем 5000 человек при 12 орудиях. У турок было 18 000 при 24 орудиях. Наш урон: до 2000 убитых и раненых — 40 процентов всего отряда. Неприятельские потери — свыше 3000 человек, нами взято 6 орудий и 2 знамени.

Остальная зима прошла спокойно. Удачными поисками были уничтожены речные флотилии турок в Рущуке, Никополе и Силистрии.

К открытию кампании 1854 года вся пограничная полоса Российской империи была разделена на участки, отведенные отдельным армиям. Балтийское побережье охраняла армия цесаревича Александра Николаевича — 125 000 человек, 384 орудия. В Царстве Польском находилась армия генерала Ридигера — 105 000 при 308 орудиях. Армии эти предназначались на случай выступления западных держав. Дунайская армия Горчакова была доведена до 140 000 при 612 орудиях. На Кавказе находилось до 120 000 при 289 орудиях. Черноморское и Азовское побережья и Крым охраняло в общей сложности 45 000 человек со 102 орудиями.

Из армии почти в миллион смогла быть мобилизована лишь половина. Из этой мобилизованной половины непосредственно к ведению операций предназначалось немногим более трети. Все остальное шло на «заслоны»…

Дунайская и Польская армии были объединены под общим начальством фельдмаршала Паскевича (хотя и преследовали совершенно разные задачи). Император Николай хотел сосредоточить главные силы в Западной Валахии, чтобы оттуда двинуться на Виддин и побудить к восстанию Сербию (абсурдная «метафизика» Священного союза была, наконец, брошена — к сожалению, слишком поздно). Но Паскевич предложил переправиться на нижнем Дунае и сперва овладеть крепостями болгарского берега, а затем идти к Виддину. Румянцев, открывая бессмертную Ларго-Кагульскую кампанию, поставил себе, в первую очередь, разгром живой силы врага и лишь во вторую «взятие городов», однако заветы графа Задунайского игнорировались светлейшим князем Варшавским. Государь согласился на доводы «отца-командира» — и переправа была назначена в Браилове, Галаце и Измаиле. Паскевич руководил операциями из Фокшан.

Переправа состоялась 14 марта и прошла блестяще. Были заняты Исакча, Тульча и Мачин, однако Паскевич запретил дальнейшее продвижение вперед. Физические и моральные силы почти 80-летнего князя Варшавского были явно на ущербе, но Горчаков не смел ослушаться Паскевича, несмотря на то что имел высочайшее повеление идти вперед — на Силистрию. 22 года на посту начальника штаба деспотически обращавшегося с подчиненными фельдмаршала совершенно обезличили командовавшего Дунайской армией. Целый месяц был потерян даром. Паскевич колебался, преувеличивая неприятельские силы, опасаясь выступления Австрии в тылу. Горчаков без его приказаний не шел вперед.

Наконец, в середине апреля армия тронулась вперед и заняла 18-го числа Черноводу. 4 мая главные силы подступили к Силистрии. Попытка взять крепость штурмом успехом не увенчалась, и было приступлено к осадным работам. 28 мая Паскевич был контужен ядром и уехал в Яссы. 9 июня на рассвете был назначен штурм. Все было готово для атаки, средства крепости были парализованы, но за два часа до штурма фельдъегерь привез из Ясс приказание Паскевича снять осаду и отступить за Дунай. Горчаков — слишком уж хорошо дисциплинированный подчиненный — немедленно повиновался. Под крепость, защищаемую 12-тысячным гарнизоном, Паскевич стянул 5 дивизий, но распоряжался так неудачно, что гарнизон беспрепятственно мог усиливаться подкреплениями и транспортами. Штурм 17 мая был предпринят всего 3 батальонами, по инициативе частных начальников, и стоил нам 900 человек (убит начальник 8-й пехотной дивизии генерал Сельван). К июню гарнизон усилился до 20 000. Штурм 9 июня предполагалось произвести 6 полками, взрывы фугасов и горнов произведены были замечательно успешно, и атака не могла не удасться. Отступление произведено скрытно от турок. Наш урон за всю осаду: 6 генералов, 79 офицеров и 2122 нижних чина.

Ободренные таким оборотом дел, турки, собрав в районе Рущука до 30 000, переправились 26 июня у Журжи, намереваясь идти на Бухарест. Однако после жестокого боя они были отбиты вчетверо слабейшим русским отрядом и отошли на болгарский берег. Против 30 000 турок дралось 9000 русских с 24 орудиями (генерал Соймонов). Наши потери — 1015 убитых и раненых. Турок положено до 5000.

Сосредоточив на позиции у Фратешт 30 000 и 180 орудий, Горчаков надежно прикрыл Бухарестское направление.

Политические события приняли тем временем угрожающий характер. Англия и Франция открыто стали на сторону Турции, их войска уже прибывали на Балканы. Поведение же Австрии у нас в тылу становилось все более угрожающим, и Дунайская армия рисковала попасть между молотом и наковальней.

Оставалось два выхода из этого положения: решительное и быстрое наступление за Дунай, с целью скорейшего вывода из строя войск Омер-паши до его соединения с англо-французами, или эвакуация княжеств и отступление в Россию.

Петербургский кабинет избрал второе — малодушное — решение. В течение июля и августа войска расформированной Дунайской армии были выведены из Молдавии и Валахии, а княжества переданы в австрийскую оккупацию.

Дунайская кампания нашей армии закончилась, таким образом, полной неудачей.

Крымская кампания 1854–1856 годов

Отношения с Францией и Англией, бывшие все время чрезвычайно натянутыми, окончательно испортились после уничтожения нашим Черноморским флотом турецкой эскадры при Синопе 18 ноября 1853 года, когда соединенный англо-французский флот вошел в Черное море. В Синопском сражении у нас участвовало 6 кораблей и 2 фрегата с 808 орудиями под начальством адмирала Нахимова. У турок (Осман-паша) было 7 сильных фрегатов и 2 корвета с 430 орудиями, поддержанные 4 сильными береговыми батареями с 26 большими пушками. Все турецкие суда были уничтожены, командовавший эскадрой взят в плен, а береговые батареи срыты. Английские историки, желая умалить заслуги русского флота, инсинуируют, что победа была одержана «над неравноценным противником» (корабли против фрегатов). Им можно возразить, что соотношение сил при Синопе как раз то же самое, что в Ютландском сражении, только здесь русские добились настоящей, сокрушительной победы, которую, конечно, имели бы в Ютландском бою и англичане, умей они стрелять и командуй ими Нахимов.

Кроме того, срыв береговые батареи, русский флот «одержал победу над крепостью», тогда как англичане потерпели полную неудачу в менее трудных условиях при Александрии в 1881 году и в Дарданеллах в 1915 году.

15 февраля 1854 года последовал резкий английский ультиматум, после чего дипломатические сношения были прерваны, и 11 апреля состоялся Высочайший манифест о войне с Англией и Францией.

В апреле же началась высадка союзных войск в Галлиполи. Особенное усердие выказала Франция, где Наполеон III рассчитывал отвлечь внимание страны внешней войной и победой упрочить свою популярность на только что захваченном троне. В июне собранная на Галлиполи армия была перевезена в Восточную Болгарию, в район Варны, частью морем, частью (зуавская дивизия Боске) походным порядком. В середине июля под Варной сосредоточилось 40 000 французов маршала Сент-Арно и 15 000 англичан лорда Раглана. Союзные командующие предполагали усилить турецкие войска Омер-паши, действовавшие против Дунайской армии Горчакова. Эвакуация княжеств русскими и вступление туда австрийских войск делало, однако, их дальнейшее пребывание на Балканах бесцельным.

Развивавшаяся в войсках союзников холера косила людей тысячами. За шесть недель ею заболело свыше 8000 французов — более пятой части всего их экспедиционного корпуса, из коих свыше 5000 умерло. Войска терпели сильные лишения, и это в конце концов стало отражаться на духе их. В половине июля французский генерал Юсуф с 3000 алжирских спагов и башибузуков двинулся к Бабадагу, чтобы начать действия против 7-й русской пехотной дивизии, стоявшей в Южной Бессарабии и на нижнем Дунае. Предприятие это закончилось совершенной неудачей, и отряд Юсуфа растаял как дым.

В один день 18 июля из его состава было поражено холерой 500 человек, из коих 150 человек умерло в ту же ночь. Чтоб выйти из тупика, лорд Раглан, корпус которого получил тем временем подкрепления, предложил десантную операцию для овладения Крымом. Ему удалось убедить союзные правительства и склонить на это своего французского коллегу Сент-Арно. Союзники рассчитывали поднять мусульманское население Крыма.

22 августа началась посадка на суда союзной армии. Весь флот, 33 военных и транспортных судна, отошли 28-го числа, и 4 сентября близ Евпатории состоялась высадка. У французов было 28 000 бойцов при 68 орудиях, англичане располагали 27 000 с 54 полевыми орудиями и осадным парком из 73 орудий. Турецкий контингент Омер-паши состоял из 7000 человек при 12 орудиях и должен был поднять на русских татарское население. Всего в десант пошло, таким образом, 62 000 человек и 207 орудий.

Это была крупнейшая из всех десантных операций истории, блестяще проведенная благодаря свойствам парового флота и почти полной неподготовленности русской стороны.

Командовавший в Крыму князь Меншиков имел всего около 30 000 штыков VI корпуса: бригада 14-й, 16-я и 17-я пехотные дивизии, 18-я была отряжена на Кавказ, не считая главных сил Черноморского флота, базировавшихся на Севастополь и дававших около 18 000 моряков. Учитывая возможность высадки небольших партий противника в различных пунктах побережья, князь Меншиков, по обычаю посредственных полководцев, разбросал свои войска.

В Севастополе, как и в Петербурге, не верили в возможность неприятельского десанта сколько-нибудь серьезными силами. Возможности парового флота недооценивались. Подготовляясь к встрече неприятельских отрядов, совершенно не подготовились встретить всю неприятельскую армию. Союзная армада — «гигантский плавучий город с его дымовыми трубами» — могла беспрепятственно разгрузиться. Единственное сопротивление высадившиеся англичане встретили со стороны горсти греческих милиционеров полковника Манто. Узнав о высадке крупных сил неприятеля у Евпатории, князь Меншиков приказал разбросанным войскам VI корпуса сосредоточиться на речке Альма (Московскому пехотному полку пришлось совершить форсированный марш в 150 верст за 65 часов).

8 сентября на Альме VI корпус был атакован и опрокинут союзной армией. Меншиков не придавал никакого значения укреплению левого фланга альминской позиции, несмотря на все представления войсковых начальников. Он полагал его «неуязвимым от природы» и не занял его войсками. Против 62 000 союзников со 134 орудиями у нас действовало 33 000 при 96 орудиях. Удар французов генерала Боске пришелся как раз в обход нашего левого фланга. Превосходство неприятеля, лучше к тому же вооруженного, было слишком значительно. Мы лишились 4 генералов, 193 офицеров (47 выбыло в одном геройском Владимирском полку) и 5511 нижних чинов. Урон союзников составил: 171 офицер, 3163 нижних чина. Никаких трофеев врагу не оставлено. Впервые за сорок лет русским войскам пришлось иметь дело с равноценным противником и осознать весь упадок нашей военной силы за этот промежуток времени. «Их тактика отстала на полстолетия», — выразился о наших войсках вечером этого дня «крестин Второй империи» маршал Сент-Арно.

Войска отступили с поля сражения в полном порядке, но неумелое, хаотическое и суетливое управление растерявшегося Меншикова в последующие дни совершенно их дезорганизовало. Отступление было проведено ниже всякой критики, и только вялость союзников и полное отсутствие у них конницы помешало ряду незначительных арьергардных столкновений превратиться в катастрофу. Вместо того чтобы отступать к Севастополю — главной военной базе полуострова, Меншиков отвел войска на Бахчисарай.

Севастополь, совершенно незащищенный с суши, этим оставлялся врагу. В нем оставалось около 4000 гарнизона, не считая судовых команд. Начальник гарнизона генерал Моллер и командовавший Черноморским флотом адмирал Нахимов решили защищаться до последнего. Оба они имели достаточно благородства, чтобы уступить главное начальствование младшему в чине вице-адмиралу Корнилову, угадав в нем душу всей обороны (Моллер сохранил начальство над войсками внутри города, а Нахимов — над флотом).

Корнилов отдал короткий, но огненный приказ, дошедший до сердца каждого солдата, моряка и обывателя, с этой минуты ставшего «севастопольцем». «Братцы, царь рассчитывает на нас. Мы защищаем Севастополь. О сдаче не может быть и речи. Отступления не будет. Кто прикажет отступать, того колите. Я прикажу отступать — заколите и меня!» Немедленно же по получении известия об Альминском сражении, с утра 10 сентября, закипела работа по приведению Севастополя в состояние обороны, вдохновляемая Корниловым и инженер-подполковником Тотлебеном. На работы стало все население, включая женщин и детей, и в несколько дней буквально из-под земли вырос весь южный фронт крепости — те легендарные бастионы, о которые одиннадцать месяцев разбивались все усилия врага.

10 сентября по приказанию Меншикова началось затопление кораблей для преграждения неприятелю доступа на рейд. Флот жертвовал собой для крепости. Один за другим опускались на дно синопские победители, их экипажи и орудия образовали гарнизон и артиллерию воздвигаемых укреплений и батарей.

Уже к 14 сентября наши силы учетверились, составив 16 000 штыков. В этот день англичане заняли Балаклаву, а французы пошли на Федюхины высоты — всего в трех верстах от Севастополя. Союзники не отважились на штурм Севастополя, как на том ни настаивал Раглан, им пришлось начать осадные работы — и 28 сентября они заложили первую параллель. Сент-Арно скончался от холеры, в командование французской армией вступил генерал Канробер.

Сообщения Севастополя с остальной Россией отнюдь не были прерваны. Русские силы в Крыму под общим начальством князя Меншикова составили гарнизон Севастополя — из войск, находившихся в черте крепости, и наблюдательный корпус — собственно действующую армию. К 5 октября все предположенные оборонительные работы были закончены. Вооружение сухопутного фронта крепости составило 341 орудие, в гарнизоне находилось 32 000 человек (наполовину моряков) — в каких-нибудь три, четыре недели из ничего была создана грозная твердыня. Укрепления сухопутного (южного) фронта составили слева направо (с востока на запад): I, II бастионы, Малахов курган (Корниловский бастион), III, IV, V, VI, VII бастионы. Это была главная оборонительная линия. За время осады сооружен ряд укреплений (передовых и промежуточных), усиливших эту главную линию и носивших имена кораблей эскадры, флотских командиров либо полков. Важнейшие из них: впереди II бастиона — Селенгинский и Волынский редуты, впереди Малахова кургана — Камчатский люнет, между Малаховым курганом и III бастионом — батарея Жерве, а между III и IV бастионами — редут Шварца. Против V бастиона впоследствии были укреплены Кладбищенские высоты. Наблюдательный корпус насчитывал к этому времени 26 000 бойцов.

5 октября союзники произвели первое бомбардирование Севастополя, длившееся три дня. Первый день этого бомбардирования омрачился тяжкой утратой Корнилова. Последними словами героя были: «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна. Благослови, Господи, Россию и Государя, спаси Севастополь и флот…» Союзники и после этого не решились на приступ, хотя уничтожение III бастиона очень тому благоприятствовало.

В первых числах октября в Крым стали прибывать войска Дунайской армии — IV корпус в составе 10-й, 11-й и 12-й пехотных дивизий и бригада 14-й пехотной дивизии V корпуса. Меншиков решил отвлечь внимание союзников от все еще находившегося в критическом положении Севастополя и с этой целью перейти в наступление частью полевой армии. Он приказал генералу Липранди (части 12-й и 16-й пехотных дивизий и конница — всего 16 000) атаковать опорный пункт англичан — Балаклаву. 13 октября Липранди имел при Балаклаве славное для нашего оружия дело, но на следующий день отошел к Севастополю ввиду слишком большого неравенства сил. Полки 12-й дивизии быстро сбили турок, занимавших передовую позицию, но ингерманландские гусары, атаковавшие укрепления, отражены с жестоким уроном. Тогда азовцы, днепровцы и украинцы овладели всеми пятью английскими редутами, взяв 11 пушек и знамя шотландских стрелков. Потеря орудий произвела на англичан удручающее впечатление, и Раглан приказал своей кавалерии немедленно контратаковать. Начальник конницы генерал Лукан, указав на редут командиру гвардии легкой бригады лорду Кардигану, сказал лишь: «Милорд, вот неприятель, и там наши орудия!» Доблестный Кардиган ринулся со своей бригадой вперед. Наскок 700 гвардейцев на огромных гунтерах был настолько стремителен, что наш Уральский казачий полк, не успевший к тому же развернуться, был буквально сметен. Ворвавшись на 3-ю Донскую и 2-ю батареи 12-й бригады, бившие картечью до последней минуты и не успевшие взять на передки, англичане изрубили их и, не задерживаясь, понеслись дальше, увлекая за собой запряжки, передки и ошалелых уральцев. Вся эта масса обрушилась на Киевский и Ингерманландский полки и опрокинула их. Предел этой бешеной скачке положил полковник Еропкин, вовремя подоспевший с 3 эскадронами Сводно-уланского полка. Уланы, взяв английскую бригаду во фланг, совершенно уничтожили ее, изрубив до 400 английских гвардейцев. Пошли генерал Лукан в атаку всю свою кавалерию, а не одну лишь бригаду Кардигана, результаты могли бы быть для нас печальными. Французы пустили было в атаку один конно-егерский полк, но он обращен в бегство двумя батальонами владимирцев, бросившихся на кавалерию в штыки и повторивших подвиг литовцев и перновских гренадер в Бородинском бою! Наши потери — около 1000 человек. Союзники лишились, по их словам, тоже 1000, одного знамени и 11 орудий. Вся Европа изумлялась отваге легкой бригады Кардигана, но ведь и наши уланы — бугцы и одессцы, — изрубившие эту знаменитую бригаду, как будто тоже не плохи! Балаклавский бой, несмотря на наш мимолетный тактический успех, имел самые досадные стратегические последствия: союзники увидели, где их уязвимое место.

К 20 октября наши силы, несмотря на убыль от болезней и бомбардировок, составили 87 000 человек, что давало нам довольно ощутительное численное превосходство над союзниками, терпевшими огромный урон от холеры и насчитывавшими, несмотря на прибытие подкреплений, всего 63 000 человек (36 000 французов, 16 000 англичан, 11 000 турок). Это, а также известия через перебежчиков о решении неприятеля предпринять в ближайшие дни штурм Севастополя побудили Меншикова приступить безотлагательно к решительной операции. Русский главнокомандующий решил отвлечь французов демонстрацией, а главный удар нанести по английскому корпусу на Инкерманских высотах, разрезать союзную армию пополам, введя в дело крупные конные массы, оттеснить англичан к Балаклаве, французов к Стрелецкой бухте и сбросить тех и других в море.

В жестоком Инкерманском сражении 24 октября план этот, хорошо задуманный и плохо выполненный, потерпел полную неудачу. Диспозиция Инкерманского сражения была составлена без карт. В крепости не оказалось карты окрестностей, а руководивший операцией командир IV корпуса генерал Даненберг оставил карты в Херсоне, заявив, что они ему не нужны, ибо он «знает всю эту местность как свой карман». Карман оказался, однако, с прорехой: вся местность оказалась пересеченной глубокими и крутыми оврагами, которые не были приняты во внимание составителями диспозиции. В ударную группу назначено 37 000 человек и 134 орудия (левый фланг).

В центре Горчаков (Петр) должен был отвлечь на себя французов (у него было 20 000 и 88 орудий). Против французов же демонстрировал и наш правый фланг Тимофеева (10 000 и 40 орудий). Лишь этот последний и выполнил диспозицию, приковав 1-й французский корпус генерала Форе. Горчаков бездействовал, позволив 2-му французскому корпусу Боске прийти на выручку англичан. Наша ударная группа атаковала стремительно, понеся огромные потери от нарезного оружия англичан и лишившись всех старших начальников (убит начальник 10-й дивизии генерал Соймонов). Англичане были разгромлены, но наши войска пришли в расстройство и не смогли выдержать бешеного натиска корпуса Боске, охватившего их левый фланг. Мы потеряли 262 офицера и 10 480 нижних чинов. Французы свой урон показали в 1811, а англичане — в 2002 человека. Союзники боялись своего общественного мнения и до чрезвычайности уменьшали свой урон. Между тем лорд Раглан в письме к герцогу Манчестерскому, описывая «ужасы» Инкермана, замечает: «Ваша светлость, должно быть, удивитесь, если узнаете, что наш урон все-таки не превышает 8000 человек». Потеря союзников при Инкермане, конечно, превосходит нашу. При Инкермане получили боевое крещение великие князья Николай и Михаил Николаевичи. Отправляя их в Крым, государь сказал: «Если есть опасность, то не моим детям избегать ея!» Однако и союзники, отразившие русское наступление с большим трудом, бросили и помышлять о штурме и даже первые дни после этого сражения думали вовсе снять осаду. Инкерманское поражение, в конечном счете, оказалось для нас стратегически выгодным. Все внимание неприятеля обратилось на нашу полевую армию, против которой он, в свою очередь, стал воздвигать укрепления.

Ненастные ноябрь и декабрь тяжело переживались как русскими, так и союзниками (транспорты которых с запасами были уничтожены бурей на Черном море 2 ноября). В войсках обеих сторон, особенно у французов, болезни вывели из строя массу людей. Гарнизон воспользовался ослаблением огня осаждающих для усовершенствования оборонительной линии, постройки передовых укреплений, закладки камнеметных фугасов, устройства завалов (для одиночных стрелков) и стрелковых ложементов (в 2 линии, обычно в шахматном порядке). Малахов курган, II, III, IV и V бастионы были обращены в самостоятельные опорные пункты. С половины декабря под руководством неутомимого Тотлебена закипела минная борьба, в которой наши саперы имели постоянное преимущество. Непрестанные вылазки партий бесстрашных охотников заставляли осаждающих держать в траншеях все время много войск (особенно это утомляло англичан, численностью значительно уступавших французам). За ноябрь и декабрь вооружение сухопутного фронта возросло вдвое — в последних числах декабря у нас там было поставлено 700 орудий, а гарнизон усилился подошедшей с Дуная 8-й пехотной дивизией.

В январе 1855 года русские силы в Крыму составили 100 000 человек (7 пехотных, 3 кавалерийские дивизии и личный состав флота). Войска были укомплектованы маршевыми батальонами, и император Николай повелел Меншикову перейти к наступательным действиям. Чтобы что-нибудь предпринять, Меншиков предписал генералу Хрулеву с заведомо слабым отрядом овладеть Евпаторией. Поиск этот успехом не увенчался — и 5 февраля наш отряд был отражен от Евпатории с потерей 750 человек.

Государь тогда сместил Меншикова и вместо него 15 февраля назначил главнокомандующим князя М. Д. Горчакова (это было последним его распоряжением). Обиженный Меншиков не захотел обождать прибытия своего преемника и уехал из армии, в командование которой временно вступил командир IV корпуса и начальник севастопольского гарнизона граф Остен-Сакен.

19 февраля не стало императора Николая Павловича, и на Всероссийский престол вступил Александр II. Смена главнокомандующих совпала таким образом со сменою монархов. Превозмогая железной своей волей жестокий грипп, государь до конца «оставался в строю», в стужу и ненастье посещая отправлявшиеся на театр войны маршевые батальоны. «Если бы я был простым солдатом, обратили ли бы вы внимание на это нездоровье?» — заметил он на протест своих лейб-медиков. «Во всей армии вашего величества не найдется врача, который позволил бы солдату в таком положении выписаться из госпиталя», — ответил доктор Каррель. «Ты свой долг выполнил, — сказал ему на это император Николай Павлович, — позволь же и мне выполнить мой долг…»

Армия союзников тем временем возросла до 120 000 человек (80 000 французов, всего 15 000 англичан и 25 000 турок). Руководство осадными работами принял на себя присланный Наполеоном III инженер генерал Ниель. Он предложил направить главную атаку на Малахов курган, правильно оценив его значение (овладев Малаховым курганом, союзники могли уничтожить русский флот, город и арсеналы).

7 марта союзники бомбардировали город (причем у нас убит адмирал Истомин). 8-го числа в Севастополь прибыл Горчаков. Осажденные усилились 9-й и 15-й пехотными дивизиями. 28 марта союзники произвели второе (после октябрьского) усиленное бомбардирование, имевшее целью ослабить артиллерийскую оборону крепости. Бомбардирование это длилось 10 дней, до 6 апреля, но цели своей не достигло — союзники так и не решились на приступ. К этому времени у нас на сухопутном фронте было уже установлено 1000 орудий.

8 апреля деятельность обоих противников еще более оживилась. Наиболее жаркое дело произошло в ночь на 20-е, когда французы овладели передовой позицией при редуте Шварца. Это был первый сколько-нибудь ощутительный успех неприятеля за семь месяцев осады. Наша контратака не имела успеха, будучи предпринята уже днем и всего двумя батальонами Владимирского полка. Всего мы лишились в этом деле 972 человек, у французов убыло 683.

В последних числах апреля и начале мая неприятельская армия получила значительное приращение. Помимо подкреплений, к союзникам присоединился сардинский корпус генерала Ла-Марморы (у Сардинии не могло быть никакого повода к войне с Россией — дальновидный Кавур желал поддержать Наполеона III в восточном вопросе, с тем чтобы заручиться его поддержкой в борьбе против Австрии за объединение Италии). Силы союзников простирались до 170 000 человек (100 000 французов, 25 000 англичан, 28 000 турок, 15 000 сардинцев). У нас в Крыму было 110 000 сабель и штыков при 442 полевых орудиях. Из этого количества собственно гарнизон Севастополя составляли 46 000 человек и 70 полевых орудий.

Наполеон III настаивал на штурме. Осторожный Канробер не согласился с этим и просил о смещении. На его место командующим французской армией был назначен генерал Пелисье — лихой командир, но отличавшийся варварской жестокостью, не щадивший войск и не имевший обыкновения считать свои потери. Канробер по собственному желанию получил одну из дивизий. В ночь на 10 мая французы атаковали наши передовые позиции у Кладбищенских высот против V и VI бастионов, но после упорного ночного боя были отражены. Тем не менее Горчаков был поражен уроном и приказал в ночь на 11-е очистить эти позиции. Наш урон составлял около 2500 человек — четвертая часть защищавшего эту позицию отряда генерала Хрулева (убиты генерал Адлерберг, 18 офицеров, 746 нижних чинов, ранено 59 офицеров, 1692 нижних чина).

Пользуясь господством на море, союзники 12 мая заняли Керчь и предприняли ряд десантных операций на Черноморском и Азовском побережьях. Были разорены Анапа, Геническ, Бердянск, Мариуполь. Войска «просвещенных европейцев» вели себя в этих разбойничьих экспедициях хуже людоедов, не щадя ни женщин, ни детей.

22 мая Пелисье овладел Федюхиными и Балаклавскими высотами и долиной реки Черной (приобретя тем самым водопой). После этого он решил предпринять штурм наших передовых позиций у Малахова кургана. 25 мая начато третье бомбардирование, еще более жестокое, чем два предыдущих. Весь огонь был направлен против Камчатского люнета и Килен — балочных редутов — этих «трех отроков в пещи», как их называли в Севастополе. 26 мая вечером 40 000 союзных войск ринулось на эти укрепления, занятые всего 8 русскими ротами. Камчатский люнет успел дать всего 2 картечных выстрела по атакующим. Занимавший его слабый батальон Полтавского полка, всего 350 штыков, мужественно отбился от всей французской дивизии генерала Мейрана и отошел на Малахов курган. Хрулев с 7 батальонами бросился на французские дивизии и овладел вновь Камчатским люнетом, но, атакованный двумя свежими дивизиями, не смог там удержаться. Наши потери — около 5500 (убит генерал Тимофеев, 38 офицеров, 1147 нижних чинов, ранено 100 офицеров, 4120 нижних чинов). У союзников убыло 5600 человек. Мы потеряли 43 орудия, успев, однако, их заклепать. Англичане отбиты от III бастиона. После жестокого боя и понеся большие потери, союзникам удалось ими овладеть, причем французы оказались в 200 саженях от Малахова кургана (заложив 4-ю и 5-ю параллели), а англичане — в 160 саженях от III бастиона. Бомбардирование продолжалось до 30-го числа. Горчаков стал терять надежду сохранить Севастополь.

Наполеон III повелел произвести общий штурм Севастополя 6 июня — в годовщину Ватерлоо (чем подчеркивалось англо-французское братство по оружию). 4 июня началось четвертое бомбардирование (у союзников действовало 548 орудий, у нас 549, но неприятель располагал по 400–500 зарядов в боевом комплекте, тогда как у нас — 140 на пушку и всего по 60 на мортиру). Граф Остен-Сакен, осведомленный о штурме, принял все меры к его отражению. За два дня — 4-го и 5-го — союзники выпустили 72 000 снарядов (мы смогли ответить лишь 19 тысячами).

На рассвете 6 июня 41 000 союзников пошли на приступ Севастополя, направив удар на I, II бастионы и Малахов курган (французы) и III бастион (англичане). У нас здесь было 19 000 штыков Хрулева, отдавшего короткий, всего в два слова, приказ: «Отступления нет!» Штурм был блистательно отбит по всему фронту. До рассвета, в 2 часа 45 минут ночи, французская дивизия генерала Мейрана, не выждав условного сигнала, бросилась на I и II бастионы. Однако менее чем в десять минут она была расстреляна и сам Мейран убит. Главные силы французов, атаковавшие в 3 часа, трижды были отражены от Малахова кургана. Однако атака на промежуток между Малаховым и III бастионом увенчалась успехом — батарея Жерве была взята французами, ставшими обходить Малахов курган. В эту критическую минуту появился Хрулев. Схватив возвращавшуюся с окопных работ 7-ю (5-ю мушкетерскую) роту Севского полка, он бросился с ней в атаку со словами:

«Благодетели мои, за мной, в штыки. Сейчас придет дивизия!»

Внезапная атака этой горсточки героев спасла положение (они были поддержаны, конечно, не «дивизией», а 6 всего батальонами Полтавского, Елецкого и Якутского полков), батарея Жерве отобрана, но храбрый командир Севской роты штабс-капитан Островский за успех заплатил жизнью.

Двукратная атака англичан на III бастион отбита, и к 7 часам утра все было кончено. Наши потери — 132 офицера, 4792 нижних чина, у союзников убыло 7000 человек.

Положение крепости все же становилось с каждым днем все более критическим. На каждый наш выстрел союзники отвечали тремя. Силы защитников таяли. Дивизии по численности равнялись полкам, полки сводились в батальоны. Лишь ценою нечеловеческих усилий удавалось по ночам исправлять повреждения от непрерывных бомбардировок. Уже 8 июня был ранен Тотлебен (продолжавший из госпиталя распоряжаться работами), а 28-го числа от Севастополя отлетела его душа — на Малаховом кургане убит Нахимов… «Со смертью его все защитники Севастополя, от генерала до солдата, почувствовали, что не стало человека, при котором падение Севастополя было почти немыслимо». Обстоятельства смерти Нахимова поистине трагичны. Офицеры упрашивали его сойти с кургана, особенно сильно в тот день обстреливавшегося. «Не всякая пуля в лоб-с», — ответил им Нахимов, и это были его последние слова: в следующую секунду он был убит… как раз пулей в лоб. Горчаков сознавал, что дни Севастополя сочтены и дальнейшее отстаивание полуразрушенной твердыни влечет лишь бесполезные потери. Но он не обладал моральным авторитетом Кутузова, пожертвовавшего Москвой, и не смог сохранить для армии те 42 000 севастопольцев, что обагрили своей кровью развалины своих бастионов в июле и августе 1855 года.

В продолжение июля под Севастополь прибыл II корпус в составе 4-й, 5-й и 6-й пехотных дивизий, последняя дивизия III корпуса — 7-я пехотная — и дружины Курского ополчения. Император Александр II настаивал на необходимости «предпринять что-либо решительное, дабы положить конец сей ужасной бойне». Прибывшие из Петербурга свитские генералы Бутурлин и барон Вревский убедили Горчакова дать полевое сражение (в случае неудачи они лично ничем не рисковали). Склонившись на их доводы, Горчаков решил атаковать франко-сардинцев в долине Черной речки, назначив для удара меньше половины своих сил. Однако в происшедшем здесь 4 августа сражении мы были отбиты с большим уроном.

Из общего числа 67 000 полевых войск при 312 орудиях Горчаков назначил в дело всего 31 000 и 132 орудия в двух отрядах одинаковой силы: правый — генерала Реада, левый — генерала Липранди. Союзников было 40 000 франко-сардинцев при 120 орудиях. Атака Липранди (16-я и 17-я дивизии) имела вначале успех. Реад открыл артиллерийскую подготовку, но за дальностью расстояния прекратил огонь. Горчаков прислал ему с ординарцем лаконическую записку: «Можно начинать». Горчаков подразумевал «начинать огонь», но Реад понял так, как понял бы всякий на его месте: «Начинать атаку». Храбро бросившаяся 12-я дивизия, не поддержанная 7-й, захлебнулась, понеся потери. Горчаков остановил тогда Липранди и перевел к Реаду 5-ю дивизию. Командир этой последней генерал Вранкен предложил ударить всеми силами, но Реад стал посылать полки в дело по очереди, и они врозь были разбиты. Растрепав зря дивизию, Реад лично повел Вологодский полк и был поднят зуавами на штыки. Растерявшийся Горчаков перенес опять усилия на левый фланг к Липранди, но союзники успели уже сосредоточить там превосходные силы, и наступление не удалось. Наш урон: 8 генералов, 260 офицеров, 8010 нижних чинов, у союзников убыло всего 1818 человек. Бестолковость наша в этом деле поразительна.

На следующее же утро, 5 августа, загремела канонада пятого усиленного бомбардирования, длившаяся четыре дня, стоившего нам 4000 человек и причинившего большой ущерб крепости. Горчаков и Остен-Сакен стали принимать меры к эвакуации, распорядившись о сооружении плавучего моста через бухту на северную сторону.

Учащенный артиллерийский обстрел длился затем 15 дней, с 9 по 24 августа. Мы теряли ежедневно по 500–700 человек, союзники в среднем по 250. Обескровленный гарнизон не был в состоянии исправлять повреждения, силы его быстро падали: батальоны в 200–300 штыков, полки в 500–800 строевых стали обычным явлением. К 20 августа французы придвинули свои апроши на 60 шагов от Малахова кургана, англичане подошли на 200 шагов к III бастиону — всегдашнему объекту тщетных своих усилий. Пылкий Пелисье решил нанести изнемогавшей крепости последний удар.

На рассвете 24 августа открылся трехдневный огненный ад шестого усиленного бомбардирования. 24, 25 и 26 августа неприятелем было выпущено 150 000 снарядов (мы смогли ответить едва 50 тысячами — одним выстрелом на три). Мы лишились в эти три дня 8000 человек, батареи Малахова кургана и II бастиона вынуждены были замолчать. Держаться дальше в этих развалинах было немыслимо и без штурма. 27 августа ровно в полдень (по часам Пелисье) 58 000 англо-французов внезапно ринулись в атаку. У нас на всем сухопутном фронте крепости было 49 000 штыков. После жестокого боя союзники были отовсюду отбиты, однако дивизии Мак-Магона удалось взять Малахов курган и сохранить его за собой, несмотря на отчаянные наши усилия вырвать его обратно. Не помогло самоотвержение командиров (тут легли все старшие начальники 9-й, 12-й и 15-й дивизий), ни героизм горсточки модлинцев, державшихся, несмотря ни на что, против всей неприятельской дивизии в развалинах Малаховой башни.

На Малаховом кургане находилась 15-я дивизия (всего 2000 штыков и Орловский полк — 500 штыков). В резерве — остальные три полка 9-й дивизии (2400 штыков). Штурма в этот обеденный час никто не ожидал, и остававшиеся на Малаховом 8 неподбитых пушек были заряжены не картечью, а ядрами. Выпрыгнувшая в сорока шагах из траншей французская бригада венчала вал в несколько секунд, не испытав ни одного картечного выстрела и раньше, чем защитники успели стать на банкеты. Здесь завязалась отчаянная рукопашная свалка. От генерала до рядового дрались чем попало. На выручку остатков 15-й дивизии и части 9-й подоспели Ладожский, Азовский и Одесский полки, но все усилия вырвать Малахов из рук врага остались тщетными. Был ранен Хрулев, командовавший войсками на Корабельной, ранены начальники дивизий: 9-й — генерал Лысенко и 12-й — генерал Мартинау, а начальник 15-й дивизии генерал Юферов заколот штыком. Потеряв своих начальников, остатки наших полков продолжали отчаянно биться, не сходя с места. Засевшие в развалинах башни несколько десятков модлинцев держались здесь до последнего патрона, несмотря на то что французы пытались выкуривать их оттуда дымом (по примеру Пелисье, задушившего в Африке дымом целое племя кабилов). Французы ворвались было на II бастион, но выбиты оттуда белозерцами, а три последующих штурма были отражены подоспевшей туда 8-й дивизией генерала Сабашинского. Из промежуточной куртины между II бастионом и Малаховым французы выбиты севцами, а за батареей Жерве (между Малаховым и III бастионом), которую им с налета удалось взять, остановлены Костромским полком. Англичане остановлены на III бастионе Камчатским полком и опрокинуты оттуда селенгинцами. Союзники не отважились атаковать грозный IV бастион, опасаясь фугасов и контрмин, и штурмовали V, но были отражены оттуда подольцами и житомирцами. Видя, что приступ отбит по всей линии, Пелисье отчаялся в успехе и послал Мак-Магону приказание очистить Малахов курган и отойти в исходное положение. Мак-Магон ответил на это исторической фразой: «Я здесь нахожусь — здесь и останусь». Его упорство решило участь Севастополя… Начальство над арьергардом принял генерал Шепелев, заместивший раненого Хрулева. Стрельба с укреплений, занятых охотниками, производилась всю ночь. Мы лишились 27 августа без малого 13 000 человек (5 генералов, 419 офицеров, 12 488 нижних чинов) — 26,5 процента всего гарнизона. На арсеналах, складах и укреплениях оставлено, потоплено и заклепано 3839 пушек. У союзников, по их словам, выбыло 10 000 человек (7576 французов, 2451 англичанин). Их урон должен превосходить наш — из 18 пошедших на приступ французских генералов 5 убито, 11 ранено, уцелело лишь двое.

Лично убедившись в невозможности продолжать борьбу, Горчаков решил воспользоваться утомлением союзников и отбитием штурма на всех прочих пунктах и приказал начать отступление с южной стороны. Отступление под прикрытием надежных арьергардов началось в 7 часов вечера и продолжалось всю ночь. При свете пожаров и непрестанно следовавших взрывов войска переходили бухту по двум плавучим мостам. Арьергарды парализовали все попытки неприятеля дебушировать из Малахова кургана и начать преследование. Последним сошел с укреплений Тобольский полк.

В эту ночь на 28 августа были затоплены последние остатки Черноморского флота. В дни 28-го и 29-го взорваны укрепления приморского фронта, и 30 августа неприятель допущен к занятию груды обгорелых развалин, которой являлся Севастополь на двенадцатом месяце своей геройской защиты.

Триста сорок девять севастопольских дней обошлись русской армии в 128 000 человек, из коих 102 000 пало на укреплениях и 26 000 в полевом бою. Союзники лишились 70 000 человек, не считая огромного количества больных (болезненность и смертность у них значительно превосходили наши). Союзниками было выпущено 1 350 000 снарядов, нами за все время обороны — 1 027 000. Цифры эти будут превзойдены лишь шестьдесят лет спустя (и при совершенно иной технике) под Верденом. Они дают приблизительное понятие о том аде, что одиннадцать месяцев царил на этом клочке земли, имевшем по фронту всего шесть с половиной верст и где вечной славой покрыли себя и русское оружие полки бессмертной русской пехоты — севцы и забалканцы, тобольцы и колывайцы, селенгинцы и камчатцы, житомирцы и минцы, азовцы и модлинцы, пластуны и саперы, стрелки и моряки-черноморцы. От первого дня и до последнего все они были героями и ни на минуту не переставали быть героями.

Падение Севастополя решило участь Крымской кампании. Русская армия, насчитывавшая в своих рядах с ополчением 115 000 человек, заняла позиции у Бахчисарая. Союзная армия насчитывала 150 000, несмотря на уход турецких контингентов на Кавказ. Обе стороны оставались в бездействии, отдыхая от одиннадцатимесячного напряжения и как бы сознавая, что войне наступает конец и что участь ее уже была решена на куртине Малахова кургана в день 27 августа.

17 сентября у Евпатории 4 французских конно-егерских полка генерала д’Аллонвиля изрубили полк наших улан, давший застать себя врасплох. Беспечно стоявший на привале Елисаветградский уланский полк (который не следует смешивать с гусарским того же имени) был атакован столь внезапно, что в большинстве эскадронов люди не успели сесть на коней и французы захватили коновязи. Мы лишились 220 человек и 6 конных орудий. У французов убыло 41 человек. 3 октября французская эскадра с посаженным на суда десантом генерала Базена (8000) начала действия против Кинбурнской крепости, которая сдалась на третий день бомбардирования. В составе французской эскадры находились броненосцы (железные плавучие батареи), выстроенные по чертежам самого Наполеона III. Это первый случай применения броненосных кораблей. В Кинбурнской крепости сдалось 1465 человек во главе с комендантом — кавалерийским генералом Кохановичем (у нас всегда любили назначать комендантами крепостей кавалеристов) и потеряли 70 орудий.

Это были последние военные действия в Крыму. 1 января 1856 года Горчаков (назначенный в Польшу взамен ушедшего на покой Паскевича) сдал армию Лидерсу, однако герой Трансильвании ничего уже поделать не мог. В Париже открылись мирные переговоры.

Заканчивая описание военных действий России с Англией и Францией, мы не можем не упомянуть о геройской защите Петропавловска-на-Камчатке — блестящем отражении и поражении вчетверо сильнейшего врага и боевом крещении России на Тихом океане. Русскими силами командовал контр-адмирал Завойко, имевший лишь 1 фрегат («Диана») и 2 шхуны с 60 орудиями. У союзников было 6 кораблей и фрегатов с 250 орудиями. Высаженный союзниками десант у Петропавловска был наголову разбит нашими матросами, линейцами и охотниками-камчадалами и бежал на суда с потерей свыше 350 человек. У нас убыло 37 нижних чинов, ранено 3 офицера, 75 нижних чинов. Завойко провел затем свою флотилию из Петропавловска в Николаевск-на-Амуре, и в заливе Кастри нанес полное поражение вчетверо сильнейшей британской эскадре, командовавший которой адмирал Принс с отчаяния застрелился. «Всех вод Тихого океана недостаточно, чтобы смыть позор британского флага!» — с горечью восклицает историк английского флота.

Кавказская кампания 1853, 1854 и 1855 годов

Конфликт с Турцией разразился неожиданно для князя Воронцова, которого Петербург оставил почти в полном неведении до последней минуты. Летом 1853 года в Закавказье находилось всего 19 батальонов. В последних числах сентября на усиление прибыла морем 13-я пехотная дивизия, направленная в Мингрелию, и командующим Действующим корпусом был назначен князь Бебутов (72-летний Воронцов болел), а начальником его штаба — князь Барятинский. Военные действия были открыты турками, напавшими в ночь на 16 октября на пост Святого Николая на берегу Черного моря и овладевшими им, несмотря на геройское сопротивление слабого русского отряда (400 человек), легшего целиком.

Главные силы турок, их Анатолийский корпус — 40 000 Абда-паши, сосредоточившись у Карса, двинулись на Александрополь. Другой корпус, Али-паши — 18 000, пошел на Ахалцых. Сорокатысячному Анатолийскому корпусу мы могли противопоставить всего 11 000 бойцов Александропольского отряда под личным руководством князя Бебутова. Ахалцыхский отряд князя Андронникова — 7000 человек — готовился к встрече в два с половиной раза сильнейшего корпуса Али. Превосходство турок на Кавказском фронте было тройным, а с курдскими ордами делалось еще ощутительнее.

2 ноября при Баяндуре, в 14 верстах от Александрополя, произошел встречный бой анатолийских войск Абда-паши с авангардом Александропольского отряда опрометчивого князя Орбелиани. Авангард держался стойко, но от гибели был спасен лишь быстрым прибытием главных сил Бебутова. Манифеста о войне на Кавказе еще не получили, и регулярных турецких сил князь Орбелиани не предполагал. Против 7000 русских с 28 орудиями действовало до 30 000 турок и 40 орудий. Мы лишились под Баяндуром до 800 человек. Турки не приняли генерального сражения, которое Бебутов собирался им дать на следующий день, и отступили за Арпачай. Обе стороны простояли на Арпачае десять дней (манифест о войне с Турцией был получен лишь 6 ноября).

Тем временем отряд князя Андронникова нанес 12 ноября полное поражение Али-паше при Ахалцыхе. У турок было 18 000 человек и 13 орудий. Наш урон составил всего 361 человека, у турок перебито и взято в плен до 3500. Захвачено 28 знамен и значков и 11 пушек. 13 ноября вечером Анатолийский корпус начал отступление к Карсу. Бебутов двинулся 14-го числа правым берегом Арпачая, чтобы отрезать анатолийцев от Карса. Известие о победе Андронникова при Ахалцыхе возбудило в войсках Александропольского отряда всеобщее ликование.

Осторожный Бебутов предварительно устроил свои войска, в которых считалось с милицией 11 000 бойцов при 33 орудиях (главное ядро составляла Кавказская гренадерская бригада). Турки под начальством Ахмет-паши (сменившего Абда-пашу) заняли крепкую позицию при урочище Башкадыклар. В их армии считалось 36 000 человек при 46 орудиях.

Утром 19 ноября Бебутов атаковал Башкадыкларскую позицию. «Русские с ума сошли либо упились своей поганой водкой», — заявил Ахмет, увидев русские батальоны построенными к атаке. В славном Башкадыкларском сражении анатолийская армия турок была наголову разбита втрое слабейшими русскими силами. Вся тяжесть боя при Башкадыкларе легла на Гренадерскую бригаду, атаковавшую большую турецкую батарею. У нас выбыло из строя 1294 человека, у турок до 6000. Трофеями были 1 знамя, много значков и 24 орудия. По всему Кавказу пронеслась весть: «Осман пропал!» — что имело огромное отрезвляющее влияние на горцев и курдские племена.

Победы при Ахалцыхе и Башкадыкларе, совпавшие с уничтожением 18 ноября турецкой эскадры при Синопе, обрадовали Россию, совершенно загладив дурное впечатление от ольтеницкой неудачи и напомнив былые победы Паскевича и Дибича. Кавказские войска после блестящей этой трехнедельной кампании стали на зимние квартиры, по обыкновению, победителями.

К началу кампании 1854 года Действовавший корпус был усилен подошедшей из России 18-й пехотной дивизией. Его главную массу, таким образом, составляли «резервные» войска из внутренней России. Коренные кавказские войска по большей части были заняты борьбой с горцами и поддержанием порядка в крае. В действовавших силах, помимо 13-й и 18-й пехотных дивизий, была Кавказская гренадерская бригада и отдельные полки и батальоны 19-й, 20-й и 21-й пехотных дивизий.

Было составлено три отряда. Александропольский — Бебутова насчитывал 22 000 бойцов и 74 орудия, Ахалцыхский — Андронникова доведен до 14 000 при 24 орудиях, и вновь сформированный Эриванский — барона Врангеля — 5000 человек с 12 орудиями. Всего 41 000 при 110 орудиях — третья часть всех числившихся по росписи на Кавказе сил. Турецкая армия, превышавшая 100 000, в главных своих силах — у Карса — насчитывала 60 000 человек при 84 орудиях.

В двадцатых числах мая турки открыли кампанию. Гассан-бей с сильным отрядом вторгся в Абхазию, намереваясь «напиться кофе в Марани и плотно поужинать в Кутаисе». Этим гастрономическим мечтаниям не суждено было осуществиться. При Нигоети отряд Гассана был атакован авангардом Ахалцыхского отряда генерала князя Эристова и совершенно разгромлен. У князя Эристова было 3000 человек с 4 орудиями против 12 000 Гассана. Турок перебито до 2000 и взято 2 орудия. Гассан убит. Наш урон — 600 человек. Остатки бежали к Озургетам, где турки успели тем временем сосредоточить корпус Селим-паши (34 000 человек и 13 орудий). Князь Андронников, имея всего 10 000 и 18 орудий, пошел на Озургеты и 4 июня в сражении у Чолока наголову разбил Селима, рассеяв весь его корпус. При Чолоке перебито 4000 турок, взято 36 знамен и значков и все 13 неприятельских орудий. Милиция, составлявшая примерно половину неприятельского корпуса, разбежалась. Мы потеряли до 1500 человек.

После Ахалцыхского отряда настал черед отличиться войскам левого фланга — Эриванскому отряду барона Врангеля. В первых числах июля 16 000 турок вышло из Баязета, чтобы его атаковать, но Врангель сам поспешил им навстречу, форсируя марш в палящий зной, и 17 июля на Чингильских высотах, имея под рукою немногим более половины своего отряда, атаковал, уничтожил противника, гнал его по пятам и на третий день преследования, 19 июля, овладел их базой — Баязетом. После стремительного марша у Врангеля оказалось всего 2900 человек, с которыми он и атаковал Баязетский корпус (9000 пехоты и 7000 конницы, главным образом курдов). Наш урон — 405 человек. Турок перебито 2000, взято в плен 370, 23 значка и 4 орудия. Остатки турецкого корпуса, всего 2000, бежали к Вану.

Тем временем главные силы обеих сторон, Александро-польский отряд князя Бебутова и Анатолийский корпус Куршид-паши (французский офицер Гюйон), оставались в бездействии друг против друга. Бебутов стремился выманить турок из их неприступной позиции у Хаджи-Вали на поле, разбить их и на плечах их ворваться в Карс.

Бездействие русских и затруднения с фуражом побудили Куршида решиться на атаку русского отряда, и 24 июля произошло самое упорное и жестокое сражение всей войны — сражение при Кюрюк-Дара. При Кюрюк-Дара турок было 57 000 (из коих 30 000 отличной пехоты — низама и арабистанцев с 78 орудиями). У нас не свыше 18 000 человек (18-я дивизия была ослаблена лихорадками) и 74 орудия. Против каждого русского батальона был полк. Жестокое побоище шло с 4 часов утра до полудня. Турок легло 8000, в плен взято 2018 человек с 26 знаменами и значками и 15 орудиями. Наши потери — 3054 человека (599 убитых, 2455 раненых и контуженых). Разбитая турецкая армия отступила на Карс, но Бебутов, начальник, у которого решительность не переходила в запальчивость, не рискнул на штурм закавказской твердыни. Неравенство сил, несмотря на кюрюк-даранскую победу, было слишком значительно — турки превосходили нас еще втрое, осадной же артиллерии не было.

Остаток лета прошел в партизанских стычках. Потерпев полное поражение по всему фронту, турецкая армия никакой активности больше не проявляла. Чолок, Чингильские высоты и Кюрюк-Дара отчасти скрасили год Альмы и Инкермана.

В конце зимы на Кавказ прибыл новый главнокомандующий генерал-адъютант Муравьев, ветеран Эриванского и Эрзерумского походов, человек еще не старый (62 года), энергичный, умевший привлекать любовь подчиненных и пользовавшийся славной боевой репутацией. Одновременно с ним фельдъегерь привез известие о кончине императора Николая Павловича.

Муравьев не мог рассчитывать на усиление Кавказской армии войсками из России — все усилия страны были направлены на защиту Севастополя. Он решил поэтому сосредоточить силы, до того разбросанные по различным отрядам, в один кулак. План Муравьева заключался (по соединении Александропольского отряда с Ахалцыхским) в перерыве сообщений между Карсом и Эрзерумом, уничтожении передового турецкого отряда — обсервационного корпуса Вели-паши — и осаде Карса.

По соединении обоих отрядов в начале июня в Действующем корпусе стало считаться 27 000 бойцов при 88 орудиях. В июле Муравьев выступил на обсервационный турецкий корпус, но Вели-паша не принял боя и отступил сперва на Кепри-Кей, затем на Деве-Бойну. Муравьев не преследовал его дальше в эрзерумском направлении, имея в тылу сильную крепость Карс, занятую 30-тысячным гарнизоном и опасаясь за свои сообщения. С 1 августа Карс был обложен. Недостаток сил и средств препятствовал установлению полной блокады, и над крепостью было установлено лишь «строгое наблюдение», причем наша конница перехватывала все дороги к Карсу. Особенно лихое дело имели 30 августа при Пеняке терцы, захватившие транспорт с продовольствием для Карса, отрядного начальника Али-пашу и 4 орудия. В сентябре положение нашей Кавказской армии осложнилось высадкой в Батуме Крымской турецкой армии Омер-паши. Этот генерал, недовольный унизительной, по его мнению, ролью, которую его заставляли играть англо-французские начальники (совершенно не считавшиеся с его мнением), настоял на переводе его армии из Крыма на Кавказ. С ним было до 20 000 хороших войск и 37 орудий. Одновременно с батумской армией Омера на деблокаду Карса должен был выступить из Эрзерума и Вели-паша.

Русские войска рисковали попасть в критическое положение. Торопясь покончить с Карсом, Муравьев решил овладеть им приступом, однако кровопролитный штурм утром 17 сентября успехом не увенчался, несмотря на весь героизм войск. На штурм было назначено 13 000 человек при поддержке 40 орудий. В резерве осталось 5000 и 22 орудия. Войска стояли в ружье всю ночь. Штурм длился с 5 до 11 утра. Мы потеряли 6500 человек — половину пошедших на приступ. Турки лишились 1400 человек и 4 орудий, свезенных русскими с захваченных было укреплений.

Непреклонная решимость Муравьева продолжать осаду Карса спутала все расчеты турок, надеявшихся, что русские снимут осаду с наступлением осенних холодов. Сборы турецких военачальников, пытавшихся выручить Карс, были мешкотны. Омер, двинувшийся в первых числах октября в Мингрелию, потратил много времени на борьбу с отправленным против него отрядом князя Багратиона Мухранского — 19 000 человек, главным образом милиции, с 28 орудиями. После ряда боев с переменным успехом (в неудачном для нас деле при Ингуре 25 октября мы лишились 434 человек) он приостановил операции и целый месяц бездействовал. В последних числах октября начался снегопад, снег завалил все проходы через Соганлуг, так что опасность движения турецких войск от Эрзерума отпадала.

Предоставленный собственной участи гарнизон Карса терпел большие лишения, и 12 ноября, когда исчезла надежда на выручку, крепость капитулировала на почетных условиях. Осада Карса длилась 108 дней. Из 30-тысячного гарнизона Вассиф-паши к моменту сдачи осталась половина (за время осады 8500 турок было убито и умерло, 2000 взято в плен и до 3000 бежало). Из сдавшихся 6500 иррегулярных было отпущено по домам, а 8000 регулярных войск объявлены военнопленными. Трофеями были 12 знамен, 50 значков и 136 орудий. Муравьеву был пожалован титул графа Карского.

Узнав о падении Карса, Омер отступил в Батум. Сдачей Карса и отступлением Крымской турецкой армии и закончилась кампания 1855 года, а вместе с ней и Восточная война.

Боевая работа русских войск в Восточную войну (1853–1855 годы)

16 марта 1856 года был заключен Парижский мир — расплата за политику Священного союза. Россия лишалась права иметь флот на Черном море, уступала Южную Бессарабию Молдавии и возвращала Турции все свои завоевания на Кавказе. Русский протекторат над турецкими христианами был заменен общеевропейским, каковое обстоятельство открывало башибузукам широкое поле деятельности. В первый раз и, увы, не в последний русский флаг спускался там, где был поднят…

Политически война была потеряна в 1853 году, когда, боясь предпринять решительные меры, наш кабинет лишь «дразнил» Турцию и давал время изготовиться всем нашим западным противникам и недоброжелателям. Приведи император Николай Павлович в исполнение свой план внезапной оккупации Царьграда весной — ему не пришлось бы испытывать на смертном одре горечь Альмы и Инкермана. Кабинет боялся «восстановить против себя Европу» своей смелостью и добился того, что «восстановил Европу» своей робостью. Страх — плохой советник в жизни, тем более в политике. Внезапная оккупация турецкой столицы, сломив злую волю Турции, поставила бы Европу перед совершившимся фактом, а история дипломатии учит нас, что «политика совершившихся фактов» является — и всегда являлась — наиболее действенной.

Плачевные руководители нашей внешней политики совершенно не использовали в русских интересах острый и затяжной австро-прусский конфликт. После «ольмюцкого позора» (капитуляция в 1851 году Пруссии перед австрийскими требованиями по северогерманскому вопросу) возбуждение во всех кругах прусского общества против Австрии было чрезвычайным. Дружеские отношения между Николаем I и принцем-регентом легко могли преодолеть холодок берлинского кабинета к России. Угроза Богемии со стороны пруссаков совместно с угрозой Галиции со стороны собранной в Польше армии Ридигера сразу свели бы на нет угрозу тылу Паскевича со стороны австрийцев в Трансильвании. Но русский кабинет, отравленный дурманом Священного союза и отождествлявший обывательскую мораль с моралью политической, и не думал прибегать к «интригам», как тогда у нас полагали всякую политику, направленную к защите русских интересов, во вред интересам чужим.

Последний шанс на быстрый выигрыш войны нам был дан в Дунайскую кампанию 1854 года. И тут в стратегическом отношении «школа Паскевича» оказалась тем же, чем была в политическом отношении «школа Нессельроде». Сам престарелый князь Варшавский был уже далеко не тот Паскевич, что громил Аббас-мирзу и пленил эрзерумского сераскира. Немощный телом, он был еще в большей степени немощен духом. Переоценивая противника, трагически воспринимая создавшуюся затруднительную политическую обстановку, он, казалось, потерял веру в себя и в войска, потерял веру в победу — вернее, вовсе не имел ее.

Обезличенные «школой Паскевича», старшие начальники Дунайской армии «до того закоснели, что без нагоняя не могут и пальцем пошевелить», — как жаловался на них князь Горчаков. Упрек этот Горчаков мог в первую очередь отнести к самому себе. Человек храбрый и благородный (солдаты его называли «честный князь»), он был лишь исполнительным начальником штаба, отнюдь не волевым военачальником. Имея высочайшее повеление идти на Силистрию, он повеления этого не выполнил, боясь Паскевича, запретившего идти вперед (так молодой солдат больше боится фельдфебеля, нежели ротного), и потерял таким образом целый месяц. Приказав отступать от Силистрии за два часа до штурма и более чем вероятной победы, он лишил русское оружие одной славной страницы и деморализовал войска. Слепо выполняя приказание далекого начальника, Горчаков забыл суворовское «местный лучше судит: я — вправо, ты видишь, надо влево, — меня не слушать». Впрочем, суворовские заветы совершенно были позабыты командирами русских войск середины XIX века, прошедшими школу мертвящей формалистики и линейного учения…

«К Паскевичу армия относится как-то с формальной стороны, — записывает в свой дневник Алабин, один из участников Дунайского похода, — видит в нем начальника, поставленного властью Государя выше всех, приказы которого она должна исполнять и распоряжениям которого она должна подчиниться — и только; но не видят в нем близкого к себе излюбленного вождя, одно слово которого зажигало бы кровь каждого и заставляло устремляться хоть в пропасть…»

«Затем князь М. Д. Горчаков. Его нерешительность, какая-то порывчатость, непоследовательность всем известны. Его чрезвычайная рассеянность сделалась притчей во языцех. Его маршей и контрмаршей боятся как мучительного огня».

«Коцебу терпеть не могут. В главном штабе не видят ни одного выдающегося лица… Чего же, говорят, ждать от них, когда начнутся боевые дела, если при расквартировании войск они забыли указать квартиры целому стрелковому батальону!»

«Из армейских генералов знают одного только Хрулева, про него только и говорят…»

Странную фигуру представляет собою князь Меншиков (правнук светлейшего князя Ижорского). Кавалерист, моряк и дипломат, он обладал большим умом, обширными способностями. Но этот ум и эти способности пропали даром, их заглушило черствое себялюбие, ледяной скептицизм, какая-то бездушность, отсутствие какой бы то ни было привязанности к кому-либо и чему-либо. На примере Меншикова мы лишний раз видим бесплодность ума, даже блестящего, при отсутствии души — бессилие знания, не согретого верой.

Командиры корпусов были ниже посредственного. Меншиков писал Горчакову: «Очень жалею, любезный князь, что у Вас под командой ученик Куруты Даненберг и генералы V корпуса, в котором еще не угас дух Литовского корпуса…» Прибыв с корпусом под Севастополь, генерал Даненберг до Инкерманской битвы так и не удосужился ознакомиться с местностью, где надлежало действовать его войскам. Встретив Нахимова, он стал перед ним извиняться, что до сих пор не имел возможности нанести ему визит. «Помилуйте, ваше высокопревосходительство, — ответил Нахимов, — никак я этого не ожидал. Вы лучше сделали бы визит Сапун-горе-с».

Даненберга никогда не видели на позициях, зато бездарный, но храбрый Реад был заколот в рукопашном бою. Большинство начальников дивизий и командиров бригад, проявив себя безусловно с хорошей стороны на бастионах и укреплениях, оказались совершенно несостоятельными в полевом бою.

У Паскевича на Дунае было до 140 000 войск. С половиной этих сил (принимая во внимание трудности довольствовать армию в Болгарии и необходимость обеспечить тыл от Австрии) можно было нанести ряд поражений Омеру, весной нигде не имевшему более 40 000, и, двинувшись за Балканы, заставить отступить не успевшую еще сосредоточиться союзную армию. В июне отнюдь не было поздно: пойди Горчаков по взятии Силистрии к Варне, союзная армия (подточенная изнутри холерой) попала бы в критическое положение. Ее разгром вдвое сильнейшим противником был бы более чем вероятен — и Россия не знала бы тяжелой Крымской кампании и унизительного Парижского мира. Но для этого нужна была дипломатия, нужен был полководец. А ни дипломатов, ни полководцев у императора Николая Павловича не было…

Исследуя боевую работу русских войск в эту тяжелую войну, мы не можем не поразиться разницей между геройским неумением воевать на Дунае и в Крыму и блестящими победами Кавказской армии.

Тут — генералы, заколотые в штыковом бою, но своевременно не сумевшие распорядиться… Сбивчивые приказания и путаные контрмарши… Застывший под ядрами строй, смыкающий ряды и подравнивающий носки в ожидании приказа, который будет отдан лишь тогда, когда окажется невыполнимым… Батальный огонь, не причиняющий особенного вреда противнику; колонны, атакующие в ногу, с соблюдением равнения на середину, с потерей половины состава — и без всякого результата… Эти войска учились воевать — и платили за уроки кровавой ценой, хоть и брали за то полную дань восхищения с врага. Эти войска отстаивали свои «ложементы» до последней капли крови, но были бессильны вырвать победу из рук врага. Они умели (и как умели!) умирать, но не умели побеждать, не имели «сноровки к победе».

Этой «сноровкой к победе» как раз в избытке наделены кавказские полки. Те же русские офицеры, те же русские солдаты, но воспитанные и закаленные совершенно в другой школе!

Одни воспитаны в «школе Паскевича», на шагистике линейного учения и очковтирательстве военных поселений. У других в недавнем прошлом — Гимры и Ахульго. Свои заветы они получили от Ермолова и Котляревского, как те — от Суворова. На Кавказе дерется и побеждает армия Петра Великого — в севастопольских траншеях агонизирует армия императора Павла.

На Кавказе никому и в голову не пришло бы ослаблять ружейные болты, чтобы ружья «звенели» на приемах. Тут винтовка всегда в порядке и всегда бьет метко. Парады, может быть, не столь картинны, штыки, быть может, кое-где и «колеблются», зато в бою уходят в грудь врага по самую шейку. Традиции Котляревского, традиции Асландуза — «на пушки, братец, на пушки!» — соблюдаются свято, да и немудрено: башкадыкларские карабинеры — родные сыновья асландузских егерей. Утверждать, что на Кавказе и на Дунае «противники были разные», не приходится: при Ольтенице были такие же турки, что и при Башкадыкларе, — разные лишь русские командиры и разно обучены их войска.

Равным образом следует опровергнуть ходячее мнение, что основная причина наших неудач заключается якобы в «лучшем вооружении» союзных войск. Французская пехота вся проделала Крымскую кампанию с кремневым ружьем образца 1777 года, утвержденным еще Людовиком XVI. Нарезное оружие имели только зуавы (3 полка) и пешие егеря (5 батальонов) — пропорция примерно та же, что и у нас (1 батальон на корпус и, кроме того, полурота штуцерных на полк). Англичане были все вооружены нарезными «рифлями», но англичан-то как раз мы и били.

Наша армия в Крыму была побеждена «французской Кавказской армией». Все дравшиеся в Крыму французские полки прошли суровую боевую школу африканских походов, во всех отношениях сходную с кавказской. Абд-эль-Кадер — африканский Шамиль. Французы имели своего Ермолова — Бюжо, своего Пассека — Шангарнье, Слепцова — Ламорисьера. У них была своя «сухарная экспедиция» — поход под Константину, свое Михайловское укрепление — марабу Сиди-Брагим, давший бессмертную традицию их «синим дьяволам» — пешим егерям. Африканская эпопея хронологически совершенно совпала с Кавказской. У их начальников был боевой глазомер — у наших был лишь плац-парадный, для войск Воске, Канробера и Мак-Магона война была привычным делом — совершенно, как для войск Пассека, Бебутова и Врангеля. Четыре года спустя — в 1859 году в Италии — французские командиры и войска пожнут новые лавры, разгромив закосневшую в рутине Австрию, и победитель Малахова кургана станет герцогом Маджентским, не подозревая, какой конец готовит судьба его боевой карьере…

Французская армия не имела чего-либо подобного нашей Военной академии — и наши старшие начальники были, конечно, образованнее французских (не говоря уж о традиционных военных невеждах-англичанах). Однако приобретенные ими в школе Жомини познания имели исключительно отвлеченный, канцелярский характер, и наши военные столоначальники, блиставшие в канцеляриях и на полигонах, оказались беспомощными применить свои теоретические познания на практике в чужой им органически боевой обстановке — на войне, к которой они не готовились и о которой они серьезно никогда не помышляли. Уступая им в академизме, в отвлеченном знании, французские командиры превосходили их в искусстве, в умении — и это обстоятельство оказалось решающим.

Обращает на себя внимание то, что к активному участию на Восточной войне не были привлечены такие крупные деятели, как победитель Гергея генерал Ридигер, которого современники считали единодушно лучшим боевым генералом царствования Николая I, и генерал Лидерс, столь блестяще зарекомендовавший себя в Трансильвании. Оба они обречены на бездействие, тогда как действующие войска были вверены Меншикову и Горчакову. Совершенно так же, отправляясь на войну 1877 года, не подумают о Тотлебене и Леере, а Скобелеву не дадут сперва и роты.

Показателем высокой доблести русских войск в эту войну служит отсутствие трофеев у неприятеля. Альма, Инкерман, Черная — жестокие поражения, но врагу здесь не отдано ни одного знамени, ни одной пушки. За всю кампанию в полевых боях нами потеряно лишь 6 орудий — в неудачном деле у Евпатории, захвачено же одно знамя и 11 орудий (при Балаклаве). В плен русские не сдаются — количество пленных составляет не свыше 4 процентов потерь за всю кампанию, и все это раненые, оставшиеся на поле сражения.

Злоупотребления в интендантской части превзошли все наблюдавшееся до сих пор. «Начиная от Симферополя, — пишет один из севастопольцев, — далеко внутрь России, за Харьков и за Киев, города наши представляли одну больницу, в которой домирало то, что не было перебито на севастопольских укреплениях. Все запасы хлеба, сена, овса, рабочего скота, лошадей, телег — все было направлено к услугам армии. Но армия терпела постоянный недостаток в продовольствии; кавалерия, парки не могли двигаться. Зато командиры эскадронов, батарей и парков потирали руки… А в Николаеве, Херсоне, Кременчуге и других городах в тылу армии день и ночь кипела азартная игра, шел непрерывный кутеж, и груды золотых переходили из рук в руки по зеленому полю. Кипы бумажек, как материал удобоносимый, прятались подальше. Даже солома, назначенная для подстилки под раненых и больных воинов, послужила источником для утолщения многих карманов…» Разгул глубокого тыла, где шампанское лилось рекой, был умопомрачителен. В этом отношении, как в очень многих других, Восточная война явилась как бы прототипом войн, веденных Россией впоследствии.

В общем же русская армия, воевавшая у себя дома, потерпела поражение от неприятельского десанта, подвезенного за три тысячи верст! Жестокая расплата за сорок лет застоя. На язвы, раскрывшиеся решительно во всех отраслях нашей военной системы, и обратилось все внимание начинавшегося царствования.

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ ЗА ВОСТОЧНУЮ ВОЙНУ:

13-й лейб-гренадерский Эриванский полк — георгиевское знамя за Башкадыклар и Кюрюк-Дара;

16-й гренадерский Мингрельский полк — георгиевское знамя за Чингильские высоты;

13-й пехотный Белозерский и 14-й пехотный Олонецкий полки — георгиевское знамя за Севастополь;

15-й пехотный Шлиссельбургский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Фридланд);

16-й пехотный Ладожский полк — георгиевское знамя за Севастополь;

17-й пехотный Архангелогородский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Альпийский поход 1799 г.);

18-й пехотный Вологодский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Варшаву);

19-й пехотный Костромской и 20-й пехотный Галицкий полки — поход за отличие 1855–1856 гг.;

21-й пехотный Муромский полк — георгиевское знамя за Севастополь;

25-й пехотный Смоленский полк — георгиевское знамя за переправу через Дунай (уже имел за Альпийский поход 1799 г.);

26-й пехотный Могилевский полк — знаки на шапки за 1854 г.;

27-й пехотный Витебский полк — георгиевские трубы за Севастополь, поход за отличие 1853–1856 гг.;

28-й пехотный Полоцкий полк — знаки на шапки за Севастополь;

29-й пехотный Черниговский полк — георгиевское знамя за Севастополь (уже имел за 1812 г.);

30-й пехотный Полтавский полк — георгиевское знамя за Севастополь;

31-й пехотный Алексопольский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Варшаву 1831 г.);

32-й пехотный Кременчугский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Варшаву 1831 г.) и знаки на шапки за то же;

33-й пехотный Елецкий полк — георгиевское знамя за Севастополь;

34-й пехотный Севский полк — георгиевское знамя за Севастополь (уже имел за 1812 г.) и знаки на шапки 7-й роты (бывшая 5-я мушкетерская — «благодетели» Хрулева);

35-й пехотный Брянский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел уже за 1828 г.);

36-й пехотный Орловский полк — георгиевское знамя за Севастополь;

37-й пехотный Екатеринбургский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за 1814 г.);

38-й пехотный Тобольский полк — георгиевское знамя за Четатю 1853 г. и Севастополь, знаки на шапки за Четатю;

39-й пехотный Томский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Трансильванию);

40-й пехотный Колыванский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Трансильванию);

41-й пехотный Селенгинский и 42-й пехотный Якутский полки — георгиевское знамя за Севастополь;

43-й пехотный Охотский и 44-й пехотный Камчатский полки — георгиевские знамена за Севастополь (оба имели за 1812–1814 гг.);

45-й пехотный Азовский полк — георгиевское знамя за Кадыкиой 1854 г. и Севастополь;

46-й пехотный Днепровский и 47-й пехотный Украинский полки — георгиевские знамена за Севастополь;

48-й пехотный Одесский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Бриен и Ла-Ротьер 1814 г.);

49-й пехотный Брестский полк — георгиевское знамя за Ахалцых 1853 г. и Чолок 1854 г.;

50-й пехотный Белостокский полк — георгиевское знамя за Ахалцых и Чолок (имел за 1828–1829 гг.);

51-й пехотный Литовский полк — георгиевское знамя за Чолок (имел за Анди и Дарго 1845 г.) и Севастополь, поход за отличие 1854–1855 гг.;

52-й пехотный Виленский полк — георгиевское знамя за Ахалцых и знаки на шапки за 1854–1855 гг.;

53-й пехотный Волынский, 54-й пехотный Минский и 55-й пехотный Подольский полки — георгиевские знамена за Севастополь;

56-й пехотный Житомирский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Анди);

57-й пехотный Модлинский полк — георгиевское знамя за Севастополь;

58-й пехотный Прагский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Анди 1845 г. и Темеш 1849 г.);

59-й пехотный Люблинский полк — георгиевское знамя за переход Дуная и за Севастополь (имел за Анди и Дарго);

60-й пехотный Замосцкий полк — георгиевское знамя за переход Дуная и за Севастополь (имел за Анди и Трансильванию), знаки на шапки за отличие за 1854 г.;

61-й пехотный Владимирский, 62-й пехотный Суздальский, 63-й пехотный Углицкий и 64-й пехотный Казанский полки — георгиевские знамена за Севастополь;

65-й пехотный Московский полк — георгиевское знамя за Севастополь;

66-й пехотный Бутырский полк — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Краон 1814 г.);

67-й пехотный Тарутинский и 68-й пехотный Бородинский полки — знаки на шапки за Севастополь;

69-й пехотный Рязанский полк — георгиевское знамя за Карс 1855 г.;

70-й пехотный Ряжский полк — знаки на шапки за 1854–1855 гг.;

71-й пехотный Белевский полк — знаки на шапки за 1854 г.;

72-й пехотный Тульский полк — знаки на шапки за Кюрюк-Дара;

79-й пехотный Куринский полк — георгиевское знамя за Нигоети и Чолок 1854–1855 гг. (имел за Ахульго, Анди и Дарго);

4-й стрелковый полк — знаки на шапки за Черную 1855 г.;

9-й стрелковый полк — знаки на шапки за осаду Силистрии;

11-й стрелковый полк — георгиевское знамя за Севастополь;

13-й стрелковый полк — знаки на шапки за отличие за 1854 г.;

16-й стрелковый полк — знаки на шапки за 1854–1855 гг.;

1-й Кавказский стрелковый полк — георгиевское знамя за Кюрюк-Дара (имел за Анди и Дарго);

1-й пластунский батальон — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Анапу);

2-й пластунский батальон — георгиевское знамя за Севастополь;

3-й драгунский Новороссийский полк — георгиевские трубы за Кюрюк-Дара;

16-й драгунский Тверской полк — георгиевский штандарт за Кюрюк-Дара;

17-й драгунский Нижегородский полк — георгиевский штандарт за Кюрюк-Дара (имел за 1826–1827 гг., 1828 г. и за Чечню за 1841 г.), георгиевские трубы за Башкадыклар;

11-й казачий Донской полк — георгиевское знамя за Чолок;

20-й казачий Донской полк — георгиевское знамя за Кюрюк-Дара;

23-й казачий Донской полк — георгиевское знамя за Чингильские высоты;

1-й казачий Кубанский Уманский полк — знаки на шапки за 1854 г.;

1-й казачий Кубанский Кавказский полк — знаки на шапки за 1854 г.;

1-й казачий Терский Кизляро-Гребенской полк — знаки на шапки за Кюрюк-Дара и Пеняк 30 августа 1855 г.;

1-й казачий Терский Горско-Моздокский полк — знаки на шапки за 1854 г.;

1-й казачий Терский Волгский полк — знаки на шапки за Пеняк;

1-й казачий Терский Сунженско-Владикавказский полк — знаки на шапки за 1855 г.;

Кавказская гренадерская артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Баяндур, Чингильские высоты, Башкадыклар и Кюрюк-Дара (имела за Салты);

5-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Черную (имела за Венгрию за 1849 г.);

7-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1854 г.;

8-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Черную, знаки на шапки за 1855 г.;

10-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Четатю и Севастополь, знаки на шапки за Севастополь;

11-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1853–1855 гг.;

12-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Кадыкиой за 1853 г., знаки на шапки за Севастополь;

13-я артиллерийская бригада — серебряные трубы за Ахалцых, золотые петлицы за Чолок, знаки на шапки за Нигоети и Карс;

14-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за 1854–1855 гг. (имела за Венгрию);

15-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за переход Дуная;

16-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы и знаки на шапки за Севастополь;

17-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Севастополь;

18-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Кюрюк-Дара, знаки на шапки за 1854 г.;

21-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1853 г.;

11-я конная батарея — знаки на шапки за 1855 г.;

14-я конная батарея — георгиевские трубы за Калараш 11 февраля 1854 г.;

6-я Донская батарея — знаки на шапки за 1854–1855 гг.;

7-я Донская батарея — серебряные трубы и золотые петлицы за Башкадыклар и Кюрюк-Дара, знаки на шапки за 1854 г.;

12-я и 14-я батареи — знаки на шапки за 1854–1855 гг.;

3-й саперный батальон — георгиевское знамя за переправу через Дунай и Севастополь;

4-й саперный батальон — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Венгрию) и знаки на шапки за Севастополь;

5-й саперный батальон — знаки на шапки за Севастополь;

6-й саперный батальон — георгиевское знамя за Севастополь (имел за Варну за 1828 г.) и знаки на шапки за Севастополь;

1-й саперный Кавказский батальон — георгиевские трубы за Башкадыклар и Карс.

Глава 10

Эпоха преобразований

Русское общество эпохи реформ

Военные преобразования Александра II, совершенно изменившие облик армии, явились лишь одной из составных частей всех реформ Царя-Освободителя. Раньше чем приступить к их изложению, нам необходимо напомнить в общих чертах сущность этих реформ, дав краткую характеристику и русскому обществу в том виде, в каком оно сложилось в середине XIX века.

Великие политические события первой четверти столетия, расцвет русской словесности во вторую вызвали могучее движение умов в тогдашнем обществе и вообще читавшей и мыслившей России. Этому способствовало и развитие среднего и высшего образования, понемногу становившихся общедоступными. Результатом такого обширного интеллектуального процесса явилось создание нового, как бы внесословного класса — интеллигенции. Явление это было в высшей степени характерным и ярко подчеркивало огромную разницу между русским обществом и западноевропейским. Там главным мерилом, определяющим критерием был кошелек — общество создавалось по признаку материального благополучия. У нас в России в XVIII веке мерилом явилась сословность, а в XIX веке общество создавалось по признаку интеллектуальности. Русская «интеллигенция» не имела ничего общего с западноевропейской «буржуазией». В Европе интеллектуальность, универсальная культура — удел очень небольших замкнутых кружков, у нас же она затронула самые широкие круги.

С самого начала — еще в сороковых годах — в интеллигенции наметилось два основных течения. Одно из них искало света на Западе, наивно преклоняясь перед всем тем, что носило европейский «штамп», и хуля все русское — ненавистные «русские порядки» в первую очередь. Другое течение, наоборот, отстаивало русскую самобытность, считало раболепство перед духовно нищей Европой унизительным и вообще бессмысленным, указывало на все глубокое различие основ русской культуры от западной и вообще считало Запад «прогнившим».

Представители первого течения — сторонники благоговейного равнения по загранице — получили название «западников», представители второго течения — патриархально-националистического — «славянофилов». Западники отстаивали начала рационалистические — славянофилы ратовали за начала спиритуалистические. Борьба этих двух течений закончилась полной победой западников, к которым примкнула огромная часть интеллигенции, завороженной модными рационалистическими теориями западной философии, преимущественно немецкой. От Вольтера через Гегеля к Марксу — таков был путь «передовых» (какими они себя искренне считали) мысливших русских людей.

Значение славянофилов постепенно сошло на нет. В этом виноваты главным образом они сами, не сумев создать прочной базы своему учению, не разработав его научно. Им не хватало «диалектики» их противников, а самое главное, не хватало государственного образа мысли (которым так или иначе были наделены «петербургские столоначальники» — объект добродушного брюзжания московских славянофильских кружков). Государственные идеи славянофилов поражают своей наивной, чисто детской трактовкой. Сознавая все капитальное значение православной церкви в истории русского государства, они не сумели сделать вывода, который сам напрашивался: необходимости освобождения церкви от гнета светской власти, гнета, парализовавшего всю церковную жизнь страны. Отдавая себе отчет в огромных преимуществах самодержавно-монархического строя как единственно возможного для России, они в то же время смотрели не вперед — на охватившую два континента империю, а назад — на прогнившее царство дьячков-крючкотворцев XVII века, упадочной эпохи царя Алексея. У славянофилов не было меха для их прекрасного по качеству вина. Их движение запоздало на полстолетия, а то и больше — русское общество середины XIX века считало уже себя «слишком ученым» для того, чтоб им удовлетвориться. По той же причине правительство Александра II (а затем Александра III) не придавало советам славянофилов никакого значения — неумелая и «негосударственная» трактовка обесценивала в глазах «столоначальников» самую сущность идеи.

Пятидесятые, и особенно шестидесятые, годы характеризовались стихийным «левением» русского общества, превращением его из «оппозиционного» в «революционное». Стоило лишь объявиться в Европе какому-нибудь радикальному материалистическому учению, как неизменно русская общественность оказывалась на «левом» его крыле. Антигосударственные теории охватывали это духовно неокрепшее общество с быстротой пожара, охватывающего сухой валежник.

Разрушительные микробы не встречали никакого противодействия в общественном организме. Интеллигенция вырывала из себя, втаптывала в грязь все, что было в ней как раз самого ценного и сильного, — свое национальное лицо, свою национальную совесть, свое русское естество. Вырвав, вытравив из себя все свое, природное, русское, более того — прокляв его, русская интеллигенция сама себя обезоружила, сама лишила свой организм сопротивляемости. И семена убогого, псевдонаучного материализма дали бурные всходы на этой морально опустошенной ниве. Русский радикальный интеллигент уподобился сибирскому инородцу — остяку либо тунгусу, падкому до «огненной воды» и гибнущему от нее на третьем поколении по той причине, что его организм лишен сопротивляемости ее разрушительному эффекту. «Огненная вода» Бакунина и Маркса и привела к гибели этих образованных (подчас даже ученых) «дикарей» на четвертом их поколении. Противоядие совершенно отсутствовало: у русской радикальной интеллигенции не было в прошлом пятнадцати веков рационалистической римской культуры, позволившей Западу преодолеть марксизм. Духовную же сокровищницу православия она проглядела…

В более «умеренных», то есть не столь радикально-революционных кругах господствовало преклонение пред европейским либерализмом. Материализм и марксизм тут осуждать боялись из страха прослыть «отсталыми» (смертный грех, которого русское общество больше всего боялось и никогда не прощало). Однако главной идеей этих кругов была мистика Прогресса (с большой буквы), мистика, проникшая и в правительственные, и даже в высшие военные сферы. Преклонение перед Европой и здесь составляло основу мышления, с той только разницей, что если радикальные, революционные круги вбирали в себя отбросы европейской мысли с надеждой превзойти учителей, «сказать миру новое слово» и засадить человечество в свиной хлев усовершенствованного в России марксизма, то вожделения кругов либеральных были более скромными. Они не тщились «сказать миру новое слово», все помыслы их были направлены к тому, чтобы «идти вровень с веком», «подняться до уровня Европы». Своего русского естества здесь стеснялись, национализм считали «зоологическим понятием». Все русское огульно осуждалось, объявлялось «отсталым». Создался культ некоего гуманного, просвещенного, мудрого сверхчеловека — «европейца», типа, на Западе в действительности никогда не существовавшего.

Памятником этого культа является уцелевший до наших дней нелепый термин «европейско-образованный», когда хотят показать высшую степень культуры, ее универсальность. На Западе имело и имеет место как раз обратное. Европеец говорил лишь на своем языке, учен лишь в своей специальности. Универсальная образованность являлась общим достоянием лишь России, так что справедливее было бы говорить о немногочисленных действительно культурных европейцах, что они «русско-образованны». Русский интеллигент, как правило, отлично знал иностранную литературу, музыку, живопись (не говоря уж о своих, которые иногда недооценивал, но знал всегда). Европейский «буржуа», как правило же, не знал и своей литературы и искусств (не говоря уж о чужих), а европейский интеллигент (если только он не «русски-образован», что, впрочем, случается редко) знает лишь свои, причем лишь одну какую-нибудь отрасль (например, только литературу, только музыку). Если «европеизм» считать синонимом культурности, то единственными подлинными европейцами были русские интеллигенты, в своем самоунижении этого как раз и не сознававшие.

Реформы Царя-Освободителя совпали с этим стихийным процессом «полевения» общества. Они не только не остановили его, но косвенно даже способствовали ему.

Главной реформой было уничтожение рабства. Эта капитальная реформа носила, однако, половинчатый характер. Крестьяне освобождались без земли, точнее — без своей земли. Заветная их мечта не получила осуществления — земля осталась за «миром» — общиной. Известную отрицательную роль сыграли здесь славянофилы, доказывавшие вопреки самой природе, что аграрный коммунизм свойствен русскому крестьянству. В первые же недели по объявлении воли сказались последствия этого рокового заблуждения. Повсеместно происходили бунты крестьян, утверждавших, что «господа настоящую золотую грамоту о воле утаили», а пустили подложную — «без царской печати и без земли». Более чем в двухстах случаях пришлось прибегнуть к вызову воинских команд и применению оружия. Убитые и раненые в ту весну 1861 года считались сотнями во всех концах России. Разорив дворянство, реформа не удовлетворила чаяний крестьянских масс, не утолила их земельной жажды. Ненависть крестьянина к помещику с тех пор лишь усилилась.

Судебная реформа 1864 года даровала «суд скорый, правый и милостивый», равный для всех сословий. Характерной чертой русского суда являлась его неподкупность и редкая независимость, столь отличавшие его от продажной западноевропейской магистратуры, целиком находящейся в руках политических партий, финансовых кружков и политической полиции.

Наконец, земская реформа вводила широкую и либеральную децентрализацию страны. Императорское правительство добровольно уступило русскому обществу, русской общественности все те отрасли, где, по его мнению, общественная деятельность могла оказаться полезнее правительственной деятельности (в силу того, что «местный лучше судит»). Такой широкий либерализм на много десятилетий опередил «передовую Европу» (где о подобной децентрализации и частной инициативе не смели и мечтать). Но им сразу же злоупотребила русская либеральная и радикальная общественность. В ее руках земский аппарат оказался мощным антиправительственным орудием.

Все эти реформы явились слишком поздно. Освобождение крестьян запоздало на полстолетия. Манифест «Осени себя крестом, православный народ» должен был быть прочтен Александром Благословенным в тот рождественский сочельник, когда на льду Немана его верная армия служила благодарственный молебен об избавлении Отечества от «двунадесяти языков». 19-го же февраля 1861 года надлежало провести «столыпинскую» реформу отрубов 1911 года, тоже запоздавшую по меньшей мере на полстолетия.

Одновременно с этими правительственными мероприятиями и общественными сдвигами огромными шагами развивалась экономическая жизнь страны. За одно какое-нибудь десятилетие 1861–1870 годов Россия стала неузнаваемой. Была сооружена внушительная железнодорожная сеть («железнодорожная горячка» конца 60-х и начала 70-х годов).

В 1857 году открытых для движения железных дорог считалось лишь 979 верст. В 1863 году — уже 3071 верста, в 1867 году — 4243 версты, в 1870 году — 7654 версты, в 1876 году — уже 17 658 верст, а к концу царствования, в 1881 году, — 21 900 верст. В 60-х годах ежегодно открывалось по 500 верст, в 70-х — по 1400 верст. Постройка велась почти исключительно частными концессионерами, выкуп в казну начался при императоре Александре III, когда обращено серьезное внимание на сооружение стратегических линий. Создалась промышленность — возник Петербургский фабрично-заводской район. Создался и совершенно новый класс населения — городской пролетариат. Бывшие дворовые и крепостные крестьяне массами потянулись за заработком «на фабрику» в города. Утратив мало-помалу связь с землей, приобретя «городские» привычки, класс этот не мог их удовлетворить по скудости средств. Отсюда родилась зависть и ненависть к «богатым», жизнь которых протекала на виду этих деклассированных крестьян — вчерашних рабов помещика, сегодняшних рабов машины, мало-помалу ставших понимать обреченность и беспросветность своего существования. Так возникло «классовое самосознание», обострившееся к тому же невыносимыми условиями жизни и работы этого пролетариата (отметим хотя бы эксплуатацию детского труда, ужасную и бесконтрольную).

Шестидесятые годы, знаменовавшие собой наступление «века пара и электричества» и торжество «прогресса», можно сравнить лишь с концом девяностых годов XVII века и началом семисотых… Рушились вековые устои Святой Руси, исчезли крепкие патриархальные нравы и обычаи, сохранявшиеся в народе еще в николаевские времена. Происходила всеобщая ломка и всеобщая нивелировка. Но эта ломка и эта нивелировка ничуть не заполнили той пропасти, что создалась при Петре I между обществом и народом, когда-то составлявшими единую русскую нацию. Наоборот, пропасть эта стала еще шире и глубже. Социальные противоречия еще более обострились. Капитальным же событием, определившим жизнь России на три четверти столетия, следует считать одновременный процесс кристаллизации двух новых классов: «на верху» — интеллигенции, «на низах» — пролетариата. Нарождался «социал», вначале не замеченный правительством, впоследствии им недооцененный.

Внешняя политика Александра II и развитие российской великодержавности

Севастополь исцелил русскую внешнюю политику от мистицизма. Священный союз канул в вечность. Идеализм, однако, остался, и политика наша носила за все это царствование характер сентиментальный и переменчивый в зависимости от случайных настроений. Руководящая идея в русской внешней политике совершенно отсутствовала, и канцлера Горчакова нельзя даже издали сравнить с его замечательными современниками: Бисмарком, Кавуром, Андраши и Дизраэли, мастерски заправлявшими европейской политикой за счет России.

Основным впечатлением, вынесенным руководителями нашей внешней политики от столь печально для нас развившегося конфликта с Европой в 1853–1856 годах, было чрезвычайное раздражение против «неблагодарной Австрии». Разгром Австрии в 1859 году нашими недавними противниками — французами — вызвал поэтому всеобщее ликование и злорадство. Маджента и Сольферино имели последствием введение в русской армии французских кепи и шако. Русское общество было всегда галлофильским — храбрость и лояльность французов под Севастополем могли это дружелюбие лишь усилить.

Однако сохранить сколько-нибудь продолжительное время этот курс нашей политике не удалось. Польское восстание 1863 года вызвало попытку вмешательства Западной Европы в русские дела. Франция руководилась при этом лишь сентиментальными соображениями, Англию же встревожило наше продвижение в Среднюю Азию. 1863 год знаменовал собой охлаждение ко Франции и начало 44-летнего острого конфликта с Британской империей — упорной дипломатической борьбы, в которой Англии не удалось воспрепятствовать образованию русского Туркестана, но косвенно удалось взять реванш за Кушку под Мукденом.

С Австрией отношения раз и навсегда испортились, с Францией они стали натянутыми, с Англией все время можно было ожидать разрыва. Все дружеские излияния петербурского кабинета обратились в Берлин — столицу «нашего традиционного друга». Традиционный друг этот не замедлил использовать в своих целях такой выгодный для него оборот дел.

Пруссакомания еще с гатчинских времен являлась незыблемой традицией наших руководящих кругов. Александр II неуклонно следовал этому отцовскому и дедовскому обычаю. В 1864 году он предложил своему дяде Вильгельму I объявить в союзе с Россией войну Австрии, Англии и Франции. Посоветовавшись с Бисмарком, король, однако, отклонил это предложение. Бисмарк заявил, что в случае победы Россия станет вершить судьбами всего мира и «сядет на длинный конец рычага». Прямодушный король так и отписал в Петербург.

Период с 1863 по 1875 год явился расцветом тесной русско-прусской дружбы, далеко выходившей за рамки простого дипломатического союза. С русской стороны дружба эта носила прямо задушевный характер, с прусской — Вильгельм I лично платил своему царственному племяннику тем же. Вильгельм I получил орден Святого Георгия 4-й степени за Барсюр-Об в 1814 году и, когда орден 26 ноября 1869 года праздновал свое столетие, оказался старейшим из георгиевских кавалеров. На орденский праздник он командировал в Петербург своего брата принца Альбрехта и своего флигель-адъютанта полковника Вердера (награжденного за проезд в салон-вагоне от Вержболова до Петербурга Георгием 4-й степени — наградой, которой не удостоились сотни доблестных, проливших свою кровь русских офицеров, кавказцев и севастопольцев). Александр II, возложивший тогда на себя ленту 1-й степени, пожаловал это высшее русское военное отличие и прусскому королю при трогательной телеграмме. Вильгельм I немедленно ответил: «Глубоко тронутый, со слезами на глазах, обнимаю Вас, благодаря за честь, на которую не смел рассчитывать… Осмелюсь просить Вас принять мой орден „Pour le Merite“. Армия моя будет гордиться, видя Вас носящим этот орден. Да хранит Вас Бог!» Старик король был совершенно искренен. «Нет, какова оказанная мне честь! — восклицал он в письме к брату Альбрехту. — Я счастлив в высшей степени, но совершенно потрясен. От избытка чувств я едва не уронил листа, и слезы показались у меня при воспоминаниях…» А под надежным прикрытием союза с Россией Бисмарк приступил тем временем к осуществлению своего грандиозного замысла.

Победа Пруссии над Австрией в 1866 году приветствовалась у нас и правительством, и обществом. В «сферах» радовались победам дяди государя и августейших шефов российских полков (вдобавок «верных и неизменных друзей России» и доблестных братьев по оружию при Лейпциге). В обществе приветствовали победу прусского школьного учителя — победу «демократической» и просвещенной армии прусских «солдат-граждан» над реакционной и клерикальной аристократией Габсбургов.

Столь же радостно встретил придворный и официальный Петербург триумфальные победы пруссаков в 1870 году. Эти победы воспринимались как реванш за Альму и Инкерман. За Седан Мольтке была пожалована Георгиевская звезда. Белые крестики засияли в петлицах лихих командиров Гравелота и Сен-Прива, а то и на воротниках — у тех, кто уже получил эту высокую русскую боевую награду за Кениггрец и за Наход. Один лишь человек предвидел уже в те дни все ужасное зло, которое Германии суждено было причинить человечеству и особенно России. Стоя в дрезденской толпе, провожавшей выступавшие в поход войска, Достоевский был одним из первых свидетелей зарождавшегося свирепого германского шовинизма. Это место «Дневника писателя» напоминает пророческую интуицию «Бесов». Дипломатическая помощь, оказанная Россией Пруссии, была такова, что, извещая из Версаля официальной телеграммой Александра II об образовании Германской империи, Вильгельм I мог заявить: «После Бога Германия всем обязана Вашему Величеству…»

Нарушение Франкфуртским договором европейского равновесия почувствовалось, однако, в Петербурге. При всей посредственности своих руководителей наш Певческий мост обладал весьма чувствительным «сейсмографом» (правда, всегда действовавшим с опозданием). Нежелание еще больше нарушить это уже поколебленное равновесие побудило петербургский кабинет энергично воспротивиться проекту Бисмарка добить Францию в 1875 году. Дипломатические представления были подкреплены внушительным сосредоточением 7 дивизий Виленского округа на прусской границе. Тевтонский меч был после этого вложен в ножны. Бисмарк и Мольтке поняли, что рассчитывать на свои восточные корпуса, как в 1866 и 1870 годах, они больше не могут. К войне на два фронта Германия была не подготовлена как политически, так и стратегически. Бисмарк считал войну с Россией самой большой и непростительной ошибкой, которую может совершить Германия, — свою политику он строил на мирном использовании России. Возможность отомстить представилась Бисмарку три года спустя — на Берлинском конгрессе, где «честный маклер» лишил Россию всех плодов ее победы.

Такова была в общих чертах — от Парижского разгрома 1856 года до Берлинской капитуляции 1878 года — нетвердая и переменчивая политика петербургского кабинета.

Несмотря на эту слабую внешнюю политику, царствование императора Александра Николаевича составило знаменательную эпоху в развитии нашей великодержавности.

В 1858 году по Айгунскому договору с Китаем Муравьев-Амурский присоединил к России Приамурскую область, и в 1862 году в заливе Посьета заложен пост и порт Владивосток. Туда были перенесены из Николаевска-на-Амуре все военно-морские управления, и Владивосток сделан главным нашим оплотом на Тихом океане.

К сожалению, «тихоокеанской политики» у нас в те времена еще не существовало. Петербург не сознавал огромного значения Камчатки и Аляски, вдвоем командующих всей северной частью Тихого океана. Камчатка с ее неисчислимыми естественными богатствами и незамерзающим Петропавловским рейдом оставлена втуне. Аляска же «за ненадобностью» уступлена в 1867 году за 5 миллионов долларов американцам (и те открыли в бывшей русской Америке богатейшие золотые россыпи). Приобретение Приморья стратегически не возмещало утраты Аляски, а сооружение Владивостока не оправдывало пренебрежения Петропавловском.

В 1864 году завершено дело двух предыдущих царствований — закончена Кавказская война, в российскую корону окончательно вставлена прекраснейшая из ее жемчужин.

Главным великодержавным делом Александра II явилось завоевание Средней Азии — исполнение мечты Петра. «Сухой путь в Индию» не только был найден, но Россия стала на нем твердою ногою. 1862 год — овладение Семиречьем, 1865 год — завоевание Сыр-Дарьинской области, 1868 год — подчинение Бухары, 1873 год — смирение Хивы, 1876 год — присоединение Ферганы, 1881 год — покорение Ахал-Текинского оазиса — являются блестящими этапами развития нашей государственности.

В 1870 году постылому Парижскому трактату нанесен первый удар. Воспользовавшись франко-германской войной, Горчаков аннулировал ту его унизительную статью, что воспрещала России содержать на Черном море флот. Однако мы и не подумали извлечь пользу из этого выгодного оборота дел. Семь лет было потеряно даром, и к 1877 году мы оказались по-прежнему без флота, что самым невыгодным образом повлияло на ход войны с Турцией. Флот является безошибочным критерием великодержавности данной страны, выразителем ее удельного веса в ряду мировых держав. Беглый обзор судостроительной программы дает всегда больше, чем кропотливый анализ дипломатических архивов. В 1878 году территориальные определения Парижского договора были отменены Берлинским конгрессом. Россия приобрела Карс и Батум и вернула Южную Бессарабию, правда, ценою жестокого дипломатического унижения, унижения тем большего, что она была победительницей.

В общем, следует признать, что российская великодержавность в это царствование развивалась успешно, хоть и беспорядочно.

Военные преобразования Александра II мы можем разделить на два периода — переходный «домилютинский» и основной «милютинский». Первый период — частичные реформы в рамках старой николаевской армии, второй — создание армии нового типа.

Домилютинский период

Первые мероприятия нового царствования имели целью раньше всего облегчить ставшее непосильным для страны бремя военных расходов. Решено было произвести сокращение непомерно разросшейся вооруженной силы, увеличив в то же время ее боеспособность — пожертвовав в количестве, выиграть в качестве.

Еще осенью 1855 года, после падения Севастополя, была учреждена «Комиссия для улучшений по воинской части» под председательством главнокомандующего гвардией и гренадерами генерала графа Ридигера. Старик Ридигер, лучший боевой генерал императора Николая Павловича, сразу вошел в суть дела, усмотрев главное зло в чрезмерной централизации нашей военной системы, умерщвлявшей всякую инициативу. Ридигер наметил ряд мероприятий по децентрализации — в первую очередь, увеличение прав и ответственности командиров корпусов и дивизий, предоставление им возможно большей самостоятельности. Осуществить все эти мероприятия победителю Гергея не пришлось — он умер уже в 1856 году.

К 1 января 1856 года сухопутные силы России составили круглым числом 37 000 офицеров и 2 266 000 нижних чинов, из коих 32 500 офицеров и 1 742 000 нижних чинов регулярной армии. Во время войны, с 1853 по 1855 год, было поставлено 866 000 рекрут, призвано 215 000 бессрочно отпускных, образовано наряду с 31 полевой пехотной дивизией еще 11 резервных пехотных дивизий и два корпуса — Гвардейский резервный и Балтийский. (В регулярных войсках 32 530 офицеров, 1 742 342 нижних чина; в иррегулярных — 3640 офицеров, 168 691 нижний чин; в ополчении — 647 офицеров, 364 421 нижний чин. Рекрут поставлено 865 762, отпускных призвано 215 197. Балтийский корпус состоял из 2-й пехотной и 2-й резервной дивизий.)

Коронационным манифестом 1856 года император Александр II отменил рекрутские наборы на три года. Одновременно срок действительной службы был с 19 лет сокращен на 15. В этом году уволено «вчистую» 69 000 человек и в бессрочный отпуск 421 000 (главным образом севастопольцев, которым месяц считался за год). Расформированы 4 резервные дивизии, а остальные 7 приведены в кадровый состав. Кроме того, распущено ополчение, не принесшее России в эту войну никакой пользы, и большая часть казачьих войск. «Ополчение 1855 года стоило России дорого, оторвало от плуга 300 000 человек, которые не только не принесли на войне решительно никакой пользы, но были бременем для армии и государства. В августе и ноябре 1855 года прибыли в Крым дружины ополчения Курской, Орловской, Калужской и Тульской губерний, а к началу марта следующего года половина их уже лежала в госпиталях, одержимая лихорадками и тифозными горячками, и между ними открылась страшная смертность…

Ополчение представляло беспорядочную толпу мужиков, которых нельзя было употребить в дело против образованных европейских войск» (Затлер). С 2 300 000 вооруженные силы сведены на 1 300 000.

В последующие годы приступлено было к дальнейшему сокращению этой бюджетной цифры. Новых наборов не производилось, выслужившие срок увольнялись. В 1859 году снова отменены наборы на три года. В этом году, однако, призвана часть бессрочных для приведения в боевое положение 4 корпусов на австрийской границе (Австрия вела тяжелую войну с Францией в Италии, и мы брали «реванш» за неудачную Дунайскую кампанию 1854 года). Срок службы в том же 1859 году вновь сокращен с 15 лет на 12.

В результате к 1862 году армия мирного времени составила 800 000 человек — в три раза меньше росписи 1856 года и в полтора раза меньше штатов мирного времени предыдущего царствования. Средний возраст солдата был около 35 лет — моложе 27 лет людей вообще не было, так как наборов не производилось шесть лет. В 1856 году рекрутам определено иметь не свыше 30 лет (вместо прежнего предельного возраста — 35 лет).

Из штатов армии исключены упраздненные кантонисты и пахотные солдаты — последние остатки поселений. Упразднено значительное количество местных команд.

В пехоте уменьшено число линейных батальонов (из 96 оставлено к 1862 году 62, но к концу царствования осталось лишь 34). В 1856 году пехотные полки приведены в 3-батальонный состав, 4-е, 5-е и 6-е батальоны названы «резервными» и сведены в упомянутые 7 резервных дивизий (кадрового состава). Кавказские полки оставлены по-прежнему в 5 батальонов.

Регулярная кавалерия сокращена вдвое. В 1856 году все полки сведены из 8-эскадронного в 4-эскадронный состав. Эскадроны были слабые — 12 рядов во взводе.

В артиллерии батареи с 12 орудий перешли на 8-орудий-ный состав, причем в мирное время запряжено было только 4 орудия. Все артиллерийские бригады были 4-батарейного состава (2-батарейные и 2 легкие батареи), а с 1863 года — всего в 3 батареи (2-батарейные и 1 легкая).

Для приведения всей армии на военное положение требовалось 6 месяцев.

Братья государя получили высокие назначения. Великий князь Константин Николаевич был назначен генерал-адмиралом, великий князь Николай Николаевич — генерал-инспектором конницы, великий князь Михаил Николаевич — генерал-фельдцейхмейстером, а после смерти генерала Ростовцева (в 1861 году) и главным начальником военно-учебных заведений.

Наиболее ярким тактическим впечатлением только что минувшей войны было сознание превосходства неприятельского — английского — нарезного оружия. Поэтому в первую очередь решено было перевооружить войска.

В 1856 году при каждом пехотном батальоне была сформирована стрелковая рота сверх четырех «линейных» рот. Упразднено старое разделение на «гренадерские» и «мушкетерские». Стрелковые роты имели свою отдельную нумерацию. При каждой дивизии, кроме того, был сформирован свой стрелковый батальон. Стрелковые батальоны дивизий и стрелковые роты батальонов имели нарезные винтовки. В 1856 году стрелков было уже 40 батальонов (вместо прежних 8), а в каждом пехотном полку было 3 стрелковые роты вместо прежней полуроты штуцерных. В 1860 году был введен новый строевой Устав, вводивший двухшереножный развернутый строй (названный «стрелковым»), вместо трех-шереножного павловского Устава 1797 года. В 1862 году в пехоте считалось 38 дивизий силой от 9 до 21 батальона. 1–3-я гвардейские и 1–3-я гренадерские по 8 пехотных и 1 стрелковому батальону. 1–18-я пехотные по 1 стрелковому. Кавказская гренадерская, 19–21-я пехотные по 20 пехотных и 1 стрелковой, 22-я — из 9 стрелковых и 10 линейных батальонов, 23-я — из 11 линейных, 24-я — из 16 линейных батальонов. 1–7-я резервные дивизии были кадрового состава. Окончательно исчезли егеря, имена и традиции которых с 1833 года сохранялись в полках вторых бригад пехотных дивизий. Теперь эти полки были наименованы «пехотными», как и в первых бригадах. Лейб-гвардии Егерский полк — и тот был переименован в лейб-гвардии Гатчинский и носил это имя до 1870 года.

В кавалерии образовано 10 дивизий в 3 бригады по 2 полка одинакового подразделения и 4-эскадронного состава. В 1860 году кирасирские полки наименованы драгунскими, и кирасиры оставлены лишь в составе 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (Кирасирский Ее Величества полк получил права молодой гвардии). Когда в 1864 году полки получили нумерацию, бывшим кирасирским даны были четные драгунские номера.

В 1857–1859 годах вся пехота и вся конница были перевооружены нарезными винтовками, переделанными из прежних 6-линейных пистонных ружей образца 1843 года.

Артиллерия уже в 1860 году получила на вооружение легких батарей 4-фунтовую нарезную пушку. В том же году были упразднены артиллерийские дивизии — первый шаг к децентрализации войскового управления.

Центр тяжести всех намечавшихся преобразований заключался в этой общей децентрализации. Проведение ее оказалось делом многотрудным. Назначенный министром по уходе на покой в 1856 году фельдмаршала князя Чернышева генерал князь Долгорукий 1-й уже через несколько месяцев был заменен генералом Сухозанетом 2-м (брат известного начальника академии). Сухозанет 2-й пробыл военным министром с 1856 года по конец 1861 года. При всех своих хороших качествах строевого командира он не обладал, однако, достаточно широким кругозором и был несомненным рутинером, усвоив формы, но не будучи в состоянии проникнуться основной идеей намеченной Ридигером децентрализации. В конце 1861 года Сухозанет получил назначение в Польшу, а 9 ноября на его место был назначен генерал Милютин.

Милютинская эпоха

Человек в высшей степени просвещенный, гуманный и образованный, генерал Д. А. Милютин обладал выдающимися административными способностями. Его противники видели в нем «кабинетного человека». Упрек по форме не совсем обоснованный — Милютин обладал боевым опытом Кавказской войны, где был ранен и где в конце концов занимал должность начальника штаба Кавказской армии при князе Барятинском. По существу, он был, безусловно, человеком «кабинетного образа мыслей» и бюрократической складки. Воспитанник частного гражданского пансиона и Московского университета, он, имея военный ум, не имел военной души, военного сердца, строевой жилки. Благодаря этому ему не удалось стать вторым Румянцевым, а сообщенный им русской армии «нестроевой» уклад не принес ей счастья.

Милютин посмотрел на дело преобразования армии очень широко, расширив и углубив идеи Ридигера.

В ноябре состоялось его назначение, а через два месяца, 15 января 1862 года, он представил государю свой знаменитый доклад, имевший последствием коренное преобразование всей военной системы России.

Отметив весь вред, принесенный войскам чрезвычайной централизацией их управления, Милютин предложил упразднить все высшие строевые инстанции — штаб 1-й армии и корпуса. Мотивировал он эту реформу тем, что, как показал опыт последних войн, корпуса в силу своей громоздкости (3 дивизии по 16 батальонов) все равно никогда не применялись в полном составе на театре войны и из войск всегда приходилось составлять «отряды», сила которых соответствовала поставленной им цели. Таким образом, язву нашей военной системы — «отрядоманию» — Милютин делал нормальным порядком вещей! Вот текст милютинской записки:

«Прежнее устройство отличалось крайней централизацией, которая уничтожала всякую инициативу административных органов, стесняла их мелочной опекой высших властей… Такая же централизация со всеми ее вредными последствиями была развита и в строевых управлениях войск, где недостаток инициативы в частных начальниках, в особенности в военное время, проявлялся уже не раз и приводил к самым печальным результатам. Войска и в мирное время оставались соединенными в дивизии, корпуса и армии и, таким образом, содержались все штабы — от дивизионных до главного штаба армии включительно. Хотя такой системе и приписывалась та выгода, что в случае приведения на военное положение армия имела уже готовые штабы и войска выступали в поход под начальством знавших их и знакомых им начальников, однако эти выгоды не вполне осуществлялись. На практике весьма редко случалось, чтобы не только армии, но даже и корпуса действовали на театре войны совокупно в нормальном своем составе мирного времени. Гораздо чаще, по разным стратегическим соображениям, на самом театре войны формировались отряды из войск разных корпусов, для которых учреждались отрядные штабы. Так в войну 1853–1855 годов ни один корпус действовавшей армии не остался в полном своем составе. Вообще же опыт нескольких последних войн указал, что наши корпуса представляют слишком громоздкие тактические единицы для постоянного употребления на театре войны в целом их сосредоточении».

Высшим административным соединением мирного времени Милютин полагал иметь дивизию.

Децентрализацию он решил начать с Военного министерства, сохранив за ним лишь общее направление и контроль и возложив всю исполнительную часть на особые местные органы — военные округа. Военный округ должен был явиться связующим звеном между центром и войсками. Начальник его — командующий войсками — имел права командира отдельного корпуса (командующего армией) и сочетал в себе также обязанности военного генерал-губернатора и начальника внутренней стражи. Это существенная часть записки и существенная часть произведенной на ее основании реформы.

Переходя к устройству войск, Милютин подчеркнул ту аномалию, что Россия, содержа в мирное время вдвое, а то и втрое больше войск, чем первоклассные европейские державы — Пруссия, Австрия и Франция, в военное время еле выставляет столько же войск, сколько каждая из этих держав. В мирное время у нас 766 000 человек, по штатам военного времени определено иметь — 1 377 000. Разница между штатами мирного и военного времени составляет 611 000 человек, но ее нечем заполнить. Обученного запаса (бессрочных) имеется всего 242 000, после того как значительное количество было вновь поставлено под знамена в 1859 году. Остальные 369 000 будут, таким образом, необученные рекруты. В действительности мобилизованная армия сможет составить только 769 000 бойцов — то есть столько, сколько выставляют Пруссия и Австрия — государства, уступающие России своими ресурсами во много раз.

Для искоренения этих опасных недочетов Милютин решил обратить особенное внимание на организацию запаса армии, накопление резервов и сокращение числа нестроевых. В этой последней области он наметил упразднение корпуса Внутренней стражи и сокращение местных войск.

В том же 1862 году приступлено к постепенному расформированию всех существовавших корпусов (Гвардейского, Гренадерского, I–IV пехотных, Кавказского, I–II кавалерийских). И осенью образовано четыре военных округа — Виленский, Варшавский, Киевский и Одесский. Польский мятеж 1863 года временно приостановил военно-административную реформу, но уже в следующем, 1864 году учреждены округа Финляндский, Санкт-Петербургский, Рижский, Московский, Казанский и Харьковский — и вся Европейская Россия включена в военно-окружную систему. В 1865 году образованы Кавказский, Оренбургский, Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский округа, а в 1867 году в только что завоеванной Средней Азии — Туркестанский (создание округов шло, таким образом, с запада на восток, и в первую очередь были устроены пограничные).

Одновременно с упразднением корпусов в пехоте упразднены бригады. Командир дивизии (переименованный в «начальника дивизии») имел лишь одного «помощника начальника дивизии», в гвардии — «состоящего при начальнике дивизии». Количество пехотных генералов было этим сокращено на треть.

Объявленный в январе 1863 года первый за семь лет рекрутский набор послужил сигналом к польскому мятежу. Этот последний вызвал резкий конфликт с Англией, Францией и Австрией — и в предвидении войны армия была приведена на военное положение.

Было образовано 19 новых дивизий — с 22-й по 40-ю. Запасные батальоны пехотных полков составили резервные полки соответственных пехотных полков, уже осенью получили собственные наименования. В 22-й дивизии полки образованы из финляндских линейных батальонов. Прежние 23-я и 24-я дивизии (на Оренбургской линии и в Сибири) упразднены, и новые дивизии этого номера образованы в Санкт-Петербургском округе. Большинству из новообразованных полков (65 из 76) пожалованы «по наследству» георгиевские знамена, и всем даны знаки отличия и старшинство полков, из коих они были развернуты, либо упраздненных в 1833 году егерских. К 1 января 1864 года в армии считалось 1 137 000 человек. Гвардейские и гренадерские полки были тоже приведены в 3-батальонный состав, и сформированы крепостные войска: 8 полков крепостной пехоты. Крепостная артиллерия сведена в 5 батальонов и 19 отдельных рот. Все пехотные и кавалерийские полки получили нумерацию.

В 1864 году была произведена частичная демобилизация, но все новосформированные пехотные дивизии оставлены, и вооруженные силы России составили 31 700 офицеров и 905 000 нижних чинов. Численность их затем еще более сократилась благодаря сравнительно слабым наборам, интенсивным увольнениям в запас и сокращению в 1868 году срока службы с 12 на 10 лет. В 1870 году уже было всего 24 800 офицеров и 683 000 нижних чинов. С 1871 года стали производиться сильные (по 130–150 тысяч) наборы — и уже в 1871 году в армии было 734 000 нижних чинов.

Шестидесятые годы ознаменовались еще другой реформой — военно-учебной.

Воспитанный в частном пансионе, не имевший солдатского сердца, Милютин видел в военно-учебном деле лишь одну сторону — образовательную. Но он прошел мимо другой, главной, стороны — воспитательной, совершенно ее не заметив. Он думал, что штатский гувернер вполне заменит офицера-воспитателя, и не понимал всей важности быть «смолоду и всей душой в строю».

В 1863 году последовал полный разгром кадетских корпусов. Из 17 оставлено 2 — Пажеский и Финляндский. Остальные преобразованы: 12 — в военные гимназии, а 3 — в пехотные военные училища — Павловское, Константиновское в Петербурге и Александровское в Москве. В эти военные училища были соединены специальные классы упраздненных корпусов. Военные гимназии были заведениями с чисто гражданским укладом жизни: в них отменены строевые занятия, роты названы «возрастами», упразднены звания фельдфебелей и вице-унтер-офицеров. Офицеры-воспитатели в значительной степени заменены штатскими.

Милютин показал себя в этой неудачной реформе плохим психологом. В прекрасных николаевских корпусах (где один воспитатель приходился на трех кадет) учили не многим хуже, а воспитывали гораздо лучше, чем в гражданских учебных заведениях. Из них выходили цельные натуры, твердые характеры, горячие сердца с ясным, твердым и трезвым взглядом на жизнь и службу. В эпоху разложения общества, какой явились 60-е и 70-е годы, ими, старыми корпусами с их славными традициями, надо было особенно дорожить. В корпусах воинский дух развивался смолоду. В военных гимназиях же штатские воспитатели стали развивать в питомцах тягу в университет. Те же, кто попадал в училища, представляли совершенно сырой, необученный материал. От всего этого армия только проигрывала.

Военные училища покрывали своими выпусками немногим более трети ежегодной потребности армии в офицерах. Большую часть офицерского состава давали производства из юнкеров, наименованных Милютиным «вольноопределяющимися». Звание «юнкера» с 1864 года было присвоено исключительно воспитанникам военных и юнкерских училищ. В гвардейских и кавказских полках, хранителях духа и традиций, еще в 80-х годах вольноопределяющихся продолжали называть юнкерами. Юнкера эти, по определению просвещенного нашего военного министра, «коснели в невежестве, не получив никакого воспитания». Поэтому с 1864 года для их подготовки стали учреждаться окружные юнкерские училища при штабах округов с годичным курсом, выпускавшие в армию прапорщиков, тогда как военные училища с двухлетним курсом выпускали подпоручиков. Питомцы этих юнкерских училищ — главная масса строевого армейского офицерства — по службе, как правило, далеко не шли. Юнкерские училища комплектовались как вольноопределяющимися, так и воспитанниками военных прогимназий с 4-классным курсом. Всего было учреждено 16 юнкерских училищ (11 пехотных, 2 кавалерийских, 2 смешанных и 1 казачье). Артиллерия и инженерные войска пополнялись исключительно из училищ.

В артиллерийских и инженерных училищах курс был трехлетний. Офицеры-артиллеристы инженерных войск имели «за ученость» оклады на чин выше сравнительно с офицерами пехоты и конницы. «Ученый кант» в специальных войсках (а не только в училищах) был алым и носился на воротниках. Оклады были лишь в 1900 году сравнены.

Военная академия, наименованная в 1856 году в память своего основателя Николаевской академией Генерального штаба, получила ряд преимуществ. В этом направлении особенно многое сделали генерал-адъютант Ростовцев — один из главных деятелей реформ Царя-Освободителя — и дежурный генерал штаба армии Герштенцвейг. В академию разрешено принимать неограниченное количество слушателей, должности адъютантов в войсковых и окружных штабах и управлениях были предоставлены исключительно офицерам Генерального штаба.

Сам Главный штаб, однако, был поставлен Милютиным в полнейшую подчиненность Военному министерству, превращен в один из министерских канцелярских «столов». Мы можем видеть огромную разницу между германским «Большим Генеральным штабом» и нашим «Генеральным штабом». Германский реформатор Мольтке проводил реформу с точки зрения начальника Генерального штаба. Русский реформатор Милютин — с точки зрения военного министра. Отсюда независимое и с уклоном в сторону войск положение Генерального штаба в Германии, зависимое и с уклоном в сторону канцелярии положение такового в России.

В 1868 году Милютиным было составлено новое Положение о полевом управлении войск, заменившее старое, «централизаторское» Положение 1846 года. Оно поражает своим бюрократическим духом, преобладанием канцелярского элемента над собственно штабным и штабного над строевым. За все время существования русской армии здесь в первый раз ни словом не упомянуто о монархе. Зато с избытком упомянуто о министре: весь «полевой штаб Действующей армии есть не что иное, как исполнительный орган Военного министерства» — и все Положение клонится к тому, чтобы главнокомандующим был назначен военный министр. Те же идеи будет проводить впоследствии и генерал Сухомлинов.

Самая война ведется, согласно Положению, импровизированными каждый раз для данной цели «отрядами». Если все наши Положения характеризовать лапидарными определениями, то к милютинскому подойдет определение «канцелярско-отрядного». Бюрократическое управление войсками, импровизационное вождение войск. Все это дало Эски-Загру и три Плевны…

Венцом всех реформ явилось введение 1 января 1874 года всесословной воинской повинности. Почва для этой реформы была подготовлена уже давно — с 19 февраля 1861 года ничто ей не препятствовало, но наше военное ведомство не торопилось с ее введением. Война 1870–1871 годов — победы вооруженного и организованного германского народа над полупрофессиональной армией ветеранов Второй империи и необученным ополчением юной Третьей республики — заставили серьезно взяться за проведение этого насущного мероприятия. Слово «повинность», к сожалению, сохранилось и в новом Уставе, согласно которому военнообязанным являлся каждый русскоподданный, достигавший 21 года. «Повинность» вообще означает обязанность и притом неприятную (вексельное: «повинен я заплатить»). Оно не могло годиться в эпоху, когда понятие «солдат» стало «именем общим и знаменитым». Общий срок службы определен в 15 лет: 6 — в строю, 9 — в запасе (на 36-м году жизни запасной увольнялся, таким образом, «вчистую»).

Устав о всеобщей воинской повинности предусматривал самые широкие льготы по семейному положению. Половина военнообязанных, подходивших под эти льготы, вообще сбрасывалась со счетов. Явке в воинские присутствия подлежала лишь другая половина, из коей в войска назначалось опять-таки менее половины, причем благодаря системе жеребьевки под знамена далеко не всегда попадал физически лучший элемент. При этой системе обширные человеческие ресурсы России за сорок лет — с 1874 по 1914 год — были использованы ниже посредственного. Военное ведомство оказалось не в состоянии их утилизировать, произвести их надлежащий отбор.

Исследователя этого Устава не может не поразить огромный размер льгот по образованию. Введя эти льготы, Милютин преследовал цель содействовать народному образованию — цель, конечно, благую. Однако при этой системе наиболее ценный в интеллектуальном отношении элемент хуже всего был использован (вольноопределяющиеся I разряда служили всего 6 месяцев — ясно, что из них могли получиться лишь посредственные прапорщики запаса).

Заимствовав от пруссаков форму идеи, Милютин не заимствовал ее духа. В Германии (а затем и во Франции) никто не имел права занимать казенной должности, и даже выборной, не имея чина или звания офицера или унтер-офицера запаса. Через ряды армии там пропускалось все наиболее ценное, что было в стране, и связь общества с армией была действительной и действенной. У нас поступили наоборот — никакого законодательства на этот счет не существовало, на связь армии с обществом не было обращено никакого внимания, ценные категории интеллектуального отбора нации были освобождены от призыва в войска либо служили заведомо недостаточный срок.

В общем же реформа 1874 года, при всей ее посредственности, представляет собою положительное явление исключительной важности. К сожалению, ее результаты не успели сказаться к моменту начала войны с Турцией. 1 ноября 1876 года при объявлении мобилизации в армии считалось 722 000 нижних чинов, в запасе — всего 752 000. Некомплект до штатов военного времени достигал 480 000 (30 процентов), и его полностью не удалось заполнить призывом 1877 года и льготными казаками.

Значительная часть офицерского корпуса — из прежних юнкеров и новооткрытых юнкерских училищ — при всей своей доблести и верности долгу не могла за недостатком подготовки быть на высоте новой тактики, характеризовавшейся действием стрелковых цепей на широких фронтах, огнем скорострельного ружья и требовавшей быстрого использования обстановки и постоянного проявления частного почина. Невыгодные условия расквартирования войск препятствовали подготовке офицерского состава. Половина пехоты и свыше трех четвертей конницы еще стояли постоем у обывателей. Негде было устроить офицерские собрания и полковые библиотеки, нельзя было производить офицерских занятий.

Сила рутины линейного учения была велика. Рутина эта владела еще очень многими старшими начальниками, и ее не могли искоренить половинчатые пехотные уставы 1860 и 1874 годов. Линейные традиции игнорировали огонь. Новые уставы его недооценивали, считая огневой бой уделом лишь небольшой части пехоты — стрелков. Достаточно указать на то, что стрельбу стали спрашивать на смотрах лишь с 1871 года (собственного опыта при Инкермане и на Черной было недостаточно — потребовался расстрел прусской гвардии при Сен-Прива для убеждения в важности стрельбы). При наступлении в цепь развертывались лишь стрелковые роты пехотных батальонов. Главная масса пехоты — линейные роты — следовали в сомкнутом строю. Беглый огонь вела одна жидкая стрелковая цепь, сомкнутый строй массы знал только один вид огня — залп. О производстве атаки в первый раз упоминается лишь в Уставе 1874 года.

В кавалерии сила рутины была еще сильнее. Генерал-инспектор великий князь Николай Николаевич Старший боролся с нею, как мог, но не был в состоянии перевоспитать огромную часть старших начальников и штаб-офицеров. Его деятельность сказалась в улучшениях по строевой части. Боевая подготовка конницы оставляла желать лучшего. Ее руководители сделали ряд ложных выводов из опыта Восточной войны. Считалось, что роль кавалерии «уменьшилась» и что она должна отказаться от удара. Кабинетные кавалеристы приходили к таким выводам неукоснительно после каждой войны. Блестящая работа наших драгун при Башкадыкларе и Кюрюк-Дара и улан при Балаклаве доказывает скорее обратное. Впрочем, после Кацбаха и Фер-Шампенуаза мы имели Устав 1818 года.

Большое внимание обращено на казачьи войска. Роль казаков в армии после сокращения вдвое регулярной кавалерии вообще сильно повысилась. Приняты меры к подготовке офицерского состава и повышению тактического уровня казачьих частей. Этого думали достигнуть путем соединения регулярных и казачьих полков в одной дивизии. Казаки были недовольны этой реформой, считая, что их поместили «на задворках русской конницы» (их полки были четвертыми в дивизии). В 1875 году шестиполковые дивизии расформированы, и образовано 14 армейских кавалерийских дивизий в 4 полка (1-й драгунский, 2-й уланский, 3-й гусарский, 4-й казачий). В новой кавалерийской дивизии было, таким образом, 12 эскадронов и 6 сотен при 2 конных (или казачьих) батареях. Кроме того, образована 1-я Донская дивизия — тоже в 4 полка. В 1860 году Черноморское и Кавказское войска слиты в одно Кубанское войско. В том же году учреждено Амурское войско, а в 1867 году — Семиреченское.

В 1870 году стрелковые батальоны были отделены от пехотных дивизий и сведены по 4 в отдельные стрелковые бригады, непосредственно подчиненные военным округам. Было образовано 8 стрелковых бригад (Гвардейская, 1–6-я Кавказские и Туркестанская). В 1880 году образовано еще 2 (Закаспийская и Восточно-Сибирская), а в 1881 году — еще 2-я Восточно-Сибирская. Линейных батальонов оставлено 34: 7 кавказских батальонов, 17 туркестанских (4 бригады на стрелковом положении), 2 оренбургские, 4 западносибирских и 4 восточносибирских.

В 1874 году из пятых батальонов кавказских полков и линейцев сформирована новая, 41-я пехотная дивизия.

Артиллерия была усилена вдвое: в 1870 году сформированы 4 батареи, а в 1872 году все артиллерийские бригады были приведены из 4-батарейного в 6-батарейный состав, по-прежнему по 8 орудий в батарее.

В гвардейской артиллерии все пешие батареи были 9-фунтовые батарейные. В полевых бригадах — 3 батареи батарейные и 3 легкие 4-фунтовые. На Кавказе шестые батареи были 3-фунтовые горные. С 1872 по 1876 год шестые батареи полевых бригад были вооружены картечницами Гатлинга (прототип пулемета), сданными потом в крепости. Картечницы эти были 6-ствольные, стрелявшие 6-линейными ружейными патронами, и могли давать до 360 выстрелов в минуту. Вес их на колесном лафете был около 18 пудов. Система — «револьверная» (питатель в виде барабана). Конные батареи имели 4-фунтовые пушки и были 6-орудийного состава.

Дальность выстрела орудий образца 1867 года (бывших на вооружении в 1877–1878 годах) была для 9-фунтовых батарейных 1500 саженей гранатой, 900 саженей шрапнелью; легких 4-фунтовых соответственно 1200 и 800 саженей; горных 3-фунтовых — 700 и 500 саженей. Название «9-фунтовые», «4-фунтовые» и так далее, удержавшееся по старинке до самого введения скорострельной артиллерии, показывает, что сферические чугунные ядра для данного образца пушки весили, вернее, весили бы, так как ими давно уже не стреляли, 9 фунтов, 4 фунта и так далее. В действительности разрывной снаряд 9-фунтовой (42-линейной) пушки весил 27 фунтов, снаряд 4-фунтовой (34,2-линейной) легкой — 14 фунтов и 3-фунтовой (3-дюймовой) горной — 10 фунтов. Характерным является исчезновение из полевой артиллерии орудий с крутой траекторией, сохранившихся лишь в крепостях.

Деятельность великого князя Михаила Николаевича как генерал-фельдцейхмейстера сказалась в полном объеме лишь при Александре III. В 60-х и 70-х годах все его время отнимала деятельность по должности наместника и главнокомандующего Кавказской армией. Артиллерия наша по-прежнему стреляла отлично как на полигонах, так и на полях Болгарии и в горах Закавказья.

Саперы еще в 1857 году были сведены в 3 бригады. В конце царствования их считалось 15,5 батальона (5 рот в батальоне). В 1864 году образовано 6 понтонных полубатальонов, развернутых в 1877–1878 годах в 8 батальонов. Мобилизация в 1876–1877 годах привела к образованию 4, затем 5 железнодорожных батальонов.

Австро-прусская война 1866 года показала всю важность скорозаряжающегося с казенной части ружья. В 1867 году на смену переделанным пистонным ружьям были введены игольчатые винтовки Карле того же 6-линейного калибра со скользящим затвором и бумажным патроном. Однако в скором времени выяснилось преимущество металлической гильзы — и уже в 1869 году значительная часть армии была перевооружена винтовкой Крнка с откидным затвором и никуда не годным экстрактором. Оба этих образца — Карле и Крнка — били на 2000 шагов, но дальность эта совершенно не была использована, прицелы были нарезаны лишь на 600 шагов в линейных ротах и на 1200 у унтер-офицеров и в стрелковых ротах. Радецкому на Шипке пришлось приказывать «целить в верхушки деревьев»! Эта враждебность к огню на дальние расстояния чрезвычайно характерна для нашей армии. В 1914 году наша полевая артиллерия вышла на мировую войну с предельным прицелом «130» (6,5 версты), тогда как орудия могли бить на 8,5 версты.

Правда, еще с 1876 года началось перевооружение армии превосходными 4-линейными винтовками Бердана: № 1 — с прицелом на 2100 и № 2 — на 2400 шагов. Однако к началу войны их получила едва треть войск — как раз те дивизии, что не были назначены в Действующую армию. Дальность полезного огня нашей пехоты в кампанию 1877 года была той же, что под Севастополем! Из 48 пехотных дивизий ружья Бердана имели 16, Крнка — 26, Карле — 6. Бердана имели гвардия, гренадеры, стрелковые бригады и 9 пехотных дивизий, Карле — пехотные дивизии Кавказского военного округа и все линейные батальоны. Остальные войска имели Крнку. В кавалерии обе шеренги драгун имели карабины Крнки, у гусар и улан — только вторая шеренга (первая имела пики). В период 1878–1879 годов все войска получили винтовку Бердана № 2.

Обмундирование войск в царствование Александра II подвергалось неоднократным изменениям. Государь любил мундир и умел его носить, как никто. Формы приближались то к прусским, то к французским образцам. Упразднены каски — их заменили шако с плюмажем или султаном и кепи с широким цветным околышем (в гвардии и стрелковых частях — фуражки). Мундиры с лацканами были двубортные (а однобортные носились без лацканов). Только при императоре Николае II в 1913 году появились однобортные мундиры с настежными лацканами; белые брюки оставлены летом. Внешний вид армии Царя-Освободителя в парадном обмундировании был прекрасен, и всех прекраснее был, конечно, сам государь, с царственным величием соединявший чарующую непринужденность и обворожительную элегантность. Это был последний монарх-кавалер, умевший сообщать красоту всему, что его окружало.

Милютинская децентрализация скоро стала сказываться отрицательным образом. Штабы округов, которым приходилось ведать зачастую 8 и 10 дивизиями пехоты и 2–4 — кавалерии, оказались перегруженными работой. Должность бригадного тоже оказалась далеко не такой лишней, как то думали вначале, в 1873 году ее пришлось восстановить, а в 1874 году восстановлен Гвардейский корпус. Рижский военный округ еще в 1870 году был присоединен к Санкт-Петербургскому.

В ноябре 1876 года при частичной мобилизации армии сформировано 7 корпусов (VII–XII) и Кавказский по 2 пехотных и 1 кавалерийской дивизии в каждом. Кавказский корпус — в двойном составе: 4 пехотные и 2 кавалерийские дивизии. Корпуса названы не «пехотными», как прежде, а «армейскими». В феврале 1877 года, накануне войны, образовано еще 9 (Гренадерские, I–VI, XIII и XIV). Во время войны было сформировано еще 18 резервных пехотных дивизий (4 — в 1877 году и 14 — в 1878 году — в предвидении войны с Австро-Венгрией) и 2 крепостные. 3,5 резервных дивизий прибыли весной 1878 года в Болгарию. Всего в эту войну было мобилизовано 39 300 офицеров, 13 800 чиновников и 1 626 000 нижних чинов.

В 1878 году сформирован II Кавказский корпус, в 1879 году образован XV армейский корпус, а все резервные дивизии упразднены. В том же 1879 году все пехотные полки приведены в 4-батальонный состав путем упразднения стрелковых рот. 1-я и 3-я стрелковые роты переименовывались в 13-ю — 15-ю роты, вновь формировалась 16-я, и все вместе образовывали 4-й батальон. В гвардии это было произведено уже в 1874 году.

По росписи 1880 года, в последний год царствования, в армии считалось 32 000 офицеров и 894 000 нижних чинов.

Из высших тактических соединений имелось 19 корпусов (в 2 и 3 дивизии), 48 пехотных и 20 кавалерийских дивизий.

Пехота: 1–3 гвардейские, 1–3 и Кавказская гренадерские дивизии, 1–41 пехотные дивизии. Конница: 1–2 гвардейские, 1–14 армейские кавалерийские дивизии, 1-я Донская, Кавказская драгунская и 1–2 Кавказские драгунские и 1–2 Кавказские казачьи дивизии.

Русская военная мысль продолжала находиться под гипнозом рационалистических прусско-германских доктрин. Поклонение пруссачине изменило только свои формы, идеал потсдамской кордегардии сменился научной методологией «Большого Генерального штаба». Преклонение перед фухтелями «Старого Фрица» сменилось преклонением перед методами «Великого Молчальника».

Эти методы Мольтке, крупнейшей военно-научной величины второй половины XIX века, стали всецело владеть умами. Величайший рационалист военного дела, действовавший в подходящей для себя обстановке прусской армии-машины, Мольтке добился замечательных результатов в 1866 и 1870 годах. У нас его безоговорочно признали «мировым авторитетом». В то время как французы, оправившись от разгрома, стали изучать Наполеона (прилежным, хоть и не всегда понятливым, учеником которого был и Мольтке), у нас вместо того, чтоб изучать Румянцева и Суворова, стали изучать Мольтке. Была допущена роковая ошибка — русская военная мысль окончательно оставлена в иностранном плену. Методы русской стратегии стали несамостоятельными и, как неизбежное следствие несамостоятельности, посредственными, трафаретными. Последствия чудовищной недооценки национального естества военного искусства и преобладающего значения национального элемента в военной науке сказались затем на полях Болгарии, Маньчжурии, Пруссии и Галиции…

Со всем этим заслуги Милютина как военного ученого весьма велики. Он явился родоначальником современной русской военно-научной литературы и пробил первую брешь в рутине. До Милютина была военная схоластика, после Милютина стала военная наука, правда, со схоластическим уклоном.

В деятельности этого преобразователя необходимо все время различать две стороны: военно-научную и военно-административную. В первой из указанных областей творчество Милютина было благотворно — он сдвинул военную науку с мертвой точки, создал благоприятные условия для ее развития. В области же административной его деятельность следует признать отрицательной — Милютину так же «не хватало Румянцева», как впоследствии Куропаткину «не хватало Скобелева».

Положительные результаты милютинских реформ были видны немедленно (и создали ему ореол «благодетельного гения» русской армии). Отрицательные же результаты выявились лишь постепенно, десятилетия спустя, и с полной отчетливостью сказались уже по уходе Милютина. Военно-окружная система внесла разнобой в подготовку войск (каждый командующий учил войска по-своему). Положение 1868 года вносило в долевое управление войск хаос импровизации, узаконило «отрядную систему». Однако все эти недочеты бледнеют перед главным и основным пороком деятельности Милютина — угашением воинского духа.

Милютин бюрократизировал всю русскую армию сверху донизу. Во всех уставах и положениях он провел преобладание штабного (с канцелярским уклоном) элемента над строевым, подчинение строевых начальников штабам и управлениям. В армии Мольтке начальник штаба дивизии был обычно в чине майора, корпуса — подполковник, самое большее полковник. У нас — на 2 чина выше. Германский начальник штаба дивизии считал за честь получить батальон, у нас он считал себя обойденным, получая полк. Борьба со строевым духом сказывается и в мелочах. Командиры дивизий переименованы в «начальников», отменено распоряжение носить орден Святого Георгия выше всех прочих орденов. Военному организму был привит невоенный дух… Это катастрофическое снижение духа, моральное оскудение бюрократизированной армии не успело сказаться в ощутительной степени в 1877–1878 годах, но приняло грозные размеры в 1904–1905 годах, катастрофические — в 1914–1917 годах.

Но уже в ту эпоху ломки старых традиций, канцелярской нивелировки и просвещенного рационализма номерных полков раздался предостерегающий голос. Из рядов армии, из первого ее ряда, выступил защитник попранных духовных ценностей. Это был первый кавалер Георгиевской звезды нового царствования, сокрушитель Шамиля, фельдмаршал князь Барятинский. Суровый воин, солдат Божией милостью, он своим «внутренним оком» (как сказал бы Румянцев) угадывал беды, которые несет родной армии новый, «нестроевой», уклад жизни, чувствовал всю опасность угашения духа, осуществляемого его бывшим начальником штаба.

«Боевой дух армии, — писал он государю, — необходимо исчезнет, если административное начало, только содействующее, начнет преобладать над началом, составляющим честь и славу воинской службы». Фельдмаршал подверг обстоятельной критике милютинское Положение о полевом управлении войсками, указывая на его бюрократический характер.

Приведем существенную часть этой пророческой записки. «Зачем учреждения военного времени истекают у нас из учреждений мирных? — спрашивает Барятинский. — Так как армия существует для войны, то и выводы должны быть обратными. Между тем новое военное Положение вышло из нынешнего мирного, послужив ему основанием, рамой. На военный Устав 46 года никто не жаловался, напротив, военными людьми всего света он признан за совершенство». Фельдмаршал находил в новом Положении «унижение воинского начала перед административным, основанном у нас теперь на двойственной полуподчиненности и на оскорбительном чувстве взаимного недоверия, не свойственном военному духу…

От военного министра не требуется боевых качеств; он должен быть хорошим администратором. Оттого у нас он чаще назначается из людей, не известных армии, в военном деле мало или вовсе опыта не имеющих, а иногда не только в военное, но и в мирное время никогда солдатами не командовавших. Впрочем, неудобств от этого быть не может, если военный министр строго ограничивается установленным для него кругом действий. Вождь армии избирается по другому началу. Он должен быть известен войску и Отечеству своей доблестью и опытом… Новое Положение умаляет власть и должность главнокомандующего, поставленного в полную зависимость от центрального военного управления, получившего значение гофкригсрата… Управление армией понижено в значении, начальник штаба поставлен в зависимость вредную и небывалую от военного министра…

Армия на войне подобна кораблю на океане, снаряженному сообразно указанной ему цели; он заключает в самом себе все средства существования и успешности. Как корабль, армия составляет независимое целое, доверенное главнокомандующему на тех же основаниях самостоятельной отдельности, как корабль отдается капитану, посылаемому вокруг света. В этом уподоблении заключается та непогрешимая и священная истина, которая до сих пор служила основой нашего устройства на войне. При составлении нового Положения Военному министерству следовало прежде всего оградить эту основу от всяких посягательств. Вместо того в задачу составителям Положения поставлено было сохранить прежде всего неприкосновенность отношений, установленных для мирного времени между министром и армиею. Значит, с самого же начала нарушено было должное отношение между главными сторонами дела. Нельзя применять во что бы ни стало незыблемое к условному».

К несчастью, вера в научный авторитет Милютина взяла верх у государя над привязанностью к другу детства, медаль Академии наук перевесила Георгиевскую звезду. И милютинское Положение 1868 года было оставлено, пока не захлебнулось в крови Третьей Плевны… Румянцевская школа дала нам в административном отношении Потемкина, в полководческом — Суворова. Милютинская школа смогла дать лишь Сухомлинова и Куропаткина.

Семена просвещенного, но бездушного рационализма — «Зубы Дракона», посеянные в шестидесятых годах, дали всходы маньчжурского гаоляна и безотрадных полей Мировой войны. Исследуя бюрократию Сухомлинова, полководчество Куропаткина и Жилинского, сдачу Клюева и Бобыря, дезертирство Благовещенского и Мышлаевского, мы всегда наткнемся на первоисточник зла — на то оскудение духа, что явилось результатом уклада, сообщенного армии графом Димитрием Алексеевичем Милютиным.

Польское восстание 1863 года

Либеральные устремления правительства императора Александра II сказались в отношении Царства Польского широкой амнистией всем ссыльным и эмигрантам 1831 года. Взамен ушедшего на покой престарелого князя Варшавского генерал-губернатором был назначен князь М. Д. Горчаков. Должности губернаторов замещались людьми мягкими, либеральной складки.

Поляки проявили всегдашнюю свою психологическую ошибку. Снисходительность русских властей они приписали просто «слабости» России. Гражданский генерал-губернатор маркиз Велепольский вырывал у одряхлевшего Горчакова уступку за уступкой, тогда как профессор законоведения Николаевской академии Генерального штаба Спасович утверждал, что огромное государственное тело России не может существовать и должно быть расчленено… Вернувшиеся на «ойчизну» революционеры вновь принялись за конспирацию, образуя кадры будущих повстанцев и создавая всеобщую уверенность в том, что восстание будет немедленно поддержано вооруженным вмешательством Франции, Англии и Австрии.

Был открыт сильный «низовой террор». Убивали русских солдат, чиновников, еще более гибло при этом случайных жертв — мирных поляков. За 1859–1863 годы совершено свыше 5000 убийств. Назначенный после смерти Горчакова наместником в Варшаву великий князь Константин Николаевич избегал крутых мер, и положение русских в крае с каждым месяцем становилось все более тяжелым. Во время католического праздника Тела Господня в Варшаве, Вильне, Гродно и иных городах вызывались для отдания процессии воинских почестей русские караулы. Фанатизированные участники, особенно женщины, проходя мимо караула, норовили плюнуть в «пшеклентых москалей». И оплеванные солдаты продолжали безмолвно держать «на караул» своим оскорбителям. Эти случаи и множество им сходственных показывают как условия службы в польских городах, так и изумительную выдержку наших войск, ни разу не позволивших себе насилий над жителями. К началу восстания в Варшавском округе было 6 пехотных дивизий (3-я гвардейская, 3-я, 4-я, 5-я, 6-я и 7-я) и 3 кавалерийских (2-я, 3-я и 7-я). В 1862 году в Варшаву переведена из-под Петербурга 3-я гвардейская дивизия.

В декабре 1862 года состоялся съезд «Ржонда Народева», на котором решено было перейти к решительным действиям. Назначенный на январь 1863 года рекрутский набор должен был послужить сигналом к восстанию. На левом берегу Вислы восстанием должен был руководить Лангевич, на правом — Левандовский, в Литве — Сераковский (все офицеры русской службы). Главное руководство принял на правах диктатора Мерославский, направлявший действия из Парижа.

Восстание вспыхнуло повсеместно 10 января. Великий князь, располагавший в Варшавском округе до 90 000 войск, не сумел распорядиться ими, приказав очистить целый ряд важных населенных пунктов и стянув все свои силы в несколько больших отрядов. Вся тяжесть борьбы легла сперва на пограничную стражу (всего 3000 чинов), вначале совершенно не поддержанную войсками. Южная и западная границы Варшавского округа были благодаря этому открыты для ввоза оружия (льежских штуцеров) повстанцам. Эти последние, организовав большое количество отрядов в лесах («по лясу»), повели оживленную партизанскую борьбу.

Диктатор Мерославский, прибыв в конце января из Парижа, был через несколько дней разбит у Троячинцев отрядом полковника Шильдер-Шульднера и должен был бежать обратно за границу. Движение возглавил Лангевич, собравший под Сандомиром отряд до 4000 и пытавшийся перенести действия под Кельцы. Однако 12 февраля он был разгромлен под Малочинцами, потеряв 2600 человек (большей частью разбежавшимися). Остатки этого отряда были ликвидированы в конце февраля полковником Ченгеры, и сам Лангевич 9 марта перешел австрийскую границу.

Из оставшихся на левом берегу Вислы отрядов самым значительным был отряд старика Чаховского (бывшего адъютанта Дембинского), свирепого ненавистника «москалей», замучившего башибузукскими пытками попадавших в его руки русских раненых. Собрав до 2000 партизан, Чаховский держался еще 3 месяца, и остатки его разбитого отряда перешли в Австрию лишь 30 мая.

Объявленная повстанцам 31 марта всеобщая амнистия успеха не имела. Левобережная Польша продолжала волноваться — и туда в марте двинуты 10-я пехотная дивизия и отряд 1-й гвардейской дивизии; 2-я гвардейская пехотная дивизия подавляла мятеж в правобережной Польше. На правом берегу, в областях с преобладающим русским населением, восстание успеха не имело. В Литве разбиты отряды Рогинского (5000) и самого возглавителя повстания — Сераковского (3000), причем Сераковский 28 апреля был захвачен. Новый виленский генерал-губернатор М. Н. Муравьев в мае окончательно усмирил Северо-Западный край — его быстрые и решительные мероприятия были поддержаны всем русско-литовским населением. Польские эмигранты и русские революционеры кричали на всю Европу о «зверствах Муравьева». Муравьев казнил лишь террористов, захваченных на месте преступления, либо повстанцев, уличенных в зверстве над русскими ранеными (об этих зверствах поляки и герценовский «Колокол» тщательно умалчивали, хотя для Европы русская кровь никогда никакой ценности не представляла). Муравьевым в Вильне было казнено 40 человек, убивших вдесятеро больше людей, по большей части мирных жителей. Когда через 60 лет Вильна отошла к Польше, Виленский окружной суд в период с 1926 по 1933 год, в мирное время, приговорил к смертной казни 100 человек, частью за шпионаж, частью за уголовные преступления, за которые по русскому законодательству смертной казни не полагалось. Никто о «варварстве» не кричал. Политика Муравьева сводилась к ограждению человеческих прав русского населения Северо-Западного края от насильственной полонизации, жертвами которой в XVII веке стали тысячи русских людей, сожженных на кострах святой инквизиции либо зарытых живьем в виленских катакомбах. По усмирении Северо-Западного края из Виленского округа было двинуто в Варшавский еще 2 дивизии (2-я и 8-я пехотные).

К лету в Царстве Польском находилось 163 000 сабель и штыков — 14 пехотных и 5 кавалерийских дивизий, приведенных на военное положение ввиду враждебного отношения Западной Европы и Австрии. В апреле — мае происходили дела с перешедшими границу познанскими отрядами, получившими военную подготовку в прусской армии (через галицийскую границу повстанцы получали гораздо меньше помощи — верхняя Висла строго наблюдалась). Познанские повстанцы были разбиты генералом Костанда. Летом особенное оживление наблюдалось в районе Ивангородском, где оперировал атаман Крук, разбивший 27 июля русский отряд в Жиржинском лесу, но сам разбитый генералом Емановым 12 августа при Фойславицах.

Осенью на место великого князя генерал-губернатором был назначен энергичный граф Берг. Повстание быстро пошло на убыль. Изверившись в «интервенции», вожди пробирались за границу, их партизаны расходились по домам. Зимой 1863 на 1864 год стычки происходили все реже и реже. 29 марта 1864 года удалось захватить весь «Ржонд Народовы», что ознаменовало собой конец повстания.

«Повстание» 1863 года своим масштабом уступает «инсурекции» 1794 года, не говоря уж о кровопролитной русско-польской войне при Николае I. Его, скорее всего, можно сравнить с «конфедерацией» 1768–1772 годов. Польской армии давно уже не существовало, партизанские отряды состояли из людей, не получивших никакой военной подготовки, вооруженных чем попало (главным образом косами и охотничьими ружьями) и возглавленных несведущими в тактике начальниками. Артиллерии у них не было никакой, и при встречах с русскими войсками повстанцы несли урон, как правило, в десять раз сильнейший. Так, например, у местечка Венгров 22 января 1863 года образовалось скопище около 4000 поляков, которое было разогнано нашим отрядом в 3 роты, 3 эскадрона и 6 орудий. Потери поляков — около 200 человек, в войсках 4 ранено. У местечка Семятичи 25–26 января — поляков до 5000, наш отряд — 7 рот, сотня казаков и 4 орудия. Поляки разогнаны с большими потерями, наш урон — 3 убитых и 13 раненых. У Малогощ 12 февраля — поляков до 7000, наших войск 9 рот, около 2 эскадронов кавалерии и 4 орудия; урон поляков до 800 человек, войска потеряли 6 раненых и так далее.

За 1863 год отмечено 547 дел (боев, стычек, перестрелок), за 1864 год — 84 дела. Повстанцев перебито свыше 30 000. Русские потери — свыше 3000, примерно 2 процента всех действовавших сил (826 убитых, 2169 раненых, 348 пропавших без вести) и могут сравниться с таковыми же в Венгерскую кампанию. Боевых отличий воинским частям за усмирение этого мятежа не жаловалось. Царство Польское было наименовано Привислинским краем, последние остатки местной автономии упразднены, и польский элемент выведен из администрации.

Исследователь не может не отметить с чувством брезгливости первое проявление в 1863 году русского пораженчества. «Колокол», издававшийся в Лондоне Герценом и проводивший русофобскую политику Foreign office, призывал Европу к походу на ненавистную Россию. «Всю Россию охватил сифилис патриотизма!» — сокрушался Герцен, констатируя подъем духа, охвативший разные слои русского общества при наметившейся угрозе Запада. Следует оговориться, что «сифилисом» Герцен считал только русский патриотизм. Всякий другой — английский, французский, польский — он приветствовал, упрашивая иностранцев обратить гром и молнии на страну, бывшую ведь его родиной. Он подбодрял польских повстанцев истреблять проклятых русских офицеров, гнусных русских солдат и писал про русские войска те же небылицы, что и фридриховские «газетиры».

Все это отвечало видам Foreign office, и заветы Герцена потом были в разные эпохи продолжены Струве и Лениным.

Все эти действовавшие на иностранные деньги «светлые личности» считались в глазах наивных и ничего не подозревавших интеллигентов «борцами за высшие идеалы»…

ПОЛКИ, ОСНОВАННЫЕ ИМПЕРАТОРОМ АЛЕКСАНДРОМ II:

В 1856 г. — лейб-гвардии 1-й стрелковый Его Величества полк и 2-й стрелковый Царскосельский полк; 73-й пехотный Крымский и 76-й Кубанский полки; стрелковые полки: 1-й, 2-й, 3-й, 5-й, 6-й, 7-й, 8-й, 10-й, 14-й, 15-й и 17-й; 2-й, 3-й и 4-й Кавказские стрелковые полки; 15-й драгунский Переяславский полк, 18-й драгунский Северский полк.

В 1863 г. — пехотные полки: 86-й Вильманстрандский, 87-й Нейшлотский, 88-й Петровский, 89-й Беломорский, 90-й Онежский, 91-й Двинский, 92-й Печорский, 93-й Иркутский, 94-й Енисейский, 95-й Красноярский, 96-й Омский, 97-й Лифляндский, 98-й Юрьевский, 99-й Ивангородский, 100-й Островский, 101-й Пермский, 102-й Вятский, 103-й Петрозаводский, 104-й Устюжский, 105-й Оренбургский, 106-й Уфимский, 107-й Троицкий, 108-й Саратовский, 109-й Волгский, 110-й Камский, 111-й Донской, 112-й Уральский, 113-й Старорусский, 114-й Новоторжский, 115-й Вяземский, 116-й Малоярославский, 117-й Ярославский, 118-й Шуйский, 119-й Коломенский, 120-й Серпуховский, 121-й Пензенский, 122-й Тамбовский, 123-й Козловский, 124-й Воронежский, 125-й Курский, 126-й Рыльский, 127-й Старооскольский, 128-й Путивльский, 129-й Бессарабский, 130-й Херсонский, 131-й Тираспольский, 132-й Бендерский, 133-й Симферопольский, 134-й Феодосийский, 135-й Керчь-Еникальский, 136-й Таганрогский, 137-й Нежинский, 138-й Волховский, 139-й Моршанский, 140-й Зарайский, 141-й Можайский, 142-й Звенигородский, 143-й Дорогобужский, 144-й Каширский, 145-й Новочеркасский, 146-й Царицынский, 147-й Самарский, 148-й Каспийский, 149-й Черноморский, 150-й Таманский, 151-й Пятигорский, 152-й Владикавказский, 153-й Бакинский, 154-й Дербентский, 155-й Кубинский, 156-й Елисаветпольский, 157-й Имеретинский, 158-й Кутаисский, 159-й Гурийский, 160-й Абхазский, 191-й Ларго-Кагульский (в 1863 г. — Брест-Литовский крепостной полк, в 1878 г. — 50-й, 60-й и 76-й резервные батальоны, с 1891 г. — Ларго-Кагульский полк), 199-й Кронштадтский и 200-й Кроншлотский (в 1863 г. — Кронштадтский крепостной полк, с 1910 г. — Кронштадтский и Кроншлотский полки).

В 1864 г. — 19-й и 20-й стрелковые полки.

В 1869 г. — 10-й и 13-й Туркестанские полки.

В 1873 г. — 17-й Туркестанский полк.

В 1874 г. — пехотные полки: 161-й Александропольский, 162-й Ахалцыхский 163-й Ленкоранско-Нашебургский, 164-й Закатальский, 11-й Туркестанский.

В 1875 г. — 14-й и 15-й Туркестанские полки.

В 1877–1878 гг. — сформированы резервные батальоны, развернутые затем (в 1891, 1898 и 1910 гг.) в полки: 165-й Луцкий (в 1878 г. — 16-й резервный батальон), 166-й Ровненский (в 1878 г. — 82-й резервный батальон), 167-й Острожский (41-й резервный батальон), 168-й Миргородский (в 1877 г. — Киевский местный батальон), 169-й Ново-Трокский (17-й резервный батальон), 170-й Молодечненский (61-й резервный батальон), 171-й Кобринский (20-й резервный батальон), 172-й Лидский (89-й резервный батальон), 173-й Каменецкий (27-й резервный батальон), 174-й Роменский (резервный батальон), 175-й Батуринский (35-й резервный батальон), 176-й Переволочненский (64-й резервный батальон), 177-й Изборский (13-й резервный батальон), 178-й Венденский (14-й резервный батальон), 179-й Усть-Двинский (резервный батальон), 180-й Виндавский (16-й резервный батальон), 181-й Варшавский (28-й резервный батальон), 182-й Гроховский (42-й резервный батальон), 183-й Пултуский (78-й резервный батальон), 184-й Остроленский (83-й резервный батальон), 188-й Карсский (Тифлисский местный батальон), 189-й Измаилский (60-й резервный батальон), 190-й Очаковский (50-й, 53-й резервные батальоны и Уфимский местный), 192-й Рымникский (76-й резервный батальон), 194-й Троицко-Сергиевский (Московский местный батальон), 195-й Оровайский (21-й и 22-й резервные батальоны), 197-й Лесной (23-й резервный батальон), 198-й Александро-Невский (1-й резервный батальон).

В 1880 г. — 4-й Сибирский стрелковый полк.

Артиллерийские бригады: 23-я, 24-я, 28-я (в 1856 г.); 1-я Сибирская артиллерийская бригада (в 1858 г.); 41-я артиллерийская бригада (в 1861 г.); 22-я, 25-я, 26-я, 27-я, 29-я, 30-я, 31-я, 32-я, 33-я, 34-я, 35-я, 36-я, 37-я (в 1863 г.); 38-я, 39-я, 40-я (в 1864 г.); 1-я, 2-я, 3-я Туркестанские артиллерийские бригады (в 1865 г.).

Саперные батальоны: 1-й (в 1856 г.); 2-й, 7-й, 10-й (в 1864 г.); 2-й Кавказский (в 1865 г.); 1-й Туркестанский (в 1865 г.); 1-й Сибирский (в 1880 г.).

Понтонные батальоны: 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й, 7-й (в 1864 г. — полубатальоны, с 1878 г. батальоны); 1-й, 8-й батальоны (в 1878 г.).

Железнодорожные батальоны: 3-й (в 1876 г.); 2-й, 4-й (в 1877 г.); 1-й (в 1878 г.).

Военные училища: Александровское (в 1863 г.); Владимирское Санкт-Петербургское, Александровское Московское, Константиновское, Киевское, Тифлисское, Виленское, Одесское, Чугуевское, Казанское, Иркутское — пехотные и Тверское и Елисаветградское — кавалерийские (в 1864 г.).

Кадетские корпуса: 3-й Московский, 2-й Оренбургский (прогимназия), Вольский (прогимназия) (в 1858 г.); Ярославский (прогимназия) и Псковский, Тифлисский (в 1862 г.); Николаевский (в 1864 г.); Александровский и Сибирский (в 1873 г.).

Военно-юридическая академия (в 1873 г.)

Война с Турцией 1877–1878 годов

Положение балканских христиан, лишенных Парижским миром покровительства России, ухудшалось с каждым годом. Рабство болгар сделалось особенно тяжким: в середине 60-х годов в Болгарии турецким правительством было поселено до 100 000 свирепых черкесов, вымещавших на безоружной болгарской райе свою ненависть к изгнавшим их с Кавказа «гяурам».

В 1875 году вспыхнуло восстание сербского населения Боснии и Герцеговины. Турки пытались подавить его страшными зверствами. Неоднократные представления России (Европа оставалась равнодушной) оставлялись без ответа Турцией, заручившейся моральной и материальной поддержкой европейских стран, в частности Англии. 20 июня 1876 года Сербия и Черногория, не будучи в силах созерцать гибель единоплеменников, объявили Турции войну. Эта война за правое дело вызвала большой подъем духа в русском обществе, нашла живейший отклик в благороднейших сердцах мира — русских сердцах. Семь тысяч русских добровольцев стало в сербские ряды (большей их части не суждено было возвратиться на родину). Во главе сербской армии стал туркестанский герой — генерал Черняев.

Однако борьба была слишком неравной. Превосходство турок было подавляющим. Разгром сербской армии под Дьюнишем 17 октября открыл туркам дорогу на Белград, и Черняев телеграфировал князю Милану о безнадежности дальнейшего сопротивления. Русское правительство предприняло экстренные шаги, и уже 19 октября наш посол в Царьграде генерал-адъютант Игнатьев предъявил Порте ультиматум прекратить военные действия в 48-часовой срок, угрожая разрывом дипломатических сношений. Пораженная этой решительностью Турция подчинилась беспрекословно. Чтобы доказать непреклонность России и серьезность ее намерений, император Александр II, которому суждено было вторично стать Царем-Освободителем, 1 ноября повелел произвести частичную мобилизацию русской армии.

В дело вмешались державы. Чувствуя за собой их поддержку, Турция мало-помалу стала повышать тон. На бумаге объявлялись скороспелые реформы, на деле зверства черкесов и башибузуков лишь усиливались. Злая воля Порты уже не подлежала сомнению. Конференция послов, собравшаяся в Константинополе 8 января 1877 года, окончилась безрезультатно. Тогда представители великих держав, собравшись в Лондоне, подписали 19 марта протокол, обязывавший Турцию заключить мир с Черногорией (Сербия уже вынуждена была заключить мир на условиях «status quo»), распустить иррегулярные ополчения, ввести реформы. Но Турция отказалась принять Лондонский протокол, высокомерно потребовав демобилизации русской армии и невмешательства России во «внутренние дела» Оттоманской империи. Черногория возобновила военные действия. Разрыв России с Турцией стал неизбежен. В предвидении его Турция потребовала от вассального ей Румынского княжества совместного участия в войне с Россией; однако Румыния предпочла стать на сторону сильнейшего из двух вероятных противников.

4 апреля между представителями русского и румынского командования была заключена конвенция о пропуске русских войск на территорию княжества, пользовании румынскими железными дорогами и устройстве в районе Бухареста главной базы действующей русской армии. Румынская армия (начавшая мобилизацию 6-го числа) должна была сосредоточиться у Калафата, защищая Малую Валахию и прикрывая правый фланг русского стратегического развертывания на Дунае. 12 апреля 1877 года последовал высочайший манифест о войне с Турцией.

Частичная мобилизация 1 ноября 1876 года затронула 20 пехотных, 8 кавалерийских дивизий, 3 стрелковые, 2 саперные бригады и льготные казачьи части. Для доведения этих войск до штатного состава военного времени было призвано 225 000 запасных, 33 000 льготных казаков, а по конской мобилизации поставлено 70 000 лошадей. Из мобилизованных войск поведено составить 6 армейских корпусов и особый Кавказский. Корпуса эти были: VII князя Барклая де Толли-Веймарна (15-я и 36-я пехотные, 7-я кавалерийская дивизии), VIII генерала Радецкого (9-я и 14-я пехотные, 8-я кавалерийская дивизии), которому была придана 4-я стрелковая бригада, IX барона Криднера (5-я и 31-я пехотные, 9-я кавалерийская дивизии), X князя Воронцова (13-я и 34-я пехотные, 10-я кавалерийская дивизии), XI князя Шаховского (11-я и 32-я пехотные, 11-я кавалерийская дивизии), XII генерала Ванновского (12-я и 33-я пехотные и кавалерийская дивизии) — все из 2 пехотных и 1 кавалерийской дивизии. Кавказский корпус генерала Лорис-Меликова был в двойном против прочих составе (Кавказская гренадерская, 19-я, 38-я и 39-я пехотные, Кавказская кавалерийская и казачья дивизии).

VIII, IX, XI и XII корпуса образовывали Действующую армию, VII и X назначались для охраны Черноморского побережья (результат гнетущего воспоминания о высадке союзников в Крыму). Общая численность мобилизованных войск простиралась до 390 000 строевых, из них 130 000 назначено в Действующую армию, 60 000 — на Черноморское побережье, 40 000 — на Кавказ. Внутри страны оставалось на мирном положении еще 730 000. Иными словами, мобилизована лишь третья часть вооруженной силы, и из этой трети опять-таки третья часть назначена в главные силы — Действующую армию.

Ввиду «слабости» турецкой армии Милютин, а с ним и Главный штаб полагали возможным достигнуть решительных результатов без напряжения вооруженных сил России и находили достаточным для этого иметь на главном, Балканском театре войны всего 4 корпуса. Черпая всю свою информацию о противнике из случайных, непроверенных источников (главным образом иностранных газет), петербургские стратеги считали силы турок на Балканах около 200 000, из коих против России могло быть использованным не свыше 80 000. Донесения агентов представляли турецкую армию совершенно дезорганизованной.

В основу плана войны легли следующие соображения.

Превосходство турецкого флота на Черном море было подавляющим. Операционную линию надлежало поэтому удалить сколь можно от побережья, направив главный удар в Западную Болгарию. Первой целью кампании следовало поставить скорейшее занятие Румынии, дабы лишить турок возможности активной обороны первой естественной преграды — линии Дуная. Перейдя Дунай, оставить 1–2 корпуса (примерно треть всех сил) для наблюдения за сильными крепостями, а остальными 2–3 двинуться на Балканы и, преодолев эту вторую естественную преграду, идти на Константинополь — объект всего похода. Кавказскому корпусу надлежало отвлечь неприятельские силы от главного театра и овладеть Эрзерумом. Кампания 1829 года — забалканский маневр Дибича — в общих своих чертах продолжала служить русской стратегии трафаретом в 1877 году, как и в Восточную войну.

Между объявлением мобилизации и объявлением войны прошло свыше пяти месяцев. Корпуса Действующей армии были перевезены по железным дорогам в долину Днестра и расположились постоем у обывателей, частью в Бессарабии, частью в смежных уездах Подольской и Херсонской губерний (последствием скученности и антисанитарных условий этого постоя в войсках развился тиф). Главнокомандующим был назначен брат государя великий князь Николай Николаевич Старший, начальником штаба — генерал Непокойчицкий. Главная квартира находилась в Кишиневе.

В феврале 1877 года у нас было образовано помимо уже имевшегося Гвардейского корпуса еще 9 армейских корпусов (Гренадерский, I–VI, XIII и XIV). Из них в марте и апреле мобилизовано и двинуто к Днепру три — IV генерала Зотова (16-я и 30-я пехотные, 4-я кавалерийская дивизии), XIII генерала Гана (1-я и 35-я пехотные, 13-я кавалерийская дивизии) и XIV генерала Циммермана (17-я и 18-я пехотные дивизии). Сверх того 3 дивизии (20-я, 21-я и 41-я) мобилизованы на Кавказе. Таким образом, к моменту объявления войны для действий против Турции было мобилизовано 530 000 человек — около половины вооруженных сил России: 25 пехотных и 9 кавалерийских дивизий.

Остальные 23 пехотных и 8 кавалерийских дивизий пока оставлены на мирном положении. В казачьих войсках было мобилизовано свыше двух третей всех частей и выставлено (помимо четвертых полков кавалерийских дивизий) еще 4 казачьи дивизии и 4 отдельные бригады.

Тем временем Турция тоже успела изготовиться, доведя свою армию до 450 000 регулярных и 100 000 иррегулярных войск. Вся пехота была снабжена превосходными винтовками Пибоди-Мартини, далеко превосходившими своими баллистическими качествами наши ружья Крнки, конница получила магазинные карабины Винчестера, а артиллерия — дальнобойные стальные крупповские орудия, правда, в небольшой сравнительно с пехотой пропорции. Из всех этих сил к моменту объявления войны на Балканах находилось 300 000, из коих до 200 000 могло быть привлечено к действиям против русских. «Сердарь-экремом» был назначен победитель при Дьюнише Абдул-Керим. Ему указано придерживаться активно-оборонительного образа действий, сосредоточить главные силы в знаменитом «четырехугольнике» крепостей — Рущук — Шумла — Базарджик — Силистрия, завлекать переправившихся русских к Балканам, вглубь Болгарии, и затем разгромить их, обрушившись на их левый фланг и сообщения. Одновременно с этим довольно значительные силы Осман-паши были сосредоточены в Западной Болгарии, у Софии и Виддина, имея задачей наблюдение за Сербией и Румынией и воспрепятствование соединению русской армии с сербами. Кроме того, небольшие отряды занимали балканские проходы и укрепления по среднему Дунаю.

Во исполнение плана кампании в русской Главной квартире решено было по быстрому занятии Румынии переправиться через Дунай на участке Никополь — Систов, а затем быстро наступать к главному из балканских проходов — Шипке, где перевалить через Балканы. Сознавая недостаточность наших сил, великий князь просил усилить Действующую армию двинутыми на Днестр IV, XIII и XIV корпусами, но в этом ему было отказано. Кабинетные стратеги полагали 8 дивизий вполне достаточным для сокрушения Турции, а все остальные силы хотели иметь в различных «заслонах», «презервах» и «наблюдательных отрядах».

12 апреля, в день объявления войны, наша армия перешла Прут четырьмя отрядными колоннами, соответствовавшими в общем четырем ее корпусам. По железной дороге (от Унген на Бухарест) перевозились лишь главные силы I корпуса, все остальные войска шли походным порядком: VIII и XII корпуса к Бухаресту, XI — к Браилову. Командир этого последнего, князь Шаховской, опасаясь выдвижения турок на Серет, выслал вперед лихого Стекова с 29-м Донским полком, который, пройдя 80 верст в 9 часов, к вечеру овладел Барбошским мостом — переправой через Серет. 13 апреля занят Галац, 14-го — Браилов, и в устьях Серета устроены минные заграждения. Развертывание армии было обеспечено, и к 10 мая оно закончилось. Авангард — вся конница, 32-я пехотная дивизия и 4-я стрелковая бригада — стал по Дунаю от устья Ольты до Калараша, главные силы сосредоточились к югу от Бухареста (VIII, IX, XII корпуса) с целью подать туркам повод думать, что переправа намечена у Журжи. Главная квартира находилась в Плоештах.

Ближайшей преградой явился Дунай, сильно в ту весну разлившийся. Турки имели на нем до 20 броненосцев, на которые сильно надеялись. Однако вместо того, чтобы сосредоточить их для действий в решительном пункте, они разбросали свои корабли по всему течению от Виддина до моря (по 1 или по 2), поставив их в подчинение комендантам крепостей. Обе стороны сооружали по Дунаю батареи. В перестрелках этих батарей друг с другом и с кораблями и лихих поисках наших минных катеров на турецкие броненосцы прошел весь апрель и весь май. 29 апреля нашей тяжелой артиллерией взорван у Браилова флагманский турецкий корвет «Лютфи-Джелиль», погибший со всей командой. 14 мая минными катерами лейтенантов Шестакова и Дубасова потоплен монитор «Хивзи Рахман». Турецкая речная флотилия была расстроена, и значение ее сведено на нет нашими моряками, устроившими ряд заграждений и ставшими полными хозяевами на нижнем Дунае.

В последних числах апреля по настоянию великого князя в состав Действующей армии были включены стоявшие на Днестре три корпуса: IV стал перевозиться по железной дороге к главным силам (но не смог сосредоточиться раньше конца июня), XIII и XIV, стоявшие ближе, двинуты походным порядком на нижний Дунай — сменить XI корпус (их сосредоточение на Дунае закончилось в последних числах мая).

Подход этих крупных русских сил на нижний Дунай встревожил турок, ставших полагать, что русские собираются вторгнуться в Добруджу. Сераскириат предписал Абдул-Кериму передвинуть в Добруджу главные силы из «четырехугольника». Турецкому главнокомандующему стоило большого труда добиться отмены этого предписания — он полагал, что русские переправятся на среднем Дунае, между Рущуком и Виддином (как оно и случилось). Турки стали укреплять Никополь, Систов и Туртукай. Непрерывно меняя свои предположения, они все более подчинялись русской инициативе, разбросали свои усилия и перешли к чисто пассивной обороне линии Дуная. В середине июня у них было собрано для борьбы с Россией около 200 000 человек при 450 орудиях (16 000 — в Добрудже, 107 000 — в «четырехугольнике», 13 000 — по Дунаю, 39 000 Османа — у Виддина, 23 000 — на Балканах и в остальной Болгарии). У нас собралось в Румынии до 185 000 сабель и штыков при 846 орудиях. Румынская армия в свою очередь насчитывала 45 000 бойцов и 150 орудий.

С конца мая Действующая армия стала усиленно готовиться к переходу Дуная. Выбор главнокомандующего пал на Фламунду — в 4 верстах ниже Никополя и в 10 верстах от устья Ольты, где исподволь были собраны все понтонные парки. Дунай здесь узок, и, кроме того, от Никополя исходила кратчайшая и наиболее удаленная от «четырехугольника» операционная линия. Сильный разлив Дуная задерживал переправу, последним сроком которой было назначено для XIV корпуса на нижнем Дунае — 10-го, а главных сил у Фламунды — 13 июня.

На рассвете 10 июня части 18-й пехотной дивизии XIV корпуса с боем переправились от Галаца на Буджакские высоты. Высадилось 10 рот (Рязанского и Ряжского полков) с 4 орудиями, с боем прошедших 12 верст. Турок было около 3000 с 2 орудиями. Наш урон составил 5 офицеров, 139 нижних чинов. Турецкие потери гораздо больше. 11-го был занят Мачин, 14-го — Тульча и 16-го — Бабадаг. Турки очистили неверную Добруджу без боя, и в 20-х числах июня XIV корпус дошел до линии Черноводы — Констанца, где остановился и простоял без всякой пользы всю войну. Операция эта была совершенно бессмысленна: наша армия ослаблялась на целый корпус, запертый в Северной Добрудже и попавший, кроме того, в рискованное положение, подвергаясь опасности разгрома со стороны главных сил неприятельской армии.

Тем временем великий князь Николай Николаевич, лично обрекогносцировав местность у Фламунды, пришел к заключению, что форсирование здесь Дуная повлечет к большим потерям, ибо турки догадались о нашем намерении и возвели на своем берегу сильные батареи. Главнокомандующий решил переправиться не у Фламунды, а от Зимницы на Снегов, и вечером 9 июня он секретно сообщил об этом командиру VIII корпуса генералу Радецкому, войска которого и должны были в ночь на 15-е начать переправу. Чтобы скрыть это намерение от противника, ведено начать бомбардирование Рущука и Никополя. Для сохранения же полной тайны частям VIII, XII и XIII корпусов было подтверждено приказание выступать к Фламунде, а уже находившемуся там барону Криденеру объявлено, что на войска IX корпуса выпадает честь переправиться во главе армии.

В действительности честь эта выпала на долю 14-й пехотной дивизии генерал-майора Драгомирова, получившего секретное предписание идти на Зимницу, где тем временем незаметно для турок и прибрежных жителей были сосредоточены понтоны. 14-го числа дивизия Драгомирова прибыла в Зимницу, и в ночь на 15 июня волынцы и минцы нашли свои георгиевские трубы на Систовских высотах. Приказ Драгомирова своей дивизии перед переправой можно считать образцовым. Войска были в зимних черных мундирах, чтобы оставаться незамеченными в темноте (белый китель был у одного лишь Скобелева, пошедшего охотником). Первый эшелон высадился благополучно (первой перешла Дунай 3-я Волынская стрелковая рота капитана Фока), но, начиная со второго эшелона, переправа происходила под жестоким огнем. Систовские кручи были свидетелями геройской отваги командиров и порыва их войск. От полковника до рядового все проявили изумительную инициативу, организуя в кромешной тьме и под огнем «боевые артели», по меткому выражению генерала Драгомирова, столь хорошо подготовившего свою дивизию. Наш урон: 320 офицеров, 780 нижних чинов убитых, раненых и утонувших. В Дунае погибло 2 орудия.

Немедленно вслед за 14-й дивизией на Зимницу — Систов был двинут весь VIII корпус, а за ним и XIII. Переправа совершалась на понтонах, паромах и пароходах. Бесстрашные саперы 5-го и 6-го батальонов провели по частям огромный плавучий мост из устья Ольты к Зимнице под огнем Никопольской крепости и броненосцев, и 21 июня мостовая переправа была готова.

Положение переправившихся войск на Систовском плацдарме было рискованное. Войска эти находились между двух огней, имея на левом фланге главную турецкую армию Абдул-Керима в «четырехугольнике», а на правом — армию Османа в Виддине. Решено было, не дожидаясь переправы всей армии (на что требовалось не менее двух недель), поспешить расширением базы. За два месяца, что уже продолжалась кампания, не удосужились собрать сколько-нибудь точных сведений о турках — знали только, что главная их масса находится в «четырехугольнике». Поэтому все внимание Главной квартиры было обращено на левый фланг — восточную половину театра военных действий. Армии Османа особенного значения не придавали и полагали, что с ней управятся румыны (хотя и знали, что раньше начала августа румынская армия переправиться не сможет), а еще более надеялись на всесильное «авось».

Действовать против главных турецких сил можно было двояким способом: 1) атаковать «четырехугольник» крепостей, 2) двинуться в обход его и овладеть балканскими проходами. Первое из этих решений в случае уклонения турок от боя могло привести к одновременному действию (осаде либо выделению сильных заслонов) против сильнейших крепостей Рущука, Силистрии и Шумлы. Второе отвечало плану войны, но требовало опять-таки выделения очень сильных заслонов против двух неприятельских армий. Сил же, особенно после бессмысленного выделения из армии XIV корпуса, было недостаточно, а великий князь не был Дибичем.

Тогда же было принято компромиссное, половинчатое решение: овладеть на правом фланге Никополем, на левом — Рущуком, расширить этим базу, выслать стратегический авангард для захвата важнейшего из балканских проходов — Шипки (подняв заодно на борьбу болгар), а затем «действовать по обстоятельствам». В соответствии с этим группировка наших сил в 20-х числах июня стала следующей: на правом фланге IX корпусу барона Криденера надлежало овладеть Никополем; в центре VIII корпусу Радецкого идти на Балканы, а стратегическому авангарду — Передовому отряду генерала Гурко — овладеть балканскими проходами и выслать конницу за Балканы (VIII корпус составлял как бы резерв Передового отряда); на левом фланге Рущукскому отряду цесаревича Александра Александровича (XII и XIII корпуса) овладеть Рущуком.

Считая невозможным движение русских в обход «четырехугольника», турецкий главнокомандующий решил оставаться в нем. Осман-паша предложил очистить Никополь (значение которого после отмены переправы у Фламунды отпадало), присоединить его гарнизон к своему корпусу и атаковать переправившиеся русские войска в их правый фланг, в то время как главная армия обрушится на них слева. Однако Абдул-Керим отвергнул это предложение, опасаясь, что с уходом Османа румыны возьмут Виддин (сохранение крепости он считал важнее разгрома неприятельской армии). Турки продолжали оставаться в бездействии.

22 июня Передовой отряд начал свое наступление, и 25-го Гурко вступил в Тырнов, древнюю столицу Болгарии. Туда 30-го числа прибыл великий князь главнокомандующий и авангард VIII корпуса (9-я пехотная дивизия). На левом фланге нашего расположения Рущукский отряд сосредоточился на реке Янтра, а на правом — IX корпус 30 июня подошел к Никополю.

Продвижение русских и занятие ими Тырнова очень встревожило султана Абдул-Гамида, который, вопреки мнению Сераскириата, повелел Осману выступить от Виддина и сосредоточить свой корпус против правого фланга русских у города Плевны. Одновременно было повелено перебросить в Болгарию действовавшую в Черногории армию Сулейман-паши в составе 33 000 бойцов при 88 орудиях. Армия эта, погруженная на суда в Антивари 4 июля и высаженная три дня спустя в Деде-Агаче, 10 июля стала сосредотачиваться у Адрианополя. Главнокомандующим вместо Абдул-Керима был назначен софийский паша Мехмед-Али.

Заняв Тырнов, генерал Гурко собрал сведения о неприятеле и 28 июня двинулся на Казанлык, в обход Шипкинского перевала. В сильную жару и по горным тропинкам Передовой отряд прошел 120 верст в 6 дней. Двойная атака Шипки с севера (5 июля) и юга (6-го) успехом не увенчалась. Тем не менее известие о переходе Гурко за Балканы до того подействовало на турок, что занимавший Шипку их отряд покинул свою прекрасную позицию, бросил на перевале всю свою артиллерию и отступил к Филиппополю.

7 июля Шипка была взята без боя. Мы лишились около 400 человек и захватили на перевале 6 орудий и до 400 пленных.

В то время как на левом фланге переправившейся армии Рущукский отряд собирался на Янтре, а в центре Передовой отряд перешел Балканы, на правом фланге общего расположения IX корпус генерала Криденера подошел к Никополю, 3 июля штурмом овладел его передовыми укреплениями, а 4-го и самой крепостью. В Никополе взято 2 паши и 7000 пленных с 7 знаменами и 113 орудиями. Урон IX корпуса: 1 генерал, 32 офицера, 1258 нижних чинов.

В день взятия Никополя русская Главная квартира узнала из венских газет (наш главный осведомительный источник) о выступлении войск Османа из Виддина, а 5 июля разъезды 9-й кавалерийской дивизии донесли о подходе к Плевне сильной неприятельской колонны. Хоть это и решено было считать лишь «рекогносцировкой», но тем не менее генералу Криденеру в тот же день было предписано занять Плевну, и командир IX корпуса назначил для этого 5-ю пехотную дивизию генерала Шильдер-Шульднера. 8 июля Шильдер-Шульднер атаковал войска Османа на плевненской позиции и потерпел полную неудачу. В 3 полках 5-й дивизии было 8000 штыков при 48 орудиях. Турок в Плевне было уже 17 000 с 30 орудиями. Шильдер-Шульднер очень неумело руководил боем. Наш урон: 1 генерал, 74 офицера, 2771 нижний чин — треть всего отряда.

Известие об этой неудаче — Первой Плевне — не особенно встревожило Главную квартиру, но заставило ее изменить распоряжения. Рущукскому отряду приказано оставаться на месте, а шедший на его усиление IV корпус генерала Зотова направлен на правый фланг, к Плевне. XI корпус раздроблен и дезорганизован: он был направлен частью к Плевне (штаб корпуса и бригада 32-й дивизии), частью составил Осман-Базарский отряд (11-я пехотная дивизия) для связи войск Радецкого с Рущукским отрядом, частью, наконец, оставался в Румынии (2 бригады 32-й пехотной и 11-й кавалерийской дивизий продолжали оставаться на квартирах на левом берегу — «заслоны» выставлялись даже в пустопорожнее пространство, тогда как на фронте дорога была каждая рота!). Восстановление положения под Плевной возложено на Криденера, который расположил свой IX корпус в 15 верстах от Плевны, выжидая подкреплений и давая возможность Осману усиливаться с каждым днем.

К половине июля против трех русских отрядов в Болгарии находились три турецкие армии. На нашем правом фланге Криденеру (32 000) противостоял Осман (уже 26 000). В центре войскам Радецкого и Гурко (42 000, разбросанные в трех группах на фронте в 150 верст) — армия Сулеймана (усилившаяся до 45 000). На левом фланге против Рущукского отряда (45 000 на фронте в 50 верст) находился Мехмед-Али с главной армией (100 000). К этим силам надо прибавить с нашей стороны добровольно запертый в Добрудже XIV корпус, с турецкой — наблюдавший за ним отряд (по 25 000 у нас и у турок). Турецкие генералы не могли столковаться между собой. Вялый и нерешительный Мехмед-Али все откладывал наступление главных сил. Осторожный Осман считал рискованным вести свой корпус фланговым маршем на соединение с главной армией и решил оставаться пока в Плевне. Один лишь пылкий Сулейман жаждал скорейших побед. Превосходство сил у турок было на всем театре войны полуторным, на главном операционном направлении (у Мехмеда-Али) даже двойным, но они этим не сумели воспользоваться.

Получив 16 июля свободу действий, генерал Гурко положил двинуться всеми своими силами, 3 отряда, на Ени-Загру и разбить стоящую здесь отдельно от главных сил Сулеймана дивизию Реуфа (13 000 человек, 24 орудия). В свою очередь Сулейман решил атаковать Эски-Загру (где полагал главные силы нашего Передового отряда), куда и приказал двинуться Реуфу. Таким образом, 17 июля оба противника произвели одновременно фланговые марши: русские — на юго-восток, турки — на северо-запад.

К вечеру 17-го отряды Гурко вошли в соприкосновение с противником. 18-го и 19-го произошел ряд боев, для нас в общем удачных. 4-я стрелковая бригада прошла за сутки 17–18 июля по горам 75 верст. 18 июля у Ени-Загры стрелки сбили турецкий отряд, захватив 2 орудия и потеряв 7 офицеров, 102 нижних чина. 19 июля произошел упорный бой у Джуранлы, где мы лишились 20 офицеров, 498 нижних чинов, но перебили до 2000 турок. При Эски-Загре болгарское ополчение лишилось 34 офицеров и 1000 нижних чинов, здесь лег весь цвет офицерства туркестанских стрелков. Однако мы потерпели неудачу у Эски-Загры, где было разгромлено болгарское ополчение. 19 июля войска Гурко отошли к Шипке и Ханикиою. Они рисковали оказаться в безвыходном положении, но Сулейман не преследовал, увлекшись избиением болгарского населения, и мы могли сохранить Шипку. Это было единственным, зато крупным положительным результатом летнего перехода Балкан: удержав Шипку, мы разъединили действия всех трех турецких армий. Слабый числом отряд Гурко сделал все, что мог сделать, и с честью вышел из своего затруднительного положения.

18 июля генерал Криденер атаковал Османа. Эта Вторая Плевна едва не обратилась в катастрофу для всей армии. Разгром IX корпуса был полным, весь тыл армии охватила паника, под влиянием которой едва не уничтожили единственную мостовую переправу у Систова. Мы имели под Плевной 32 000 бойцов при 176 орудиях. Турок было 26 000 и 50 орудий. Криденер атаковал разрозненно, импровизированными отрядами. Наши потери: 1 генерал, 168 офицеров, 7167 нижних чинов. Единственные трофеи — 2 пушки. У турок выбыло из строя 1200 человек. В Систове приняли подходивших казаков за черкес плевненской армии. Паника была усмирена энергичным генералом Рихтером (командиром 3-й саперной бригады). Великий князь главнокомандующий совершенно потерял голову и обратился за помощью к румынскому королю Карлу в выражениях, не соответствовавших ни достоинству России, ни чести русской армии…

19 июля 1877 года, Вторая Плевна и Эски-Загра, было критическим днем войны. Перейди турки после всех этих своих успехов в наступление, используй они эту в высшей степени благоприятно для них сложившуюся обстановку, русская армия попала бы в мешок в Северной Болгарии и могла быть сброшена в Дунай. Однако Осман не пошел на Систов и не использовал своего успеха, ограничившись лишь прочным занятием Ловчи и рассчитывая в дальнейшем действовать на сближение с Сулейманом. Русские войска были разбросаны полудугой на огромном фронте в 330 верст. В этом фронте имелись промежутки, заполнить которые было нечем за отсутствием общего резерва (последствия пренебрежительного отношения к противнику в начале кампании). Желая всюду иметь «заслоны» и «прикрытия», наша Главная квартира лишь разбросала войска. В то же время турки оказались сосредоточенными в трех массах. Однако ссоры их старших начальников (Мехмед-Али и Сулейман были личными врагами еще с Черногорского похода) и неумение Сераскириата согласовать их действия, заставив всех подчиниться главнокомандующему и побудив самого главнокомандующего к энергичным действиям, привели к полному разнобою. Русская армия смогла поэтому выйти из своего критического положения.

19-го же июля последовало высочайшее повеление о мобилизации Гвардейского, Гренадерского корпусов, 24-й, 26-й пехотных и 1-й кавалерийской дивизий, всего 110 000 человек и 440 орудий, которые, однако, не могли прибыть ранее сентября — октября. Кроме того, поведено двинуть на театр войны уже мобилизованные 2-ю, 3-ю пехотные дивизии и 3-ю стрелковую бригаду, но и эти части не могли прибыть ранее половины августа.

До прибытия подкреплений решено было ограничиться обороной на всем театре войны. Генералу Гурко было приказано отступить за Балканы (энергичный Гурко предложил было укрепиться в Хаинбогазе, где выждать прибытия главных сил для решительного движения за Балканы). Оборона Балкан была возложена на войска Радецкого, в состав которых включены части расформированного Передового отряда. Рущукскому отряду было приказано укрепиться по реке Лом. Инициатива операций была предоставлена туркам, но они не сумели ею воспользоваться. Каждый из трех их главнокомандующих преувеличивал находившиеся против него силы русских. Недаром одерживали свои победы Румянцев и Суворов, от них осталось кое-что и через сто лет, и турецкие командиры 1877 года смутно чувствовали незримое присутствие страшного «Топал-паши» и его чудо-богатырей!

Вся вторая половина июля протекла в бесплодном обмене телеграммами турецких главнокомандующих с Константинополем, где не сумели объединить их действий. Мехмед-Али стянул все свои войска к Рущуку и Разграду, опасаясь вдвое слабейшего отряда цесаревича и требуя от Сулеймана перейти Балканы и двинуться на Тырново, на сближение с его армией, обещая тогда перейти в наступление. Сулейман, со своей стороны, настаивал на занятии Шипки и соединении с Османом (помимо стратегических, здесь играли роль и личные соображения: по соединении с Мехмедом-Али Сулейман должен был бы подчиниться ему, как «сердарь-экрему», тогда как по соединении с Османом он сам становился главнокомандующим, будучи старше чином Османа). Чтобы положить этим препирательствам конец, султан созвал военный совет, на котором было решено двинуть армию Сулеймана на Шипку.

Потеряв 19 дней после дела под Эски-Загрой (когда он мог почти беспрепятственно овладеть Шипкой), Сулейман 7 августа с 40 000 при 54 орудиях подошел к Шипкинскому перевалу. Войска Радецкого, защищавшие Балканы, а кроме того имевшие задачей прикрывать левый фланг Плевненской группы и правый — Рущукского отряда, были разбросаны на фронте 130 верст от Сельви до Кесарева. На самой Шипке находилось 4000 человек (Орловский полк и остатки болгарского ополчения) при 28 орудиях. Потратив еще один день, Сулейман штурмовал 9 августа в лоб сильнейшую часть русских позиций на перевале.

Так началось знаменитое шестидневное Шипкинское сражение. Атаки следовали за атаками, табор шел за табором. Расстрелявшие свои патроны, томимые жестокой жаждой, защитники «Орлиного гнезда» — орловцы и брянцы — отбивались камнями и прикладами. 11 августа Сулейман уже торжествовал победу, но тут в решительную минуту, как гром с ясного неба, грянуло «ура!» 4-й стрелковой бригады, молниеносным маршем прошедшей 60 верст в сорокаградусный зной. Шипка была спасена — и на этих раскаленных утесах 4-я стрелковая бригада заслужила свое бессмертное наименование «Железной бригады».

Сюда прибыла 14-я дивизия генерала Драгомирова, сам Радецкий лично стал управлять боем, и 13 августа горнисты сулеймановских таборов заиграли отбой. 9 августа мы имели к вечеру 6000 человек, у штурмовавших турок было 28 000 и 36 орудий. 10 августа Радецкий двинул на Шипку резервы; турки, отраженные накануне, весь день вели артиллерийский бой. 11 августа было критическим днем. Русская позиция была охвачена с трех сторон. 16-й стрелковый батальон подоспел в критический момент на крупах казачьих лошадей, с места ринувшись в штыки. 12 августа подошла 2-я бригада 14-й дивизии, а 13 августа и Волынский полк. Радецкий перешел в контратаку (лично повел в штыки роту житомирцев). 13 и 14 августа велись бои с переменным успехом. Был ранен Драгомиров, а командир 2-й бригады 9-й дивизии генерал Дерожинский убит. Наш урон: 2 генерала, 108 офицеров, 3338 нижних чинов. Турки показали свой в 233 офицера и 6527 нижних чинов, но на самом деле он вдвое больше — в письме Сераскириату Сулейман требовал срочно 12 000–15 000 человек на пополнение убыли. Чтобы иметь понятие об условиях защиты Шипки, достаточно заметить, что воду для наших раненых приходилось доставлять за 17 верст!

Пока Сулейман сражался с Радецким у Шипки, Мехмед-Али, сосредоточив 92 000 бойцов с 200 орудиями (не считая 15 000 в резерве), решил атаковать стоявший на Ломе Рущукский отряд.

Наш XII корпус составлял левый фланг в рущукском направлении, XIII — на правом фланге — далеко выдвинулся вперед. Осман-Базарский отряд (11-я пехотная дивизия) находился уступом позади XIII корпуса, в 40 верстах от него, и этот промежуток ничем не был заполнен. Турецкий главнокомандующий мог атаковать по трем направлениям:

1) от Рущука на Систов — сбив XII корпус, отрезать русских от систовской переправы,

2) на Белу — сбив зарвавшийся XIII корпус, прорвать фронт Рущукского отряда,

3) на Тырново — используя упомянутый промежуток между Рущукским и Осман-Базарским отрядами, обойти XIII корпус, зайдя Радецкому в тыл, подать руку армии Сулеймана.

Нерешительный Мехмед-Али избрал наиболее безопасное второе — центральное — направление, причем положил лишь «потеснить» русских, отнюдь не преследуя стратегических целей.

10 и 11 августа он и потеснил передовые части XIII корпуса на Кириченских высотах, но действовал крайне вяло, дав возможность цесаревичу принять необходимые меры для парирования наметившегося удара. 18-го произошел бой у Карахасанкиоя — для нас бесцельный, для турок — удар по воздуху. При Карахасанкиое у нас из 4000 с 16 орудиями убыло 514, у турок из 15 000 с 42 орудиями — 500. Бой этот длился 12 часов. Мехмед-Али решил после этого обратиться против нашего XII корпуса. 23 августа турки атаковали нашу левофланговую 12-ю дивизию у Кадыкиоя, но были отбиты, а 24-го их главные силы имели упорный бой с 33-й дивизией у Аблавы. Турок удалось остановить, но нами потеряна выгодная позиция у Кацелева, и положение Рущукского отряда стало критическим. У нас было 12 000 бойцов с 58 орудиями, у турок — 30 000 и 72 орудия. Начальник 33-й дивизии генерал Тимофеев с саблей наголо повел войска в атаку, ликвидировав охват. У нас убыло 58 офицеров, 1248 нижних чинов; у турок примерно столько же. Цесаревич распорядился отступить к Беле с тем, чтобы произвести перегруппировку, занять более сосредоточенное расположение. Отступательный этот маневр произведен весьма искусно 25 и 26 августа, а 27-го Рущукский отряд сосредоточился у Белы на фронте всего 25 верст (вместо прежних 60), имея 3 дивизии в кулаке и одну в резерве. Задача Рущукского отряда (охрана сообщений Плевненской и Балканской групп) выполнялась этим в полной мере.

19 августа Осман-паша демонстрировал частью своих сил на Пелишат, но был отражен частями IV корпуса. В не доведенном до конца бою под Пелишатом мы лишились 43 офицеров и 954 нижних чинов, турки — 1350 человек. 27 августа части отряда князя Имеретинского (2-я пехотная дивизия) имели жаркое дело на Зеленых горах. Запальчиво атаковавший турок Калужский полк овладел с налета всеми тремя гребнями Зеленых гор, но, неподдержанный, вынужден был отступить. Наш урон — 900 человек.

В половине августа Действующая армия усилилась 2-й, 3-й, 26-й пехотными дивизиями и 3-й стрелковой бригадой, а также II румынским корпусом в составе 3 дивизий (I румынский корпус оставлен против Виддина). 2-я пехотная дивизия князя Имеретинского, стрелки и румыны двинуты под Плевну, на усиление IV и IX корпусов, вместе с которыми составили Западный отряд князя Карла (5,5 пехотных и 3 конные дивизии русских — 61 000, 3 румынские дивизии — 35 000). 3-я пехотная дивизия генерала Карцева должна была связать Западный отряд с Радецким, а 26-я пехотная дивизия генерала Малахова, сначала тоже двинутая под Плевну, направлена в Рущукский отряд ввиду его затруднительного положения.

Решено было поскорее покончить с Плевной, не ожидая гвардии и гренадер, — и этим развязать себе руки на всем театре войны. Операцию начать со взятия Ловчи, чтобы обеспечить тыл Западному отряду, и ее выполнение возложить на отряд князя Имеретинского, в состав которого был включен и небольшой отряд Скобелева. 22 августа Ловча была взята. Отряд князя Имеретинского насчитывал 22 000 человек при 98 орудиях. Ловчу занимали 4000 турок с 6 орудиями. Почти все они были перебиты (нами похоронено 2200 турецких трупов, взято 2 знамени и 1 орудие.). Наш урон — 46 офицеров, 1637 нижних чинов. Упущена возможность разгромить Османа, вышедшего было из Плевны на выручку Ловчи с 15 000 человек. После этого все силы стянулись под Плевну. 25-го числа в Горном Студне состоялся военный совет; большинство старших начальников стояло за немедленный штурм, признавая осаду невозможной, как грозившую затянуться до зимы. Сам князь Карл был против штурма, но великий князь Николай Николаевич стал на сторону большинства и назначил днем штурма 30 августа — день тезоименитства Государя.

И штурм 30 августа стал для России Третьей Плевной! Это было самое кровопролитное дело за все войны, что когда-либо русские вели с турками. Не помогли героизм и самопожертвование войск, не помогла отчаянная энергия Скобелева, лично водившего их в атаку… «Ключи Плевны» — редуты Абдул-бея и Реджи-бея — были взяты, но генерал Зотов, распоряжавшийся всеми войсками, отказался поддержать Скобелева, предпочтя скорее отказаться от победы, чем ослабить «заслоны» и «резервы». Последним своим усилием Осман (решивший было бросить Плевну) вырвал победу у горсти героев Горталова, истекавших кровью на виду зотовских «резервов», стоявших с ружьем у ноги.

Артиллерийская подготовка штурма длилась 4 дня и оказалась малодейственной. На штурм 30 августа генерал Зотов двинул всего 39 батальонов, оставив 68 в «резерве»! Штурм почти удался, несмотря на разрозненность, бессвязность, отчасти преждевременность атак. На правом фланге архангелогородцы и вологодцы взяли Гривицкий редут, захватив знамя и 3 орудия, в центре (где атаковало 12 батальонов, а 24 стояло «в резерве») штурм отбит, а на левом фланге Скобелев, поведший войска верхом на белом коне, взял «Ключи Плевны» — 2 редута. Еще одно усилие, и Плевна была бы наша. Весь день 31 августа шел здесь неравный бой — 22 русских батальона бились с турецкой армией на глазах 84 батальонов, стоявших и смотревших! Оставив на редуте Абдул-бея батальон Владимирского полка, Скобелев взял с его командира майора Горталова слово с редута не сойти. Геройский батальон держался против всей турецкой армии. Получив от Зотова отказ в подкреплениях, Скобелев с болью в сердце послал Горталову приказание отступить, сказав, что освобождает его от слова. «Скажите генералу Скобелеву, что русского офицера освободить от данного слова может только смерть!» — ответил майор Горталов. Отпустив остатки своего батальона, он вернулся на редут и был поднят турками на штыки. Наш урон составил: 2 генерала, 295 офицеров, 12 471 нижний чин. Румыны лишились 3000, а у турок, по их собственным показаниям, убыло 3000. Скобелев был возмущен: «Наполеон радовался, если кто-либо из маршалов выигрывал ему полчаса времени. Я выиграл им целые сутки — и этим не воспользовались».

Имя Белого Генерала (как его прозвали и русские, и турки) прогремело на всю Россию. После Ловчи и Третьей Плевны завистники и рутинеры должны были смолкнуть, и Скобелеву, наконец-то, согласились дать штатную должность — он получил 16-ю пехотную дивизию. «На верхах» его стали считать если еще и не вполне равноценным корпусным командирам Зотову и Криденеру, то, во всяком случае, мало чем уступающим (а то и вполне равноценным) Шильдер-Шульднеру.

Третья Плевна произвела ошеломляющее впечатление на армию и на всю страну. 1 сентября император Александр II созвал в Порадиме военный совет, столь мало походивший на таковой же, имевший место в Горном Студне всего неделю назад! Почти все старшие начальники во главе с великим князем Николаем Николаевичем и Зотовым пали духом и высказались за отступление от Плевны (иные — за Дунай) и за прекращение кампании до будущего года. Но государь — и в этом огромная заслуга Царя-Освободителя — согласился с меньшинством, считавшим, что после всех этих неудач отступление совершенно немыслимо как в политическом, так и собственно в военном отношении: такой бесславный конец кампании явился бы слишком жестоким ударом по престижу России и русской армии.

Было положено отказаться от каких-либо наступательных действий и по всему фронту перейти к обороне. Под самой Плевной действовать осмотрительно: стянуть туда как можно больше войск, сильно укрепиться и отрезать Осману сообщения. Таким образом, к началу сентября стратегическое положение нашей армии было то же, что 19 июля — после Эски-Загры и Второй Плевны. Мы снова отказались от какого-либо проявления активности до прибытия новых подкреплений. 17 дивизий (не считая румын) оказалось недостаточным, и время, когда полагали, что на Балканах четырех корпусов девать некуда, безвозвратно прошло.

Инициатива вновь была предоставлена туркам — и они опять не сумели ею воспользоваться. Осман, которому за Третью Плевну был пожалован титул Гази (непобедимого), сознавал свое рискованное положение в импровизированном плевненском лагере и просил разрешения отступить, пока его там не блокировали. Ему, однако, было предписано оставаться в Плевне. Из гарнизонов Западной Болгарии формировалась в Софийском районе армия Шефкет-паши, которую предполагалось направить к Осману. 8 сентября Шефкет двинул в Плевну дивизию Ахмета-Хивзи (10 000 штыков, 12 орудий) с громадным продовольственным транспортом. Сбор этого транспорта прошел незамеченным, а когда вереницы этих обозов потянулись мимо массы нашей конницы (6000 сабель, 40 орудий), бездарный и робкий ее начальник генерал Крылов не решился их атаковать. Ободренный этим, Шефкет 23 сентября двинул еще один транспорт, с которым отправился и сам, причем от Телиша всю охрану составлял всего один кавалерийский полк! Крылов пропустил транспорт и самого Шефкета, проехавшего со слабым конвоем обратно из Плевны в Софию. Попустительством Крылова армия Османа была снабжена продовольствием на два месяца!

5 сентября Сулейман вторично штурмовал Шипку, но был отбит. Сулейман желал оказать этим помощь Осману. У нас убыло 1017 человек, у турок — 2000.

Сераскириат предписал Мехмеду-Али перейти в решительное наступление против Рущукского отряда. 1 сентября Мехмед тронулся с 60 000 и 2-го подошел вплотную к позициям Рущукского отряда на Баницком Ломе — местами на пушечный выстрел. Турецкие генералы целую неделю простояли здесь в бездействии, ссорясь между собою и посылая друг на друга жалобы в Константинополь. 9 сентября Мехмед-Али атаковал на позиции у Чаиркиоя Невский и Вятский полки, введя всего около 5000. Наступление главной турецкой армии свелось лишь к этой жалкой попытке — в ночь на 11-е Мехмед приказал ей отступать, что она и выполнила в большом беспорядке, отойдя далеко за исходное положение до дела при Аблаве. Рущукский отряд все время держался совершенно пассивно (в духе инструкций Главной квартиры), самое отступление турок было открыто лишь на четвертый день — 14-го числа! В результате этой неудачи Мехмед-Али был смещен, главнокомандующим назначен Сулейман, а Южную армию принял Реуф.

15 сентября под Плевну прибыл Тотлебен (вызванный государем по телеграфу после Третьей Плевны), и 16-го в Горном Студне состоялся военный совет, на котором было решено направить подходивший Гвардейский корпус Плевне, гренадер — в Рущукский отряд (положение которого по назначении энергичного Сулеймана признано было опасным), а 24-ю пехотную дивизию — Радецкому. Гвардейский корпус и вся конница Западного отряда под общим начальством генерала Гурко должны были перейти реку Вид выше Плевны и отрезать Осману отступление в Софийский район.

С первых чисел октября блокада Плевны установлена по-настоящему. 10 октября гвардия сосредоточилась на правом берегу Вида, в 20 верстах к юго-западу от Плевны. В этом районе турки имели сильно укрепленные редуты Телиш, Горный и Дольный Дубняки, занятые дивизией Ахмета-Хивзи. Редуты эти должны были послужить Осману опорными пунктами в случае его выхода из Плевны. 12 октября Гурко штурмовал Горный Дубняк, занятый после упорного боя (это было боевым крещением гвардии в ту войну). Атака на Телиш была, однако, отражена, и Телиш сдался лишь 16 октября. Огонь гвардейской артиллерии по Горному Дубняку был настолько сокрушителен, что, отложи Гурко атаку на полчаса, крепость сдалась бы без боя (комендант Ахмет-Хивзи уже созвал совет). Измайловцы, 2-я гвардейская дивизия и стрелки атаковали с блистательным мужеством и понесли жестокий урон: 3 генерала, 126 офицеров, 3410 нижних чинов. В плен сдалось 2300 турок со знаменем и 4 орудиями и 1500 перебито. Телиш атаковали лейб-егеря, но атака их была отбита, и храбрый полк лишился 27 офицеров и 1300 нижних чинов. Телиш был вынужден сдаться артиллерийским огнем. В нем взято 4700 пленных и 3 орудия. 20-го числа гвардией занят и третий опорный пункт — Дольный Дубняк, гарнизон которого отошел заблаговременно к Плевне.

Тем временем на восточном театре войны Сулейман, вопреки общим ожиданиям, оставался в бездействии, жалуясь на непогоду, требуя подкреплений и получая из Константинополя душеспасительные советы избегать потерь. Положение Рущукского отряда все крепло, и в половине октября по настоянию Тотлебена (находившего тройное превосходство в силах против Османа недостаточным) оттуда был переведен к Плевне Гренадерский корпус в составе 2-й и 3-й гренадерских дивизий. Против 47 000 Османа было таким образом сосредоточено 170 000 человек. Главные силы этих войск были в подчинении Тотлебена, гвардия же и конные части под начальством генерала Гурко были выделены за Вид и составили особый отряд (который штабные остряки называли «Завидным»).

Гурко и Тотлебен расходились во взглядах относительно дальнейшего образа действий. Гурко смотрел на войну с точки зрения полководца, Тотлебен — только с точки зрения сапера, гениального в своей специальности. Опасаясь затяжки военных действий, Гурко настаивал на нанесении неприятельской армии решительного удара до наступления зимней стужи и на скорейшем для этого переходе к наступательным действиям. Тотлебен, всецело поглощенный организацией крепостной войны под Плевной и переоценивавший к тому же силы Османа примерно вдвое (считал у него 80 000), настаивал на сосредоточении у Плевны возможно большей массы войск.

26 октября Гурко представил на рассмотрение государя план: выделив из-под Плевны гвардию, двинуть ее по Софийскому шоссе, разбить по частям формировавшуюся для выручки Османа Софийскую турецкую армию, перейти Балканы, усилиться отрядом Карпова и двинуться в тыл Южной турецкой армии у Шипки на соединение с Радецким. Этот план был одобрен государем, возложившим его выполнение на самого составителя. Войска Тотлебена, оставшиеся под Плевной, переименованы в Отряд обложения, а вверенный генералу Гурко назван Западным и доведен до 35 000 строевых при 174 орудиях.

Командующим Софийской турецкой армией был назначен Мехмед-Али, только что смещенный с поста главнокомандующего (Шефкет был предан суду за неоказание помощи Горному Дубняку). У него было тоже около 35 000, не закончивших, однако, своего сосредоточения. Главнокомандующий Сулейман, пожалованный званием «сердарь-экрема», проектировал операцию по всему фронту для оказания помощи Осману. Восточной армии надлежало наступать от Осман-Базара на Елену и Тырново, Южной — тоже на Тырново, Софийской — на Ловчу. Мешкотность Мехмеда-Али спутала все эти расчеты: он затянул выступление, а тем временем Гурко разбил его передовые части в ряде жарких дел 10 и 11 ноября у Новачина, Правца и Этрополя. Мехмеду было уже не до наступления. Рассчитывая на деморализацию неприятеля, Гурко решил безотлагательно развить наступление и окончательно добить Мехмеда-Али, однако наша Главная квартира остановила его по причине ожидания скорой развязки под Плевной. Благодаря этому странному распоряжению Главной квартиры, прервавшей блестяще начатую операцию под совершенно несостоятельным предлогом, целый месяц был потерян даром.

В горах тем временем установилась суровая зима с двадцатиградусными морозами. С половины ноября снег завалил балканские проходы, и войска Радецкого жестоко страдали в своих орлиных гнездах. Двинутая на Шипку без теплых сапог и полушубков 24-я пехотная дивизия была буквально заморожена, с небольшим в две недели лишившись двух третей своего состава, и к половине декабря ее сняли с перевала. Нужна была вся твердость Радецкого и героизм его VIII корпуса, чтобы отсиживаться почти три месяца в таких условиях и удержать в своих окоченевших руках важнейший стратегический пункт театра войны. В трех полках 24-й дивизии обморожено 6213 человек — свыше двух третей штатного состава. Во всем отряде Радецкого с 5 сентября по 24 декабря боевая убыль составила 700 человек, заболело и обморожено 9500.

У турок Реуф был назначен военным министром, и Южную армию принял Вессель-паша. Желая чем-нибудь ознаменовать свое вступление в командование, он 9 ноября ночью атаковал гору Святого Николая на Шипке, но был отбит.

Между тем Сулейман приступил к организации наступления главной турецкой армии — Восточной. Он мог бы сосредоточить 70 000–80 000 штыков для решительного удара в любой пункт расположения Рущукского отряда, но вместо этого предпочел раздробить свои силы по двум направлениям: 35 000 с 96 орудиями двинуто было против левого фланга Рущукского отряда — XII корпуса великого князя Владимира Александровича (Банковский был назначен еще в конце июля начальником штаба цесаревича), а другие 35 000 при 42 орудиях изготовились для решительного удара на Елену — в разрез Рущукского отряда и войск Радецкого.

Турки потеряли 10 дней на рекогносцировки и демонстрации. Наконец, 13 ноября Сулейман с первой из своих групп перешел речку Кара-Лом и 14-го атаковал авангард XII корпуса, но был отражен в делах у Трестеника и Косабины. У Трестеника 5 батальонов 12-й дивизии (3500 штыков), поддержанные 44 орудиями, сдержали натиск 40 таборов (28 000 турок). Наш урон у Трестеника — 32 офицера, 761 нижний чин, у турок выбыло 1300 человек. При Косабине у нас из 2500 человек с 12 орудиями убыло 367 человек, у турок из 4500 — 800 человек. Потерпев эту неудачу, Сулейман отправился к главной ударной группе, чтобы лично руководить наступлением на Елену против растянутого в ниточку фронта новообразованного XI корпуса барона Деллинсгаузена. 22 ноября турки обрушились на наш Еленинский отряд — 5000 при 26 орудиях — и совершенно растерзали его. Вся тяжесть боя легла на севцев, поддержанных затем 4-й стрелковой бригадой. Турок было 25 000 при 40 орудиях. Наши потери — 55 офицеров, 1807 нижних чинов и 11 орудий.

Весь Восточный фронт русского расположения в Болгарии был прорван, на следующий же день турки могли быть в Тырнове, захватив огромные обозы, склады и парки VIII и XI корпусов. Тыл Радецкого очутился под ударом, и дальнейшее продвижение Сулеймана могло повлечь за собой крушение всего Балканского фронта. Однако турки не развили свой успех и весь день 23 ноября бездействовали и окапывались. 24-го же числа спешно двинутая цесаревичем 26-я пехотная дивизия восстановила положение, сбив турок под Златарицей. Сулейман после этого распорядился прекратить наступление и уехал опять в Рущук для действий против левого фланга войска цесаревича. У генерала Деллинсгаузена оказалось сосредоточенными на Еленинском направлении около трех дивизий — 22 000 бойцов при 137 орудиях, и он просил главнокомандующего разрешить ему переход в наступление, чтобы окончательно разбить турок. Однако великий князь не разрешил этого по той же причине, по которой задержал победоносный отряд Гурко. Запертый в Плевне Осман незримо верховодил всеми русскими операциями. Главная квартира, «ожегшись на молоке, дула на воду» — она упускала одну победу за другой.

Сулейман, сосредоточив «кулак» против нашего фланга, перешел Лом и 30 ноября атаковал у Мечки цесаревича. Турки были отбиты, сброшены в Лом и в беспорядке отступили. У Сулеймана при Мечке было 40 000 человек со 114 орудиями. Цесаревич успел, однако, сосредоточить здесь 28 000 при 138 орудиях (части 1-й, 12-й и 35-й дивизий). Наш урон составил 22 офицера, 813 нижних чинов. Турок перебито до 3000. За Мечку цесаревичу пожалована Георгиевская звезда. В конце этого сражения в штаб Сулеймана пришла горестная для Турции весть: лучшей ее армии не стало, Гази Осман был в плену.

С половины ноября армия Османа, стиснутая в Плевне в четыре раза превосходившим ее железным кольцом русских войск, стала задыхаться в этих тисках. Припасы подошли к концу, и на военном совете решено было пробиться сквозь линию обложения. 28 ноября, в утреннем тумане, турецкая армия обрушилась на Гренадерский корпус, но после упорного боя была отражена по всей линии и отошла в Плевну, где и положила оружие. Раненый Осман вручил свою саблю командиру гренадер — генералу Ганецкому.

Первый удар приняли сибирские гренадеры. Турки отражены Гренадерским корпусом и 5-й пехотной дивизией. Наши потери: 1 генерал, 57 офицеров и 1639 нижних чинов (почти исключительно в 3-й гренадерской дивизии). Турок, атаковавших густыми массами, перебито до 6000. Сдалось 10 пашей, 128 штаб- и 2000 обер-офицеров, 41 200 нижних чинов, больные и раненые составили четвертую часть. Трофеи — 7 знамен и 88 орудий. Осману оказаны фельдмаршальские почести за доблестную защиту. Двое младших пашей уступлены румынам; они пришли в негодование и заплакали от позора попасть в плен к «валахам». Осман все время подчеркивал, что сдался в плен исключительно русским. В сражении 28 ноября румынские войска, занимавшие вообще совершенно другой участок, никакого участия не принимали.

Великий князь Николай Николаевич был награжден орденом Святого Георгия 1-й степени, генерал Непокойчицкий (бывший тут решительно ни при чем) и собственно победитель Османа Тотлебен получили Георгиевскую звезду.

Узнав о падении Плевны, фельдмаршал Мольтке сложил карту, по которой он следил за операциями на Балканах, и спрятал ее, сказав: «До будущего года!» Холодный ум величайшего рационалиста военного дела не мог постичь силы духа, которая смогла бы заставить какие-либо войска в мире устремиться в лютую зиму на обледенелые, непроходимые местами и летом, кручи Балканского хребта. Творцу «Большого Генерального штаба» было дано видеть на своей карте Шипку и Троян, но ему не было дано чувствовать за ними Чертов мост и Рингенкопф!

Падение Плевны — праздник для всей России — развязало руки русской стратегии. К началу декабря на театре войны считалось уже 310 000 русских (23 пехотные дивизии, 3 стрелковые бригады, 9 дивизий и 4 бригады конницы) и 40 000 румын, которым турки не могли противопоставить и 200 000 с гарнизонами крепостей. Кроме того, узнав о капитуляции Османа, выступила и Сербия, армия которой — 82 000 — двинулась на Ниш и Пирог.

Освободившиеся под Плевной 130 000 русских позволяли нанести Турции решительный удар. При одушевлении, охватившем всю армию, не могло быть и речи о приостановке кампании до весны. Кроме того, оставлять в горах всю зиму войска Гурко (у Этрополя) и Радецкого (у Шипки) значило бы погубить большую их часть от стужи и болезней. Сойти с гор назад было нельзя: весною пришлось бы их снова брать. Оставалось, таким образом, сойти с них вперед. Осторожный Радецкий выразил было сомнение в возможности форсирования Балкан теперь же, зимою, но Гурко настоял на скорейшем окончании стоянки в горах. Наконец, нельзя было оставить сербов и подвергнуть их риску отдельного поражения. Все эти соображения и побудили великого князя Николая Николаевича отдать немедленно после падения Плевны распоряжение о безотлагательном переходе через Балканы.

Западному отряду генерала Гурко надлежало перевалить через Этропольские Балканы, разбить Софийскую турецкую армию и выйти в тыл туркам у Шипки, облегчив тем самым переход отряду Радецкого, которому приходилось оперировать в более трудных местных условиях. Отряд генерала Карпова должен был перейти Балканы у Траяна уже по переходе Этропольских Балкан войсками Гурко. Отряду Деллинсгаузена предписано перейти Балканы у Твардицкого перевала (притом лишь «частью сил»), а Рущукскому — пока оставаться на месте.

Отряд генерала Гурко был доведен до 60 000 строевых при 318 орудиях (вся гвардия в составе 3 пехотных дивизий и 1 стрелковой бригады, подошедший из-под Плевны IX корпус, бригада 3-й пехотной дивизии, 2-я гвардейская кавалерийская дивизия и 3-я конная бригада). Отряд Карцова (бригада 3-й пехотной дивизии) насчитывал всего 5000 и 30 орудий. Отряд Радецкого был усилен до 40 000 при 162 орудиях (VIII корпус и двинутые из-под Плевны 16-я дивизия Скобелева и 3-я стрелковая бригада). У Деллинсгаузена было 22 000 и 156 орудий (XI корпус: 11-я, 24-я, 26-я пехотные дивизии, 13-я кавалерийская дивизия), а в Рущукском отряде — 60 000 и 280 орудий (XII, XIII корпуса, 32-я пехотная дивизия, 8-я, 11-я, 12-я кавалерийские дивизии). Кроме того, составлен общий резерв — 40 000 при 162 орудиях: Гренадерский корпус, 2-я, 30-я пехотные дивизии, 1-я и 9-я кавалерийские дивизии у Плевны и у Габрова, а частям 4-й кавалерийской дивизии предписано поддерживать связь с румынской армией в Виддинском направлении.

13 декабря, в жестокую бурю и метель, полки генерала Гурко двинулись в поход за Балканы. Люди имели на себе довольствие на 6 дней, батареи были в 4-орудийном составе. Местные жители с ужасом смотрели на выступление русских войск, считая их обреченными на верную гибель… Переход длился целых 8 дней вместо предположенных двух. Позиция турок на Орханийском перевале была взята двойным охватом. 19 декабря гвардия, атакуя выше колен в снегу, сбила турок у Ташкисена, а 20-го у Горного Бугарова авангард IX корпуса отбил контратаку значительно сильнейшего турецкого отряда. В этот день большая часть Западного отряда расположилась в Комарцийской долине, по ту сторону Балкан. Воля генерала Гурко, энергия его офицеров и выносливость их солдат победили природу.

Перевалив Балканы, Гурко решил в первую очередь овладеть Софией для избежания повторения здесь Плевны и обеспечения своего тыла при дальнейшем наступлении на Филиппополь. 21 декабря он двинулся к сильно укрепленной Софии, 22-го рекогносцировал ее и 23-го занял ее без боя. В сочельник установлена связь с сербами, а в первый день Рождества турки атаковали Петрич, но были отбиты (в этой стычке у нас убито два генерала). Готовясь к дальнейшему наступлению, Гурко назначил своим войскам дневку в ожидании спуска с гор обозов.

Бой при Ташкисене велся по колена в снегу, в трудной горной местности и в сумерки короткого зимнего дня. Турки (4000 при 8 орудиях) были сбиты с очень сильной позиции, потеряв 800 человек. Наш урон — 562 человека (развернуто 15 000 человек с 22 орудиями). У Горного Бугарова 4000 русских с 6 орудиями отразили 9000 турок с 8 орудиями. Наш урон — 8 офицеров, 261 нижний чин. В метель с 16 на 17 декабря в Западном отряде обморожено 813 человек, из них 70 насмерть. При Петриче убиты начальник 3-й гвардейской дивизии генерал-лейтенант Каталей и командир ее 1-й бригады генерал-майор Философов.

Переход Балкан отрядом Гурко послужил сигналом к общему наступлению. 20 декабря отряд генерала Карпова сосредоточился у Княжевацких Колиб — подножия Траянова Балкана, самой дикой, суровой и неприступной части Балканских гор. Утром 23-го начался подъем гуськом по единственной имевшейся пастушьей тропе в 27-градусный мороз, причем пушки и лошадей втаскивали на кручи на руках. Трое суток длилось это восхождение. Преодолев все эти трудности, староингерманландцы, новоингерманландцы и стрелки 10-го батальона добились своего: сбили занимавший вершину турецкий отряд, и в рождественскую ночь на оледенелых вершинах победно зазвучал тропарь «Рождество Твое Христе Боже наш…». Отряд Карцева находился 26 декабря в крайне рискованном положении, между двух огней — сильных турецких укреплений Калофера и Клисуры, но смелость города берет, и весть о переходе русских через Траян навела на турок такую панику, что гарнизоны их бежали, а за ними устремилось и все мусульманское население южного склона Балкан. Спустившись с Траяна, Карпов 31 декабря снова наладил связь между Гурко и Радецким.

Тем временем генерал Радецкий просил главнокомандующего отложить операцию перехода, считая свои силы, несмотря на прибытие дивизии Скобелева, недостаточными для решительных действий. Однако великий князь не согласился на его доводы и направил к Шипке еще 30-ю пехотную дивизию и 1-ю кавалерийскую дивизию. Против войск Радецкого находилась армия Вессель-паши — 40 000 (но которую в Главной квартире расценивали всего в 15 000). Генерал Радецкий принял смелое решение — двойной охват армии Весселя колоннами Скобелева и князя Святополк-Мирского. 24 декабря началось обходное движение — переход Балкан выше пояса в снегу. 27-го князь Мирский завязал бой с турецкой армией, а 28 декабря сокрушительный удар Скобелева при Шейнове решил это генеральное сражение всей войны. Армия Весселя положила оружие в количестве 31 000 человек при 104 орудиях.

Левая колонна Святополк-Мирского состояла из 9-й, 30-й пехотных дивизий и 4-й стрелковой бригады (18 000 человек, 24 орудия). Правая — Скобелева — из 16-й пехотной дивизии, 3-й стрелковой бригады и 1-й кавалерийской дивизии (16 000 человек, 16 орудий). У Радецкого на Шипке — 14-я пехотная дивизия и 8-я кавалерийская дивизия (11 000 человек, 53 орудия). Турецкая армия Вессель-паши (32 000 человек, 100 орудий) занимала крепкую позицию с 14 сильными редутами. Снег был выше человеческого роста, трудности движения невероятные. 25 декабря колонна Скобелева, идя 17 часов форсированным маршем, прошла всего 6 верст. Связи между обеими обходящими колоннами не было никакой, с Радецким — почти никакой. 27 декабря Мирский овладел после тяжелого боя 1-й линией турецких редутов, но не смог взять 2-й. 28 декабря Скобелев атаковал, не закончив сосредоточения (упреки рутинеров о «неподдержке» им Мирского необоснованы). Эта атака была решительной. Было взято 30 000 пленных с 7 знаменами и 93 орудиями. Не получая известий о колоннах, Радецкий 28 декабря атаковал 14-й дивизией турецкие позиции на Шипке в лоб, но самоотверженная эта атака не удалась, хотя часть турецких сил была скована. Наши потери в Шейновском сражении — 5679 убитых и раненых. Скобелев награжден шпагой с бриллиантами, Радецкому великий князь главнокомандующий вручил свою Георгиевскую звезду. Пала не только линия Балкан — живой силе турок был нанесен непоправимый удар.

Желая использовать полностью шейновскую победу, великий князь главнокомандующий решил безотлагательно овладеть Адрианополем, развив таким образом шейновский прорыв в глубину и предупредив сосредоточение у Адрианополя турецких сил. Одновременно решено было использовать запертый в Добрудже XIV корпус для удержания турок в «четырехугольнике».

Этим положениям и отвечала директива от 1 января 1878 года.

Правой колонне Действующей армии — войскам генерала Гурко (гвардия и IX корпус) — надлежало двинуться в долину реки Марицы, овладеть Филиппополем и, двинувшись на Демотику, перехватить туркам отступление от Адрианополя к Царьграду.

Средней колонне идти на Адрианополь двумя эшелонами — в голове Скобелев (IV корпус, стрелки, 1-я кавалерийская дивизия), в затылок ему Ганецкий (с Гренадерским корпусом).

Левой колонне Радецкого (VIII корпус с 8-й кавалерийской дивизией) следовать на Ямболь и далее — долиной Тунджи — к Адрианополю.

Одновременно Деллинсгаузену, Рущукскому отряду и войскам в Добрудже были отданы распоряжения, имевшие целью действия против Восточной турецкой армии.

Переход русскими Балкан произвел на турок ошеломляющее впечатление. Сулейман предложил оттянуть от Шипки к Адрианополю войска Весселя, пока не поздно, но его не послушали — погубив уже армию Османа, Сераскириат губил армию Весселя. Султан назначил главнокомандующим военного министра Реуфа, а Сулейману повелел вступить в непосредственное командование Западной турецкой армией. Сулейман успел сосредоточить между Софией и Филиппополем до 50 000 со 122 орудиями, а у Ени-Загры находилось еще 25 000 Мехмеда-Али. Однако, получив 29 декабря известие о капитуляции у Шипки армии Весселя, Реуф окончательно пал духом, испугавшись за самый Константинополь. Сулейману и Мехмеду-Али было предписано немедленно отступить к Адрианополю, а командовавшему вместо Сулеймана Восточной армией Неджибу приказано оставить в Добрудже и «четырехугольнике» лишь войска, необходимые для удержания крепостей, погрузив остальные в Варне на корабли для отправки в Константинополь. Порта рассчитывала успеть сосредоточить до 120 000 у сильной Адрианопольской крепости (чем надеялась задержать русское наступление). Одновременно она просила Англию о мирном посредничестве, но Россия отвергла представление лондонского кабинета, предложив Порте, буде того пожелает, самой обратиться за аманом.

Отойти к Адрианополю удалось лишь одному Мехмеду-Али. Сулейман спешно отступил 30-го и 31-го на Татар-Базарджик. Гурко намеревался здесь его окружить, но в ночь на 2 января турецкая армия ускользнула от охвата, перешла реку Марицу, уничтожив за собой мост, и вечером 2-го сосредоточилась у Филиппополя. Гурко промедлил с атакой, собирая отставшие и растянувшиеся войска, шедшие форсированным маршем по сплошной гололедице. Наши трофеи ограничились лишь частью обозов и 1000 пленных. Преследование поручено одной кавказской казачьей бригаде, нагнавшей турок, но по слабости (5 сотен без артиллерии) ничего не смогшей предпринять. Сулейман положил отступить из долины реки Марицы на побережье Эгейского моря, так как дорога на Адрианополь была уже перехвачена русской конницей (у станции Семенли). Однако русским удалось его зацепить — и в трехдневных боях 3, 4 и 5 января у Филиппополя турецкая армия была совершенно разгромлена, потеряв 20 000 человек и 114 орудий — всю свою артиллерию.

Сулейман решил дать отдохнуть своим войскам у Филиппополя, а в случае если русские его атакуют, принять бой. Это последнее решение привело в ужас подчиненных паши, просивших его не рисковать последней турецкой армией, но переубедить «сердарь-экрема» им не удалось. 2 января вечером авангард Гурко (граф Шувалов с павловцами и гвардейскими стрелками) перешел в темноту, по грудь в воде и в 8-градусный мороз широкую и быструю Марицу, по которой уже шел лед. 3 января тем же путем перешла остальная часть 2-й гвардейской дивизии. Переправившиеся войска весь день вели бой, в общем нерешительный, ожидая развертывания главных сил. Сулейман, заметив опасность, приказал безотлагательно отступить, но было уже слишком поздно. 4 января утром русские овладели Филиппополем, форсируя ледяную Марицу всюду, где имелись броды, а вечером лейб-гвардии Литовский полк, ворвавшись в самую середину отступавшей турецкой армии у Карагача, внезапной ночной атакой уничтожил пехотную бригаду и захватил 23 орудия. 5 января турецкая армия свернула прямо на юг, причем 2 дивизии, потерявшие связь с главными силами, были совершенно уничтожены. Главным силам удалось оторваться от русских. Наша конница под начальством генерала Скобелева 1-го (отца) выясняла весь день 6 января направление отступления неприятеля, и утром 7-го турки были настигнуты у Караджалара лихим 30-м Донским полком Грекова, атаковавшим полторы турецкие дивизии и захватившим всю оставшуюся у турок артиллерию — 53 орудия. Этим блистательным делом и закончилось преследование разбитой под Филиппополем армии Сулеймана, лишившейся 20 000 человек (две пятых состава) и всей артиллерии (114 орудий). В Константинополе долго не знали, где находятся ее остатки. К 15 января они собрались у Карагача и оттуда морем перевезены частью на Константинополь, частью на Галлиполи. Наш урон у Филиппополя был 41 офицер и 1209 нижних чинов.

Таким образом, Гурко вывел из строя последний оплот Оттоманской империи — армию Сулеймана. Остатки ее бежали к морю, но добить их не пришлось — генерал Гурко получил предписание главнокомандующего дать изнуренным войскам 3–4 дня отдыха, а затем двинуться на Адрианополь. Овладению географическим объектом наша Главная квартира придавала большее значение, чем истреблению живой силы неприятеля.

Пока Гурко громил турок у Филиппополя, центр нашей армии, не теряя времени, пожинал плоды шейновской победы. В авангарде Скобелева шли 1-я кавалерийская дивизия и герои Шипки — орловцы и Железные стрелки. Сразу оценив обстановку, сложившуюся на театре войны, Скобелев, немедленно по занятии 1 января Эски-Загры, двинул в глубокий рейд на Адрианополь имевшуюся у него конницу — 3 полка 1-й кавалерийской дивизии под командой генерала Струкова.

Этот блистательный рейд решил кампанию. 2 января московские драгуны заняли важнейший железнодорожный узел театра войны — Семенли, отрезав армию Сулеймана от Адрианополя и предрешив ее разгром. Девять русских эскадронов нарушили все стратегические расчеты Турции. Неутомимый Струков громил тылы противника, захватывал обозы, огромные склады продовольствия и снаряжения и 6 января стоял уже в Мустафа-Паше, в кавалерийском полу-переходе от Адрианополя.

Взятие Семенли побудило турецкое правительство обратиться, наконец, к великодушию победителя. 5 января турецкие парламентеры прибыли на русские аванпосты. Разгром Сулеймана делал защиту Адрианополя безнадежной. 7-го он был эвакуирован, 8-го туда вступил Струков, а 10-го и авангард Скобелева. Развивая успех, Скобелев в тот же день двинул 1-ю кавалерийскую дивизию Струкова на Константинополь, а подошедшую от Гурко 2-ю Гвардейскую кавалерийскую дивизию — на Радосто. 14 января к Адрианополю стали подходить войска Гурко, а 16-го подошел и Радецкий. На верках Адрианополя найдено 70 исправных орудий. Все движения к Адрианополю совершались при чрезвычайно неблагоприятных обстоятельствах — в 10-градусный мороз, а затем в оттепель и гололедицу. Неся все запасы на себе, войска переходили вброд разлившиеся реки и ручьи. Край являл картину полного разорения. Особенно тяжело было положение мусульман, массами погибавших от болгарских ножей. Двинувшись от Адрианополя, Струков занял 13 января Люле-Бургас, обгоняя и обезоруживая бегущих турок и выслав летучие отряды к Чаталдже.

Во время этих решительных событий находившиеся на восточной части театра военных действий наши войска во исполнение директивы от 1 января приступили тоже к решительным действиям, результатом которых было занятие Сливны Деллинсгаузеном, Разграда и Осман-Базара — цесаревичем, Базарджика — Циммерманом, сдвинувшимся, наконец, после полугодичной стоянки на одном месте. Деллин-сгаузен перевалил Балканы у Твардицы и занял Сливну 4 января. Цесаревич, которому было предписано перейти в наступление по всему фронту Осман-Базар — Рущук, начал продвижение 13-го, а 14 января 1-я пехотная дивизия заняла Разград, 11-я пехотная дивизия — Осман-Базар без боя. Циммерман взял Базарджик 14 января двойным охватом после незначительного дела 17-й дивизии, а части 7-й кавалерийской дивизии совершили рейд на Праводы (75 верст), разрушив железную дорогу.

Изверившись в помощь англичан и в свои деморализованные войска, устрашенное рейдом конницы Струкова, турецкое правительство предписало своим уполномоченным безусловно подчиниться русским требованиям — и 19 января в Адрианополе было подписано перемирие. Турецкие войска были доведены к самому Константинополю. Русские авангарды, пройдя Чаталджу, стали в 10–15 верстах от Царьграда. Гвардия и IV корпус — в первой линии, имея VIII корпус в своем резерве на Чаталдже, 3-ю пехотную дивизию — на правом фланге у Радосто, Гренадерский корпус — от Чаталджи до Адрианополя, IX корпус — в Адрианополе. Главная квартира прибыла в Сан-Стефано, где 19 февраля 1878 года был заключен мир на выгодных для России условиях.

Но тут вмешалась Европа.

Европейские правительства руководились двоякими соображениями: 1) ненавистью к России — чувством, врожденным каждому европейцу, тем более политическому деятелю; 2) желанием получить свою долю в дележе «наследства больного человека».

Австро-Венгрия и Англия заняли открыто враждебную позицию. Британская эскадра адмирала Горнби (3, затем 6 броненосцев) вошла в Мраморное море. Свирепый ненавистник России Дизраэли заявил, что «русские в Константинополь не войдут». И смелый англо-австрийский блеф удался. Успех этой бравады превзошел все ожидания наших супостатов. Дымки трех броненосцев подействовали сокрушительно на нашу талантливую дипломатию, столь высоко державшую русское знамя… Мы капитулировали по всему фронту, победоносные полки были остановлены в полу-переходе от заветной цели. Победители были поставлены в унизительное положение каких-то «полупобедителей», которым из-за границы скомандовали: «Смирно! Равнение на Лондон!..»

Заняв Константинополь и став твердой ногой на Босфоре, мы бы сразу и окончательно вывели бы из строя Турцию, поставив ее в физическую невозможность возобновить военные действия. Воинственный пыл венских и лондонских политиков сразу охладел бы. Русские канониры у пушек босфорских фортов подействовали бы отрезвляюще на адмирала Горнби и — что самое главное — на премьера Дизраэли. Случилось то же, что и в Восточную войну. Наша дипломатия, боясь восстановить Европу на Россию своей смелостью, восстановила ее на Россию своей робостью. Мы даже не догадались задержать у себя 145 000 турецких пленных до выяснения международной обстановки! Возвратив их в конце весны, мы собственными руками воссоздали турецкую армию, с таким трудом сокрушенную у Плевны, Шипки и Филиппополя.

Турецкая армия у Константинополя крепла с каждым днем, наша — таяла от болезней. Осман-паша вновь стал во главе своих восстановленных таборов, и в конце мая 120 000 винтовок Пибоди готовы были в любую минуту засыпать свинцом наши позиции. Заменивший великого князя Николая Николаевича генерал Тотлебен стал готовиться к оборонительной кампании…

Весенние месяцы ознаменовались резким конфликтом с Румынией. Россия присоединила Южную Бессарабию, отторгнутую у нее в 1856 году, и этим упразднила унизительное для ее достоинства условие Парижского мира. Румынии вместо этого дана Добруджа, втрое превосходившая территорию Измаильского уезда, и этим дан доступ к морю. На резкий протест Румынии наше правительство пригрозило разоружить румынскую армию. В Валахию двинут XI корпус, 1-я и 11-я кавалерийские дивизии и 2 резервные пехотные дивизии из сформированных в конце зимы в России. Всю весну русские и румыны простояли в готовности кинуться друг на друга.

Бисмарк вызвался быть посредником между Россией, Турцией и Европой. «Честный маклер» преследовал заднюю мысль: угодить Австро-Венгрии (подготовив этим почву для союза с ней) и мимоходом свести кое-какие счеты с Россией, отомстив за русскую интервенцию в пользу Франции в 1875 году.

И Россия пошла в Берлин извиняться за свою победу. Берлинский трактат свел на нет Сан-Стефанский договор. Приобретения России сводились к Карсу, Ардагану и Батуму. Баязетский округ и Армения до Саганлуга возвращались Турции. Территория Болгарского княжества урезывалась вдвое (Болгарии не дали выхода к Эгейскому морю). Сербия, получившая незначительное приращение, разочаровалась в России и вошла в орбиту австрийской политики. Зато Австро-Венгрия получила в управление Боснию и Герцеговину, и почва для ее союза с Германией против России была подготовлена. Англия за демонстрацию своих броненосцев получила остров Кипр (ценный опорный пункт в восточной части Средиземного моря), а Дизраэли за свою победу над Россией получил титул лорда Биконсфильда.

Русским войскам предоставлено право оккупировать Болгарию и Восточную Румелию (автономная провинция — буфер между Болгарией и Турцией) в продолжение 9 месяцев со дня подписания мира (с 1 июля 1878 года). Гвардия, гренадеры, VIII корпус, 3-я пехотная дивизия и стрелки были перевезены из Фракии в Россию морем, XI корпус из Румынии — по железной дороге. Прочие же войска (IV, IX, XII, XIII, XIV корпуса, 2-я пехотная дивизия, 1-я, 2-я, 4-я резервные пехотные дивизии, 4-я, 8-я, 9-я, 12-я, 13-я кавалерийские дивизии, 7 казачьих полков) остались в распоряжении императорского комиссара генерала князя Дондукова-Корсакова на Балканах. Лето 1878 года прошло в борьбе с партизанами в Балканских горах, в организации болгарской армии, получившей русских инструкторов и командиров, русское оружие и русское обмундирование. Весною и летом 1879 года эти войска вернулись в Россию.

Операции на Кавказе

Для борьбы на Азиатском театре войны предназначались только войска Кавказского военного округа — а именно 4 дивизии (затем 5) из находившихся там 7. Остальные 3 дивизии должны были поддерживать порядок в пределах края, охваченного сильным брожением мусульманских племен.

Отсутствие флота, делавшее турок полными хозяевами на Черном море, побуждало выделить значительные силы в Приморский район — в долину Риона и в Батумском направлении. К началу войны в отделе находилось примерно половина наших сил (38 батальонов из общего числа 81) — 32 000 человек с 68 орудиями генерала Оклобжио, получивших наименование Кобулетского отряда и имевших против себя у Батума 25 000 турок Дервиш-паши. Операции этого отряда развились совершенно отдельно от таковых же Действующего корпуса.

Этот последний — 50 000 шашек и штыков, 152 орудия — был вверен генералу Лорис-Меликову. Ему предстояло оперировать на огромном, 300-верстном, фронте в гористой, бедной сообщениями, дикой местности. Соответственно с этим войска Действующего корпуса образовали три группы:

1) главные силы самого Лориса (до 30 000 строевых при 96 орудиях),

2) Ахалцыхский отряд генерала Девеля (9000 и 24 орудия),

3) Эриванский отряд генерала Тергукасова (11 000 при 32 орудиях).

Дивизии и даже большинство бригад Кавказской армии фактически были упразднены, пойдя на формирование отрядов. В Кобулетском отряде — войска 38-й и 41-й дивизий, полк 19-й и линейные батальоны, в главных силах — Гренадерская дивизия и части 39-й дивизии, в Ахалцыхском отряде — части 38-й и 39-й дивизий, в Эриванском — 19-я дивизия.

Противостоявшие нашему Действующему корпусу войска турецкого главнокомандующего Мухтар-паши насчитывали около 17 000 в гарнизонах Карса, Ардагана и Баязета и 12 000 с 21 орудием в окрестностях Карса и Алашкертской долине. Однако сведения наши о турках были чрезвычайно преувеличены — их считали в два раза сильнейшими наших главных сил (тогда как в действительности наши главные силы превосходили их вдвое). Поэтому было решено по переходе границы занять в 1–2 переходах позиции для прикрытия территории, проверить сведения о неприятеле и затем «действовать по обстоятельствам»: главным силам в общем направлении на Карс, Ахалцыхскому отряду — на Ардаган и Эриванскому — на Баязет.

12 апреля 1877 года, в день объявления войны, войска трех отрядов Действующего корпуса перешли границу. Турки, недооценивавшие русские силы и считавшие их слишком малочисленными для наступательной кампании, были застигнуты врасплох. Оставив в Карсе 10-тысячный гарнизон, Мухтар поспешил с оставшимися у него слабыми отрядами прикрыть Эрзерум. Отойдя за Соганлугский хребет, он собрал на позиции у Зевина всего 4500 штыков и 6 орудий. Другой отряд в 7000 штыков и 21 орудие прикрывал Эрзерум в Алашкертской долине.

Положение турок было критическим. Русские легко могли овладеть их главной базой — Эрзерумом и уничтожить слабый зародыш турецкой армии на зевинской позиции. Однако Лорис-Меликов и не подумал воспользоваться своим огромным численным превосходством. Его 60 эскадронов и сотен так и не сумели выяснить ни сил Мухтара, ни их расположения. Остановившись в 20 верстах от Карса, Лорис-Меликов обратил все свое внимание на эту крепость и свел всю деятельность главных сил к рекогносцировкам в ее сторону. Он подарил турецкому главнокомандующему целый месяц.

Пока наши главные силы бездействовали у Карса, Ахалцыхский отряд генерала Девеля, перейдя пограничную речку Арпачай, двинулся к Ардагану. Дойдя 16 апреля до этой крепости, генерал Девель не отважился на ее штурм и просил подкреплений. На усиление его из главных сил был двинут отряд генерала Геймана, и 5 мая Ардаган был взят штурмом. Трофеями было 400 пленных и все 92 бывшие в крепости орудия. Перебито 1750 турок (главным образом жестоким артиллерийским огнем). Остатки — 4000 гарнизона — бежали. Наш урон — 9 офицеров, 335 нижних чинов.

По взятии Ардагана состоялся военный совет для выяснения дальнейшего образа действий. Силы наши были признаны недостаточными для одновременного действия против Карса и против войск Мухтара. Надо было выбирать между взятием крепости и разгромом живой силы противника. Лорис-Меликов пренебрег знаменитым румянцевским правилом и выбрал первое. Он предписал Эриванскому отряду генерала Тергукасова отвлечь на себя все внимание неприятельской армии, а сам сосредоточил все свои силы (с присоединением Ахалцыхского отряда — до 37 000 шашек и штыков) у Карса. Одна часть этих сил — генерала Девеля — назначена для осадных работ, другой части — генерала Геймана — надлежало обеспечить ее от войск полевой неприятельской армии. А тем временем к туркам успели подойти подкрепления, и в половине мая 5-тысячный отряд Мухтара разросся в 30-тысячную армию.

Мухтар предполагал, собрав курдское ополчение Мусы Кундухова, двинуть всю эту конницу в глубокий тыл русских — на Ахалцых — Тифлис и далее, с тем чтобы поднять на русских Чечню. Однако грандиозному этому плану сбыться не привелось — в ночь с 17 на 18 мая шедшие в авангарде Геймана нижегородские драгуны разнесли это полчище блистательной атакой при Бегли-Ахмете. Трофеями этого знаменитого ночного дела было 2 пушки. Муса Кундухов был раньше на русской службе.

3 июня гарнизон Карса предпринял вылазку, отраженную в славном для нас деле при Аравартане. Все дело при Аравартане решила беспримерная атака северских драгун. Полк пошел в карьер на знаменитую нерасстроенную арабистанскую пехоту, прикрытую огнем 50 орудий, прошел пять неприятельских линий насквозь, изрубил арабистанцев без счета, понеся лишь небольшие потери. Северцы гнали турок до самых стен крепости.

В тот же день 3-го генерал Лорис-Меликов созвал военный совет. Появившаяся за Соганлугом турецкая армия наконец-то привлекла на себя внимание нашего командования. Генералу Гейману было поручено двинуться за Соганлуг, воспрепятствовать Мухтару идти на выручку Карса и оказать содействие Эриванскому отряду.

9 июня отряд генерала Геймана (19 000 человек при 64 орудиях) выступил на Милли-Дюзе и Сарыкамыш, где выяснилось, что Мухтар с главными своими силами обратился на Тергукасова, а на зевинской позиции стоит дивизия Измаила Хаки-паши. Возникал вопрос, идти ли к Хоросану и, став между отрядами Мухтара и Измаила, бить их по очереди, не допустив их соединения и облегчив Тергукасова, или просто атаковать Зевин. Гейман не был Котляревским и принял второе, посредственное и казавшееся более легким решение.

13 июня он атаковал зевинскую позицию, но был отбит. Против 10 000 турок с 16 орудиями Гейман имел двойное, а в артиллерии даже и четверное превосходство — 19 000 бойцов с 64 орудиями. В бой, однако, он ввел лишь около 5000 (2 полка Кавказской гренадерской дивизии). Наш урон — 844 человека, у турок убыло 540. Главная доля вины падает на присутствовавшего здесь и не сумевшего распорядиться Лорис-Меликова. Это, само по себе совершенно незначительное, дело имело роковые последствия. Гейман пал духом и отступил. Лорис-Меликов, растерявшись, снял осаду Карса и 28 июня отвел войска на границу. Почти вся занятая территория, за исключением Ардагана, была потеряна, и Эриванский отряд, оставленный один против всей армии Мухтара, был поставлен в критическое положение. Малодушие нашего командования превратило ничтожную тактическую неудачу в жестокую стратегическую катастрофу.

Эриванскому отряду генерала Тергукасова надлежало удерживать в спокойствии мусульманское население Эриванской губернии и обеспечить левый фланг всего нашего расположения. 12 апреля он перешел границу и 17-го занял без боя Баязет, где оставлен гарнизон. Ход событий под Ардаганом и Карсом (приостановка наступления главных сил) вынудил его оставаться в бездействии. Турки уклонились от боя и отступили в Вану. Ванский паша Фаик собрал в течение мая до 11 000 человек регулярных и курдов.

19 мая Лорис-Меликов предписал Тергукасову отвлечь на себя внимание Мухтара. 22-го Эриванский отряд двинулся Алашкертской долиной в пасть врагу. Он прошел 200 верст по дикой местности, ведя партизанскую войну с курдами, и был вынужден отделить на сообщения около трети всех своих сил. Положение Тергукасова было в высшей степени рискованным — перед ним чувствовалась вся армия Мухтара, а с тыла нависла угроза со стороны корпуса Фаик-паши. В то же время Лорис-Меликов, сам с главными силами ничего не предпринимавший, требовал от слабого Эриванского отряда все более решительных действий.

4 июня, сбив турок в бою у Драм-Дага, Тергукасов открыл себе доступ в Пассинскую долину, однако последствия этой победы были парализованы тем, что Мухтар, пользуясь вялостью Лорис-Меликова, смог сосредоточить против 7000 русских главные силы своей армии — 18 000. В то же время корпус Фаика в тылу Эриванского отряда осадил Баязет, защищавшийся в семь раз слабейшим гарнизоном.

9 июня Мухтар атаковал Тергукасова у Даяра, но был отбит и отступил к Дели-Бабе. Тергукасов отвел затем свой отряд к Драм-Дагу, где решил выждать развертывания операций отряда Геймана. При Даяре наш урон составил 454 человека. У турок (18 000 и 18 орудий) убыло 2000. По соотношению сил — это турецкий Зевин, но потери Мухтара при Даяре вдвое сильнее, чем урон Геймана в деле 13 июня. Тут и застало его 15-го числа известие о зевинской неудаче. Положение Эриванского отряда из рискованного сделалось прямо критическим. Обремененный ранеными, израсходовав свои боевые припасы, он попал между двух огней: корпусом Измаила — из войск Мухтара (8000 ружей и 24 орудия) и корпусом Фаика. Тергукасов с честью вышел из этого положения. Его несокрушимой энергии и нравственному подъему войск после Драм-Дага и Даяра Эриванский отряд обязан своим благополучным отступлением на русскую границу (Эриванская губерния все это время охранялась всего 2 ротами — к счастью, Фаик не воспользовался этим обстоятельством). Отступление длилось десять дней на протяжении 180 верст, и 25 июня батальоны Тергукасова были уже в русских пределах.

Положение осажденного и геройски защищавшегося Баязета с каждым днем становилось все отчаяннее. 27-го Тергукасов, едва лишь дав отдохнуть своим войскам, двинулся снова через границу, опрокинул 28 июня в ряде столкновений войска Фаика и выручил этим майора Штоквича и геройский его отряд. Гарнизон Баязета состоял из 30 офицеров и 1300 нижних чинов (батальон Ставропольского полка, взвод 19-й артиллерийской бригады и нескольких команд). Комендантом был подполковник Пацевич. 5 июня турецкое полчище обложило цитадель. Стойко отражавший атаки гарнизон стал испытывать мучения от жажды. В цитадели не было воды, и много смельчаков платилось жизнью при доставке по несколько ведер из источника, по которому турки били почти без промаха. Пацевич пал духом и на совете предложил сдачу. Но господа офицеры его застрелили, и комендантом стал старший после него майор Штоквич, решивший сопротивляться до конца. Раненым стали выдавать по кружке, здоровым — по полкружки воды через день (в палящий июньский зной). На 24-й день гарнизон был спасен, лишившись за время осады 7 офицеров и 310 нижних чинов.

Неблагоприятный оборот дел встревожил наместника Кавказа — великого князя Михаила Николаевича, лично прибывшего на фронт со своим начальником штаба генералом Обручевым и взявшего на себя руководство операциями. Русские войска были расположены на местах, уже прославивших наше оружие, — авангард Геймана стал у Башкадыклара, главные силы Лориса — у Кюрюк-Дара. Всего у нас в ружье было 30 000 человек при 120 орудиях, не считая Кобулетского и Эриванского отрядов. Инициатива перешла к противнику. Заставив русских отступить по всему фронту и получив подкрепления, Мухтар-паша решил перенести военные действия в русское Закавказье, имея конечным объектом Тифлис.

От Карса на Тифлис можно было двинуться либо через Ахалкалаки, либо через Александрополь. Первое направление было для турок самым выгодным (кратчайший путь, богатая страна), так что великий князь начал спешно стягивать туда войска. Однако Мухтар, не желавший сейчас генерального сражения, предпочел Александропольское направление и медленно тронулся туда 2 июля. С ним было до 35 000 при 56 орудиях. С 3 по 7 июля турецкая армия заняла позицию на Аладжинских высотах, где сильно укрепилась на фронте в 22 версты. Мухтар решил выждать здесь корпус Измаила с Эриванского направления и затем уже перейти в дальнейшее наступление. Из России на Кавказ были двинуты 1-я гренадерская и 40-я пехотные дивизии. До прибытия этих подкреплений великий князь не находил возможным штурмовать сильную аладжинскую позицию, ограничиваясь рекогносцировкой ее и «полицейскими мероприятиями» в большом масштабе против волновавшегося населения. Положение на Кавказе, таким образом, сделалось чрезвычайно похожим на создавшееся как раз в то же время на Балканах в результате Второй Плевны. Весь июль прошел в бездействии — с нашей стороны вынужденном, с турецкой — добровольном. Мухтар не сходил с Аладжи, Измаил действовал (в общем очень вяло) против Тергукасова.

В последних числах июля к Арпачаю подошла 40-я пехотная дивизия, а в первых числах августа и 1-я гренадерская. Первые усилия решено было обратить против Измаила (и с этой целью отряд Тергукасова значительно усилен), а затем обратиться на Мухтара. Однако в ночь на 13 августа Мухтар неожиданно перешел в наступление и нанес нам довольно чувствительный удар. В деле 13 августа 20 000 турок, с потерей 1359 человек, потеснили 8000 русских. Мы лишились 992 человек. До того 6 августа мы предприняли усиленную рекогносцировку Аладжи с потерей 9 офицеров, 353 нижних чинов. В результате этого дела операция против Измаила была отложена, и все внимание великого князя сосредоточилось на Аладже.

К половине сентября здесь против 40 000 ружей и 96 орудий Мухтара у нас сосредоточилось до 60 000 шашек и штыков при 218 орудиях, и с этими силами положено приступить к решительным операциям. Трехдневное наступательное сражение 20, 21 и 22 сентября закончилось безрезультатно, однако последствия его сказались скоро — уже 27-го числа турки отошли в исходное свое до 13 августа положение. Наступление с 20 по 22 сентября закончилось неудачей, несмотря на частичный успех при Хаджи-Вали. Методы его напоминают Плевну. Наш урон составил 93 офицера и 3290 нижних чинов — наиболее кровопролитное дело за кампанию. Турки лишились 5000. Бездействие Измаила и приближение зимы побуждали Мухтара отступить к Карсу. Он отложил эту операцию до подвоза в Карс необходимых запасов и этой заминкой погубил свою армию.

Едва лишь был замечен отход турок на главную их позицию, как в тот же день, 27 сентября, великий князь Михаил Николаевич стал готовиться к нанесению им сокрушительного удара. В решительном сражении 2 и 3 октября на Аладжинских высотах (иначе при Авлиаре) турецкая армия была совершенно уничтожена. Остатки ее бежали частью в Карс, частью с самим Мухтаром к Зевину. Вся бывшая у турок артиллерия досталась русским. Мухтар уже отправил в Карс большую часть своей артиллерии. У него осталось на армию в 36 000 всего 39 орудий. Мы ввели в дело 55 000 с 200 орудиями. Разгром турок был полным: они лишились 22 000 человек — 15 000 убитых, раненых и разбежавшихся и 7000 пленных, в том числе 7 пашей, с 35 орудиями. Мы применили глубокий охват обоих флангов неприятеля, лишившись в этом славном деле 56 офицеров и 1385 нижних чинов. Великий князь Михаил Николаевич награжден орденом Святого Георгия 1-й степени.

Эти остатки неприятельской армии могли быть совершенно истреблены энергичным, безостановочным преследованием. К сожалению, организация преследования всегда являлась нашей слабой стороной. Русская армия умела побеждать, но не умела пользоваться плодами своих побед.

Распоряжения о преследовании были отданы лишь в диспозиции на 5-е число. Главные силы были разделены на два отряда — генерала Лазарева (32 000 человек при 146 орудиях), двинутый под Карс, и генерала Геймана (18 000 человек при 98 орудиях), которому поручено совместно с Эриванским отрядом генерала Тергукасова преследование остатков Мухтара и корпуса Измаила и движение к Эрзеруму.

12 октября Гейман подошел к зевинской позиции, где находился слабейший вчетверо отряд Мухтара без артиллерии. Однако вместо того, чтобы атаковать неприятельскую позицию, Гейман остановился против нее в бездействии. Мало того — он не распорядился занятием Хоросана и Кепри-Кея — единственных пунктов, где могло состояться соединение неприятельских отрядов Мухтара и Измаила.

Тем временем корпусу Измаила удалось скрытно отойти от Тергукасова. Он двинулся форсированными маршами по горам, бросив обозы и тяжести. Мухтар 14 октября очистил зевинскую позицию и, совершив опасный фланговый марш в 10 верст от все бездействовавшего Геймана, двинулся на Кепри-Кей, где русский генерал не сумел его предупредить. 15-го числа в Кепри-Кее состоялось соединение Мухтара и Измаила, и турецкий главнокомандующий вновь располагал силами — 20 000 ружей при 40 орудиях, — с которыми мог надежно прикрыть Эрзерум. 17-го турки отступили от Кепри-Кея на сильную позицию при Деве-Бойну.

21 октября у Гассан-Калы войска Геймана соединились с отрядом Тергукасова. Гейман, как старший производством, вступил в командование соединенными силами (25 000 при 90 орудиях). Он решил атаковать турок на Деве-Бойну с тем, чтобы по разгроме их попытаться овладеть Эрзерумом. Это должно было обеспечить войскам удобные зимние квартиры, не говоря уже о громадном моральном значении взятия анатолийской твердыни.

23 октября последовал штурм Деве-Бойну и полный разгром турок. При Деве-Бойну у нас убыло 29 офицеров, 590 нижних чинов. Турки лишились 3000 убитыми и ранеными, 3000 пленными и всех 43 бывших у них орудий. Гейман демонстрировал войсками нашего левого фланга против правого фланга турок на Палантекене, куда Мухтар и стянул все резервы. В сумерки же Тергукасов с частями 19-й и 39-й пехотных дивизий нанес решительный удар левому флангу турок на высоте Узун-Ахмет. Толпы деморализованных, побросавших оружие аскеров устремились в Эрзерум, их командиры потеряли голову. Никто не думал о сопротивлении. Объятое ужасом население Эрзерума собралось у карсских ворот просить аман у русских. Но русские не явились…

Гейман не воспользовался этой блестящей победой. Три дня он простоял в полном бездействии в 15–20 верстах от Эрзерума и лишь 27-го подступил к крепости. Турки тем временем успели прийти в себя, собрать разбежавшиеся таборы и занять форты и укрепления. В ночь на 28 октября Гейман штурмовал Эрзерум, но был отбит. Диспозиция составлена неумело, колонны сбились с направления, проблуждав всю ночь. Один лишь Бакинский полк взял форт Азизие. Наш урон — 600 человек, нами взято 500 пленных. В результате этой неудачи, в которой был сам виноват, Гейман должен был отступить от Эрзерума — оставаться здесь на зиму значило бы погубить войска от лютых морозов на пустынном и диком плоскогорье. Русские войска расположились на зиму в редких деревушках Пассинской долины в невозможнейших санитарных условиях.

Пока Гейман добивал Мухтара на Деве-Бойну, отряд генерала Лазарева 9 октября подступил к Карсу и 13-го начал осадные работы. Осадный корпус поступил под командование Лорис-Меликова. Великий князь отбыл в Тифлис к исполнению своих обязанностей наместника (генерал Обручев остался). Блистательный штурм в ночь на 6 ноября дал нам Карс и завершил фактически войну на Кавказе. Карс взят ночным штурмом 1-й гренадерской, 40-й пехотной дивизиями и Кавказской стрелковой бригадой. В крепости взято 303 орудия. Из гарнизона в 25 000 человек 3000 перебито на штурме, 5000 больных и раненых, 17 000 с 5 пашами и 800 офицерами сдалось в плен. Наш урон при этом — 2 генерала, 75 офицеров, 2196 нижних чинов.

По взятии Карса часть войск была двинута в Эрзерумский район на усиление Геймана. Мероприятие это имело печальные последствия, усилив и без того большую скученность лишенных медикаментов, ютившихся в грязных туземных хижинах и землянках войск, и в ту зиму русские стоянки в Пассинской долине и за Соганлугом обратились в тифозные кладбища. В числе жертв тифа был и генерал Гейман. Согласно условиям перемирия Эрзерум был 11 февраля на полгода передан русским (с 20 декабря крепость была блокирована, причем на позициях войска стояли в снегу выше человеческого роста).

Батумская операция

Операции Кобулетского отряда генерала Оклобжио против Батумского турецкого корпуса Дервиш-паши развивались независимо от общей обстановки на театре войны. 12 апреля 1877 года генерал Оклобжио перешел границу и 14-го занял высоты Муха-Эстате, где прочно укрепился. Действовать ему пришлось в труднопроходимой местности и в тяжелых условиях (враждебное население, трудность подвоза, недостаток горной артиллерии). По выделении Ардаганского отряда у генерала Оклобжио осталось всего 14 000 человек при 48 орудиях против двойного превосходства сил Дервиш-паши. Действия Кобулетского отряда отличались медлительностью и вялостью. Турецкая армия имела время изготовиться и занять крепкую позицию у Цихидзири. Генерал Оклобжио, пойдя на сближение с неприятелем, занял 29 апреля позицию у Хуцубани, где бездействовал полтора месяца. 12 июня он атаковал Дервиша при Цихидзири, но был отражен (что совпало с зевинской неудачей), эвакуировал Хуцубани и отошел на апрельские позиции при Муха-Эстате, где занял чисто оборонительное положение. Дервиш-паша дважды атаковал Муха-Эстате — 1 и 12 августа, но оба раза был отбит. Кобулетский отряд (поступивший под команду генерала Комарова) простоял здесь 5 месяцев. 15 ноября турки внезапно отступили на цихидзирскую позицию: после падения Карса Дервиш боялся быть разбитым превосходными русскими силами.

В первых числах января 1878 года великий князь Михаил Николаевич предписал генералу Комарову возобновить наступление на Батум. 18 января — за сутки до перемирия — генерал Комаров снова атаковал Цихидзири и был отбит, напрасно понеся большие потери. На следующий день была получена депеша о перемирии, отдавшем Батум и Эрзерум России.

Разбор войны 1877–1878 годов

Политически война 1877–1878 годов далеко не дала того, что смогла бы дать. Берлинская капитуляция Горчакова была менее почетной, нежели плевненская капитуляция Осман-паши. Европа присвоила себе плоды русских побед. Россия была жестоко унижена.

Задержанная робкой дипломатией по первому боцманскому свистку с английского броненосца у самых стен Царьграда, победоносная русская армия болезненно переживала это национальное унижение. На родине же настроения мало чем отличались от послесевастопольских. Ответственность за все ложится целиком на неспособных руководителей российской великодержавной политики, поражавших чрезмерной впечатлительностью и полнейшим отсутствием выдержки.

Стратегически война эта — за исключением последнего месяца кампании — дала сплошь отрицательные образцы. О турецкой стратегии мы и говорить не будем — ее просто не существовало.

Человек обаятельный, любивший войска и любимый ими, великий князь Николай Николаевич не был полководцем. Мы можем лишь догадываться о затруднениях государя при выборе главнокомандующего. Существовавшее Положение о полевом управлении войск было составлено генералом Милютиным (как впоследствии генералом Сухомлиновым) определенно в пользу военного министра. Назначить же Милютина, никогда ничем не командовавшего, государь при всем своем доверии к нему как к администратору не мог. Все называли Барятинского, но это было бы афронтом Милютину. Единственным выходом для государя явилось назначить своего брата, но задним числом можно лишь пожалеть, что главнокомандующим не был назначен победитель Шамиля. Ответственнейшая должность главнокомандующего явно превышала силы и способности великого князя Николая Николаевича. У него отсутствовало первое и основное качество полководца — сила духа. Он терял голову при неудачах: его отчаянная телеграмма князю Карлу после Второй Плевны, упадок духа после Третьей — когда он находил дальнейшую кампанию безнадежной — достаточно это показывает. Он мог бы еще занимать эту должность без ущерба делу при непременном, однако, условии наличия хорошего и знающего свое дело начальника штаба. Таковым, конечно, не мог считаться генерал Непокойчицкий, роль которого (подобно роли Янушкевича при Николае Николаевиче Младшем 37 лет спустя) была ничтожной. Юрий же Данилов «ставки» 1877 года именовался генералом Левицким и пользовался дружной ненавистью всей армии. Его считали главным виновником всех неудач, что следует, однако, считать преувеличенным. Современники рисуют генерала Левицкого в чрезвычайно отрицательном свете как человека и как офицера. Не следует, однако, забывать его заслуги после Третьей Плевны, когда он вместе с Милютиным отстоял перед государем, вопреки большинству, продолжение кампании.

Основным пороком нашей стратегии в эту войну является беспримерная, неслыханная в военной истории разброска сил. Желая решительно всюду иметь «заслоны», наша Главная квартира буквально распыляет армию: два корпуса — под Рущук, один — в Добруджу, один — на Балканы, один — под Никополь, один — оставлен на Дунае… Ни один из фасов этого «трехстороннего каре» не оказывается способным на сколько-нибудь решительные действия. Для главной задачи — перехода Балкан — операции, в которой и заключался весь смысл войны, назначено всего 10 батальонов генерала Гурко! Корпус Радецкого удерживают на линии Балкан — и в пасть врагу шлют слабый отряд, пусть и с выдающимся начальником. Результат — Эски-Загра. «Прагматическое» изучение военной истории — обобщение, синтез — у нас отсутствовало (заучивали механически факты и цифры). Результатом этого и явилось то упорное применение нелепой идеи «стратегического авангарда», которой у нас характеризуется всякое начало кампании. В 1853 году уже едва не случилось катастрофы при Баяндуре, но опыт с Орбелиани пропал даром, и в 1877 году посылают Гурко. И этот опыт тоже пропадает даром — Старая Загора в мельчайших подробностях повторится под Тюренченом. Более того, Тюренчен в свою очередь будет воспроизведен в 1914 году под Опатовом!

К началу июля 1877 года у нас получилось, таким образом, следующее положение:

1) ведут войну — 10 батальонов (на главном стратегическом направлении);

2) смотрят, как ведут войну, — 120 батальонов (на второстепенных направлениях, в различных «резервах» и «наблюдательных отрядах»);

3) вовсе не ведут войны — 60 батальонов (VII и X корпуса, созерцающие закат солнца в новороссийских степях и на Черном море).

Это момент наших первых неудач. Чрезвычайно характерно употребление, которое наша Главная квартира делает тогда из своего единственного резерва — XI корпуса, оставленного на Дунае. Она его разменивает на мелочи, распыляет на три отряда, двинутые в три направления и не принесшие, вследствие этой распыленности, ни малейшего облегчения на фронте. Одна его дивизия (11-я пехотная дивизия) двинута не на почти что обнаженную Шипку и не под Плевну, где только что случилась неустойка, а куда-то в пустопорожнее пространство — под Осман-Базар для более чем проблематичной «связи» Радецкого с цесаревичем. Суворов между тем учил: «Идешь в бой, снимай коммуникацию!» Однако суворовские заветы игнорировались «милютинской» армией, как до того игнорировались армией «гатчинской». Другая дивизия (32-я) раздроблена. Одна бригада двинута под Плевну (для большего беспорядка — со штабом корпуса), другая оставлена в Румынии, и это несмотря на то, что на фронте важна была каждая рота!

Будь следом за Гурко двинут за Балканы весь VIII корпус Радецкого (а не только 2 полка), мы никогда не имели бы Эски-Загры. Сулейман запросил бы помощи — он никогда не мог бы надеяться одолеть равные силы русских в полевом бою. Ему на помощь, бросив Плевну, поспешил бы Осман, и у русской стратегии сразу развязались бы руки. Если же на усиление VIII корпуса был бы сразу двинут целиком с Дуная и XI, то Шейновская битва произошла бы уже в июле, а не в декабре; филиппопольская победа — в начале августа, а не в январе. Робость, половинчатость и рутина нашей Главной квартиры, бесцельно разбросавшей свои силы, затянули войну на полгода. Это имело следствием лишнюю жертву ста тысяч жизней, не говоря уже о жестоких страданиях войск в зимний холод, о громадных материальных затратах и о моральном ущербе, причиненном России «тремя Плевнами» (что сейчас же сказалось на отношении к нам Европы).

Если главная наша ошибка заключалась в том, что мы не двинули сразу же по переправе VIII и XI корпусов за Балканы, то следующая заключалась в бесцельной экспедиции в Добруджу XIV корпуса — добровольном ослаблении нашей и без того недостаточной армии на целый, даром там пропавший для войны корпус.

Исследователя этой войны не может не поразить то обстоятельство, что в то время, как на фронте требовали за 2000 верст из Петербурга гвардию и 24-ю дивизию, а из Москвы — гренадер и в ожидании их приостановили на два месяца всякие активные операции, все необходимые для армии войска были тут же — не за 2000 верст, а за 100–200 от театра военных действий. Это были VII и X корпуса, уже мобилизованные и уже сосредоточенные в Херсонской губернии и в Крыму. Если в апреле могли еще быть кое-какие, пусть и неосновательные, сомнения относительно возможности «турецкого десанта», то в половине июня — по переходе нами Дуная — Турции было уже не до десантов. Ведь и высадка союзников в Крыму могла состояться лишь потому, что русские войска эвакуировали княжества. Оставайся Паскевич на Дунае — в Крыму не высадилось бы ни одной неприятельской роты.

Перевезенные в июле — августе под Плевну, наши VII и X корпуса не только надежно «защитили бы Новороссию», но и решили бы участь войны, приблизив развязку до наступления зимы. Тогда еще, в начале октября, можно было бы двинуть подошедшие из России подкрепления прямо за Балканы, собрав для этого гвардию, гренадер, VIII корпус, 3-ю, 24-ю, 26-ю дивизии, то есть 10 дивизий со стрелками и конницей, чего было бы более чем достаточно. На примере неиспользования VII и X корпусов мы можем видеть, какую ужасную роль сыграло в 1877 году отсутствие флота на Черном море, приковавшее эти силы к охране побережья. Ответственность за неиспользование этих корпусов лежит на военном министре графе Милютине, составившем неудовлетворительный план кампании и не сумевшем организовать подкрепления Действующей армии.

Итак, главным упреком руководителям русской стратегии в эту войну является неумение распорядиться своими силами на театре войны. Их умения хватало лишь на организацию «отрядов трех родов оружия». До организации маневренной массы — решающего кулака в решительном направлении — наша Главная квартира 1877 года не доросла.

От стратегии к тактике

Нас поражает какой-то импровизационный ее характер. Корпуса и дивизии существуют лишь на бумаге, их управления дезорганизованы, из них нарезаны всевозможные «отряды», на которые и возложено ведение боя.

Эти импровизированные отряды ведутся, как правило, импровизированными же начальниками, не знающими командиров и войск, случайно и только что поступивших под их мимолетное командование. Какая разница с прусско-германской армией 1870 года! Там корпуса и дивизии дерутся все время в постоянном составе, никому и в голову не приходит их дезорганизовать, образуя отряды «сообразно обстоятельствам». Наоборот, французская армия построена на столь любезном милютинскому Положению 1868 года принципе импровизации (проведенном гораздо шире, чем в России). Высшим соединением мирного времени там был полк. Бригады и дивизии формировались при мобилизации и носили фамилии командиров, являя все характерные признаки наших «отрядов». Удивительно, что это обстоятельство ускользнуло от Милютина и не отразилось на его Положении после 1870 года. Результат — Вторая и Третья Плевны. Живые организмы полков, дивизий и корпусов мстили за произведенные над ними вивисекции и ампутации — и мстили жестоко.

Причина этой «отрядомании», этих «ампутаций» и всей путаницы — милютинское «канцелярско-отрядное» Положение о полевом управлении войск от 1868 года, вводившее импровизацию «отрядов» в систему. Милютин смотрел на ведение боя бюрократически — он совершенно пренебрегал духовной спайкой начальников и подчиненных, взаимным их доверием, рождающимся в живом военном организме за долгие годы совместной службы в мирное время. Смотря на армию как на объект для математических выкладок, Милютин игнорировал тот дух, что создается в результате многолетней совместной жизни и совместной работы полков и батарей в рамках одной дивизии и одного корпуса. Составляя свое Положение, он считал, что «отряд» в 12–16 батальонов и 6 батарей, набранных «с бору по сосенке», может дать эквивалент дивизии, — и этого рода софизмы привели к известным печальным результатам. В частности, к корпусам, созданным — вернее, воссозданным — перед самой войной, не успели еще привыкнуть.

Бессмертная русская пехота вновь показала себя той, какой ее выковали два века славы. «Боевые артели» волынцев и минцев на систовских кручах, орловцы и брянцы в Орлином Гнезде, Железные стрелки на утесах Шипки, горсть владимирцев на плевненских редутах, гвардия, по грудь в воде переходящая Марицу в ледоход, и те безвестные шипкинские часовые, последним разводящим которых был Святой Георгий, — все это сыновья севастопольских «благодетелей», внуки бородинских гренадер, правнуки измаильских «чудо-богатырей».

Ходячее мнение о том, что в эту войну «нашей пехоте удавалась лишь оборона», а в наступлении она «терпела неудачу», совершенно не выдерживает никакой критики. В Третью Плевну скобелевскому отряду — полкам 2–16-й дивизий и стрелкам 3-й бригады — удалось то, что не удалось хваленой прусской гвардии при Сен-Прива. А именно — взятие сильной позиции, несмотря на убийственный огонь. Плевненские редуты находились в наших руках целые сутки, тогда как при Сен-Прива 3 бригады прусской гвардии беспомощно залегли перед позицией 94-го французского полка, выбитого лишь обходным движением Саксонского корпуса. Шейново, Аладжа, Деве-Бойну — типичные наступательные операции, не говоря уже о блестяще проведенном ночном приступе Карса — первоклассной крепости. Но самой блистательной, самой грандиозной из наступательных операций явился, конечно, беспримерный штурм Балкан — подвиг, бывший не по плечу ни одной армии в мире, за исключением той, что вели за собой Гурко, Радецкий и Скобелев!

Из общего количества 260 эскадронов и сотен конницы стратегическую роль суждено было сыграть лишь 14. Но рейд их на Адрианополь поставил Турцию на колени. Никогда еще за всю новую историю на долю конной части не выпадало столь решительного жребия, что достался московским драгунам, петербургским уланам, донцам 1-го полка и их лихому начальнику генералу Струкову.

Главная масса нашей конницы всю войну действовала бесцветно, в чем виной исключительно рутинерство старших начальников (достаточно вспомнить Крылова под Плевной). С разведывательной службой она не справилась — по переходе Дуная армия двигалась в потемках, несмотря на наличие при ней 150 эскадронов. «Глаза» не видели, «уши» не слышали. Но всякий раз, когда во главе этих эскадронов и сотен становились достойные их командиры, слава венчала их штандарты. Бегли-Ахмет и Аравартан общеизвестны, но не менее достойно славы дело при Караджаларе, где храбрый Греков повторил Картальское дело Баура после Кагула, захватив всю артиллерию армии Сулеймана. Налет же лейб-драгунского эскадрона капитана Бураго на Филиппополь явился исключительным по силе подтверждением того, что «смелость города берет».

Артиллерия оказалась на своей всегдашней высоте. В начале войны образована корпусная артиллерия: артиллерийские бригады оставлены в составе 4 батарей, а по 2 батареи от каждой переданы корпусному начальнику артиллерии. При корпусе образовалась, таким образом, как бы артиллерийская бригада в 4 батареи (поровну батарейных и легких). Тактическое ее применение со стороны войсковых начальников часто было посредственно (вроде пятидневной бессмысленной долбежки плевненских укреплений 4-фунтовыми батареями). И так же отлично зарекомендовали себя инженерные войска — зимницкие понтонеры, саперы балканских перевалов.

Остается упомянуть про довольствие армии. Милютин передал его еврейскому товариществу «Коган, Грегор, Горвиц и К». Обворованные войска терпели недостаток во всем — «товарищество» загребало золотые горы. Контракт с этим «товариществом» являет собой верх легкомыслия — в частности, 3-й параграф лишь чудом не имел роковых последствий. Согласно этому параграфу Главная квартира обязана была сообщать агентам «товарищества» за неделю вперед местонахождение воинских частей и соединений на театре войны и все их маршруты. «Святая святых» военной тайны выносилась на улицу, доверялась сотням посторонних частных лиц, в большинстве «факторов» Западного края, знавших за неделю то, о чем старшие начальники армии обычно ставились в известность за день или за два. К чести всех этих сотен агентов, почти поголовно евреев, предателей среди них не нашлось. Но это исключительно счастливая случайность.

Русское полководчество шесть месяцев — плачевное, седьмой — блистательно. С июня по конец ноября армия вверена слабому и неумелому руководству Главной квартиры. Нарезанные ею «отряды» двигаются наудачу, ощупью, без связи друг с другом и всюду натыкаются на превосходные силы. Тогда пробуют действовать «по Мольтке», воспроизвести Гравелот под Плевной. Это не удается, и каждая неудача сопровождается приступом малодушия: после Второй Плевны — челобитная румынам, после Третьей — предложение отступить за Дунай. Воля государя спасает положение. Однако Плевна парализует всю армию — и Главная квартира целиком подчиняется воле Осман-паши.

Но тут в первый ряд выдвигаются три вождя: Гурко, Радецкий, Скобелев. Все трое — люди железной воли. Каждый, однако, по-своему: Гурко — могуч и решителен; Радецкий — спокоен и непреклонен; Скобелев — блестящий, «сверкающий». В свои энергичные руки принимают они ведение войны, сообщают ему свой неизгладимый отпечаток. И последний, седьмой, месяц дает нам переход Балкан, Шейново, Филиппополь и сокрушение двух турецких армий. Русское военное искусство пробуждается. Грозно и прекрасно оно в этом своем пробуждении!

На первое место следует поставить Гурко. Это — победитель войны 1877–1878 годов, победитель Балкан, вдохнувший свою несокрушимую энергию как в войска, так и в Главную квартиру. Скобелев еще не успел вполне сформироваться как полководец (Шейново — Рымник, Прагой будет Геок-Тепе). Но он уже стал Белым Генералом, героем легенд — при одном его виде гремит «ура!». Радецкий уступает им в полководческом отношении — он не столь «монументален», как Гурко, не столь «картинен», как Скобелев. Но он из того же гранита — этот на вид скромный, бесстрастный — и бесстрашный — военачальник, шесть месяцев простоявший бессменным часовым на славнейшем и ответственнейшем посту всей войны. Федор Федорович Радецкий еще с кадетской скамьи отличался исключительным прямодушием. Скромностью и застенчивостью он напоминает Нахимова. Когда после Шейнова великий князь Николай Николаевич вручил ему свою Георгиевскую звезду, Радецкий в замешательстве сунул ее в карман.

На Балканах война тянется до конца января, на Кавказе с турками покончено уже в октябре. Это — разница между двумя братьями-главнокомандующими. В лице великого князя фельдцейхмейстера Кавказская армия имела авторитетного и волевого полководца, сумевшего объединить действия различных «отрядов», направить их к определенной цели — сокрушению неприятельской армии. Старшие начальники Кавказской армии в эту войну — ниже посредственного. Лорис-Меликов слаб и нерешителен, Гейман храбр, но бездарен. Счастливое исключение представляет лишь Радецкий Закавказья — Тергукасов.

Всего в военных действиях принимало участие: 31 пехотная дивизия, 4 стрелковые бригады, 15 кавалерийских дивизий, 3 отдельные кавалерийские бригады и отдельные казачьи части — круглым счетом 600 000 человек. Боевые потери составили 32 000 убитых, умерших от ран и без вести пропавших, 75 000 раненых. Четыре пятых этих потерь приходится на Балканский театр. Потери от болезней во много раз значительнее — только на театре войны случилось 450 000 заболеваний, и сыпной тиф унес в могилу свыше 80 000 человек.

Трофеями были на Балканах — 16 пашей, 113 000 пленных, 605 орудий. На Кавказе — 12 пашей, 32 000 пленных, 475 орудий. Итого: 28 пашей, 145 000 пленных и 1080 орудий (из них 9 пашей, 71 000 пленных и 311 орудий взято в полевом бою).

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ ЗА ВОЙНУ 1877–1878 ГОДОВ БЫЛИ ЧРЕЗВЫЧАЙНО МНОГОЧИСЛЕННЫ.

ИХ ПОЛУЧИЛИ ВСЕ ПОЛКИ, БЫВШИЕ НА ТЕАТРЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ, ДАЖЕ НЕ ПРИНИМАВШИЕ УЧАСТИЯ В АКТИВНЫХ ОПЕРАЦИЯХ:

лейб-гвардии Преображенский полк — знаки на шапки за Ташкисен;

лейб-гвардии Семеновский полк — знаки на шапки за Правец;

лейб-гвардии Измайловский полк — знаки на шапки за Горный Дубняк;

лейб-гвардии егерский полк — знаки на шапки за Телиш; лейб-гвардии Московский полк — знаки на шапки за Араб-Конак; лейб-гвардии Гренадерский и лейб-гвардии Павловский полки — знаки на шапки за Горный Дубняк; лейб-гвардии Финляндский полк — знаки на шапки за Филиппополь; лейб-гвардии Литовский полк — знаки на шапки за Филиппополь; лейб-гвардии Кексгольмский и лейб-гвардии Петербургский полки — георгиевские знамена за отличия в 1877–1878 гг.; лейб-гвардии Волынский полк — знаки на шапки за Ташкисен; лейб-гвардии 1-й стрелковый Его Величества полк — знаки на шапки за Правец — Филиппополь; лейб-гвардии 2-й стрелковый Царскосельский полк — знаки на шапки за Араб-Конак; лейб-гвардии 3-й стрелковый и 4-й стрелковый Императорской Фамилии полки — георгиевские знамена за 1877–1878 гг.;

1-й лейб-гренадерский Екатеринославский полк — георгиевское знамя за Аладжу;

2-й гренадерский Ростовский полк — георгиевское знамя за Хаджи-Вали (уже имел за 1812 г.), георгиевские трубы за Аладжу;

3-й гренадерский Перновский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг. (уже имел за 1807 г.), георгиевские трубы за Карс;

4-й гренадерский Несвижский полк — георгиевское знамя за Карс (уже имел за Варшаву в 1831 г.), георгиевские трубы за 1877–1878 гг. (уже имел за 1807 г.);

7-й гренадерский Самогитский полк — георгиевское знамя за Плевну (уже имел за Варшаву в 1831 г.), знаки на шапки за Плевну;

9-й гренадерский Сибирский и 10-й гренадерский Малороссийский полки — георгиевские знамена за Плевну;

11-й гренадерский Фанагорийский полк — георгиевское знамя за Плевну (имел за Базарджик в 1810 г. и Остроленку в 1831 г.), георгиевские трубы за Плевну;

12-й гренадерский Астраханский полк — георгиевское знамя за Плевну (имел за Остроленку в 1831 г.), георгиевские трубы за Плевну;

13-й лейб-гренадерский Эриванский полк — георгиевское знамя за Ардаган (имел за Башкадыклар и Кюрюк-Дара), георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

14-й гренадерский Грузинский полк — георгиевское знамя за Аладжу (имел за Ахалкалаки в 1811 г. и Кавказскую войну), георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

15-й гренадерский Тифлисский полк — георгиевское знамя за Ардаган (имел за Шушу в 1826 г.), георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

16-й гренадерский Мингрельский полк — георгиевское знамя за Хаджи-Вали (имел за Чингильские высоты в 1854 г. и за Кавказскую войну), георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

1-й пехотный Невский и 2-й пехотный Софийский полки — георгиевские знамена за 1877–1878 гг. (имели за Кулевчу в 1829 г.), знаки на шапки;

3-й пехотный Нарвский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг.;

4-й пехотный Копорский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг. (имел за Кулевчу в 1829 г.), знаки на шапки;

5-й пехотный Калужский и 6-й пехотный Либавский полки — георгиевские знамена за Ловчу;

7-й пехотный Ревельский и 8-й пехотный Эстляндский полки — георгиевское знамя за 1877–1878 гг.;

9-й пехотный Староингерманландский, 10-й пехотный Новоингерманландский и 11-й пехотный Псковский полки — георгиевские знамена за переход Балкан;

12-й пехотный Великолуцкий полк — георгиевское знамя за дело у Греаты;

17-й пехотный Архангелогородский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг. (имел уже за Альпы в 1799 г. и за Ла-Ротьер);

18-й пехотный Вологодский полк — георгиевские трубы за Плевну и Филиппополь;

19-й пехотный Костромской полк — георгиевское знамя за переход Балкан и Ташкисен;

20-й пехотный Галицкий полк — георгиевское знамя за Никополь;

33-й пехотный Елецкий полк — георгиевские трубы за взятие редута у Шипки;

34-й пехотный Севский полк — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

35-й пехотный Брянский полк — георгиевское знамя за Шипку (имел за переход Дуная в 1828 г. и за Севастополь);

36-й пехотный Орловский полк — георгиевское знамя за Шипку (имел за Севастополь);

41-й пехотный Селенгинский, 42-й пехотный Якутский, 43-й пехотный Охотский и 44-й пехотный Камчатский полки — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

45-й пехотный Азовский полк — георгиевские трубы за Трестеник и Мечку;

46-й пехотный Днепровский и 47-й пехотный Украинский полки — георгиевские трубы за Трестеник и Мечку;

48-й пехотный Одесский полк — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

53-й пехотный Волынский, 54-й пехотный Минский и 55-й пехотный Подольский полки — георгиевские трубы за Зимницу и Шипку;

86-й пехотный Житомирский полк — знаки на шапки за Зимницу и Шипку;

61-й пехотный Владимирский полк — знаки на шапки за взятие редута под Плевной;

62-й пехотный Суздальский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

63-й пехотный Углицкий и 64-й пехотный Казанский полки — знаки на шапки за Шейнов;

67-й пехотный Тарутинский и 68-й пехотный Бородинский полки — георгиевские знамена за Базарджик;

69-й пехотный Рязанский и 70-й пехотный Рижский полки — георгиевские трубы за переход Дуная у Галаца;

73-й пехотный Крымский полк — георгиевское знамя за Драм-Дат, Даяр и освобождение Баязета, георгиевский рожок за геройскую защиту Баязета, поход за отличие 1877–1878 гг.;

74-й пехотный Ставропольский полк — георгиевское знамя за геройскую защиту и освобождение Баязета, поход за отличие 1877–1878 гг.;

75-й пехотный Севастопольский полк — георгиевское знамя и поход за отличие 1877–1878 гг.;

76-й пехотный Кубанский полк — георгиевское знамя за изгнание турок из Абхазии, поход за отличие 1877–1878 гг.;

77-й пехотный Тенгинский, 78-й пехотный Навагинский и 79-й пехотный Куринский полки — георгиевские трубы за усмирение Дагестана;

80-й пехотный Кабардинский полк — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

81-й пехотный Апшеронский полк — георгиевское знамя за усмирение Чечни и Дагестана (имел за Ахульго, Дарго, Гуниб и Хиву);

82-й пехотный Дагестанский полк — георгиевское знамя за дело у Цудахара (имел за Салты и Сагрытло), георгиевские трубы за усмирение Дагестана;

83-й пехотный Самурский полк — георгиевское знамя за усмирение Дагестана (имел за Салты) и георгиевские трубы за то же;

84-й пехотный Ширванский полк — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

93-й пехотный Иркутский, 94-й пехотный Енисейский, 95-й пехотный Красноярский и 96-й пехотный Омский полки — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

101-й пехотный Пермский полк — георгиевское знамя за Церковну;

102-й пехотный Вятский полк — георгиевские трубы за Церковну;

103-й пехотный Петрозаводский и 104-й пехотный Устюжский полки — георгиевское знамя за 1877–1878 гг.;

117-й пехотный Ярославский, 118-й пехотный Шуйский, 119-й пехотный Коломенский и 120-й пехотный Серпуховский полки — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

121-й пехотный Пензенский и 122-й пехотный Тамбовский полки — георгиевские знамена и георгиевские трубы за Горный Бугаров;

123-й пехотный Козловский полк — знаки на шапки за Ташкисен;

124-й пехотный Воронежский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

125-й пехотный Курский полк — георгиевские рожки и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

126-й пехотный Рыльский полк — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

127-й пехотный Старооскольский и 128-й пехотный Путивльский полки — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

129-й пехотный Бессарабский и 130-й пехотный Херсонский полки — георгиевские трубы за Аблаву;

131-й пехотный Тираспольский полк — георгиевское знамя за Аблаву;

132-й пехотный Бендерский полк — георгиевские трубы за Аблаву;

137-й пехотный Нежинский и 138-й пехотный Болконский полки — георгиевские знамена и георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

139-й пехотный Моршанский полк — георгиевское знамя, георгиевские рожки и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

140-й пехотный Зарайский полк — георгиевское знамя и георгиевские рожки за 1877–1878 гг.;

149-й пехотный Черноморский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

150-й пехотный Таманский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг. и знаки на шапки за Деве-Бойну;

151-й пехотный Пятигорский полк — георгиевское знамя и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

152-й пехотный Владикавказский полк — георгиевское знамя за Карс, знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имел за Западный Кавказ 1864 г.);

153-й пехотный Бакинский полк — георгиевское знамя за Ардаган и штурм Эрзерума (Азие), поход за отличие 1877–1878 гг.;

154-й пехотный Дербентский полк — георгиевское знамя за Аладжу (Орлокские высоты);

155-й пехотный Кубинский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг., георгиевские трубы за Деве-Бойну;

156-й пехотный Елисаветпольский полк — георгиевское знамя за Ардаган и Аладжу, поход за отличие 1877–1878 гг.;

157-й пехотный Имеретинский, 158-й пехотный Кутаисский, 159-й пехотный Гурийский и 160-й пехотный Абхазский полки — георгиевские знамена за Карс и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

161-й пехотный Александропольский полк — георгиевское знамя за 1877–1878 гг.;

162-й пехотный Ахалцыхский полк — георгиевское знамя и георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

163-й пехотный Ленкоранско-Нашебургский и 164-й пехотный Закатальский полки — георгиевские знамена за 1877–1878 гг.;

9-й стрелковый батальон — георгиевское знамя за Шейново;

10-й стрелковый — георгиевское знамя за переход Балкан у Траяна;

11-й стрелковый — знаки на шапки за Шейново;

12-й стрелковый — георгиевское знамя за Шейново;

13-й стрелковый — георгиевское знамя за Джуранлы и двукратный переход Балкан;

14-й стрелковый и 15-й стрелковый — георгиевские знамена за двукратный переход Балкан;

16-й стрелковый — георгиевское знамя за Шипку и двукратный переход через Балканы;

1-й Кавказский стрелковый — георгиевские трубы за Карс; георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

2-й Кавказский стрелковый — георгиевское знамя за 1877–1878 гг.;

3-й Кавказский стрелковый — георгиевское знамя за 1877–1878 гг., георгиевские трубы за Деве-Бойну;

4-й Кавказский стрелковый — георгиевское знамя за 1877–1878 гг., георгиевские трубы за Карс;

1-й пластунский — георгиевские рожки за 1877–1878 гг.;

2-й пластунский и 6-й пластунский — знаки на шапки за 1877–1878 гг.; лейб-гвардии Драгунский полк — георгиевский штандарт (имел за 1831 г.); лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк — знаки на шапки за Врацу; лейб-гвардии Гусарский полк — знаки на шапки за Ташкисен; лейб-гвардии Уланский Ее Величества полк — знаки на шапки за Телиш и Балканы; лейб-гвардии Уланский Его Величества полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.; лейб-гвардии Гродненский гусарский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

Конвой Его Величества — знаки на шапки за 1877–1878 гг., георгиевские трубы за Ловчу; лейб-гвардии Казачий полк — знаки на шапки за Ловчу;

1-й драгунский Московский полк — георгиевский штандарт за взятие Адрианополя;

1-й уланский Санкт-Петербургский полк — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

1-й гусарский Сумской полк — гвардейские шнуры за отличие 1877–1878 гг.;

1-й казачий Донской полк — знаки на шапки за Шейново;

4-й драгунский Новотроицко-Екатеринославский полк — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

4-й уланский Харьковский полк — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

4-й гусарский Мариупольский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

7-й драгунский Кинбурнский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

7-й гусарский Белорусский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

11-й казачий Донской полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

8-й драгунский Астраханский полк — георгиевский штандарт за двукратный переход Балкан;

8-й гусарский Лубенский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

8-й казачий Донской полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

9-й драгунский Казанский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

9-й гусарский Киевский полк — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

1-й казачий Уральский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

11-й уланский Чугуевский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

12-й драгунский Стародубовский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

12-й уланский Белгородский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

12-й гусарский Ахтырский полк — гвардейские шнуры за 1877–1878 гг.;

12-й казачий Донской полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

13-й драгунский Военного Ордена полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

13-й уланский Владимирский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

13-й гусарский Нарвский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

15-й драгунский Переяславский полк — георгиевский штандарт за Даяр;

16-й драгунский Тверской полк — георгиевские трубы за Карс;

17-й драгунский Нижегородский полк — широкие георгиевские ленты на штандарт за Бегли-Ахмет;

18-й драгунский Северский полк — широкие георгиевские ленты на штандарт за Аравартан и штурм Карса, георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

9-й, 13-й, 14-й, 15-й, 16-й, 17-й и 18-й казачьи Донские полки — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

23-й казачий Донской полк — знаки на шапки за Шипку;

26-й казачий Донской полк — георгиевский штандарт за двукратный переход через Балканы (имел за 1828–1829 гг.);

29-й казачий Донской полк — георгиевский штандарт за быстрое наступление и взятие Браилова;

30-й казачий Донской полк — георгиевский штандарт за Шипку, Ловчу, двукратный переход через Балканы и взятие 50 орудий при Караджаларе;

31-й, 36-й, 37-й и 39-й казачьи Донские полки — георгиевские штандарты за 1877–1878 гг.;

1-й казачий Кубанский Хоперский полк — георгиевские трубы за переход Кавказского хребта и усмирение Дагестана;

2-й казачий Кубанский Хоперский полк — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

1-й казачий Кубанский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имел за 1854 г.);

2-й казачий Кубанский полк — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

1-й казачий Кубанский Полтавский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг. (имел за Браилов в 1828 г.);

1-й казачий Кубанский Ейский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг. (имел за Анапу в 1828 г.), георгиевские трубы за Карс;

2-й казачий Кубанский Ейский полк — георгиевский штандарт за 1877–1878 гг.;

1-й казачий Кубанский Уманский полк — георгиевские трубы за Зорский перевал и геройскую защиту Баязета;

1-й казачий Кубанский Кавказский полк — георгиевский штандарт за Деве-Бойну (имел за 1828–1829 гг., Кавказскую войну и Западный Кавказ в 1864 г.);

2-й казачий Кубанский Кавказский полк — знаки на шапки за усмирение Дагестана;

1-й казачий Терский Кизляро-Гребенской полк — знаки на шапки за Дагестан (имел за Кюрюк-Дара и Пеняк);

2-й казачий Терский Кизляро-Гребенской полк — георгиевские трубы за Карс и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

3-й казачий Терский Кизляро-Гребенской полк — знаки на шапки за Дагестан;

1-й казачий Терский Горско-Моздокский полк — георгиевские трубы за 1877 г.;

2-й казачий Терский Горско-Моздокский полк — георгиевские трубы за Деве-Бойну, знаки на шапки за 1877 г.;

3-й казачий Терский Горско-Моздокский полк — знаки на шапки за усмирение горцев Терской области;

1-й казачий Терский Волгский полк — георгиевские трубы за Деве-Бойну и знаки на шапки за 1877 г. (имел за Пеняк);

2-й казачий Терский Волгский полк — георгиевское знамя за Деве-Бойну и Карс (имел за 1828–1829 гг., Кавказскую войну. Восточный и Западный Кавказ);

1-й казачий Терский Сунженско-Владикавказский полк — георгиевские трубы за Карс (имел за Хиву), знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

2-й казачий Терский Сунженско-Владикавказский полк — георгиевский штандарт за дело 6 июля 1877 г., георгиевские трубы за Даяр и Карс, знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

3-й казачий Терский Сунженско-Владикавказский полк — знаки на шапки за усмирение горцев Терской области и за Деве-Бойну;

2-й и 3-й казачьи Астраханские полки — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

6-й и 7-й казачьи Оренбургские полки — знаки на шапки за 1877–1878 гг.; лейб-гвардейская 1-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Ташкисен, Шандорник, Филиппополь и Араб-Конак; лейб-гвардейская 2-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Телиш, Филиппополь и Араб-Конак; лейб-гвардейская 3-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Телиш, Филиппополь и Плевну;

1-я гренадерская артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Аладжу;

2-я и 3-я гренадерские артиллерийские бригады — георгиевские трубы и знаки на шапки за Плевну;

Кавказская гренадерская артиллерийская бригада — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

1-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

2-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

3-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Плевну, Правец, Горный Этрополь (имела за 1831 г.), знаки на шапки за Плевну, Ловчу и Балканы (имела за Варшаву);

5-я артиллерийская бригада — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг., знаки на шапки за Плевну и Никополь;

9-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Шипку;

11-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имела за 1853–1855 гг.);

12-я артиллерийская бригада — георгиевские петлицы за 1877–1878 гг., георгиевские трубы за Трестеник и Мечку;

14-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Шипку (имела за 1849 г. и 1854–1855 гг.), знаки на шапки за Шипку (имела за 1814 г.);

16-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Плевну (имела за Севастополь), золотые петлицы за 1877–1878 гг., знаки на шапки за Ловчу и Плевну (имела за Севастополь);

17-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Базарджик;

18-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за переправу у Галаца;

19-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы и золотые петлицы за 1877–1878 гг., знаки на шапки за геройскую защиту Баязета;

20-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за усмирение горцев Терской области (имела за Кавказскую войну), знаки на шапки за 1877 г. (имела за 1828–1829 гг. и Кавказскую войну);

21-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за 1877–1878 гг., Деве-Бойну и Дагестан (имела за Восточный Кавказ 1859 г.), георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

24-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

26-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

30-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Плевну;

31-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы и знаки на шапки за Никополь и Плевну;

32-я артиллерийская бригада — золотые петлицы и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

33-я артиллерийская бригада — знаки на шапки за Аблаву;

35-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

38-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Деве-Бойну и Карс, знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

39-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Деве-Бойну и Карс, знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

40-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы за Карс и знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

41-я артиллерийская бригада — георгиевские трубы и знаки на шапки за 1877–1878 гг.; лейб-гвардейская 2-я конная батарея — знаки на шапки за Горный Бугаров;

лейб-гвардейская 3-я конная батарея — знаки на шапки за Филиппополь; лейб-гвардейская 5-я конная батарея — знаки на шапки за Телиш;

8-я конная батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

13-я конная батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

15-я конная батарея — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

16-я конная батарея — георгиевские трубы за Джуранлы, Эски-Загру и двукратный переход через Балканы;

18-я и 19-я конная батареи — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

20-я конная батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

1-я Донская батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

2-я Донская батарея — знаки на шапки за Никополь (имела за 1828–1829 гг.);

4-я Донская батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

5-я Донская батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имела за 1826–1827 и 1828–1829 гг.);

6-я Донская батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имела за 1854–1855 гг.);

8-я и 9-я Донские батареи — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

10-я Донская батарея — знаки на шапки за дело при Уфлани;

11-я и 13-я Донские батареи — знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имела за 1854–1855 гг.);

14-я Донская батарея — знаки на шапки за 1877–1878 гг. (имела за 1854–1855 гг.);

21-я Донская батарея — знаки на шапки за Мечку;

1-я, 2-я и 5-я Кубанские батареи — георгиевские трубы и петлицы за 1877–1878 гг.;

4-я Кубанская батарея — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

1-я Терская батарея — георгиевские трубы за Карс, георгиевские петлицы за 1877–1878 гг.;

2-я Терская батарея — знаки на шапки за Дагестан (имела за Кавказскую войну); лейб-гвардейский саперный батальон — знаки на шапки за переход Балкан;

2-й саперный батальон — георгиевское знамя за оборону позиции на реке Лом, за Шипку и переход Балкан;

3-й саперный батальон — георгиевские трубы за Плевну;

4-й саперный батальон — георгиевские трубы за Плевну и Балканы (имел за Силистрию);

5-й саперный батальон — георгиевские трубы за проводку моста по Дунаю под огнем Никопольской крепости;

7-й саперный батальон — георгиевское знамя за переправу у Зимницы;

11-й саперный батальон — георгиевские трубы за 1877–1878 гг.;

1-й саперный Кавказский батальон — георгиевское знамя за Деве-Бойну (имел за Ахалцых);

2-й саперный Кавказский батальон — георгиевское знамя за Карс, знаки на шапки за 1877–1878 гг.;

2-й, 4-й и 5-й понтонные батальоны — знаки на шапки за переправу у Зимницы (имели за 1828–1829 гг.);

3-й понтонный батальон — знаки на шапки за переправу у Зимницы.

Щедрее всех — и по понятной причине — были награждены войска Рущукского отряда, как раз не имевшие сколько-нибудь выдающихся дел. В 35-й пехотной дивизии, например, все полки получили и георгиевские знамена, и георгиевские трубы за несколько перестрелок. 33-я пехотная дивизия за неудачное в общем дело у Аблавы получила больше наград, чем скобелевская 16-я за блестящую шейновскую победу. Впрочем, щедрость сказалась и в ряде других случаев — за незначительное дело у Горного Бугарова два полка 31-й дивизии получают и георгиевские знамена, и георгиевские трубы. Наоборот, горталовский батальон, сутки державшийся против всей турецкой армии, особого отличия не удостоился. Тарутинцы и бородинцы, с таким героизмом отстаивавшие севастопольские бастионы, потерявшие там свыше трех четвертей своего состава и получившие только знаки на шапки, теперь за базарджикскую перестрелку награждаются георгиевскими знаменами. За стычку у Ташкисена выдано столько же наград, сколько за Битву народов при Лейпциге, тогда как самое лихое гвардейское дело (литовцы под Карагачем) осталось в тени. Из 28 пехотных полков, принявших непосредственное участие в военных действиях на Кавказе, георгиевские знамена пожалованы 27.

В коннице высоких наград удостоены полки, пропускавшие продовольственные транспорты Осману в Плевну, а одному полку георгиевский штандарт был пожалован за чисто спортивный пробег вне всякой неприятельской досягаемости по союзной территории на правом берегу Дуная. Есть чему удивляться, если вспомним, с каким разбором жаловались коннице награды за беспримерные подвиги Аустерлица, Эйлау и Бородина!

То же мы видим и в награждении орденами. Рекогносцировка офицера Генерального штаба, как правило, награждалась Владимиром с бантом (а при художественно составленной реляции — георгиевским оружием). На анненское — и даже георгиевское — оружие прочно установился взгляд как на очередную награду. Уже в 1880 г., например, заведовавший хозяйством одного из пехотных гвардейских полков 2-й дивизии не на шутку обиделся, получив очередной наградой Анну 2-й степени, когда, по его мнению, он должен был бы получить георгиевское оружие. Вообще же Александр II щедрой, но непродуманной раздачей наград и боевых отличий сильно их обесценил.

Глава 11

Туркестанские походы

Завоевание Средней Азии резко отличается по своему характеру от покорения Сибири. Семь тысяч верст от «Камня» до Тихого океана были пройдены в сто с небольшим лет. Внуки казаков Ермака Тимофеевича стали первыми русскими тихоокеанскими мореплавателями, заплыв на челнах с Семеном Дежневым в чукотскую землю и даже в Америку. Их сыновья с Хабаровым и Поярковым стали уже рубить городки по Амур-реке, придя к самой границе китайского государства. Удалые ватаги, зачастую лишь в несколько десятков отважных молодцов, без карт, без компаса, без средств, с одним крестом на шее и пищалью в руке, покоряли огромные пространства с редким диким населением, переваливая через горы, о которых раньше никогда не слыхали, прорубаясь через дремучие леса, держа путь все на восход, устрашая и подчиняя дикарей огненным боем. Доходя до берега большой реки, они останавливались, рубили городок и посылали ходоков в Москву к царю, а чаще в Тобольск к воеводе — бить челом новой землицей.

Совсем иначе сложились обстоятельства на южном пути русского богатыря. Против русских здесь была сама природа. Сибирь являлась как бы естественным продолжением Северо-Восточной России, и русские пионеры работали там в климатических условиях, конечно, хоть и более суровых, но в общем привычных. Здесь же — вверх по Иртышу и на юг и юго-восток от Яика — простирались безбрежные знойные степи, переходившие затем в солончаки и пустыни. Степи эти населяли не разрозненные тунгусские племена, а многочисленные орды киргизов, при случае умевших постоять за себя и которым огневой снаряд был не в диковинку. Эти орды находились в зависимости, частью номинальной, от трех среднеазиатских ханств — Хивы на западе, Бухары в средней части и Коканда на севере и востоке.

При продвижении от Яика русские должны были рано или поздно столкнуться с хивинцами, а при движении от Иртыша — с кокандцами. Эти воинственные народы и подвластные им киргизские орды вместе с природой ставили здесь русскому продвижению преграды, для частного почина оказавшиеся непреодолимыми. Весь XVII и XVIII века наш образ действий на этой окраине был поэтому не бурно наступательным, как в Сибири, а строго оборонительным.

Гнездо свирепых хищников — Хива — находилось как бы в оазисе, огражденном со всех сторон на многие сотни верст, как неприступным гласисом, раскаленными пустынями. Хивинцы и киргизы устраивали постоянные набеги на русские поселения по Яику, разоряя их, грабили купеческие караваны и угоняли русских людей в неволю. Попытки яицких казаков, людей, столь же отважных и предприимчивых, как их сибирские собратья, обуздать хищников успехом не увенчались. Задача значительно превысила их силы. Из ходивших на Хиву удальцов ни одному не привелось вернуться на родину — их кости в пустыне засыпал песок, уцелевшие до конца дней своих томились в азиатских «клоповниках». В 1600 году на Хиву ходил атаман Нечай с 1000 казаков, а в 1605 году атаман Шамай — с 500 казаков. Им обоим удалось взять и разорить город, но оба этих отряда погибли на обратном пути. Устройством плотин на Аму-Дарье хивинцы отвели эту реку от Каспийского моря в Аральское и превратили весь Закаспийский край в пустыню, думая обеспечить этим себя от Запада. Покорение Сибири было делом частного почина отважных и предприимчивых русских людей. Завоевание Средней Азии стало делом Российского государства — делом Российской империи.

Начало русского проникновения в Среднюю Азию. От Бековича до Перовского

Попытка первого из русских императоров проникнуть в Среднюю Азию закончилась трагически. Отряд Бековича, отправленный для отыскания сухого пути в Индию, весь стал жертвой хивинского вероломства. Одной из задач Петр поставил ему: «Плотины разобрать и воды Аму-Дарьи реки паки в Каспийское море обратить, понеже зело нужно». Дойдя до Хивы, Бекович пал жертвой вероломства хивинского хана и собственного легкомыслия. Хан изъявил на словах покорность, предложил ему разделить свой отряд на несколько мелких партий для удобства размещения в стране. После этого хивинцы внезапным нападением вырезали их порознь. «Пропал, как Бекович под Хивой», — стали говорить с тех пор, и на целых полтораста лет мечта проникнуть в Среднюю Азию со стороны Каспия была оставлена, а распространение русской государственности на юго-восток вообще приостановилось на весь XVIII век.

Одновременно с Бековичем, как мы уже знаем, был двинут из Сибири вверх по Иртышу отряд Бухгольца. Экспедиция эта имела результатом создание Сибирской линии — кордона постов и укреплений по Иртышу от Омска на Семипалатинск и Усть-Каменогорск для защиты русских владений от набегов степных кочевников. В последующие десятилетия Сибирская линия была продлена до китайской границы и на ней выстроено в общей сложности 141 укрепление — кордон на расстоянии одного перехода друг от друга.

Прикрыв, таким образом, Сибирь, русское правительство стало энергично укреплять свою власть в Приуралье. Заволжские степи заселены, границы с Волги и Камы продвинулись на Яик, и земли яицких казаков были включены в государственную систему. В 1735 году основан административный центр степных владений — Оренбург, а в 1758 году устройством Оренбургского казачьего войска положено начало Оренбургской линии, сначала учрежденной вдоль по Яику, но уже в 1754 году вынесенной вперед — на Илецк.

Так наметилось два наступательных плацдарма России — Сибирский и Оренбургский.

Вторая половина XVIII века и начало XIX протекли в устройстве края, всколыхнувшегося лишь раз, по получении лаконического указа императора Павла: «Донскому и Уральскому казачьим войскам собираться в полки, идти в Индию и завоевать оную!» Экспедиция эта, совершенно непродуманная и чреватая гибельными последствиями, была отменена Александром I. С назначением сибирским генерал-губернатором Сперанского пробудилась в этих краях российская великодержавность. В 20-х и 30-х годах русские посты постепенно продвинулись на 600–700 верст от Сибирской линии и стали достигать Голодной степи. Киргизские орды стали переходить в русское подданство. На Сибирской линии этот процесс проходил гладко, но на Оренбургской в «Малой орде» вспыхнули волнения, поддержанные Хивой. К концу 30-х годов положение здесь сделалось совершенно несносным.

Чтобы обуздать хищников, император Николай Павлович повелел оренбургскому генерал-губернатору генералу графу Перовскому предпринять поход на Хиву. В декабре 1839 года Перовский с отрядом в 3000 человек при 16 орудиях выступил в поход Тургайскими степями. Лютые морозы, бураны, цинга и тиф остановили отряд, дошедший было до Аральского моря. Энергией Перовского удалось спасти остатки отряда, лишившегося почти половины своего состава. После первого похода Бековича второй русский поход в Среднюю Азию кончился неудачей, что вселило в хивинцев уверенность в своей неуязвимости и непобедимости.

Все наше внимание обратилось на замирение киргизов. В 1845 году Оренбургская линия была вынесена вперед, на реки Иргиз и Тургай, где построены укрепления этого имени. «Малую орду» можно было считать окончательно замиренной. В 1847 году мы достигли Аральского моря, где учредили флотилию. С 1850 года зашевелилась и Сибирская линия, где стали учреждаться в Семиречье казачьи станицы, закреплявшие за нами киргизскую степь.

Вновь назначенный оренбургским генерал-губернатором граф Перовский решил предпринять операцию первостепенной важности: овладеть кокандской крепостью Ак-Мечеть, запиравшей у Аральского моря все пути в Среднюю Азию и считавшейся среднеазиатскими народами неприступною.

В конце мая 1853 года он выступил с Оренбургской линии с 5000 человек и 36 орудиями и 20 июня стоял перед сильно укрепленной крепостью, пройдя 900 верст в 24 дня. 27 июня Перовский штурмовал Ак-Мечеть и овладел кокандским оплотом к вечеру 1 июля, на пятый день боя. Наш урон на приступе — 11 офицеров, 164 нижних чина. Кокандцев пощажено лишь 74 человека.

Ак-Мечеть была переименована в форт Перовский, ставший краеугольным камнем новоучрежденной Сыр-Дарьинской линии. Линия эта явилась как бы авангардом Оренбургской линии и связалась с этой последней кордоном укреплений от Аральского моря до нижнего течения Урала (защищавшим киргизскую степь от туркмен пустыни Усть-Урт).

В неравном бою 18 декабря того же 1853 года гарнизон Перовска геройски отразил в двенадцать раз превосходившие силы кокандцев, пытавшихся вырвать Ак-Мечеть из русских рук. Гарнизон под начальством подполковника Огарева состоял из 1055 человек при 19 орудиях. Кокандцев было 12 000. Блестящей вылазкой Огарев и капитан Шкупь опрокинули всю орду, положив до 2000 и взяв 11 знамен и все 17 орудий неприятеля. Наш урон — 62 человека.

Колпаковский и Черняев

К началу нового царствования головными пунктами русского продвижения в Среднюю Азию являлись со стороны Оренбурга — Перовск, а со стороны Сибири — только что заложенный Верный. Между этими двумя пунктами находился прорыв, своего рода ворота шириною в 900 верст и открытые для набегов кокандских скопищ в русские пределы. Эти кокандские скопища опирались на линию крепостей Азрек — Чимкент — Аулие-Ата — Пишпек — Токмак. Необходимо было как можно скорее замкнуть эти ворота и оградить наших киргизов от кокандского влияния. Поэтому с 1856 года основной задачей России стало соединение линий Сыр-Дарьинской и Сибирской. На одном из этих направлений мы имели 11 оренбургских линейных батальонов, уральских и оренбургских казаков, а на другом — 12 западносибирских линейных батальонов и казаков Сибирского войска. Эти горсти людей были разбросаны на двух громадных фронтах, общим протяжением свыше 3500 верст.

Операция «соединения линий» была задержана сперва (до 1859 года) устройством киргизов, а затем ликвидацией нашествия кокандских полчищ на Сибирскую линию.

Начальником угрожаемого района — Заилийского края — был подполковник Колпаковский. В конце лета 1860 года кокандский хан собрал 22 000 воинов для того, чтобы уничтожить Верный, поднять на русских киргизскую степь и разгромить все русские поселки Семиречья. Положение для русского дела на этой окраине сложилось угрожающе. Колпаковский мог собрать в Верном около 2000 казаков и линейцев. Поставив все на карту, этот Котляревский Туркестана двинулся на врага и в трехдневном бою на реке Кара-Костек (Узун-Агач) наголову разбил кокандцев. При Кара-Костеке русских было всего 1000 человек при 8 орудиях. В последний день наши линейцы прошли с боем 44 версты. Этим блестящим делом Сибирская линия была обеспечена от неприятельских покушений. Одновременно отряд полковника Циммермана разорил крепости Токмак и Пишпек. В 1862 году генерал Колпаковский взял крепость Мерке и утвердился в Пишпеке. Россия стала твердой ногой в Семиречье, и ее влияние распространилось на китайские пределы.

К этому времени относится изменение нашего взгляда на значение среднеазиатских завоеваний. Прежде мы считали продвижение на юг делом внутренней политики и задачу видели в обеспечении степных границ. Теперь же наша среднеазиатская политика стала приобретать великодержавный характер. Раньше вглубь материка нас тянул лишь тяжелый рок. Теперь же обращенным на юг взорам Двуглавого Орла стала угадываться синеватая дымка Памира, снежные облака гималайских вершин и скрытые за ними долины Индостана… Заветная мечта окрылила два поколения туркестанских командиров!

Наша дипломатия осознала огромную политическую выгоду туркестанских походов, приближавших нас к Индии. Враждебное к нам отношение Англии со времени Восточной войны и особенно с 1863 года определило всю русскую политику в Средней Азии. Наше продвижение с киргизских степей к афганским ущельям являлось замечательным орудием политического давления — орудием, ставшим бы неотразимым в руках более смелых и искусных, чем были руки дипломатии Александра II.

Решено было не откладывать соединение Сибирской и Сыр-Дарьинской линий и объединить возможно скорее наши владения. Весною 1864 года навстречу друг другу выступило два отряда — от Верного полковник Черняев с 1500 бойцов и 4 орудиями и от Перовска полковник Веревкин с 1200 человек и 10 орудиями.

Пройдя Пишпек, Черняев взял штурмом 4 июня крепость Аулие-Ата и в июле подошел к Чимкенту, где 22-го числа выдержал бой с 25 000 кокандцев. Веревкин тем временем взял 12 июля крепость Туркестан и выслал летучий отряд для связи с Черняевым. Этот последний, считая свои силы (7 рот, 6 сотен и 4 пушки) недостаточными для овладения сильно укрепленным Чимкентом, отступил в Туркестан на соединение с полковником Веревкиным. Оба русских отряда, соединившись, поступили под общее командование только что произведенного в генералы Черняева и, отдохнув, направились в половине сентября под Чимкент. 22 сентября Черняев штурмовал Чимкент, овладел им и обратил в бегство кокандскую армию. У Черняева было 1000 человек и 9 орудий. Чимкент защищало 10 000. Черняев овладел крепостью, переведя свои роты через ров поодиночке по водопроводной трубе. Наши трофеи: 4 знамени, 31 орудие, много другого оружия и разных военных принадлежностей. У нас выбыло из строя 47 человек.

Кокандцы бежали в Ташкент. Черняев решил немедленно использовать моральное впечатление чимкентской победы и двинуться на Ташкент, дав лишь время распространиться молве. 27 сентября он подступил под сильно укрепленный Ташкент и 1 октября штурмовал его, но был отбит и отступил в Туркестанский лагерь.

Воспрянувшие духом кокандцы решили застать русских врасплох и в декабре 1864 года собрали до 12 000 головорезов для внезапного нападения на Туркестан. Но эта орда была остановлена в трехдневном отчаянном бою у Икан с 4 по 6 декабря геройской сотней 2-го Уральского полка есаула Серова, повторившего здесь аскеранский подвиг Карягина. Из 110 казаков при 1 единороге уцелело 11, 52 убито, 47 ранено. Все получили Георгиевские кресты. О сопротивление этой горсти героев сломился порыв кокандцев, и они, не приняв боя с высланным на выручку русским отрядом, возвратились восвояси.

Весною 1865 года учреждена Туркестанская область, и Черняев назначен был ее военным губернатором. С отрядом в 1800 человек и 12 орудий он выступил под Ташкент и 9 мая разбил под его стенами кокандские силы. Жители Ташкента отдались под власть бухарского эмира, выславшего туда свои войска. Решив упредить бухарцев, Черняев поспешил штурмом и на рассвете 15 июня овладел Ташкентом стремительной атакой. В Ташкенте, имевшем до 30 000 защитников, взято 16 знамен и 63 орудия. Наш урон — 123 человека. Занятие Ташкента окончательно упрочило положение России в Средней Азии.

Подчинение Бухары

Успехи Черняева и распространение русского могущества на Коканд сильно встревожило Бухару. Это ханство было до сих пор ограждено от русских кокандскими землями, ставшими сейчас русскими областями. Эмир претендовал на Ташкент, ссылаясь на волю его жителей, но домогательства его были отвергнуты. Положив овладеть Ташкентом силой, эмир весною 1866 года собрал у русских пределов до 43 000 войск. Генерал Черняев в свою очередь решил не дожидаться удара, а бить самому — и в мае двинул на Бухару отряд генерала Романовского в 3000 бойцов при 20 орудиях.

Кампания 1866 года генерала Романовского была сокрушительной. 8 мая он разбил бухарские войска при Ирджаре, 24-го овладел Ходжеятом, 20 июля приступом взял Ура-Тюбе, а 18 октября внезапным и жестоким штурмом покорил Джизак. В трех этих беспощадных штурмах русские войска, лишившись 500 человек, положили на месте 12 000 азиатов. Под Ирджаром перебито 1000 бухарцев и взято 6 орудий. При штурме Ходжента перебито 3500. Наш урон — 137 человек. При Ура-Тюбе перебито 2000, взято 4 знамени, 32 орудия, наши потери — 227 человек. Наконец, в самом кровавом деле, при Джизаке, из 11 000 бухарцев легло 6000, из 2000 русских убыло только 98. Взято 11 знамен и 43 орудия.

Потеряв Джизак, бухарцы бежали к своей столице — Самарканду и поспешили вступить в переговоры о мире. В безрезультатных переговорах прошел весь 1867 год. Бухарцы их намеренно затягивали, стремясь выиграть время и набрать новую армию, Россия же провела капитальную административную реформу. В этом, 1867 году Туркестанская область была преобразована в Туркестанское генерал-губернаторство, составившее в административном отношении две области — Семиреченскую (город Верный) с военным губернатором генералом Колпаковским и Сыр-Дарьинскую (город Ташкент) с генералом Романовским. Образован Туркестанский военный округ, и войска на его территории — 7-й Оренбургский и 3-й Сибирский линейные батальоны — развернуты в 1-ю стрелковую дивизию и 12 линейных туркестанских батальонов. Первым туркестанским генерал-губернатором был назначен генерал фон Кауфман, Черняев был отозван.

Человек ответственных решений и волевой военачальник, генерал фон Кауфман сразу оценил обстановку. Примирительная политика не удалась, злая воля Бухары стала очевидной — эту злую волю надлежало сломить. В конце апреля 1868 года Кауфман с отрядом в 4000 штыков и шашек при 10 орудиях двинулся от Ташкента к Самарканду, на подступах к которому эмир собрал до 60 000 человек.

2 мая 1868 года пехота генерала Головачева по грудь в воде перешла Зеравшан на глазах неприятельских полчищ, ударила на них в штыки, овладела высотами Чапан-Ата и обратила бухарцев в бегство. Самарканд закрыл ворота бегущим и сдался русским. В бой пришлось идти сразу же по переходе реки. Солдаты набрали полные голенища воды, разуваться же и вытряхивать воду не было времени. Наши линейцы становились на руки, и товарищи трясли их за ноги. После этого сразу пошли в штыки на бухарцев. «Халатники» решили, что постигли секрет русской тактики, и месяц спустя при Зарабулаке, подойдя на ружейный выстрел, их первые ряды стали головой вниз, тогда как задние добросовестно стали трясти их за ноги. По совершении этого обряда в победе никто из них не сомневался.

Оставив здесь гарнизон, Кауфман двинулся дальше на юг с войсками Головачева и Романовского. 18 мая он опрокинул бухарцев при Катта-Кургане, а 2 июня доконал армию эмира в жесточайшем степном побоище на Зарабулакских высотах. Зарабулак — первая проба игольчатых винтовок Карле, жестокая бойня, в которой перебито до 10 000 бухарцев, густые массы которых наш огонь косил, как траву. Наши потери всего 63 человека. Всего в этом деле против 2000 русских действовало 35 000 войск эмира. Потрясенный эмир запросил аман. Бухара признала над собой протекторат России, уступила России Самарканд и все земли до Зарабулака.

В самый день решительной Зарабулакской битвы — 2 июня — в нашем тылу предательски восстал Самарканд. К восставшим присоединились полчища воинственных горцев-шахрисябцев, и 50 000 хищников атаковали цитадель, где засел геройский русский гарнизон (700 человек) майора Штемпеля. Шесть дней защиты Самарканда навсегда останутся блистательной страницей в летописях и традициях туркестанских войск. 7 июня вернувшийся из-под Зарабулака Кауфман выручил этих храбрецов и поступил с Самаркандом с примерной строгостью. Геройская стойкость гарнизона, отбившего яростные приступы 2 и 3 июня, повела к тому, что шахрисябцы, отчаявшись в успехе, уже 4-го числа ушли к себе в горы. Мы лишились 150 человек. Дальнейшие атаки самаркандцев отбивать стало легче. Кауфман в наказание (самаркандцы присягнули на подданство России и присягу эту нарушили) приказал сжечь город.

Одновременно с подчинением России Бухарского ханства вспыхнуло восстание дунган в китайском Туркестане. Анархия эта вызвала брожение в смежной части русского Семиречья, и дунганский султан стал вести себя вызывающе. В 1869 году генерал Колпаковский предпринял экспедицию в китайский Туркестан, а в 1871 году оккупировал Кульджу. Большую часть этой провинции Россия возвратила в 1874 году Китаю, после того как китайцы управились с восстанием.

В 1869 году произошло важное событие — Россия утвердилась на восточном берегу Каспийского моря. В Красноводском заливе высадился генерал Столетов с отрядом в 1000 человек войск Кавказской армии. Таким образом, через полтораста лет возобновлена была попытка Бековича проникнуть в Среднюю Азию от Каспия. Тут мы столкнулись с новым храбрым и жестоким врагом — туркменами, населявшими закаспийские степи и пустыни. Возведение нами в 1870 году Красноводска послужило для них поводом к неприязненным действиям. В 1871 году состоялась знаменитая рекогносцировка капитана Скобелева от Красноводска до Хивинского Сарыкамыша через пустыню Усть-Урт. Скобелев произвел маршрутную съемку Усть-Урта, пройдя 760 верст в 6 дней с охраной всего из шести джигитов. В 1874 году занятые нами на восточном берегу Каспия земли составили Закаспийский отдел, подчиненный Кавказскому военному округу.

Хивинский поход и покорение Коканда 1873–1876 годов

Одна лишь Хива до сих пор не изведала силы русского оружия. Считая себя защищенными пустыней, помня двукратную неудачу русских походов на их оазис, хивинцы не желали прекращать разбоев, грабежей и прибыльной работорговли. На все представления генерала Кауфмана хивинский хан либо не отвечал, либо отвечал дерзостями, считая, что «белые рубахи» до Хивы не дойдут.

Тогда в конце зимы 1873 года было решено предпринять на Хиву поход четырьмя отрядами с трех сторон: со стороны Туркестана — Кауфман с 6000 человек при 18 орудиях, со стороны Оренбурга — генерал Веревкин с 3500 человек при 8 орудиях и со стороны Каспийского моря два отряда — Мангышлакский полковника Ломакина с 3000 человек и 8 орудиями и Красноводский полковника Маркозова с 2000 человек и 10 орудиями — оба из войск Кавказского округа. По соединении всех отрядов у Хивы все эти силы, до сих пор в Туркестане неслыханные (до 15 000 бойцов при 44 орудиях), должны были поступить под команду Кауфмана.

Веревкин, которому надлежало идти по наиболее длинному маршруту, уже в половине февраля тронулся небольшими переходами с Эмбы на Аму-Дарью северокаспийскими степями. Туркестанский отряд (колонны Кауфмана и Головачева) выступил 13 марта. Закаспийский и Красноводский — в половине марта, а Мангышлакский — в половине апреля.

Туркестанскому отряду, выступившему из Джизака, пришлось вынести всю тяжесть континентального климата — сперва резкий холод, затем в апреле ужасный зной. С половины апреля пришлось идти по безводной пустыне, запасы воды вышли, люди стали умирать, и, когда отряд 21 апреля пришел в урочище Адам-Крылган (что значит «погибель человека»), гибель его казалась неизбежной. Случайно открытые колодцы спасли войска, и Кауфман непреклонно шел вперед. 12 мая он вышел на Аму-Дарью, дал войскам отдых и направился к Хиве.

Двум закаспийским отрядам приходилось преодолеть 700-верстную пустыню Усть-Урт с ее песчаными сыпучими барханами. Красноводскому отряду это оказалось не по силам, и он вынужден был вернуться, сослужив, однако, ту службу, что удержал своим движением наиболее воинственное из туркменских племен — текинцев.

Мангышлакский отряд (где начальником штаба был подполковник Скобелев) перешел Усть-Урт в пятидесятиградусный зной, имея частые стычки с хивинцами и туркменами, и 18 мая близ Мангыта соединился с Оренбургским отрядом генерала Веревкина. 20-го числа Веревкин и Ломакин имели здесь упорный бой с хивинцами, положив их до 3000, а 26-го подошли к Хиве, куда затем прибыл и Туркестанский отряд Кауфмана.

28 мая начался штурм города, и 29-го решительная атака Скобелева завершила дело. Вслед за Кокандом и Бухарой покорилась и Хива. Хивинский хан признал себя «покорным слугой» русского царя, освободил всех невольников в пределах своей страны и уступил России все земли на правом берегу Аму-Дарьи, где к вассальному отныне ханству был приставлен русский часовой — форт Петроалександровск.

Раньше чем вернуться в Туркестан, Кауфман предпринял карательную экспедицию на туркмен-йомудов и покорил их, положив в делах 14 и 15 июня свыше 2000 человек. В этом деле было уничтожено как раз то племя, что вырезало отряд Бековича.

Этот Хивинский поход был самым трудным из всех многотрудных туркестанских походов. Безмерных лишений, которым подверглись здесь роты линейных батальонов и кавказских полков, не выдержала бы никакая армия в мире. Усть-Урт и Адам-Крылган — такая же победа над самой природой, как Муттенская долина и Траянов перевал. Военные и политические дарования генерала Кауфмана выявились еще раз в полном своем размере. А по рядам линейцев и казаков передавалось имя героя этой экспедиции — молодого, безупречно щеголеватого 30-летнего полковника Генерального штаба, отчаянной отваге и невозмутимой решительности которого изумлялись все. Через четыре года имя это знала вся Россия.

Подчиняя своему влиянию среднеазиатские государства, Россия оставляла этим ханствам полную внутреннюю самостоятельность, требуя лишь признания своего протектората, уступки некоторых важных в стратегическом отношении областей и пунктов и прекращения работорговли.

От этой умеренной линии поведения пришлось, однако, вскоре сделать отступление и показать зазнавшимся было азиатам, что великодушие — не слабость. В 1875 году в одном из трех наших протекторатов, Коканде, вспыхнули беспорядки. Худояр, хан кокандский, бежал в Ташкент, а власть узурпировал бек Пулат, свирепый ненавистник России. В конце июля и начале августа 1875 года шайки кокандцев совершили ряд нападений на русские посты между Ходжентом и Ура-Тюбе, а 8 августа 15-тысячное скопище напало на Ходжент, но было отражено.

Энергичный Кауфман реагировал немедленно. Уже 11 августа генерал Головачев разбил 6000 кокандцев у Зюльфагара, а 12-го выступили из Ташкента и главные силы Кауфмана (4000 при 20 орудиях). Вся конница, 1000 шашек, была поручена полковнику Скобелеву.

Русские двинулись в ходжентском направлении. Пулатхан с огромной армией (до 60 000) поджидал русских у Махрама на Сыр-Дарье. 22 августа русские на походе отбили атаки скопищ кокандцев, а 24-го в генеральном сражении при Махраме нанесли сокрушительное поражение кокандской армии. Махрам — удар стрелков в лоб врагу, конницы Скобелева — в тыл. 3000 кокандцев положено на месте, и взято 46 орудий. Наши потери всего 5 убитых и 8 раненых. Дорога на Коканд, столицу ханства, была открыта. 26-го, после дневки у Махрама, Кауфман выступил туда и 29 августа овладел Кокандом без боя.

Остатки разбитых кокандских войск собрались на востоке ханства — у Маргелана и Оша. Их возглавил Абдуррахман Автобачи. Кауфман двинулся на Маргелан, открывший ему ворота. Абдуррахман бежал, бросив свой лагерь, а его войско было рассеяно нагнавшим его Скобелевым. Коканд уступил России земли по правому берегу Нарыма, составившие Наманганский округ. «Нарым» — не что иное, как среднее течение реки Сыр-Дарьи (в верхнем своем течении именующейся также Тарагаем). Не смешивать с «Нарымским краем» в Сибири.

Лишь только русские покинули пределы ханства, как в сентябре все оно опять было охвачено восстанием. Пулатхан и Абдуррахман провозгласили в Андижане «газават» — священную войну и в несколько дней собрали до 70 000 приверженцев. Генерал Кауфман двинул под Андижан отряд генерала Троцкого. Подойдя к Андижану, генерал Троцкий 1 октября предпринял штурм, отличавшийся невероятным ожесточением. Пощады здесь никому не было дано, фанатики ее и не просили. Андижан был разгромлен артиллерией, пехота и казаки добили врага. Наши потери всего 5 офицеров и 58 нижних чинов. Повстанцев перебито до 4000.

В результате андижанского штурма Коканд казался замиренным. Русские его эвакуировали, и в декабре вспыхнул новый мятеж. Ликвидировать этот взрыв — третий за полгода — было поручено начальнику Наманганского округа, только что произведенному в генералы Скобелеву. Скобелев устремился на Пулат-хана, засевшего в Маргелане, но вынужден был возвратиться: в тылу у него восстал Наманган. Этот город был сожжен, и мятеж пресечен в зародыше. Затем Скобелев возобновил свою экспедицию. 31 декабря он разгромил 20 000 кокандцев при Балыкчанских завалах, а 4 января 1876 года георгиевские рожки линейных батальонов вторично протрубили приступ Андижана.

На этот раз ханство было усмирено окончательно, Ош и Маргелан изъявили покорность. 28 января сдался Абдуррахман. Пулат-хан пойман и за зверства над русскими пленниками повешен. 12 февраля Коканд взят, и последний хан кокандский Наср-Эддин выслан в Россию. Кокандское ханство перестало существовать и присоединено Скобелевым к России под наименованием Ферганской области.

Ахал-текинские походы 1877–1881 годов

Туркменские степи огромным клином вдавались в наши среднеазиатские владения, разделяя Закаспийский край и Туркестан и пересекая все наши караванные пути, так что сообщения между Красноводском и Ташкентом приходилось поддерживать через Оренбург. Из всех туркменских племен особенной свирепостью и воинственностью отличались текинцы, обитавшие в оазисах Ахал-Текинском и Мервском.

Престиж этих чеченцев Средней Азии стоял высоко от Кабула до Тегерана.

Сразу же после нашей высадки и закладки Красноводска острые шашки текинцев воспротивились русскому продвижению в Закаспийский край. Владения их были трудно досягаемы — от моря Ахал-Текинский оазис отделяли 500 верст безводной и пустынной степи. Покорение этого «осиного гнезда» было настоятельно необходимо и стало на очередь сейчас же по учреждении в 1874 году Закаспийской области. Однако трепетавшая перед Англией русская дипломатия, опасаясь того, «что могут подумать в Лондоне», настояла на полумере. Решено было лишь утвердиться на краю оазиса в урочище Кизил-Арват — иными словами, осиное гнездо не уничтожить, а только потревожить.

Неудачная идея была еще неудачнее выполнена. Ходивший в 1877 году на Кизил-Арват генерал Ломакин не рассчитал средств снабжения и, заняв указанный район, должен был спешно ретироваться ввиду недостатка продовольствия. В 1878 году штаб Кавказского округа предписал генералу Ломакину предпринять «усиленную рекогносцировку» Ахал-Текинского оазиса. Это был большой психологический промах: движение крупного русского отряда туда и назад было истолковано как неудавшийся поход, и во всех окрестных землях стали говорить, что «текинцев никто не может победить — даже русские».

Тогда в 1879 году в Тифлисе решили предпринять серьезную операцию. Для покорения Ахал-Текинского оазиса был назначен сборный отряд, куда вошли батальоны славных полков Кавказской гренадерской, 20-й и 21-й дивизий. Отряд этот — силою до 10 000 человек — был вверен герою Карса генералу Лазареву.

Генерал Лазарев повторил ошибку Ломакина в 1877 году — он пренебрег устройством продовольственной части и смог поэтому двинуть в поход в августе 1879 года лишь половину своего отряда. На пути к текинскому оплоту Геок-Тепе Лазарев скончался, и в командование вступил старший генерал Ломакин. При погребении Лазарева колеса пушки, производившей салют, рассыпались, что было всеми истолковано как дурное предзнаменование (вследствие чрезмерной сухости воздуха подобного рода аварии деревянных лафетов и повозок случались в этих местах часто). Этот последний (Ломакин) «к хаосу нерасчетливости добавил еще торопливость». 28 августа он подступил к стенам Геок-Тепе с 3000 усталых людей, с заморенными верблюдами и 12 орудиями, не пожелал выслушать депутации, хотевшей изъявить было покорность, штурмовал текинскую крепость, был отбит с уроном и поспешно отступил, едва не погубив всего отряда. Наш урон в этом упорном деле — 27 офицеров и 418 нижних чинов, самый значительный за все туркестанские войны.

Эта неудача сильно поколебала престиж России на Востоке. «Белые рубахи» были побеждены! Хивинцы и персияне злорадствовали (им, впрочем, самим солоно приходилось от дерзких набегов текинцев). Еще более ликовали англичане, только что потерпевшие сами поражение от афганских войск. Мы стали получать множество обидных советов и наставлений о том, как следует воевать с текинцами — от бухарского эмира, от хивинского хана, от пограничных персидских губернаторов. Эмир бухарский советовал идти на Геок-Тепе не менее как со стотысячной армией. Хивинский хан предлагал вообще отказаться от дальнейших предприятий против Геок-Тепе. Персияне заклинали не сходиться с текинцами врукопашную, «так как храбрее и сильнее текинцев нет никого на свете».

Командующим Закаспийским отрядом был назначен генерал Тергукасов. Он привел войска в порядок, подбодрил их, но вскоре сдал свою должность по болезни. Зимой 1879 года в Петербург поступали различные планы и проекты. План Тергукасова предусматривал, например, покорение Ахал-Текинского оазиса в 4,5 года при затрате 40 миллионов рублей. Штаб Кавказского округа тоже представил свой план, настаивая на назначении кого-нибудь из «своих» генералов. Намечались всевозможные кандидатуры.

Но государь не согласился ни с одним из этих проектов. Он уже наметил своего кандидата — и вызвал к себе из Минска 37-летнего командира IV армейского корпуса генерал-лейтенанта Скобелева. Из Зимнего дворца герой Плевны и Шейнова вышел полномочным начальником экспедиции и, садясь в вагон, послал из Петербурга в Закаспийский край по телеграфу свой первый лаконический приказ: «Подтянуться!»

С чувством глубокой грусти начинаем мы описание блестящего Текинского похода Скобелева в 1880–1881 годах — последней кампании Белого Генерала. В первый и, увы, в последний раз он выступил здесь самостоятельным военачальником. Ловча была его Кинбурном, Шейново — Рымником, Геок-Тепе стало его Прагой, а Требии ему не было дано…

Глазомером полководца, как и инстинктом государственного человека — знатока Средней Азии, Скобелев сознавал необходимость и неизбежность занятия как Ахал-Текинского, так и Мервского оазисов. Но Министерство иностранных дел, страшась «дурного впечатления в Англии», настояло на ограничении экспедиции одним лишь Ахал-Текинским оазисом.

7 мая 1880 года Скобелев высадился у Чикишляра. За 4 версты от берега он спустил в море своего белого боевого коня, благополучно доплывшего. Рекогносцировав со своими ближайшими сотрудниками — начальником штаба полковником Гродековым и капитаном 2-го ранга Макаровым — побережье Михайловского залива, он выбрал место закладки и указал направление Закаспийской железной дороги, приказав немедленно же приступить к работам.

Силы текинцев исчислялись до 50 000 (за оружие взялись от мала до велика), из коих до 10 000 отличных конников. Огнестрельное оружие имелось у половины воинов (английские винтовки, захваченные русские и свои, старые самопалы огромного калибра, бившие с сошника на 2000 шагов). Острые шашки и кинжалы были у всех. На все войско имелась лишь одна пушка, что, впрочем, не беспокоило отважного и умного Тыкма-сердаря — текинского главнокомандующего. Он положил полевых сражений не давать, а отсиживаться в крепости Геок-Тепе — огромном квадрате в версту стороной, стены которой, толщиной в 3 сажени, не боялись огня русской артиллерии. При вылазках же и в рукопашных схватках бешеная отвага текинцев (надвигавших папахи на глаза и бросавшихся очертя голову в сечу) и их мастерское умение владеть оружием должно было вместе с огромным численным превосходством дать им победу, как в прошлом, 1879 году. Кроме того, текинцы были уверены, что русские, как и в предыдущие кампании, в конце концов должны будут отступить по недостатку продовольствия.

Организуя свой отряд, Скобелев принял известную «туркестанскую пропорцию» — русская рота равна 1000 неприятелей. У него было 46 рот, а главное — кавказских войск (полков 19-й и 21-й дивизий), и 11 эскадронов и сотен — всего 8000 штыков и шашек. В продолжение всей кампании счет велся Скобелевым исключительно на роты, а не на батальоны, как то имело место обычно. На этот отряд Скобелев потребовал 84 орудия — по 8 орудий на тысячу бойцов, что вдвое превышало обычную норму и показывало значение, которое Белый Генерал уделял огню.

Сюда, в Закаспийский край, Скобелев вытребовал все новинки военной техники — пулеметы, оптическую и электрическую сигнализацию, узкоколейки Дековилля, аэростаты, холодильники, опреснители. Он не пренебрегал никаким средством, которое могло бы хоть сколько-нибудь сберечь силы солдата на походе и кровь его в бою (мы можем видеть всю разницу между открытым умом Скобелева и узким доктринерством Драгомирова — разницу между полководцем Божьей милостью и рутинером военного дела).

Организация продовольственной части — этой вечной до сих пор нашей ахиллесовой пяты — всецело резюмируется лаконической директивой Скобелева: «Кормить до отвала и не жалеть того, что испортится». Довольствие войск сразу же стало великолепным и оставалось таким весь поход. Лихой рубака Хивинского похода, порывистый начальник конной партии Кокандской войны преобразился здесь в расчетливого, проникнутого сознанием ответственности полководца — полководца, сочетающего с огненной душой холодный ум, никогда не делающего второго шага, не закрепив первого, подчиняющего быстроту и натиск первой воинской добродетели — глазомеру.

В первую очередь Скобелев положил овладеть Кизил-Арватским районом и там создать базу для действий против Геок-Тепе. 23 мая Скобелев выступил из Чикишляра и 31-го занял Вами (в Кизил-Арватском оазисе). Оперативная база была, таким образом, одним — но великолепно рассчитанным — скачком вынесена на 400 верст вперед, и всего 100 верст отделяло русских от Геок-Тепе. Русские стали в Бами твердой ногой. Как раз в оазисе поспела посеянная текинцами пшеница, и обильная жатва обеспечила войска хлебом тут же, на месте. Скобелев знал, что делал, и приказал развести здесь огороды. Задача снабжения этим до чрезвычайности упрощалась, и Скобелев «заставил пустыню кормить экспедицию».

Разрешив продовольственный вопрос, заложив надежный фундамент под здание экспедиции, Скобелев перешел к следующему этапу — разведке противника, «чтобы не быть в потемках» (с текинцами до сих пор ему не приходилось воевать). С этой целью он решил предпринять разведывательный набег на Геок-Тепе, нарочно взяв крошечный отряд, чтобы не повторить психологической ошибки, допущенной Ломакиным в 1878 году. 1 июля отряд выступил и 8-го благополучно возвратился в Вами. Разведка удалась блестяще. Скобелев взял с собой 700 человек с 8 орудиями и 2 пулеметами. Дойдя до Геок-Тепе, он обошел крепость с музыкой со всех сторон и отразил с самым незначительным для нас уроном натиск текинцев.

Осенью Скобелев оборудовал вспомогательную базу на персидской территории (отклонив в то же время предложение персов нам помочь как не соответствовавшее достоинству России). Он все еще надеялся по занятии Геок-Тепе пойти на Мерв и покорить России весь край до афганской границы.

24 ноября, когда войска были всем обеспечены для зимней кампании, был объявлен поход под Геок-Тепе. С 24-го по 28-е русские трогались из Вами поэшелонно, и к половине декабря у Егян-Батыр-Калы в 10 верстах от текинской твердыни собралось уже 5000 бойцов при 47 орудиях. 11 декабря сюда прибыл из Туркестанского округа отряд полковника Куропаткина в составе 700 человек и 2 орудий. Посылка отряда Куропаткина имела большое моральное значение для племен Средней Азии, показав, что текинцы уже не в силах препятствовать сообщениям Туркестана с Закаспийским краем. Текинский поход еще более сблизил Скобелева с Куропаткиным.

«С ним судьба породнила меня боевым братством со второго штурма Андижана, в траншеях Плевны и на высотах Балканских», — писал Скобелев.

23 декабря началась осада Геок-Тепе, длившаяся 18 дней, энергично поведенная и сопровождавшаяся отчаянными вылазками текинцев и рядом жарких дел. 23 декабря у нас убит генерал Петрусевич. 28 декабря ночью текинцы внезапно ворвались в траншеи, изрубили 5 офицеров и 120 нижних чинов (почти все убиты, раненых лишь 30), захватили знамя Апшеронского батальона и 1 горную пушку. 29 декабря, при взятии контрапрошей, мы лишились 61 человека, а во время вылазки 30 декабря потеряли 152 человека и еще 1 пушку. Текинцы увели с собой бомбардира Агафона Никитина (21-й артиллерийской бригады) и потребовали, чтобы он научил их обращаться с орудиями. Несмотря на нечеловеческие мучения и пытки, этот герой отказался и погиб. Но никогда не погибнет его имя! Текинцы так и не справились с пушкой, и стрельба их из захваченных орудий нам вреда не причиняла, так как снаряды не разрывались.

29-го по занятии Куропаткиным «Великокняжеской калы» (контрапрошей противника) были поведены минные работы, которым текинцы по незнанию не препятствовали. При отбитии вылазки 4 января мы лишились опять 78 человек. Текинцы не имели понятия о минном деле и даже радовались, слыша шум работы. «Русские настолько глупы, что роют подземный ход, — говорили они, — когда они станут оттуда вылезать один за другим, мы их поодиночке и изрубим!»

Утром 12 января 1881 года по сигналу Скобелева была взорвана мина. Взрыв невероятной силы засыпал всю крепость и ошеломил текинцев. Войска ринулись на штурм и овладели текинским оплотом после жестокой схватки. Конница по пятам преследовала бегущие толпы, довершив их разгром. Наш урон на приступе — 398 человек, текинцев погибло при взрыве, заколото на штурме и побито в преследовании до 8000 — третья часть защитников Геок-Тепе. Апшеронцы отбили свое знамя.

Ахал-Текинский оазис смирился. Тыкма-сердарь и уцелевшие старшины присягнули на подданство России и были отправлены депутацией к государю, милостиво их принявшему. С ними обошлись ласково. «Текинцы такие молодцы, — говорил про них Скобелев, — что свести несколько сотен такой кавалерии под Вену — не последнее дело». Занятием в феврале Асхабадского округа кампания закончилась. Скобелев получил Георгиевскую звезду. Недолго ему довелось ее носить…

В 1882–1884 годах под руководством генерала Анненкова была сооружена Закаспийская железная дорога от Красноводска на Мерв. 1 января 1884 года жители Мерва сами присягнули на русское подданство. Но наша дипломатия, опять сробев, затянула дело с переходом в русское подданство окраин Мервского оазиса на границе с Афганистаном, «дабы не вызывать осложнений с Англией» (окраинные эти ханства сами между тем просились к России!). Робость эта, как всегда, принесла обратные результаты. Видя колебание России, афганский эмир, подстрекаемый Англией, наложил на эти земли свою руку. Это имело следствием острый и затяжной двухлетний конфликт с Афганистаном и Англией.

Чувствуя за собой могучую поддержку, афганцы стали вести себя с каждым месяцем все более вызывающе и дерзко. Заносчивость эта сделалась в конце концов нестерпимой, и 18 марта 1885 года начальник Закаспийской области генерал Комаров нанес афганцам на реке Кушка при Таш-Кепри сокрушительное поражение и прогнал их за их границу. У Комарова было 1800 человек и 4 орудия. Афганцев было 4700 отборных воинов (афганцы дважды побеждали англичан — в 1841 и 1879 годах). Мы лишились 9 убитых и 45 раненых и контуженых, афганцев перебито свыше 1000 и взяты все бывшие у них 8 орудий и 2 знамени. Это было единственное военное действие в правление царя-Миротворца.

Англия стала угрожать нам войной и потребовала третейского разбирательства. Но горчаковские времена прошли, и Александр III, умевший разговаривать с Европой, круто отвергнул английские домогательства, показав этим, что войны не страшится. В Лондоне немедленно же сбавили тон, и дело закончилось так, как того захотел Русский царь!

От Индии Россию отныне стало отделять 150 верст афганских гор… В 90-х годах нами был предпринят ряд рекогносцировок и небольших походов в Памир (наиболее значительный — полковника Ионова). В этих экспедициях впервые проявили себя капитаны Корнилов и Юденич.

Так совершилось покорение Средней Азии. То, что оказалось не по плечу гоплитам македонских фаланг Александра, было осуществлено степняками-линейцами оренбургских и западносибирских батальонов!

Ганжой здесь была Ак-Мечеть, Гунибом — Геок-Тепе. Цицианов здесь именуется Перовским, Котляревский — Колпаковским, Ермолов — Черняевым, Воронцов — Кауфманом, Барятинский — Скобелевым.

Кавказская война — дело трех поколений и четвертой части русской вооруженной силы. Противник на Кавказе был более могуществен и имел поддержку извне. Туркестанские походы — дело одного поколения и гораздо меньших сил. Идейное же их сходство полное: суровая, непривычная природа — там горы, здесь степи и пустыни, дикий, фанатизированный противник, лихие командиры, постоянное неравенство сил — оттуда славная привычка не считать врагов.

Тактика в основе та же — превосходство духа над материей. Методы несколько разнятся — на них влияет природа, влияет и техника. Горная местность и гладкоствольные ружья делают главным оружием кавказской пехоты штык. Равнины с отличным обстрелом и скорострельные винтовки выдвигают в Туркестане на почетное место залповый огонь. Боевой порядок кавказской пехоты — колонна в атаке, туркестанской — ротное каре, неуязвимые, во все стороны ощетинившиеся кучки «белых рубах». «Русские прямо жгут людей издалека!», «Русский солдат плюет огнем!» — в отчаянии говорят кокандцы и бухарцы, хивинцы и текинцы. Но дело здесь, как и на Кавказе, решает и завершает граненый символ воинского духа, которым туркестанская пехота владеет не хуже кавказской. В Хивинском и Текинском походах скреплено было боевое братство туркестанских и кавказских полков. От Хивы и Геок-Тепе оно с честью было пронесено сквозь огненные бури Лодзи и Варшавы, со славою вновь запечатлелось под Сарыкамышем и Эрзерумом.

За какие-нибудь тридцать лет из скромных, как бы забытых степных гарнизонных войск создались войска, в которых служить стало завидной честью. Войска, закаленные в тридцатилетней боевой школе, где каждая рота, каждый взвод решали российскую великодержавную задачу. Их было немного — двадцать линейных батальонов, высоко державших свои знамена в покоренном ими для России краю, привыкших всегда встречать эти знамена громовым «Ура!». И это их «Ура!» неслось за горы и моря, за многие тысячи верст заставляло трепетать мировую державу — Британскую империю, заставляло ее все время держать в полной боевой готовности 200-тысячную англо-индийскую армию из страха перед теми 20 батальонами, доказавшими, что для них нет ничего невозможного.

БОЕВЫЕ ОТЛИЧИЯ ЗА ПОКОРЕНИЕ ТУРКЕСТАНА ИМЕЮТ ПОЛКИ:

73-й пехотный Крымский полк — знаки на шапки за Геок-Тепе (уже имел за Западный Кавказ в 1864 г.);

74-й пехотный Ставропольский полк — георгиевские трубы за Геок-Тепе;

81-й пехотный Апшеронский полк — георгиевское знамя за Хиву в 1873 г. и Геок-Тепе (имел за Ахульго, Дарго, Гуниб), знаки на шапки за Хиву и Геок-Тепе (имел за Чечню);

82-й пехотный Дагестанский полк — знаки на шапки за Геок-Тепе;

83-й пехотный Самурский полк — георгиевские трубы за Геок-Тепе (имел за Дагестан), знаки на шапки за Хиву и Геок-Тепе (имел за Чечню в 1857–1859 гг.).

Туркестанские стрелковые (по линейным батальонам) полки:

1-й — знаки на шапки за Бухару в 1868 г. и георгиевские рожки за штурм Андижана в 1875 г.;

2-й — георгиевское знамя за Аулие-Ата в 1864 г. и знаки на шапки за Каракастек в 1860 г.;

4-й — георгиевское знамя за штурм Ташкента, знаки на шапки за 1853 г. (Ак-Мечеть) и 1864 г., георгиевские рожки за штурм Андижана;

5-й — знаки на шапки за Бухару 1868 г. и Геок-Тепе;

6-й — георгиевское знамя за оборону Самарканда в 1868 г.;

8-й — знаки на шапки за Хиву в 1873 г.;

9-й — знаки на шапки за Бухару в 1868 г.;

13-й — знаки на шапки за Хиву и Геок-Тепе;

16-й драгунский Тверской полк — знаки на шапки за Геок-Тепе (имел за Западный Кавказ в 1864 г.).

Кубанские казачьи полки:

1-й Таманский — георгиевский штандарт за Геок-Тепе (имел за 1826–1829 гг.);

1-й Полтавский — знаки на шапки за Геок-Тепе (имел за Западный Кавказ в 1864 г.);

1-й Лабинский — знаки на шапки за Геок-Тепе.

Терские казачьи полки:

1-й Кизляро-Гребенской и 1-й Сунженско-Владикавказский — георгиевские трубы за Хиву в 1873 г.

Уральские казачьи полки:

2-й — знаки на шапки за Иканы в 1854 г., Хиву в 1876 г., Махрам в 1875 г.

Content

Антон Антонович Керсновский
История Русской армии
От Северной войны со Швецией до Туркестанских походов
1700–1881

Введение

Основные законы русской государственности

Вооруженные силы московской Hоссии

Часть первая От Нарвы до Парижа. 1700–1814

Глава 1 Птенцы гнезда Петрова

Преобразование армии. Реформа 1698 года

Внешняя политика Петра Великого

Великая Северная война

Восточные дела и персидская война

Петр великий как политик, организатор и полководец

Организация и быт петровской армии

Глава 2 От Петра до Елизаветы

Эпоха упадка

Самодержавие Анны. Реформы Миниха

Война за польское наследство 1733–1735 годов

Турецкая война 1736–1739 годов

Шведская война 1741–1743 годов

Елизаветинская эпоха

Глава 3 Семилетняя война

Боевая работа русской армии в Семилетнюю войну

Петр III

Глава 4 Век Екатерины

Румянцевский период

Первая польская война 1768–1772 годов

Первая Турецкая война Екатерины 1768–1774 годов

Пугачевский бунт

Потемкинская эпоха

Вторая Турецкая война 1787–1791 годов

Шведская война 1788–1790 годов

Вторая Польская («инсуррекционная») война 1795 года

Начало Кавказских войн

Русская национальная военная доктрина

Глава 5 Павловские времена

Первая война с Францией в 1799 году

Голландская экспедиция

Итальянский поход Суворова

Швейцарский поход

Глава 6 Наполеоновские грозы. Император Александр I

Русская армия в первую половину царствования Александра I

Война с Персией 1804–1813 годов

Вторая война с Францией 1805–1807 годов

Кампания 1805 года

Кампания 1806–1807 годов

Война с Турцией 1806–1812 годов

Война со Швецией 1808–1809 годов

Третья война с Францией

Отечественная война 1812 года

Война за освобождение Германии. Кампания 1813 года

Сокрушение наполеона. Кампания 1814 года

Часть вторая От взятия Парижа до покорения Средней Азии. 1814–1881

Глава 7 Священный союз и военные поселения

Армия Александра Благословенного

Идея военных поселений и ее выполнение

Политика Священного союза

Армия императора Николая Павловича

Война с Турцией 1828–1829 годов

Польская война 1830–1831 годов

Венгерский поход 1849 года

Усмирение Трансильвании

Глава 8 Покорение Кавказа

Времена Ермолова

Паскевич Эриванский. Война с Персией 1826–1827 годов и с Турцией 1828–1829 годов

Волна мюридизма

Сокрушение Шамиля

Глава 9 Восточная война

Дунайская кампания 1853–1854 годов

Крымская кампания 1854–1856 годов

Кавказская кампания 1853, 1854 и 1855 годов

Боевая работа русских войск в Восточную войну (1853–1855 годы)

Глава 10 Эпоха преобразований

Русское общество эпохи реформ

Внешняя политика Александра II и развитие российской великодержавности

Домилютинский период

Милютинская эпоха

Польское восстание 1863 года

Война с Турцией 1877–1878 годов

Глава 11 Туркестанские походы

Начало русского проникновения в Среднюю Азию. От Бековича до Перовского

Колпаковский и Черняев

Подчинение Бухары

Хивинский поход и покорение Коканда 1873–1876 годов

Ахал-текинские походы 1877–1881 годов