Саймон Купер

Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Посвящается Памеле, Лейле, Лео и Джою

Глава 1. В поисках Блейка

Джордж Блейк уже сорок минут прятался во внутреннем туннеле тюремной стены, подгадывая момент для побега. Снаружи его поджидал сообщник Шон Берк — он должен был перекинуть через стену веревочную лестницу. Но Берк вдруг перестал отвечать. Вымокнув до нитки под проливным дождем, Блейк почти потерял всякую надежду.

22 октября 1966 года, в 18:50, Блейк заподозрил, что ирландец больше на связь не выйдет. Он настолько отчаялся, что уже хотел отключить свою рацию. Раздался сигнал, по которому заключенные должны разойтись по камерам. На семичасовой перекличке заметят его исчезновение. О побеге оповестят полицию по всей стране. В 1961 году Блейка, британца голландского происхождения, разоблачили как шпиона КГБ, он стал первым офицером британской Секретной разведывательной службы (СИС, ныне известной как МИ-6), осужденным за измену родине[1]. Его приговорили к сорока двум годам заключения, самому длительному тюремному сроку за всю историю Великобритании. Если бы его схватили при побеге из Скрабс, ему неминуемо грозила бы тюрьма строгого режима, где он десятки лет спустя и умер бы, вдали от жены и сыновей.

Где-то без пяти семь Блейк рискнул в последний раз. Используя условленные позывные, он связался с Берком по рации: «Лис-Майкл! НЕМЕДЛЕННО бросай лестницу, немедленно! Больше времени нет! Сейчас же, Лис-Майкл! Ты еще там? Ответь, пожалуйста». Ожидавший его снаружи Берк не был уверен, что поблизости никого нет, но все равно перебросил лестницу через стену[2]. Блейк увидел «змеящуюся лестницу из тонкого нейлона». Настал момент истины. Блейк подбежал к лестнице, взобрался по ней. «Это было на удивление просто», — вспоминал он годы спустя. Берк, едва завидев его наверху, закричал: «Прыгай, прыгай, Христа ради, прыгай!»[3] Блейк спрыгнул, и, миновав неуклюжую попытку Берка подстраховать его, неудачно приземлился на дорогу, сломав запястье и поранив лоб. Минуту он пролежал без движения. Затем Берк запихнул его в свой старый «хамбер» и помчался в квартиру, арендованную всего в паре сотен ярдов от Скрабс. Улицы Западного Лондона почти опустели. Благодаря дождю тот вечер был просто идеален для побега[4].

Через сорок пять минут тюремщики обнаружили веревочную лестницу и валявшийся у внешней стены тюрьмы, словно улика из романов Агаты Кристи, букет розовых хризантем.

Сокамерники Блейка ликовали, узнав о его побеге[5]. Зенон, герой войны, сидевший в Скрабс за убийство любовника своей бывшей пассии, писал:

За все годы, что я провел здесь, произошло порядка ста побегов, но такую реакцию я видел впервые. Прислушавшись, можно было разобрать слова и обрывки разговоров.

…«Он их сделал…» А потом откуда-то из дальнего южного крыла тюрьмы донеслось пение: «Какой же он славный парень!» …Я всегда знал, что его здесь любят, но до сих пор не доводилось оценить размах этой любви[6].

«Шпион Блейк совершил побег из камеры Скрабс, подпилив прутья решетки», — гласил заголовок передовицы Observer на следующее утро[7]. Газета напоминала читателям, что на суде в 1961 году Блейк «признал, что все до единого документы любой важности, к которым у него как у сотрудника разведки был доступ, он передавал своему русскому связному».

Образ двойного агента дополняли кое-какие личные детали, которыми с газетой поделился недавно освободившийся из Скрабс взломщик сейфов: «Он был патриотом Британии. Да, он был коммунистом, но идейным… Заключенные его очень любили… Я знал тех, кто брал у него уроки арабского, французского и немецкого».

Полиция установила наблюдение за аэропортами, портами южного побережья и посольствами коммунистических государств в Лондоне. Пресс-секретарь советского посольства сообщил Observer: «Нам сказать нечего. С чего вы взяли, что он обратился к нам?»

* * *

Я заинтересовался Блейком в 1999 году, наткнувшись на его интервью голландскому журналу, которое он дал, находясь в московской ссылке. Меня тут же потрясло сходство между нашим прошлым. Нас объединяло британское, еврейское и космополитичное происхождение, мы оба выросли в Нидерландах.

Он прожил незаурядную жизнь, а я почти ничего о нем не слышал. На первые полосы мировых изданий Блейк впервые попал в 1961 году, когда его посадили, а потом — когда сбежал из тюрьмы. Но после исчезновения из Скрабс о двойном агенте практически не вспоминали, словно этого проходного персонажа минувшего века давно уже не было в живых. Я начал читать о его жизни и обнаружил заманчивый состав второстепенных действующих лиц — от Альфреда Хичкока до Владимира Путина.

Тогда, в 2004 году, я встретился с Дерком Сауэром, голландцем, перебравшимся в Россию в 1989 году и ставшим в Москве медиамагнатом (мало того, что он основал газету Moscow Times, ему пришла еще и блестящая идея создать российские редакции Cosmopolitan и Playboy). Сауэр, и сам увлекавшийся в юности маоизмом, подружился со своим соотечественником — московским голландцем. Их семьи не раз праздновали вместе Sinterklaas, голландский День святого Николая. В мае 2012 года, отправляясь в Москву на конференцию, я спросил у Сауэра, не согласится ли Блейк дать мне интервью.

Блейк не раздавал интервью направо и налево. Шпион по профессии, он был скрытен по своей природе[8]. Если не считать непродолжительного периода в 1990 году, когда он презентовал автобиографию, с англоязычными журналистами он общался очень редко (и всегда, «из любезности», сообщал о своих интервью КГБ)[9].

К тому моменту, когда я стал его разыскивать, у Блейка появилась новая причина избегать журналистов: он не хотел, чтобы ему задавали вопросы о Путине. Даже храня до сих пор верность некоторым коммунистическим идеалам, в душе Блейк превратился в мирного демократа и недолюбливал коллегу-выпускника из КГБ. Как бы то ни было, Путин мог лишить Блейка и его жену дачи и пенсий, и задевать его бывшему шпиону не хотелось.

Перед тем как согласиться на интервью, он настоял на возможности опросить меня. Я позвонил ему в оговоренное время с российского мобильного телефона одного моего друга. Я стоял посреди Новодевичьего кладбища в Москве — искал могилы Чехова и Никиты Хрущева. По телефону мы с Блейком говорили по-голландски. В его речи угадывались нотки довоенного шика и жесткие тона родного Роттердама. Он был словоохотлив и смешлив. Старательно обходил тему Путина, поэтому в конце я сам ее поднял, пообещав не задавать вопросов о современной российской политике.

Другим препятствием для интервью, сообщил он мне, извиняясь, была его семья. Он сказал, что трое его сыновей в Великобритании (представители истеблишмента) не любили, когда в газетах появлялись статьи об их отце — советском шпионе (на самом деле, как я узнал позже, по всей видимости, лишних упоминаний этой истории старательно избегала их мать Джиллиан, бывшая жена Блейка[10]).

Я согласился опубликовать наше интервью только по-голландски. Блейку этого было достаточно, и он пригласил меня к себе домой. Думаю, он так поступил, потому что доверял Сауэру и ему понравилась мысль, что после семидесяти лет разлуки о нем смогут прочитать жители его родной страны.

Позже я согласовал с Сауэром разрешение опубликовать материал на английском после смерти Блейка, когда его семья неизбежно столкнется с повышенным вниманием прессы, вне зависимости от того, напишу я что-либо или нет. Решение публиковать по-английски далось мне нелегко. Отчасти я исходил из вполне понятного самолюбия: мне хотелось написать эту книгу. С другой стороны, казалось, что Блейк обязан дать британцам какое-то объяснение.

На следующий день после нашего телефонного разговора на кладбище русский водитель Сауэра заехал за мной к гостинице «Украина», образцу сталинского ампира у Москвы-реки, и повез за город на дачу Блейка, дом, где прежде тот бывал лишь по выходным, а к 2012 году жил постоянно. Даже в субботу утром мы попали в пробки, но приехали раньше назначенного времени, и я успел немного посидеть на солнышке в местном парке. Все здесь напоминало пригород Лондона или Парижа. Вокруг детской площадки стояли приятные белые многоквартирные дома. Мимо шли по-западному одетые люди: девушка на пробежке, мужчина с коляской, мальчик в бейсболке на велосипеде со вспомогательными колесиками. Были и явно советские персонажи: опирающаяся на трость бабушка с гнилыми зубами болтала на скамейке со сторожем парка; мужчина с полиэтиленовым пакетом похмелялся утренней порцией пива. Только потом понимаешь, как безоблачно было то весеннее утро в России 2012 года, когда нефть стоила больше 100 долларов за баррель, а Путин еще не напал на Украину.

Оттуда я пешком добрался до дома Блейка. На тихой засаженной деревьями улице меня ждал маленький старичок, опиравшийся на трость с набалдашником в форме собачьей головы. Всклокоченная борода, вставные зубы, большие уши, пигментные пятна, домашние тапочки на ногах — от прежней щеголеватости Джорджа Блейка не осталось и следа, зато до сих пор чувствовалось обаяние авантюриста. Открыв калитку, он впустил меня в свой просторный сад. На веревке сохло белье, на солнце валялся футбольный мяч внука, от комаров было некуда деться.

Снаружи дача была покрашена в салатовый цвет. «Вы не поверите, этот дом еще дореволюционной постройки», — изумлялся его хозяин[11]. Здесь чета Блейков развлекала по выходным в 1970-е Кима Филби до тех пор, пока перебежчики не разругались.

Из дома вышли русская жена Блейка Ида и его шумный маленький терьер. Блейк повел меня на веранду. Многие стоявшие на полках книги были из библиотеки, оставленной ему в наследство близким другом и коллегой — советским агентом Дональдом Маклином. Старые переплеты без суперобложек — «Зулейка Добсон» Макса Бирбома, Фолкнер, Г. Г. Уэллс, биография Диккенса, «Жизнь и учение Карла Маркса» некоего Льюиса — соседствовали с трудами по истории голландского Сопротивления. На подоконнике стояла кукла британского бифитера в красном камзоле — возможно, как напоминание о заключении Блейка в Лондоне за государственную измену или просто как сувенир.

Ида принесла нам чай и сэндвичи с салями («бутерброды», как она назвала их по-русски). Свою порцию получила и собака, устраивавшаяся спать у наших ног. Я и Блейк сели рядом на диване, чтобы он слышал меня. Его голубые глаза покраснели. «Я вас не вижу, — уточнил он. — Вижу, что кто-то сидит, но кто это и каков человек на вид, разобрать не могу»[12].

На момент нашей встречи Блейку было восемьдесят девять лет, из всех британских шпионов, перебежавших в Москву, в живых теперь оставался только он один. Когда он прибыл в СССР в 1967 году после побега из тюрьмы, Гай Берджесс уже умер. Маклин и Филби умерли в Москве в 1980-е.

Я спросил Блейка, на каком языке он предпочитает общаться — голландском или английском. Он — по-голландски — ответил: «Когда мне выдается такая возможность — а случается это очень редко, — мне доставляет большое удовольствие говорить по-голландски. Возможно, так мне комфортнее всего». Он добавил, что по-русски говорит «с голландским акцентом. Я говорю на нем очень… хм, — и тут он на мгновение переключился на английский, — свободно. С женой, детьми, внуком, с невесткой»[13].

Я провел с Блейком около трех часов, пытаясь навести его на размышления об истории его жизни: от участника голландского Сопротивления во Второй мировой войне до британского шпиона и полковника КГБ. Сауэр впоследствии рассказал мне, что это интервью окажется последним в жизни Блейка. Я вырос в Лейдене, в двадцати милях от родного дома Блейка в Роттердаме. За время, что мы провели вместе, мне показалось, что язык и общие корни в каком-то смысле сблизили нас. У носителя голландского языка, живущего там, где почти никто не знает голландского — как это было в течение большей части взрослой жизни Блейка и моей собственной, — может сложиться впечатление, будто он владеет каким-то тайным языком и издалека наблюдает за всеми остальными. Когда встречаешь собеседника, говорящего по-голландски, эта дистанция сокращается. Такое взаимопонимание завораживало, но вызывало одновременно и тревогу: я не хотел поддаваться обаянию Блейка.

* * *

История Блейка сейчас известна немногим, да и то лишь в той мере, в какой можно что-то точно знать в лживом мире шпионажа. Его до сих пор окружает много тайн. МИ-6 так и не обнародовала досье агента и, возможно, никогда этого не сделает, ведь его дело поставило всю службу в крайне неловкое положение.

Вдобавок Блейка мало кто знал близко. Он с детства был одиночкой, а за те десять лет, что он был советским кротом, даже его собственной жене, несмотря на всю его любезность, стало казаться, будто он от нее отдаляется. Жена Дональда Маклина Мелинда говорила своей матери: «Наверное, можно долго быть замужем за мужчиной и так и не узнать, какой он на самом деле»[14]. Третья жена Филби Элинор писала о нем, что «никто не может подлинно знать другого человека»[15] (с другой стороны, Гай Берджесс, выпив, любил похвастать, что он русский шпион[16]).

В свою бытность двойным агентом Блейк жил под усиленным прикрытием. Снаружи он притворялся британским дипломатом, а не британским шпионом; но если копнуть глубже — разыгрывал, будто он британский шпион, не советский. Нельзя было терять бдительность. Уже потом, в тюрьме, он постоянно втайне продумывал свой побег. Разумеется, пока он в сорок три года не сбежал из Скрабс, хорошо его знала лишь его мать Катарина. Неудивительно, что мнения сталкивавшихся с Блейком людей разнились: кто называл его приятным и обаятельным, а кто занудой.

Единственный способ понять человека в высшей степени космополитичного — обратиться к международным источникам. Поскольку своим выходом из сферы анонимности Блейк подорвал британскую национальную идеологию, его действия пытались трактовать преимущественно британские авторы, которые опирались на британские источники. В случае Блейка этот подход не годится. Он любил Британию (или Англию, как он всегда ее называл), но не был ею одержим. Самым длительным его пребыванием там стали пять лет в Уормвуд-Скрабс.

В этой книге я использовал свидетельства о раннем этапе жизни Блейка, свое интервью с ним, а также голландские, немецкие, французские и русские источники. Блейк чувствовал себя раскованнее, давая интервью не по-английски, — так ему не приходилось волноваться, что пресса побеспокоит его родных в Британии.

Я также широко использовал берлинский архив Штази, тайной полиции Восточной Германии. Архивариусы прислали мне тысячи страниц материалов о Блейке (среди них, как ни странно, множество заметок из западногерманской прессы, которые восточногерманские шпионы, по-видимому, вырезали из империалистических СМИ). В период с 1976-го по 1981-й Блейк как минимум четырежды побывал в Восточной Германии как звезда разведки, где знакомился с руководством Штази и читал его подчиненным лекции о своей жизни.

Во внутреннем рапорте Штази о его визите во Франкфурт-на-Одере в 1976 году отмечался героизм «товарища Блейка» и его чувство юмора[17]. Тем не менее сопровождавший Блейка офицер Штази заметил:

Внешне в нем не было ничего героического… Маленький, очень стройный, едва ли не тщедушный… потихоньку редеющие черные волнистые волосы, борода…. Человек, который — по его собственному утверждению — ощущает себя психологически и физически молодым, свято верит в йогу, и при этом считает себя достаточно зрелым, чтобы отрастить бороду, хотя, по его словам, решился он на это лишь после того, как ему исполнилось пятьдесят лет[18].

В 1980 и 1981 годах лекции Блейка в Восточной Германии снимали на кинопленку. Эти записи представляют собой чудесные свидетельства своего времени. На мероприятии 1980 года отставной высокопоставленный сотрудник Штази представляет Блейка слушателям как агента, решившего работать в интересах коммунизма «без нашего вмешательства — одного из тех, кого, как мы говорим, сам бог послал». Собравшиеся дружно гогочут. После этого Блейк выходит на кафедру. Бородка и заостренный подбородок придают его облику нечто сатанинское, но он, как всегда, одет в прекрасный темный костюм-тройку — быть может, из британского гардероба, который он носил еще до 1961 года и который мать привезла ему в Москву. Стоя на фоне огромного флага ГДР, он рассказывает историю своей жизни, свободно, пусть и с голландским акцентом, изъясняясь по-немецки. Восточногерманские начальники, сплошь мужчины в галстуках, сидят перед ним с торжественным и скучающим видом; кто-то то и дело перешептывается и ковыряет в носу. На столе рядом с ними соблазнительно стоят непочатые бутылки пива[19].

То, что Блейк говорил своим коллегам — коммунистическим шпионам за закрытыми дверьми, — раскрывает новые подробности его истории. Но, как бы то ни было, ни один пункт из его лекций в Штази не противоречит ни тексту его автобиографии 1990 года (опубликованной на пике советской гласности), ни тому, что он рассказал мне в 2012 году, ни выступлениям его адвоката в суде в 1961 году. Всю жизнь Блейк придерживался вполне последовательной версии истории своей жизни. Он был предателем, но лжецом — вряд ли.

В этой книге я хочу попытаться как-то осмыслить жизнь Блейка. Я хочу понять, как он все это оценивал уже в преклонном возрасте. Старичок, встретивший меня на своей даче, был пережитком холодной войны. Но в то же время и предвестником феномена XXI века, «легионером», выходцем с Запада, который пожертвовал всем в смертельной схватке с западным миром. Его история предвосхищает хакерские атаки России в годы правления Трампа. Блейк выдал Советскому Союзу тайны Запада и несколько сотен британских агентов. Десятки из них, предположительно, оказались казнены. И с этим знанием ему, умному, приветливому, действовавшему, по-видимому, из лучших побуждений человеку, предстояло жить дальше. Так кем же был Джордж Блейк? Какой след он оставил в истории? Сожалел ли он о чем-либо?

Глава 2. Обыкновенный голландский мальчик

Когда мы устроились на террасе, я спросил у Блейка, по чему он скучает, вспоминая свое роттердамское детство. «Ну, разумеется, по родителям, — ответил он, — в первую очередь по матери, я был очень к ней привязан, и она очень любила меня, я унаследовал ее характер»[20].

Он родился в голландском портовом городе 11 ноября 1922 года — в День перемирия[21]. Его отец, Альберт Бехар, представитель зажиточной еврейской семьи в Константинополе, служил в Первую мировую войну во французском иностранном легионе и в британской армии. После службы на Западном фронте водителем и военным курьером на мотоцикле[22] от осколков шрапнели на обеих щеках у него остались глубокие шрамы, а в газовой атаке сильно пострадали легкие[23]. Месяц спустя после перемирия армия направила его в Роттердам, где он помогал высылать британских военнопленных на родину. Здесь он и познакомился с матерью Блейка[24]. Уже взрослый Блейк будет рассуждать: «Если бы эрцгерцога Фердинанда не застрелили, я бы не появился на свет»[25].

В какой-то момент Альберт Бехар обзавелся британским паспортом, и его сын появился на свет британским подданным[26]. По пути в муниципалитет Альберт в порыве любви к новой родине решил назвать мальчика не Якобом, как они с женой планировали, а Георгом — именем, которое сам Блейк всегда недолюбливал и от которого в дальнейшем отказался.

В воспитании сына и двух дочерей Альберт, похоже, не придерживался ни британских, ни еврейских традиций. Пока Альберт был жив, Джордж ни разу не бывал в Британии. Да и его отец плохо знал эту страну. Впрочем, и в Нидерландах Бехар так до конца и не освоился: по-голландски он почти не говорил, а его дети, разумеется, пока были маленькими, почти не знали английского. Блейк на всю жизнь запомнил момент, когда он силился понять, о чем же просит его отец на смертном одре. Возможно, так зародилась его исступленная страсть к языкам.

Георг Бехар так и не стал гражданином Нидерландов, но рос как «обыкновенный голландский мальчик»[27] под надзором матери-голландки, протестантки, представительницы средней буржуазии Катарины Бейдервеллен. Семья жила на небольшой улочке в историческом центре Роттердама. Георгом родные мальчика не называли, предпочитая ему голландское семейное прозвище Пок[28]. В 1967 году письмо матери, в котором Блейк сообщал ей, что сбежал из британской тюрьмы, он подписал «Пок»[29].

После того как Блейка разоблачили как предателя, журналисты отправились на поиски людей, знавших его еще ребенком. Так появился портрет серьезного, вежливого, умного, добросовестного, честного и довольно одинокого мальчика. Дина Регоорт, работавшая горничной в их доме, вспоминала, как юный Георг, облачившись в черное платье и черную шляпу матери, колотил по столу игрушечным молотком, изображая судью, выносящего приговоры к длительным тюремным срокам самой Дине или своим младшим сестрам, Адель и Элизабет[30]. Сестра Дины Йоханна, занявшая место горничной в 1938 году, вспоминала, что Георг был разговорчивым подростком: «Он любил пародировать. Пародировал Гитлера и адвокатов. Он и сам хотел быть адвокатом, по его словам, или пастором»[31]. Порой он расхаживал перед большим зеркалом дома, читая проповеди воображаемой пастве[32].

Как Блейк сам позже описывал, он воспитывался «в буржуазных кругах»[33], «консервативных и, можно сказать, религиозных»[34]. Первой его книгой стала иллюстрированная детская Библия[35], и в детстве он был одержим библейскими историями. Он собирался стать dominee, священником Голландской реформатской церкви.

«И совершенно сбился с этого пути», — сказал я.

«Слово „сбился“ тут не очень подходит, — ответил Блейк. — Скорее меня с этого пути сбили».

«Кто или что именно?» — спросил я.

«Обстоятельства»[36].

Семья матери Блейка принадлежала к арминианской церкви, либеральной и элитной разновидности протестантов, верившей, что Господом предопределено не все происходящее. Арминианцы верили в свободу воли человека. Но Блейк в детстве стал сторонником строго детерминистской ветви кальвинизма — которой, как и его манеры говорить, в современных Нидерландах уже почти нигде не сохранилось. Он просто не мог понять, откуда у человека может взяться свобода воли. В конце концов, все предопределено Богом[37]. Блейк, вероятно, увлекся этой идеей во многом из-за того, что, как и многие голландцы его поколения, вырос, боготворя королевскую семью Нидерландов, династию Оранских. Как представлялось этому набожному мальчику, члены королевской семьи исповедовали строгую форму кальвинизма, почти не допускавшую свободу воли.

На самом деле его верность религии Оранских объясняется не столь однозначно. Вероятно, он почерпнул ее из детской литературы кальвинистско-националистического толка. Тем не менее в детстве у Блейка сформировались свои взгляды на религию, которые однозначно относили его к лагерю фундаменталистов: «Мой тогдашний выбор вел к искренней вере в предопределение… а позже и к детерминизму»[38].

Свой роялизм он сохранит до самого конца. Когда на даче я попросил его назвать своих любимых исторических героев, то ожидал услышать перечень имен искренних борцов за коммунизм вроде Розы Люксембург, а он произнес: «Вильгельм Молчаливый, королева Беатрикс, а здесь — Екатерина Великая»[39]. Вильгельм Молчаливый возглавил восстание голландцев против испанцев в XVI веке. Вильгельмина была королевой в детстве Блейка. Во время Второй мировой войны она обращалась к оккупированному народу в выпусках «Оранского радио» из Лондона. На кухонном столе Блейка в день нашей встречи лежала книга (подарок Сауэра) в честь семидесятилетия еще занимавшей престол королевы Беатрикс.

В какой-то момент Блейк перестал считать, что Иисус — сын Божий. Как бы то ни было, всю свою жизнь он продолжал верить в предопределение. Он сказал, что единственной молитвой, никогда не терявшей своей значимости для него, были слова «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»[40]. Его автобиография носит детерминистское название «Иного выбора нет», и шпионские байки в ней перемежаются начиненными кальвинизмом теологическими пассажами. Блейк пишет: «Я думаю, что есть оправдание тому, кто говорит: „Вы не можете наказать меня за грехи, потому что они заложены во мне и я не властен над ними“»[41].

Но Блейк не верил, что люди должны просто сидеть и ждать, пока Господь явит им их судьбу. Напротив, они должны сопутствовать его воле, самостоятельно принимая решения[42]. Его детерминистское мировоззрение — единственное, что он сохранит на всю жизнь, — сыграет решающую роль, когда он столкнется с коммунизмом.

Блейк рассказал мне, что он помнил об отце:

У него был небольшой завод, производивший рукавицы для работников роттердамской судоверфи, и он уходил из дома ранним утром, а возвращался около восьми вечера. Тогда он заходил к нам в спальню, укрывал одеялом, целовал на ночь, и только так мы с ним и виделись. Он не отличался крепким здоровьем, потому что был ранен на войне — отравился газом. Поэтому он никогда не играл в нашей жизни столь же значительной роли, как моя мать[43].

В 1929 году дела Альберта Бехара пошатнулись из-за краха на Уолл-стрит. В 1936 году, когда Джорджу было тринадцать, хронические болезни Альберта наконец дали о себе знать[44]. До сих пор мальчик еще ни разу не встречался с родственниками отца. Они порвали с Альбертом после того, как тот женился на христианке. Тем не менее, судя по всему, Альберт сказал жене обратиться после его смерти за помощью к его сестре Зефире из Каира. Катарина Бехар так и поступила. Зефира, вышедшая замуж за богатого банкира Даниэля Куриэля, ответила ей. В ее письме сообщалось нечто, ошеломившее Джорджа: Альберт был евреем.

Эта новость пошатнула самовосприятие Джорджа. Альберт давно скрывал свое еврейское происхождение. В британской армии он называл себя католиком, роттердамским властям говорил, что он лютеранин[45], а в обществе представлялся англичанином, но не евреем[46].

В письме Зефиры таился еще один сюрприз: она приглашала Джорджа пару лет погостить у них в Каире[47]. Катарина, обедневшая после смерти мужа, это предложение приняла. Сам Джордж жаждал приключений.

Глава 3. Еврейский особняк в арабском городе

Наверное, Зефира Куриэль надеялась, что племянник поможет заполнить пустоту после смерти ее четырехлетней дочери[48]. Куриэли уже не раз брали под опеку беспризорников и сирот: за несколько лет до приезда Джорджа Даниэль взял на воспитание мальчика из еврейского сиротского дома в Каире и заставлял своих сыновей Рауля и Анри отдавать тому десять процентов от карманных денег. Раз в неделю сирота посещал особняк Куриэлей, где устраивались неловкие детские праздники[49].

В сентябре 1936 года, спустя пять месяцев после смерти отца, Джордж сел на корабль, следовавший в Египет[50]. Тринадцатилетний голландец вдруг оказался в Замалеке, самом роскошном квартале Каира[51], где посреди пальмового парка стоял охрово-зеленый особняк еврейской семьи.

Рауль Куриэль вспоминал потом, что по стандартам их сословия они жили довольно аскетично: «У нас было с десяток слуг, не сказать, чтобы слишком много»[52]. Куриэли были франкофонами: они преклонялись перед французской литературой, проводили лето во Франции и жили в отдалении от родного Египта[53]. Как писал Жиль Перро, биограф кузена Джорджа Анри Куриэля, «животом они были в Каире, а сердцем — в Париже»[54].

Хотя их предки прибыли в Египет больше века назад, паспорта у Куриэлей были итальянские (город Ливорно, где в какой-то момент сгорели муниципальные архивы, по запросу свободно выдавал итальянское свидетельство о рождении, чем и воспользовались многие египетские евреи[55]).

Куриэли устроили Джорджа сначала в английскую, а потом во французскую школу, и он быстро овладел обоими языками. К весне 1937 года в английской школе, всего через несколько месяцев после приезда в Египет, в классе из тридцати четырех человек он занимал четвертое место в табеле успеваемости. Директор писал в его школьном досье: «Его работа удовлетворительна по всем предметам и сулит дальнейшие успехи в будущем»[56].

Однако переезд из Роттердама в Каир эмоционально истощил его. В дальнейшем Блейк писал: «Я уверен, что пережил в те годы кризис самоопределения. Где же было мое место? Еврейский космополитичный дом, английская школа, отражавшая британскую имперскую мощь, к которой и я ощущал свою причастность, а в сердце — постоянная тоска по Голландии и всему голландскому»[57].

В библиотеке виллы Куриэль (под этим названием ее и знали[58]) хранились тысячи книг, в доме горячо спорили о политике[59]. Куриэли были гостеприимными хозяевами, друзья, преимущественно евреи, часто заходили к ним поужинать и поговорить[60]. В центре внимания был кузен Джорджа Анри — восемью годами старше него, высокий, стройный, вечно носивший шорты и сандалии — эксцентричный наряд по меркам Каира 1930-х годов[61]. «Неотразимое обаяние и ослепительная улыбка располагали к нему всех — не только женщин», — вспоминал потом Блейк. «В каком-то смысле он был для меня героем»[62]. Анри был харизматичным экстравертом. Воспитанному в кальвинистской строгости мальчику вряд ли доводилось до этого встречать подобных людей. Старшему кузену суждено сыграть в жизни Блейка важную роль (которую, однако, часто расценивают неверно).

Как и Блейк, Анри получил отчасти христианское образование: он учился в иезуитском lycée[63], после чего отец решил приобщить его к банковскому делу, и сын нехотя повиновался. Как бы то ни было, он безусловно был интеллектуалом, но знатоком в первую очередь не арабской, а французской культуры, и на арабском языке на тот момент почти не говорил. В 1937 и 1938 году, когда Блейк гостил в Каире, Анри читал коммунистическую литературу и постепенно приобщался к марксизму[64].

Неутомимый ловелас и завсегдатай борделей,[65] со своей будущей женой, медсестрой Розетт Аладьем, Анри познакомился, когда она делала ему ежедневные уколы от плеврита. По ее просьбе он вместе с ней стал навещать египетских крестьян, возделывавших обширные угодья Куриэлей в дельте Нила. Порой молодую пару сопровождал Блейк[66]. Анри был поражен тем, что увидел на отцовских землях, пишет Жиль Перро:

Наемный работник обходился дешевле, чем осел напрокат. На принадлежавших их семье хлопковых фабриках под хлыстами европейских надсмотрщиков трудились дети от семи до тринадцати лет… Целые деревни погибали от малярии[67].

Чаще всего Розетт лечила своих подопечных от трахомы и бильгарциоза[68]. Средняя продолжительность жизни в Египте того времени составляла от тридцати до тридцати трех лет[69].

Именно такие условия — невероятные привилегии бок о бок с невообразимыми страданиями — неизбежно подталкивали к радикальным идеям и самых богатых, и самых бедных. Много позже Розетт отметит: «Думаю, [Анри] так и не оправился от шока, который испытал при виде египетской нищеты»[70]. В отличие от большинства зажиточных современников-европейцев, Куриэль и Блейк в юном возрасте своими глазами увидели смертельную нищету. Вот та самая эксплуатация, о которой говорил Маркс, — а эксплуататорами оказались родные самих Джорджа и Анри. В их случае стремление искупить вину было вполне естественно[71]. Говоря о советских двойных агентах из «кембриджской пятерки», Блейк подразумевал, возможно, и радикальное окружение своего кузена: «Дональд [Маклин] и его соратники, как выходцы из благополучных и даже богатых семей, чувствовали себя виноватыми, ответственными за нищенскую жизнь большинства людей»[72].

Конец 1930-х годов стал пиком увлечения коммунизмом среди интеллектуальной молодежи по всему миру. Многие из буржуазных сверстников Анри в Каире тоже обратились к новой идеологии, хотя их взгляды в первую очередь объяснялись антифашистскими настроениями, а не столкновением с бедностью[73].

Наперекор отцу, ярому противнику большевизма, Анри выдавал египетским крестьянам капли для глаз и лекарства. Как бы то ни было, вскоре молодой человек решил, что одной благотворительности недостаточно — нужны революционные перемены. Блейк пишет о своем кузене: «Потом он стал одним из создателей коммунистической партии Египта»[74].

Это утверждение повторяется даже в трудах самых осведомленных англоязычных авторов, писавших о Блейке[75]. Но, как следует из работы Перро, это не так, пусть Анри, судя по всему, и имел косвенное отношение к созданию коммунистической партии в соседнем Судане. В Египте коммунисты сформировали партию в 1920-е годы, но просуществовала она недолго[76]. В 1943 году Анри основал не коммунистическую партию, а антиколониальное движение ХАМЕТУ[77]. Он решил, что в первую очередь Египет следует освободить от de facto британского правления — такова, как он полагал, воля народа[78]. Для коммунизма наступит свое время. Так Анри стал гражданином Египта (первым в их семье)[79] и постепенно вполне неплохо, пусть и со странным акцентом, заговорил по-арабски[80]. В 1947 году ХАМЕТУ объединилось с конкурирующей группировкой «Искра» (под предводительством другого каирского еврея, Гиллеля Шварца), став Демократическим движением за национальное освобождение. Куриэль некоторое время руководил им, пока арабские соперники не восстали против этого «иностранного предводительства»[81].

Как бы то ни было, Куриэль был, судя по всему, первым коммунистом, с которым жизнь свела Блейка, и он славился своим даром убеждения. Близкие друзья и родственники часто становятся лучшими вербовщиками в радикальных идеологиях. Среди современных европейских джихадистов «много пар братьев: Куаши, Абдеслам», отмечает французский исследователь ислама Оливье Руа[82].

Анри изложил свои новые убеждения юному кузену, который все схватывал на лету[83]. Блейк в дальнейшем писал: «Его пример и наши с ним споры не оказали на меня почти никакого влияния»[84]. Да, Куриэль действительно не обратил его в свою веру: подрастающий Блейк до сих пор считал коммунизм врагом Бога[85]. Однако все, что Блейк увидел в Каире, по-видимому, повлияло на него больше, чем Куриэль, и годы спустя эта тлеющая искра разгорелась в пламя.

Каир сыграл в жизни Блейка еще одну важную роль: именно здесь он, как и его отец, стал космополитом. Проведенные в Египте годы научили его, что положительный настрой и способности к языкам помогут ему справиться с трудностями в любой стране мира.

Глава 4. Обман входит в привычку

В сентябре 1939 года, когда разразилась Вторая мировая война, Блейк проводил летние каникулы в Роттердаме. Было решено, что он останется с семьей в Нидерландах. В Каире, пишет Перро (предположительно, на основе воспоминаний Рауля Куриэля), «об усердном, чопорном, занудливом младшем кузене скоро позабыли»[86] (наверное, о самих неподражаемых светских Куриэлях это описание говорит не меньше, чем о голландском подростке-кальвинисте).

Во время налетов люфтваффе на Роттердам в мае 1940 года Георг Бехар прятался под кухонным столом на корточках в бабушкином доме, прикрывая голову сковородой. За один день старый центр его родного города был уничтожен. Нидерланды немедленно капитулировали.

Во время бомбежек мать и сестры Блейка оказались в Гааге. Несколько дней спустя он отправился на велосипеде проведать их и обнаружил, что семья уехала, оставив на столе лишь «грязные чайные чашки»[87]. Сосед рассказал ошарашенному юноше, что они сели на корабль в Англию. Немцы к тому времени уже взяли Нидерланды под свой контроль, и пересечь Северное море Джордж уже не мог. Как бы то ни было, он не хотел покидать свою страну: «Для меня это значило бы бежать с тонущего корабля». Они с бабушкой перебрались к дяде, который жил в сельской местности на востоке Нидерландов, неподалеку от городка Зютфен.

Блейк был ненадолго интернирован наряду с другими британцами и французами, жившими в Нидерландах, но менее чем через месяц его освободили: ему было всего семнадцать, а немцы не сомневались в скорой победе. Однако в ноябре 1940 года, в день своего восемнадцатилетия, Блейк стал врагом-иностранцем призывного возраста. «Я не мог жить обычной жизнью, — рассказывал он сорок лет спустя агентам Штази. — С тех пор я перешел на нелегальное положение»[88]. Ситуацию могло усугубить еще и еврейское происхождение, но в беседах со Штази Блейк об этом ни разу не упоминал. На ранних этапах войны в Нидерландах формировалось движение Сопротивления. Разумеется, Георг Бехар, подросток-патриот с еврейской кровью, «ярый сторонник Британии»[89], не мог не вступить в его ряды. Большое впечатление на него произвел в Зютфене пастор, который был известен связями с Сопротивлением.

Сидя на диване в Москве, Блейк переживал: «Как же его звали? Понимаете, я так хорошо знаю этого человека, а теперь не помню, как его звали».

Все это было семьдесят лет назад, утешал я его. В автобиографии Блейк называет пастора Николаас Падт.

Блейк продолжал:

Он учил нас катехизису, читал в зютфенской церкви чудесные проповеди и при этом боролся с немцами. Работать мне тогда не требовалось, к тому же я и так уже жил на нелегальном положении, поэтому и сказал, что мог бы принести пользу подполью. Ведь я выглядел моложе своих лет, как неловкий школьник, и мог свободно разъезжать по стране, распространяя информацию и листовки. И в этом он мне помог[90].

Из рассказа Блейка вырисовывается образ настоящего Тинтина, мальчика в брючках-гольф, который едет в поезде с портфелем, где спрятаны секретные документы для борьбы со злом[91]. Обман вошел в привычку[92]. Мало кто из тайных агентов так рано начал свою карьеру. То, что большинству людей покажется странной профессией, юному Георгу Бехару вскоре будет представляться самым обычным делом. Он привык рисковать собственной жизнью в идеологическом столкновении.

Подпольная работа велась с учетом местных особенностей. Нидерланды, вспоминал Блейк в дальнейшем, «совершенно непригодны к партизанской войне» из-за отсутствия гор или густых лесов, где бы могли укрыться ополченцы. Задача местного сопротивления в военное время состояла, таким образом, в мобилизации населения на борьбу на стороне союзников, а главное, в поддержании надежды, что рано или поздно Гитлер будет разбит[93]. Юный Георг работал посыльным подпольного объединения Vrij Nederland («Свободные Нидерланды»), распространяя одноименную нелегальную газету[94] (Vrij Nederland существует — еле-еле — и по сей день в виде маленького ежемесячного левацкого аналитического журнала). Как-то раз на трамвайной остановке в северном Ассене Блейка едва не разоблачили, когда из-под его пуловера выпало несколько подпольных газет. Но ждавший трамвая пожилой немецкий офицер любезно помог ему их поднять[95]. Кроме своей нелегальной работы Бехар-Блейк помогал на ферме, где он жил, в деревне Хюммело в восточном регионе Ахтерхук («задний угол»). Проживание оплачивал его дядя.

Десятки лет о карьере Блейка в Сопротивлении мы не знали почти ничего, кроме того, что он предпочел сообщить сам. А в 2015 году в Нидерландах издали военный дневник Натали Вестербек ван Эртен-Форе. Форе, жена сельского врача, прежде жила в Хюммело. В мае 1942 года она написала своему сыну Бобби в Южную Африку письмо и в конце добавила постскриптум:

Перечитывая это длинное письмо, я замечаю, что совсем забыла о Лус [ее дочери, которой на тот момент было восемнадцать], поэтому расскажу тебе кое-что о ней.

У Лус появился ухажер, юноша, с которым она познакомилась здесь, в Хюммело. Он остановился у Венинка ван дер Кустерта и (…) пока что вынужден скрываться. Сам он называет себя Ге Бехар, но зовут его Георг Бехар, и он… англичанин, мало того, позабытый англичанин. Всех англичан интернировали, а к нему судьба оказалась благосклонна, и он выбрался (слишком долго рассказывать, как ему это удалось). Теперь он в относительной безопасности в Ахтерхуке. К счастью, он прекрасно говорит по-голландски, и никто не замечает, кто он. Время от времени улавливаешь легкий английский акцент, но, если ничего не подозреваешь, можно принять это просто за личную особенность. Кроме нас и Гудхартов, о его происхождении никто не знает, и, разумеется, до конца войны это нужно держать в строжайшей тайне. Ге, как нам можно его называть, девятнадцать лет, и, как ни странно, он очень похож на тебя. С Лус у них серьезные отношения, но о помолвке, разумеется, речи не идет. Ему дозволено приходить к нам в дом, но «до нежностей», по словам Лус, дело у них еще не дошло. Он хочет стать священником в Англии, но никто не знает, когда это будет. Его семья, мать и сестры, живут там. Отец, а он был консулом, умер. Представляешь, Лус может выйти замуж за английского проповедника? Но время покажет. Нам кажется, что он милый, приятный юноша и выглядит много старше девятнадцати, потому что много где побывал и много чего пережил[96].

В тот же самый день Форе отмечает в дневнике, что каждый еврей обязан теперь носить маленькую «оранжевую» звезду. По ее словам, голландцы относятся к евреям «с огромным уважением… Многие господа здороваются с дамами с оранжевой звездой». Бехар-Блейк наверняка тоже обратил внимание на участь евреев, хотя, быть может, не столь беспечно, как Форе. Однако по большей части ее письмо подтверждает его дальнейший рассказ о подпольной работе. Возможно, он выдумал историю об отце-консуле, или Форе вообразила себе ее, как и его «английский» акцент.

В Москве семьдесят лет спустя я спросил Блейка, получал ли он какое-то удовольствие от работы в Сопротивлении. «Да, да, разумеется, в моем характере была сильная тяга к приключениям, безусловно».

В 1999 году, размышляя на эту тему в интервью нидерландскому радиожурналисту Гансу Олинку в Москве, Блейк отметил: «Я жаждал приключений. И правда [от души рассмеявшись], они всю жизнь меня привлекали. Иначе, скажу вам откровенно, я бы тут не сидел»[97].

С точки зрения Блейка-детерминиста, этот путь сам избрал его, а не наоборот. Он объяснил: «Вот стоит только за что-то взяться, а потом оно развивается само по себе, если можно так сказать. Я начал с побега»[98]. В 1942 году он отправился в рискованное нелегальное путешествие в Британию через Бельгию, Францию и Испанию.

Мне он рассказал:

Я мог остаться в Нидерландах, но хотел служить в английской и голландской разведке, поэтому рассчитывал поехать в Англию, откуда бы меня отправили обратно в Нидерланды. Я думал — и не ошибался, — что стоит мне добраться до Англии и пройти обучение, я бы мог делать гораздо больше того, чем занимался в Нидерландах. Я очень хотел стать настоящим агентом[99].

Если не учитывать военные обстоятельства, в самой жажде воплотить призвание за пределами родины было что-то очень голландское. Амбициозные голландцы часто считают, что их страна находится на вторых ролях. Но, как признавался Блейк в интервью советским «Известиям» в 1970 году, для побега в Британию у него был и весомый личный мотив: он соскучился по матери[100].

О желании покинуть страну Блейк сообщил своему руководителю в Сопротивлении, которого знал только как Макса. Вскоре после этого Макс устроил его в доме одной семьи в Зюндерте, на юге страны. Три недели спустя две дочери хозяев дома предложили провести Блейка через границу в Бельгию. В одно прекрасное воскресное утро летом 1942 года трое молодых людей отправились в путь, но ярдах в ста от границы внезапно из-за стога сена показался немецкий солдат с винтовкой. К счастью, увидев девушек, он искренне обрадовался. Блейк пишет в автобиографии:

«Что, ей-богу, вы здесь делаете? — спросил он на смеси двух языков. — Это же запретная зона!» Старшая девушка поспешно объяснила, что мы — кузены и хотим навестить тетю, которая живет в монастыре через границу — в Бельгии. Солдат улыбнулся и кивнул: «Ну, ладно. Я пропущу вас, будто и не видел. Если будете возвращаться этим же путем сегодня вечером, я снова буду дежурить между девятью и двенадцатью и пропущу вас. Счастливого пути». Мы прошли, а он приветливо помахал рукой.

Лишь позже Джордж понял, что произошло: и девушки, и солдат (истосковавшийся по родине австриец) были набожными католиками. Они познакомились в местном приходе и молодежной католической организации[101]. Если бы не это обстоятельство, исход их встречи был бы совершенно иным: по одной версии, Джордж спрятал документы в ботинок, и если бы их обнаружили, его могли расстрелять на месте[102]. Девушки проводили его к их тетушке в Антверпен, откуда он продолжил путь во Францию.

23 июля 1942 года Форе писала в своем дневнике в Гюммело:

Ухажер Лус, Георг Бехар, уже несколько дней как уехал. Весьма вероятно, что он отправился в Англию. Как и куда, мы не знаем.

Он и правда говорил Лус, что попытается выбраться в Англию, и если она поймет, что он вдруг исчез, значит, план удался. Вчера она совершенно неожиданно получила от него чрезвычайно теплое и нежное письмо. Оно было написано за пару недель до этого и из соображений безопасности отправлено только что через кого-то из друзей. Письмо отправлено из Голландии. Он прощается с ней, тут же делая оговорку, чтобы она не связывала себя с ним никакими обязательствами, ведь теперь в будущем нет уверенности. Он не хочет смущать ее клятвами верности, если судьба сведет ее с другим.

Конечно же, он не знает, когда сможет вновь подать весточку. Он пишет так проникновенно и отважно, что Лус это обязывает сильнее любой клятвы верности. Чувствуется, как он превозмогает себя, когда пишет это, и между строк ясно читается: люби меня, и я буду любить тебя, несмотря ни на что… нам так нравится этот молодой человек.

Очень мило, что из Англии он напишет обо всех наших делах Бобби [в Южную Африку][103].

15 ноября 1942 года Форе отмечает:

Лус совершенно счастлива. С Красным Крестом из Франции пришло письмо от ее ухажера. До тех пор (на письме дата — 12 сентября) ему везло, наверное, он переоделся монахом и перебегал из монастыря в монастырь. Он уже добрался до Лиона и оттуда отправил письмо своему дяде. Остается только добраться до Англии! Но опять-таки мы очень надеемся, что все получится[104].

После этого Форе, по-видимому, забыла о юноше: ни в ее дневнике, ни в письмах он больше не упоминается.

Примерно тогда же, когда была сделана запись в дневнике, Блейк нелегально пересек французско-испанскую границу. Испанцы интернировали его. Однако к началу 1943 года диктатор Франко понял, что немцы проиграют войну, и решил сохранить хорошие отношения с союзниками. Спустя пару месяцев испанцы позволили Блейку-Бехару добраться до Гибралтара. Там он зашел на борт лайнера «Императрица Австралии», который счастливо избежал столкновения с немецкими подлодками и достиг берегов Британии[105].

Это путешествие научило его преодолевать страх. «К страху привыкаешь, — говорил Блейк. — Когда он становится частью твоей жизни, ты о нем больше не думаешь. Как бы то ни было, страшно тебе или нет, обстоятельств это не меняет»[106].

В 1943 году он наконец прибыл в страну, которой толком не знал. В военном Лондоне он воссоединился с Катариной и сестрами. Вскоре после этого они сменили фамилию с Бехар на типично английскую — Блейк. Георг расставался со своей голландской идентичностью.

Его переход к космополитизму завораживающим образом напоминает историю другого международного двойного агента из Нидерландов — если только она и вправду была двойным агентом. Мата Хари росла под именем Маргареты Гертруды Зелле в голландском провинциальном городке Леувардене. Ее отец, тоже местный торговец, держал шляпный магазин и переживал не лучшие времена. Альберт Бехар умер, когда Блейку было тринадцать; отец Зелле разорился и бросил семью, когда дочери было двенадцать или тринадцать. Блейк уехал из Нидерландов в Лондон в девятнадцать лет; Зелле отправилась в Голландскую Ост-Индию — в двадцать. В дальнейшем она переезжала из одного города Европы в другой, работая танцовщицей (и, возможно, шпионкой)[107]. Ходили слухи, что в то время одним из ее любовников был египетский дядя Блейка Макс, известный волокита[108]. В 1917 году Мату Хари казнили в Париже как немецкую шпионку.

Глава 5. Легендарный центр скрытой власти

В Британии Блейк записался добровольцем во флот. Его жизнь перевернул лектор из Адмиралтейства уже под конец обучения в Хове. Лектор рассказывал новобранцам о различных видах морской службы, которые они могли выбрать, — подводные лодки, минные тральщики и так далее, — добавив потом: «Есть еще одно подразделение, о котором я должен упомянуть. Оно называется „спецслужба“, но я не могу сообщить о ней никаких подробностей, поскольку она засекречена. Что касается сотрудников, то люди, которые поступают туда, из нашего поля зрения исчезают».

Блейк пишет в автобиографии:

Я сразу навострил уши, ведь это было так похоже на то, о чем я мечтал. Спецслужба, секретность, люди, о которых никто ничего не знает. Это должна была быть разведывательная работа, высадка агентов на вражеском берегу.

В тот же день он записался в это подразделение[109]. Однако там его постигло разочарование: как оказалось, к шпионажу «спецслужба» не имела никакого отношения, и Блейку предстояло обучаться водолазному делу на «сверхмалых подводных лодках» — судах с экипажем в два-три человека, их называли «воскресными охотниками», как он рассказывал позже Штази. «Нас учили проникать во вражеские гавани и подкладывать бомбы под корабли неприятеля. А потом выбираться обратно»[110]. Напоминает миссии камикадзе. К счастью для Блейка, в ходе подготовки выяснилось, что при погружении на глубину он теряет сознание и категорически непригоден к этой работе.

Спустя несколько недель его вызвали в Лондон на собеседование. Блейк считал, что его кандидатуру рассматривают на другое место в Адмиралтействе; на самом же деле к нему присматривалась СИС, британская Секретная разведывательная служба. Собеседование проводил майор, который говорил по-голландски свободно, хотя и с сильным английским акцентом — он расспрашивал Блейка о его жизни, особенно заинтересовавшись его участием в Сопротивлении[111].

Работа Блейка в Сопротивлении — ключевой и едва ли не единственный пункт в резюме, — по-видимому, послужила гарантией его добросовестности, и не только в тот раз, но и во время всей его службы в СИС. Служба доверяла ему, потому что он «хорошо воевал»; и, что важно, его отец — солдат, раненный на войне в 1914–1918 годах, — тоже. Это, судя по всему, свидетельствовало о патриотизме семьи. Но, как много позже отмечал Блейк: «Они не поняли, что во время войны я был предан не Британии, а борьбе с нацизмом»[112].

После нескольких собеседований, к его огромному воодушевлению, он вступил в «Британскую секретную службу, этот легендарный центр тайной власти, по общему мнению, играющий важную роль в ключевых событиях мира»[113]. Если точнее, он вступил в П-8, голландский отдел СИС. В задачи Блейка входило сопровождение участников Сопротивления, которых десантировали в оккупированные Нидерланды. Перед посадкой в самолеты[114] Блейк проверял их карманы, чтобы убедиться в отсутствии там компрометирующих предметов вроде билетов из кино в Лондоне (однажды такой прецедент уже был[115]). Он размышлял: «Многие из числа тех, кого я знал лично и сам сопровождал на аэродром, погибли»[116]. Это охлаждало его зависть к ним[117].

Он также расшифровывал сообщения, которые агенты — часто с помехами — передавали из Нидерландов. К примеру, в них содержалось донесение, что немцы используют в качестве штаб-квартиры тот или иной замок или деревенский дом. Блейк передавал эти сведения по телефону в Министерство авиации[118]. «На следующее утро по Би-би-си можно было услышать, что замок разбомбили, и тогда возникало ощущение, будто и ты принимаешь в войне активное участие»[119].

СИС показалась Блейку «ужасно английской, частью классовой системы». При этом он понимал, что его, пусть и на второстепенных ролях, допустили к военной программе[120]. «Как вполне консервативный молодой человек, я гордился своей службой в СИС, — вспоминал Блейк, выступая перед офицерами Штази. — Так же, как вы бы гордились, что вас избрали на службу в Staatsicherheitsdienst [Штази]».[121]

И все же, добавлял он, было одно важное отличие. Если офицеры Штази проходили значительную подготовку, «то я — старой закалки, когда ремесло можно было освоить, так сказать, лишь на практике»[122]. В военное время СИС так стремительно разрасталась, что на проверку и тренировку новобранцев времени почти не хватало. Сотрудникам Штази Блейк изложил свой взгляд на историю службы:

До войны это, по сути, была любительская организация. У них не было регулярного жалования, не было пенсий. Она состояла преимущественно из молодых людей хорошего круга, обладавших собственными деньгами и занимавшихся этим исключительно из патриотизма и тяги к авантюрам. В то время служба была довольно малочисленна, но вполне вписывалась в обстоятельства [довоенного] времени. Во многих странах ключевую роль играла аристократия. И до сих пор на Западе она часто сохраняет позиции в министерствах иностранных дел и армии. И молодые люди из этого сословия были естественным образом вхожи в правящие круги Европы. Их выбирали за свойственный им космополитизм, который позволял добывать информацию для английских спецслужб.

Разумеется, в военное время все это изменилось. Служба очень разрослась — или достаточно разрослась, по английским стандартам. Думаю, в то время в ней числилось порядка 1000 человек, большинство — офицеры[123].

Когда война закончилась, Блейк вновь задумался о карьере священника, но СИС отправила его в Нидерланды для завершения голландских операций[124]. Он увидел полуистощенную страну, где многие выживали, питаясь луковицами тюльпанов. Тем не менее для молодых иностранных военных офицеров месяцы после освобождения стали порой разгула[125]. Блейк вспоминает:

Реквизированные машины, роскошные виллы, запасы шампанского и бренди (складированные поверженным вермахтом), клубы, разместившиеся в самых дорогих ресторанах или самых живописных загородных домах, шикарные отели на знаменитых целебных курортах и местах для отдыха, притягательные девушки, жаждавшие повеселиться после мрачных лет оккупации, — всем этим великолепием раньше наслаждались лишь самые богатые, а теперь они стали доступны любому офицеру[126].

В Нидерландах Блейк совмещал упорный труд с неустанным весельем. У него начался роман с Айрис Пик, молодой британской аристократкой, которая работала в СИС секретарем. Позже, уже после его разоблачения, это сочтут важным обстоятельством.

Блейк уже хорошо владел немецким языком, и в апреле 1946 года его перевели в Гамбург. Один его молодой коллега, Чарльз Уилер, в дальнейшем ставший бессменным зарубежным корреспондентом Би-би-си и свекром Бориса Джонсона, будет вспоминать, что Блейк «чересчур много улыбался. Даже за завтраком»[127].

В первую очередь в Гамбурге Блейку предстояло выяснить, не организуют ли бывшие немецкие офицеры-подводники — заклятые враги британского судоходства в военное время — подпольного нацистского сопротивления. Теперь, после победы над Германией, многим оккупантам уже не терпелось отправиться домой, но Блейк относился к своей работе очень серьезно. Его первый биограф, Э. Х. Кукридж, который, будучи британским тайным агентом во время и после войны, недолго работал с Блейком, рассказывает, что «в свободное время тот изучал морские технологии и военно-морские тактики и в итоге довольно скоро мог вполне авторитетно беседовать с офицерами Королевского военно-морского флота и инженерами, прослужившими в море всю свою жизнь»[128].

«Подружиться» с бывшими офицерами-подводниками оказалось просто, вспоминал Блейк в Штази:

У наших оккупационных сил было все — сигареты, шнапс, машины, документы; а у немецкого населения — почти ничего. И вот я со многими из них встречался. Так спустя некоторое время и смог удостовериться, что ни о каком подпольном движении речи не идет.

Офицеры поняли, что сопротивление бесполезно, не говоря уже о том, что в разоренной бомбежками Западной Германии «нулевых лет» повседневная жизнь и без того давалась огромным трудом. В более поздние годы, мрачно сообщал Блейк в Штази, бывшие нацисты попадут в руководство федеративной республики иными путями[129].

В Гамбурге Блейк прожил до начала холодной войны. СИС переключалась с Германии на Советский Союз. Блейк говорил: «Им [СИС] приходилось противостоять врагу, который обладал очень большой секретной службой и был, можно сказать, профессионально подготовлен, поэтому службу требовалось выстраивать заново»[130].

К 1947 году Блейк сам переключился на борьбу с коммунизмом, став одним из самых первых бойцов холодной войны. Он взялся за освоение нового языка разведки — русского[131]. Он вербовал немецких «офицеров, служивших в ВМФ и вермахте», и отправлял их на разведку в советскую зону Германии[132]. Вероятно, допуская из такта и с оглядкой на прошлое некоторые поправки, он рассказывал Штази:

Мне удалось создать несколько групп здесь, на территории ГДР [Германской Демократической Республики]. Но, должен сказать, радости мне эта задача не доставляла — мы использовали бывших заклятых врагов, чтобы бороться с нашими бывшими союзниками, которым стольким были обязаны. Я это рассказываю, потому что так в моем идеологическом мировоззрении возникла первая брешь[133].

Юный сотрудник СИС, говоривший по-немецки с голландским акцентом, проявлял усердие и даже некоторое высокомерие. Он не стремился подзаработать лишних деньжат, приторговывая на черном рынке выпивкой или сигаретами из запасов британской армии. Разумеется, некоторым дилетантам-британцам в СИС он действовал на нервы[134]. «Он был груб, придирчив, тщеславен и многословен, коллегам часто казалось, что он слегка не в себе», — рассказывала писательница Ребекка Уэст в 1960-х годах[135].

Однако в свободное время Блейк принимал участие в разгульной жизни освобожденного города, пусть и с большей осмотрительностью, чем другие сотрудники оккупационных сил. В автобиографии он цитирует христианский гимн: «Мир, плоть и сатана витали над тропой, которой я шел». Но от «искушений», по его собственному признанию, вера его не уберегла[136]. В 1947 году он вернулся в Британию из Германии с ощущением, что уже недостоин стать священником.

К счастью, в снобистской СИС этот иностранец-полуеврей оказался весьма кстати. Блейк имел безупречно британскую фамилию, превосходно справлялся с оперативной работой, был героем Сопротивления, противником коммунизма, полиглотом, каких среди британцев мало[137], легко осваивался в любом месте и, самое главное, внешне идеально вписывался в образ. Николас Эллиотт, старший офицер МИ-6, считал Блейка «рослым красавцем с отличными манерами, пользующимся всеобщим успехом»[138]. Руководствуясь идеалом частных школ «mens sana in corpore sano», британская элита того времени часто судила о характере человека по его внешности. Но то ли Эллиотт был не слишком наблюдательным шпионом, то ли Блейк с годами заметно подусох. За Блейком также не водилось очевидных слабостей: он не был ни болтуном, ни лентяем, ни фантазером, ни игроком, ни пьяницей, ни разгульным бабником, ни гомосексуалом, уязвимым для шантажа. Готовый больше слушать, чем говорить, самодостаточный, не имевший близких друзей, скорее маменькин сынок, чем кутила, он идеально подходил для шпионажа.

СИС решила закрыть глаза на его несоответствие двум ключевым требованиям: он не закончил университет и ни он, ни его родители не были родом из Британии или ее владений[139]. Служба предложила ему место в штате, что фактически превращало его «из аутсайдера в одного из нас»[140]. Он сразу же согласился, навсегда отбросив мысль о карьере священника[141]: «Работа была очень интересной, у меня был хороший круг друзей», и «иных перспектив интересной работы у меня не было»[142]. В бурно развивающейся послевоенной индустрии шпионаж дал ему новое призвание.

Писатель Джон Ле Карре набросал психологический портрет новобранцев секретных служб:

Я понимал природу людей, которых влекло в этот мир. Я знал, что значит находиться в свободном плавании и тянуться к сильному ведомству, отвечавшему за ваши нравственные суждения и… вашу жизнь. Я знал, какие слабости манят в ведомственные объятия, снимая с нас бремя принятия собственных решений… Я был весьма растерянным юношей. Я втянулся в этот мир очень рано, и он заменил для меня все. Он словно стал мне одновременно матерью, отцом и священником и придал смысл моей жизни[143].

Блейк после войны тоже был «весьма растерянным юношей». За плечами осталась и родина, и планы религиозной карьеры, зато сохранились нравственные идеалы. Он позже отмечал, что многие сотрудники СИС были набожными католиками, а многие офицеры ЦРУ — квакерами. Двое из наиболее видных кембриджских шпионов, работавших на КГБ, — Джон Кернкросс и Дональд Маклин — получили пресвитерианское воспитание, которое мало отличалось от кальвинизма Блейка. Наверное, как и он, они предпочли доверить свои «нравственные суждения» «сильному ведомству»[144].

В октябре 1947 года СИС отправила Блейка в Кембриджский университет на сэндвич-курс[145] длительностью несколько месяцев, чтобы он выучил русский язык. Тогда этого еще никто не знал, но именно в Кембридже «получили образование все главные британские перебежчики» (если цитировать пьесу Саймона Грея 1995 года «Сокамерники» об отношениях Блейка и Берка)[146].

К СССР Блейк уже относился с пиететом за его вклад в победу во Второй мировой войне[147]. Тем не менее он будет вспоминать, что в университет попал, «не питая к русским особого уважения»[148]. В Кембридже это изменилось благодаря Элизабет Хилл, непоколебимой противнице коммунизма, которая, сама того не желая, одной из первых подтолкнула Блейка к этой идеологии. В нашем разговоре он привычно пел ей дифирамбы:

Мое отношение к русским существенно изменилось благодаря учебе в Кембридже у профессора Хилл. Она была очень умной женщиной, по происхождению англичанкой, но до революции в Санкт-Петербурге было целое сообщество англичан-коммерсантов. Они жили здесь из поколения в поколение, наладили хорошие связи с русскими и часто женились на русских женщинах. Ее мать была русской, а отец — одним из этих богатейших коммерсантов.

Разумеется, после революции они вернулись в Англию, и здесь Хилл защитила докторскую по славянскому языкознанию. Она была очень знаменитым профессором кембриджского факультета славистики. Наполовину русская, она исповедовала православие и иногда по воскресеньям приглашала пару любимых студентов, в числе которых был и я, в Лондон на службу в православный храм. Тогда я был от этого в восторге. Да и до сих пор тоже[149].

Хилл была одной из немногих женщин в Кембридже того времени. Самым первым профессором славистики в университете она стала в 1948 году, тогда же, когда Кембридж впервые стал присваивать женщинам ученую степень. Голубоглазая «Лиза» в черном костюме «славилась ошеломляющим русским обаянием», благодаря которому получила неслыханное право парковать свой маленький фиатик («Блоху») перед Британским музеем. Английский и русский были для нее настолько органичны, что она привычно смешивала их в одном предложении[150]. «Работать, работать, работать», — призывала она своих студентов. По словам Блейка, спустя пару месяцев после начала ее курса он уже читал по-русски «Анну Каренину»[151]. Из занятий с Хилл он почерпнул также «романтизированный образ матушки-России, откуда она бежала», пишет исследователь международных отношений Джонатан Хаслам[152]. Эта эмоциональная вовлеченность, отмечал позже Блейк, «вероятно, не входила в планы английской секретной службы»[153]. Он начинал открывать для себя новую родину — не столько Советский Союз, сколько Россию.

Глава 6. Обращение узника

Докладывая о своем прибытии в штаб-квартиру СИС в Лондоне в 1948 году, Блейк рассчитывал получить назначение в Афганистан. Но ему сообщили, что он отправится на запад Китая в город Урумчи недалеко от советской границы. «Несколько недель спустя без каких бы то ни было разъяснений», пишет он в автобиографии, его вдруг направили в Сеул, столицу Южной Кореи. Он был разочарован: «Я никогда не питал интереса к культуре Дальнего Востока… исламский мир привлекал меня гораздо больше».

Он много читал, готовясь к новому назначению, но один текст особенно ему запомнился: «маленькое учебное пособие по марксизму», написанное теоретиком СИС Кэрью Хантом. Блейк пишет:

Называлось оно «Теория и практика коммунизма» и было написано с целью познакомить офицеров СИС с основными догматами марксизма по здравому принципу «знай своего врага»… Эта брошюра стала для меня откровением… Теория коммунизма показалась мне убедительной, ее интерпретация истории — разумной, цели представлялись достойными и мало отличались от христианских идеалов, пусть и разнились с ними в методах их достижения[154].

Взяв на вооружение новые знания, Блейк отправился в Сеул в качестве первого главы местного бюро[155]. «Это была очень маленькая резидентура», — скромно рассказывал он Штази, прибегая к термину, которым в странах Восточного блока называлось представительство разведслужбы[156]. Для прикрытия он занимал должность британского дипломата.

Корея была разделена с 1945 года, когда американские войска оттеснили японских оккупантов с юга, а советские — с севера. Спустя три года Северная и Южная Корея оказались на грани войны. Блейку говорили: если война начнется, Британия, вероятно, сохранит нейтралитет. Это позволит ему остаться на своем месте и наблюдать за происходящим[157]. Некоторые британские консульства именно так и работали тогда в Китае, где Китайская коммунистическая партия захватила власть в ходе гражданской войны[158].

Перед самым отъездом из Европы Блейк в Париже в последний раз встретился со своим кузеном Раулем Куриэлем. Рауль, к этому моменту археолог, работавший в Афганистане, будет вспоминать: «Он был скучным малым. Преклонялся перед Британской империей и норовил переангличанить самих англичан. Протестант до мозга костей… Похоже, он и в четырнадцать уже был таким»[159].

Потом Блейк сел на гидроплан, следовавший в Южную Корею. Во время пересадки в Каире он навестил Даниэля с Зефирой, родителей Рауля, и другую тетушку. Их жизнь перевернулась с ног на голову. После создания Государства Израиль и арабо-израильской войны 1948 года египетские евреи стали париями в собственной стране. Куриэлям даже перерезали телефонные провода[160]. Они рассказали Блейку, что египетское правительство отправило его кузена Анри за решетку как коммуниста. Тогда Блейк виделся с дядей и тетушками в последний раз: «С тяжелым сердцем я простился с этими пожилыми и одинокими людьми, которые так много для меня сделали»[161].

Начальником Блейка в Сеуле был британский генеральный консул капитан Вивиан Холт, «холостяк и поистине эксцентричный англичанин»[162]. Лысый, худой как жердь, аскет Холт был удивительно похож на Махатму Ганди[163] и вскоре стал едва ли не героем для Блейка. В целом же Сеул разочаровал молодого агента. Основная задача Блейка в преддверии войны состояла в вербовке шпионов (особенно среди моряков) во Владивостоке, который находился всего-навсего в 450 милях к северо-востоку от Сеула. Единственным препятствием были лишь границы Северной Кореи и Советского Союза. «Замысел [СИС] был довольно наивен, — рассказывал Блейк впоследствии. — Они просто взглянули на карту и подумали: „Где бы нам открыть филиал разведки поближе к Владивостоку?“ Никакой агентуры ни во Владивостоке, ни даже в Северной Корее мне создать не удалось»[164].

Все остальное тоже не заладилось. Блейк стал презирать продажного полуфашистского союзника Британии — Южную Корею. Он всегда будет вспоминать, что у министра образования страны, выпускника Оксфорда, висел «в кабинете большой фотопортрет Гитлера»[165]. Оппонентов власти, на которых режим без разбору вешал ярлык «коммунистов», Блейк сравнивал с голландским Сопротивлением. И пришел в ужас, увидев, как американские союзники Британии купаются в роскоши, в то время как прямо на улицах замерзают бездомные жители Южной Кореи[166].

Северная Корея напала на Сеул в июне 1950 года. Блейк вспоминал: «Бежать было бы легко. У нас [в британской миссии] в распоряжении имелось около четырех-пяти дней. Все американцы бежали и готовы были забрать нас. Но нам дали распоряжение оставаться на месте, и мы остались»[167].

После этого Би-би-си передала шокирующие новости: Британия решила не оставаться в стороне и вступала в войну на стороне Южной Кореи. Блейк рассказывал Штази в 1980:

Значит, нейтралитет, который планировался раньше, мы не сохраняли. Так мы оказались врагами в стане врага. Положение было, конечно, не из приятных… Сегодня ни один англичанин не считает свою страну могущественной империей… но тогда мы представляли себя великой независимой державой, и свидетельство того, что Англия действует уже не в собственных интересах — потому что никаких интересов у Англии в Корее не было, — а лишь в угоду американцам, стало для меня огромным потрясением. И очередным шагом в моем будущем движении [к коммунизму][168].

Этот амбициозный человек понял, что служит второстепенной державе. А потом по ее вине он попал в плен, где натерпелся ужасов. В воскресенье сразу после вторжения северокорейцев в Сеул к британской миссии подъехали три джипа с военными и увезли Холта, Блейка и его ассистента Нормана Оуэна на допрос в штаб-квартиру полиции[169]. Все трое стали первыми сотрудниками иностранного внешнеполитического ведомства, которых коммунисты отправили за решетку[170]. В составе группы из семидесяти заключенных северокорейцы этапировали их на север, как и около 750 американских военнопленных. В ту зиму погибла почти половина заключенных — главным образом от голода, болезней, мороза или от рук жестоких надзирателей-коммунистов, устраивавших «марш смерти»[171]. Кто не мог идти дальше, был обречен. Филип Дин, журналист Observer из группы Блейка, вспоминал: «Молодой рыжеволосый [американский] парень, который еще мог идти, рыдая, пытался нести на себе умирающего товарища. Конвоир пнул его, подгоняя. Тот, всхлипывая, споткнулся… Мы слышали множество выстрелов… умирающих сталкивали в канавы»[172].

Холт потом говорил: «Если бы не Джордж Блейк и Филип Дин, последний этап марша смерти я бы не пережил. В Хаджане они выхаживали меня и консула Оуэна, отдавали нам свои пайки, хотя сами болели и голодали»[173].

Блейк ночами сидел у постели тяжело болевших Холта и Оуэна. Ему удалось убедить жестокого командира лагеря по прозвищу Тигр, что, если под его началом погибнут двое британских дипломатов, мало не покажется. Северокорейцы тут же нашли пенициллин для обоих больных. Однако здоровье Холта и Оуэна необратимо пошатнулось, и они умерли вскоре после возвращения в Британию[174].

Блейк обратил внимание, что американские солдаты погибали в плену гораздо чаще, чем интернированные гражданские из Европы — в большинстве своем пожилые люди, среди которых были епископы и монахини весьма преклонного возраста. Он связывал это с легкой жизнью в Америке[175]. Когда американцы вдруг оказывались в отчаянном положении, рассказывал он Штази, они «просто теряли волю к жизни. И, быть может, стоит сделать вывод, что на пользу слишком благополучная жизнь не идет». Тут из зала раздались сдержанные смешки, и Блейк улыбнулся.[176]

Его рассказ отражает кальвинистские взгляды на материальные излишества, но к американцам он несправедлив. Он не упомянул, что до этого некоторых из них северокорейцы морили голодом и пытали, а на марше смерти с ними часто обращались хуже, чем с гражданскими пленными[177]. «Солдаты умирали от пневмонии, умирали от дизентерии, умирали от холода, умирали от недоедания, умирали от жажды и от истощения», — пишет Стив Фогель в своей книге «Предательство в Берлине»[178]. Многие образованные европейцы тогда ополчились на Америку, приписывая ей материализм и имперские амбиции. В Корее Блейк, судя по всему, поддался этим настроениям.

Он на всю жизнь запомнил представшие его взору ужасы: «Справа и слева от меня умирали десятки тысяч человек. Это был период ожесточенного конфликта, а я оказался в самой гуще. Я видел Корейскую войну собственными глазами; молодые американские военнопленные погибали, а огромные американские летающие крепости сбрасывали бомбы на маленькие беззащитные деревни»[179].

Он сказал офицерам Штази, что все они знали или слышали от родителей о бомбежках немецких городов во время войны. Блейк и сам видел их последствия в послевоенном Гамбурге и Берлине. Однако, продолжал он, в Корее американцы нанесли еще больший ущерб. Они уничтожали деревянные дома крестьян, бедные поселения и города. «Не оставили буквально камня на камне». Он не преувеличивал. Американский генерал Кертис Лемей, глава Стратегического военно-воздушного командования во время Корейской войны, размышлял в 1984 году: «Года за три мы уничтожили — сколько? — двадцать процентов населения»[180]. Бомбежка неизбежно напомнила Блейку, как десятью годами ранее люфтваффе сровняли с землей его родной Роттердам. Он рассуждал: «Мы, как представители Запада, чувствовали свою вину и задавались вопросом: „Что мы здесь делаем, какое право имеем приезжать сюда и все уничтожать?“ Эти люди, которые живут так далеко от нас, должны сами решать, как устраивать собственную жизнь»[181]. Это был еще один шаг на пути к смене идеологии, говорил потом Блейк[182].

Наконец в феврале 1951 года кошмар стал рассеиваться. Вместе с группой из десяти английских и французских дипломатов и журналистов Блейка отвезли на тихую ферму неподалеку от Манпо, на севере страны. «Наше существование в плетеной хижине, — пишет он, — напоминало положение десяти железнодорожных пассажиров, которым пришлось провести два года в вагоне, забытом всеми на запасных путях». Восемь человек из этой группы спали на полу в двух комнатах (женщины спали где-то в другом месте), зато по крайней мере у них была пища, кров и они находились в относительной безопасности[183].

С тех пор переживали они скорее душевно: «Во-первых, потому что мы не знали, сколько еще все это продлится, а во-вторых, потому что нам было совершенно нечего делать»[184]. Здесь оказались мыслящие люди, истощенные голодом и сходившие с ума от скуки. С тех пор Блейк знал, что месяца за три-четыре историю всей своей жизни успеет рассказать даже человек с богатейшим опытом, а потом ему придется начинать заново. Заняться там было нечем, оставалось только играть, представлять себя кем-то другим. Блейк, вспоминал потом Дин, «любил воображать себя… великим офицером ее величества, получающим титул за достойную и преданную службу. Мы похлопывали его по плечу и торжественно произносили: „Встаньте, сэр Джордж“. Мы повысили его до барона, графа и маркиза. Герцогского титула он так и не успел получить — наш плен уже закончился»[185].

Довольно бестолковые уроки северокорейской пропаганды, целью которых было обращение пленников в коммунистическую веру — «промывка мозгов», — вызывали у этих интеллектуалов лишь раздражение. Дин упоминал: «Нам часто приходилось подсказывать им цитаты Карла Маркса»[186].

Для обращения Блейка требовалось нечто гораздо более изощренное. И такой способ нашелся. Блейк рассказывал Штази: «К счастью — или для большинства из нас к несчастью, — советское посольство в Пхеньяне смилостивилось над нами и прислало несколько книг»[187]. В посылке, прибывшей весной 1951 года, была всего одна книга на английском языке — «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Пленники тянули жребий за право прочитать роман первым и вскоре зачитали книжку до дыр. Было еще и три издания на русском: «Государство и революция» Ленина и два тома «Капитала» Маркса.

Русским в группе владели лишь Блейк и Холт. Во время военных действий консул потерял очки, когда пытался укрыться от пулеметных очередей американских самолетов[188]. «После этого самостоятельно читать он уже не мог», — говорил Блейк, который к моменту нашей с ним встречи оказался ровно в таком же положении.

И читал ему я. Мы сидели на кургане, читали и обсуждали книги. Кажется, раньше он служил политическим атташе Министерства иностранных дел Британии в Ираке, гражданским чиновником английского правительства в Индии и был безупречным винтиком английской колониальной системы. Но человек он был весьма здравомыслящий и понимал, что что-то должно прийти ей на смену, и он считал, что это будет коммунизм. Он не хотел жить в коммунистическом государстве, но таков был его прогноз. А поскольку я питал к нему огромное уважение — он был моим начальником, скажем так, и у нас установились добрые дружеские отношения, — я очень прислушивался к его мнению[189].

«Итак, я прочитал „Капитал“, два тома — дважды, — изумлялся он в Штази (и в зале раздалось несколько осторожных смешков)[190]. — Несколько месяцев мы каждый день часами читали… „Капитал“ и некоторые труды Ленина»[191]. Они с Холтом читали часть текста, а потом обсуждали его, «проблему за проблемой»[192].

Эти чтения с начальником, по-видимому, произвели глубокое впечатление на способного молодого человека, чье обучение прервалось из-за войны и в чьем распоряжении внезапно оказалось два года, которые мало чем можно было занять, помимо размышлений. Они с Холтом также вместе изучали Коран на арабском[193] и обсуждали с сокамерниками Маркса и Ленина[194] (когда Холт вскоре после своего возвращения из Кореи дал интервью будущему биографу Блейка Э. Х. Кукбриджу, он, похоже, не упомянул их коммунистических штудий)[195].

Блейк размышлял потом: «Я думал, что воюю не на той стороне… Основной, если не единственной целью английской секретной службы было уничтожение коммунизма…. Я пришел к выводу, что, если мне суждено умереть — а в Корее такой риск был велик, — я хочу умереть за идею, в которую верю»[196].

В разговоре с Блейком я предположил, что заточение в Корее стало для него вторым университетом. Он ответил: «Да-да. Так оно и есть, так и есть. В каком-то смысле»[197]. Так старый империалист Холт нечаянно подтолкнул Блейка к коммунизму.

Радикальными идеями люди часто увлекаются за компанию. Ими движет стремление найти соратников. Большую часть прошлого века, вступая в коммунистическую партию, ты попадал в клуб, расставивший свои аванпосты по всему миру. В любой стране мира тебя ждали единомышленники и товарищи (пока что-то не выходило из строя и партия не решала от тебя избавиться). Кембриджские шпионы 1930-х годов и большинство джихадистов-европейцев в XXI веке приобщались к радикальным движениям вместе со сверстниками. Многих завербовали близкие друзья, любовники, братья или сестры. Однако Блейк в Корее был коммунистом-одиночкой без «ячейки».

Тогда, в 1951 году, коммунизм уже не был столь модным веянием, как в 1930-е. С другой стороны, он завоевывал все новые территории: коммунистические режимы недавно захватили Китай и Восточную Европу.

Став коммунистом, Блейк решил, что у него три варианта действий в случае освобождения из плена и возвращения в Британию: 1) уйти из СИС и найти новую работу; 2) вступить в коммунистическую партию и продавать на улицах по воскресеньям партийную газету Morning Star или 3) стать советским двойным агентом. Третий вариант, решил он, принесет наибольшую пользу в борьбе за правое дело[198].

Как-то вечером осенью 1951 года Блейк тайно передал записку на русском языке начальнику северокорейского лагеря по прозвищу Жирдяй, адресованную в советское посольство. Он перебежал на сторону врага. «Я должен вам честно сказать, — признавался он в Штази, — что это решение далось мне очень нелегко. Но я чувствовал, что должен так поступить»[199].

По вполне понятным причинам Блейк никогда не раскрывал подробностей внутренних дел КГБ. Даже обращаясь к агентам Штази за закрытыми дверьми, о своей вербовке он сказал: «Было бы слишком долго рассказывать вам, как мы это сделали»[200]. Как бы то ни было, его прием в КГБ, возможно, был более двунаправленным процессом, чем он когда-либо признавал или даже осознавал. В 1951 году, после того как многие агенты предыдущего поколения были зачищены Сталиным, СССР выискивал на Западе новых агентов. Заслугу за вербовку Блейка часто приписывают молодому офицеру КГБ Николаю Лоенко. Хотя его имя в автобиографии Блейка не фигурирует, в КГБ Лоенко прославится как «крестный отец Блейка». Работая во Владивостоке, он в северокорейский лагерь прибыл под видом офицера советской армии. Лоенко встретился со всеми британскими заключенными, взвесил, кто из них способен на измену, и ухватился за Блейка[201]. В 1976 году пятидесятилетний агент КГБ погиб в автокатастрофе, но в 1992 году его рассказ о вербовке Блейка вспомнил генерал КГБ К. А. Григорьев. Лоенко тогда рассказывал (по словам Григорьева): «Джордж выделялся на фоне разношерстной публики в лагере; он был умен и приковывал внимание. Я нутром чуял, что здесь есть над чем поработать. Требовался лишь предлог, чтобы установить с ним контакт».

Лоенко (гурман, страдавший ожирением[202]) в деталях рассказал Григорьеву, как переманил Блейка: «Я принес ему хлеб, консервы, шоколад. С тех пор я был уверен, что путь к сердцу шпиона лежит через желудок». Более того, Лоенко хвастал, что усыпил бдительность Блейка умной беседой: «Ни до, ни после этого я не рассказывал столько историй. Пришлось откопать даже те, что я помнил со школы. Так, слово за слово, дело потихоньку двигалось к серьезному разговору, когда англичанин сделал свой выбор»[203]. Лоенко попросил потом Блейка записать все, что тот знал об устройстве СИС, и сравнил это с версией, представленной КГБ другим перебежчиком, Кимом Филби. Версии совпали[204]. В СССР решили, что Блейку доверять можно.

В истории радикализации Блейка (как мы теперь будем ее называть) Лоенко, возможно, оставалось лишь слегка подтолкнуть его к решающему шагу. Однако сотрудник КГБ — последнее звено в целой цепочке событий, подготовивших Блейка к пути советского двойного агента: крах на Уолл-Стрит 1929 года, который ударил по бизнесу его отца; коммунистические речи, которые он слышал от кузена Анри в Каире; подпольная работа в голландском Сопротивлении и в британской разведке; разлука с родиной в военное время, которая открыла перед ним новые ориентиры; изучение русского языка в Кембридже; неожиданно убедительный справочник СИС о коммунизме[205]; нищета, которую он видел в Египте и Корее; его ненависть к южнокорейскому режиму; «летающие крепости», которые уничтожали корейские деревни; и презрение к «мягкотелым» американским военнопленным[206].

Во Второй мировой войне Блейк участвовал в смертельной схватке добра со злом, а противостояние коммунизма и капитализма виделось ему ее продолжением. В северокорейском плену коммунизм «придавал ему силу, укреплял дух, надежду и помогал остаться в живых», утверждал его адвокат Джереми Хатчинсон на суде в Лондоне в 1961 году.

На той ферме в Северной Корее двадцативосьмилетнему моралисту Блейку с его абстрактным мышлением требовались новые идеалы. Все его прежние опоры рухнули. Он потерпел поражение как офицер СИС, лишился Голландии, отрекся от кальвинизма и был космополитом в свободном плавании. Его самоопределение менялось вместе с обстоятельствами.

Коммунизм был просто создан для него. Как кальвинист, он верил, что все в жизни предопределено; оставалось лишь поверить в предопределенность истории. Пусть веру в божественное происхождение Христа он утратил, но не расстался с идеей «справедливого царствия Господня»[207]. Показное богатство кальвинисты осуждали, коммунисты — тоже.

В Москве я предположил: «Вы заменили религию коммунизмом». Я думал, он станет возражать, но он сказал: «Да, это очевидно. Религия сулит людям своего рода коммунизм после смерти. Ведь на небесах мы все равны и все купаемся в благодати. А коммунизм обещает людям благодать здесь, на земле, — но и из этого тоже ничего не вышло».

Был ли коммунизм для него такой же верой, как прежде религия?

«Наверное», — отвечал Блейк[208]. Из двух его конфессий христианство, кажется, оставило более глубокий след. Коммунистических клише он так и не освоил. В преклонном возрасте он в первую очередь вспоминал Библию и теологию. В 1961 году в эссе, обращенном к лондонскому суду, где он объяснял причины предательства, свое душевное состояние в корейском плену Блейк описывал, прибегая скорее к духовному, нежели к политическому языку:

Я глубоко осознал тленность человеческого бытия и много размышлял о том, чего успел достичь в собственной жизни. Я понимал, что в ней не хватало цели, что я гнался преимущественно за удовольствиями, тешил честолюбие… Тогда я решил посвятить оставшуюся жизнь достойным, как мне казалось, идеалам[209].

Как и многие современные джихадисты, Блейк был юным набожным предателем, питавшим отвращение к западным излишествам (в том числе и к собственным). Как и они, он отрекался от распущенности и «удовольствий» в борьбе за общее благо. Честолюбивому человеку его времени КГБ виделся эксклюзивным клубом, изменявшим мир. Аналогичным образом и сегодняшние западные новобранцы ИГИЛ уверены, что вступают в «маленькое братство супергероев», пишет Оливье Руа[210]. Еще одно сходство с джихадистами: свои коммунистические взгляды Блейк должен был хранить в тайне. Он так и не вступил в коммунистическую партию ни в одной стране мира. Свои убеждения он намеревался воплощать лишь в шпионской работе.

Сэр Дик Уайт, возглавлявший и МИ-5, и МИ-6, гораздо резче высказывался о мотивах Блейка. «Нормальный человек не станет предателем», — гласила одна из его максим[211]. Биографу Блейка Тому Бауэру он говорил: «Блейк считал, что его бросили, что его ни в грош не ставят, и хотел доказать, на что он способен»[212]. Шон Берк, организатор побега Блейка из тюрьмы и будущий сосед по московской квартире, пока они не разругались, солидарен с Бауэром: «Без КГБ он был просто слабым, ничтожным человечком. Блейк любил строить из себя бога. Многие годы он использовал КГБ в собственных корыстных интересах: чтобы вершить судьбы других людей»[213].

Я спрашивал Блейка, не смущало ли его, когда он переходил на сторону СССР, знание о сталинских чистках — к 1951 году на Западе это уже был не секрет. Нет, отвечал он, потому что преемник Сталина Никита Хрущев разоблачил чистки. «Их уже осудили, причем сделали это сами коммунисты», — говорил он.

Это редкий и красноречивый случай, когда он допустил хронологическую ошибку: Хрущев осудил Сталина на Съезде партии лишь в 1956 году, спустя пять лет после того, как Блейк решил работать на СССР. Почти все рассказы Блейка о своей жизни вполне последовательны и легко доказуемы. Однако тут, похоже, отчаянное стремление казаться достойным человеком не позволяло ему признать, что в 1951 году он встал на сторону массового убийцы. Нет ничего удивительного, что Блейк оказался одним из последних граждан Запада, вступивших в КГБ по идеологическим причинам, а не ради денег и не в результате шантажа[214].

Существует альтернативная гипотеза о его решении стать советским шпионом: якобы его к этому вынудили. В автобиографии он рассказывает о ночи, когда пытался сбежать из плена. Его поймал северокорейский солдат и до утра продержал в погребе. Потом его вернули на ферму, где разъяренный майор читал заключенным нотации о том, чем карается побег, но Блейку позволили вернуться к товарищам. Сам он считал, что руководство лагеря не решалось нести ответственность за казнь британского дипломата[215]. Другие же полагали, что Блейк пообещал сотрудничать с северокорейцами в обмен на жизнь[216]. Филип Дин вспоминал: «Блейк на некоторое время исчез. И мы гадали, что с ним произошло. Когда он вернулся, то выглядел так, будто его кормили лучше, чем обычно [смеется], был чище одет, и мы недоумевали, где же он пропадал. Он сказал, что пытался сбежать, заблудился, и его схватили»[217].

Мы не знаем, принуждали ли Блейка к предательству. Не известно никаких доказательств, которые бы говорили в пользу этой теории. Сам Блейк всегда это отрицал, и, думаю, он говорил правду. То, что, решив стать перебежчиком, он руководствовался исключительно своими принципами — версия, которой он придерживался десятки лет, — вполне похоже на правду.

Глава 7. Обеденный шпион

В марте 1953 года умер Сталин. Отношения между советским блоком и Западом стремительно улучшались[218], и Блейка с его сокамерниками скоро освободили. Коммунистические державы устроили им роскошное путешествие домой: на первом же промежуточном пункте за пределами Северной Кореи, в китайском пограничном городе Даньдун, «бывшие пленники нежились в чудесной городской бане, надраивая себя душистым мылом и радостно напевая детские песенки», пишет Фогель[219]. 22 апреля вся британская группа приземлилась в Эбингдоне на самолете Королевских ВВС. Собравшаяся на аэродроме толпа встретила их гимном «Восхвалим мы Творца»[220]. Блейку слышалась в этих словах «невероятная ирония. Мало кому захочется сказать спасибо за мое возвращение. Я понимал: я уже совсем не тот человек, которого они ждали»[221].

Но, как и остальных членов группы, Блейка встречали как героя. В телехронике видно, как он, улыбаясь, спешно спускается по трапу самолета — франт с заостренной бородкой и в элегантном пиджачке. Он машет рукой, затем направляется к матери и целует ее в обе щеки, как это принято в Европе.

Телерепортер задерживает его вопросом: «Как вас там кормили, мистер Блейк?» С характерным для середины XX века кембриджским выговором, быть может, специально, чтобы аристократичнее выглядеть на телеэкране, Блейк отвечает: «Ну, кормили достатошно, но весьма однообразно». Журналист настаивает: «А не было ли каких-то странных продуктов?» Блейк не увиливает: «Нет, в основном только рис и репа»[222].

Хотя двумя годами ранее Берджесс и Маклин разоблачили себя, сбежав в СССР, в СИС, похоже, никому в голову не приходило, не переманили ли Блейка в плену на сторону противника. Его с радостью встретили на службе после всего пары дней формальных опросов[223], после чего отправили на несколько месяцев в отпуск. В сентябре 1953 года он начал работать в лондонском отделении службы по адресу Карлтон-Гарденз, 2, в роскошной усадьбе с лепниной, где в Первую мировую войну недолго размещался лорд Китченер. Во Вторую мировую войну ее сильно разбомбили[224], но здание осталось излюбленным местом элитных шпионов: оно располагалось в укромном уголке с видом на Мэлл, при этом до клубов и пивных Вест-Энда было рукой подать.

В Корее Блейк нахватался категорически небританских привычек. Еще в плену он взял обыкновение дремать после обеда, а по офису любил расхаживать босиком. Кукридж, по-видимому, имевший надежные источники в СИС эпохи Блейка, рассказывает: «Порой он разувался, снимал носки и ковырялся в пальцах, что многие находили „чрезвычайно отвратительным“ и списывали на иностранное происхождение Блейка»[225]. Тем не менее его считали, как писал Джон Ле Карре, «героем, освобожденным из северокорейского плена, и гордостью Британской секретной службы»[226].

Однако он был еще и агентом КГБ под кодовым именем Диомид (Алмаз)[227]. Начиная с 1953 года и далее он не покладая рук работал одновременно на две спецслужбы. По словам Ле Карре, обе стороны «считали [его] весьма ценным кадром»[228]. В другой книге, в пассаже, который следует сразу за отступлением про Блейка, Ле Карре объясняет:

Если затаившийся предатель, с одной стороны, будет из кожи вон лезть, чтобы подорвать работу собственной службы, с другой — он постарается сделать там успешную карьеру, продумывая удачные ходы и эффектные тактики, без которых ее не оправдать, да и в целом выдавая себя за способного, надежного малого, доброго путника в ночи[229].

Говоря словами Клема Сесила, Блейк стал «обеденным шпионом»[230]. Как только он оказывался предоставлен самому себе в Карлтон-Гарденз, пока его коллеги выходили куда-нибудь пообедать, он брал свой миниатюрный фотоаппарат «Минокс» и спокойно снимал британские документы. Годы спустя на вопрос о шпионской романтике бондианы он отмечал: «Смею вас заверить, нет ничего романтического в том, чтобы целый день ходить с примотанным между ног фотоаппаратом»[231].

Для КГБ Диомид был идеальным агентом. Он был профессионален, ангажирован и работал в самом центре вражеской территории. Его интересовали не деньги, а коммунистические идеалы, поэтому искушения подделать или приукрасить недостоверные сведения, чтобы выгодно их продать, у него не было. СИС неосмотрительно предоставляла ему обширнейший доступ к материалам, о чем можно судить по его дальнейшим заявлениям, что он выдал сотни агентов службы.

В КГБ его ценили столь высоко, что в Лондон был направлен сотрудник, основной задачей которого было курировать Блейка. Сергей Кондрашов, владевший английским, немецким и французским языком, поступил на службу в КГБ в 1944 году При приеме на работу он рассказал — как на духу, — что его родители — обычные московские конторские служащие, но не упомянул, что некоторые его предки были когда-то богатыми помещиками. Всю свою карьеру в КГБ (которая продлится до 1992 года) Кондрашов беспокоился, что тайну его происхождения однажды раскроют.

В своей деятельности он сопровождал иностранных гостей в поездках по СССР, приглядывал за советскими писателями и допрашивал обреченного шведского героя войны Рауля Валленберга[232] в тюрьме (хотя кто он, Кондрашов узнал лишь много позже)[233].

Лондон стал его первой иностранной командировкой. Кондрашов готовился, штудируя карты города и изучая досье КГБ на Блейка. Он носил серые фланелевые брюки и синие блейзеры — то ли чтобы не слишком выделяться в Британии, то ли ему просто нравился такой стиль[234]. В Лондоне для прикрытия он занимал должность первого секретаря посольства СССР по культурным связям. Он сопровождал приезжавших сюда советских скрипачей и шахматистов, покупал билеты на спортивные мероприятия для советских сановников и попутно общался с большинством британских двойных агентов того времени[235]. Алистер Уотсон, коммунист, выпускник Кембриджа, который был как минимум знаком с рядом агентов КГБ, вспоминал: «Терпеть не мог этого типа. Ужасный мещанин, да еще и с пуделем»[236].

Первая лондонская встреча Кондрашова с Блейком произошла в один туманный октябрьский вечер 1953 года. По пути к условленному месту в Белсайз-Парк Блейк испугался, заметив поджидавший на углу полицейский автомобиль, и готов был уже развернуться, но, к счастью, оказалось, что полиция караулит там какого-то преступника[237]. Встреча состоялась, и Блейк дебютировал блестяще: он передал полные сведения прослушки телефонов и жучков, установленных СИС для перехвата советских переговоров в Вене и по всей Западной Европе[238]. Блейк отмечал, что Кондрашов, «само собой», остался доволен. Качество материалов почти гарантировало, что Блейк вовсе не подсадная утка британцев и всерьез работает на КГБ. «Английские спецслужбы вряд ли допустили бы передачу таких сведений»[239].

Кондрашов позже вспоминал: «Мы были потрясены, как глубоко британцам удалось внедриться со своей прослушкой в наши тайны»[240]. После окончания холодной войны он рассказывал своему бывшему коллеге из ЦРУ Тенненту «Питу» Бэгли, что благодаря Блейку в КГБ поняли, «насколько недооценили угрозу технического проникновения в свои официальные зарубежные представительства и какими утечками чреваты эти прослушки и жучки». По словам Кондрашова, это вдохновило Советы «развивать собственный потенциал — рыть собственные тоннели»[241].

В чем-то отношения между шпионом и куратором интимнее брака. В те годы Кондрашов был единственным собеседником Блейка, который знал о нем правду, и единственным, кому он мог эту правду рассказать. Стоило Кондрашову оступиться — и остаток своей жизни Блейк провел бы в тюрьме. Раз в три недели они встречались в лондонских автобусах или на пригородных улочках, где Блейк передавал куратору свою добычу[242]. Всякий раз, когда очередные данные венской прослушки отправлялись в британские и американские службы, одну копию с пометой «Экземпляр для Москвы» Блейк передавал и Кондрашову[243].

Блейк постоянно подвергал себя огромному риску. «Контакт, — говорил он, выступая в Штази, — всегда один из наиболее опасных моментов в жизни шпиона»[244]. В КГБ считали (и, возможно, не ошибались), что некоторые таксисты и постовые в Лондоне были глазами и ушами МИ-6. Однажды, после того как Блейк не появился на запланированной встрече, а потом пропустил и согласованную запасную, Кондрашов не на шутку разволновался: «Понять это способен только агент спецслужб или родитель». До окончательной контрольной явки — на оговоренных местах в лондонском кинотеатре — оставался еще месяц. Когда Блейк появился, Кондрашов «облегченно вздохнул», с профессиональным сочувствием пишет Бэгли[245]. При этом куратору всегда казалось, что Блейк спокоен и не теряет самообладания: «Я не припомню, чтобы при мне он хоть раз сильно разволновался»[246].

Василий Дождалев, другой куратор, долгое время работавший с Блейком, вспоминал, как тот сообщил сведения о намерении некоего советского дипломата перебежать на сторону противника. Проведя расследование, КГБ пришел к выводу, что донесение — фальшивка. По версии Дождалева:

Было очевидно, что британцы хотят испытать Блейка. Я сказал ему: «Они хотят проверить, не шпион ли ты». Он умолк, но не подал вида, что испугался. И мы совершенно спокойно планировали дальше наше будущее сотрудничество. Человек менее отважный предложил бы приостановить работу или отказался бы от нее. Но Джордж продолжил трудиться, в полной мере осознавая угрозу[247].

Блейк, в свою очередь, восхищался профессионализмом своих кураторов из КГБ. Его поразило, что, хотя у СИС в Лондоне было помещение напротив советского посольства и служба фотографировала каждого, кто входил в здание и выходил из него, на встречи со своим агентом сотрудники КГБ умудрялись проскользнуть незаметно. Блейк также рассказывал Штази: «Должен сказать — и да простят меня наши друзья в России, — что, пусть русские и не славятся пунктуальностью, советские товарищи из КГБ всегда появлялись на месте с точностью до минуты». Сидевшие в зале немцы прыснули от смеха[248].

С 1953-го и до своего разоблачения в 1961 году Блейк передавал КГБ любые сведения, которые только попадали ему в руки. ЦРУ в 1996 году утверждало: «Согласно подсчетам США, он снабдил Советы документальными материалами объемом в 4720 страниц»[249]. Часть этих материалов могла использоваться для шантажа[250]. Из некоторых переданных им документов у СССР складывалось представление о позиции Великобритании в переговорах на международных саммитах второй половины 1950-х[251].

Главная же его вина состоит в том, что он сдал КГБ имена сотен агентов британской разведки. Имена едва ли не всех британских бизнесменов, туристов, студентов и журналистов (Би-би-си и не только), которых МИ-6 завербовала шпионить за советским блоком, оказались раскрыты даже до того, как те прибыли на место[252]. Намного большая угроза состояла в том, что Москва была осведомлена также обо всех местных агентах, завербованных британской спецслужбой в Восточной Европе, — людях, рисковавших за железным занавесом собственной жизнью. Вот отрывок из интервью Блейка Тому Бауэру на Би-би-си в 1990 году:

Бауэр: Сколько информации вы передали за тот период?

Блейк: Ну, этого я вам сказать не могу.

Бауэр: Почему же?

Блейк: Ее было слишком много[253].

Неудивительно, что Дик Уайт утверждал потом, что Блейк нанес ущерб «гораздо больший, чем Филби»[254]. Владимир Крючков, руководивший КГБ до ареста за участие в попытке государственного переворота в СССР в 1991 году, говорил: «Блейка можно охарактеризовать лишь одним словом — уникальный»[255].

Тем временем Блейк приступил к новой масштабной авантюре в Карлтон-Гарденз: он стал встречаться с юной секретаршей СИС Джиллиан Аллан. Ее отец (полковник, знаток русского языка и специалист по Советскому Союзу) и старшая сестра также работали на «фирму», как тогда называли СИС[256]. «Она мне очень нравилась, — писал Блейк в автобиографии. — Джиллиан была на десять лет моложе меня; высокая, темноволосая, привлекательная, она могла бы стать идеальной женой во всех отношениях». Была лишь одна загвоздка: как двойной агент, он понимал, что однажды его поймают, и не мог предложить ей никакого будущего[257].

К тому же он знал с самого начала, что в ссылку за железный занавес Джиллиан вслед за ним не поедет. Блейк рассказал мне: «Она была настоящей англичанкой. Помню, мы жили в Берлине — в… хм… 1970-е?»

«В 1950-е», — поправил я его.

«Именно, — продолжал он. — А там можно было достать все, но она покупала одежду только в Англии. Раз английское — значит, хорошее, а неанглийское уже не годилось, ха-ха-ха!»[258] Тем не менее Джиллиан хотела выйти за него замуж. Блейк пытался отдалиться от нее и не втягивать в свою запутанную биографию, говоря, что не представляет себя «респектабельным домовладельцем и семьянином». Его нежелание «портить себе жизнь» столь велико, говорил он, что ему не хочется обзавестись даже собственной машиной или проигрывателем[259]. Этот ответ напоминает письмо, которое Блейк десятью годами ранее написал голландской деревенской девушке Лус, когда бежал из оккупированных Нидерландов: Лус не должна чувствовать, что чем-то ему обязана, «ведь теперь в будущем нет никакой уверенности». Когда однажды вечером Джиллиан в лоб предложила ему: «Давай поженимся», — он снова взялся ее отговаривать, дескать, не хочет, чтобы из-за него она была несчастлива, напоминал ей о своем иностранном происхождении[260]. Но она настаивала, и в конце концов он согласился — наперекор собственному здравомыслию[261]. Они поженились в Мерилебоне в сентябре 1954 года. На свадьбу Блейк пригласил только своих родных; друзей, судя по всему, у него было так мало, что его шафером стал брат Джиллиан[262].

И в СИС (где служебные романы считались предпочтительнее всех прочих), и в КГБ приветствовали женитьбу Блейка на коллеге из «фирмы»[263]. Будь этот брак замыслом КГБ, то троих сыновей, родившихся у Блейка с Джиллиан, можно было бы считать побочным продуктом разведдеятельности отца.

Сидя на диване, Блейк размышлял: «Зря, совершенно зря было одно, я об этом переживаю, и для них самих, — он имел в виду сыновей, — это не секрет, нельзя было жениться».

Ида принесла очередную порцию бутербродов. Блейк, жуя, продолжал: «Но объяснить ей [Джиллиан] это было очень трудно. Открыться ей я не мог. Не мог».

Я спросил, был ли у него шанс отказаться от работы на СССР.

«Ну, шанс, пожалуй, был. Наверное, но я сам предложил им помощь и считал, что слово нарушать нельзя».

Эти обязательства были важнее семьи?

«Знаете, как бывает, — ответил он невпопад. — Я думал: „Ладно, все само образуется“. Эхм, надо бы мне пересесть в тенек».

Террасу заливали лучи полуденного солнца. Опираясь на трость, Блейк поднялся с дивана, и мы уселись в тени. Он продолжал: «Мне казалось: „Может, удастся ее убедить“, хотя вряд ли это было возможно, но я так думал». Немного замявшись, он добавил: «Я думал: „Она так ко мне привязалась, лучше уж поженимся и будем надеяться на лучшее“»[264].

В разговоре с немецким телеисториком Гуидо Кноппом в 1990-е годы Блейк пространно размышлял над своим решением вступить в брак: «Многие солдаты во Вторую мировую войну женились перед уходом на фронт. Нечто подобное пережил и я». И прибавил откровенно: «Я был солдатом холодной войны»[265].

Может, гражданскому населению Запада и Советского Союза 1950-е годы и казались мирным временем, но только не Блейку. Он рисковал своей жизнью сперва во Вторую мировую, потом в Корее — где стал одним из весьма немногочисленных европейцев, своими глазами наблюдавших, как холодная война оборачивается кровопролитием, — и в третий раз, уже советским агентом. О работе в Корее он говорил: «Я был бойцом… Меня мобилизовали на борьбу с коммунизмом»[266]. Отталкиваясь от своего реального военного опыта, он, разумеется, после возвращения в Европу в 1953 году полагал, что и там со дня на день может разразиться война. Как отмечает Кнопп, образ самого себя как солдата был для Блейка ключевым. Именно так он оправдывал свое предательство британских агентов. Раз по обе стороны баррикад шпионы воевали по-новому — как любили говорить в Восточной Германии, на «невидимом фронте», — значит, они подписывались и на убийства.

Глава 8. Крот в Берлине

В апреле 1955 года молодожены Блейки получили новое назначение — в Берлин. В апреле же Восточная Германия объявила об аресте «521 агента западных спецслужб», 105 из которых, как предполагалось, работали на Британию[267]. Но Блейк был еще вне подозрений. Служивший тогда в Берлине британский военный офицер Дэвид Вудфорд вспоминал, что Блейк пользовался в обществе большим успехом… Он был просто чрезвычайно приятным, обаятельным человеком. Появлялся на всех мероприятиях, его все хорошо знали, он заглядывал в офицерский клуб, центр нашей светской жизни… С Блейком почти все были знакомы. В «фирме» работало много очень милых — и, как правило, весьма привлекательных — девушек. И, знаете, попутно шла весьма насыщенная светская жизнь. Поэтому его знали все[268].

В 1950-е годы Берлин был эпицентром холодной войны. Новый руководитель СССР Никита Хрущев называл город «мошонкой Запада» и разъяснял: «Чтобы помучить Запад, я всегда давлю на Берлин»[269] [270].

Блейк оказался в Берлине в страшное время. В 1952 году США провели испытания водородной бомбы, в сотни раз превышавшей мощностью атомные снаряды, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. В 1953 году СССР провел испытания своей водородной бомбы. Блейк, который в семнадцать лет своими глазами видел, как уничтожают его родной Роттердам, наверняка мог представить себе, как рушится весь мир.

Американцев, и президент Эйзенхауэр не исключение, до сих пор мучили воспоминания о внезапном налете японцев на Перл-Харбор. Многие высокопоставленные чиновники в США полагали, что советская агрессия неотвратима и, возможно, ее мишенью станет Германия[271]. После создания в 1947 году Центрального разведывательного управления госсекретарь Джордж Маршалл сказал: «Мне все равно, что они будут делать, главное, чтобы о нападении СССР нас предупредили за сутки»[272].

Однако в 1950-е годы сторонам мало что было известно о взаимных намерениях. Холодная война велась в тумане. Как говорил Блейк в Штази, заветной мечтой СИС был «свой человек в Кремле. Но вряд ли им удалось ее осуществить»[273]. Западным спецслужбам не хватало агентов по ту сторону железного занавеса.

Уверенности не было ни в чем. Вторжение Северной Кореи на юг, осуществленное в 1950 году при одобрении Сталина, застало Запад врасплох[274]. Теперь же, после смерти Сталина, западные разведслужбы не имели почти никакого представления о приоритетах Хрущева — настроен он на мир или на войну. Мало что было известно и о ядерном арсенале СССР. И Эйзенхауэра, и премьер-министра Великобритании Черчилля встревожило, что их шпионы обладали весьма скудными данными о внезапном испытании советской водородной бомбы.

После того как директор ЦРУ Аллен Даллес предостерег, что «русские хоть завтра могут нанести ядерный удар по Соединенным Штатам», Эйзенхауэр записал в дневнике: «Мир несется к катастрофе». В декабре 1953 года он подчеркивал, что США должны быть готовы опередить противника: «Мы пришли к выводу, что к атомной бомбе следует относиться просто как к очередному оружию в нашем арсенале»[275].

Стороны отчаянно нуждались в информации о намерениях друг друга, и — желательно — немедленно. «Возможно, судьба самого государства, или даже всей западной цивилизации… будет зависеть от минут и секунд, и мы либо решительно распорядимся ими в чрезвычайной обстановке, либо упустим их на роковые сомнения», — писал Эйзенхауэр Черчиллю в январе 1955 года[276]. Планирует ли враг ядерный удар, как в Хиросиме, или вторжение, как в Корее? Или же нанесет его по недоразумению из-за неверных прогнозов? Как сказал мне Блейк: «Тогда важнее всего было выведать, не собирается ли противник развязать войну»[277]. А в коммунистическом лагере, как будет вспоминать начальник восточногерманской разведки того времени Маркус Вольф, основной задачей было «предотвращение сюрпризов, прежде всего — военных»[278].

Своевременное предупреждение о таком «сюрпризе» могло спасти мир от уничтожения. Как следствие, Берлин — где риск был наиболее вероятен — кишел шпионами[279]. «Многие работали сразу на несколько служб», — вспоминал Блейк в телеинтервью, беседуя со своей дальней родственницей Сильви Бребан[280]. Сдельных агентов подешевле называли Hundert-Mark-Jungen’, потому что за секретные данные они назначали стандартную ставку в 100 дойчмарок[281]. Некоторые из них просто все выдумывали[282].

Госизмены случались на каждом шагу. В 1956 году, к примеру, Хорст Гессе, немец, работавший на американскую разведку в Западной Германии, бежал в ГДР, прихватив два сейфа с картотекой агентов. Британцы из СИС вдоволь повеселились тогда над позором американцев, вспоминали Блейк с Гессе двадцать лет спустя на мероприятии Штази во Франкфурте-на-Одере[283].

Если спецслужба лишалась своего агента в Берлине, она просто находила ему замену. Даже после того, как Блейк передал массу сведений об агентах в 1955 году, пишет историк Пол Мэддрелл, «МИ-6 сохранила достаточное количество [агентов] и довольно успешно вербовала новых, так что в 1958–1961 годах МГБ [Министерство государственной безопасности Восточной Германии] могло — опять же благодаря Блейку — арестовать еще сотню»[284]. Трудности с вербовкой шпионов из Восточной Германии МИ-6 стала испытывать лишь после возведения Берлинской стены в 1961 году[285].

Блейк работал в офисах СИС по соседству с гитлеровским Олимпийским стадионом и должен был выяснить, что замышляют Советы. В рамках задания он отвечал и за вербовку советских двойных агентов — вот так ирония! Как он рассказывал Штази в 1980-м: «Задача состояла в том, чтобы проникнуть, скажем так, в штаб-квартиру СССР в Карлхорсте, и, наверное, я могу сказать, что справился с этой задачей… [его речь прерывает хохот и звонкие аплодисменты агентов]» (Эту же шутку он повторил во время выступления перед Штази в 1977 году.)

Он также рассказал Штази:

Признаться, в одном деле я действительно добился успеха: я завербовал советского коллегу, который передавал мне «весьма интересные сведения». Я встречался с ним где-то раз в три недели в каком-нибудь берлинском баре. Мы отлично ладили, выпивали по бутылочке вина. Он что-то передавал мне, я что-то передавал ему [смех агентов]. Вот так и прошли годы в Берлине [смех][286].

Перед самым приездом Блейка в Берлин британцы и американцы совершили, как им казалось, сногсшибательный прорыв в разведке: они вырыли под советским сектором шпионский тоннель для перехвата переговоров (эта история весьма подробно рассказывается в авторитетном труде Стива Фогеля 2019 года «Предательство в Берлине»).

Операцию «Секундомер» / «Золото» (такое кодовое название присвоили этому прототипу «хакерства») британские и американские спецслужбы задумали независимо друг от друга, но в итоге решили объединить усилия. Молодое ЦРУ оценило опыт СИС[287], а британцы никогда не смогли бы самостоятельно прорыть тоннель длиной в полмили, потому что по плану он пролегал рядом с американским сектором[288] и обошелся бы в несколько миллионов долларов. Блейк вспоминал, что США «тут же выразило готовность за все заплатить. А для бедных англичан это, разумеется, было чрезвычайно важно»[289]. Тоннельная прослушка — давшая Западу беспрецедентный прямой доступ к советским тайнам — заработала в мае 1955 года. Операцию скрывали за «легендами, под которыми таились другие легенды», говорил будущий директор ЦРУ Ричард Хелмз. Даже многие высокопоставленные сотрудники агентства ничего о ней не знали[290].

Но Блейк передал сведения о тоннеле еще до того, как он был построен. По счастливому стечению обстоятельств двойной агент оказался секретарем на той встрече в Лондоне, где планировалась операция «Секундомер» / «Золото». Ему доверили вести протокол, и сделанный под копирку дубликат он потом передал Кондрашову в Лондоне при встрече на верхней палубе автобуса[291]. Кондрашов направил документ в Москву, отметив: «Информация… представляет интерес»[292]. Так и было. Передача этого документа стала пиком карьеры Блейка в КГБ.

Разоблачив в 1961 году предательство и выяснив, что Блейк выдал сведения о «Секундомере», СИС предположила, что Советы наверняка использовали тоннель, чтобы сливать Западу дезинформацию. Но, как ни странно, этого, по-видимому, не происходило. Сейчас большинство историков полагают, что избранные сотрудники КГБ знали о тоннеле с самого начала, но скрывали эти сведения от других советских функционеров и даже от большинства своих коллег[293]. Иными словами, почти никто из советских чиновников не догадывался о западной прослушке, когда вел переговоры или отправлял сообщения. В массе своей разговоры, перехваченные аппаратурой в тоннеле, были подлинными.

На круглом столе 1999 года в Берлине, организованном совместно экс-сотрудниками ЦРУ и КГБ, участники встречи из бывшего Советского Союза подтвердили эту версию о тоннеле[294]. После анализа исторических документов в ЦРУ пришли к аналогичному выводу: «Собранные разведданные были подлинными»[295]. Блейк рассказал мне: «Советы, едва узнав о происходящем, не вмешались, хотя могли положить этому конец»[296]. Перебежчик из КГБ Олег Гордиевский и бывший шпион из Восточной Германии Вольф тоже признают — в той или иной мере, — что именно так все и было[297]. Вольф писал в своих мемуарах «Человек без лица» (опубликованных в 1997 году, когда от ГДР и СССР уже не осталось ни следа и он, по-видимому, мог говорить открыто):

Советы с самого начала знали о тоннеле благодаря своему гениальному двойному агенту в британской разведке, Джорджу Блейку. Но отсюда следует, что свои разговоры они защищали, ни о чем не предупредив нас, не прикрыв и бросив на произвол судьбы. К сожалению, мы знали за Советами эту особенность[298].

Немецкое Политбюро пришло в ярость, узнав о таком поведении советских «друзей»[299]. Восточных немцев, граждан «какого-то» государства-сателлита, в КГБ, очевидно, презирали.

Почему же КГБ не вывел тоннель из строя? В его тайной истории, написанной для внутреннего пользования в 1967 году, ЦРУ не скрывало своего замешательства: «Скорее всего, мы никогда не узнаем логики решений Советского Союза»[300]. Однако с тех пор историки, похоже, нашли к ней ключ. Когда Блейк передал данные об операции «Секундомер» / «Золото», КГБ оказался перед типичной для шпионских игр дилеммой. Если бы Советы дали понять, что знают о тоннеле, Британия и США попытались бы выяснить, кто был их источником. В этом случае британцы немедленно заподозрили бы Блейка. В Берлине работало множество западных шпионов, которые наверняка что-то о нем знали и могли его скомпрометировать. В КГБ во что бы то ни стало хотели избежать такого поворота событий: в течение многих лет Диомида старательно опекали, и даже в московской штаб-квартире его настоящее имя знали не больше трех человек[301].

Напротив, если КГБ хотел использовать тоннель для распространения дезинформации, то о его обнаружении пришлось бы сообщить различным советским и восточногерманским службам — что опять же влекло за собой разоблачение Блейка. В основном прослушиваемыми телефонными линиями пользовалась Красная армия и ГРУ, советская военная разведка. В КГБ многие скорее бы пренебрегли соперниками, чем подвергли риску своего ценного британского крота[302]. Как писал Кондрашов: «Источник был важнее, чем тайна»[303]. Или, как рассказывал Блейк агентам Штази в 1980 году: «Это доказывало, как высоко они ценили мою работу в целом»[304].

Пока тоннель функционировал в целости и сохранности, Блейк держал КГБ в курсе о сведениях, которые получал Запад. Кондрашов вспоминал одну посылку от британского шпиона: «Очень объемный документ, около девяноста страниц, там были перечислены только важные сведения, которые подслушали британцы и американцы»[305]. В то же время КГБ неоднократно рекомендовал советским военным повысить безопасность телефонных коммуникаций. Особенно болтливым абонентам служба даже высылала расшифровки их разговоров[306].

Следует добавить, что в 1990-е годы Евгений Питовранов, резидент КГБ в Восточном Берлине в 1950-е, утверждал, что сообщал о шпионском тоннеле главнокомандующему советских войск в ГДР маршалу Андрею Гречко. Как бы то ни было, к тому моменту тоннель функционировал уже несколько месяцев[307]. Питовранов — тогда не знавший, что сведения о тоннеле передал Блейк[308], — вспоминал следующий разговор:

Гречко: Слушай, да что это за секреты? Пара телефонных разговоров — и что? Они ж там о ерунде всякой болтают, ну, может, анекдот расскажут, ну по работе что-то.

Питовранов: Андрей Антонович, я покажу вам три документа, которые наши агенты извлекли из мусорной корзины Организации Гелен [разведки Западной Германии]. Смотрите, какого рода сведения можно получить случайно. А это всего-навсего бумага. Представляете, чтó можно узнать из наших телефонных переговоров? Промахи допускают даже самые дисциплинированные командиры.

Гречко: И чего же вы от нас хотите?

Питовранов: Ничего особенного. Примите меры. Следите, чтобы ваши люди соблюдали осторожность при звонках и не упоминали КГБ[309].

Однако советские военные к предостережениям КГБ не прислушались[310]. Большинство из них и дальше продолжали пользоваться телефоном, пребывая в блаженном неведении о прослушке. Советские коммуникации оставались настолько открытыми, что «в одном из сообщений, перехваченных в берлинском тоннеле, сообщалось о советском агенте, который работает на британскую разведку в Берлине», пишут Кристофер Эндрю и перебежчик из КГБ Василий Митрохин[311]. Впоследствии этого агента разоблачат, и им окажется сам Блейк.

Чепмен Пинчер, британский журналист, специализировавшийся на шпионаже, писал: «Сотрудник ФБР Чарльз Бейтс, участвовавший в операции с тоннелем, рассказывал мне: прикрывая ради безопасности Блейка свой обман, русские то и дело позволяли американцам и британцам ловить не слишком ценных агентов КГБ, сливая необходимую информацию по прослушиваемым каналам»[312]. Однако советские службы могли выдавать своих агентов по небрежению или нечаянно.

КГБ оберегал Блейка и сведения о тоннеле намного дольше, чем требовалось. Спектакль с обнаружением тоннеля можно было разыграть спустя несколько недель после его открытия, не навлекая на Блейка подозрений. К тому моменту любой из десятков агентов западной разведки, задействованных в этой операции, мог слить о ней информацию. Тем не менее впервые КГБ разработал план по обнаружению тоннеля лишь в конце 1955 года[313]. Далее служба прождала еще несколько месяцев, до апреля 1956 года, и лишь тогда обставила все так, чтобы другие советские работники обнаружили тоннель после ливней, увидев оголившиеся провода[314]. Американцы, понимая, что тоннель вот-вот раскроют, думали взорвать его, но в конце концов решили этого не делать, опасаясь ненароком развязать третью мировую войну из-за случайной гибели советских солдат[315].

Блейк больше года опасался, что тоннель обнаружат. Он знал, что британцев это насторожит. Однако КГБ сработал так гладко, что агент оказался вне подозрений[316].

Потом Советы превратили тоннель в пропагандистскую сенсацию. Советский комендант в Берлине Иван Коцюба выдал своей секретарше мешок десятипфеннинговых монет и отправил ее к телефонной будке в Западном Берлине. Обзвонив журналистов в западном секторе, она пригласила их на весьма неожиданную пресс-конференцию в штаб-квартире Советской армии в Карлсхорсте, а затем на экскурсию в тоннель, где была явлена вся низость «американцев» (Советы предпочли умолчать о создателях тоннеля, британцах, которых пытались вытянуть из-под гнета американского альянса[317]).

Одна восточногерманская газета ехидно замечала, что тоннель напоминал «методы грабителей банков в Чикаго»[318]. Другая цитировала возмущенных простых жителей Восточного Берлина, например, кладбищенского смотрителя Пауля Хуна: «Масштабы американского шпионажа совершенно невообразимы. Это грязная уловка, для которой трудно даже подобрать подходящие слова»[319]. Система тотального контроля была отлажена в ГДР тех лет лучше, чем в любой другой стране мира.

После окончания прослушки западная разведка сочла, что операция «Секундомер» / «Золото» прошла успешно. Они всегда понимали, что рано или поздно их везению придет конец. Как бы то ни было, новый источник разведданных по СССР у них уже появился: спустя неделю после обнаружения тоннеля в Европу прибыл первый американский самолет-шпион U-2. Тем летом U-2 начали совершать полеты над территорией коммунистов и делать снимки (которые иногда давали основания для фантастически неверных выводов)[320].

За все одиннадцать месяцев существования тоннеля было перехвачено столько сообщений и телефонных звонков, что команды из сотен русскоговорящих сотрудников спецслужб в Лондоне и Вашингтоне протоколировали и анализировали их до 1958 года. Полностью было расшифровано 443 тысячи разговоров[321]. И это лишь небольшая выборка. По оценкам Блейка, «на расшифровку одного дня разговоров могло уйти лет десять»[322].

Большая часть полученного материала была подлинной[323]. Тем не менее состоял он преимущественно из банальностей. Бывший сотрудник британской разведки Питер Монтаньон описывал один перехваченный разговор русских в ночь, когда тоннель заработал: «Они обсуждали секс»[324]. Далее последовала уйма подобных открытий[325]. Другой излюбленной темой была некомпетентность коллег. Даже в самых невинных беседах звучала столь непристойная лексика, что для расшифровщиков в Лондоне пришлось создать глоссарий с пометой «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, ОБСЦЕННАЯ ЛЕКСИКА»[326].

Перехваты действительно выявили то, что ЦРУ в дальнейшем назовет «не представляющей ценности» информацией о «советских боевых составах и дислокации сил»[327]. Разразись в середине 1950-х традиционная война, эти знания могли способствовать победе Запада. ЦРУ указало и другие важные открытия:

• раннее предупреждение создания Советами восточногерманской армии;

• плачевное состояние железных дорог в Восточной Германии;

• неприязненные отношения между восточными немцами и русскими;

• сильное напряжение в Польше[328].

Попадались иногда сплетни о советских персоналиях и их соперничестве, имена и адреса советских ученых-ядерщиков[329], сведения о закулисных делах КГБ и ГРУ[330]. Отдельные перехваченные фрагменты оказались первыми сигналами тектонических сдвигов — отречения Хрущева от Сталина в феврале 1956 года.

Благодаря тщательной заботе КГБ о Блейке западные союзники почти наверняка раздобыли с помощью тоннеля больше разведданных, чем Блейк передал Советам. Кондрашов потом признавал, что американцы копнули глубже, чем он рассчитывал. Блейк это точно сформулировал в заявлении к адвокатам в 1961 году, после разоблачения: «В ходе этой операции Запад получил больше информации, чем могли бы предоставить тысячи агентов на выигрышных позициях»[331].

Но, наверное, отсутствие информации было ценнее всех сведений, полученных западными шпионами благодаря тоннелю: собака не лаяла. Ничто не указывало на то, что СССР готовит вторжение. Ни в одном из подслушанных разговоров не содержалось ни намека на внезапное перемещение войск или техники. Иными словами, сама по себе банальность перехваченных коммуникаций уже внушала невероятное облегчение. Как говорил историк Дэвид Стаффорд: «Отсутствие новостей — это хорошая новость»[332].

Блейк и другие стали даже утверждать, будто КГБ умышленно создал этот канал подлинной информации. Это объяснило бы, почему Советы не выводили тоннель из строя целых одиннадцать месяцев[333]. Блейк говорил мне: «Они их [коммуникации] не прервали не только ради моей безопасности, но и еще и потому, что другой стороне, по их мнению, полезно было видеть и понимать, что Советский Союз не планирует развязывать войну».

Я сказал: «И, по-вашему, вы в этом деле сыграли положительную роль?»

«Да, полезную», — ответил он[334].

Он настаивал, что его измена способствовала сохранению мира. Разумеется, это ужасно напоминает попытку оправдать себя. КГБ вряд ли безудержно стремился к открытости. Да и в СССР никто не заявлял потом, что западную прослушку не перекрывали именно в этих целях[335]. Открытость почти наверняка стала лишь случайным побочным следствием их стараний защитить Блейка. Однако вполне возможно, что тоннель — даже вопреки саботажу Блейка — в итоге принес человечеству исключительно пользу.

Глава 9. Полный провал

В 1959 году СИС вновь перевела Блейка из Берлина в Лондон. Вполне возможно, что к тому моменту он уже попал под подозрение и в штаб-квартире хотели за ним присмотреть[336]. Год спустя его отправили в языковую школу в Ливане — учить арабский. Тогда он уже почти наверняка был под подозрением. Его направили туда, где у него не было бы никакого доступа к разведтайнам[337].

Десятки лет спустя он признавался сотрудникам Штази: «Я должен честно сказать, что был этому [переезду в Ливан] рад, потому что напряжение длительной нелегальной работы — хотя к нему и привыкаешь — очень тяжело. Вести двойную жизнь, разумеется, нелегко. А год изучения арабского стал для меня своеобразной передышкой»[338].

На суде в Лондоне в 1961 году Блейк говорил, что в Ливане надеялся завязать с ролью двойного агента и, «может, благодаря знанию арабского получить хорошее место в нефтяной компании»[339]. Адвокат Блейка Джереми Хатчинсон даже скажет в своей речи, что его клиент, проведя часть 1950-х годов в Британии, разуверился в коммунизме: «Он начинает понимать, приходить в норму, видеть местную жизнь как она есть, начинает осознавать, сколь во многом он заблуждался»[340]. Это возможно, хотя в своей московской ссылке — под надзором КГБ — Блейк никогда ничего подобного не говорил.

Весной 1961 года он уже учился в небольшой школе арабского языка «МЕКАС», располагавшейся в здании бывшей шелковой фабрики в Шемлане, горном поселении неподалеку от Бейрута («Крупнейший шпионский центр Ближнего Востока», — ворчливо писала ливанская газета «Хавадит» в феврале 1961 года, озвучивая широко распространенные подозрения местных жителей, для которых на тот момент, казалось, не было никаких оснований[341]).

Это было идиллическое место и время. «Ливан в 1960-х был другим миром, — вспоминал Дэвид Гладстоун, британский дипломат-стажер, посещавший курс вместе с Блейком. — Там была полноценная светская жизнь, обеспеченные люди устраивали вечеринки, казино в конце улицы. Но особенно мне нравилось, что можно было колесить по Ближнему Востоку на моем быстром автомобиле»[342]. Там были и горные лыжи, и «морские купания» в Бейруте, и теннис, и сквош. Будущим ученикам сообщали: «Любителям стоит захватить с собой ракетки и т. д.»[343]

Некоторые арабисты презрительно фыркали, что в «МЕКАС» «преподавали вариант арабского, который понимали лишь его выпускники»[344]. Тем не менее влияние этой школы сохранится даже после ее закрытия в 1978 году. «В середине 1990-х годов постоянный заместитель министра, директор по политике и начальник канцелярии Форин-офиса, а также глава МИ-6 и генеральный директор Британского совета — все были выпускниками „МЕКАСа“», — пишет Джульет Деспла из Национальных архивов Объединенного королевства[345].

Блейк был звездой своего курса. Похоже, его раннее знакомство с арабским в Каире не прошло даром[346]. Его увлекало «прекрасное, логичное, едва ли не математическое устройство» этого языка[347]. Вне учебы жизнь, казалось, тоже шла своим чередом. Счастливый брак, двое маленьких сыновей и третий на подходе. С первого взгляда казалось, что Блейк вне подозрений. Как позднее отмечал британский историк Хью Томас: «Блейк вел безупречно скучную жизнь, у него не было друзей-кутил, которые могли потянуть его за собой на дно, он казался (даже собственной жене) обычным семьянином, и пороков, кроме предательства, за ним не водилось»[348]. Тем не менее в Европе СИС уже вышла на его след. Жизнь Блейка и его семьи скоро навсегда изменится — а его крах отразится и на британском обществе.

Процесс разоблачения Блейка начался в 1958 году с письма на немецком языке, которое доставили американскому послу в Швейцарии Генри Дж. Тейлору. Тейлор передал его начальнику отделения ЦРУ при посольстве.

Автор письма подписался всего одним словом — «Heckenschütze» (что по-немецки означает «снайпер»). Он утверждал, что является старшим офицером разведки коммунистического государства, но не уточнял какого, и предлагал помощь в идентификации советских кротов, работавших на западные разведслужбы.

Вскоре после первых сообщений Снайпера были выявлены семь советских шпионов в США, Британии и Израиле. Однако он прислал также список из двадцати шести польских чиновников, которых британские агенты рассчитывали завербовать как двойных агентов. По его словам, он раздобыл этот список в КГБ. В ЦРУ быстро пришли к выводу, что КГБ получил этот список от крота в британских спецслужбах. Британцы с негодованием отвергли это предположение. Список Снайпера они назвали фальшивкой и, более того, заявили, что фигурирующие в нем имена просто выписаны из варшавского телефонного справочника.

И тут произошел прорыв. «Ко всеобщему изумлению, — пишет американский журналист-расследователь Эдвард Джей Эпштейн, — один сотрудник Восточноевропейского отдела ЦРУ выяснил, что фактически тот же самый список около года назад британская разведка отправляла в ЦРУ».

Теперь в ЦРУ знали, что Советы получили список из досье британской разведки[349]. В КГБ потом разобрались, в чем состоял промах: чересчур бдительный советник КГБ передал эти данные польской разведке, проигнорировав приказ, что любой материал от Диомида должен в первую очередь проверяться начальством[350].

Теперь в МИ-6 знали о существовании в службе крота, но не знали, кто он. Там также знали, что он передал в Москву еще два британских секретных документа. Доступом ко всем трем документам располагали всего десять сотрудников, включая Блейка. Было проведено расследование, и со всех десятерых подозрения были сняты. Британская контрразведка и далее предполагала, что джентльмены не опустились бы до такой низости, как шпионаж в пользу русских. Похоже, они сделали вывод, что КГБ заполучил эти документы, взломав один из сейфов МИ-6 в Брюсселе[351].

Однако в МИ-6 все же понимали, что крот действительно существует и подрывает деятельность службы. Британские тайные агенты исчезали, пропускали явки, поставляли меньше информации, чем раньше, и при этом она была худшего качества. Одного британского агента, согласно донесению кого-то из перебежчиков, даже казнили[352].

Тогда, в январе 1961 года, Снайпер перебежал в Западный Берлин со своей любовницей, восточной немкой, не знавшей ни его подлинного имени, ни специфики его работы[353]. Им оказался обладатель пышных усов Михал Голеневский, старший офицер польской контрразведки (позже, в своем западном изгнании, настаивавший, будто он последний из Романовых, цесаревич Алексей, сын расстрелянного Николая II). МИ-6 направила своего сотрудника для его допроса. Голеневский, в ужасе от мысли, что допрашивать его будет сам крот, чья цель — избавиться от него, «настоял, чтобы их с сотрудником МИ-6 развели по разным кабинетам, а переводчик перебегал от одного к другому», — пишет Чепмен Пинчер[354].

Показания Голеневского, подкрепленные словами бывшего коллеги Блейка, разоблаченного берлинского двойного агента Хорста Эйтнера, однозначно указывали на агента Диомида[355]. В историческом отчете ЦРУ упоминается еще один информатор: шеф польской тайной полиции, «полковник Альстер, еврей, перебежавший на Запад, узнав в конце 1960 года, что СССР планирует ряд тайных антисемитских действий. Среди опознанных Альстером советских шпионов был и Джордж Блейк»[356]. Теперь офицер СИС Гарри Шерголд был уверен, что Блейк и есть тот самый советский крот[357].

В марте 1961 года служба известила об этом разоблачении Николаса Эллиотта, шефа резидентуры в Бейруте. Эллиотт подстроил якобы случайную встречу с Блейком во время показа «Тетушки Чарлеи» в местном кинотеатре. Он упомянул, что Блейка вызывают в Лондон «в связи с новым назначением», и предложил ему вылететь домой через несколько дней, в Светлый понедельник[358]. Эллиотт намеренно обнадеживал Блейка, подчеркивал, будто это хороший знак и отдел кадров серьезно относится к его будущему назначению. Офицер разведки, владеющий немецким, голландским, русским и арабским языком, — это большая редкость, говорил он.

Однако, как много лет спустя незадолго перед смертью признается сам Эллиотт в своем последнем интервью, он прощался с Блейком, не будучи уверен, что предателя удалось заманить в сети[359]. В СИС беспокоились, что Блейк «сделает ноги» из Ливана в СССР. Блейк действительно подозревал, что британцы его разоблачили. «Что-то явно назревало, — рассказывал он мне, — но в чем конкретно было дело, я не знал»[360].

Встревожившись, он договорился о встрече со своим советским куратором на безлюдном пляже в Ливане. Куратор связался с Москвой и через несколько дней заверил Блейка, что беспокоиться не о чем: у Лондона нет подозрений на его счет. После десяти лет сотрудничества Блейк, должно быть, доверял КГБ. Даже берлинский тоннель советские агенты «обнаружили», не подвергнув его, Блейка, опасности. Ключевую роль сыграло и то, что ровно эти заверения Блейк и хотел услышать от куратора: это избавляло его от мучительной необходимости признаться Джиллиан, что он агент КГБ, и бежать в Сирию, вероятно, без нее и детей[361]. «Мне бы пришлось либо бросить ее, либо взять с собой, и вряд ли она бы со мной поехала»[362]. С другой стороны, раз он полетел в Лондон, значит, считал, что все наверняка будет хорошо. Почти двадцать лет спустя он все настаивал, будто до сих пор рад, что тогда не удрал: «Иначе мне бы постоянно казалось, что я сбежал зря, что причин для этого не было. Так что я очень радовался возможности съездить в Лондон»[363].

На мой вопрос, что он думал, оказавшись в отделе кадров СИС на Петти-Франс, недалеко от Сент-Джеймсского парка, он ответил по-английски: «Это полный провал»[364]. Он рассказывал Штази в 1980 году: «Меня тут же арестовали. И арестовали, знаете ли, по-английски. Возможно, вам интересно будет услышать, как это бывает»[365].

На Петти-Франс, вспоминал Блейк, Шерголд приветливо «сказал, что хочет обсудить ряд вопросов в связи с моей работой в Берлине». Блейк предполагал, что беседа будет проходить в штаб-квартире на Бродвее. Однако же Шерги (как того называли в стенах СИС) проводил его по парку Сент-Джеймс до прежнего офиса Блейка, усадьбы в Карлтон-Гарденз, идеально подходившей для записи допроса, как он потом сам понял[366]. Наступил тот момент, который Блейк, будучи по собственному признанию «реалистом», давно предвидел[367]. Наверное, это было неизбежно, учитывая объемы переданной им информации.

В Карлтон-Гарденз его радушно встретили еще двое коллег «из советского сектора»[368]. Это была решающая схватка, и его противниками стали коллеги по клубу для избранных, те немногие, «которых я очень хорошо знал, а с одним даже поддерживал добрые приятельские отношения»[369].

В первые два с половиной дня допроса Блейк все отрицал. По вечерам подозреваемого агента КГБ отпускали к матери в Радлетт, графство Хартфордшир, но СИС не теряла бдительности, и его сопровождал соглядатай[370]. Блейк вспоминал: «Зная, что я попал в серьезные неприятности, что, как бы ни сложились обстоятельства, к прежней жизни никто из нас уже не вернется, с матерью мне приходилось притворяться, будто все хорошо»[371].

Он знал, что не готов к допросу. В прошлом он не раз спрашивал у своего первого куратора из КГБ Николая Родина, известного под псевдонимом Коровин, — легендарного разведчика, курировавшего также кембриджских шпионов, — что ему делать в случае разоблачения. Стоит ли превратить слушание в политическую демонстрацию?[372] Коровин неизменно уклонялся от ответа. Он утверждал, что в идеальной системе сбоев не бывает, а разговоры о провале сами по себе являются признаком слабости[373]. По мнению коллеги Кондрашова, Коровин отличался «наглостью, самонадеянностью и безразличием к чужим взглядам и проблемам»[374].

На допросе Блейку оставалось только проклинать Коровина. Единственным уделом двойного агента была простая стратегия, которую Филби однажды рекомендовал шпионам из ГДР: если вас поймают, «отрицайте все!»[375]. Когда один из допрашивавших предположил, что Блейк шпионил на СССР, тот вспыхнул: «Абсолютная ложь!»[376] Продолжи он все отрицать, дело могло сойти ему с рук: наверняка у СИС не имелось против него весомых, неоспоримых доказательств для суда[377]. Дик Уайт, занимавший в СИС на тот момент пост руководителя («С»), говорил: если Блейк не признается, «мы предложим ему улететь в Москву».

Первый биограф Блейка Х. Монтгомери Хайд, работавший в МИ-6 во время войны и сохранивший связи с сослуживцами, пишет, что в ходе допроса в определенный момент Блейк выходил из здания пообедать, а за ним следовали двое полицейских из Специального отдела. По словам Хайда, они наблюдали, как Блейк подходит к телефонной будке, словно собираясь позвонить, а потом вдруг раздумывает. Казалось, он нервничает, потому что повторялось это несколько раз, и возникало предположение, что он хочет обратиться за советом к своему местному куратору, но никак не может решиться.

Когда допросы возобновились, пишет Хайд, Блейка спросили, кому он намеревался позвонить[378]. Проверить, имел место этот эпизод или нет, не представляется возможным.

Чепмен Пинчер описывает, как один из допрашивавших, Теренс Леки, пытался запугать Блейка, «грозно поглядывая… на внушительную стопку досье, где, казалось, были собраны все доказательства»[379]. Как бы то ни было, к утру третьего дня все выглядело так, будто глухой отпор поможет Блейку сорваться с крючка. МИ-6 уже никогда бы ему не доверяла, но отпустила бы в затворническую ссылку, как Филби, который, уволившись со службы в результате подозрений в двойном шпионаже, устроился иностранным корреспондентом в Бейруте. Шерголд, руководивший допросом, потом рассказывал: «Еще полчаса — и Блейк вышел бы на свободу».[380]

И вдруг Блейк раскололся[381]. Это произошло, когда Шерголд предположил, что его измену можно понять и даже простить, ведь в северокорейском лагере его к ней вынудили пытками и шантажом. Блейк, по его собственному признанию, взорвался: «Нет, никто меня не пытал! Я сам обратился к русским и предложил им помощь по собственной воле»[382].

В 1990 году Бауэр спросил его: «И что было написано на их лицах [допрашивавших]?»

Блейк ответил: «Невероятное потрясение».

Прочитав этот отрывок, моя приятельница-голландка, знаток военной истории, вспомнила бойцов протестантского Сопротивления на севере Нидерландов, которые, попадая в плен к немцам, раскрывали все тайны своей группировки, потому что ложь возбранялась их верой.

Возможность наконец-то сбросить с себя этот груз, а тем более перед столь благодарной аудиторией, как ни странно, наверняка импонировала Блейку. Впоследствии он много размышлял над причинами своего признания. В 1980 году он рассказывал Штази: «На самом деле все было так же просто, как когда маленькому мальчику говорят: „Ты украл сливу“, а он отвечает: „Нет“, а ему повторяют: „Я же знаю, что украл“, и он отвечает: „Ну да“»[383]. В 1999 году он снова размышлял: «Я не знаю, что вдруг сподвигло меня тогда на признание. Я хотел, чтобы они знали, почему я так поступил»[384].

На допросе он был уязвим, потому что гордился твердостью убеждений. В отличие от любителей острых ощущений Берджесса и Филби, этот несгибаемый кальвинист проявил себя скорее истовым разведчиком-идеологом, «феномен, которого не случалось на Британских островах уже века четыре», — отмечал премьер-министр Гарольд Макмиллан[385]. Блейк так жаждал изложить все своим бывшим коллегам, что пожертвовал надеждой на собственную свободу. Он настаивал (как задокументировано в досье СИС), что шпионил, «руководствуясь исключительно идеологическими мотивами, хотя ему не раз предлагали значительные суммы денег»[386].

Более изворотливый агент, признавшись, потребовал бы сделку в обмен на неприкосновенность и только потом продолжил бы свою исповедь. А Блейк этого не сделал[387]. Стоило ему открыть рот, он уже не мог остановиться, быть может, рассчитывая в ответ на милосердие. Позже, в тюрьме, он рассказывал товарищу, что «никак не мог понять, за что же его приговорили к столь длительному сроку, если после ареста он сотрудничал с властями»[388]. В какой-то момент в ходе своих излияний он обратился к допрашивавшим с вопросом: «Я вам еще не наскучил?» — «Отнюдь», — ответил один из них. Бауэр, в книге которого предлагается наиболее полное описание допроса, цитирует еще один перл:

Блейк: Может, дадите мне револьвер и оставите в кабинете одного?

Голос: Ну что вы, все не настолько серьезно![389]

Допрашивавшие были вежливы, обходительны и доброжелательны в надежде, что этот чудаковато-наивный изменник выдаст как можно больше информации. Блейк так и сделал. А потом признался еще и полиции[390]. Уайт презрительно говорил: «Бесхребетный и непредсказуемый. Выставив высокоморальную планку, он просто сломался. Вылитый Уолтер Митти[391]. Он даже верит, что заслужил наказание»[392].

После признания советскому шпиону разрешили еще раз переночевать у матери в Радлетте. Он ей бесконечно доверял, но что-либо рассказывать ей ему запретили[393]. Далее Блейк и допрашивавшие его сотрудники перебрались в гемпширский загородный коттедж Шерголда, и в тот абсурдный уикенд он продолжил свои откровения. В какой-то момент Блейк вышел на кухню к теще Шерголда, задумав испечь офицерам СИС оладьи (он очень гордился своим умением готовить оладьи). Блейк называл этот момент «умилительно английским»[394]. Но все было отнюдь не так умилительно, как казалось. Если верить Майклу Рэндлу и Пэту Поттлу, борцам за мир, которые потом помогут двойному агенту бежать из Британии, Блейку сообщили, что руководство решает, не лучше ли от него просто избавиться вместо того, чтобы устраивать судебный процесс[395].

Когда коллегам в СИС сообщили, что Блейк — крот, одни отказывались в это верить, а другие плакали[396]. Дэвид Корнуэлл (также известный как Джон Ле Карре) тогда только окончил подготовительные курсы в СИС, овладев «навыками, ни разу мне не пригодившимися и тут же забытыми»[397]. В день поступления их группы на службу начальник учебного отдела Робин Хупер, краснея, огорошил их сообщением, что только что разоблачили двойного агента, которого зовут Джордж Блейк. «И тут он зарыдал, — пишет биограф Ле Карре Адам Сисман, — а их отправил домой, пока решался вопрос, скомпрометированы ли они или их еще можно задействовать как агентов внедрения»[398]. Джон де Сент-Джор, служивший в то время в МИ-6, вспоминает:

Внутреннему расследованию, которое проводили сотрудники контрразведки в штаб-квартире, присвоили кодовое название «Судок». Насколько я знаю, каждого офицера службы отмечали определенным цветом: «красный судок» — для однозначно скомпрометированных; «янтарный судок» — для тех, на чей счет возникали какие-то сомнения; и «зеленый судок» — для тех, кто не запятнал себя каким бы то ни было взаимодействием с Блейком. Я почти уверен, что меня отнесли к «зеленым»[399].

Ле Карре, десятки лет спустя вспоминавший эти события, размышлял, что Блейк сдал «весь персонал МИ-6, явочные квартиры, боевой порядок и резидентуры по всему миру»[400]. И несмотря на это, его предательство потрясло коллег гораздо меньше, чем побег Филби в Москву в 1963 год у. В конце концов тот был очень высокопоставленным офицером и «одним из нас», а Блейк всегда воспринимался как чужак[401]. И несмотря на семнадцать лет работы в СИС, мало кто из коллег водил с ним знакомство, выходившее за рамки светского общения[402]. После его разоблачения МИ-6 перестала доверять иностранным кандидатам, опасаясь предательства с их стороны[403].

Ле Карре, ни разу не встречавший ни Филби, ни Блейка, говорил, что испытывал «довольно внятную неприязнь к Филби», потому что «он обладал многими моими качествами», и «необъяснимое сочувствие» к Блейку,

потому что он был наполовину голландцем и наполовину евреем, а с такой родословной он становился наименее подходящим кандидатом на службу в секретных рядах британского истеблишмента. Филби родился в крепости и всю жизнь укрывался за ее рвами, а Блейк, с клеймом иностранца и инородца, был лишен привилегий и из кожи вон лез, добиваясь одобрения тех, кто втайне его презирал, — своих работодателей[404].

Позже Ле Карре размышлял: «Ну, Блейк лучше писал. И отчего-то меня поражал абсолютизм его идеологического обращения, огромное физическое мужество и выносливость. Наверное, Блейком я восхищался исключительно из-за контраста с Филби»[405]. Ле Карре также диагностировал у обоих изменников «предрасположенность к обману», уточняя: «История им обоим преподнесла, как казалось, благородный мотив»[406].

В Ливане Джиллиан, находившейся на солидном сроке беременности, сообщили, что ее муж оказался агентом КГБ, чему она немедленно поверила. «Я не сказала: „Это, наверное, ошибка, не может быть!“ Когда я вспоминала о прошлом Джорджа, о шести с половиной годах нашей очень счастливой жизни, все как-то сходилось»[407]. Пытаясь найти объяснение его поступкам, она отмечала, что ему «недоставало надежного фундамента, который другим дает семья и школа, школе и так далее»[408]. Голландец Луис Весселинг, однокашник Блейка по курсу арабского, рассказывал: «Это был момент озарения: так вот в чем дело! Вот почему он такой замкнутый, стремится к открытости, но не может быть до конца откровенным, утаивает что-то от меня, дружит, но не может дружить полноценно — вот оно что»[409]. Как уточняла Джиллиан, «у него действительно не было друзей, хотя знал он многих и многие ему нравились»[410].

Весной 1961 года, когда Блейка разоблачили, британская публика только-только вступала в пору «одержимости шпионами»[411]. В январе того года на канале ITV выпустили фантастический телесериал о шпионах «Мстители». Летом появится первый роман Ле Карре «Звонок мертвецу». Лен Дейтон дебютирует на следующий год. Книги о Джеймсе Бонде только-только становились бестселлерами отчасти благодаря тому, что, как выяснилось в марте 1961 года[412], их любит президент Кеннеди[413]. 20 июня 1961 года студии United Artists в Нью-Йорке потребовалось всего сорок минут, чтобы согласовать контракт на съемку первых шести фильмов бондианы[414].

Сама жизнь подпитывала этот оживленный интерес. В марте того года, за месяц до ареста Блейка, в тюрьму отправили членов так называемой «Портлендской шпионской сети», группы предателей, чье дело привлекло огромное внимание общественности. Два клерка Адмиралтейского подводного оружейного предприятия в Портленде графства Дорсет сфотографировали значительные объемы засекреченной информации и передали ее КГБ. Как и Блейка, их разоблачил Голеневский[415]. Их история была словно создана для таблоидов:

Клерки — расхлябанный алкоголик и его любовница средних лет — продавали эти секреты человеку, выдававшему себя за канадца (и, судя по всему, торговавшему музыкальными автоматами и автоматами для продажи жвачки), который на самом деле являлся русским агентом КГБ. Далее секреты передавали в Москву два американских коммуниста, живших под фальшивыми именами на неприглядной вилле в Райслипе и выдававших себя за букинистов[416].

Арест «Портлендской сети», отмечала газета The Daily Mail, «неизбежно скажется на англо-американских отношениях. Ведь американцы только что преодолели недоверие к британским спецслужбам, сложившееся после дела Фукса, дела Понтекорво, Берджесса и Маклина»[417]. В США сенатор Джозеф МакКарти запустил волну национальной истерии, когда красных искали в каждом шкафу; в Британии же они и правда, казалось, прятались в каждом шкафу, даже в Райслипе. Арест Блейка стал лишь очередным эпизодом в серии британских шпионских скандалов.

К счастью, когда СИС сообщила новости о Блейке, американское руководство отреагировало сдержаннее, чем могло бы. Глава ЦРУ Джеймс Энглтон заверил Дика Уайта: «Такое с кем угодно может случиться»[418]. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер сочувственно размышлял: «Даже Христос обнаружил предателя в Своей небольшой команде из двенадцати человек»[419]. В это время президента Кеннеди занимало фиаско собственной разведки: высадка в заливе Свиней состоялась спустя пару недель после ареста Блейка. Вторжение на Кубу банды изгнанных кубинцев, организованное при участии Америки и обернувшееся провалом, лишало США права отчитывать Великобританию за промахи разведки. После того, как в сентябре 1961 года Аллен Даллес из ЦРУ, дискредитированный неудачей кубинской авантюры, вышел на пенсию, Уайт сказал ему, что его великодушие «как нельзя ярче проявилось в рассмотрении дела Блейка»[420].

И все же кто-то в американской разведке считал, что британцам стоило проверить Блейка на детекторе лжи[421] («Они сочли полиграф неподобающим для джентльменов», — жаловался один американский «эксперт по безопасности»[422]). Из-за очередного фиаско Британии ЦРУ еще десятки лет будет настороженно относиться к сотрудничеству с МИ-6[423].

Гарольд Макмиллан, который ненавидел допущенные при нем многочисленные разведпровалы и пренебрежительно отзывался о «так называемой службе безопасности»[424], весьма характерно отреагировал на разоблачение Блейка: «Это может повлечь за собой отставку правительства»[425]. Больше всего его волновала реакция британской общественности. Многие британцы уже начали подозревать, что кабинет некомпетентных стареющих выпускников частных школ ведет и без того увядающую империю к краху.

Премьер-министр и правда одержал небольшую победу в палате общин, когда его спросили, почему Блейка приняли на работу в Министерство иностранных дел несмотря на то, что его родители не британцы. Макмиллан подчеркнул, что неукоснительное соблюдение этого правила не допустило бы к госслужбе ни его самого, ни даже Уинстона Черчилля, ведь у обоих матери — американки[426].

Премьер-министр так старался не предавать эту нестерпимо болезненную историю огласке, что едва не предложил Блейку иммунитет. Он никогда не был сторонником судебного преследования изменников родины. Как он однажды объяснял: «Если мой егерь застрелит лису, он не вывесит ее под окнами у псаря, а захоронит в укромном месте»[427]. Следуя британским традициям, разведслужба должна была оставаться в тени. Само существование МИ-6 в то время еще официально отрицалось. В Уайтхолле службу именовали исключительно эвфемизмом «друзья»[428]. Макмиллан распорядился разослать британской прессе письмо с просьбой не упоминать, что Блейк работал на МИ-6, а также что МИ-6 находится в ведении Министерства иностранных дел. Когда последний факт стал достоянием общественности, Макмиллан (по словам Пинчера) сказал, что это признание оказалось «самым пагубным» в его политической карьере[429].

Ни одному офицеру СИС еще не предъявляли обвинений по делу о шпионаже[430]. Тем не менее Дик Уайт настаивал, чтобы Блейк стал первым[431]. Блейк размышлял потом: «Возможно, для меня даже лучше, что они решили рассматривать мое дело в суде»[432].

Газеты называли его исключительно «Джордж Блейк, государственный служащий, не имеющий постоянного места жительства», которому предъявлено обвинение в трех эпизодах нарушения Закона о государственной тайне[433]. Общественности не было известно ничего ни о переданных им сведениях о берлинском тоннеле, ни о самом Блейке. Изголодавшаяся по информации пресса неизбежно примеряла образ Бонда к этому образцовому отцу семейства, увлекавшемуся богословием. Писательница Ребекка Уэст комментировала: «Сначала казалось, что вывод из этого дела только один: никому нельзя доверять. Потому что Джордж Блейк располагал к себе»[434].

Процесс в Олд-Бейли 3 мая 1961 года преимущественно слушался в «закрытом режиме». Официально это делалось, чтобы не допустить разглашения тайн британской разведки (те, что на тот момент еще сохранялись). Но вероятнее, это было связано со стремлением оградить правительство от позора[435].

Для наказания Блейка истеблишмент назначил команду асов: обвинителем выступал генеральный прокурор сэр Реджинальд Мэннингем-Буллер, а возглавлял процесс лорд — верховный судья Паркер. Шпионский мир вызывал у Мэннингема-Буллера (толстяка слегка угрожающего вида, который получил прозвище Буллинг-Мэннер[436]) отвращение. Во время рассмотрения дел о шпионаже у дверей его дома толпились журналисты. Эта суета заинтриговала его дочь-подростка Элизу,[437] и в конце концов с 2002 по 2007 год она возглавляла МИ-5. Вряд ли это просто совпадение.

Адвокат Блейка Джереми Хатчинсон родился в 1915 году, был блестящим остроумным оратором и буквально детищем блумсберийского кружка. Его мать была прототипом миссис Дэллоуэй Вирджинии Вульф. В четырнадцать лет его первый галстук-бабочку ему повязал Литтон Стрейчи. Адвокат Хатчинсон — называвший судью не иначе как «этот несчастный бедолага за судейским столом» — станет одним из прототипов Рампола, вымышленного героя Джона Мортимера. За полгода до попытки защитить Блейка Хатчинсон снискал славу, отстаивая интересы издательства Penguin Books в знаменитом деле Чаттерлей[438]. Но с Мэннингемом-Буллером на этом этапе своей карьеры он тягаться еще не мог.

Мэннингем-Буллер беспокоился, что Блейк откажется в суде от признательных показаний и заявит, что они были получены под давлением. Поступи Блейк именно так, следствие, учитывая секретность СИС, вряд ли нашло бы каких-то свидетелей[439]. В таком случае Блейка могли оправдать. Сам он осознал это слишком поздно. Он рассказал Штази в 1980 году: «Пусть у службы [СИС] и имелись доказательства, что я работал на СССР, но, возможно, на приговор в суде их не хватало. Это ведь не одно и то же»[440].

Но Блейк, как он признавался Штази, корил себя за то, что не подготовился к суду: «Я не изучил английские законы на этот счет. В Англии, как вам известно, закон соблюдается неукоснительно, там вы должны точно знать, на что имеете право, а на что — нет»[441]. Поэтому на суде он остался верен своим предыдущим показаниям. Возможно, он просто был слишком принципиален, чтобы их оспаривать. К 11:30 утра обе стороны уже изложили все доводы[442].

Паркер показался Блейку «приветливым стариком в белом парике и красной мантии»[443]. Но в заключительной речи судья назвал это дело «одним из худших, с которыми можно столкнуться в мирное время». Блейк вспоминал: «Я был уже готов услышать смертный приговор, но, не разбираясь в законах, не знал, что судья не может так поступить… А уж он бы с радостью это сделал, я в этом убежден»[444].

Вместо этого Паркер приговорил его к трем четырнадцатилетним срокам, которые Блейк должен был отбывать последовательно один за другим. В замешательстве Блейк не сразу осознал, что это значит[445], а Макмиллан в своем дневнике дал однозначную оценку: «42 года — суровый приговор!»[446] Выступая в палате лордов в 1996 году, Хатчинсон иронизировал: «В деле Блейка я выполнял свои профессиональные обязанности и обеспечил ему самый долгий срок в истории британского суда»[447]. Кукридж говорил, что это «практически ликвидация»[448]. Отсидев полный срок, Блейк вышел бы из тюрьмы в 2003 году восьмидесятилетним стариком. Этот приговор должен был поставить на нем крест.

«Надо признать, британцы не лыком шиты!»[449] — ликовал Гувер в США. Зато Уайт был в шоке от сурового приговора Паркера (как и Филби, с волнением наблюдавший за процессом из Бейрута). В МИ-5 и МИ-6 были те, кто считал столь длительный приговор контрпродуктивным, будучи убеждены, что после него ни один крот больше не отважится на признание, писал Чепмен Пинчер[450]. Четырнадцать лет — зачастую значительно сокращавшиеся за хорошее поведение — та цена, которую многие двойные агенты с готовностью заплатили бы, чтобы выпутаться из своей паутины. Даже физика Клауса Фукса, передавшего Советскому Союзу руководство по созданию атомной бомбы, приговорили в 1950 году всего к четырнадцати годам и освободили спустя девять лет заключения.

Макмиллан, разумеется, надеялся, что теперь проблема Блейка постепенно исчезнет, как и сам заключенный у себя в камере. В день после суда премьер сообщил своему кабинету министров, что предлагает отклонять в парламенте любые требования расследовать это дело: «Предположили также, — говорится в документах ведомства, — что взволнованность процессом может стать поводом для принятия свежих мер по ограничению утечек официальной информации в прессу»[451].

Хатчинсон останется при мнении, что лорд — верховный судья Паркер руководствовался политическими мотивами, и сорокадвухлетний срок должен был продемонстрировать американским властям и британской общественности, что Британия не делает предателям никаких поблажек. И правда, в 2015 году столетний Хатчинсон получил уникальное письмо от адвоката Бенета Хитнера. В нем Хитнер описывал свой разговор с другими адвокатами и Паркером за ужином в Манчестере вскоре после слушания по делу Блейка. Паркер сообщил им, что перед тем как вынести приговор, он звонил Макмиллану узнать, какой ущерб Блейк нанес Британии. Хитнер пишет: «Я весьма четко, но не во всех деталях, помню, как он сказал, что этот звонок состоялся вечером накануне того дня, когда был вынесен приговор». В Англии судьям нельзя обсуждать в частных беседах дела, которые находятся у них на рассмотрении, тем более с премьер-министром[452]. Если решение Паркера обусловила неофициальная информация, полученная вне процесса и сокрытая от адвоката Блейка, то приговор был «нарушением правосудия», пишет биограф Хатчинсона Томас Грант, тоже адвокат[453] (Хатчинсон умер в 2017 году в возрасте 102 лет).

Даже столь непомерный срок не избавил бы Макмиллана от позора. На следующий год после приговора Блейку разоблачили Джона Вассалла (бывшего шифровальщика в московском посольстве, шпионившего в интересах СССР), а потом, в 1963 году, Филби сбежал в Москву и прогремело дело Профьюмо (секс-скандал, замаскированный под скандал в области безопасности). В результате этой череды конфузов премьер-министру пришлось выйти в отставку в октябре 1963 года[454]. Уже по прошествии времени многие в руководстве наверняка сожалели, что не избавились в свое время от Блейка по-тихому В романе «Человеческий фактор» Грэма Грина 1978 года — который был написан по мотивам дел Филби и Блейка, а также по воспоминаниям Грина о своей работе в спецслужбах — агента, ошибочно подозреваемого в измене, при помощи яда убивает врач из МИ-6.

На суде Хатчинсон просил учесть «смягчающие обстоятельства». Я спросил, какие именно обстоятельства он имел в виду.

Блейк: Я, честно говоря, и сам не знаю [смеется]. На мой взгляд, с точки зрения англичан, никаких смягчающих обстоятельств не было. Единственное — о чем и судья говорил — я делал это не за деньги, не извлекал из этого никакой выгоды. Но не знаю, можно ли это называть смягчающим обстоятельством. Больше я ничего придумать не могу.

Я: Значит, вы расцениваете процесс как честный и справедливый?

БлеЙК: Честный?

Я: Да.

Блейк: Наверное.

Я: Трудный вопрос, но сделали бы вы все это снова?

Блейк: А?

Я: Сделали бы вы все это снова?

Блейк: Ну, на этот вопрос трудно ответить по существу, ведь жизнь выстраивается от ситуации к ситуации, и из одного плавно вытекает другое, и ты сам не знаешь, куда движешься. Так что я, хм, да, этим вопросом я и сам не задаюсь. «Поступил бы ты так или иначе?»[455]

Глава 10. Людские потери

До самой своей смерти, а умер он в 2014 году, прожив целый век, журналист Чэпмен Пинчер писал почти исключительно о шпионаже. Его источники были настолько надежны, что Гарольд Вильсон, занимавший пост премьер-министра с 1964 до 1976 года с небольшим перерывом, стал буквально одержим утечками, которые попадали в руки Пинчера[456].

Спустя несколько недель после суда над Блейком, 20 июня 1961 года, Пинчер опубликовал на первой полосе Daily Express статью, где утверждал, что в сорокадвухлетнем сроке засчитывалось по году за каждого погибшего агента[457]. Алкоголик — министр труда Джордж Браун, — «не умевший держать язык за зубами», как вспоминал много позже сам Пинчер[458], — выдал эту информацию, едва они приступили к шикарному обеду в день слушаний по апелляции Блейка.

Хатчинсон в дальнейшем отверг версию о том, что жизнь каждого агента шла в расчет как год заключения, назвав ее «полнейшей чушью»[459]. Блейк тоже отнесся к ней с недоверием, сказав: «По-моему, если бы судья оценивал жизнь агента в один год, это было бы оскорблением для британского правосудия». Но на самом деле Пинчер, по-видимому, ухватил суть. Том Бауэр, которому за биографию Дика Уайта доверили ряд интервью с ним и другими представителями СИС, писал, что за несколько недель до суда «чиновники из СИС связывались с агентами и источниками во всех странах-сателлитах [советского блока] и пришли к выводу, что предательство Блейка обошлось по меньшей мере в сорок жизней, одной из жертв стал технический эксперт Красной армии, с которым Блейк был знаком лично. Эту информацию Мэннингем-Буллер тайно передал лорду Паркеру»[460].

Статья в Daily Express наконец-то дала британской общественности какое-то представление о деяниях Блейка. Как бы то ни было, ее заголовок — «40 агентов стали жертвами предательства», напечатанный под сорока нарисованными постовыми в черных плащах (редактор Пинчера давно подыскивал применение этому каламбуру[461] [462]), — был неточен. Количество жертв предательства Блейка намного превышало эту цифру. Если цитировать интервью, которое он давал BBC в 1990 году:

Бауэр: Те, что действовали в интересах МИ-6?

Блейк: Да.

Бауэр: И сколько же это?

Блейк: Точно не скажу, наверное… не знаю, быть может, человек 500–600[463].

Ле Карре прокомментировал это: «Теперь он заявляет, что их были сотни, да разве будет кто спорить с несчастным хвастуном? Его идеалы умерли, как и его жертвы»[464]. Зато Александр Соколов, офицер контрразведки КГБ в отставке, подкрепил домыслы редкими фактическими подтверждениями с советской стороны:

Я думаю, самой важной его работой на советскую разведку, со стратегической точки зрения, была информация о британских агентах, отправленных на Балканы и в Советский Союз после Второй мировой войны, в 1950-х и начале 1960-х годов. Благодаря полученной от Блейка информации были арестованы несколько сотен агентов[465].

Блейк как-то раз сказал журналисту, что не имеет понятия, скольких агентов он выдал: «Я никогда не подсчитывал»[466]. Он всегда заявлял, что не испытывает никаких угрызений совести из-за предательства. По его признанию, он с удивлением обнаружил, что это дается ему очень легко[467]. Вряд ли в нем можно заподозрить психопата. Скорее для него предательство было просто частью шпионских игр. В конце концов, шпионаж в своей собственной стране был в его ремесле делом довольно обыденным. За время службы в СИС основная задача Блейка состояла в том, чтобы убедить граждан Советского Союза и Восточной Германии работать против их государств. «Это же дело моей жизни и не может не сказываться на отношении человека к предательству», — говорил он[468]. Ле Карре считал, что возмущаться двойными агентами в Британии лицемерно: «Если твоя задача — вербовать предателей и использовать их в своих целях, вряд ли ты будешь сетовать, когда окажется, что и кого-то из твоих… переманили»[469].

Разоблачение тоже было частью шпионских игр. В 1992 году, когда КГБ в очередной раз вывел Блейка на пресс-конференцию для западных журналистов, тот выразил надежду, что агенты, которых он выдал, не держат на него зла[470]. Он уточнил:

Разоблачены были не невинные люди. Они были не хуже и не лучше меня. Это все часть мира разведки. Если бы человек, донесший на меня, сегодня явился ко мне домой, я бы предложил ему чашечку чая[471].

Однажды на вопрос, не сожалеет ли он об агентах, которых выдал, Блейк ответил: «Нет, потому что они знали, на какой риск идут. Мы были солдатами холодной войны». Он признавал в автобиографии, что шпион часто занимается грязной работой — от подслушивания и шантажа до организации убийств. «Никому и в голову не придет самостоятельно заниматься подобными делами в собственных интересах», — добавил он. Но Блейк шел на это ради общего блага. «Быть может, я умею в значительной мере разграничивать и отделять личное от официального, и именно это позволяло мне выполнять свои обязанности советского агента»[472]. Блейк умел расставлять моральные приоритеты.

Тем не менее он всегда отрицал, что его жертвы были убиты. Это просто «выдумки прессы», заявлял он[473]. Он любил подчеркивать, что даже на закрытых заседаниях суда его ни разу не обвинили в том, что его действия привели к чьей-либо смерти[474]. Как бы то ни было, возможно, это связано с отсутствием у СИС неопровержимых доказательств, что агенты были убиты, и нежеланием приглашать свидетелей и раскрывать тайны даже на закрытом британском суде.

Блейк не раз рассказывал, будто КГБ пообещал ему, что ни один из переданных им агентов не будет убит. Однажды он даже заявил, что если сложить вместе сроки заключения его жертв, получится меньше сорока двух лет, к которым его приговорили. В своей рукописной апелляции по приговору в 1961 году он утверждал, будто «ставил условие… и повторял» русским, «что эти агенты не должны быть арестованы» и «что русские могут использовать эту информацию исключительно в оборонительных целях»[475].

Возможно, он и правда ставил такие условия. Но кураторы из КГБ — далеко не сестры милосердия — вряд ли к нему прислушались. И он наверняка об этом догадывался. Алан Джадд, британский писатель, специализирующийся на теме шпионажа, задается вопросом: «Что, по его мнению, грозило советским шпионам, пойманным в разгар холодной войны, — общественные работы?»[476] По признанию самого Блейка в разговоре с одним журналистом в 1990 году, он и сам не был уверен, что этих людей пощадили.

Как бы то ни было, советская сторона оговорила с Блейком пункт, снимавший с нее ответственность: если сотрудники Штази разоблачали агента собственными силами, русские в их решения не вмешивались. Поэтому всякий раз, когда агента хватало Штази, КГБ мог говорить наигранно-наивному Блейку, что он к этой расправе совершенно непричастен[477].

Вероятно, опасаясь узнать правду, Блейк никогда не выяснял, сдержал ли КГБ обещание защищать агентов, отмечает Кнопп[478]. Руководитель контрразведки КГБ Олег Калугин, хорошо говоривший по-английски, после того как в 1958 году КГБ пристроил его в Колумбийский университет в Нью-Йорке, и впоследствии сдружившийся с Блейком в Москве, всячески старался оградить его от правды: «Я не решался сказать ему, что из-за его работы пострадали десятки агентов за железным занавесом». Так Блейк, мягкий, миролюбивый человек, действовавший из лучших побуждений, de facto стал серийным убийцей. Ребекка Уэст сравнивает его роль с Первым, Вторым и Третьим убийцей в «Макбете»[479].

Блейка, однако, совесть мучила больше, чем некоторых других шпионов, отмечает Калугин: «Филби же знал, что его шпионаж и переданные КГБ наводки стали смертным приговором для многих людей, но он закрывал на это глаза как на потери холодной войны»[480]. Сам Калугин открыто рассказывал, что курировал нашумевшее убийство болгарского диссидента Георгия Маркова, которого в 1978 году отравили в Лондоне уколом зонта. Как следует из анализа Калугина,

у Джорджа Блейка был невинный склад ума… Он до сих пор остается весьма наивным человеком. Он не хотел знать, что многие из тех, кого он предал, были казнены. И, кажется, мы даже обсуждали с ним этот вопрос, а он просто не верил. Он говорил: «Ну, мне же сказали, что ничего такого не произойдет». Происходило, но его в известность не ставили[481].

Есть почти полные основания говорить, что некоторых из выданных Блейком агентов казнили. Но десятки лет не было никаких доказательств, какая судьба постигла эти «пять или шесть сотен» людей, мы даже не знали, кто они. На суде по делу Блейка не были раскрыты почти никакие детали, даже на закрытых заседаниях[482]. Лишь в 1996 году в историческом отчете ЦРУ называлось всего одно имя погибшей жертвы Блейка — «генерал Роберт Бялек, генеральный инспектор народной полиции в Восточной Германии»[483].

Бялек был в антигитлеровском сопротивлении и шесть лет отсидел в тюрьме гестапо. После войны вошел в состав коммунистического руководства, но при этом был принципиален, искренне верил в риторику о «стране рабочих» и опрометчиво затеял вражду с амбициозным чиновником восточногерманских спецслужб Эрихом Мильке. Бежав в 1953 году на Запад, Бялек устроился на радио Би-би-си, вещавшее на Восточную Германию. Режим это раздражало.

В исторической сводке ЦРУ сообщается: «Его квартира в Западном Берлине находилась всего в квартале от дома Блейка. В 1956 году, приняв к сведению полученные от него данные, восточногерманская сторона под надзором СССР похитила генерала Бялека и вывезла обратно в Восточную Германию»[484]. Точнее, Бялека пригласили якобы на празднование дня рождения в Западном Берлине, где два восточногерманских агента Штази подсыпали ему в пиво усыпляющий наркотик. В 2010 году немецкий журнал Der Spiegel писал:

Бялек понял, что происходит, и бросился в туалет, где потерял сознание. Обнаруживший его человек решил, что тот просто пьян. Двое агентов быстро вызвали такси и увезли «пьяного» в Восточный Берлин.

Бялека, по-видимому, несколько месяцев подвергали мучительным пыткам[485]. ЦРУ заключает: «Он умер в советской тюрьме»[486]. В автобиографии Блейк пишет: «Какова бы ни была правда о его похищении, я могу лишь повторить, что не имел к нему отношения»[487].

В исторической сводке ЦРУ с именем Блейка связывают также гибель двух неназванных жертв:

Он присутствовал на совместных планерках, касавшихся деятельности антисоветской эмигрантской организации, известной как НТС. Четверо руководителей НТС, ранее въехавших в СССР и покинувших страну, были схвачены во время следующей своей поездки в результате полученной от Блейка информации, больше о них никто ничего не слышал[488].

Офицер МИ-6 Фрэнк Бикнелл обратил внимание, что все планируемые им на территории России операции неизменно терпят крах и приводят к гибели молодых агентов. Впоследствии он узнал, что подробности этих операций, вплоть до конкретных кодовых имен, публиковались в советской прессе (вероятно, их размещал там КГБ, используя переданные Блейком досье)[489].

Вездесущий Пинчер назвал двух шпионов СИС в Каире, Джеймса Зарба и Джеймса Суинберна, которых выдал Блейк[490]. Оба попали в тюрьму в 1956 году, в год Суэцкого кризиса, когда Великобритания пыталась свергнуть египетского президента-националиста Нассера. Суинберн, бизнес-управляющий Арабского новостного агентства, вышел на свободу в 1959 году, а Зарб, бизнесмен с Мальты, — два года спустя.

Остается неясно, связан ли Блейк с разоблачением двух двойных агентов в советской военной разведке ГРУ — подполковника Петра Попова, который был первым важным источником ЦРУ на территории советского государства[491], и полковника Олега Пеньковского, работавшего одновременно и на США, и на Великобританию.

Попова казнили в СССР в 1960 году[492]. Когда Блейка в 1961 году посадили, Пеньковский был еще на свободе, хотя, возможно, уже находился под советским наблюдением. «Одна квартира, где разместились сотрудники КГБ, находилась этажом выше, другая — через реку от дома Пеньковского», — сообщалось в «историческом документе» ЦРУ, опубликованном в 2010 году. До начала Карибского кризиса в октябре 1962 года Пеньковский передал администрации Кеннеди информацию о размещении советских ракет на Кубе. ЦРУ писало: «Благодаря Пеньковскому Кеннеди знал, что у него есть три дня на переговоры о поиске дипломатического решения до приведения советских ракет в полную боеготовность. Именно по этой причине смена курса холодной войны считается заслугой Пеньковского». Агенты КГБ задержали Пеньковского прямо на улице в Москве 22 октября 1962 года, в самый разгар Карибского кризиса. В мае 1963-го его казнили. Блейк рассказал Штази в 1980 году, что он работал как раз в том отделе СИС, который курировал Пеньковского[493]. В Берлине Блейк был также знаком с Руари и Дженет Чиземами, супружеской парой из МИ-6, в дальнейшем курировавшей Пеньковского и в Москве. Джанет Чизем, как пишет Филипп Найтли,

водила своих маленьких детей на прогулку в парк. Пеньковский проходил мимо, любовался младшим ребенком и незаметно подкладывал ему в коляску коробочку сладостей. В коробке содержались пленки, переснятые Пеньковским с секретных советских документов с помощью камеры Minox[494].

По-видимому, КГБ следил за этими передачами. Как признавался Блейк на допросе в СИС в апреле 1961 года, он докладывал советской стороне, что Руари Чизем — агент разведки. И даже после этого в СИС готовы были рискнуть, полагая, что жену Чизема КГБ подозревать не станет[495].

С другой стороны, Кондрашов уже после холодной войны рассказывал сотруднику ЦРУ Бэгли, что Блейк не помог КГБ разоблачить ни одного важного агента вражеской стороны. Все разоблаченные Блейком шпионы, по словам Кондрашова, были преимущественно выходцами из русского эмигрантского сообщества, а благодаря «весьма приличному» внедрению КГБ в эту среду о них там уже и так знали[496].

Зато Штази, несомненно, извлекла выгоду из полученных от Блейка данных. Один документ из архивов ведомства демонстрирует, какая судьба ждала нескольких агентов СИС, работавших в ГДР. Анонимный автор этого документа кичился, что «советский информатор из британской спецслужбы Джордж Блейк передал Штази имена „около 100 шпионов в период с 1958 по 1961 год“»[497]. Далее приводится список имен и профессий шести человек, которых в Штази расценивали как наиболее значимых британских агентов. Там перечислялись: «стенограф Совета министров ГДР», «полковник Национальной народной армии», «руководитель отдела в Министерстве иностранной торговли» и т. д.

Пять из шести имен в этом документе были изменены, чтобы не нарушать неприкосновенность частной жизни агентов и их детей. Тем не менее версию документа без купюр видел режиссер Джордж Кэри во время съемок своего документального фильма о Блейке. Потом нанятый Кэри немецкий исследователь нашел судебные протоколы по делам этих шести агентов. Трое из них были приговорены к пожизненному заключению в ГДР. И тем не менее к концу 1960-х годов все эти узники, кроме одного, вышли на свободу[498].

В тюрьме к этому моменту находился только Ганс Мёринг, высокопоставленный чиновник восточногерманской комиссии по государственному планированию, шпионивший в интересах Великобритании, как сообщалось, из идеализма[499]. Мёринг отсидел шестнадцать лет, пока Западная Германия наконец не выкупила его в 1976 году[500]. Он вполне мог «держать зло» на Блейка.

Но, по крайней мере, Мёринг остался в живых. И это говорит о многом. Если самых значимых шпионов в ГДР не казнили, то, вероятно, и рыбешек помельче тоже. После смерти Сталина коммунистические режимы умерили кровожадность. Тем не менее из шести имен в списке Кэри не было обнаружено судебного протокола на одного полковника. Предположительно, этого человека передали СССР и казнили. Со слов Калугина можно предположить, что к западным агентам в КГБ относились более сурово, чем в Штази.

В Восточной Германии не забыли, чем обязаны Блейку. В 1950-е годы в Штази за противодействие внедрению западных шпионов в ГДР отвечал старый враг Бялека Мильке[501]. Тридцать лет спустя, став руководителем Штази и министром внутренних дел ГДР — фактически главным тюремщиком государства, — Мильке выступал, можно сказать, в роли эксклюзивного турагента своего давнего британского соратника. Блейк по секрету рассказал мне:

Мы с Идой и моим сыном Мишей смогли… поехать в ГДР. Министр внутренних дел — его звали Мильке — почему-то проникся ко мне большой симпатией. С чем он только не помог нам, когда мы отдыхали в Германии на Балтийском море! У них там был большой санаторий, и нас прекрасно приняли. Мы снова там побывали, когда матери исполнялось 90; она отпраздновала в том санатории свой юбилей[502].

Иными словами, разоблачение агентов принесло свои бонусы.

В ноябре 1985 года на встрече с приехавшими в ГДР офицерами советской разведки Мильке хвастался, как он был щедр к Блейку, и особенно тем, что организовал день рождения Катарины в Восточной Германии. Он назвал это образцом того, как к своим информаторам должны относиться органы тайной полиции:

Я всегда встречаюсь с Блейком, когда он бывает в ГДР. Меня с ним совершенно ничего не связывает. Но так строятся отношения между людьми. Это ни для кого не секрет… Я написал его матери поздравительное послание. И самыми важными словами там были: «Я поздравляю мать, которая произвела на свет такого замечательного, героического сына, посвятившего свою жизнь миру и прогрессу». Кроме того, я отправил ей подарок. Генерал Хонекер [Эрих Хонекер, руководитель Восточной Германии] тоже послал цветы и маленький сувенир на память из Майсена [старинного немецкого городка, производящего фарфор]. Разумеется, поздравительное письмо увозит с собой не мать, а Блейк. Это ли не вдохновляющий образец партийной работы?

Раньше связи с этими людьми [двойными агентами] никто не признавал. Сегодня враг приводит разные случаи того, как мы их подводили. Отношения с информаторами — это критерий партийной работы. Ответственность за них лежит на любом руководителе такой службы до конца его жизни[503].

* * *

На Блейке лежала ответственность за неустановленное количество погибших агентов. Не вдаваясь в подробности, я спросил у него, есть ли что-то, о чем он сожалеет.

Он ответил по-голландски: «Ik heb spijt van alles». Буквально это означает: «Я сожалею обо всем». Но в контексте всей нашей беседы в тот день я сомневаюсь, что Блейк имел в виду именно это. До этого он уже говорил, что не сожалеет о своем сотрудничестве с СССР. Полагаю, он подразумевал скорее: «Ik heb spijt van van alles». После неуклюжей вставки второго предлога van смысл фразы меняется, и теперь она значит: «О чем я только не сожалею». И именно это, полагаю, и имел Блейк в виду, потому что продолжил он свою мысль так: «Я сожалею о страданиях, которые так или иначе причинил людям, в том числе и в моем окружении, ведь я, разумеется, не хотел этого делать, но ведь я… тут уж ничего больше не поделаешь».

Я: Вы до сих пор часто об этом размышляете?

Блейк: Да, я только и делаю, что размышляю. Старики вроде меня вечно о чем-нибудь размышляют, а потом ты мысленно переживаешь все это снова и видишь все эти образы прошлого, а еще мне часто снятся сны о полиции и всяком таком, но…хм… в общем, вот так.

Я: Вы видите образы прошлого. Какие именно?

Блейк [смеется]: Я прокручиваю в голове все прошлое. Скажем, начиная с [пищевой] фабрики Calvé Delft в Роттердаме до своей жизни здесь за последние пять лет.

Я: У вас есть травмы?

Блейк: Что вы имеете в виду?

Я: Ну, травма — это то, что не дает вам покоя, то, с чем трудно смириться.

Блейк: Нет, ничего подобного у меня нет. Я всем доволен и понимаю, что за всю жизнь мне довелось испытать огромное количество geluk [голландское слово, обозначающее одновременно «удачу» и «счастье»].

Я: Вы и правда кажетесь счастливым человеком, тут не поспоришь.

Блейк: Да, ха-ха-ха! Да[504].

Может, он и правда так радовался жизни, как это казалось, или, может, жизнь приучила его загонять страх поглубже. С 1940-го по 1961 год Блейк почти все время ходил по лезвию ножа. В МИ-6, в Уормвуд-Скрабс и в Советском Союзе даже в периоды относительного затишья он вряд ли видел толерантное отношение к страху или посттравматическому стрессовому расстройству и научился сносить все с привычно натянутой улыбкой.

И тем не менее вопреки всему он не был хладнокровен. Пока мы, отмахиваясь от комаров, беседовали в саду, Блейк стал размышлять о Петре Великом:

Блейк: То, что он взялся модернизировать страну насильственными методами, не думаю, что это было очень… я не люблю насилие. Мне кажется, насилие порождает лишь насилие в ответ, и это превращается в бесконечный цикл…

Я: Но неужели вы ни разу не применяли насилие за свою…

Блейк: За свою жизнь? Нет, никогда. Вы имеете в виду физическое насилие?

Я: Вы ни разу ни в кого не стреляли?

Блейк: Нет. Ни разу не было повода [смеется]. У меня никогда не было оружия. У меня есть газовый пистолет, но это для самообороны в случае необходимости, если угодно. А вообще, честно говоря, у меня никогда не возникало необходимости применять насилие. Я всегда старался его избежать. Я никогда не ставил себя в положение, где… эхм… насилие было бы неизбежно[505].

По-моему, он говорил искренне. Блейк, воспитанный в мирной голландской политической традиции, по своей природе был миролюбив. Он избегал даже вербальной агрессии — как я выяснил в ходе нашей беседы, он умело и дружелюбно от нее уворачивался. Никто из его знакомых, похоже, не помнил, чтобы хоть раз с ним ссорился.

Джеральд Ламарк, один из товарищей Блейка по Уормвуд-Скрабс, бывший армейский офицер, человек правых взглядов и убийца, ставший тюремным библиотекарем, писал под своим творческим псевдонимом Зенон: «Его отвращало все, что было сопряжено с физическим насилием»[506]. Именно поэтому Блейку пришлось выдумать себе иллюзию, будто агенты, которых он выдал, остались невредимы. Он сознательно отгораживался от правды.

Глава 11. Шпионаж, мячи и ракетки

Все эти предательства и смерти, возможно, были совершенно напрасны. И так возникает главный вопрос о шпионаже: в чем его польза?

Считается, что двое из кембриджских шпионов, Джон Кернкросс и Дональд Маклин, помогли изменить ход истории. Кернкросс, «пятый» в кембриджской агентуре, возможно, обеспечил Красной армии победу в битве за Курск, крупнейшем танковом сражении в истории. С 1942 по 1943 год, работая в британском центре дешифровки Блетчли-парк, он передавал КГБ секретные британские расшифровки немецких сообщений. Благодаря этому советская сторона узнала о броне новых немецких танков «Тигр»; Красная армия переместила свои полки, получив подтверждение, что немцы обнаружили их позиции; было также раскрыто местоположение эскадронов люфтваффе, что позволило СССР уничтожить около 500 немецких самолетов перед сражением[507].

С 1945 по 1948 год Маклин, будучи дипломатом в Вашингтоне, передал Москве ряд важнейших секретов Запада: о применении урана в атомных бомбах, о содержании переговоров Черчилля и Рузвельта в военное время, о позиции англичан и американцев на Ялтинской конференции в феврале 1945 года, о масштабах американского атомного арсенала и переговорах по созданию НАТО. Советскому Союзу, судя по всему, эти сведения пригодились. Биограф Маклина Роланд Филипс называет его «самым значимым шпионом века»[508].

Но Кернкросс с Маклином были исключением из правил. Едва ли не все остальные шпионы их поколения сыграли гораздо меньшую роль. Даже их соратники двойные агенты Филби и Берджесс, передавшие недюжинную долю секретов своей страны, в итоге сетовали, что СССР так этими материалами и не воспользовался. Многие британские документы, которые Берджесс передал КГБ, не были даже переведены на русский язык. То же самое, по-видимому, касается и большей части из тысяч документов, переданных кембриджскими шпионами. Первые советские кураторы Маклина порой жаловались, что не успевают даже сфотографировать весь раздобытый им материал[509]. После их исчезновения — вероятно, в ходе чисток конца 1930-х годов — в Лондоне, по меньшей мере в течение нескольких месяцев накануне Второй мировой войны, не было ни одного советского агента, которому бы «кембриджская пятерка» могла передавать разведданные. Так, в начале войны британские шпионы вновь на полгода оказались предоставлены самим себе[510].

Когда Блейк работал на Москву в 1950-е годы, КГБ оберегал его конфиденциальность, строго ограничивая использование отправляемых им материалов. Арсений Тишков, старший офицер КГБ, писал начальникам отдела в апреле 1954 года: «О предложениях по работе с данным материалом докладывать мне, все меры по данному вопросу будут осуществляться исключительно с моего разрешения»[511]. Неизбежно задаешься вопросом, каким же количеством разведданных Блейка Москва все же воспользовалась — помимо имен агентов, которых он выдал.

В шпионаже всегда возникает одна проблема: к собственным коллегам шпионы часто относятся подозрительнее, чем к врагу. Предателя можно завербовать, но вот доверять ему?

КГБ всегда опасался, что золотой двойной агент вроде Филби — подсадная утка англичан. Когда он или другой британский предатель передавал невероятно качественные и подробные сведения и выходил сухим из воды, советская сторона склонялась к выводу, что это западная дезинформация, быть может, часть какой-то гениальной двойной игры. Кристофер Эндрю пишет о «кембриджской пятерке», члены которой были завербованы СССР в 1930-е годы: «КГБ признал потом, что они самая действенная иностранная агентура за всю историю службы». Однако далее уточняет:

В октябре 1943 года Центр [КГБ] оповещал лондонскую резидентуру, что теперь все стало очевидно: члены «пятерки» изначально были двойными агентами, выполнявшими распоряжения СИС и МИ-5. Трудно представить себе более нелепый фарс за всю историю советской разведки, чем когда Центр направил в Лондон восьмерых соглядатаев, ни один из которых не говорил по-английски, чтобы те выследили «пятерку» и других якобы подставных агентов и разоблачили их встречи с несуществующими кураторами из МИ-5[512].

Даже когда советская сторона доверяла полученной от шпиона информации, переданные сведения часто терялись. Иногда портфели с информацией из Британии бывали колоссального объема. Иногда разведданные разбивали на части, искажали или отправляли в утиль по мере того, как их передавали все более высокому начальнику в КГБ. Прожив некоторое время в Москве, Блейк, разумеется, стал это понимать. В 1999 году он рассказал голландскому журналисту Гансу Олинку о книге, не упомянув ее названия, которую высокопоставленные офицеры ЦРУ написали совместно с офицером КГБ. Авторы (вероятно, речь шла о книге «Поле боя Берлин» Дэвида Э. Мерфи, давнего куратора Блейка Кондрашова и Джорджа Бейли) пришли к выводу, что о противнике советской стороне было известно гораздо больше, чем западным державам. Тем не менее Блейк добавлял:

Разве что им часто не удавалось воспользоваться этой полезной информацией, потому что в рамках своей собственной — как бы это сказать? — ограниченной картины мира они не хотели верить тому, о чем там сообщалось… Они хотели видеть лишь то, что им было угодно. Если информация не соответствовала их представлениям, они не желали ее использовать[513].

В таком менталитете он винил саму советскую систему:

Русские благоговеют перед начальством, и чем выше начальник, тем больше его уважают и боятся. И если разведслужба давала информацию, выходившую за рамки концепции руководства, то ее либо не передавали выше, либо редактировали так, чтобы она в эту концепцию вписывалась. Поэтому достоверной информации начальник не получал никогда.…И этот принцип распространялся на всю систему: нельзя давать сведения, которые не порадуют руководство… Это зеркало всего общества[514].

Эта советская особенность объясняет, почему Сталин проигнорировал, быть может, самые ценные разведданные Второй мировой войны. В 1941 году о скором вторжении Германии в Советский Союз Кремль предупреждали несколько источников, в том числе Маклин из Лондона и резидент СССР в Токио Рихард Зорге. «Еженедельная сводка политических разведданных, собиравшаяся [британским] Министерством иностранных дел, обращала внимание на [германское] вторжение за два месяца до его начала, — пишет Роланд Филипс. — Когда за несколько недель до нападения Сталин вдобавок к информации, уже несколько месяцев поступавшей к нему из открытых и тайных источников, узнал, что на вторжение намекает посол Германии в Москве, он сказал: „Теперь дезинформация достигла посольского уровня!“»[515]

В частности, 15 мая Зорге предупреждал, что нападение намечено на 20–22 июня. Но информация Зорге расходилась с мнением начальства: Сталин тогда еще был союзником Германии. Поговаривали, что Гитлер — единственный, кому Сталин доверял. После очередного предостережения Зорге он сбросил шпиона со счетов как «подонка, опекающего в Японии мелкие фабрики и бордели»[516]. 21 июня британский посол в Москве Стаффорд Криппс предостерегал, что вторжение начнется на следующий день[517], и тем не менее оно застало СССР врасплох. Миллионы советских граждан остались бы живы, если бы Сталин поверил своей разведке.

Как признавал Блейк, преемники Сталина тоже игнорировали обширный аппарат внешней разведки СССР. «Разведка почти никак не влияла на представление Хрущева о Соединенных Штатах», — пишет бывший посол США Реймонд Гартхофф. Хрущев даже не удосужился выяснить, как могут отреагировать американцы, когда попытался в 1958 году изолировать Западный Берлин или в 1962-м направил ядерные ракеты на Кубу[518].

При преемнике Хрущева Брежневе «политическое руководство обычно игнорировало позицию разведки или не знакомилось с ней при решении важных внешнеполитических вопросов», — пишет Олег Калугин.[519] На всякий случай все, что могло «огорчить Леонида Ильича [Брежнева]», удалялось из донесений, признавал сотрудник внешней разведки КГБ Вадим Кирпиченко[520].

Бывший руководитель МИ-6 сэр Ричард Дирлав так сформулировал это в 2017 году: «Если взглянуть на историю советской разведки… они с невероятным успехом собирают разведданные. Но подлинной слабостью советской системы было неумение выстроить политический курс с учетом добытой агентами информации»[521]. Разумеется, в западных системах были свои недочеты. Когда Дирлав руководил МИ-6, американские и британские спецслужбы уверяли Джорджа Буша и Тони Блэра, что у Саддама Хуссейна имеется оружие массового поражения.

Секреты, которые передавал в Москву Блейк и другие британские шпионы, часто оставались без внимания. И даже те данные, которые принимались на веру, редко как-то влияли на советскую политику и уж тем более не переворачивали ход истории. У нас сформировано представление о мире шпионажа как о сундуке с сокровищами, где хранятся великие тайны. На самом же деле он больше напоминает заваленную всяким хламом лавку, владелец которой уже и сам не разберется в своих запасах. Шпионы, говорил Ле Карре, «предоставляют второсортные разведданные, которые манят скорее зловещей таинственностью способа их добычи, нежели своей неотъемлемой ценностью»[522].

Сторонник левых взглядов, журналист Пол Фут описывал, какой «унылый замкнутый круг [проходил Блейк], когда выискивал информацию для Британии, а потом фотографировал ее и передавал России»:

Ничто из этого ни в коей мере не избавило человечество от тягот существования. Отделение коммунистической партии в Клэпхеме добилось бы в десятки раз большего, если бы убедило хоть одну группу рабочих создать профсоюз или спасло хоть одного постояльца от выселения[523].

Сам Блейк осознавал пределы шпионажа. Когда в 1992 году его спросили о том, как он помешал западной разведке, он ответил: «Не хочу переоценивать свою роль, но я безусловно нанес ущерб. Иначе и быть не может. Но… не надо преувеличивать роль разведслужб. Понимаете ли, холодная война в значительной мере велась разными соперничающими разведслужбами. Но если взглянуть на решающие факторы в ней, то главное вовсе не разведка, а экономика, экономический успех. От того, кто возьмет верх — ЦРУ, КГБ или Британская служба разведки, — существенно ничего не зависело. А вот от того, чья из двух экономик успешнее, — да»[524].

В холодную войну шпионаж эпохи нужен был не для получения жизненно важной информации. Он был скорее внутренней игрой между разведками Запада и Востока. Как сказал журналист Джефри Уиткрофт: «Шпионы шпионят за шпионами, которые шпионят за шпионами»[525]. Говорят, однажды в Москве Блейк сказал: «В Лондоне мы называли нашу контору Уимблдонским клубом, ведь без мячей и ракеток там было не обойтись»[526].

В шпионских играх очки можно было набрать, либо спутав карты оппонентов, либо разоблачив их шпионов. Участникам все это казалось вопросом жизни и смерти, а остальной мир едва их замечал. Быть может, шпионские игры холодной войны доставляют читателям и зрителям удовольствие самой своей несущественностью; после страшнейших кошмаров ХХ века она вызывает едва ли не вздох облегчения.

На процессе в Лондоне в 1961 году адвокат Блейка Хатчинсон был весьма убедителен, настаивая, что деятельность его клиента не повлекла никаких существенных последствий. Блейк, по его словам, никогда «не передавал сведений, которые, с его точки зрения, могли быть использованы против этой страны, например, нанести ей военный или аналогичный ущерб». Блейк стремился лишь «подорвать работу Службы разведки»[527].

По правде говоря, Блейк добивался большего. Тем не менее навредила Британии вовсе не переданная им информация, а сам факт разоблачения Блейка. С каждым разом, когда высокопоставленного британского чиновника раскрывали как советского шпиона — а в период с 1946 по 1963 год это явление стало регулярным, едва ли не ритуальным, — это неуклонно, шаг за шагом подрывало доверие граждан к британскому обществу. Глядя на коллег, сотрудники МИ-6 теперь недоумевали: «А вдруг ты агент КГБ?» После разоблачения Блейка и Филби СИС создала Управление по контрразведке и безопасности, чтобы вычислять предателей[528]. В конце концов уровень тревоги в службе привел к параноидальной охоте на кротов «шпионоборца» Питера Райта, которая едва не уничтожила разведслужбы в 1960–1970-е годы. Райту взбрело в голову, что сэр Роджер Холлис, руководитель МИ-5, — советский агент. Эта паранойя распространилась и на политику. Расхожая история, будто спецслужбы подозревали в шпионаже на Советский Союз премьер-министра Гарольда Вильсона, вероятно, выдумана[529], а вот Бернард Флауд, подававший надежды депутат от лейбористов, в 1967 году покончил с собой через несколько месяцев после того, как Райт допрашивал его о предполагаемых связях с СССР[530]. Блейк способствовал параноидальному расстройству в Британии не своим педантичным многочасовым фотографированием, а непроизвольно — когда попался.

Наибольший ущерб Блейк мог причинить Британии лишь собственным разоблачением. Тем не менее в КГБ этого, похоже, никогда не понимали. Там десять лет прилагали невероятные усилия, чтобы его ни в коем случае не вычислили. Его ценили прежде всего как шпиона, передающего разведданные, что, наверное, было далеко не главным его достижением. Даже после его разоблачения советская сторона особенно не старалась выжать из этого сюжета пропагандистскую сенсацию. Позже, уже по прошествии многих лет после побега Блейка из Скрабс, в МИ-6 тщетно ждали его триумфального появления на советском телевидении, где бы он поведал свою историю.

В большинстве своем двойные агенты вроде Блейка, воображавшие себя серьезными историческими фигурами, в конце концов оказались на свалке истории и напрасно взяли на себя тяжкую предательскую ношу. На геополитику они не оказали почти никакого влияния. Об их деяниях почти никто не помнит — разве что их жертвы.

И все же многих до сих пор завораживает их роль. По мотивам запутанных историй их жизни все еще создаются книги и фильмы. Отчасти это связано с тем, что двойной агент воплощает популярный миф о двойной жизни: да, внешне я заурядный клерк в костюме, зато плету интриги в интересах вражеского государства. То же воодушевление, должно быть, испытывает и никчемный юный неудачник, ставший джихадистом.

Глава 12. Иностранный предатель

Блейк вошел в британскую историю как предатель. Отсюда возникает вопрос, испытывал ли он — вне зависимости от своих коммунистических убеждений — какую-либо враждебность к самой Великобритании. Согласно одной теории, он решился на такой поступок, потому что его, иностранца с долей еврейской крови, не принял британский истеблишмент. Как говорил Дик Уайт: «Отчасти Блейком двигало ощущение, что коллеги никогда не примут его как равного, потому что он инородец»[531]. Этой теории вторит другая, о кембриджских шпионах Берджессе и Энтони Бланте, которые предали родину якобы потому, что истеблишмент отверг их как открытых гомосексуалов (британский высший свет в то время допускал гомосексуальный опыт молодых мужчин, но рассчитывал, что после университета с ним будет покончено. А у Бланта с Берджессом сложилось иначе). Литературный критик Джордж Стайнер писал: «Возможно, гомоэротическая этика подтолкнула таких людей, как Блант и Берджесс, к мысли, что сколько бы окружающее их официальное общество ни поощряло их таланты, в сущности оно враждебно и лицемерно. А стало быть, настала пора праведного бунта»[532]. Но неужели предательство Джорджа Блейка продиктовано британским снобизмом?

Когда Блейка арестовали, было популярно мнение, будто предателями становятся изгои. Сегодня все помнят лишь британских изменников из высшего сословия 1950-х и 1960-х годов. Тем не менее они попадались и среди представителей «других классов» страны, и при каждом новом разоблачении звучало стандартное объяснение, что человек предал Великобританию в ответ на ее снобизм. К примеру, в 1952 году после того, как в шпионаже разоблачили бывшего телеграфиста московского британского посольства, он жаловался: «С самого начала я был в посольстве изгоем. Там работали люди другого класса». Он добавил, что, когда его отец, водитель автобуса, остался инвалидом после военной бомбардировки, начальство пеклось исключительно об автобусе[533].

В 1962-м, через год после заключения Блейка, настал черед шифровщика британского посольства в Москве Джона Вассала, сына священника. Учился он в скромном пансионе, который вскоре после его выпуска обанкротился и стал обычной средней школой. Когда Вассала разоблачили, он вспоминал, как пренебрежительно к нему относился посол и другие британские дипломаты в Москве: «Мне приклеили ярлык карьериста». На пике популярности Макмиллана, когда под ударом оказалось классовое устройство Британии, крупнейшие газеты радостно тиражировали оправдания посольского клерка[534].

Разумеется, Блейк в какой-то мере испытал на себе высокомерие истеблишмента. Элизабет Хилл, его любимый профессор в Кембридже, вспоминала потом: «Я ни на секунду не воспринимала его иначе как британца, хотя замечала в нем что-то сальное, и у меня возникала мысль, нет ли у него еврейских или, быть может, восточных корней, такое что-то неуловимо восточное»[535]. Блейк в автобиографии рассказывает, что Британия куда больше других западных стран страдает от «чрезмерно развитого классового сознания… которое часто оборачивается чистейшим снобизмом»[536]. Он считал «в корне неправильным и нехристианским, что о людях судят по принадлежности к сословию»[537]. После его разоблачения все как попугаи повторяли избитый довод: до предательства Блейка довел британский снобизм. Сторонники этой гипотезы вспоминали разрыв с Айрис Пик после освобождения Европы, женщиной куда более знатной, чем сам Блейк, — и будущей фрейлиной принцессы Маргарет. Якобы такой щелчок по носу непременно подтолкнул бы отвергнутого мужчину в объятия Советского Союза. Первая жена Блейка Джиллиан, разумеется, считала, что это сыграло не последнюю роль[538].

Но сам Блейк отметал эту теорию как «чистые домыслы». По его словам, с Пик они просто «встречались», при этом уточнял: «Такая дружба в тот период жизни была обычным делом — и она пришла к своему естественному завершению. Вряд ли у нее была мысль выйти за меня замуж, а у меня — жениться на ней»[539]. История о том, что ее снобистский отказ разбил ему сердце, по-видимому, выросла из неловкого вмешательства ее отца, сэра Осберта Пика. Когда Блейк вскоре после войны побывал в их йоркширском поместье, депутат от тори сам вызвался сообщить ему, что никакие перспективы брака им не светят, хотя молодые люди, по-видимому, ни о чем подобном и не помышляли[540].

Куда больше Блейка волновало (рассказывает он в автобиографии), что британские власти приговорили его к сорока двум годам тюремного заключения, а Филби и Бланта отпустили без всякого наказания. Дав в 1964 году признательные показания, Блант умудрился даже сохранить свой рыцарский титул и должность хранителя королевской картинной галереи. Из рыцарей он был разжалован лишь в 1979-м, после того как его публично осудила премьер-министр Маргарет Тэтчер.

Особенно бросался в глаза контраст между отношением к Блейку и Филби. Макмиллан и Дик Уайт договорились в 1963 году предложить Филби «иммунитет против судебного преследования в обмен на исчерпывающие признания и безоговорочное сотрудничество», — пишет Бен Макинтайр, уточняя: «Ничего подобного не предлагалось Джорджу Блейку, но на то он и Блейк, иностранец и не джентльмен»[541]. В итоге дело обернулось иначе, но Филби все равно остался в выигрыше. В 1961 году Николас Эллиотт выманил Блейка из Ливана в Британию, где его арестовали и посадили в тюрьму. А два года спустя, вновь оказавшись в Ливане в связи с расследованием другого предательства, Эллиотт словно дал молчаливое благословение на побег своего давнего военного приятеля Филби в СССР[542] (следует добавить, что Филби, зная, как надули Блейка, в Лондон лететь не собирался[543]).

Блейк, наверное, обратил внимание, что Кернкросса не подвергли никакому преследованию, несмотря на исчерпывающие признательные показания, которые он дал сперва следователю МИ-5 Артуру Мартину в 1964 году, а потом — одному журналисту в 1979-м. До старости шотландец с комфортом жил в Италии и на юге Франции и умер в 1995 году, вернувшись в Британию, в деревне Херфордшир, когда ему исполнилось восемьдесят два[544].

Кальвинисту из эгалитарных Нидерландов эта избирательность наверняка казалась особенно несправедливой. Блейк ворчал, что Филби и Блант избежали наказания отчасти потому, что оба были англичанами, и, кроме того, членами истеблишмента, хотя, казалось бы, с точки зрения британцев заслуживали за свои деяния большего, а не меньшего порицания. Я же, с другой стороны, не принадлежал к истеблишменту, был иностранцем и, следовательно, легко становился козлом отпущения[545].

Надо признать, что один ключевой пункт Блейк упускает: сам он во всем сознался полиции, а Филби был для этого слишком хитер. «У Блейка сдали нервы», — говорил Эллиотт[546]. Поэтому британцам было проще привлечь его к ответственности. Однако Филби частично признался, сказав Эллиотту, что некоторое время занимался шпионажем в интересах Москвы. Друзья встретились в последний раз в Бейруте, за ужином в ресторане Chez Temporel, и, когда вышли в туалет, Филби передал Эллиотту стопку машинописных страниц с признанием, где перечислялись некоторые его прегрешения[547]. Несмотря на это, Эллиотт дал Филби шанс сбежать.

Бланта и Кернкросса тоже не предали суду после их признательных показаний. Возможно, по сравнению с Блейком они нанесли меньший ущерб, но определить это должен был суд. Действительно, создается впечатление, что истеблишмент — и, в частности, Уайт, настоявший на суде над Блейком, — обошелся с голландско-египетским полуевреем суровее, чем с британскими изменниками из высшего света. Пинчер пишет: «И в МИ-5, и в МИ-6 офицеры… рассказали мне, что он [Блейк] был „настоящим аутсайдером, к которому коллеги испытывали сильнейшую неприязнь“, и что в этом и крылась причина, по которой в службах не предпринималось никаких внутренних мер, чтобы уберечь его от суда»[548].

Несомненно, классовое устройство Великобритании Блейку претило. Но советским шпионом он стал не поэтому. Вплоть до 1951 года, когда он решил стать агентом КГБ, Британия просто не играла никакой особенной роли в его жизни. До этого его отношения с ней были неблизкими, но доброжелательными. «Отец привил мне глубокое уважение и восхищение» к Британии, писал Блейк. Он восхищался силой духа британцев во Второй мировой войне, а потом полюбил Кембридж. Наверное, он наслаждался игрой, в которой усвоил местный аристократический выговор и готовил нижние слои британского истеблишмента к службе в СИС. В Корее он прекрасно ладил со своими британскими товарищами по плену. Вообще тремя невольными наставниками его обращения к коммунизму стали консерваторы из британского высшего света: Элизабет Хилл в Кембридже, Вивиан Холт на ферме в Северной Корее и Кэрью Хант, теоретик СИС, чей справочник «Теория и практика коммунизма» пошатнул взгляды Блейка.

Блейку Британия нравилась, несмотря на ее снобизм. Однако дальше этой симпатии его чувства к ней не заходили. Он так и не стал ее патриотом. Он был роттердамским кальвинистом, преданным своей матери-голландке и королеве Вильгельмине. Ему исполнилось уже четырнадцать, когда он впервые ступил на британскую землю на пути из Каира в Роттердам[549]. До того, как стать штатным сотрудником СИС, он прожил в Соединенном Королевстве «на тот момент всего год или полтора за всю свою жизнь», подчеркивал Хатчинсон на суде. Блейк, продолжал он (пытаясь объяснить и таким образом смягчить его предательство), «не был связан с этой страной ни рождением, ни воспитанием, ни традициями, ни образованием»[550]. Патриот Дональд Маклин испытывал муки совести за шпионаж против Британии[551]. А Блейк — нет. Отличительным признаком его иностранного происхождения было то, что всю свою жизнь он называл британцев «англичанами». Единственное, что в нем было британского, — это фамилия, которую он взял в двадцать с чем-то лет.

В общем, британский истеблишмент, наверное, и правда обходил Блейка стороной, но тот и сам не горел желанием туда попасть. Когда мы сидели на диване у него на даче, я спросил, проще ли ему было предать Британию, не будучи ее патриотом. «Думаю, да», — ответил он[552].

А смог бы он предать Нидерланды? «Не знаю, — сказал он, — но вряд ли. Я был настоящим оранжистом»[553].

Сталкивались ли когда-либо его сыновья в своей жизни с какими-то последствиями его измены? «Нет», — ответил Блейк.

На них это никак не сказалось. И когда они бывали здесь [в Москве], их никогда не расспрашивали ни о том, чем они здесь занимались, ни обо мне. В этом отношении, разумеется, англичане уникальны: они не винят детей за деяния отцов. Да и моей матери тоже не причиняли никаких неудобств.

Блейк видел в этом британский принцип игры по правилам. «Это английское качество. Безусловно. И я его ценю»[554].

Позже в ходе нашего разговора, отлучившись в ванную, он вернулся с новой мыслью:

Блейк: Да, так и есть, я хочу это сказать: странная особенность моей жизни состоит в том, что я всем, ну, не всем, но многим, обязан англичанам. Англичане меня арестовали и осудили, и… хм, как я сказал, справедливо. При этом англичане помогли мне бежать из тюрьмы и как-то устроить свою жизнь, в некоторой степени. И это удивительно, если задуматься.

Я: То есть вы не оглядываетесь на Англию во гневе?

Блейк: Какое там! Напротив. Я большой ценитель Англии и всего английского.

Я: Но ценитель на расстоянии. Любви к этой стране вы не испытываете.

Блейк: Любви?

Я: Нежности.

Блейк: Верно. Скорее, это… хм, да, очень сильное восхищение. Любовь — это нечто другое[555].

По закону Блейк предал Британию. А в сердце — нет. Если цитировать роман Ле Карре «Идеальный шпион»: «Любовь — это то, что можно предать… Предательство возможно лишь тогда, когда любишь»[556]. Или, как говорил сам Блейк: «Предать может тот, кто был своим. А я всегда был чужим»[557] [558]. Предателем он был бы, если бы сам ощущал себя вполне британцем, и поэтому, наверное, его измена не слишком заинтересовала британскую публику. Достаточно сравнить скудный объем британских трудов о Блейке с одержимостью «кембриджской пятеркой». В историях их жизни вечные темы предательства, выпивки, секса и изгнания переплетены с характерно британской эксцентричностью и стилем. Так, Филби, баловень истеблишмента и предатель, стал героем целой волны романов, фильмов и биографий. В этих произведениях налицо «поклонение антигерою», которое напрочь отсутствует в литературе о Блейке, отмечает политолог и социолог Филип Дэвис[559].

Кристофер Эндрю подчеркивал, что британскую публику интересует не сам шпионаж, поэтому мемуары бывших агентов КГБ в Соединенном Королевстве почти не пользуются спросом. Британскую публику интересуют скорее британские шпионы высшего сословия, от Филби до Джеймса Бонда. А у Блейка совсем другая история: он был голландским космополитом, утратившим веру и заполнившим эту лакуну коммунизмом.

Глава 13. Йога за решеткой

В 1961 году Блейк попал в тюрьму Уормвуд-Скрабс («едва услышишь это название, невольно начинаешь сочувствовать заключенным», — писал журнал Times Literary Supplement[560])[561]. Он провел там пять безмятежных лет — так надолго он в Британии еще не задерживался.

В тюрьме Блейк переживал за семью, которая оказалась брошена на произвол судьбы. Для его матери и его жены его разоблачение и арест обернулись «тяжелым потрясением», писал он в автобиографии. «Долгое время я просто боялся думать, сколько страданий я им принес, настолько это было болезненно»[562] (в этом отрывке он не упоминает о страданиях, которые причинил троим маленьким сыновьям, и даже тридцать лет спустя он не мог говорить об этом спокойно).

Тюремный срок также подразумевал резкую перемену его социального статуса. «Представьте себе, — рассказывал он сотрудникам Штази,

я был государственным служащим, занимал хорошее место, вращался в приличном обществе. И вдруг оказался государственным преступником, в тюрьме, среди всевозможных уголовников и убийц… к такому не сразу приспособишься. К тому же со стороны я представлялся государственным служащим вполне консервативных взглядов, а теперь перед всем миром — перед заключенными в тюрьме, перед судьей, перед всеми — я предстал открытым коммунистом»[563].

После двадцати лет подпольной работы ему внезапно пришлось учиться быть самим собой.

К счастью, в Скрабс оказался еще один советский шпион, который мог поддержать Блейка. Гордон Лонсдейл родился в СССР под именем Конон Молодый. В десять лет он переехал к тетке в Калифорнию, очевидно, с благословения советских шпионских служб. В совершенстве овладев английским, он вернулся в СССР в 1938 году, отслужил в военное время в советской разведке, а в 1954-м перебрался в Канаду и взял имя Гордона Лонсдейла. Позже он отправился в Британию как шпион КГБ[564]. Однако его прикрытие — «директор нескольких компаний, обслуживающих музыкальные, торговые и игровые автоматы»[565] — стало больше, чем прикрытием. Лонсдейл оказался прирожденным бизнесменом, пусть его дальнейшие заявления, будто он «первый резидент-нелегал КГБ, ставший мультимиллионером», и были некоторым преувеличением[566].

Его посадили на двадцать пять лет как куратора «Портлендской сети». В нарушение всех правил, в результате путаницы в администрации они с Блейком некоторое время оба отбывали наказание в Скрабс. Несмотря на обстоятельства, Лонсдейл излучал энтузиазм. Однажды он сказал Блейку: «Ну, я не знаю, что будет дальше, но в одном я уверен: пятидесятый юбилей Октябрьской революции [в 1967 году] мы с тобой отметим на большом параде на Красной площади». Блейк огорчился, когда спустя всего несколько дней после этого заявления Лонсдейла внезапно перевели в другую тюрьму[567].

В 1963 году Блейк сдружился с еще одним заключенным советским шпионом, сыном священника Джоном Вассалом. С ним они сблизились на почве общего интереса к христианству. Вассал дал Блейку почитать жития католических святых и потом вспоминал: «Он интересовался культурой, обладал безупречными манерами и открытым сердцем»[568].

Одним из немногих заключенных в Скрабс, утверждавших, будто он видел проблеск внутренних терзаний Блейка, был Майкл Холлингсхед. Дилер, который торговал новым модным наркотиком ЛСД, прославился тем, что организовал первый трип гуру хиппи Тимоти Лири и не одного «битла». Как рассказывал Холлингсхед, за наркотики его посадили после того, как он опрометчиво попытался самостоятельно защищать себя в суде, находясь под воздействием ЛСД[569]. В тюрьме он познакомился с Блейком, и после очередной дискуссии тот захотел «подзарядиться». Эта мысль, вероятно, импонировала духовной стороне его характера. Холлингсхед в дальнейшем рассказывал:

В первый час ничего особенного не происходило. Но по мере сеанса напряжение Блейка росло, нервное состояние граничило совершенной паранойей, а я, похоже, казался ему агентом спецслужб, который подсунул ему сыворотку правды. Он сообщил, что в ближайшие сутки меня убьют, и продолжал запугивать в том же духе. Я пребывал в полной растерянности, не знал, что делать, и так ничего и не предпринял, просто слушал его бред и пытался поддержать, относясь к происходящему, как будто все в порядке вещей… Наконец он все же успокоился и последние пару часов провел погрузившись в себя и тихо размышляя о будущем, сказал, что не выдержит еще несколько лет заключения[570].

К сожалению, как полагает биограф Холлингсхеда Энди Робертс, поскольку никаких фактических доказательств не имеется, эта история, скорее всего, является вымыслом[571].

Блейк много чего выложил допрашивавшим его сотрудникам СИС. А в первые полгода в Скрабс он рассказал им еще больше. К тому же посадили его в тюрьму западной части Лондона отчасти для того, чтобы СИС (и на редкость великодушной жене Блейка) проще было к нему попасть. По словам Найджела Уэста, «он безоговорочно сотрудничал»[572]. СИС проводила допрос в тюрьме сорок два часа; МИ-5 тоже не оставляла его в покое[573], и, если верить Кукриджу, одному из первых биографов Блейка, его допрашивало еще и ЦРУ[574]. В Скрабс на допросах СИС Блейк воспроизвел «каждую свою встречу с КГБ и идентифицировал трех своих кураторов» по фотографиям, сделанным МИ-5 во время слежки, пишет Уэст. Разумеется, в автобиографии Блейка, написанной в Москве под бдительным оком КГБ, об этом нет ни слова, но в тюрьме он наверняка считал, что сотрудничество позволит ему скостить срок.

Он был необычным заключенным во всех отношениях. Адепт йоги, среди заключенных он был известен тем, что каждое утро и каждый вечер по пятнадцать минут делал стойку на голове[575]. Он изъяснялся на «высокопарном колониальном английском»[576]. Он прилежно шил почтовые мешки[577], а остальное время в тюрьме использовал для изучения разных предметов (и получил диплом по арабскому языку). Он обучал арабскому, французскому и немецкому необразованных заключенных, помогал им составлять петиции в Министерство внутренних дел и давал советы по личным вопросам[578]. Он примкнул к писательской группе, которую навещал Алан Маклин, чей брат, советский шпион Дональд Маклин, однажды станет лучшим другом Блейка в Москве[579].

Зенон, убийца, подавшийся в литераторы, писал:

Порой, заглядывая к нему в камеру, я слышу оживленную беседу кокни на французском или как они читают друг другу французские газеты или периодику… Иногда я застаю его в одиночестве, когда он стоя, что для него не редкость, читает Коран с пюпитра, который соорудил для него один из учеников… Бывает, он лежит на койке и читает по-арабски сказку из «Тысячи и одной ночи». Чем бы он ни занимался, если он один, то неизменно приветствует меня обаятельной доброжелательной улыбкой, предлагает сесть, а если время подходящее, еще и угощает кружкой чая[580].

По собственному признанию, за время своего заключения Зенон много лет искал образец смирения, качества, которого не хватало ему самому. Познакомившись с Блейком, он писал: «Я нашел образец, и теперь, когда оказываюсь рядом с ним, осознаю, что он обладает смирением, к которому я так стремлюсь»[581]. Уже в 1997–1998 годах, когда бывший офицер МИ-6 Ричард Томлинсон сидел в тюрьме Белмарш за написанную им книгу о спецслужбе, он утверждал, что встретил пожилого заключенного, рассказавшего, будто он познакомился с Блейком в Уормвуд-Скрабс и помнит его как «отличного малого»[582].

В Скрабс Блейк также подружился с борцами за мир Майклом Рэндлом и Пэтом Поттлом. Эту парочку отправили за решетку в 1962 году за демонстрацию у базы ВВС США в Уэзерсфилде. У обоих было с Блейком много общего. Как и в деле Блейка, против них выступал Мэннингем-Буллер (по словам Рэндла, это они с соответчиками придумали прокурору закрепившееся в дальнейшем за ним прозвище Буллинг-Мэннер). Как и Блейк, пацифисты считали себя «политическими заключенными»[583]. Как и он, они были образованными, принципиальными людьми, представителями интеллектуальной элиты Уормвуд-Скрабс. И, как и почти все местные заключенные, они прониклись к Блейку симпатией. По воспоминаниям Рэндла, Блейк славился в тюрьме «удивительным самообладанием»[584].

Он был очень тихим, неразговорчивым. Некоторые тюремщики даже приводили его в пример, как положено «мотать срок», чуть ли не говоря: «Видишь того мужика? Ему сорок два года дали. Ты-то чего дергаешься?»[585]

В отличие от него, заключенных вроде Рэндла и Поттла, осужденных на короткий срок, встречали насмешками: «Восемнадцать месяцев! Да ты едва посрать и побриться успеешь!»[586]

С пацифистами Блейк расходился лишь в политических взглядах. Рэндл и Поттл осуждали и коммунизм, и шпионаж. Рэндл вспоминает, как показал однажды Блейку статью в Peace News под заголовком «Смрадная шпионская сеть». Шпионаж в статье называли «отвратительным», недемократическим и в целом бесполезным занятием: «Даже после тщательнейшего отсеивания кандидатов и упразднения „рисков для безопасности“ незначительное меньшинство тех, кому подлость позволяет работать шпионами, как правило, являются людьми незрелыми, неуравновешенными, ненадежными, беспринципными и неисправимыми предателями». Когда Рэндл спросил у Блейка, что он думает о статье, он ответил: «Согласен с каждым словом». И при этом добавил: «К сожалению, до тех пор, пока мир разделен на национальные государства, шпионаж, по-моему, неизбежен»[587].

Невзирая на идеологические разногласия с Блейком, по-человечески Рэндл и Поттл сочувствовали ему по принципу «Но люди — это люди все же!»[588]. Рэндл говорил: «По-моему, лицемерно отправлять человека за решетку на сорок два года, если он в интересах советской стороны занимался тем, что его учили делать ради Британии»[589]. Поттл недоумевал: «О чем он думал, лежа в одиночестве в своей камере? О будущем — не было уже никакого будущего. О семье? — на ней он поставил крест». Даже в случае досрочного освобождения за хорошее поведение Блейка бы выпустили лишь в 1989 году[590].

Казалось, он и правда готовится надолго обосноваться в Скрабс. Его биограф Роджер Хермистон пишет: «И внешне, и функционально камера Блейка превращалась в аудиторию профессора в Кембридже: она была уставлена книгами, на полу лежал дорогой бухарский ковер, на стене — средневековая гравюра с изображением святого Павла»[591].

И все же образ обреченного узника был напускным. На деле Блейк планировал свой побег, едва переступил порог тюрьмы. Годы спустя он рассказывал советским «Известиям»: «Когда меня посадили, мать отдала мои костюмы в чистку и повесила их в шкаф. Она часто говорила друзьям: „Эти вещи дождутся своего хозяина, Джордж выйдет на свободу!“»[592]

Он знал, что в отличие от Лонсдейла, его, гражданина Британии, никогда не вышлют в СССР в рамках обмена шпионами. Блейку придется выбираться «собственными силами»[593]. Все его занятия в Скрабс, даже йога, были частью стратегии: раз он, человек средних лет, задумал побег, ему необходимо быть в форме. Он приучил себя к куда более суровой дисциплине, чем сама тюрьма[594]. И без конца искал рядом потенциальных сообщников. Несомненно, Рэндл и Поттл Блейку искренне нравились. Но, оглядываясь назад, мы понимаем, что он их обрабатывал: он вычислил в них надежных людей с твердыми моральными принципами, готовых рискнуть собой ради его освобождения. Важно и то, что у них имелись связи с обеспеченными активистами, которые могли профинансировать его побег. А поскольку он мало общался с Рэндлом и Поттлом во время их заключения, после его побега власти бы их не заподозрили[595].

Роль образцового заключенного тоже отчасти вписывалась в стратегию: так он постепенно усыплял бдительность властей. Когда газета The People сообщила о неудавшемся сговоре по вызволению его из тюрьмы, Блейк настаивал, чтобы Хоум-офис потребовал опровержения[596] (источником этой истории был душевнобольной выпускник Итона и бывший заключенный Сашеверел Де Хоктон. Он рассказал начальнику Скрабс, будто во дворе тюрьмы приземлится вертолет с надписью «Полиция» и умыкнет Блейка в Восточную Германию[597]).

Внешняя покорность Блейка в тюрьме возымела некоторый эффект. Спустя полгода после того, как он попал в Скрабс, руководство вычеркнуло его из «списка склонных к побегу» заключенных, которые, как предполагалось, реально способны воплотить свой замысел. Спустя почти четыре года заключения ему разрешили видеться с посетителем. Роджер Фальк посещал Блейка пятьдесят раз с апреля 1965 года вплоть до его побега и десятки лет спустя вспоминал: «Года два мы с ним вели замечательные беседы. При каждом визите я приносил ему небольшую упаковку горького шоколада Bournville, и этот скромный, пусть и нелегальный, дар (Блейк ведь не курил) давал пищу для пространных и интересных — по крайней мере для меня — бесед»[598].

Лорд Маунтбаттен, который в 1966 году напишет рапорт о вызванной Блейком волне побегов из тюрем, отмечал, что руководство пришло к выводу, будто «он смирился с тюремной жизнью и ничто не свидетельствует о его намерении бежать». В конце концов, по словам Маунтбаттена, «он изначально производил впечатление заключенного, с которым можно договориться»[599].

Тем не менее наивность руководства тюрьмы имела разумные пределы. Начальство все равно не спускало с Блейка глаз. Опасения, что он может сбежать, сохранялись, а масла в огонь подливали бывшие заключенные Скрабс, «умело продавая порой журналистам с Флит-стрит вполне правдоподобные „планы спасения“», пишет Найджел Уэст[600]. Даже после того, как Блейка вычеркнули из списка склонных к побегу, отмечает Маунтбаттен, «заведующий [тюрьмой] сказал, что нельзя допускать формирования атмосферы доверия вокруг него». Встречи с Джиллиан и матерью Блейка (а кроме сотрудников разведки его больше никто не навещал) проходили в отдельном кабинете, который прослушивался сотрудником тюрьмы. Разговаривать они должны были по-английски, несмотря на то что Блейк всегда общался с матерью на голландском[601]. В 1964 году министр внутренних дел лорд Брук отметил, что побег Блейка «был бы катастрофой, сопоставимой с бегством еще одного осужденного за ограбление поезда»[602]. Но злосчастный руководитель МИ-5 сэр Роджер Холлис убедил правительство, что такого риска нет, ведь за Блейком неусыпно наблюдают.

А тот тем временем тихо вынашивал свой замысел. Однажды, спустя некоторое время после того, как Поттл предложил ему помощь при побеге, Блейк передал ему в туалете записку. Она была спрятана под оберткой половинки плитки шоколада, которую Поттл съел — и корил себя, думая, вдруг надо было вернуть ее Блейку. В записке говорилось:

Если ты считаешь, что сможешь помочь мне, когда выйдешь на свободу, обратись в русское посольство, представься и скажи: «Луиза передавала вам привет».

С 10 до 11 утра мы делаем зарядку во дворе у зала Д. Если как можно ближе к 10:30 через стену перебросить веревочную лестницу в том месте, которое я пометил крестиком [схема прилагалась], я буду наготове.

Если бы советская сторона одобрила план, в разделе личных объявлений газеты Sunday Times появилось бы сообщение «ЛУИЗА, С НЕТЕРПЕНИЕМ ТЕБЯ ЖДУ», и побег планировался бы на ближайшее воскресенье. Но Поттл помогать отказался: «Я не хотел иметь дело ни с какими спецслужбами, и уж тем более с КГБ»[603]. Блейк рассказал ему потом: «Я в любом случае сомневаюсь, что посольство вызвалось бы помочь»[604]. Поиски сообщников продолжались. В 1964 году один недавно освободившийся из Скрабс заключенный, с которым Блейк сблизился благодаря родному для обоих голландскому языку, сообщил полиции, что Блейк попросил его выступить в роли связного «на свободе». Этот человек дал Блейку два номера телефона и адрес, но тот, похоже, так и не пытался выйти с ним на связь[605].

Блейк еще не знал, в какую страну бежать, но, что бы он ни решил, он надеялся воссоединиться там с женой и детьми. Однако Джиллиан при очередном визите в тюрьму сообщила ему грандиозную новость. Блейк рассказал мне:

Она встретила кого-то, хм, кто ее полюбил и хотел взять в жены. Это было как снег на голову, а я-то уже подготовил план побега… Но, разумеется, с ней я этого обсудить не мог, и когда она сказала, что хочет развода, я ответил: «Ну, ничего не имею против, ты же и так практически вдова, а раз ты собралась замуж, хорошо, так и поступай. Я сделаю все, чтобы ускорить это, насколько возможно»[606].

По словам ирландского журналиста Кевина О’Коннора, который взял у Блейка в Москве несколько интервью, новый избранник Джиллиан тоже служил в СИС[607].

Глава 14. Настоящий Хичкок

До сих пор ходят слухи, будто из Уормвуд-Скрабс Блейка вызволил КГБ. Бывший офицер КГБ Виктор Черкашин полвека спустя будет заявлять, что в 1963 году ему предстояло выполнить в Великобритании ряд заданий, в том числе «разработать план спасения Джорджа Блейка из тюрьмы. В Британии я должен был связаться с местными, которые передали бы ему всю информацию… Зная, какими разведданными нас снабжал Блейк, я понимал, как серьезно руководство КГБ относится к его положению».

Для прикрытия Черкашину предстояло выступать в роли представителя «Совэкспортфильма» (да-да, компании, продававшей советские фильмы за границу). Но потом концепция КГБ изменилась: было решено, что «Совэкспортфильму» неплохо бы подзаработать твердой валюты, продавая фильмы по-настоящему, и в Великобританию Черкашин так и не выехал. И все же, по его словам, «в итоге побег [Блейка] осуществился благодаря плану КГБ, но я не знаю, сколько в нем было моих идей, если их вообще использовали»[608].

Вероятнее все же, Блейк выбрался из тюрьмы без помощи своих работодателей. После освобождения Рэндла и Поттла он знал, что на воле есть люди, готовые ему помочь, как только он выберется. Теперь ему требовался лишь сообщник, который вызволил бы его из Скрабс. Штази он рассказывал: «Мне нужен был человек, во-первых, готовый пойти на нечто подобное, во-вторых, имеющий такую возможность, неглупый и, в-третьих, уже досиживающий свой срок. Мне подвернулся один молодой ирландец. И инициативы у него было через край»[609].

Шон Берк, сообразительный, говорливый, эксцентричный выпивоха из Лимерика, был едва ли не «карикатурным ирландцем»[610]. Он родился в 1934 году в бедной семье, воспитывавшей семерых сыновей, большую часть отрочества провел в исправительной колонии — тогда в Ирландии граждан легко могли упечь за решетку. Свой первый приговор Берк получил в двенадцать лет за кражу бананов с грузовика[611]. Потом работал портным, печатником, актером и писателем[612]. В Скрабс он попал, отправив самодельную бомбу полицейскому, который обвинил его в растлении мальчика (бомба взорвалась, но полицейский остался жив[613]).

Самое главное, как Блейк рассказал Штази, Берк «никак не был связан с людьми, которые, как я надеялся, мне помогут»[614]. Тут он допустил небольшую неточность: на самом деле ирландец был знаком с пацифистами — они виделись на том самом литературном кружке, где он познакомился с Блейком, но почти с ними не общался[615].

Незадолго до освобождения Берка Блейк попросил его помочь с побегом. Берк согласился — очевидно, потому, что Блейк был ему симпатичен, он любил авантюры и недолюбливал власть. Впоследствии он рассказывал: «Он не мог не нравиться. Практически все в тюрьме, и заключенные, и руководство, были очарованы Блейком, его хорошими манерами, человеколюбием и заботой о благополучии ближних»[616].

Один из заключенных — праворадикал и мошенник-аристократ Кеннет де Курси, прекрасно ладивший с Блейком в тюрьме и даже сохранивший в тайне план его побега, когда случайно о нем узнал,[617] — отмечал, что Берк хороший друг, который познается в беде, и Блейку невероятно повезло с ним; сам Блейк никогда бы не смог быть таким хорошим другом, как Берк. И я говорю это не потому,

что недолюбливаю Блейка. Просто я считаю его человеком, начисто лишенным милосердия[618].

В ноябре 1965 года Берк вышел из тюрьмы. По указанию Блейка он попросил у его матери и сестры Адель 700 фунтов на организацию побега. Как рассказывал Берк, женщины обдумали просьбу, и миссис Блейк при очередном визите тайком обсудила этот вопрос с сыном по-голландски (если это так, то она нарушила правило, предписывавшее им общаться исключительно на английском языке). Тем не менее в итоге Катарина и Адель решили, что риск слишком велик[619].

Однако Блейк с Берком продолжили планировать побег. Берк связался с Рэндлом и Поттлом, и те согласились помочь. Рэндл одолжил денег на покупку раций и материалов для изготовления веревочной лестницы[620]. Потом Берк протащил рацию в тюрьму, чтобы они с Блейком могли поддерживать связь. Он также записал несколько их разговоров — как доказательство своего участия в побеге. Если послушать записи, очевидна вся несуразность этого альянса между эксцентричным ирландским артистом и опытным агентом КГБ.

Берк: Надеюсь, через четыре дня все будет точно как поется в старой ирландской песне: [затягивает] «В глаза твои я загляну и за руку возьму,

И рядом буду я с тобой в том золотом краю».

Блейк: Да, очаровательно, с нетерпением жду, когда смогу услышать тебя живьем, уже совсем скоро[621].

Берк, Блейк, Рэндл и Поттл согласились, что побег нужно осуществить без оружия[622]. Вечером 22 октября 1966 года ирландец припарковал свой старый «хамбер» у стен Уормвуд-Скрабс. В руках у него был горшок с розовыми хризантемами, где он спрятал рацию. Любой прохожий принял бы его за посетителя соседней больницы Хэммерсмит. Только вот он прихватил с собой еще и веревочную лестницу, которую смастерил из вязальных спиц[623].

Время побега они назначили на 18:15. К тому моменту Блейк уже вылез из тюремного окна, решетки которого заранее выломал один из заключенных, «хороший взломщик», по словам Блейка[624]. Берк же по ту сторону стены столкнулся с непрошеными гостями. Сначала на его машину уставился тип, похожий на охранника, вынудив ирландца на несколько минут отъехать подальше. А потом рядом припарковалась влюбленная парочка. Теперь уже Берк встал рядом с их машиной и буравил их взглядом, пока они не уехали.

А Блейк все прятался во внутреннем проходе стены и нервно ждал, когда же Берк перекинет ему лестницу. Время шло, и он уже начал отчаиваться. По его словам, он прождал «целый час, который тянулся вечность»[625]. Потом он вспоминал, что думал: «Ну вот, он уехал. Назад пути не было, а через стену перебраться я не мог»[626]. Тогда казалось, что его схватят и всю оставшуюся жизнь он проведет в тюрьме.

Вдруг в эфире вновь раздался голос Берка[627]. Но ему снова пришлось ждать: в больнице наступил час посещений, тут и там на улице парковались машины. Время было на исходе. Блейк знал, что в семь вечера, когда заключенные разойдутся по камерам, надзиратели поймут, что он сбежал[628]. Когда Берк наконец перекинул лестницу через стену, было около 18:55[629]. Блейк взобрался по ней наверх и тут уже понял, что закрепить ее за стену нечем — про металлический крюк его товарищ забыл. В итоге Блейк спрыгнул с высоты в двадцать футов, сломал запястье, поранил лоб, но Берк подхватил его и засунул в машину. В пьесе Саймона Грея «Сокамерники» один второстепенный персонаж в ответ на рассказ о побеге говорит: «Но это же… это же… (Смеется.) Это же просто как… в комиксах!» Двадцать минут — и Блейк с Берком были в безопасности в меблированной комнате, которую ирландец снял всего в нескольких сотнях ярдов от тюрьмы, по адресу Хайлевер-роуд, 28. Вскоре один из тюремщиков обнаружил веревочную лестницу и хризантемы Берка, до сих пор завернутые в оберточную бумагу. О побеге руководство тюрьмы сообщило в полицию лишь спустя сорок пять минут.

Новость о побеге вызвала у заключенных восторг. Observer цитировал одного из них: атмосфера в Скрабс «напоминает Рождество после визита Санта-Клауса»[630]. Как писал Зенон, казалось, даже надзиратели радуются, что Блейк на свободе[631]. А тем временем на Хайлевер-роуд Блейк и Берк с бокалом в руке смотрели по телевизору новости о побеге[632].

Радовались даже те, кто был на стороне закона. «Мы ликовали», — полвека спустя[633] признавался Джереми Хатчинсон. Говорят, премьер-министр Гарольд Вильсон в кулуарах заметил: «Нашему министру внутренних дел [Рою Дженкинсу] это пойдет весьма на пользу. При таком самодовольстве небольшая встряска ему не помешает»[634]. Дженкинс даже не знал, что Блейк сидит в Уормвуд-Скрабс[635].

Британская тюремная система теперь казалась столь же ненадежной, как и службы британской разведки. Пара десятков заключенных сбежали в предыдущие два года, в том числе двое из виновных в Великом ограблении поезда[636] — Чарли Уилсон и Ронни Биггз, а 5 июня 1966 года — шестеро из блейковского левого крыла Уормвуд-Скрабс и Безумный Дровосек Фрэнк Митчелл, который, выйдя на свободу, стал строчить письма в прессу[637]. «В рождественские праздники, — писал журнал The New Yorker в начале 1967 года, — побеги случались едва ли не каждый день, и газеты, освещавшие спорт, ехидно публиковали статистику в удобных таблицах, как результаты футбольной лиги или расценки на скачки»[638].

Но ни один из этих побегов не оборачивался для властей таким позором, как побег Блейка. Депутаты от тори в палате общин цеплялись: «Так что же там с Блейком?» — но Дженкинс утихомирил это «хоровое блеяние», как он его окрестил. Он настаивал, что, хотя в захудалый Уормвуд-Скрабс Блейка сажать было нельзя, отправило его туда все же предыдущее правительство тори. Под одобрительные возгласы соратников-лейбористов[639] Дженкинс обрушился на консерваторов, считая, что именно на них лежит основная ответственность за халатную охрану тюрем. Газета Daily Mirror отметила его «победу в палате общин, которую не удавалось одержать еще ни одному министру с момента возвращения лейбористов к власти [в 1964 году]»[640].

В Скрабс немедленно ужесточили контроль, лишив арестантов ряда привилегий. Заключенные пришли в ярость. Однажды вечером, спустя восемь дней после побега Блейка, около 150 человек отказались возвращаться в камеры после ужина, скандируя в столовой: «Блейк, Блейк, Блейк!»[641]

Вскоре после этого инцидента Маунтбаттен удрученно констатировал в рапорте: «В силу планировки и внутреннего распорядка тюрьмы Уормвуд-Скрабс помешать его побегу не было почти никакой возможности»[642]. Хоум-офис запоздало взялся налаживать системы охраны по всей стране. В результате из-за побега Блейка в британских тюрьмах ввели более суровый и жесткий режим, и изоляция заключенных стала важнее, чем их реабилитация[643]. Блейк мог это предвидеть. Зенон застал реформы в Скрабс, он писал: «Джордж бы расстроился, узнав, что ответственность за это нес именно он, беспокоившийся о других больше, чем кто-либо из всех, кого я знал»[644]. Сам Блейк признавал это и писал в автобиографии: «Я глубоко об этом сожалею». Как бы то ни было, альтруизм не удержал его от побега[645].

* * *

Побег Блейка заинтриговал Альфреда Хичкока. «До чего же невероятные подробности», — поражался потом режиссер.

Это просто готовое кино. Берк с Блейком переговаривались по рации, которую тайком пронесли в тюрьму. Больница Хэммерсмит расположена совсем рядом, и в дни посещений Берк стоял поблизости с букетом цветов, оснащенным устройством, через которое он общался с Блейком. Наконец однажды ночью, несмотря на всевозможные заминки, когда в тюрьме был киносеанс, Блейк перебрался через стену, а потом, пока не стихла шумиха, скрывался в трех минутах оттуда[646].

Историю побега Блейка Хичкок планировал взять за основу своего пятьдесят четвертого — и последнего — фильма. Он выкупил права на мемуары Берка 1969 года «Побег Джорджа Блейка» и на написанный по мотивам биографии Блейка роман Рональда Киркбрайда 1968 года «Короткая ночь»[647]. В 1970 году Хичкок предложил главные роли Уолтеру Маттау и Катрин Денев[648], хотя на проекте рекламного плаката, появившемся через несколько лет, в главных ролях значились Шон Коннери и Лив Ульман[649].

Последние десять лет своей жизни Хичкок занимался преимущественно поиском мест для съемок этого фильма (ему дали рабочее название «Короткая ночь») и сценарием. На политические взгляды Блейка режиссеру было наплевать. По словам Дэвида Фримена, молодого сценариста, работавшего с Хичкоком над окончательной версией сценария в 1978 и 1979 году, его интересовал побег, драма беглеца, бросающего жену и детей.

Загвоздка состояла в том, что Хичкок, которому на тот момент было уже под восемьдесят, страдал от артрита, многое забывал и в целом расклеивался. «А теперь поиграем с моим кардиостимулятором», — говорил он Фримену и подключал устройство к электрической печатной машинке. Он постоянно приставал к своей ассистентке Пегги Робертсон с вопросом: «Когда, по-вашему, я умру? Когда?»[650]

Держался Хичкок благодаря выпивке, обычно бренди, который он прятал от медсестер в коричневом бумажном свертке в туалете своего офиса[651]. Последней отрадой для него стал рыцарский титул, получив его, он окрестил себя «коротким рыцарем». Потом Хичкок признал свою немощь и сообщил вздохнувшей с облегчением студии Universal, что увольняется[652]. Он умер в апреле 1980 года, но даже после смерти устроил последний хичкоковский розыгрыш: на похоронах не было гроба. Никого не предупредив, режиссер заранее распорядился, чтобы его тело кремировали[653].

От «Короткой ночи» остался только сценарий. Начинается он так: «ЭКСТ. ЛОНДОН — АРТИЛЛЕРИ-РОУД — 18:45. Вечерний моросящий дождь в осеннем Лондоне. Бок о бок расположены тюрьма Уормвуд-Скрабс и больница Хаммерсмит. Между ними пролегает Артиллери-роуд, больше напоминающая технический проезд, чем улицу»[654].

В сценарии есть момент, когда герой, охотник за шпионами американец Джо, вздыхает: «Шпионаж, разведка. От них все только страдают. Польза туманна и абстрактна. А вот потери все личные». Фримен комментирует: «Если и искать в этой мелодраме какой-то психологический культурно-политический смысл, то как раз тут»[655]. Так Хичкоку виделось ремесло Блейка. Сценарий заканчивается кадрами, где сыновья экранного Блейка смотрят, как увозящий их отца поезд исчезает, направляясь в Советский Союз[656]. Фильм так и просится на экран.

* * *

Первые несколько недель после побега Блейк скрывался в Лондоне. Настало тревожное время. Нужен был врач, способный держать язык за зубами и готовый подлатать его запястье; Берк, похоже, совсем не продумал, как вывезти Блейка из страны, и вместе им приходилось все время подыскивать новые надежные укрытия. Блейк потом размышлял:

Одно дело — выбраться из тюрьмы, возможно, в Англии это еще осуществимо, но вот выбраться из страны очень трудно, потому что Англия — остров. Поэтому побег не слишком волнует начальников английских тюрем; они знают, что рано или поздно беглец вновь попадет к ним в сети. Но, разумеется, из-за меня они волновались побольше[657].

Рэндл и Поттл оказались незаменимы. Но их дилетантских способностей явно не хватало, чтобы укрывать самого разыскиваемого беглеца Британии. Как спрашивала жена Рэндла Анна: «А что же нам теперь делать?»[658] У них родился всего один конкретный план: обработать кожу Блейка меладинином и уже темнокожим вывезти из страны[659]. Блейку эта затея никогда особенно не нравилась, и он как-то внес свою поправку: «По-моему, в роли араба я был бы гораздо убедительнее», — сказал он и намотал на голову полотенце, поклонился и произнес: «Салям алейкум». Его сообщники тут же решили ограничиться светло-коричневым оттенком и вывезти Блейка самолетом в одну из арабских стран[660]. Но в итоге и от этой идеи отказались. Блейк не горел желанием «провести всю оставшуюся жизнь полукровкой»[661].

Тем временем британская общественность с ума сходила из-за его побега. На каждом шагу возникали конспирологические теории. В одной из самых популярных утверждалось, что разведслужбы Великобритании вызволили Блейка или дали ему уйти: иначе, настаивали люди, он бы ни за что так легко не выбрался из тюрьмы[662]. Другая теория заключалась в том, что изначально Блейка и вовсе не было в Уормвуд-Скрабс[663]. Когда Рэндл попросил своего друга-анархиста Алекса Комфорта (позже написавшего книгу «Радости секса») помочь с побегом, тот выдал собственную теорию заговора: а вдруг МИ-6 переманила Блейка в рамках замысловатого заговора либо против КГБ, либо против активистов — противников ядерного оружия? Комфорт вспоминал, как рассказывал Рэндлу: «Мне кажется, это ужасно глупая затея, ведь ты понятия не имеешь, на чьей Блейк стороне, с кем он общался, и вообще, вдруг он подсадная утка». По прошествии многих лет Комфорт с сожалением размышлял: «Они не могли этого уразуметь… Они бы не заметили капкана спецслужб, даже если бы на нем висела табличка»[664].

Британские спецслужбы пребывали в не меньшей растерянности. Похоже, до конца 1980-х годов они подозревали, что побег Блейка был спланирован КГБ, а Берк выступил в роли наемного исполнителя[665]. А возможно, эта версия просто звучала лучше, чем допущение, что главного предателя Великобритании освободили, как выразился Поттл, «двое пацифистов и один мелкий ирландский уголовник»[666].

В день после побега Блейк и Берк перебрались в Эрлз-Корт, в домик Джона Пепсуорта, священника-пацифиста, и его жены Марсель. Впрочем, Пепсуорты не обрадовались, узнав, что приютили под своей крышей Джорджа Блейка. Беглецы пробыли в доме всего день, когда Пепсуорт вошел к ним в спальню и завел разговор следующего содержания:

Пепсуорт: Моя жена проходит курс психоанализа. Она должна быть предельно откровенна со своим психоаналитиком и ничего от него не должна скрывать.

Блейк: Вы хотите сказать, что она рассказала ему о нас?

Пепсуорт: Все рассказала. Если она не будет предельно честна, курс окажется бесполезен. Вы, разумеется, понимаете, что все их разговоры ведутся в полнейшей конфиденциальности.

Блейк: И что же сказал ей психоаналитик, услышав ее рассказ?

Пепсуорт: А, он сказал, что она все выдумала, потому что о побеге Джорджа Блейка раструбили на всю страну.

Блейк: Учитывая все, что вы нам рассказали, думаю, нам стоит немедленно уехать и вернуться в прежнее укрытие[667].

В 1997 году, когда Пепсуорт публично признал свою роль в побеге, он сказал, что поступил так исключительно из принципа: «Блейк мне сразу не понравился. Он был ограниченным записным марксистом, но дело даже не в этом»[668].

Блейк и Берк наконец нашли относительно тихое временное пристанище в квартире Поттла в Хэмпстеде[669]. (Роль Поттла в этом побеге может послужить объяснением, почему его тесть Гарольд Абрахамс, олимпийский спринтер и герой «Огненных колесниц», так и не удостоился рыцарского титула[670].) Ужин проходил за политическими дебатами. Рэндл и Поттл загоняли Блейка в угол вопросами о терроре в СССР, например, о сталинских чистках 1930-х годов. «Насколько мы помним, — пишут они, — Джордж никогда открыто не поддерживал эту политику»[671].

Тем временем власти очень кстати мусолили теорию, будто Блейк уже уехал либо в Ирландию, либо в Восточную Европу. Рой Дженкинс ворчал, выяснив, что после побега Блейк скрывался в Лондоне: «Я считаю, что МИ-5 и Особый отдел не слишком уж старались его найти»[672]. Пресса тоже пошла по неверному следу. В Express полагали, что Блейк покинул страну на рыбацкой лодке, едва вырвался из Уормвуд-Скрабс[673]. В передовице Evening Standard 21 ноября в красках расписывалось, как в ночь побега из тюрьмы он отправился во Франкфурт, а теперь находится в Восточном Берлине. Поттл, читая газету в лондонском метро, в растерянности думал: «Нет, не может быть. Он еще утром был у меня дома!»[674]

Блейк, похоже, был образцовым гостем: мыл посуду, готовил пудинги и развлекал себя чтением прекрасного издания Корана, который Рэндлы подарили ему на день рождения[675]. А вот с Берком пришлось несладко. «За это время, — признавался Поттл, — даже мне, пацифисту, не раз хотелось его прикончить»[676]. Берк жаждал славы. Еще на этапе планирования Берк относился к побегу Блейка как к собственному произведению искусства и был готов отстаивать свое авторство. Для этого, полагает Рэндл, ему требовалось, чтобы полиция определила его как подозреваемого. Поэтому он постоянно подбрасывал улики под нос властям, чем выводил сообщников из себя. Так, через несколько дней после побега он позвонил в полицию и рассказал, где искать «хамбер», на котором они скрылись[677]. Блейк, знавший Берка исключительно в тюрьме, где алкоголь был запрещен, пришел в ужас, увидев, сколько тот пьет на свободе[678].

Все — и Берк, и Поттл, и Рэндл — в дальнейшем будут вспоминать, что Блейк хотел уехать не в СССР, а в нейтральный Египет. «Он никак это не объяснял, — писал Берк, — но я подозревал, что он сомневается, как его примут в России. Шпионаж — дело коварное, тут невозможно ручаться, кто твой друг». Блейк наверняка опасался, что СССР будет не в восторге, узнав о его исчерпывающих признательных показаниях британским спецслужбам.

Впрочем, вывезти его тайно до самой Северной Африки было бы «кошмаром», писал Рэндл[679]. Вместо этого Рэндл и Поттл посоветовали ему более короткий путь — в Восточную Европу. А Блейк потом предложил Восточный Берлин, там он хотя бы знал, как устроены спецслужбы[680].

Было решено, что по ту сторону железного занавеса с ним на какое-то время отправится Берк. Ирландец не горел желанием никуда ехать, но Блейк, Поттл и Рэндл уговаривали его покинуть Великобританию, беспокоясь из-за его длинного языка[681].

Альтруизм борцов за мир, по-видимому, глубоко тронул Блейка. Незадолго перед тем, как навсегда расстаться с Британией, пишет Рэндл,

Джордж отмечал, как трудно будет объяснить восточным немцам и русским, чем руководствовались те, кто ему помог. «Придется им объяснить, что такова Англия и что только здесь могло произойти все это»… По иронии судьбы Англию он любил больше, чем любой из нас.

Блейк поделился с Рэндлом надеждой, что сможет когда-нибудь вновь посетить Британию. Рэндл ответил: «Если ты так любишь эту страну, зачем шпионил на русских?» Блейк «в замешательстве» объяснил, что действовал не из ненависти к Британии, а из стремления защитить СССР[682].

За неделю до Рождества Рэндлы решились на огромный риск: запихнув Блейка и своих маленьких сыновей в дом на колесах марки «дормобиль», они отправились из Лондона в Восточный Берлин. На фургон им дал деньги какой-то социалист, который совсем недавно унаследовал состояние, но не верил в наследство[683]. На оборудование тайника под одним из сидений у Рэндла и его друга ушло несколько недель[684]. В нем-то Блейк и прятался, вооружившись грелкой — если приспичит помочиться. Благодаря малышам Рэндлов вся эта авантюра должна была выглядеть как обыкновенный семейный отпуск. Но если бы Рэндлов поймали, Энн и Майклу грозил бы длительный срок, а Блейк почти наверняка провел бы за решеткой всю оставшуюся жизнь. Блейк переживал, что Рэндл «рискует всей своей семьей»[685].

Самый опасный этап путешествия они преодолели без проблем: Рэндлы добрались до Дувра, успели на паром за считаные минуты до отправления и пересекли Ла-Манш до Остенде без досмотра фургона. Уже в Бельгии, под покровом ночи, они наконец решились остановиться на обочине и проверить, жив ли там Блейк, который к тому моменту восемь с половиной часов прятался, не издавая ни звука. Он был жив, что и доказал, выбравшись наружу и вволю помочившись у обочины. «О чем ты думал все это время?» — спросили его Рэндлы. «Ну, — ответил он, — мне не впервой сидеть в одиночестве в замкнутом пространстве. Воспользовался случаем и помедитировал»[686].

После этого, пока фургон тихо-мирно ехал себе по дорогам Бельгии и Западной Германии, Блейку разрешалось периодически перебираться на заднее сиденье. Дети воспринимали это как игру, вспоминает Рэндл: странный дяденька то пропадал, то вновь возникал на заднем сиденье, подключаясь к игре в шпиона[687]. Сыновья Рэндлов ни разу не видели, как происходил переход из одного состояния в другое[688]. Как-то раз в Германии в проливной дождь у них сломались дворники, и Блейку пригодилось знание языков в беседе с местными механиками. Рэндл пишет, что отошел Блейк от них со словами, что «променял бы десятерых немцев на одного англичанина. Он так и остался убежденным англоманом»[689].

Даже на последнем этапе побега, уже на подъезде к Восточному Берлину, Блейк был совершенно невозмутим и даже спросил Рэндлов, не считают ли они, что ему бы пошла борода. Но Рэндла, который не спал уже тридцать шесть часов, занимала новая страшная мысль: а вдруг западные спецслужбы все знают об их авантюре и планируют задержать семью на обратном пути[690].

Прибыв в Берлин, Блейк осторожно пролез мимо спящих детей, поблагодарил своих спасителей и сказал, что однажды надеется отметить с ними это событие шампанским[691]. После этого худощавый силуэт в чужой фетровой шляпе и мешковатом плаще растворился в темноте. Подойдя к восточногерманскому пограничнику, Блейк сказал: «Я англичанин. Я бы хотел побеседовать с представителем СССР»[692]. Пограничник, как потом вспоминал Блейк, «поначалу был против. Он хотел узнать, зачем мне это, что мне нужно, кто я такой. Но я ему ничего не сказал». Блейка пустили переночевать. «Спал я хорошо. Очень уж утомился»[693].

Так совпало, что в Восточном Берлине как раз оказался бывший куратор Блейка Кондрашов. Агент КГБ только заснул в ту ночь, когда к нему в спальню вошел коллега и доложил: «Там на границе какой-то англичанин требует встречи с советским представителем. Возможно, это он!» Под «ним», конечно же, подразумевался Блейк. Кондрашов оделся, его проводили к пограничному посту, где он и увидел Блейка. «Вы? Здесь?» — спросил в изумлении Блейк[694]. Двойной агент и его бывший куратор дружили до самой смерти Кондрашова в 2007 году. Блейк был на его похоронах в Москве[695].

Как раз когда Блейк приехал в Берлин, ФБР полагало, что он живет на юге Франции. В передаче ITN о его побеге, которую показывали в Новый год в 1967-м, высказывалось предположение: «Возможно, сейчас он смотрит эту программу здесь, в российском посольстве» — за этой репликой следовал долгий, многозначительный крупный план окна посольства СССР в Кенсингтоне[696]. Зато в рапорте МИ-5 от 13 января 1967 года содержалась верная догадка:

Один крайне надежный источник сообщил, что незадолго перед Рождеством в Восточный Берлин прибыл неизвестный мужчина, которого сочли достойным встречи с заместителем руководителя КГБ. При себе у этого человека не было ничего, кроме имевшейся на нем одежды. Не стоит исключать вероятность, что это мог быть Блейк[697].

Во второй раз за свою жизнь, безо всякой помощи спецслужб, он пересек самые строго охраняемые границы в Европе.

Глава 15. Человек, который принимает правила игры

Весной 1967 года Блейк отправил матери в Англию не менее четырех писем, и все по разным адресам. На том, что он отправил ей домой, была наклеена египетская марка. Получив от него вести, мать разрыдалась от счастья и радостно передала письмо в Скотленд-Ярд, где, по ее словам, к ней всегда были добры. Бывшая жена Блейка Джиллиан только-только вновь вышла замуж и, по собственному признанию, была очень рада узнать, что у него все в порядке[698].

В письме Блейк досадовал из-за развода, переживал за будущее сыновей и передавал привет своей сестре и зятю в Маргейте[699]. Он заверил мать:

Я здоров, нахожусь в полной безопасности, так что можешь больше обо мне не волноваться. Я бы написал гораздо раньше, но оказался в обстоятельствах, не позволяющих поддерживать связь, несмотря на все мое желание. Даже теперь по причинам, от меня не зависящим, я не могу тебе сказать, где нахожусь[700].

Он был в Москве.

Появление Блейка, вспоминает сотрудник КГБ Соколов, «конечно же, стало радостным событием для всех в разведке»[701] — кроме, наверное, самого Блейка. Визит в СССР был самым быстродействующим противоядием для любого, кто увлекся коммунизмом. Гай Берджесс свою первую поездку в Советский Союз сравнивал с «субботним вечером в Глазго XIX века»[702]. Большинство западных двойных агентов, приезжавших в серую, голодную, суровую Москву эпохи холодной войны, почти сразу понимали: коммунизм нежизнеспособен, я пожертвовал всем ради химеры, и теперь мне навсегда закрыт путь домой. Зато шеф разведки Дик Уайт в Лондоне обожал слушать рассказы о разочаровавшихся предателях Британии[703].

Существенных отличий между жизнью в Советском Союзе и Уормвуд-Скрабс Блейк не заметил[704]. Как-то раз он посмеиваясь сказал своему другу — московскому голландцу Сауэру: «Проведя неделю в Москве, я понял, что величайшее мое разочарование в жизни — это коммунизм»[705]. Первыми впечатлениями о Москве он поделился с голландским журналистом Хансом Олинком: «Захудаленькая, старенькая, обшарпанная, вся краска облезла. У меня-то самого была хорошая теплая квартирка и теплая одежда. Но, конечно, я немного страдал от одиночества… Трудный был момент»[706].

По Москве шатались пьяницы. На поиски элементарных товаров уходила целая вечность[707]. Когда советские власти подарили Блейку «волгу», он планировал проехать на ней по стране — пока не увидел российских дорог[708]. Периодически в первое время ему удавалось убедить самого себя, что СССР движется вперед[709]. Тем не менее он вскоре понял, что советская пропаганда врет, что советские граждане вовсе не «новые», а самые обыкновенные люди в капиталистическом мире. Он впоследствии говорил: «Если в Британии и Америке мужья и жены делили в суде огромную собственность, ювелирные украшения и яхты, то здесь царила та же вражда, только из-за телевизора, старой машины или комнаты, которую предстояло разделить напополам»[710] (разумеется, Блейк говорил с позиций человека, у которого имелась квартира на тихой, усаженной деревьями улице в центре Москвы и дача в Подмосковье, а такие материальные блага были доступны не каждому в СССР). Когда он рассказывал русским, что посвятил жизнь строительству коммунизма, «они не могли этого понять»[711]. Многим из них было приятно, что Советский Союз — сверхдержава, но лишь единицы интересовались вопросами социальной справедливости во всем мире[712].

Блейку пришлось смириться еще и с окончанием своей шпионской карьеры. Западные спецслужбы теперь знали о нем все, а КГБ не мог не подозревать в нем потенциального тройного агента. Как и многие простые британцы, русские гадали, не МИ-6 ли поспособствовала его невероятно легкому побегу из Скрабс[713]. Как бы ни зарекомендовал себя Блейк за восемь лет работы советским шпионом, его кураторы больше ему не доверяли. Так он остался без своего призвания. Как говорил Берк: «Его лишили смысла жизни»[714].

Блейк торчал в Москве, оказавшись не у дел и не имея возможности начать что-то новое. Когда он обращался к своим знакомым из КГБ по поводу работы, они настаивали, чтобы он пока отдыхал. Как вспоминал Блейк, тогда он думал: «Я шесть лет отдыхал и больше отдыхать не хочу»[715]. В итоге он нашел скучное, укромное место в советском издательстве, где стал переводить с голландского.

Я все пытался выжать из него, как же он пережил это столкновение с советской действительностью:

Я: Вам было сорок три, когда вы сбежали. На Западе у вас осталось трое маленьких детей. Мне сейчас сорок два года, у меня тоже трое маленьких детей, и, живи я за железным занавесом, без семьи, я бы просто спился до смерти, как Берджесс.

Блейк: Ну, такого соблазна у меня никогда не было, потому что я равнодушен к крепким напиткам… Водку я пью, исключительно когда беспокоит желудок, например. Водка ведь хорошее лекарство, и пью я ее исключительно как лекарство, а не удовольствия ради… Так что меня это никогда не прельщало, тут мне повезло. Но тут уж ничего не поделаешь.

Я: Но неужели у вас не было депрессии? Быть может, поначалу?

Блейк: Нет, я никогда не страдал депрессией [смеется][716].

В другой момент я настаивал:

Я: Но неужели вас, убежденного коммуниста, не постигло страшное разочарование, когда, попав сюда в брежневскую эпоху, вы увидели, что система не работает?

Блейк: Да, разумеется, это было разочарованием, но мы с Дональдом Маклином переживали его вместе. И мы были совершенно друг с другом согласны, что [система] должна быть не такой, какой она была, — а полной своей противоположностью. Вот я, например, думаю, что сталинское время не только само по себе нанесло огромный ущерб, а навредило еще и имиджу коммунизма. Народ — рабочий класс в Европе и во всем мире — никак не мог соотнести себя с выстроенной здесь системой.

Я: Но вы же столько раз рисковали, отказались ради коммунизма от своей семьи, приехали сюда — и увидели, что все зря. Как вы с этим справились?

Блейк: Ну, должен вам признаться, что я человек, который — и я этому чрезвычайно рад — легко принимает правила игры…

Я: Да, это похоже на правду.

Блейк: …Легко принимает правила игры и всегда старается видеть в жизни хорошее, надеется на лучшее, скажем так. Такой настрой всегда меня очень выручал, а унаследовал я его от матери.

Я: Значит, благодаря ему вы пережили и заключение в Корее, и…

Блейк: Да, во всех ситуациях, к которым мне удалось как-то приспособиться в надежде, что закончится все хорошо. И, честно говоря, все и правда хорошо кончалось [смеется]. Быть может, я этого не заслуживал, но закончилось все хорошо[717].

Пока Блейк устраивался в Москве, в британских новостях появились огорчившие его сообщения о том, что Джиллиан добилась развода[718]. Когда он через некоторое время узнал, что она ждет ребенка от нового мужа[719], это стало для него «очень горьким ударом». Блейк надеялся, что она с мальчиками последует за ним в Москву, хотя сам понимал, «что натворил: каковы последствия моего заключения для ее отца, который работал в СИС, — а из-за этого у них случился разлад; как перевернулась ее семейная жизнь и отношения с бывшими коллегами по службе, а потом и новый удар, мой побег»[720].

Но теперь, оглядываясь назад, по словам Блейка, он был благодарен, что семья не приехала к нему в Москву.

Когда я добрался сюда — а вы наверняка обо всем этом читали, — я думал: «Ну, наверное, она приедет сюда, как жена Маклина». Но к тому моменту она уже вышла замуж или только собиралась. Как бы то ни было, она сюда не приехала, и это, конечно, было очень разумно, иначе ее приезд обернулся бы ужасной трагедией. Из этого не могло выйти ничего хорошего. Жене Маклина пришлось здесь нелегко… Разумеется, я тогда этого не знал, но потом, когда мы познакомились и сдружились, я понял, как мне повезло, что мои планы не осуществились. И моя мать сыграла в этом важную роль, потому что она была женщиной очень здравомыслящей. Она трезво оценивала положение и, хм, скажем, разъяснила мне [смеется], что из этих моих мечтаний ничего не выйдет[721].

Мать Блейка наверняка догадывалась, что ее невестке и внукам в СССР будет несладко. Редко у кого из западных двойных агентов и их семей жизнь там складывалась. Для Мелинды Маклин и ее детей или для Берджесса[722], который отказался учить русский язык, Москва стала ссылкой. Владимир Путин, по-видимому, говорил о таких людях, как Берджесс, когда заметил в 2010 году: «Предатели всегда плохо кончают. Они кончают, как правило, или от пьянки, или от наркотиков — под забором»[723].

Но для космополита Блейка изгнания не существовало. Даже в полном одиночестве, лишившись всего, в Москве, он был готов начать новую жизнь — уже восьмую или девятую. Умением приспосабливаться к новым местам он овладел с тех пор, как в 1936 году взошел на борт корабля, следовавшего до Каира. Русскую культуру он полюбил в Кембридже. Он долго и упорно работал над собой. «Пок» Бехар прибыл в Лондон в 1943 году и стал Джорджем Блейком. В Москве он отказался от имени, которое никогда ему не нравилось, и стал Георгием Ивановичем Бехтером (так русифицировали его настоящую фамилию Бехар)[724]. С самого начала он воспринимал Москву как свою судьбу.

Сперва он жил в одной квартире со своим спасителем, Берком. В социалистический лагерь ирландец попал через Париж и Западный Берлин по паспорту Пэта Поттла, куда вклеили его собственную фотографию[725]. Однако вместе Берку и Блейку жилось нелегко[726]. Ирландец не мог привыкнуть ни к жизни в Советском Союзе, ни к пристальному вниманию КГБ. Непредсказуемый пьяница, не говоривший по-русски, он во всем был полной противоположностью Блейку. Каждый день мозоля друг другу глаза в московской ссылке, они вскоре рассорились. По словам Блейка:

Мы оба подолгу бывали дома и действовали друг другу на нервы. Мне казалось, что вся работа по дому и мытье посуды лежит на мне: я по натуре аккуратист, а Шон — наоборот, и вскоре он стал меня раздражать. Я-то думал, он хоть какие-то домашние дела возьмет на себя[727].

Берк, со своей стороны, всегда умел находить врагов[728]. Тот Блейк, с которым он познакомился в Уормвуд-Скрабс, был добродушным профессором-заключенным. Теперь же ирландец считал своего соседа «хмурым, нетерпимым, надменным и напыщенным». Он писал: «Большую часть дня Блейк строчил записки в КГБ… он до последней запятой передавал КГБ всю ту информацию, которую не успел передать до ареста, а также подробности методов, которые англичане использовали при расследовании и допросе».

Вскоре Берк решил, что обаяние, которое Блейк излучал в Скрабс, было лишь частью разыгранной им роли[729]. На самом деле, писал он, в Москве Блейк проявил себя «нарциссом»:

В стремлении сохранить юношескую фигуру он по меньшей мере по часу в день уделял физическим упражнениям, которые выполнял голышом перед напольным зеркалом. Несколько раз мне случалось видеть, как он в одиночестве танцует. Когда при танцевальном движении нужно было повернуться к зеркалу спиной, он оборачивался через плечо и любовался собственным видом сзади, настолько ему не хотелось терять из виду собственное отражение…[730]

Берк считал, что Блейк за ним шпионит, и почти наверняка так оно и было[731]. Берку вздумалось также, будто Блейк хочет, чтобы КГБ от него (Берка) избавился, что по меньшей мере вероятно[732]. Блейк знал, что Берк пишет книгу о своих приключениях. Она должна была стать magnum opus ирландца, его яркой автобиографией и историей побега. В московской квартире Берк собственными глазами увидел больше закулисной работы КГБ, чем любой сторонний человек с Запада. Он не мог не раскрыть каких-то конфиденциальных подробностей. Блейк наверняка боялся, что КГБ возложит вину за это на него. Вдобавок книга Берка могла навести британскую полицию на след Рэндла и Поттла[733].

Когда брат-близнец Берка Кевин попытался вывезти его рукопись тайком из СССР, КГБ перехватил ее. Берк рассказывал о дальнейших разговорах с сотрудниками КГБ: против его критики советского общества они не возражали, а «волновались исключительно из-за моего отношения к Блейку»[734]. Если он запятнает в книге образ Блейка, это плохо скажется на КГБ. Кроме того, как вымышленный Блейк говорит вымышленному Берку в «Сокамерниках»: «Ну, это и правда выставляет нас людьми на редкость некомпетентными — раз КГБ не удалось сделать то, что сделал ты. Простой ирландский парень. С веревочной лестницей и „дормобилем“»[735].

Проведя два года в СССР, в 1968 году Берк вернулся в Ирландию — невзирая на возражения Блейка. Ирландской прессе он объяснил свое возвращение просто тоской по родине[736]. Полиция немедленно его арестовала, а судья выписал ордер о передаче его Великобритании. Берк подал апелляцию, протестуя против экстрадиции[737]. Ключевой вопрос на слушании в Дублине — почему он помог Блейку, по политическим или иным причинам? Если он руководствовался политическими мотивами, Ирландия не будет его экстрадировать.

Гособвинитель: Вы способны на непреодолимую жгучую ненависть?

Берк: Еще как способен.

Гособвинитель: Испытываете ли вы непреодолимую жгучую ненависть к британской полиции?

Берк: Да.

Гособвинитель: Распространяется ли ваша непреодолимая жгучая ненависть на британский истеблишмент?

Берк: Конечно[738].

В итоге судья отказался отправлять Берка через Ирландское море. В тот солнечный день в Дублине Берк вышел из суда и сказал журналистам, что в Великобританию ехать не планирует, но рассмотрит такую возможность, если британский генеральный прокурор «даст гарантии, что мне не будет предъявлено никаких обвинений, и в придачу еще наградит орденом Британской империи»[739].

В то же время Берк слал письма КГБ, требуя вернуть свою рукопись. Однажды в контору его адвоката в Дублине пришла «ободранная посылка»:

В ней лежала моя оригинальная рукопись, из которой была целиком изъята последняя часть, где рассказывается о моей жизни в Москве. Остальная часть книги была вся в чужих купюрах, уверен, тут руку приложил сам Блейк[740].

Блейк (а он почти наверняка и был цензором) вырезал те места, по которым можно было вычислить Рэндла и Поттла[741]. Рэндл писал: «Ни сам Блейк, ни КГБ ничего не выигрывали от удаления наших имен и касавшихся нас подробностей, поэтому мы полагали, что Джордж приложил все усилия, чтобы нас не арестовали и не посадили»[742]. Как бы то ни было, Берк восстановил эти отрывки, незатейливо замаскировав Рэндла и Поттла под неких Майкла Рейнольдса и Пэта Портера. В 1969 году после выхода в свет его увлекательных мемуаров «Побег Джорджа Блейка» британские секретные службы мгновенно выяснили, кто такие Рейнольдс и Портер, но на тот момент решили не заводить дело на «мелких рыбешек», когда крупную рыбу уже упустили[743]. Рэндл и Поттл могли спокойно продолжать свою борьбу за мир. Рэндл пишет, что спустя несколько лет после эвакуации Блейка в Восточный Берлин они использовали «переоборудованные аналогичным образом дома на колесах, чтобы перевозить контрабандой правозащитникам в Восточной Европе книги, брошюры и множительные аппараты»[744].

В книге Берка есть надуманные детали, но она все равно остается наиболее подробным рассказом о Блейке человека, который был знаком с ним лично. По оценке офицера специального отдела британской полиции Ролло Уоттса, книга на «девяносто девять процентов» соответствует правде[745], хотя, возможно, автор несколько приукрашивал. Получив роялти за мемуары и продав Хичкоку права на экранизацию, Берк разбогател[746]. Но Рэндл, видевшийся с ним потом в Ирландии, подозревал, что временами тот «испытывал глубокий стыд за то, что помог Блейку сбежать»[747].

Из Ирландии Берк названивал ответственному за досье Блейка сотруднику Скотленд-Ярда и подолгу с ним беседовал[748]. Англичане все еще хотели арестовать его. Премьер-министр Эдвард Хит, узнав в 1972 году, что Берка видели в Белфасте, распорядился: «Схватите его»[749]. В конце концов, схватили его, по-видимому, русские. По словам Олега Калугина, однажды, изучая досье КГБ о побеге Блейка, он открыл запечатанный конверт с пометой: «Без допуска не вскрывать». Внутри оказался план убийства:

Со слов руководителя разведки Александра Сахаровского, в КГБ опасались, что Берк [sic] расскажет британской разведке, как их с Блейком провезли в СССР, и раскроет местонахождение Блейка в Москве, создав тем самым риск покушения. Поэтому Сахаровский распорядился, чтобы Берка отравили средством, которое имитирует инсульт и наносит ущерб мозгу. Медикамент ему подмешали, и в Ирландию Берк вернулся в плачевном состоянии. Несколько лет спустя он умер, очевидно, в результате организованного КГБ отравления и собственного алкоголизма[750].

Возможно, в КГБ не довели до ума медикаменты, в длительной перспективе приводящие к инсульту, потому что знакомые с Берком люди в Ирландии считали, что, чтобы покончить с ним, хватило бы просто-напросто алкоголя. В свои последние годы он много пил и растратил целое состояние[751]. В 1982 году он скончался от инфаркта в арендованном доме на колесах в небольшом городке на западном побережье Ирландии, ему было сорок семь[752]. Врачи, лечившие его перед смертью, позже отвергали любые предположения, будто кто-то помог ему умереть[753]. Блейк говорил: «Я был очень огорчен, узнав о его смерти, ведь я обязан ему всем… и я не могу плохо о нем думать. Он дал мне жизнь»[754].

* * *

После того как Берк покинул московскую квартиру, Блейк быстро нашел идеальную соседку — свою семидесятипятилетнюю мать Катарину. «Я бы хотела жить со своим сыном в России, — сообщила она голландской газете в 1967 году — Я уже старею и надеюсь провести с ним побольше времени. У него двухкомнатная квартира в Москве, и одна комната отведена мне»[755]. Некоторое время она жила на три дома — в Британии, Нидерландах и в советской столице[756]. Она привезла Блейку английские костюмы со времен его службы в СИС[757] и готовила ему в Москве голландские блюда[758]. Если слово «дом» что-то и значило для Блейка, то ассоциировалось с матерью[759], «самой близкой и любимой подругой»[760].

Вскоре после приезда в Москву Блейк встретился со своим старым советско-канадским другом из Скрабс Гордоном Лонсдейлом. Блейк любил напоминать ему о «невероятном предсказании», что снова они увидятся на Красной площади в 1967 году. Они стали товарищами-экспатами, встречались за обедом, вспоминали о «жизни в Англии и наших днях в Скрабс», писал Блейк. Но жизнь в СССР не вязалась с инстинктивным капитализмом Лонсдейла. В 1970 году он внезапно умер от сердечного приступа, когда пошел с семьей за грибами[761].

В 1968 году во время круиза по Волге Блейк встретил Иду, переводчицу с французского, которая в прошлом занималась математикой[762]. Она сошлась с иностранцем, несмотря на риск, что ее саму заклеймят как шпионку[763]. Блейк рассказал мне: «У нее было множество друзей, знакомых, родных, которые заполнили почти всю мою жизнь»[764]. Когда он рассказывал ее друзьям, что в СССР он «политический иммигрант», они прыскали от смеха; многие из них с радостью уехали бы оттуда[765].

Другим компаньоном Блейка в Москве до сих пор был Господь. Стены кабинета двойного агента были увешаны средневековыми иконами и православными дарохранительницами[766]. Ему нравилось думать, что первые христиане и более поздние монашеские общины исповедовали коммунизм. Калугин, чья семья общалась с Блейком, рассказывал:

Мы узнали из электронного наблюдения за его квартирой, что Блейк религиозен, любит читать Библию, особенно Евангелие от Иоанна. Я позже разговаривал с ним о вере и спросил, не считает ли он, что она противоречит его коммунистическим убеждениям. «А что тут такого? — ответил он. — Коммунизм — это то же христианство, только с научным обоснованием»[767].

В КГБ Блейк оказался таким же аутсайдером, как и в СИС. Здесь редко брали на работу еврейских интеллектуалов-кальвинистов, на дух не переносивших насилие. Калугин пишет, что, хотя он «в целом доверял Блейку», «ему мы доверяли меньше, чем Филби». Повод для сомнений возник после одного конкретного эпизода. КГБ выяснило, что в Москву под дипломатическим прикрытием прибыл офицер британской разведки. И Блейк, и Филби знали его, но поскольку Филби «нездоровилось», завербовать офицера попросили Блейка. Как бы то ни было, Блейк стал возражать: «Ну нет, Олег, я же не вербовщик».

Калугин сказал ему: «Вам не придется доводить дело до конца. Просто припугните его. Поставьте в уязвимое положение. Посмотрите, как он отреагирует». Наконец было достигнуто соглашение, что Блейк как будто случайно столкнется с офицером в московской гостинице. Британец отказался с ним разговаривать, так что ничего не вышло. И тем не менее, пишет Калугин, «нежелание Блейка вербовать его вызвало у некоторых подозрения, и прослушка его квартиры продолжилась»[768].

В эти годы в Москве Блейка и за человека-то не считали, не то что за героя. Спустя всего пару месяцев после приезда Филби в Москву газета «Известия» приветствовала его заголовком: «Здравствуйте, товарищ Филби»[769]. А о Блейке советская публика узнала из «Известий» лишь в 1970-м, когда с момента бегства прошло уже три года[770]. В интервью Блейк рассказал о себе читателям и вскрыл кое-какие грязные подробности западного шпионажа. Например, что в роскошном отеле «Астория» в Брюсселе был номер с «жучками», который всегда давали гостям из стран Советского блока. «Известия» и Блейк сыграли подлую шутку, предав огласке имя его бывшего начальника в МИ-6 Питера Ланна. Главной сенсацией стало открытие, что это Блейк передал сведения о берлинском тоннеле[771].

Интервью из «Известий» гордо распространялось по коммунистическому миру и было подхвачено Западом. 25 февраля 1970 года президенту Никсону сообщили во время «ежедневного брифинга» ЦРУ, что СССР предъявил Блейка в ответ на «плохую прессу» о КГБ: за предыдущий год произошло свыше пятидесяти «публичных разоблачений сотрудников советской разведки в разных странах»[772]. Но в советский период Блейк редко появлялся на публике. Агент МИ-6 Тим Милн изумлялся, как скромно СССР эксплуатировал пропагандистский потенциал его бывшего коллеги[773].

Зато Блейк спокойно жил в Москве, став образцовым иммигрантом. Он получил орден Ленина, общался в клубе КГБ[774], получил в КГБ звание полковника[775] и ни разу за советское время не произнес ни слова против режима. Он стал считать себя «иностранным автомобилем, прекрасно приспособившимся к российским дорогам»[776].

КГБ впоследствии стал использовать его как своего рода советника для других ссыльных изменников, что говорило о смене политики службы: поначалу начальство Блейка пыталось ограничить его встречи с коллегами-перебежчиками. В 1971 году в Москве Блейк столкнулся с Моррисом Коэном, американским предателем из «Портлендской шпионской сети». Согласно донесению КГБ, они «по-настоящему обрадовались», увидев друг друга, обменялись телефонами и договорились вскоре встретиться снова[777]. Но КГБ приказало им прервать контакты. «Коэн позвонил Блейку сказать, что они с женой собираются в отпуск и не смогут с ним увидеться в обозримом будущем; Блейк ответил, что тоже уезжает из города и о встрече придется забыть»[778]. Несколько лет спустя политика КГБ изменилась. Когда Коэнам в Москве стало тяжело, руководство Блейка поддержало его сближение с парой[779].

Еще одним нуждающимся в помощи предателем был Ким Филби, человек, совершенно не приспособленный к советской жизни. В конце 1960-х годов он попытался покончить с собой, перерезав себе запястье[780]. Блейк сказал: «Ему пришлось здесь очень тяжко, да и по-русски он почти не говорил»[781].

До Москвы Блейк с Филби, похоже, никогда не встречались[782]. Они познакомились лишь в 1970 году и сблизились настолько, насколько позволяла природная скрытность каждого. Во время одного из запоев англичанина КГБ решил, что ему бы не помешало женское участие, и Блейки познакомили Филби с подругой Иды Руфиной на фигурном катании в Москве[783].

Филби попросил ее на своем примитивном русском языке: «Пожалуйста, снимите очки, я бы хотел увидеть ваши глаза»[784]. На Руфину он с первого взгляда не произвел впечатления. Ида предупредила ее о тяге Филби к выпивке, да и вообще «человека средних лет с опухшим лицом вряд ли можно было назвать мужчиной моей мечты»[785]. Но следующую встречу Блейки устроили у себя на даче. Филби приготовил на ужин coq au vin, обильно прикладывался к бутылке и поздно ночью забрел в комнату Руфины настолько пьяный, что смог произнести лишь: «Я англичанин». Руфина открестилась от него: «Завтра, завтра». В ту ночь он еще дважды или трижды возвращался к ней с тем же зачином, а на следующий день начисто забыл об этом инциденте[786].

Филби продолжил осаждать Руфину и при этом так ужасно говорил по-русски, что она не могла удержаться от смеха, но, поскольку ей было уже тридцать восемь и ей хотелось замуж, она наконец согласилась стать его четвертой женой. Они прожили в браке восемнадцать лет, до конца жизни Филби, и, по рассказам Руфины, прожили счастливо, хоть ей и пришлось отказаться от работы, чтобы приглядывать за мужем, которого нельзя было оставлять одного[787]. Блейк пришел к выводу, что Филби «не был ловеласом, как его изображали. Вы поймите, на всех своих женщинах он женился»[788].

Руфина пишет, что после свадьбы с Филби Блейки были единственными, с кем они общались[789]. «На даче Блейка устраивались вечеринки, и Филби по-свойски расположился к сыну Блейка и Иды Мише», — рассказывает биограф Филби Филип Найтли[790]. По вечерам Филби с матерью Блейка любили выпить по бокалу мартини[791]. По словам Руфины, Филби «привязался» к Блейку[792].

Как бы то ни было, они были очень разными. Блейк рассказал мне, что считал Филби истинным англичанином. Он читал The Times, пусть и приходила она с опозданием [то есть спустя значительное время после публикации в Великобритании], раскладывал все номера по датам, чтобы в один день можно было решить один кроссворд, в другой — следующий…

Я: И следил за крикетом, и…

Блейк: Да, да! Конечно, его чрезвычайно интересовало все английское. И ему трудно было тут освоиться. Дело было в том, что по профессии он журналист, причем журналист очень хороший, а приехав сюда, он получил место в российском информационном агентстве АПН. Как-то раз он написал статью о какой-то проблеме на Ближнем Востоке, а благодаря своему отцу он был замечательным специалистом по Ближнему Востоку. В общем, он отдал статью человеку, который должен был ее напечатать, а тот внес в текст массу поправок, и [Филби] был просто в ярости, потому что не мог себе представить, чтобы кто-то посмел отредактировать или внести правки в его текст. Потом он хлопнул дверью и отказался с ними работать…

Я: Он не понимал, что у русских действует цензура.

Блейк: Да!.. Так что на этом его работа закончилась [смеется].[793]

Тем не менее Блейк с Филби время от времени выполняли какие-то рутинные поручения советской разведки. Офицер КГБ Михаил Любимов вспоминает, как водил их в известный в советское время ресторан «Арагви» в 1974 году. «Моя задача состояла в том, чтобы восстановить работу нашей британской резидентуры, и мне нужна была консультация, — рассказывал Любимов в 2016 году. — Помню отличный жареный сулугуни, от одной только мысли о нем до сих пор слюнки текут»[794].

Но главным образом в свои советские годы Филби только ворчал и дряхлел. В Британии он был инсайдером, а Блейк — аутсайдером. В Москве же — и, возможно, Блейку это льстило — они поменялись ролями. Между перебежчиками наверняка было какое-то профессиональное соперничество. Филби отмечал, что побег Блейка мог планироваться СИС; «Это он просто со зла», — парировал Блейк. Филби считал Блейка «молодым выскочкой» и, как пишет Том Бауэр, «пререкался насчет их статуса, когда Блейку раньше него вручили орден Ленина»[795]. В сделанной от руки приписке под официальной биографией Блейка в досье Штази говорится: «Согласно западным источникам, он предал Филби»[796]. Скорее всего, Блейк этого не делал, но, по-видимому, Филби неоднократно подозревал, что тот передал допрашивавшим его сотрудникам МИ-6 какую-то дополнительную информацию. Шпион из Восточной Германии Вольф, чья должность позволяла судить об обоих, считал Блейка «хорошим разведчиком, бесстрашным и предприимчивым, пусть и не столь интеллектуальным и рациональным, как Филби»[797].

Отношения между ними разладились в 1975 году. К Филби из Британии тогда приехал его сын Джон. Как-то раз он присоединился ко всей компании на даче у Блейка и сделал там несколько снимков. По словам Руфины, Филби при ней спрашивал Блейка: «Вы не против, если Джон придумает что-то с нашими фотографиями?» — А тот ответил: «Разумеется, я не против». Но несколько дней спустя Ида позвонила Филби и попросила их не публиковать снимки, уточнив, что Блейки изначально были против. Филби это не понравилось. Руфина пишет: «Киму это казалось делом принципа, ведь он всегда следовал правилу „дал слово — держи“» (в МИ-6 Филби запомнился отнюдь не этим принципом). Оба Филби проигнорировали просьбу Блейков, после чего «Джордж немедленно сообщил об этом деле куда следует», пишет Руфина. Но в итоге фотографии попали на страницы The Observer. Джону за них прилично заплатили[798].

Блейк, который изо всех сил пытался оградить Джиллиан и сыновей от общественного внимания, был в ярости.

Он мог бы извиниться или хотя бы объяснить, что тут он бессилен, но это было не в его духе. Никогда не извиняться, никогда не объяснять — он был англичанином-индивидуалистом, и извинения не вписывались в его образ жизни. Поэтому я больше с ним не виделся. Я пришел лишь на его похороны [в 1988 году] выразить соболезнования[799].

* * *

Лучшим другом Блейка в Москве был другой член «кембриджской пятерки». Дональда Маклина, сына министра от партии либералов, Советы завербовали еще студентом, в 1930-е годы, когда он открыто выражал свои марксистские убеждения. По настоянию КГБ он поступил на службу в британский Форин-офис и невероятно помогал Советскому Союзу в течение всей Второй мировой и в начале холодной войны. В 1951 году, как раз накануне своего разоблачения, он исчез за железным занавесом вместе с Берджессом[800]. Прибыв в СССР, он взял себе псевдоним Марк Петрович Фрейзер[801], но впоследствии был отмечен медалями за помощь Советскому Союзу как Дональд Дональдович Маклин. Он работал экспертом по британской внешней политике в пафосно названном, но в целом довольно бесполезном исследовательском Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО)[802].

Когда Калугин встретил Маклина в 1970-е, он показался ему «колючим, едким человеком, который борется с алкоголизмом, личными демонами и разочарованием жизнью в Советском Союзе». После того как Мелинда Маклин бросила Дональда в 1965 году ради Филби, роман с которым продлился у нее несколько лет, два британских перебежчика «больше друг с другом не разговаривали» (стоило Мелинде и Филби расстаться, как она вновь переехала к своему бывшему мужу и прожила с ним два года, что, возможно, отчасти было продиктовано дефицитом жилья в Москве[803]).

В политическом отношении Маклин был необычайно наивен. Когда Калугин впервые побывал в его просторной квартире в центре Москвы, британец стал сетовать на Брежнева и СССР, а гость — знавший, что квартира прослушивается, — тщетно пытался его перебить[804]. «Он испытывал безграничное разочарование в советской жизни», — писал Калугин[805].

Но Блейк обожал Маклина, который, как он сказал, «дал мне множество дельных советов и помог свыкнуться с местной жизнью»[806]. Блейк отмечал: «В нем есть сильная кальвинистская жилка от предков-шотландцев, и это нас объединяло»[807] (на самом деле Маклин получил пресвитерианское воспитание[808], хотя когда-то задумывался о докторской диссертации, где хотел исследовать Кальвина с марксистских позиций, но забросил этот замысел и предпочел внедриться в Форин-офис)[809].

Маклин и Блейк не могли не сойтись. Оба были интеллектуалами. Оба инстинктивно держались в стороне от других людей: наставник Маклина в Кембридже заметил, что у его студента «нет друзей, но много знакомых»[810], это описание едва ли не один в один повторяет слова Джиллиан о Блейке. И того, и другого разоблачение вынудило расстаться с любимой матерью, женой, двумя маленькими сыновьями и третьим ребенком, который вот-вот должен был появиться на свет. И тот, и другой совершили невероятный побег из Великобритании. И тот, и другой считали себя принципиальными перебежчиками, которые согласились на грязную работу исключительно из идеализма. Маклин однажды сравнил шпионаж на собственную родину с «работой сантехника; да, воняет, но кто-то же должен это делать»[811].

«Шпионаж ему никогда не нравился, — с одобрением вспоминал Блейк. — Филби и Берджесса манили приключения, тайная принадлежность к группе избранных, которым доступны конфиденциальные сведения, они получали удовольствие от легкого риска. Маклин этого не любил, но считал, что должен это делать, потому что так принесет наибольшую пользу»[812].

Блейк рассказал мне:

Маклин очень хорошо здесь освоился, в какой-то степени даже лучше, чем я… Он был убежденным коммунистом и… хотел в полной мере участвовать в советской жизни. Он был членом и до сих пор считал себя членом Английской коммунистической партии… В нашем институте, с которым я все еще связан и где он играл весьма видную роль, он входил в местный партийный комитет. Он очень хорошо говорил по-русски, но, разумеется, с английским акцентом. И очень хорошо по-русски писал[813].

На самом деле Маклин не состоял в британской компартии[814]. Блейк же отказывался от уговоров друга вступить в партию в России под предлогом: «Тогда у них все получится»[815]. Маклин устроил Блейка в ИМЭМО на должность эксперта по Ближнему Востоку[816]. В Штази Блейк рассказывал, что «всегда хотел» работать над этой темой[817]. Петр Черкасов, его коллега по институту, вспоминал появление Георгия Ивановича Бехтера: «Очень импозантный, совершенно очевидно несоветского происхождения». Черкасов и Бехтер-Блейк сидели друг рядом с другом и не раз вели откровенные и неосторожные несоветские беседы. Во время одного из таких разговоров, по словам Черкасова, «мы услышали, как с той стороны по розетке застучали. И мы сказали: „Товарищ майор, мы шутим!“» Блейка тот инцидент развеселил, но это служило напоминанием, что Большой Брат совсем рядом[818].

В ИМЭМО Блейк проработал долго и с удовольствием. Он рассказал мне: «С тех пор как я сюда приехал, я вел довольно спокойную, но интересную жизнь, потому что работал в институте, а этот институт — один из элитных в российской системе»[819]. Ему нравился коллектив, коллеги-интеллектуалы, знавшие по несколько языков и (по советским меркам) повидавшие свет[820]. Среди них было много бывших и действующих сотрудников разведки[821]. С некоторыми у него сложилась дружба на десятки лет. В Москве, где ему уже не нужно было притворяться, Блейк как будто оставил свою прежнюю сдержанность, превратившись в приятного обаятельного собеседника. В 2002 году один из сотрудников института В. Владимиров, считавшийся в ИМЭМО местным поэтом, сочинил к восьмидесятилетию Блейка стихотворение:

Вся жизнь его — созвездие мистерий,

И главной тайны не развеян дым:

Как, пережив крушенье двух империй,

Он остается вечно молодым?[822]

Блейк рассказывал Олинку, что в ИМЭМО отличал один недостаток, свойственный всей советской системе: «Работали очень мало». В институте было три рабочих дня в неделю. Еще так называемые «библиотечные дни», отведенные для чтения по работе, «но, разумеется, использовались они не для этого», говорил он. Большая часть официальной рабочей недели проводилась в «бесконечных разговорах о политике, о жизни. Это очень по-русски». Люди постоянно болтались на перекуре в коридорах. Появление на свет ребенка или любой другой торжественный повод отмечался водкой.

О том, насколько мало работали, Блейк рассказывает, вероятно, апокрифическую историю, когда институт посетила японская делегация, члены которой сказали: «Мы очень сожалеем, что, будучи иностранцами, не можем присоединиться к вашей забастовке». Советские работники отлынивали от своих обязанностей, так как знали, что уволить их не могут. «Это одна из причин отставания системы: людям просто недоставало усердия», — отмечал Блейк[823].

В глубине души он критически относился к СССР, но открыто выражать свое мнение не мог. Он смело заявил о своем неприятии военных действий СССР в Афганистане во внутренних документах ИМЭМО, но не в официальной печати. Для советских журналов его материалы о Ближнем Востоке были написаны в слишком свободной манере. Черкасов говорил: «Русским языком Блейк овладел, но вот „птичий язык“ советской печати оказался ему не по силам»[824].

В частной жизни Блейк и Маклин часто обсуждали их общую мечту о коммунизме с человеческим лицом. Блейк считал, что у Маклина «имелось свое представление о коммунизме. Это был не местный коммунизм, потому что он не был со всем этим согласен. Он был коммунистом-идеалистом». Далее Блейк добавлял:

Я до сих пор убежден, что коммунистическая система лучше для всех, но ее нельзя насаждать насилием и расстрельными командами. Я думаю, большинство людей должны сами прийти к выводу, что коммунистическая система справедливее и эффективнее. Я до сих пор так считаю, но потом кто-то говорит: «Ну, это утопия, это невозможно». Но я уверен — я не знаю, сколько на это потребуется поколений, — что большинство людей придут к выводу, что эта система лучше. А те, кто будет против, должны оставаться на свободе, их нельзя принуждать или расстреливать[825].

Когда на место Брежнева в 1982 году пришел Андропов, Маклин надеялся, что «этот пожилой джентльмен» займется «более реалистичной политикой, более созвучной истинным коммунистическим идеалам, — рассказал мне Блейк. — Разумеется, из этого ничего не вышло, но Маклин этого и не увидел. Он умер до глобальных реформ Горбачева. Он был поистине преданным коммунистом и посвятил коммунизму всю свою жизнь»[826].

Маклин умер в одиночестве, потому что Мелинда с детьми вернулась на Запад. Блейк вспоминал:

Последнее время я бывал у него почти ежедневно. Еще за день до смерти он был на ногах, писал какую-то большую работу. 6 марта 1983 года он почувствовал себя очень плохо, и мы вызвали скорую помощь… В больнице его приняли и отвезли в палату, а я вернулся к себе домой, сказав, что приду его навестить 8 марта. Когда в назначенный день я пришел в ЦКБ, то на проходной не оказалось пропуска на мое имя… Я вынужден был вернуться домой, а на следующий день узнал, что еще 7 марта Дональд умер[827] [828]. В последний день он уже потерял сознание, и с ним никого не было, кроме врачей[829].

Наряду с библиотекой Маклина Блейк получил в наследство старую твидовую кепку своего друга. Она превратилась едва ли не в священную реликвию: Блейк стал считать Маклина «святым»[830]. На похоронах он прочитал — наверное, ошарашив собравшуюся коммунистическую элиту — библейскую притчу о сорока праведниках. Маклин, рассказал Блейк собравшимся, был одним из тех редких праведников, «ради которых и был сохранен наш мир»[831]. После Элизабет Хилл и Вивиана Холта Блейк лишился своего последнего наставника из британского истеблишмента.

Глава 16. Анри Куриэль. Параллельная жизнь

О Блейке часто говорят как о последователе «кембриджской пятерки». И я в этой книге тоже не раз повторял эту мысль. Все потому, что в первую очередь Блейка принято представлять в британском контексте. Сравнение неизбежно способствует тому, чтобы мы ставили его в один ряд с Филби, Берджессом и Маклином.

Однако тут может возникнуть некоторое заблуждение. Блейк сделал такой же выбор, как они, но подтолкнули его к этому совершенно иные обстоятельства. На самом деле его путь гораздо больше напоминает судьбу другого подпольного коммуниста — его двоюродного брата из Египта Анри Куриэля.

Дело не в том, что Блейк пытался подражать своему старшему кузену. По признанию Блейка, коммунистической идеологией его увлек не Куриэль. После того как Блейк покинул Каир в 1939 году, они больше ни разу не виделись с двоюродным братом (хотя, когда Куриэль узнал о побеге Блейка из Уормвуд-Скрабс, он сказал друзьям: «Таким кузеном можно гордиться!»). Но их убеждения были сформированы во многом одними и теми же факторами, начиная с их еврейского происхождения и столкновения с крайней нищетой в Египте 1930-х годов. В конце концов, в их жизни можно провести много параллелей.

Как и Блейк, в двадцать с лишним лет Куриэль стал сторонником агрессивного советского коммунизма. По его собственному признанию, 22 июня 1941 года он ехал в поезде в Египте и читал книгу о том, как Советский Союз занимается ликвидацией безграмотности, обучает инженеров и несет культуру в массы. В Египте ничего подобного не происходило. Вот, думал Куриэль, модель развития бедного государства. Когда поезд прибыл на вокзал в Каире, Куриэль узнал, что Германия напала на СССР, и это заставило его окончательно пересмотреть свои взгляды[832].

Не важно, как именно это произошло на самом деле, но он стал ревностным коммунистом, пишет его французский биограф (и местами агиограф) Жиль Перро. Всю жизнь Куриэль говорил: «Je suis un communiste orthodoxe»[833], иногда уточняя: «В целом меня можно было бы назвать сталинистом»[834].

Он запросто мог стать советским агентом, как Блейк. Он несколько раз заходил в советское посольство в Каире, но в ответ на предложения сотрудничества получал отказ[835]. Как бы то ни было, он уже давно решил, что в первую очередь египетский народ хочет избавиться от британского правления. Коммунизм мог подождать. Поэтому он выучил арабский, стал гражданином Египта и пытался призывать египетских арабов вступать в подпольные группировки, почти все члены которых — сам Куриэль, его друзья и любовницы — были светскими евреями-коммунистами. Во время Второй мировой войны, пока в Европе евреев уничтожали, евреи в Каире возглавляли малочисленные марксистские движения.

Блейк лишился родины, когда в 1943 году покинул Нидерланды и отправился в Британию; а Куриэль своей — пятью годами позже, в первую арабо-израильскую войну. Внезапно к египетским евреям, среди которых были и те, чьи семьи исконно жили в Египте, стали относиться как к потенциальной пятой колонне[836]. Сразу же после войны 1948 года египетская монархия отправила Куриэля за решетку как сиониста. На самом же деле он всегда был сторонником отдельных государств для израильтян и палестинцев, но это ему не помогло: он проиграл арабским националистам того времени. Режим старательно изображал египетский коммунизм как детище богатого еврея, который носит дурацкие шорты. В 1950 году Куриэля лишили египетского гражданства и депортировали с любимой родины[837]. Во Францию он въехал по поддельному австрийскому паспорту[838] и почти всю жизнь провел в Париже, так и не получив французского гражданства. В своих мемуарах он называл себя «стариком, оторванным от корней в результате ряда перипетий»[839]. Как и Блейк, он стал гражданином мира.

В Париже коммунисты тоже отвернулись от этого communiste orthodoxe. Они буквально сторонились его. «Его кузен-коммунист, тоже живший в Париже, при встрече не здоровался с ним», — пишет американский журналист Адам Шатц. Французская коммунистическая партия даже пыталась помешать встрече Куриэля с его незаконнорожденным сыном, журналистом и (некоторое время) коммунистом Аленом Грешем (внешне он был как две капли воды похож на своего отца)[840]. Как объясняет Шатц:

Куриэль не поладил с русскими, потому что когда-то в юности принимал в Каире Андре Марти, коммуниста, которого Французская компартия огульно обвинила в том, что он засланный агент полиции, а в 1952 году его выдворили из страны. Дело Марти стало одной из самых громких чисток в партийных рядах, и репутация Куриэля в коммунистических кругах была безнадежно испорчена.

В Куриэле бурлила политическая энергия — как и Блейка, действия его интересовали больше, чем теория[841], — и он сам нашел ей применение. Многие его друзья из каирских коммунистов-евреев тоже временно оказались в Париже и до сих пор были готовы идти за своим обаятельным, харизматичным лидером. Так он объединил их в подпольную сеть, которая пыталась помогать колониям в борьбе за независимость. Один из его единомышленников-арабов Шатан Хетата говорил: «Он утратил свой ватан [родину] и превратил весь мир в свой ватан»[842]. То же самое можно было бы сказать и о Блейке.

Группировка Куриэля начала действовать в 1957 году, перевозя контрабандой деньги алжирскому освободительному движению ФНА, боровшемуся за независимость от Франции. После смерти родителей Анри и его брат Рауль передали ФНА виллу Куриэлей в Каире. Сегодня в усадьбе, где когда-то подростком жил Блейк, находится посольство Алжира[843].

В октябре 1960 года, за полгода до ареста Блейка Великобританией, французы поймали Куриэля и отправили за решетку во Френе. Существует — возможно, апокрифический — рапорт с его ответами в анкете при поступлении в тюрьму:

Гражданство — не имеет.

Религия — не имеет.

Профессия — не имеет.

Адрес — не имеет[844].

Как и Блейка, Куриэля сажали в разных странах. Как и Блейк, в заключении он словно расцвел. Раймон Стамбули, сидевший вместе с Куриэлем в Египте, рассказывал: «За решеткой он чувствовал себя счастливее, чем на свободе, говорил: „В тюрьме ты пережил худшее. А что может быть еще хуже?“»[845]

Как и его кузен в Уормвуд-Скрабс по ту сторону Ла-Манша, Куриэль вел во Френе спартанскую жизнь, состоявшую из учебы и физических нагрузок. Один из первых йогов во Франции, он порой мог прервать беседу и сделать стойку на голове без рук[846]. Как и Блейк, Куриэль обставил свою камеру книгами. Его сокамерник Этьен Боло вспоминал (и его воспоминания удивительным образом совпадают с тем, как Зенон описывал камеру Блейка в Скрабс): «В своей камере он принимал тебя, как в салоне: предлагал кофе, улыбался, был непринужденно обходителен… Он читал лекции в камере, словно в Сорбонне»[847].

Как и Блейк, в заключении Куриэль преподавал. В египетской тюрьме, рассказывает Перро, он обратил трех бывших немецких нацистов в столь рьяных коммунистов, что те каждое утро «маршировали по тюремному двору с красным флагом, распевая по-немецки „Интернационал“».[848] Во Френе он обучал заключенных истории, йоге, французскому и основам итальянского[849].

Куриэля выпустили в 1962 году после окончания войны в Алжире. В следующие десятилетия его сеть — сначала она носила название «Французское антиколониальное движение», потом Solidarité[850] — помогала национально-освободительным и антифашистским движениям от Вьетнама до Чили и Африканского национального конгресса в Южной Африке. С психологической точки зрения антиколониальная деятельность Куриэля напоминает длительную попытку добиться признания третьего мира, который изгнал его из родной страны.

Его группировка выдавала иностранным ополченцам поддельные паспорта и предлагала всевозможные курсы, начиная с изготовления взрывчатки и заканчивая применением невидимых чернил. Куриэль вел курс по выживанию в заключении. Тюрьму он называл уникальной возможностью политического и культурного развития, советовал своим сторонникам заниматься йогой, чтобы поддерживать в заключении физическую форму, подсказывал, как устроить побег[851]. «Он был просто одержим идеей вызволения заключенных из тюрьмы», — вспоминал один из активистов[852].

В антиколониальную сеть Куриэля входили и священники, и коммунисты[853]. Как и Блейк, с христианами он, похоже, ладил лучше, чем с коммунистами, быть может, благодаря образованию, полученному в иезуитской школе. Одно из его прозвищ было Епископ[854]. Соратник из Франции вспоминал «son aspect clergyman»[855] в свитерах с горлом и темно-серых костюмах[856].

Но в 1972 году многие христиане и другие противники коммунизма в движении Solidarité были в ярости, узнав, что Куриэль, никого не предупредив, написал в Москву письмо с предложением сотрудничества. «Дорогие и многоуважаемые товарищи» — так начиналось это письмо[857]. Москва ничего не ответила[858].

Куриэль до конца оставался верен своей неразделенной любви к СССР. Если друзья критиковали Советский Союз, он устраивал бурные сцены[859]. Он не любил разговоров про ГУЛАГ и выступлений диссидентов по телевизору[860]. Пастор Роньон, член Solidarité, рассказывал, что для Куриэля Советский Союз был единственной родиной. Воображаемой родиной, разумеется, но единственной, которая — в отличие от остальных — не могла от него отречься именно потому, что она воображаемая. Дело в том, что он ни разу не бывал ни там, ни в любой другой социалистической стране… Анри, интернационалист par excellence[861], человек всего мира, помог мне понять, что каждому из нас нужна родина. И он решил, что его родина — Советский Союз[862].

Как и Блейк.

Оба кузена посвятили последний этап своей карьеры одной и той же неразрешимой задаче — палестино-израильскому вопросу. Оба были свидетелями соседства арабов и евреев в Каире до 1948 года и могли отождествлять себя и с той, и с другой стороной в этом конфликте. Блейк в Уормвуд-Скрабс изучал Коран; Куриэль в тюрьме соблюдал Рамадан в знак солидарности с заключенными-мусульманами[863]. Куриэля разлад между арабами и евреями задевал еще и лично: из-за него он оказался в изгнании.

Оба кузена в дальнейшей жизни часто писали на тему палестино-израильского конфликта[864]. Оба предпочитали насилию переговоры. Куриэль предлагал вариант с двумя отдельными государствами и в течение многих лет устраивал кулуарные встречи между палестинской и израильской стороной (несколько участников от палестинской стороны были убиты впоследствии экстремистами[865]). Блейк призывал Советский Союз наладить отношения и с Израилем, и с арабскими странами[866].

По словам израильского активиста-пацифиста Ури Авнери, друга Куриэля, его деятельность поспособствовала достижению палестино-израильских договоренностей в Осло в 1994 году[867]. Это благое дело, даже если учесть, что договоренности вскоре оказались нарушены. В итоге борец с колониализмом Куриэль посвятил большую часть жизни борьбе, в которой так и не добился значительных успехов. Историк Джоэль Бейнин заключает, что его деятельность была, «по-видимому, в конечном счете не… слишком результативна»[868]. То же самое, вероятно, актуально и в отношении Блейка.

Куриэль с Блейком не просто стремились к одним и тем же целям, они еще и добивались их одними и теми же средствами. Оба всю жизнь трудились подпольно. И, похоже, комфортнее всего ощущали себя за кулисами. Ханна Арендт утверждала, что это классическая еврейская роль: на протяжении большей части истории евреев не допускали на политическую сцену, как Куриэля в Египте, и их влияние «спрятано от наблюдения и действует за сценой»[869]. (Этот факт, разумеется, способствовал возникновению бесконечных теорий заговора о тайных объединениях евреев, которые правят миром.)

Блейка и Куриэля секретность, по-видимому, прельщала и завораживала. Куриэль воплощал образ «профессионального революционера», вспоминал один из восхищавшихся им коллег по подполью[870]. Более скептически настроенный активист однажды упрекнул Анри в «напускной киношной таинственности»[871]. Южноафриканский писатель, фантазер и борец против апартеида Брейтен Брейтенбах, получавший помощь от Solidarité, описывал, как на их последней встрече во Франции Куриэль «театрально решил раскрыть мне свое настоящее имя. Словно устраняя последнюю преграду между нами. В одной из тех безликих квартир, где мы обычно встречались, он написал свое имя на клочке бумаги, показал мне, а потом уничтожил (не проглотил!)»[872].

Как и Блейк, Куриэль считал само собой разумеющимся, что борьба за правое дело без насилия невозможна. Радикалы их поколения видели себя духовными наследниками участников вооруженного сопротивления нацистам, как рассказал мне сын Куриэля Греш[873]. Но сам Куриэль, как и Блейк, тяги к насилию не испытывал. Он всегда старался держаться от него на расстоянии. Большинство группировок, которым помогало движение Solidarité, совершали свои убийства где-то в далеких странах третьего мира. Куриэля удручали захваты самолетов палестинцами, террористические движения в Европе 1970-х годов казались ему одиозными и бестолковыми[874]. Как утверждает Перро, Куриэль «никогда в жизни не держал в руках огнестрельного оружия»[875].

Тем не менее 21 июня 1976 года консервативный французский еженедельник Le Point посвятил Куриэлю статью номера под заголовком «Босс группировки, помогающей террористам»[876]. В статье сообщалось о паре десятков якобы террористических организаций, которым он помогал, а далее следовало уточнение: «Куриэль постоянно поддерживает связь с КГБ»[877]. Статья пестрела фактическими ошибками. Но после публикации Le Point — появившейся в разгар холодной войны, когда террористы убивали людей по всей Западной Европе, — Куриэля стали считать настоящим исчадьем ада.

Le Point не ограничился этим и в 1977 году выпустил пространную (и тоже содержащую массу ошибок) статью о Блейке. В журнале утверждалось, что «после месяца изысканий» редакция пришла к «ошеломляющему, сенсационному открытию: почти во всех разведслужбах досье Блейка и Куриэля теперь стоят рядом».

Le Point с трепетом обнародовал их родственную связь (это открытие уже было сделано в Британии несколькими годами ранее). В журнале утверждалось, что Куриэль в 1930-е годы в Каире вовлек своего двоюродного брата-подростка в местные коммунистические круги. Блейк, говорилось в Le Point, мечтал подражать Куриэлю, «действовать в подполье, стать незримым героем, deus ex machina и мучеником истории»[878]. В статье подразумевалось, что родственная связь с Блейком придает вес ранее выдвинутым обвинениям о сотрудничестве Куриэля с КГБ.

Блейк в Москве ознакомился с обеими публикациями Le Point, «особенно», как он с усмешкой вспомнил, «со статьей, где говорилось, что это он меня завербовал». Он добавлял: «Что же до остального, я ничего об этом не знал, но сомневался, что он агент КГБ». В Москве он часто думал о своем кузене из Парижа: «Мне казалось, его бы порадовало, что в моей жизни произошел такой поворот. Но я не знал. Разумеется, связаться с ним я не мог. Наверняка это было бы нетрудно, но я считал, что в моем положении это было бы неосмотрительно»[879]. Куриэль, по-видимому, тоже ни разу не пытался выйти на связь с Блейком, когда тот жил в Москве.

В октябре 1977 года, после того как немецкий журнал Der Spiegel перепечатал обвинения, выдвинутые в Le Point, в квартире Куриэля на рю Роллен на Левом берегу Парижа появились два полицейских с ордером о выселении его за город как человека, не имеющего гражданства[880]. 4 мая 1978 года Куриэль вместе со своей женой Розетт пообедал бутербродами с ветчиной и выпил кофе. В два часа дня он вошел в лифт своего многоквартирного дома, отправляясь на занятие йогой. Он доехал до первого этажа, где двое неизвестных застрелили его прямо в лифте. Куриэлю было шестьдесят три года.

Стамбули, который сразу прыгнул в машину и понесся к дому Куриэля, едва услышал эту новость, вспоминал, как его друг однажды предсказывал, что умрет насильственной смертью. «Вот как мне бы хотелось закончить свои дни, — добавлял Куриэль. — Это самая лучшая смерть — смерть солдата»[881]. Как и Блейк, он, вероятно, представлял, будто дело его жизни — это война на невидимом фронте.

Спустя час после убийства в агентство France-Presse поступил анонимный звонок. Звонивший продиктовал следующее сообщение: «Агент КГБ Анри Куриэль, активист арабского движения, предатель приютившей его Франции, окончательно прекратил свою деятельность». Подписал сообщение некто Дельта[882]. Фраза «агент КГБ» подтверждала подозрения многих друзей Куриэля, что обвинения Le Point обернулись для него смертным приговором[883].

В тюрьме Кейптауна, по словам Брейтенбаха, один высокопоставленный полицейский говорил ему: «Куриэля мы взяли, ты следующий». Брейтенбах пишет: «Я тогда вспомнил и помню до сих пор их всепоглощающую одержимость и ненависть к нему. Словно уничтожение одного человека избавляло их от всех, кто, как они полагали, входил в сеть опасных заговорщиков»[884]. Бездомный еврей из Египта стал идеальным объектом для ненависти правых политических сил мира.

Спустя двадцать шесть дней после «ликвидации» Куриэля журнал Der Spiegel публично извинился «за выдвинутые против него обвинения, которые, как позже выяснилось, не имели под собой оснований»[885]. Французская правительственная комиссия расследовала заявления, будто Куриэль поддерживал террористов, и выяснила, что «эти крайне серьезные обвинения не сопровождались никакими доказательствами, ни даже намеками на них»[886]. По настоянию сына Куриэля, Греша, Блейк узнал в КГБ, сотрудничал ли Куриэль с этой службой. КГБ сотрудничество отрицал[887]. Но, с другой стороны, что же им еще говорить? ЦРУ в «совершенно секретном» рапорте о «поддержке Советским Союзом международного терроризма и революционного насилия» в 1981 году усомнилось в связях «аппарата Куриэля» с СССР. И, похоже, самым весомым их доказательством был некий «источник со связями», которому в 1964 году «один из членов аппарата рассказал, будто организация получала обширное финансирование из Москвы»[888].

Виновных в убийстве Куриэля так и не осудили. Однако в 2015 году был опубликован Le roman vrai d’un fasciste francais («Подлинный роман французского фашиста»). Его автор Рене Ресинити-де-Саи умер за три года до этого. В книге он рассказывает, что был в числе коммандос, убивших Куриэля. По его словам, они действовали по указанию Пьера Дебизе, руководителя «Службы гражданского действия», крайне правой террористической группировки 1970-х годов. В книге утверждается, что орудие убийства преступники раздобыли в парижской префектуре полиции, после чего вернули его на место. Даже звонок в информационное агентство был сделан из префектуры, писал Ресинити-де-Сайи.

Греш подозревает, что к убийству каким-то образом причастен Южноафриканский режим[889]. После публикации книги Ресинити-де-Сайи семья Куриэля призвала возобновить расследование убийства. Однако виновные остались безнаказанными.

Глава 17. Цинизм и рождественский пудинг

В общей сложности за время, проведенное в Уормвуд-Скрабс и в Москве, Блейк не видел своих троих сыновей около двадцати лет. Когда его посадили в 1961 году, Энтони и Джеймс были маленькими, а Патрик еще даже не появился на свет. Как рассказывал мне Блейк, Джиллиан и мальчики вскоре оправились от травмы, связанной с его арестом. Она вышла замуж за человека, ради которого развелась с Блейком, «и это был очень счастливый брак. Ее муж — весьма и весьма приятный человек, который стал замечательным отцом для моих детей… Он болел раком и пару лет назад умер, но у них была очень дружная семья»[890].

Сам же Блейк переживал из-за разлуки с сыновьями. О том, что Блейк — их биологический отец, им рассказали лишь в отрочестве[891]. Позже, где-то в начале 1980-х, их средний сын Джеймс, которому тогда было уже двадцать четыре года, захотел с ним встретиться[892]. Блейк вспоминал:

Джеймс служил в английской армии кавалеристом лейб-гвардии. К тому времени он уже демобилизовался и был первым из сыновей, кто приехал с моей матерью в [Восточную] Германию. Я впервые встретился с ним, мы поговорили и очень подружились. Так что это было довольно важное событие[893].

Об этой встрече Джеймс рассказывал: «Я поехал туда, твердо решив, что он никогда не станет мне отцом, а уехал с уверенностью, что он мой отец, я проникся к нему. Поговорив с ним, я понял, что им двигало»[894]. Позже по настоянию Джеймса своего отца в Москве навестили Энтони и Патрик[895]. Блейк и его русский сын Миша встретили их на Белорусском вокзале. Блейк рассказывал Олинку:

Они просидели здесь весь вечер и… [Блейк делает паузу и, судя по звуку, плачет. Потом что-то пьет и продолжает разговор.] Мы сидели здесь до глубокой ночи [кашляет], и они, я рассказал им все, все объяснил [слышно, как он всхлипывает]. Но они все прекрасно понимают, и пусть и не были со мной согласны, мы пришли к взаимопониманию, и об этом свидетельствует то, что они [говорит громко и четко, очевидно, чтобы заглушить всхлипывания] каждый год готовы приезжать и навещать меня[896].

Блейк всегда был благодарен Джиллиан за то, что она «ни разу не сказала детям ни одного дурного слова» о нем[897].

С сыновьями он сошелся в одном — в христианстве[898]. Не так уж важно, что он свою веру изжил, а они — нет. Его младший сын-англичанин преподобный Патрик Батлер (он носил фамилию отчима) даже воплотил былое призвание Блейка, став священником в Гемпшире[899]. Стоит отметить, что двое сыновей Блейка избрали как нельзя более традиционные роли в британском истеблишменте, пытаясь загладить вину отца. Блейк, похоже, гордился их решением: на письменном столе у него стояла фотография Джеймса в военной форме[900].

Беседуя со мной, Блейк изумлялся: «Теперь они регулярно приезжают сюда! У меня девять внуков, и, кроме тех, что здесь, все остальные живут в Англии… Согласитесь, это просто удивительно… что с моими сыновьями в Англии все так удачно сложилось»[901]. Миша со своим сыном даже побывали на свадьбе Джеймса в Лимерике[902], родном городе Шона Берка, где они познакомились с Джиллиан. По словам Блейка: «Мне повезло обрести здесь новую семью и при этом сохранить прежнюю»[903].

С другой стороны, с матерью в ее последние годы он не виделся. Когда ей было за девяносто, ей уже не хватало сил навещать его в Москве. КГБ предложило Блейку изготовить поддельный западный паспорт, чтобы он мог повидаться с ней в доме престарелых в Роттердаме, но он на такой риск не решился[904]. Его приятель московский голландец Дерк Сауэр пытался через связи повлиять на бывшего премьер-министра Голландии, но ему сообщили, что, если о визите Блейка в Нидерланды узнает Великобритания, голландские власти будут вынуждены его экстрадировать[905]. Ида, приезжавшая в Нидерланды на закате СССР, писала мужу, что голландские пенсионеры живут лучше советских министров[906].

Для стареющего Блейка семья стала важнее идеологии. За годы в Москве его политические идеалы поизносились. Идейный человек превратился в скептика, если не в циника. Он больше не стремился обрести рай на земле, научившись наслаждаться простыми вещами: любовью близких и привилегиями советской номенклатуры. Это не подразумевало никакой роскоши — в советское время Блейки так же отстаивали очереди за мясом и страдали от дефицита сахара, — но время от времени приходивший от КГБ продуктовый паек приходился весьма кстати[907]. Калугин вспоминал: «Англичанин был приветлив и благодарен за премии и „плюшки“, которые мы ему давали»[908]. После краха коммунистического режима Блейк стал получать еще и доллары от родственников, живших на Западе[909].

По утрам он пил чай по-английски — с молоком — и слушал Би-би-си[910]. Каждый год он готовил британский рождественский пудинг по рецепту из The Times, хотя ему не хватало английских взбитых сливок[911]. Родные Сауэра привезли Блейку голландские вафли с карамелью и подарили спутниковую тарелку, чтобы он мог смотреть нидерландское телевидение. Едва ли не первым, что довелось посмотреть этому старому роялисту, стали похороны принцессы Юлианы в 2004 году[912]. Он не возражал и против британской королевской семьи: один журналист, побывавший у него в квартире в 1991 году, заметил там сувенирную тарелку с изображением свадьбы Чарльза и Дианы[913].

Еще одним увлечением Блейка в преклонном возрасте было чтение. Он не мог позволить себе подписаться на британскую прессу[914], но любил историю и художественную литературу, особенно Чехова и Гоголя. Мы болтали о Ле Карре (любимце Филби и Маклина), чьи ранние сюжеты разворачиваются почти в той же самой среде и в ту же самую эпоху, в которую попал Блейк, поступив на службу в СИС. Герой «Шпиона, вернувшегося с холода» (1963 года) — его действие происходит в Берлине, откуда Блейк тогда только уехал — как раз подозреваемый британский двойной агент, выросший в Нидерландах. После выхода романа Грэм Грин написал издателю Ле Карре, Виктору Голланцу: «Полагаю, будет чрезмерной дерзостью попросить вас раскрыть мне, пусть и конфиденциально, настоящее имя [автора]? Я могу лишь предположить, что в первый год [своего] заключения Блейк взялся за написание романов!»[915]

Блейк заметил в нашем разговоре: «Ну, на мой взгляд, книги Ле Карре весьма, весьма хороши!»

Я: Вы были с ним знакомы?

Блейк: Нет, никогда не встречались. Не знаю, писал ли он мне когда-то, не припоминаю.

Я: Он достоверно описывает эту среду?

Блейк: Думаю, да.

Я: А не вы ли персонаж одной из его книг?

Блейк: Нет, вряд ли он писал обо мне, по крайней мере я об этом ничего не знаю.

Я: По книге «Шпион, выйди вон» как раз недавно сняли отличный фильм.

Блейк: Отличная книга!

Я: Телесериал с Алеком Гиннесом уже был.

Блейк: Алек Гиннес играл…

Я: Он играл Смайли.

Блейк: Точно, Смайли. Да-да-да. Замечательный был актер.

В Англии было — да и до сих пор есть — много хороших актеров[916].

Несмотря на все недостатки, Москва стала для Блейка своего рода длительным лечебным покоем. С 1936 по 1966 год его жизнь была полна волнений и страха. Быть двойным агентом — большой стресс. Но к тому времени, когда он попал в Москву, ему уже не приходилось беспокоиться, что его разоблачат, ведь это уже произошло.

В 1990 году он писал: «Двадцать четыре года, проведенные в этой стране, стали самым спокойным и счастливым периодом моей жизни»[917]. В тот год его навестили в Москве Рэндл и Поттл, впервые с тех пор, как помогли ему с побегом. Они устроили торжество, как Блейк и пожелал в ночь 1966 года, прощаясь с семьей Рэндла в автофургоне на шоссе в Берлине. Теперь старые приятели предавались воспоминаниям за бокалом шампанского в квартире Блейка[918]. Поттл передал послание от давнего посетителя Блейка в Скрабс, Роджера Фалька, и Блейк аккуратным круглым почерком написал Фальку любезное письмо из Москвы:

Я с удовольствием вспоминаю наши многочисленные беседы, ваше сочувствие и доброту ко мне и моей жене в трудный период нашего развода. Надеюсь, мой побег не навлек на вас никаких неприятностей. Никаких оснований для этого не было, но в подобных случаях никогда не знаешь наверняка[919].

На самом деле спустя неделю или две после побега Блейка Фальк на всякий случай вырвал из книги посещений Скрабс страницу, где были зафиксированы его визиты[920].

Поттл впоследствии писал из Москвы:

Мне все равно, что там говорят. Джордж Блейк добился какой-то нормальной жизни со своей второй женой. Я отказываюсь верить, что было бы лучше, если бы он прозябал где-то в английской тюрьме. Увидев его и его семью, я считаю, что наш поступок был совершенно оправдан[921].

Рэндл и Поттл, личность которых установили в 1970 году благодаря книге Берка, наконец в 1991-м предстали перед судом за соучастие в побеге. Блейк выступил свидетелем на их процессе, его показания были записаны в Москве на видеокассету. Поттл, защищавший себя сам, произнес в зале суда Олд-Бейли:

В чем же виноват Джордж, что выделяет его среди прочих шпионов, разоблаченных в то время? Лишь то, что он не был британцем. Принадлежал не к той когорте, не был одним из нас. В глубине души он был иностранцем, к тому же наполовину евреем. Он никогда не принадлежал к привилегированной прослойке Кембриджа 1930-х годов. В отличие от старого доброго Кима… или старого доброго Энтони [Бланта][922].

Присяжные оправдали Поттла и Рэндла вопреки рекомендациям судьи[923]. Газета Sun прокомментировала решение в редакционной статье «Сволочи из Бейли»: «Тысячелетняя система присяжных, один из предметов гордости нашей юриспруденции, запятнана позорным оправдательным приговором… этой одиозной парочки»[924].

Сын Блейка Джеймс после смерти Поттла в 2000 году присутствовал на поминальной службе в его честь. «Кто-то узнал его, — рассказывал позже Рэндл, — и мы попросили его произнести пару слов»[925]. Джеймс передал соболезнования и наилучшие пожелания от «бесконечно благодарного» отца, добавив от себя: «Что касается меня, то в Москве навещать отца гораздо приятнее, чем в Уормвуд-Скрабс. Спасибо вам»[926].

Перед распадом СССР Блейк пытался спасти хоть какие-то обломки своей коммунистической мечты. Он пришел к выводу, что люди просто не доросли до коммунизма и что Советскому Союзу нужно принять «ценности, основанные на принципах капитализма»[927]. И тем не менее он надеялся на возможность примирения двух систем. Дерк Сауэр вспоминает ужин с Блейками и Калугиными в московской квартире шпиона на проспекте Мира году в 1991-м: «Калугин был ярым сторонником Горбачева и Ельцина — как и Блейк, по стечению обстоятельств. В тот вечер нас переполнял оптимизм!»[928] Блейк однажды поехал с дачи в Москву, чтобы проголосовать за Ельцина, и говорил Иде: «Никогда не думал, что брошу дачу ради выборов».

При этом он сохранил тесные связи со своими прежними работодателями. Летом 1991 года, во время развала СССР, Блейк нахваливал КГБ как «один из некоррумпированных советских институтов. КГБ для КПСС — то же, что иезуитский орден для католической церкви»[929]. И все же предпринятая КГБ попытка государственного переворота в августе 1991 года привела его в ужас. Утром того дня он сказал другу: «Если они удержат власть, Советский Союз будет уже страной даже не третьего, а четвертого мира. Отсталой страной с опасной бомбой». Он всегда с пренебрежением относился к сторонникам жесткой политики в службе внутренней безопасности КГБ. Свой отдел, службу внешней разведки, он считал куда «прогрессивнее». Он полагал, что несправедливо замаран преступлениями внутренней службы КГБ, точно так же, как в Великобритании, на его взгляд, МИ-6 отличало «гораздо более космополитичное мировоззрение», чем службу внутренней разведки МИ-5[930].

После распада Советского Союза, который он сравнил с концом Британской империи[931], его жизнь вновь наполнилась волнениями. Вольф, начальник восточногерманской разведки, отмечал: «Судьба Блейка печальна потому, что он лишился родины не однажды, когда сбежал из Англии, а дважды — когда распался СССР»[932]. На самом деле он лишился ее трижды — если вести отсчет с бегства из Нидерландов в 1942 году.

Зато новый постсоветский политический климат позволил ему издать автобиографию «Иного выбора нет» (1990), труд, начатый задолго до того, как гласность дала возможность его опубликовать. Ряд ранних версий редактировал опытный англоязычный журналист Ким Филби. Руфина Филби вспоминает, как он работал над рукописью за печатной машинкой на даче Блейков в 1970 году[933].

Первая версия должна была называться «Не имея постоянного града» — отсылка к космополитизму Блейка. Британский издатель Робин Деннистон, который ознакомился с рукописью в Москве в 1970 году под надзором советских чиновников, решил, что она утомительна и «вряд ли пригодна для печати»[934]. Автора он назвал «слегка ханжой»[935].

Идея выпустить книгу получила новое дыхание в конце 1980-х годов, после того как литературному агенту Эндрю Нюрнбергу во время перелета в Москву попалась газетная статья об интервью Блейка советскому телевидению[936]. Нюрнберг вспоминал:

Я думал: «Черт побери! Джордж Блейк! Невероятно, что такой человек жив и мне, быть может, доведется с ним познакомиться!» Я знал, кто он такой, что он тот самый ужасный предатель. И никто о нем ничего не слышал с тех пор, как он там [в Москве] оказался.

Нюрнберг знал русский язык и тогда как раз начал продавать западные книги советскому агентству авторских прав ВААП. Он обратился туда с просьбой познакомить его с Блейком. Не прошло и двух дней, как Блейк уже был в агентстве. «Напишете книгу?» — спросил Нюрнберг, и Блейк ответил: «Да, думаю, это возможно». Нюрнберг не помнит, упоминал ли Блейк, что книга уже написана. Издатель Энтони Читем из Random Century подписал с Блейком договор с изрядным авансом в 33 650 фунтов стерлингов, и еще 55 000 ему должны были выплатить после публикации[937].

Литературный агент еще несколько раз встречался с Блейком и беседовал с ним о вере и коммунизме. «Очень радушный был человек, невероятно умный, — рассказывал мне Нюрнберг. — Он из кожи вон лез, стараясь убедить меня, что коммунизм одержит верх. А единственная причина, по которой этого пока не произошло, по его словам, состояла в том, что он просто опередил свое время».

«Иного выбора нет» — изящно написанная книга (возможно, благодаря Филби). Блейк говорит в ней главным образом о своих мотивах, но весьма сдержан в том, что касается подробностей работы на КГБ и, что еще более удивительно, на СИС. Нюрнберг говорил: «Разумеется, он подписывал обязательства в рамках Закона о государственной тайне. Насколько я помню, [в книге] он его не нарушил». Блейк позже объяснял это в книге тем, что пытался проявить уважение к британским коллегам: «Я не хотел поливать их грязью, как это вышло у Филби. Любой шпионаж дается нелегко. И лишь те, кто им занимается, могут оценить его трудность».

Ученый Филип Дэвис считает, что книга Блейка — «рассказ гораздо более недооцененный и гораздо менее своекорыстный по сравнению с мемуарами Филби»[938]. Русскоязычное издание стало бестселлером, хотя при крахе советской экономики никаких денег это Блейку не принесло[939]. А в Великобритании книгу приняли «довольно сдержанно», рассказывал Нюрнберг, «вероятно, такая реакция была продиктована тем, что книга написана главным предателем страны. Она вызвала вполне объяснимую неприязнь». Деннистон отмечал: «Враждебная реакция и плохие продажи совпали с делом о клевете, которым угрожал свекор Энтони Читема Кеннет де Курси [бывший заключенный-аристократ и приятель Блейка], из-за чего издатели остались в минусе»[940].

Была и еще одна трудность. Как вспоминал Нюрнберг, один британский журналист, давно надеявшийся взять у Блейка интервью, разозлился, узнав, что издатели доверили интервью Филипу Найтли. Обделенный журналист пожаловался своему депутату, который поднял в палате общин вопрос, допустимо ли Блейку зарабатывать на своей измене. После этого правительство приступило к длительной попытке наложить вето на роялти от продаж книги в Британии. В конце концов в 2000 году палата лордов приняла решение, что он не должен получать денег за книгу. Тем не менее в 2006 году Европейский суд по правам человека в Страсбурге вынес решение, что британское правительство должно выплатить Блейку 3 500 фунтов стерлингов компенсаций, потому что длительные процедуры нарушали его права человека (британские таблоиды не были в восторге от этого решения[941]). И тем не менее, львиной доли роялти Блейка все же лишили.

В самом начале постсоветской эпохи Блейку пришлось несладко. Он пришел в ужас от внезапной одержимости страны капитализмом[942]. Он испугался и когда Британия потребовала экстрадировать его из новой России. Соседи по даче предложили укрыть его у себя[943]. Ходили слухи, будто он планирует бежать в давно знакомую ему Северную Корею, но Блейк сказал: «Уж лучше вернуться в Уормвуд-Скрабс»[944]. «Российская газета» позже будет вспоминать, что «горячие головы» в российском парламенте начала 1990-х годов рассматривали возможность экстрадиции Блейка, и он «пережил несколько неприятных месяцев»[945]. Россия попросила Британию отпустить двадцать бывших советских агентов в обмен на Блейка, но из этого ничего не вышло[946]. По его словам, все это время он был уверен, что принявшая его страна не выдаст своего Диамида.

Даже после того как СССР прекратил свое существование, Блейк никогда не критиковал КГБ и службу, ставшую его главной правопреемницей, — ФСБ. Время от времени он читал лекции российским шпионам (или, как их принято называть в российских спецслужбах, «разведчикам»). Он также продолжал помогать другим англоязычным предателям справляться с жизнью в Москве. Эдвард Ли Хоуард, единственный агент ЦРУ, перебежавший в СССР, говорил в 1998 году:

КГБ поощряет наше знакомство с другими перебежчиками… Джордж Блейк — один из ближайших моих друзей, и я жалею, что не успел познакомиться с Кимом Филби. Джордж меня просто спас. Он приехал ко мне на дачу в 1989 году. Я переживал тогда очень трудный момент. И тут он, в этой своей маленькой английской бабочке, садится передо мной и говорит, что я не должен раскисать. Говорит, что семья прекрасно без меня справится, а самое главное теперь — найти себе какое-нибудь полезное применение[947].

В 2000 году глава российской внешней разведки Сергей Лебедев говорил, что семидесятивосьмилетний Блейк «до сих пор активно работает на благо российской разведки»[948].

Когда я спросил Блейка, продолжил ли он в Москве работу на КГБ, он ответил: «Хм?»

Я: Разве здесь вы на КГБ не работали?

Блейк: Нет, ну, в любом случае не напрямую. Да, работал, хм… — нет, работал — естественно, у меня хорошие отношения с ними и так далее, очень хорошие отношения. Они прекрасно обо мне заботятся.

Я: И этот дом вы получили от них.

Блейк: И дом, и мою квартиру в Москве — все их старания. Да, да, поэтому я и говорю, что они прекрасно обо мне заботятся. В этом отношении я очень им благодарен, и они считают своей обязанностью заботиться о нас как следует[949].

Он рассказал Штази, что, впервые приехав в Москву, полагал, что КГБ будет опекать его «несколько недель или несколько месяцев», но потом ему придется как-то справляться самому. В конце концов ни от него, ни от других британцев, перебежавших в Москву, «не было уже никакой прямой пользы», признавался он в 1977 году[950].

Однако, говорил он, КГБ опекал его постоянно. «Это, по-моему, нечто совершенно беспрецедентное в истории — давайте произнесем это слово — шпионажа. Я понимаю, слово не очень приятное, но не знаю, как это иначе назвать»[951]. «Удивительная» пожизненная щедрость КГБ к своим бывшим двойным агентам была совершенно непохожа на обычные отношения спецслужбы к своим бывшим сотрудникам, рассказывал он Штази:

Можно ему сочувствовать лично, можно ценить его работу, но когда приходит время, в лучшем случае можно рассчитывать на денежное вознаграждение, и дело закрыто. Auf Wiedersehen, и пусть себе живет как хочет… Я много чего повидал в своей жизни, но это [отношение КГБ] меня поразило до глубины души[952].

Тем не менее путинское правительство из бывших кагэбэшных головорезов ему не нравилось. Его старый приятель Калугин сбежал от Путина в США и заочно был приговорен к пятнадцати годам заключения за государственную измену[953]. О Путине Блейк сказал мне лишь, что на свое восьмидесятилетие ему довелось побывать у президента: «Да, да, да! Он меня пригласил. Вручил мне награду»[954]. На момент нашего разговора с ним в 2012 году Блейк не видел никакого политического спасения в путинской авторитарной России: «Коммунисты сейчас — единственная настоящая партия здесь. Все остальные — фальшивки. Но коммунисты цепляются за прежние представления, скажем, за сталинизм, и в этом тоже нет никакого будущего»[955].

Глава 18. «Ни капли трагизма»

Спустя полгода после моего интервью с Блейком в ноябре 2012 года в России отмечали его девяностолетие. На телеканале «Звезда» показали документальный фильм, который начинался с вопроса: «Так кто же он на самом деле, этот Блейк, мистер или товарищ?» В фильме Блейк скромно говорит: «Я не ощущаю себя ни героем, ни предателем» — и еще: «Я, конечно, интернациональный человек. Все-таки, конечно, я, может быть, больше всего чувствую себя голландцем». Зато завершается фильм на триумфальной ноте: «Это в Англии Блейк был чужим. Здесь он свой»[956].

К тому времени, пишет Сауэр, в России Блейк стал «едва ли не легендой»[957]. Путин отправил имениннику телеграмму, где говорилось, что он занял свое место в «плеяде сильных и мужественных людей, блестящих профессионалов». Президент писал: «Вы и Ваши коллеги внесли огромный вклад в сохранение мира, обеспечение безопасности и стратегического паритета. Это незаметная для постороннего взгляда работа»[958]. Блейка, безусловно, намного больше тронул визит его бывшей жены Джиллиан и их сыновей спустя почти пятьдесят лет после их последней встречи в Уормвуд-Скрабс. Старики примирились[959].

В девяносто пятый день рождения Блейка в ноябре 2017 года Служба внешней разведки России опубликовала заявление от его имени. Из цитаты следовало, будто СВР должна «спасти мир в ситуации, когда безответственные политики снова ставят на повестку дня угрозу ядерной войны и самоуничтожения человечества»[960] (предположительно, он имел в виду противостояние между Дональдом Трампом и северокорейским диктатором Ким Чон Ыном). Руководитель СВР Сергей Нарышкин превозносил Блейка как «надежного товарища, умудренного опытом человека… и умелого наставника».

В интервью российскому государственному телевидению девяностопятилетний Блейк сказал, что до сих пор верит в социализм: «Если бы я в него не верил, я бы уже умер». Его возраст, продолжал он, «велик для человека и ничтожен в масштабах истории человечества». По его словам, он «ни на миг» не сожалеет о своей судьбе и смотрит в будущее «с оптимизмом»[961].

Я подозреваю, что как его собственные слова, так и панегирики уже мало что значили для Блейка.

В преклонном возрасте он обрел то, чего ему недоставало в юности: способность находить счастье здесь и сейчас, вне зависимости от власти и идей. В интервью российскому телевидению в 2011 году он высказывался, кажется, негативнее, чем в официальных речах, описывая настоящее как циничную эпоху, в которой убеждения уже не играют никакой роли: «Молодым агентам приходится хуже, чем нам. В мои годы многие работали ради идеи… А сегодня никто в эти идеи не верит, людей можно привлечь лишь ненавистью, шантажом и деньгами»[962].

К моменту нашего знакомства с Блейком он провел больше половины своей жизни в Москве, ничем особенно не занимаясь. Он стал анахронизмом, исторической достопримечательностью.

«Неужели вы не скучали по приключениям? — спросил я. — Вы же были светским человеком, всюду бывали, а теперь…»

«Нет, не скучал, — перебил Блейк. — По-моему, приключений мне хватило. Да и сама жизнь тут была как приключение». Не скучал ли он по Нидерландам или по Великобритании? Не хотелось бы ему прогуляться по Роттердаму?

«Да. Или в Англии, по Лондону. Конечно, хотелось бы, но я знаю, что это невозможно, поэтому не думаю об этом. Я же говорил, что всегда умел смириться с судьбой»[963].

Как бы то ни было, даже если бы он как-то добрался до Лондона, он ослеп уже настолько, что ничего бы там не увидел. Лишившись зрения, Блейк просил Иду читать ему — всегда по-русски. Он также слушал классическую музыку и Всемирную службу Би-би-си, наслаждался дачной жизнью. Он указал мне на маленький домик прямо напротив своего сада. Сказал, что они с Идой отдали его бедной семье из Центральной Азии. Дом был в упадке, и Блейки помогли соседям оплатить ремонт, дали им машину и одолжили денег на вторую. Блейк сказал: «Мы рады, что они здесь, всегда хорошо, когда тут кто-то есть, по ночам и вообще. И [смеется] им с нами хорошо»[964].

Я читал, что большинство домов по соседству принадлежат сотрудникам российских разведслужб, но он это отрицал.

Здесь весьма интернациональное сообщество, много людей из — как там его? — Туркестана, Таджикистана. И у меня очень хорошие отношения с соседями, потому что я каждый день здесь гуляю, дважды в день, по утрам и вечерам, по этой дороге. Туда-сюда. Ида считает, и она права, что мне нужно двигаться, а не засиживаться подолгу. Хорошая ли погода, плохая — на это мы внимания не обращаем. И песик с нами выходит, тоже важный член семьи[965].

Я спросил, как зовут собаку. Блейк неловко усмехнулся, а потом сказал: «Подождите… Потом скажу»[966]. Разумеется, я не мог задерживать его дольше. Мы проговорили уже пару часов. Голос его слабел. Я спросил, можно ли сделать пару фотографий с ним в саду.

Блейк: Хорошо, конечно-конечно. Ну, что вы теперь думаете? [Смеется.] Вы потрясены всем, что я вам рассказал, или вы все это заранее знали, или…

Я: Ну, я…

Блейк: Ну, по крайней мере…

Я: Я ожидал увидеть более трагическую фигуру.

Блейк: А-а-а-а-а-а! Да. Ха-ха-ха! Во мне нет ни капли трагизма.

Я: Нет, вы очень радушны.

Блейк: Ха-ха-ха! Ни капли трагизма, но разве вы этого ожидали?

Я: Да. Вы многое пережили.

Блейк: Да.

Я: Вы принимали очень трудные решения.

Блейк: Да.

Я: Вы пережили труднейшие времена в Берлине, в Корее.

Блейк: Да, это правда. Но так уж сложилось[967].

Я сказал, что впечатлен тем, как он освоился и обрел счастье. Это, наверное, было трудно, заметил я.

Блейк: Трудно, но возможно.

Я: Судя по всему, да.

Блейк [смеется]: С чего вы взяли, что это трудно? Все же зависит исключительно от человека. Одному трудно, другому — нет… Наверное, многие сочтут, что… хм… жизнь, которую я прожил, что я ее не заслужил, но так уж сложилось[968].

Он уже словно инстинктивно взывал к детерминизму.

Хотелось бы мне сказать, что наиболее исчерпывающую и глубокую оценку своей жизни Блейк дал в интервью со мной, но нидерландский журналист Ганс Олинк опередил меня. В 1999 году в конце четырехсерийного радиоинтервью он задал Блейку прекрасный вопрос: «Неужели это все того стоило?» Блейк ответил:

Да, думаю, стоило, на мой взгляд, по двум причинам. Во-первых, потому что я считал — и считаю до сих пор, — что коммунистический эксперимент (а не чем иным он и не был) был необходим. Эксперимент был очень благородный. И окажись он удачным, человечество совершило бы огромный скачок…

И я ни капли не сожалею, что посвятил этому жизнь — или значительную часть своей жизни. И не жалею, что из-за этого прожил — должен сказать — интересную жизнь. Я за это благодарен. И [благодарен] за то, что на своем пути я столкнулся и сблизился с очень интересными, исключительными людьми. Такими, как Маклин, Филби, как те, кто помог мне бежать, многие другие, с которыми я познакомился тут и даже в тюрьме. Я с нежностью вспоминаю об этих людях и о многих совершенно исключительных ситуациях.

Но, разумеется, я испытываю и чувство вины. В первую очередь по отношению к своей семье, жене, детям — хотя они уже меня простили; к матери и сестрам, которые столкнулись с массой трудностей из-за… хм… моих поступков. И конечно же, в некоторой степени раскаиваюсь и признаю свою вину перед моими коллегами в английской службе и другими людьми, которые мне доверяли и которых я подвел. И от этого раскаяния мне никуда не деться. Но, с другой стороны, как я говорю, по-моему, я сделал это ради чего-то, что, возможно, было оправдано в истории человечества и — пусть и причинило великое множество страданий — возможно, стало уроком, благодаря которому человечество многое узнало, и, быть может, спустя столетия окажется, что все было не зря[969].

Ни в интервью Олинку, ни в другом контексте Блейк ни разу не выражал сожаления об агентах, которых он предал, по крайней мере не говорил об этом открыто. Сауэр считает, что после того как Блейк разочаровался сначала в коммунизме, а потом в путинизме, он «стал испытывать еще бóльшие угрызения совести из-за того, какую роль он сыграл как шпион, но и дистанцироваться от нее он уже никак не мог»[970].

Я задал уже все свои вопросы. Слепнущий старичок взял свою трость, поднялся с дивана и вышел в залитый солнцем сад, где я сделал несколько очень неудачных снимков с ним, Идой и его собакой (которую, как оказалось, звали Люша). Пока Блейк довольно позировал, он предавался воспоминаниям и ради Иды перешел на английский язык.

Блейк: Моему сыну [Мише] было два года, когда мы сюда приехали. Сперва мы проводили здесь лето, а потом постепенно стали приезжать и зимой, потому что любим кататься на лыжах по лесу, ну и в итоге перебрались сюда насовсем, а сын живет в нашей московской квартире. Вот как все сложилось, постепенно. Все в жизни происходит постепенно.

Я: Вы говорите по-английски с нидерландским акцентом.

Блейк: Да, так и есть. [Смеется.] Не могу — да и не стану — это отрицать[971].

Однажды его прах развеют в лесу рядом с дачей. Блейк сказал:

Я вам это объясню очень просто: я надеюсь. Я не верю в жизнь после смерти. Когда мы умираем, наступает конец всего, а значит, нет ни ада, ни рая, ни воздаяния, ни кары, ничего нет. Нас уже просто нет. Как трава, как листья, которые осыпаются с деревьев, гниют и просто исчезают… Вот во что я действительно верю[972].

Но наверняка, спросил я, его ждет какая-то жизнь после смерти, ведь он историческая фигура. Блейк ответил: «Я об этом не думаю. Потому что никто не знает, как будет развиваться история и как все сложится. Нет, таких мыслей у меня нет. Меня это не волнует»[973].

Мы закончили. В считаные минуты в саду комары не оставили от меня живого места. Порой летом, заметил Блейк, комаров бывает столько, что приходится укутываться, как зимой. Но сегодня все обошлось, как он сказал. «Может, им не по вкусу моя кровь»[974].

В те выходные по всей Москве шли антипутинские протесты, и, даже не называя имени президента, Блейк предупредил меня, что дорога в аэропорт из-за этого может занять больше времени.

Я спросил, не прислать ли ему из Европы что-то голландское. Он усмехнулся: «И как вы это отправите? Дело довольно непростое»[975]. Но, будь это возможно, вежливо добавил он, он бы обрадовался голландской селедке или сыру. Я сказал, что постараюсь их отправить, и на тот момент искренне намеревался выполнить свое обещание.

Блейк, Ида и Люша вышли во двор за домом помахать мне на прощание. Блейк указал на желтый дом напротив: «Там живут люди из Туркестана, из Бухары».

Это экзотическое название натолкнуло меня на мысль о том районе Роттердама, где Блейк провел свое детство. «Вы проделали большой путь из Шпангена», — сказал я.

Он ухватился за мою руку и сказал по-русски: «До свидания».

«Tot ziens, до встречи», — ответил я по-голландски.

Потом Блейк позвонил Сауэру сказать, что мы очень приятно побеседовали[976].

Должен отметить, что и мне так показалось. Полковник Блейк очаровал меня. Я прилетел домой в Париж и рассказал жене об этом любезном, обаятельном, интеллектуальном, непостижимом гражданине мира. А она напомнила, что он, вероятно, убил сорок человек. Похоже, сказала она, он и меня обхитрил. Я задумался — и в итоге не стал отправлять ему селедку.

Послесловие

Почти весь последний год своей жизни Блейк укрывался у себя на даче в теплой шапке и варежках. Россию охватил коронавирус, унося жизни многих последних ветеранов Великой Отечественной войны, правда, статистику смертности от заболевания в стране явно занижали. Блейк и Ида — тоже уже не отличавшаяся крепким здоровьем — жили в изоляции под присмотром СВР, сына Миши и таджикского охранника-чернорабочего.

Несмотря на обстоятельства, Блейк наслаждался старостью, шанса на которую лишил десятки своих жертв. Похоже, бодрость и ясный ум он сохранял до самого конца. «Я чувствую в себе силы, — говорил он своему другу Сауэру в декабре 2019 года. — Повезет — дотяну до ста». Героем (а российские власти изображали его именно так) он себя не считал, но был вполне всем доволен[977].

О его смерти на девяносто девятом году жизни сообщили в День подарков 2020 года. Причина смерти не называлась. Уроженец Роттердама был похоронен на Аллее героев Троекуровского кладбища под своим русским именем — Георгий Бехтер, под звуки гимна России и залпы артиллерийского салюта, исполненного почетным караулом в медицинских масках. «Полковник Блейк был блестящим профессионалом — особой жизненной закалки и мужества», — выражал соболезнования Владимир Путин[978]. Как писали в СВР, Блейк «искренне любил нашу страну, восхищался подвигом народа в Великой Отечественной войне»[979]. Министерство иностранных дел, по делам Содружества и международного развития Великобритании не дало никаких комментариев в связи с его смертью[980].

Слова благодарности

Я бесконечно благодарен Дерку Сауэру в Москве, за то что он связал меня с Джорджем Блейком. Огромная благодарность также Яне Бакуниной, Карлу Бромли, Гарету Брауну, Клэр Браун, Джорджу Кэри, Терезе Черфас, Эмме Крейтс, Пенни Дэниэл, Кристиану Деллиту, Джеку Фарчи, Квентину Фальку, Марку Фавро, Эндрю Франклину, Бонни Грин, Алену Грешу, Ширли Хаасноот, Полин Харрис, Адаму Куперу, Лейле Купер, Ричарду Куперу, Ане Ланкес, Саймону Листеру, Тону ван Луину, Анри Мамарбачи, Натаниэлу МакКензи, Эндрю Нюрнбергу, Филипу Сэндсу, Тому Сауэру, Марийке Шусслер-Соль, Адаму Шатцу, Яну Маартену Слагтеру, Дэвиду Стаффорду, Мэттью Тейлор, Хенку тер Боргу, Эллен Вербеек, Гордону Уайзу, Валентине Занке и, самое главное, как всегда, Памеле Друкерман.

Избранная библиография

Нам до сих пор многое неизвестно о Блейке. МИ-6 не рассекретило его досье. Ранние труды о нем — главным образом книги Э. Г. Кукбриджа и посвященная Блейку глава в невероятно захватывающей книге Ребекки Уэст «Новый смысл предательства» (The New Meaning of Treason, 1964) — полны ошибок.

Книга «Блейк, Берк и конец империй» (Blake, Bourke & The End of Empires, 2003), насыщенная, но удивительным образом обойденная вниманием книга ирландского журналиста Кевина О’Коннора, содержит материалы из нескольких интервью с Блейком. О’Коннор, сам уроженец Лимерика, также дает много новых подробностей о Шоне Берке. Из немецких трудов в книге Гуидо Кноппа «Супершпион» (Top-Spione, 1997), основанной на высокобюджетном телесериале канала ZDF, приводятся интервью с Блейком и другими сотрудниками КГБ в Москве 1990-х годов, как раз когда эти люди больше всего были расположены к разговору. Весьма полезно оказалось и большое интервью или серия интервью, которые Блейк дал голландскому радиожурналисту Гансу Олинку в 1999 году — до сих пор неизвестные тем, кто не знает голландского.

С 2013 года наши знания о Блейке значительно расширились благодаря биографии, написанной Роджером Хермистоном, документальному фильму Би-Би-Си Джорджа Кэри, подробному рассказу Стива Фогеля о берлинском туннеле «Предательство в Берлине» (Betrayal in Berlin) и посмертной книге ветерана ЦРУ Теннента Бэгли «Ас шпионажа» (Spymaster), в основу которой легли беседы с покойным куратором Блейка из КГБ Сергеем Кондрашовым.

Наиболее надежными источниками о британской разведке мне показались Кристофер Эндрю и Том Бауэр.

Книги и статьи

Книги

Andrew Ch. The Defence of the Realm: The Authorized History of MI5. London, 2010.

Andrew Ch., Mitrokhin V. The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. New York, 2000.

Bagley T. H. Spymaster: Startling Cold War Revelations of a Soviet KGB Chief. New York, 2015.

Blake G. No Other Choice. New York, 1990.

Bower T. The Perfect English Spy New York, 1995.

Cherkashin V., Feifer G. Spy Handler: Memoir of a KGB Officer. New York, 2014.

Черкасов П. ИМЭМО: Портрет на фоне эпохи Москва, 2004.

Cookridge E. H. George Blake: Double Agent New York, 1982.

Corera G. The Art of Betrayal: Life and Death in the British Secret Service. London, 2011.

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. London, 1985.

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. London, 2016.

Gray S. Plays Five London, 2010.

Westerbeek van Eerten-Faure N. M. En de «Rücksack» stond altijd klaar… dagboek van een doktersvrouw in oorlogstijd SteenbergenStichting, 2015.

Haslam J. Near and Distant Neighbours: A New History of Soviet Intelligence Oxford, 2015.

Hermiston R. The Greatest Traitor: The Secret Lives of Agent George Blake. London, 2013.

Hitchcock A. Hitchcock on Hitchcock. Vol. 1: Selected Writings and Interviews Oakland, 2014.

Huisman M. Mata Hari (1876–1917): de levende legende Hilversum, 1998.

Kalugin O. Spymaster: My Thirty-Two Years in Intelligence and Espionage against the West. New York, 2009.

Knopp G. Top-Spione: Verrater im Geheimen Krieg Munich, 1997.

Macintyre B. A Spy among Friends: Kim Philby and the Great Betrayal. New York, 2014.

Montgomery Hyde H. George Blake Superspy: The Truth behind Blake’s Sensational Escape to Moscow. London, 1988.

Murphy D. E. What Stalin Knew: The Enigma of Barbarossa New Haven, 2006. Kevin O’Connor, Blake, Bourke & The End of Empires (Prendeville, London, 2003)

Perrault G. Un homme à part. Paris, 1984.

Philby R. The Private Life of Kim Philby: The Moscow Years. New York, 2000.

Roland Philipps, A Spy Named Orphan: The Enigma of Donald Maclean (The Bodley Head, London, 2018)

Pincher Ch. P Too Secret, Too Long 1984)

Pincher Ch. Treachery: Betrayals, Blunders and Cover-Ups: Six Decades of Espionage. Edinburgh, 2011.

Randle M., Pottle P. The Blake Escape: How We Freed George Blake — And Why. London, 1989.

Sisman A. John le Carré: The Biography London, 2015.

Stafford D. Spies beneath Berlin London, 2003.

Vogel S. Betrayal in Berlin: The True Story of the Cold War’s Most. Audacious Espionage Operation. New York, 2019.

Статьи

Barry E. Double Agent, Turning 90, Says, «I Am a Happy Person»’ // New York Times. 2012. November 12.

Blake G. Portret van een spion // De Telegraaf. 1961. December 23.

Bower T. ‘Obituaries: John Cairncross // Independent. 1995. October 9.

Cecil С. How I Became a Lunchtime Spy for Moscow // The Times. 2003. May 14.

Cookridge E. H. George was schuchter in gezelschap van vrouwen // De Telegraaf. 1967. Januar 19.

Cookridge E. H. George wilde later theologie studeren // De Telegraaf. 1967. Januar 20.

Van Geffen W. A. We noemden hem Poek // De Telegraaf. 1961. Deсember 30. декабря 1961.

Kennedy D. The Spy Who Came In for Rough Justice // The Times. 2016. February 1.

Knol A. George Blake, «de beste man van de KGB» // Het Vrije Volk. 1988. April 30.

Kuper S. From Cambridge Spies to Isis Jihadis // Financial Times. 2016. April 1.

Austin B. Matschulat, ‘Coordination and Cooperation in Counterintelligence’, CIA Historical Review Program, 2 July 1996: https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/ kentcsi/v0113n02/html/v13i2a05p_0001.htm

Mendick R., Parfitt T. My Father the Russian Spy, by Anglican Curate from Guildford // Sunday Telegraph. 2012. November 11.

Geoffrey Methven P. Why Was the Profumo Affair So Damaging to the Government?’, неопубликованная магистерская диссертация, University of Exeter, 2006.

Moloney E., Mitchell B. The George Blake Escape: An Interesting If Troubling Postscript’, Thebrokenelbow.com, 6. 07. 2013.

Norton-Taylor R. George Blake Now Prepared To Talk after Decades of Silence // Guardian. 1990. September 19.

Norton-Taylor R. George Blake Admits Doing Great Damage to British Intelligence // Guardian. 1990. September 19.

Olink H. George Blake, Meesterspion // VPRO Gids. Netherlands. 1999. 3 July.

Perrault G. Henri Curiel, citoyen du tiers-monde // Le Monde Diplomatique. 1998. Avril.

Pottle P. Gray’s Betrayal of the Truth about Blake the Spy // Guardian. 1995. February 17.

Roy O. International Terrorism: How Can Prevention and Repression Keep Pace?’, осенняя конференция BKA, 18–19 ноября, 2015.

Steiner G. The Cleric of Treason // New Yorker. 1980. December 8.

Verbeek E. Spion voor een verloren zaak HP/De Tijd. 1991. September 13.

Verkaik R. The Blake Escape // Independent. 2008. August 23.

Аудио- и видеоматериалы и другие выступления

BBC World Service, ‘Witness: George Blake Escapes’, 24 октября 2011 Выступление Блейка в Штази, Bundesbeauftragte für die Unterlagendes Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republiks, MfS Sekr. Neiber/Tb/1, 1976

Выступление Блейка в Штази, Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republiks, MfS HV A/Vi/15, вероятно, 1980

Выступление Блейка в Штази, Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republiks, MfS HV A/Vi/80–81, вероятно, 1981

Интервью с Блейком Сильви Бребан, TV5Monde.com, опубликовано 8 августа 2011

George Carey, George Blake: Masterspy of Moscow, документальный фильм BBC T V, выходивший в эфир на канале BBC 4, 22 марта 2015.

Mehdi Lallaoui, Henri Curiel: Itinéraire d’un combattant de la paix et de la liberté, Mémoires Vives productions, Paris, 2001

Hans Olink, ‘Meesterspion George Blake,’ OVT радиопередача в четырех частях, выходила в эфир в июле 1999. http://www.npogeschiedenis.nl/ovt/afleveringen/1999/Ovt-04–07–1999/Meesterspion-George-Blake-deel-1.html

Elliott Shiff and David Stein, ‘George Blake, Master of Deception’, Episode 7 of Betrayal!, Associated Producers, 2004

Turner Broadcasting System and BBC, ‘Spies’, 21-я серия телесериала BBC TV Cold War, 1998

Интервью Элинор Вахтель ‘John le Carré on war, terror and his new biography (encore episode) ’, Canadian Broadcasting Company, 29 ноября 2015.

Примечания

1

West N. At Her Majesty’s Secret Service: The Chiefs of Britain’s Intelligence Agency, MI6. Barnsley, 2016.

2

Рассказ о побеге см в: Hermiston R. The Greatest Traitor: The Secret Lives of Agent George Blake. London, 2013. Р. 286–287; а также в: Blake G. No Other Choice. New York, 1990. Р. 230–33.

3

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. London, 2003. Р. 187–188.

4

Mountbatten L. ‘Report of the Inquiry into Prison Escapes and Security’.

5

Playfair G. Wormwood // Spectator. 1969. 30 января.

6

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape: How We Freed George Blake — And Why. London, 1989. Р. 112–13.

7

Deeley Р. Blake the Spy Escapes from Scrubs Cell // Observer. 1966. 23 октября.

8

Blake G. No Other Choice. P. 18–19.

9

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’, HP/De Tijd. 1991. 13 сентября.

10

Mendick R., Parfitt T. My Father the Russian Spy, by Anglican Curate from Guildford // Sunday Telegraph. 2012. 11 ноября.

11

GB49 [GB обозначает расшифровку интервью на голландском].

12

GB41.

13

GB56–57.

14

Cecil R. A Divided Life: A Biography of Donald Maclean. New York, 1989. P. 156.

15

Philipps R. A Spy Named Orphan. London, 2018. P. 375.

16

Buruma I. The Weird Success of Guy Burgess // New York Review of Books. 2016. 22 декабря.

17

Архив Штази, MfS Sekr. Neiber 81, ‘Eine grossartige Begegnung’.

18

Архив Штази, MfS Arbeitsbereich NEIBER, ‘Vortrag für die Auswertung des Besuches von George Blake’, 1977.

19

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980, онлайн-архив Штази, Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republiks, MfS HV A/ Vi/15.

20

GB2.

21

11 ноября 1918 года было подписано Компьенское перемирие, ознаменовавшее конец Первой мировой войны. — Прим. пер.

22

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 3.

23

Blake G. No Other Choice. P. 28, 32.

24

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 3.

25

Bourke S. The Springing of George Blake. New York, 1970. P. 210.

26

Blake G. No Other Choice. P. 27–30.

27

Olink H. Meesterspion George Blake, OVT radio programme, часть 1.

28

Blake G. No Other Choice. P. 30; Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 3.

29

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 315–16.

30

Cookridge E. H. George was schuchter in gezelschap van vrouwen // De Telegraaf. 1967. 19 января.

31

Van Geffen W. A. ‘We noemden hem Poek’, De Telegraaf, 30 декабря 1961.

32

Cookridge E. H. George wilde later theologie studeren // De Telegraaf. 1967. 20 января.

33

Блейк Дж. Выступление в Штази, 1981, Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republiks, MfS HV A/Vi/80–81.

34

Блейк Дж. Выступление в Штази, вероятно, 1980.

35

Blake G. No Other Choice. P. 34.

36

GB20.

37

Blake G. No Other Choice. P. 107.

38

Blake G. No Other Choice. P. 107.

39

GB54.

40

Olink H. Meesterspion George Blake, OVT radio programme.

41

Blake G. No Other Choice.

42

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. Р. 43.

43

GB29-30.

44

Blake G. No Other Choice. P. 36–37.

45

Blake G. No Other Choice. P. 4.

46

Olink H. Meesterspion George Blake, OVT radio programme, часть 1.

47

Hermiston R. The Greatest Traitor. P 8.

48

Perrault G. Un homme à part. Paris, 1984. P. 48.

49

Perrault G. Un homme à part. Paris, 1984. P. 60.

50

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 9–11.

51

Perrault G. Un homme à part. P. 48–49.

52

Perrault G. Un homme à part. P. 50.

53

Perrault G. Henri Curiel, citoyen du tiers-monde / / Le Monde Diplomatique. 1998. Avril.

54

Perrault G. Un homme à part P. 59; 52–53.

55

Perrault G. Un homme à part P. 52–3.

56

Blake G. Portret van een spion // De Telegraaf. 19761. 23 декабря.

57

Blake G. No Other Choice. P. 44.

58

Blake G. No Other Choice. P. 39.

59

Perrault G. Un homme à part. P. 55.

60

Perrault G. Henri Curiel, citoyen du tiers-monde.

61

Perrault G. Un homme 4 part. P. 72–73.

62

Lallaoui M. Henri Curiel: Itinéraire d’un combattant de la paix et de la liberté, Mémoires Vives productions. Paris, 2001.

63

Perrault G. Un homme à part. P. 60.

64

Blake G. No Other Choice. P. 44–45; Nagasawa Е. Henri Curiel: A Jewish Egyptian Dedicated to Peace and Socialism // Mediterranean Review. 2016. Vol. 9. № 1. Р. 83.

65

Perrault. Un homme à part. Р. 73.

66

Blake G. No Other Choice. Р. 45.

67

Perrault G. Henri Curiel, citoyen du tiers-monde.

68

Perrault G. Un homme à part. P 74.

69

Riley J С. ‘Bibliography of Works Providing Estimates of Life Expectancy at Birth and Estimates of the Beginning Period of Health Transitions in Countries with a Population in 2000 of at Least 400,000’ at http://www.lifetable.de/data/rileybib.pdf.

70

Perrault G. Un homme à part. Р. 75.

71

Perrault G. Henri Curiel, citoyen du tiers-monde.

72

Черкасов П. Вторая жизнь «Гомера» // Известия. 2003. 21 мая.

73

Nagasawa E. Henri Curiel. P. 83–84.

74

Blake G. No Other Choice.

75

См., к примеру: Andrew Ch. The Defence of the Realm: The Authorized History of MI5. London, 2010. Р. 488.

76

Perrault G. Un homme à part. Р. 85.

77

Beinin J. The Dispersion of Egyptian Jewry: Culture, Politics, and the Formation of a Modern Diaspora Cairo, 2005. P. 143.

78

Beinin J. The Dispersion of Egyptian Jewry: Culture, Politics, and the Formation of a Modern Diaspora Cairo, 2005. P. 143.

79

Shatz A. Unpublished essay on Henri Curiel. Undated.

80

Perrault G. Un homme à part. P. 108.

81

Nagasawa E. Henri Curiel. P. 86.

82

Roy О. International Terrorism // BKA autumn conference, 18–19.11.2015.

83

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

84

Blake G. No Other Choice. Р. 45.

85

Blake G. No Other Choice. Р. 45.

86

Perrault G. Un homme à part. P. 569.

87

События из этого абзаца описаны в Blake G. No Other Choice. Р. 49–51.

88

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

89

Blake G. No Other Choice. Р. 55.

90

GB16.

91

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

92

Blake G. No Other Choice. Р. 146.

93

Блейк, речь в Штази, вероятно, 1980.

94

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 25.

95

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 58.

96

Westerbeek van Eerten-Faure N. M. En de ‘Rücksack’ stond altijd klaar… dagboek van een doktersvrouw in oorlogstijd. Doetinchem, 2015. P. 148–149.

97

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

98

GB17.

99

GB17 и GB19.

100

Без подписи, ‘Operation «Gold» und andere…’, Neues Deutschland, 18 февраля 1970 (перевод сенсационного интервью с Блейком из советской газеты «Известия» в восточногерманском партийном издании).

101

Blake G. No Other Choice. Р. 60–62.

102

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 30.

103

Westerbeek van Eerten-Faure N. M. En de ‘Rücksack’ stond altijd klaar. Р. 161.

104

Westerbeek van Eerten-Faure N. M. En de ‘Rücksack’ stond altijd klaar. Р. 178.

105

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 41–42.

106

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

107

Huisman M. Mata Hari (1876–1917): de levende legende. Verloren Verleden, 1998. P. 9–17.

108

Perrault G. Un homme à part. P. 62

109

Blake G. No Other Choice. Р. 82.

110

Блейк, выступление в Штази, 1980 и 1981.

111

Blake G. No Other Choice. Р. 83–85.

112

Bower T. The Perfect English Spy. New York, 1995. P. 260.

113

Blake G. No Other Choice. Р. 84–86.

114

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

115

Блейк, выступление в Штази, 1981.

116

GB17.

117

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

118

Blake G. No Other Choice. P. 91–92.

119

Блейк, выступление в Штази, 1981.

120

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 44.

121

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

122

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

123

Блейк, выступление в Штази, 1981.

124

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 1.

125

Carey G. George Blake: Masterspy of Moscow, документальный фильм BBC T V, транслировавшийся на канале BBC4 22 марта 2015 года.

126

Blake G. No Other Choice. Р. 99.

127

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 67.

128

Cookridge E. H. George Blake: Double Agent New York, 1982. P. 50.

129

Блейк, выступление в Штази, 1980 и 1981.

130

Блейк, выступление в Штази, 1981.

131

Без подписи, ‘Operation ‘Gold’ und andere…’, Neues Deutschland.

132

Blake G. No Other Choice. Р. 102.

133

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

134

Cookridge E. H. George Blake. P. 54–55.

135

West R. The New Meaning of Treason New York, 1964. P. 303.

136

Blake G. No Other Choice. Р. 99.

137

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 70.

138

Macintyre B. A Spy among Friends: Kim Philby and the Great Betrayal. New York, 2014. P. 234. [Бен Макинтайр. Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби. Пер. с англ. С. Таск, А. Шульгат. Москва: Издательство АСТ: CORPUS, 2017.]

139

Cookridge E. H. George Blake. Р. 70–71.

140

Carey G. George Blake.

141

GB20.

142

Архив Штази, MfS Sekr. Neiber/Tb/1, Блейк, выступление в Штази, 1976.

143

Eleanor Wachtel interview, John le Carré on War, Terror and His New Biography, CBC Radio (Canada), 29.11.2015. (Интервью Элинор Вахтель с Джоном Ле Карре о войне, терроре и его новой биографии, CBC Radio (Канада), 29.11.2015.)

144

Knopp G. Top-Spione: Verräter im Geheimen Krieg. Munich, 1997. P. 132.

145

В британских университетах так называется курс, сочетающий академическое образование с обязательной длительной практической стажировкой. — Прим. пер.

146

Gray S. Plays Five. London, 2010. P. 34.

147

Gray S. Plays Five. London, 2010. P. 133.

148

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

149

GB24–25.

150

О Хилл см. в A. D. СТР.Briggs, ‘Obituary: Dame Elizabeth Hill’, The Independent, 6, January 1997; Anthony Cross, ‘Hill, Dame Elizabeth Mary’, Oxford Dictionary of National Biography: http://www.oxforddnb.com/view/article/64000; R. Auty, L. R. Lewitter и A. СТР.Vlasto (eds), Gorski Vijenac: A Garland of Essays Offered to Professor Elizabeth Mary Hill (Modern Humanities Research Association, Cambridge, 1970); и D. M. Thomas, ‘A War of Soft Words’, Guardian, 16.11.2002.

151

Blake G. No Other Choice. Р. 105.

152

Haslam J. Near and Distant Neighbours: A New History of Soviet Intelligence. Oxford, 2015. P. 187.

153

Блейк, выступление в Штази, 1981.

154

Blake G. No Other Choice. Р. 109–111.

155

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

156

Блейк, выступление в Штази, 1976.

157

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 85–86; Carey G. George Blake.

158

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

159

Perrault G. Un homme à part. P. 74.571–572.

160

Blake G. No Other Choice. Р. 111.

161

Blake G. No Other Choice. Р. 111.

162

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

163

Blake G. No Other Choice. Р. 118.

164

Блейк, выступление в Штази, 1980 и 1981.

165

Carey G. George Blake.

166

Blake G. No Other Choice. Р. 115–16.

167

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

168

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

169

Blake G. No Other Choice. Р. 126.

170

http://hansard.millbanksystems.com/written_answers/1961/may/10/foreign-service-security#S5CV0640P0_19610510_CWA_28.

171

Блейк, выступление в Штази, Эрфурт, 1977; и Blake G. No Other Choice. Р. 132–4.

172

Cookridge E. H. George Blake. P. 91.

173

Montgomery Hyde Н. George Blake Superspy: The Truth behind Blake’s Sensational Escape to Moscow London, 1988. Р. 38.

174

Cookridge E. H. George Blake. P. 93.

175

Blake G. No Other Choice. Р. 134–135.

176

Блейк, выступление в Штази, 1981.

177

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 100, 105.

178

Vogel S. Betrayal in Berlin: The True Story of the Cold War’s Most Audacious Espionage Operation. New York, 2019. P. 7.

179

Norton-Taylor R. George Blake Now Prepared to Talk after Decades of Silence // Guardian. 1990. September. 19.

180

Osnos E. The Risk of Nuclear War with North Korea // New Yorker. 2017. September. 18.

181

Блейк, выступление в Штази, 1976.

182

Блейк, выступление в Штази, 1976.

183

Blake G. No Other Choice. P. 135–136.

184

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

185

Rees Shapiro T. George Blake, notorious Cold War double agent who helped Soviets, dies at 98//Washington Post. 2020. December. 26.12.2020.

186

Cookridge E. H. George Blake. P. 99.

187

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

188

Blake G. No Other Choice. Р. 137.

189

GB22–23.

190

Блейк, выступление в Штази, 1981.

191

Блейк, выступление в Штази, 1976.

192

Блейк, выступление в Штази, 1977.

193

Knopp. G. Top-Spione. P. 134.

194

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

195

Cookridge, George Blake, стр. 94–104.

196

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

197

GB24.

198

Блейк, выступление в Штази, 1976.

199

Блейк, выступление в Штази, 1981.

200

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

201

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 131–133.

202

Helen Womack, ‘British Traitor George Blake «Hooked by KGB Sweets»’, Independent, 18.04.1992.

203

Unsigned, ‘Food Won Spy, ex-KGB Man Says’, Reuters, 19.04.1992.

204

Vogel S. Betrayal in Berlin 47.

205

Blake G. No Other Choice. Р. 110.

206

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 2.

207

Joanne Levine, ‘Former Double Agent Left Out in the Cold’, St Petersburg Times, 14.07.1992.

208

GB21.

209

Blake G. No Other Choice. P. 126.

210

Kuper S. ‘From Cambridge Spies to Isis Jihadis // Financial Times. 2016. April 1.

211

Bower T. The Perfect English Spy. P. 272.

212

Bower T. The Perfect English Spy. P. 261.

213

Bourke S. The Springing of George Blake. Р. 278.

214

Codevilla А. KGB: The Inside Story, by Christopher Andrew and Oleg Gordievsky. Commentary. 1991. 1 февраля.

215

Blake G. No Other Choice. Р. 129–131.

216

Carey G. George Blake.

217

Shiff Е., Stein D. George Blake, Master of Deception. Episode 7 of Betrayal. Associated Producers, 2004.

218

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 136–138.

219

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 79.

220

Blake G. No Other Choice. Р. 152.

221

Knopp G. Top-Spione. P. 133.

222

Carey G. George Blake.

223

Vogel S. Betrayal in Berlin. 84

224

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 150.

225

Cookridge E. H. George Blake: Double Agent.

226

le Carré J. «Fifty Years Later» The Spy Who Came In from the Cold. London, 2014. Р. 280.

227

Это значение Саймон Купер приписывает кодовому имени Блейка еще с момента публикации своей статьи о нем в газете Financial Times, по-видимому, руководствуясь ложной этимологией по созвучию с английским существительным diamond. На самом же деле Диамид — мужское имя, восходящее к древнегреческому Διομήδης. — Прим. пер.

228

le Carré J. The Pigeon Tunnel: Stories from My Life. London, 2016. [Ле Карре. Голубиный тоннель. Истории из моей жизни. Пер. Л. Трониной. Москва: Издательство АСТ: CORPUS, 2019.]

229

le Carré J. Tinker, Tailor, Soldier, Spy. London, 2011.

230

Клем Сесил взял у Блейка в Москве интервью для газеты Times, оно было опубликовано 14 мая 2003 года под заголовком How I Became a Lunchtime Spy («Как я стал обеденным шпионом»). — Прим. пер.

231

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 156.

232

Рауль Валленберг — шведский дипломат, в 1944 году отправившийся служить в посольство Швеции в занятом нацистами Будапеште. Здесь он выдавал венгерским евреям шведские паспорта, спасая их тем самым от отправки в концентрационные лагеря. По разным данным, он спас от нескольких десятков до ста тысяч евреев. В январе 1945 года, после того как Будапешт заняли советские войска, Валленберг был арестован и этапирован в Москву Здесь он содержался в тюрьме на Лубянке, где, судя по всему, через некоторое время был убит. — Прим. пер.

233

Bagley T. H. Spymaster: Startling Cold War Revelations of a Soviet KGB Chief. New York, 2015.

234

Stafford D. Spies beneath Berlin London, 2003. P. 76.

235

Stafford D. Spies beneath Berlin London, 2003. P. 76.

236

Pincher Ch. Too Secret, To o Long. New York, 1984. P. 371.

237

Operation «Gold» und andere…’, Neues Deutschland.

238

Blake G . No Other Choice. Р. 17–18.

239

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

240

Franchetti M. Revealed — Blake’s Bus Ride of Betrayal // Sunday Times. 1999. November 14.

241

Bagley T. H. Spymaster.

242

Блейк, выступление в Штази, 1976.

243

Блейк, выступление в Штази, 1976.

244

Operation «Gold» und andere …’, Neues Deutschland.

245

Bagley T. H. Spymaster.

246

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 78.

247

Knopp G. Top-Spione. P. 159.

248

Блейк, выступление в Штази, 1976.

249

Matschulat A. B. Coordination and Cooperation in Counterintelligence. CIA Historical Review Program, 02.07.1996: https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/kent-csi/v0113n02/html/v13i2a05p_0001.htm.

250

Evans M. Macmillan Struck Secret Deal to Jail Blake for 42 Years // The Times. 1995. March 9.

251

Wirth F. Noch immer keine Spur von George Blake… // Welt am Sonntag. 1967. August 20.

252

Dorril S. George Blake exemplified the desolation, waste and treachery of the Cold War // Guardian. 2020. December 27.

253

Carey G. George Blake.

254

Bower T. The Perfect English Spy. P. 262.

255

Shiff E., Stein D. George Blake, Master of Deception.

256

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 150–155.

257

Blake G. No Other Choice. Р. 164.

258

GB6.

259

Cookridge E. H. George Blake. P. 120.

260

Cookridge E. H. George Blake. P. 120.

261

Blake G. No Other Choice. Р. 164–5.

262

Cookridge E. H. George Blake. P. 121–122.

263

Carey G. George Blake.

264

GB31–32.

265

Knopp G. Top-Spione. P. 178.

266

Блейк, выступление в Штази, 1981.

267

Maddrell Р. Spying on Science: Western Intelligence in Divided Germany 1945–1961. Oxford, 2006. Р. 144–5.

268

Woodford D. M. «Oral History», Imperial War Museums. Выпуск 18.11.1999, http://www.iwm.org.uk/collections/item/object/80018317.

269

Эта цитата приписывается Хрущеву в некоторых англоязычных источниках (в том числе в книге Патрика Мейджора, на которую ссылается автор). Однако есть основания усомниться в ее точности. Сам же Патрик Мейджор ссылается на английский перевод воспоминаний Хрущева, опубликованный в 1974 году (Khrushchev Remembers: The Last Testament), где никакой «мошонки За пада» не упоминается. Хрущев сравнивает Берлин с болезненной мозолью. — Прим. пер.

270

Major P. Behind the Berlin Wall: East Germany and the Frontiers of Power. Oxford, 2010. P. 31.

271

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 95.

272

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 18.

273

Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes: ‘Audiobeitrag: Vortrag von George Blake’ http://www.bstu.bund.de/DE/BundesbeauftragterUndBehoerde/Aktuelles/spionagetunnel_altglienicke.html.

274

Vogel S. Betrayal in Berlin. P 16.

275

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 110–111; 122.

276

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 79.

277

GB13.

278

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 45.

279

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 176.

280

Интервью с Блейком Сильви Бребан, TV5Monde.com, опубликовано 08.08.2011.

281

Cookridge E. H. George Blake. P. 124.

282

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 66.

283

Архив Штази, ‘Vortrag für die Auswertung des Besuches von George Blake’, 1977.

284

Maddrell P. Spying on Science. P. 130.

285

Maddrell P. Spying on Science. P. 267.

286

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

287

Блейк, выступление в Штази, 1976.

288

Knopp G. Top-Spione. P. 140.

289

Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republiks: ‘Podiumsveranstaltung in der Schule der Hauptverwaltung Aufklärung des MfS in Belzig mit George Blake. Ausschnitt aus einer Videoaufzeichnung von 1980’. http://www.bstu.bund.de/DE/BundesbeauftragterUndBehoerde/Aktuelles/spionagetunnel_ altglienicke.html.

290

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 112.

291

Knopp G. Top-Spione. P. 164.

292

Stafford, Spies beneath Berlin. Р. 99.

293

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 176.

294

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 185–187.

295

The Berlin Tunnel. CIA, 21 ноября, 2012: https://www.cia.gov/aboutcia/cia-museum/experience-the-collection/text-version/stories/the-berlin-tunnel.html.

296

GB13.

297

Gordievsky O. No Laughing Boy // Times Literary Supplement. 1997. November 14.

298

Wolf M., McElvoy A. Man without a Face. New York, 1997. P. 99.

299

Knopp G. Top-Spione. P. 150.

300

CIA, ‘Clandestine Services History: The Berlin Tunnel Operation 1952–1956’, 24.06.1968 https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP07X00001R000100010001–9.pdf.

301

Bagley T. H. Spymaster.

302

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 187.

303

Bagley T. H. Spymaster.

304

Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes: ‘Audiobeitrag’, http://www.bstu.bund.de/DE/Bundesbeauftragter-UndBehoerde/Aktuelles/spionagetunnel_altglienicke.html.

305

Нилау C. Две жизни Джорджа Блейка. Телеканал «Звезда», 2012.

306

Haslam J. Near and Distant Neighbours.

307

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 150.

308

Gordievsky O. No Laughing Boy.

309

Knopp G. Top-Spione. P. 146–147.

310

Knopp G. Top-Spione. P. 188.

311

Andrew Ch., Mitrokhin V. The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. New York, 2000. P. 400.

312

Pincher Ch. Treachery: Betrayals, Blunders and Cover-Ups: Six Decades of Espionage Edinburgh, 2011. P. 64.

313

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 252.

314

Aldrich R. J. GCHQ: The Uncensored Story of Britain’s Most Secret Intelligence Agency. London, 2010. P. 175.

315

Benstead S., Hacker J. Spies beneath Berlin, National Geographic/Arte TV documentary, 2011.

316

Knopp G. Top-Spione. P. 147–148.

317

Knopp G. Top-Spione. P. 150.

318

Архив Штази, восточногерманская газета, вероятно, выпускавшаяся во Франкфурте-на-Одере, 27.04.1956.

319

Архив Штази, агентство ADN, Восточный Берлин, 25.04.1956.

320

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 310.

321

CIA, ‘A Look Back … The Berlin Tunnel: Exposed’, 26.06.2009: https://www.cia.gov/news-information/featured-story-archive/the-berlin-tunnel-exposed.html.

322

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

323

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 184–189.

324

Carey G. George Blake.

325

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 132.

326

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 201, 206.

327

V: The Berlin Tunnel. CIA, 4 February 2014: https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/csi-publications/books-and-monographs/on-the-front-lines-of-the-cold-war-documents-on-the-intelligence-war-in-berlin-1946-to-1961/art-7.html.

328

The Berlin Tunnel’, CIA.

329

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 141.

330

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 220–222.

331

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 214, 467.

332

Stafford D. Spies beneath Berlin. Р. 193.

333

Hochschild A. The Golden Years of United Fruit // Times Literary Supplement. 1999. September 17.

334

GB13.

335

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 195.

336

Cookridge E. H. Geständnis in Beirut // Der Spiegel. 1968. № 5. S. 121.

337

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 218.

338

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

339

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 201.

340

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P. 61.

341

Desplat J. A British «Spy School» in the Middle East? // National Archives. 2017. March 3.

342

Gladstone D. ‘Recollections of David Gladstone CMG’ (2015), https://www.chu.cam.ac.uk/media/uploads/files/Gladstone.pdf.

343

Desplat J. A British «Spy School».

344

Desplat J. A British «Spy School».

345

Desplat J. A British «Spy School».

346

Montgomery Hyde Н. George Blake Superspy. Р. 51.

347

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 141.

348

Thomas H. Shamrock and Sickle // Washington Post. 1970. October 11.

349

Edward Jay Epstein // The New York Times. 1980. September 28.

350

Bagley T. H. Spymaster.

351

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 211.

352

Bower T. The Perfect English Spy. P. 259.

353

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 349–50.

354

Pincher Ch. Too Secret, Too Long. P. 251–2.

355

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 181.

356

Matschulat А. Coordination and Cooperation in Counterintel-ligence.

357

Bower T. The Perfect English Spy. P. 259.

358

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 221–222.

359

Knopp G. Top-Spione. P. 161.

360

GB32.

361

Knopp G. Top-Spione. P. 162.

362

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

363

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

364

GB33.

365

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

366

Blake G. No Other Choice. Р. 198.

367

Блейк, выступление в Штази, 1977.

368

Blake G. No Other Choice. Р. 194–195.

369

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

370

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

371

Blake G. No Other Choice. Р. 197.

372

Блейк, выступление в Штази, 1977.

373

Knopp G. Top-Spione. P. 159.

374

Bagley T. H. Spymaster.

375

Corera G. ‘Kim Philby, British Double Agent, Reveals All in Secret Video // BBC News. 2016. April 4.

376

Bower T. The Perfect English Spy. P. 265.

377

Carey G. George Blake.

378

Montgomery Hyde Н. George Blake Superspy. P. 54–55.

379

Pincher Ch. Too Secret, Too Long. P. 254.

380

Corera G. The Art of Betrayal: Life and Death in the British Secret Service. London, 2011.

381

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Studies. P. 49.

382

Blake G. No Other Choice. Р. 198.

383

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

384

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 3.

385

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. xvii.

386

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 489.

387

Corera G. The Art of Betrayal.

388

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 25.

389

Bower T. The Perfect English Spy. P. 265–266.

390

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 229.

391

Имя героя повести Дж. Тербера „Тайная жизнь Уолтера Митти“ и одноименного фильма 1947 года. Митти — скромный заурядный сотрудник издательства, выпускающего низкопробную литературу, где действуют отважные и решительные герои. Будучи бесконечно далек от этих персонажей, в своих фантазиях Митти постоянно воображает себя одним из них. — Прим. пер.

392

Bower T. The Perfect English Spy. P. 266.

393

Blake G. No Other Choice. Р. 199.

394

Blake G. No Other Choice. Р. 199–200.

395

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 250.

396

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 267.

397

Le Carré J. The Pigeon Tunnel.

398

Sisman A. John le Carré: The Biography. London, 2015. P. 216.

399

Частное письмо от Джона Сент-Джорра, 14.02.2017.

400

Le Carré J. The Pigeon Tunnel.

401

Corera G. The Art of Betrayal.

402

Cookridge E. H. George Blake. P. 23.

403

Donkin R. Full-Time Aspirations // Financial Times. 1996. July 24.

404

Le Carré J. Tinker, Tailor, Soldier, Spy. Introduction.

405

BBC Radio 4, Best of Today, John Le Carre: The return of master spy George Smiley, 07.09.2017.

406

Marchand P. The Last Cold War Novel // Toronto Star. 1990. November 17.

407

West R. The New Meaning of Treason. P. 295.

408

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 127.

409

Carey G. George Blake: Masterspy of Moscow.

410

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 172.

411

Methven P. G. Why Was the Profumo Affair So Damaging to the Government? MA dissertation, University of Exeter, 2006. P. 18.

412

В марте 1961 года в журнале Life вышла статья Хью Сайди о любимых книгах президента Кеннеди, среди которых упоминался роман Иэна Флеминга «Из России с любовью». — Прим. пер.

413

Denning M. Cover Stories: Narrative and Ideology in the British Spy Thriller. London, 2014. P. 91–92.

414

https://www.mi6-hq.com/sections/movies/dn_production.php3.

415

Haslam J. Near and Distant Neighbours.

416

Haslam J. Near and Distant Neighbours.

417

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P. 42–43.

418

Bower T. The Perfect English Spy. P. 269.

419

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 489.

420

Aldrich R. J. GCHQ. P. 176.

421

Aldrich R. J. GCHQ. P. 238.

422

Alsop S. CIA: The Battle for Secret Power // Saturday Evening Post. 1963. July 13.

423

Knopp. G. Top-Spione. P. 128.

424

Corera G. The Art of Betrayal.

425

Bower T. The Perfect English Spy. P. 267.

426

http://hansard.millbanksystems.com/commons/1961/may/04/secu-rity-procedures-case-of-george-blake.

427

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 493.

428

Stafford D. Spies beneath Berlin. P. 92.

429

Pincher Ch. Too Secret, Too Long. P. 254–255.

430

Bower T. The Perfect English Spy. P. 262.

431

Bower T. The Perfect English Spy. P. 50.

432

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

433

Cookridge E. H. George Blake. P. 183.

434

West R. The New Meaning of Treason. P. 295.

435

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 251.

436

Игра слов с перестановкой букв из частей фамилии, в результате которой появляется прозвище, буквально в переводе означающее «Агрессивные манеры».

437

Corera G. The Art of Betrayal.

438

Robertson G. Lord Hutchinson of Lullington obituary // Guardian. 2017. November 13.

439

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 273.

440

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

441

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

442

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 250.

443

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

444

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

445

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 24.

446

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P. 63–64.

447

Hansard, House of Lords, 09.05.1996, колонка 205.

448

Cookridge E. H. George Blake. P. 135.

449

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 491.

450

Knopp G. Top-Spione. P. 169.

451

Cabinet, ‘Conclusions of a Meeting of the Cabinet held at Admiralty House. 1961. 4th May. At 11 a.m.’, at http://discovery.nationalarchives.gov.uk/details/r/D7664102#imageViewerLink.

452

Kennedy D. The Spy Who Came In for Rough Justice // The Times. 2016. February 1.

453

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. Р. 68.

454

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. Р. 43–44.

455

GB14–15.

456

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 633.

457

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 252.

458

Pincher Ch. Leakers I Have Known // Spectator. 1998. September 12.

459

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 255.

460

Bower T. The Perfect English Spy. P. 268–269.

461

По-английски у словосочетания stick man два значения — «человечек», нарисованный при помощи линий и кружочков, и «постовой». — Прим. пер.

462

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 253.

463

Carey G. George Blake.

464

Le Carré J. Tinker, Tailor, Soldier, Spy, Introduction.

465

Shiff Е., Stein D. George Blake, Master of Deception.

466

Norton-Taylor R. George Blake Admits Doing Great Damage to British Intelligence // Guardian. 1990. September 19.

467

Redmond C. This Week’s Archive Hour // Guardian. 2009. August 4.

468

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 373.

469

Le Carré J. The Pigeon Tunnel.

470

Lally K. Former Spy Blake Says World Not Mature Enough for Communism // Baltimore Sun. 1992. January 16.

471

Handelman S. Communism Failed, Spy Admits // Toronto Star. 1992. January 16.

472

Blake G. No Other Choice. Р. 174.

473

Knopp G. Top-Spione. P. 178.

474

Knopp G. Top-Spione. P. 178.

475

Carey G. George Blake.

476

Alan Judd, ‘Why Did He Do It?’, Spectator, 20.04.2013.

477

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P 73–74.

478

Knopp G. Top-Spione. P 178.

479

West R. The New Meaning of Treason. Р. 311.

480

Knopp G. Top-Spione. P 178.

481

Cold War, Turner Broadcasting System, and Spies, BBC, episode 21.

482

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 241.

483

Matschulat A. B. Coordination and Cooperation in Counterintelligence.

484

Matschulat A. B. Coordination and Cooperation in Counterintelligence.

485

Taubert K. Stasi-Entführung: Stiller Tod im «Gelben Elend» // Der Spiegel. 2010. Juni 25.

486

Matschulat A. B. Coordination and Cooperation in Counterintelligence.

487

Blake G. No Other Choice. Р. 209.

488

Matschulat A. B. Coordination and Cooperation in Counterintelligence.

489

Dorril S. George Blake exemplified the desolation.

490

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 263.

491

A Look Back… CIA Asset Pyotr Popov Arrested,’ CIA historical document, 20.06.2013 https://www.cia.gov/newsinformation/fea-tured-story-archive/2011-featured-story-archive/pyotr-popov.html.

492

A Look Back… CIA Asset Pyotr Popov Arrested,’ CIA historical document, 20.06.2013 https://www.cia.gov/newsinformation/fea-tured-story-archive/2011-featured-story-archive/pyotr-popov.html.

493

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

494

Knightley P. Janet Chisholm: Fighting the Cold War in Moscow // Guardian. 2004. August 12.

495

West N. Cold War Counterfeit Spies: Tales of Intelligence — Genuine or Bogus? Barnsley, 2016. P 113.

496

Bagley T. H. Spymaster.

497

Carey G. George Blake.

498

Ibid. и в имейле Кэри от 16.02.2016.

499

Keine Nachsicht für Feinde unserer Ordnung // Der Spiegel. 1976. July 26.

500

W6lbern J-P. Der Häftlingsfreikauf aus der DDR 1962/63-1989: Zwischen Menschenhandel und humanitären Aktionen Göttingen, 2014.

501

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 181–182.

502

GB5.

503

Stasi archive, Notiz iiber das Abschlussgespräch zwischen dem Genossen Minister und dem Stellvertreter des Vorsitzenden des KfS und Leiter der Verwaltung Kader des KfS der UdSSR, Gen. G. J. Ageew’, Berlin, 19.11.1985.

504

GB12.

505

GB54–55.

506

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 50..

507

Andrews G. Agent Molière: The Life of John Cairncross, the Fifth Man of the Cambridge Spy Circle London, 2020. P. 133–134.

508

Philipps R. A Spy Named Orphan. P. 2, 146, 150, 155–157, 191, 201–202.

509

Philipps R. A Spy Named Orphan. P. 70–71.

510

Philipps R. A Spy Named Orphan. P. 83–84, 125–126.

511

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 141.

512

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 846–847.

513

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

514

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

515

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 129–31.

516

Murphy D. E. What Stalin Knew: The Enigma of Barbarossa. New Haven, 2006. P. 87.

517

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 132.

518

Cottrell R. Russia, NATO, Trump: The Shadow World // New York Review of Books. 2016. December 22.

519

Cottrell R. Russia, NATO, Trump: The Shadow World // New York Review of Books. 2016. December 22.

520

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 851.

521

Richard Dearlove podcast, ‘Talking Politics’, 30.03.2017, at https://www.acast.com/talkingpolitics/richarddearlove.

522

Ascherson N. Which le Carré Do You Want? // New York Review of Books. 2016. October 13–26.

523

Foot P. ‘So What If He Was?’ // London Review of Books. 1990. October 25.

524

Без подписи, ‘George Blake, notorious British double-agent for the Soviets, dies at 98’. CBC Radio, 29.12.2020.

525

Wheatcroft G. Spies Who Watched Spies Who Watched Spies’ // Sunday Times. 1997. October 5.

526

Bourke S. The Springing of George Blake. Р. 281.

527

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P. 61.

528

Bennett R. M., Bennett K. AFI Research, ‘UK Intelligence and Security Report August 2003 // Wikileaks, Cryptome Documents, 07.03.2017.

529

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P 641–3.

530

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 538–40.

531

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 45.

532

Steiner G. The Cleric of Treason // New Yorker. 1980. December 8.

533

Davenport-Hines R. An English Affair: Sex, Class and Power in the Age of Profumo. London, 2013. P. 218–22.

534

Davenport-Hines R. An English Affair: Sex, Class and Power in the Age of Profumo. London, 2013. P. 228–234.

535

Carey G. George Blake.

536

Blake G. No Other Choice. Р. 187.

537

Blake G. No Other Choice. Р. 139.

538

Macintyre B. A Spy among Friends. P. 234–235.

539

Macintyre B. A Spy among Friends. P. 62.

540

Montgomery Hyde, George Blake Superspy. Р. 31.

541

Macintyre B. A Spy among Friends. P. 248. [Макинтайр Б. Шпион среди друзей. С. 155.]

542

Macintyre B. A Spy among Friends. P. 248. [Макинтайр Б. Шпион среди друзей. С. 155.]

543

Pincher Ch. Too Secret, To o Long. P. 281.

544

‘Obituaries: John Cairncross’, Independent, 09.10.1995.

545

Blake G. No Other Choice. Р. 211.

546

Carey G. George Blake.

547

Macintyre B. A Spy Among Friends. P. 263–264.

548

Pincher Ch. Too Secret, To o Long. P. 254.

549

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 42.

550

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P. 59.

551

Vogel S. Betrayal in Berlin. Р. 356.

552

GB27.

553

GB29.

554

GB39–40.

555

GB43–44.

556

Caryl С. Back from the Cold // New York Review of Books. 2017. November 23. P. 29.

557

Obituary: Double agent George Blake dies in Moscow, aged 98 // The Times. 2020. December 26.

558

Эта фраза принадлежит Киму Филби и взята из его знаменитого интервью Мюррею Сейлу, опубликованного в The Times 17 декабря 1967 года под заголовком Philby’s jovial nights of vodka, love and treachery. — Прим. пер.

559

Davies P. MI6 and the Machinery of Spying: Structure and Process in Britain’s Secret Intelligence. London, 2004.

560

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 212.

561

Дословно: заросли полыни. — Прим. пер.

562

Blake G. No Other Choice. Р. 201–202.

563

Блейк, выступление в Штази, вероятно, 1980.

564

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 485–486.

565

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 486.

566

Andrew Ch. The Defence of the Realm. P. 486.

567

Blake G. No Other Choice. Р. 213–14.

568

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 264.

569

Roberts A. Albion Dreaming: A Popular History of LSD in Britain. London, 2008. P. 120.

570

Hollingshead М. The Man Who Turned on the World. London, 1973.

571

Roberts А. Divine Rascal: On the Trail of LSD’s Cosmic Courier, Michael Hollinghead. London, 2019. Р. 140–142.

572

West N. At Her Majesty’s Secret Service: The Chiefs of Britain’s Intelligence Agency, MI6 Oxford, 2016.

573

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 262.

574

Cookridge E. H. George Blake. P. 102.

575

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 175.

576

Pottle Р. Gray’s Betrayal of the Truth about Blake the Spy // Guardian. 1995. February 17.

577

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 23.

578

Deeley Р. Blake the Spy Escapes from Scrubs Cell.

579

Obituary of Alan Maclean // Daily Telegraph. 2006. October 2.

580

Цит. по: Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 47.

581

Цит. по: Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 49.

582

Tomlinson R. The Big Breach // Wikileaks, Cryptome Documents.

583

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 8–10, 24, 26.

584

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 275.

585

BBC World Service, ‘Witness: George Blake Escapes’, 24.10.2011.

586

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 22.

587

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 45–46.

588

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 285.

589

Shiff Е., Stein D. George Blake, Master of Deception.

590

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 26.

591

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 261–262.

592

‘Operation «Gold» und andere…’, Neues Deutschland.

593

Блейк, выступление в Штази, 1976.

594

Knopp. G. Top-Spione. P. 170.

595

Блейк, выступление в Штази, 1976.

596

Verkaik R. The Blake Escape // Independent. 2008. August 23.

597

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 266–267.

598

Falk R. Chocs and chats with Blake // Hampstead and Highgate Express. 1989. June 9.

599

Mountbatten, ‘Report of the Inquiry into Prison Escapes and Security’.

600

West N. The Circus: MI5 Operations 1945–1972. New York, 1983. P. 259.

601

Mountbatten, ‘Report of the Inquiry into Prison Escapes and Security’.

602

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 131.

603

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 28–29.

604

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 136.

605

Mountbatten, ‘Report of the Inquiry into Prison Escapes and Security’.

606

GB7.

607

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 214.

608

Cherkashin V., Feifer G. Spy Handler: Memoir of a KGB Officer. New York, 2014. P. 68–70.

609

Блейк, выступление в Штази, 1976.

610

Fagan K. Escape of the Century — or Farce? // Irish Times. 2013. May 10.

611

Macintyre B. ‘Spies on stage: the story behind Simon Gray’s «Cell Mates»’ // The Times. 2017. November 27.

612

Fagan K. ‘Escape of the Century — or Farce?

613

Blake G. No Other Choice. Р. 224–225.

614

Блейк, выступление в Штази, 1976.

615

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 42.

616

Bourke S. The Springing of George Blake. Р. 11.

617

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 416.

618

Montgomery Hyde, George Blake Superspy. Р. 75.

619

Bourke S. The Springing of George Blake. Р. 31–43.

620

Knopp. G. Top-Spione. P. 171–172.

621

Нилау C. Две жизни Джорджа Блейка.

622

Bourke S. The Springing of George Blake. Р. 86; Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 66.

623

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 281.

624

Блейк, выступление в Штази, 1976.

625

Блейк, выступление в Штази, 1977.

626

Блейк, выступление в Штази, 1976.

627

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 105–106.

628

Blake G. No Other Choice. Р. 231.

629

Рассказ о побеге см. в Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 286–289.

630

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 123.

631

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 112–113.

632

Bourke S. The Springing of George Blake. Р. 178.

633

Vogel S. Betrayal in Berlin. P. 428.

634

Watkins A. An Influx of One-Legged Romanian Roofers and Plum bers? Someone Had to Pay // Independent on Sunday. 2007. January 14.

635

Mountbatten, ‘Report of the Inquiry into Prison Escapes and Security’.

636

Так назвали ограбление почтового поезда, совершенное бандой из пятнадцати человек 8 августа 1963 года на железнодорожном мосту Брайдегоу в графстве Букингемшир, Англия. Преступники похитили 120 мешков с купюрами на сумму свыше 2,5 миллиона фунтов стерлингов. Семерых грабителей суд приговорил к тридцати годам заключения, четверо получили сроки от трех до двадцати четырех лет, остальные скрылись от правосудия. — Прим. пер.

637

Bennett G. ‘What’s the Context? 22 October 1966: Spy George Blake Escapes from Wormwood Scrubs/ Blog: History of Government, 21.10.2016, https://history.blog.gov.uk/2016/10/21/whats-the-context-22-october-1966-spy-george-blake-escapes-from-wormwoodscrubs/.

638

Panter-Downes M. Letter from London // New Yorker. 1967. January 14.

639

Der Fall Blake vor dem Unterhaus // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1966. November 2.

640

Campbell J. Roy Jenkins: A Well-Rounded Life. London, 2014.

641

Der Fall Blake vor dem Unterhaus.

642

Mountbatten L. Report of the Inquiry into Prison Escapes and Security.

643

Jenkins P. Prisoners Likely to be Losers after Breakout of IRA Terrorists // Independent. 1991. July 9.

644

Fraser K. Walled City // New Yorker. 1969. April 5.

645

Blake G. No Other Choice. Р. 220.

646

Hitchcock A. Hitchcock on Hitchcock. Vol. 1: Selected Writings and Interviews. Oakland, 2014. P. 61.

647

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. London, 1985. P. 8.

648

Truffaut F. Hitchcock New York, 1985. P. 343.

649

Mystery Man, ‘Script Review — «Hitch’s Short Night»’, http://mysterymanonfilm.blogspot.fr/2009/01/script-review-hitchs-short

650

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. P. 15–16.

651

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. P. 44.

652

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. P. 66.

653

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. P. 68.

654

Truffaut F. Hitchcock. P. 344.

655

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. P. 246.

656

Freeman D. The Last Days of Alfred Hitchcock. P. 226.

657

Блейк, выступление в Штази, 1976.

658

Knopp. G. Top-Spione. P. 171–172.

659

Randle М. Pottle Р. The Blake Escape. P. 85.

660

Randle М. Pottle Р. The Blake Escape. P. 140–141.

661

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 198.

662

Pincher Ch. Too Secret, To o Long. P Too Secret, Too Long. P. 255.

663

‘George Blake Escape from Wormwood Scrubs’, Reporting 67, ITN News, 1 January 1967, clip 7; www.itnsource.com/shotlist/BHC_ITN/1967/01/01/X01016704/

664

Penrose B. Author Knew of Spy Escape Plot // Sunday Times. 1989. January 29.

665

Penrose B. Blake Escape — Questions for Redgrave // Sunday Times, 15 ноября 1987.

666

Cohen N. Cleared Blake Escape Pair Win Hearts of the Jury’, Independent, 27 июня 1991.

667

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 127.

668

Penrose B., Leake J. The Shoplifters’ Vicar Hid Fugitive Spy Blake // Sunday Times. 1997. March 16.

669

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 129.

670

Beloff M. Sprinters // Times Literary Supplement. 2012. April 27.

671

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 160–161.

672

Andrew Ch. Defence of the Realm. P. 538.

673

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 109.

674

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 151–152.

675

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 137, 146.

676

Pottle P. Gray’s Betrayal of the Truth about Blake the Spy.

677

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 215, 223.

678

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 209.

679

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 144.

680

Knopp. G. Top-Spione.P. 174; Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 144–145.

681

Pottle P. Gray’s Betrayal of the Truth about Blake the Spy.

682

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 162.

683

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 75.

684

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 164.

685

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 155, P. 167.

686

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 175.

687

Детская игра, когда ведущий мысленно загадывает объект в пределах видимости, описывает его, не называя, а игроки должны отгадать его, задавая наводящие вопросы. — Прим. пер.

688

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 177.

689

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 177.

690

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 180–181.

691

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 178–183.

692

Knopp. G. Top-Spione. P. 175.

693

Блейк, выступление в Штази, 1976

694

Bagley T. H. Spymaster.

695

Bagley T. H. Spymaster.

696

George Blake Escape from Wormwood Scrubs’, Reporting 67, clip 7.

697

Verkaik R. The Blake Escape.

698

Spion Blake achter het Ijzeren Gordijn? // Leidsch Dagblad. 1967. April 7.

699

Spion Blake achter het Ijzeren Gordijn? // Leidsch Dagblad. 1967. April 7.

700

Verkaik R. The Blake Escape.

701

Shiff Е., Stein D. George Blake, Master of Deception.

702

Lownie A. Stalin’s Englishman: Guy Burgess, the Cold War and the Cambridge Spy Ring New York, 2016. P. 282.

703

Bower T. The Perfect English Spy. P. 384.

704

Blake G. No Other Choice. Р. 249.

705

Sauer D. Foreword to planned Dutch translation of The Happy Traitor.

706

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

707

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 253.

708

Barry E. Double Agent, Turning 90, Says, ‘I Am a Happy Person.

709

Trevelyan M. British Defector Clings to Beliefs // Reuters. 1991. September 8.

710

Trevelyan M. British Defector Clings to Beliefs // Reuters. 1991. September 8.

711

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

712

Cecil С. How I Became a Lunchtime Spy for Moscow // The Times. 2003. May 14.

713

West R. At Her Majesty’s Secret Service.

714

Bourke S. The Springing of George Blake. P. 282.

715

Блейк, выступление в Штази, 1981.

716

GB38.

717

GB10–11.

718

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 214.

719

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 254.

720

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 255.

721

GB8.

722

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 325.

723

Boudreaux R. Putin Sings with Deported Agents // Wall Street Journal. 2010. July 26.

724

Blake G. No Other Choice. Р. 30.

725

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 165, 188–189.

726

Blake G. No Other Choice. Р. 246.

727

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 212.

728

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 217.

729

Bourke S. The Springing of George Blake. P. 256.

730

Bourke S. The Springing of George Blake. P. 257.

731

Bourke S. The Springing of George Blake. P. 260.

732

Bourke S. The Springing of George Blake. P. 289.

733

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 213.

734

Bourke S. The Springing of George Blake. P. 360.

735

Gray S. Plays Five. P. 80.

736

DPA, ‘Befreier des Spions Blake aus Moskau heimgekehrt’, Süddeutsche Zeitung, 26 октября 1968.

737

AP/UPI, ‘Fluchthelfer des britischen Spions Blake verhaftet’, Berliner Tagesspiegel, 1 ноября 1968.

738

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 243.

739

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 209.

740

Bourke S. The Springing of George Blake. P. viii.

741

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 239.

742

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 214.

743

Obituaries: Patrick Pottle // Daily Telegraph. 2000. October 4.

744

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 163–164.

745

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 335.

746

O’Connor K. A Death in January. Documentary on One, RTE Radio, 1983.

747

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 221.

748

Randle М., Pottle Р. The Blake Escape. P. 236.

749

Moloney E., Bob Mitchell B. The George Blake Escape: An Interesting If Troubling Postscript. Thebrokenelbow.com. 2013.

750

Kalugin O. Spymaster P. 159.

751

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 276.

752

Sean Bourke Helped Blake Flee, Wrote Book on Spy // Associated Press. 1982. January 28.

753

O’Connor K. A Death in January.

754

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 328.

755

Moeder van spion Blake bij familie in Haarlem // Het Vrije Volk. 25.11.1967.

756

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

757

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 254.

758

Cecil C. How I Became a Lunchtime Spy for Moscow.

759

Cecil C. How I Became a Lunchtime Spy for Moscow.

760

Montgomery Hyde H. George Blake Superspy. P. 177.

761

Blake G. No Other Choice. Р. 214, 262–263.

762

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 324.

763

Philby R. The Private Life of Kim Philby: The Moscow Years. New York, 2000. P. 24.

764

GB27.

765

Norton-Taylor R. George Blake Now Prepared to Talk After Decades of Silence.

766

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 326.

767

Kalugin O. Spymaster. P. 159.

768

Kalugin O. Spymaster. P. 159–160.

769

Macintyre B. A Spy among Friends. P. 270. [Макинтайр. Шпион среди друзей. Стр. 171]

770

Soviet Introduces its Spy in Izvestia // New York Times. 1979. February 15.

771

Operation ‘Gold’ und andere… Neues Deutschland.

772

CIA, ‘The President’s Daily Brief’, 25 февраля 1970, https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/DOC_0005977317.pdf.

773

Milne T. Kim Philby: A Story of Friendship and Betrayal. London, 2014.

774

O’Connor K. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 257.

775

Grant T. Jeremy Hutchinson’s Case Histories. P. 71.

776

Walker Sh. The Spy Who Stayed Out in the Cold: George Blake at 90 // Independent. 2012. November 6.

777

Andrew Ch., Mitrokhin V. The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. New York. 2000. P. 411.

778

Marcisz Ch. The Spies Who Loved’, Russian Life. 2006. July 1.

779

Интервью PBS с Джорджем Блейком 1999 года см. http://www.pbs.org/redfiles/kgb/deep/interv/k_int_george_blake.htm.

780

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 59, 314.

781

GB8.

782

Macintyre B. A Spy among Friends. P. 238. [Макинтайр, Шпион среди друзей]

783

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 326–327.

784

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 25.

785

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 30.

786

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 26–27.

787

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 49–50.

788

Cecil C. How I Became a Lunchtime Spy for Moscow.

789

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 56.

790

Blake G. No Other Choice. P.vi.

791

Barry E. Double Agent, Turning 90, Says, ‘I Am a Happy Person.

792

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 56.

793

GB33–34.

794

Parfitt T. Moscow Diner Spies a Chance to Serve Up Dish of Soviet Nostalgia // The Times. 2016. May 28.

795

Bower T. The Perfect English Spy, P. 384.

796

Stasi archive, MfS Arbeitsbereich NEIBER, ‘George BLAKE’, 1976.

797

Knightley P. A Spymaster Recalls the Twists of the Game // Independent on Sunday. 1997. July 27.

798

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 56.

799

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 269.

800

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 269.

801

Cecil R. A Divided Life. P. 165.

802

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 256.

803

Cecil R. A Divided Life. P. 177.

804

Kalugin O. Spymaster. P. 160.

805

Kalugin O. Spymaster. P. 162.

806

O’Connor К. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 271.

807

Blake G. No Other Choice. Р. 266.

808

Philipps R. A Spy Named Orphan. P. 161.

809

Vogel S. Betrayal in Berlin. Р. 44–45.

810

Vogel S. Betrayal in Berlin. Р. 42.

811

Vogel S. Betrayal in Berlin. Р. 161.

812

Cecil R. How I Became a Lunchtime Spy for Moscow.

813

GB8.

814

Philipps R. A Spy Named Orphan. P. 185.

815

Verbeek E. Spion voor een verloren zaak.

816

Blake G. No Other Choice. Р. 265, 271–272.

817

Блейк, выступление в Штази, 1981.

818

Нилау С. Две жизни Джорджа Блейка.

819

GB26.

820

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

821

Gruntman M. Enemy among Trojans: A Soviet Spy at USC. 2010.

822

Черкасов П. ИМЭМО: Портрет на фоне эпохи.

823

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

824

Черкасов П. ИМЭМО: Портрет на фоне эпохи. С. 348.

825

GB9.

826

GB9.

827

Philipps R. A Spy Named Orphan. P.378.

828

И опять же Блейк перепутал: Маклин умер 6 марта.

829

Черкасов П. Вторая жизнь Гомера.

830

Blake G. No Other Choice. Р. 148.

831

Blake G. No Other Choice. Р. 270.

832

Perrault G. Un homme à part. P. 120–21.

833

«Я ортодоксальный коммунист» (франц.).

834

Perrault G. Un homme à part. P. 314.

835

Perrault G. Un homme à part. P. 125–126.

836

Perrault G. Un homme à part. P. 199.

837

Shatz A. Неопубликованное эссе.

838

Perrault G. Un homme à part. P. 220.

839

Nagasawa E. Henri Curiel. P. 88.

840

Shatz A. Неопубликованное эссе.

841

Perrault G. Un homme à part. P. 90

842

Nagasawa E. Henri Curiel. P. 89.

843

Nagasawa E. Henri Curiel. P. 88.

844

Perrault G. Un homme à part. P. 331

845

Lallaoui, Henri Curiel.

846

Perrault G. Un homme à part. P. 440–441.

847

Perrault G. Un homme à part. P. 332.

848

Perrault G. Un homme à part. P. 207.

849

Perrault G. Un homme à part. P. 333.

850

«Солидарность» (франц.).

851

Perrault G. Un homme à part. P. 454.

852

Perrault G. Un homme à part. P. 496.

853

Perrault G. Un homme à part. P. 402.

854

Perrault G. Un homme à part. P. 301.

855

«Его образ англиканского священника» (франц.).

856

Perrault G. Un homme à part. P. 419.

857

Perrault G. Un homme à part. P. 472.

858

Perrault G. Un homme à part. P. 476.

859

Perrault G. Un homme à part. P. 436.

860

Perrault G. Un homme à part. P. 434.

861

В полном смысле слова (франц.).

862

Perrault G. Un homme à part. P. 437.

863

Perrault G. Un homme à part. P. 112.

864

Perrault G. Un homme à part. P. 529.

865

Perrault G. Un homme à part. P. 541–542.

866

Черкасов П. ИМЭМО: Портрет на фоне эпохи.

867

Nagasawa E. Henri Curiel. P. 91–2.

868

Beinin J. The Dispersion of Egyptian Jewry. P. 163.163.

869

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996.

870

Perrault G. Un homme à part. P. 306.306.

871

Perrault G. Un homme à part. P. 419.

872

Breytenbach B. The True Confessions of an Albino Terrorist. New York, 1986. P. 111.

873

Интервью с Аленом Грешем, Париж, 10 мая 2017.

874

Perrault G. Un homme à part. P. 560–561.

875

Perrault G. Un homme à part. P. 16.

876

Perrault G. Un homme à part. P. 545–546.

877

Perrault G. Un homme à part. P. 557.

878

Perrault G. Un homme à part. P. 570–571.

879

Lallaoui M. Henri Curiel.

880

Perrault G. Un homme à part. P. 574.

881

Perrault G. Un homme à part. P. 25.

882

Perrault G. Un homme à part. P. 17–24.

883

Perrault G. Un homme à part. P. 16.

884

Breytenbach B. The True Confessions of an Albino Terrorist. New York, 1986. P. 54–55.

885

Perrault G. Un homme à part. P. 575.

886

Perrault G. Un homme à part. P. 579.

887

Lallaoui M. Henri Curiel.

888

CIA, ‘Soviet Support for International Terrorism and Revolutionary Violence’, 27 May 1981, at https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP90T00155R000200010009–2.pdf.

889

Интервью с Аленом Грешем.

890

GB7.

891

Obituary: Double agent George Blake dies in Moscow, aged 98 // The Times. 2020. December 26.

892

Blake G. No Other Choice. Р. 278.

893

GB5.

894

Obituary.

895

Hermiston R. The Greatest Traitor. P. 330.

896

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

897

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’.

898

Blake G. No Other Choice. Р. 278–279.

899

http://www.churchontheheath.org.uk/whos-who/.

900

Loyn D. A Traitor’s Apologia’, Spectator. 1991. July 5.

901

GB6; GB30.

902

O’Connor K. Blake, Bourke & The End of Empires. Р. 334.

903

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

904

Michielsen D. Moscow Times: het Russische avontuur van Derk Sauer en Ellen Verbeek. Amsterdam, 2013.

905

Sauer D. Предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

906

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’.

907

Norton-Taylor R. George Blake Now Prepared to Talk after Decades of Silence.

908

Kalugin O. Spymaster. P. 159.

909

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’.

910

Loyn D. A Traitor’s Apologia.

911

Cecil C. George Blake Dreams of Cream for his Christmas Pud // The Times. 2003. May 14.

912

Michielsen D. Moscow Times: het Russische avontuur.

913

Loyn D. A Traitor’s Apologia.

914

Cecil C. George Blake Dreams of Cream for his Christmas Pud.

915

Sisman A. John le Carré. P. 253.

916

GB41–3.

917

Blake G. No Other Choice. Р. 253.

918

Payne S., Shaw A. Champagne Traitor Blake Tells His Story // Evening Standard. 1991. June 25.

919

Письмо Блейка Роджеру Фальку, 15 февраля 1990.

920

Falk R. Chocs and chats with Blake’ //Hampstead and Highgate Express. 1989. June 9.

921

Cohen N. Soviet Spy George Blake Will Appear on Video at Old Bailey Trial.

922

O’Connor K. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 319.

923

Cohen N. Cleared Blake Escape Pair Win Hearts of the Jury.

924

Waugh A. Another Voice // Spectator. 1991. July 5.

925

Mendick R., Parfitt T. My Father the Russian Spy

926

O’Connor K. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 340.

927

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’.

928

Sauer D. Предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

929

Trevelyan M. British Defector Clings to Beliefs.

930

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’.

931

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’. Р. 327.

932

Wolf M., McElvoy A. Man without a Face. P. 102.

933

Philby R. The Private Life of Kim Philby. P. 27.

934

Denniston R. Three Kinds of Hero: Publishing the Memoirs of Secret Intelligence People // Intelligence and National Security. 1992. Vol. 7. 1992. P. 113.

935

Montgomery Hyde H. George Blake Superspy. P. 178–179.

936

Цитаты Эндрю Нюрнберга взяты из его интервью в Лондоне, 28 февраля 2017.

937

European Court of Human Rights, ‘Case of Blake v. the United Kingdom’, Strasbourg, 26 сентября 2006, hudoc.echr.coe.int/app/conversion/pdf/?library=ECHR&id=001–76995…

938

Davies. MI6 and the Machinery of Spying.

939

O’Connor K. Blake, Bourke & The End of Empires. P. 335.

940

Denniston R. Three Kinds of Hero. P. 124.

941

Roberts G. Ministers Told to Pay £ 3, 500 Damages to George Blake // Independent. 2006. September 27.

942

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

943

Verbeek E. ‘Spion voor een verloren zaak’.

944

Ian Glover-James. Blake Vows to Stay in Moscow // Sunday Times, 5 января 1992.

945

Vladimir Isachenko. Russia Honors Soviet Spies // Associated Press 13 ноября 2007. [Николай Долгополов. Полковник Службы внешней разведки РФ Джордж Блейк: И в 95 надо быть оптимистом // Российская газета, 11 ноября 2017]

946

Интервью с Блейком Сильви Бребан, TV5Monde.com, опубликовано 8 августа 2011.

947

Wroe G. Blake’s Heaven on Golden Pond // Scotland on Sunday. 1998. 8 марта.

948

British Spy Blake «Still Working for Moscow»’, BBC.

949

GB35.

950

Блейк, выступление в Штази, 1977.

951

Блейк, выступление в Штази, 1976.

952

Блейк, выступление в Штази, 1981.

953

Sauer, предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

954

Sauer, предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

955

GB10.

956

Нилау С. Две жизни Джорджа Блейка.

957

Sauer D. Предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

958

Luhn A. Ex-British double agent says Russian spies must save world // Daily Telegraph. 2017. November. 10.

959

McFadden R. George Blake, British Spy Who Betrayed the West, Dies at 98 // The New York Times. 2020. December 26.

960

AFP, ‘British double agent who spied for USSR says he’s still a socialist’, i24news.tv, 10 ноября, 2017.

961

Barry E. Double Agent.

962

Илона Егиазарова «Знакомьтесь: Джордж Блейк», Вокруг ТВ, 11 апреля 2011.

963

GB27.

964

GB50.

965

GB36.

966

GB36.

967

GB44–5.

968

GB37–8.

969

Olink H. Meesterspion George Blake. Часть 4.

970

Sauer D. Предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

971

GB45–46.

972

GB25–26.

973

GB54.

974

GB55.

975

GB51.

976

Sauer D. Предисловие к планируемому голландскому переводу «Счастливого предателя».

977

Sauer D. De oude dubbelspion George Blake is niet kapot te krijgen // Het Parool. 2019. December 8.

978

McFadden R. George Blake, British Spy

979

British Cold War Double Agent George Blake Dies in Moscow’, Agence France-Presse, 26 декабря 2020.

980

Isachenkov V. British double agent George Blake dies in Russia at 98’ // Associated Press. 2020 December 26.

Content

Саймон Купер
Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Глава 1. В поисках Блейка

Глава 2. Обыкновенный голландский мальчик

Глава 3. Еврейский особняк в арабском городе

Глава 4. Обман входит в привычку

Глава 5. Легендарный центр скрытой власти

Глава 6. Обращение узника

Глава 7. Обеденный шпион

Глава 8. Крот в Берлине

Глава 9. Полный провал

Глава 10. Людские потери

Глава 11. Шпионаж, мячи и ракетки

Глава 12. Иностранный предатель

Глава 13. Йога за решеткой

Глава 14. Настоящий Хичкок

Глава 15. Человек, который принимает правила игры

Глава 16. Анри Куриэль. Параллельная жизнь

Глава 17. Цинизм и рождественский пудинг

Глава 18. «Ни капли трагизма»

Послесловие

Слова благодарности

Избранная библиография

Книги и статьи

Примечания