Эми Ньюмарк

Куриный бульон для души. Прощение исцеляет. 101 теплая история о том, как оставить прошлое и начать двигаться вперед

© Людоговский Ф., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Порой хорошая история человеку нужнее, чем пища

Предисловие

Проклиная, мы причиняем себе боль.

– Хью Пратер

За те двенадцать лет, что занимаюсь этим изданием, я прочел десятки тысяч откровенных историй наших авторов и пришел к заключению, что прощение – самый верный путь к счастью. Почему прощение настолько важно? По причине того эмоционального груза, который мы тащим на себе, когда не прощаем.

Обиды и разочарования, которые мы несем в наших сердцах, всегда представлялись мне чем-то вроде тяжелого пальто. Это «пальто» сшито из нашего негативного опыта, и оно давит нам на плечи, пока мы идем по дороге жизни.

Представьте, что вы сбросили это «пальто» и решили идти без него – налегке. Без сожаления вы оставили позади себя весь негатив и ушли прочь от отягощающих вас воспоминаний. Вы решительно оставили прошлое – в прошлом, там, где ему надлежит быть. И теперь перед вами простирается широкая, яркая, зовущая вдаль дорога.

Линн Сандей хорошо описала этот процесс обретения легкости в своем рассказе «Ты таскаешь его с собой». Она была так зла на своего бывшего мужа, что при мысли о нем у нее всякий раз подскакивало давление. И несмотря на это, Линн все равно продолжала думать и говорить о муже. Наконец ее лучшая подруга не выдержала и сказала:

«Слушай, а ты не хочешь уже наконец выбросить его из головы и перестать на него злиться?.. У меня такое ощущение, будто ты все еще живешь со своим бывшим. Причем повсюду таскаешь его с собой, куда бы ни пошла».

И в этот момент Линн осознала, что единственным человеком, которому она причиняла боль, была она сама. Она жила в тюрьме, которую сама же и создала собственным гневом; а между тем мужчина, на которого она обижалась, был вполне счастлив и давно жил своей жизнью.

Это случается постоянно: мы не осознаём, что раним себя, когда носим внутри обиду и гнев, в то время как другая сторона – тот человек, который, как мы полагаем, неправ, – пребывает в блаженном неведении относительно всей этой ситуации!

Линн решила простить отца своих сыновей. Она выбросила его из головы и двинулась вперед.

«Это так странно! Вроде бы ничего не изменилось – мы по-прежнему были разведены, наш брак развалился, я осталась матерью-одиночкой с двумя детьми, и мне приходилось вдвое больше работать. Но изменилась я сама, мое внутреннее состояние – теперь я видела всю свою жизнь в ином свете. И я ожидала от своей жизни счастливых перспектив!»

Также в этом сборнике вы найдете много историй о том, как люди воссоединялись благодаря прощению. Прочитав их признания, вы наверняка воскликнете: «Зачем же они так долго тянули?!»

Лорен Маглиаро в своей истории «Прощение исцеляет» рассказывает о взаимоотношениях отца и его младшего брата, рассорившихся много лет назад. Братья не общались, даже когда встречались на семейных праздниках! Вот, как далеко завела их ссора. Какая кошка пробежала между ними – Лорен не знала. Но когда с ее отцом случилось несчастье, и его с тяжелейшим приступом госпитализировали в больницу, младший брат сразу примчался на помощь, забыв обиды. Его поддержка помогла отцу Лорен восстановиться, и когда тот поправился и вышел из больницы, оба брата стали общаться по-новому. Следующие двадцать лет они поддерживали и вдохновляли друг друга, и их взаимное сердечное расположение изменило жизнь обеих семей.

Один из лучших способов простить – это поставить себя на место другого человека и попытаться понять его мотивацию и обстоятельства жизни. В своей истории «Я больше тебя не виню» Кристи Хайтгер-Юинг рассказала о матери, которая пыталась покончить с собой, наглотавшись таблеток. Женщину спасли, и семья сплотилась вокруг нее. Однако через полтора месяца попытка суицида была предпринята вновь, и финал оказался трагическим. После смерти матери Кристи почувствовала себя брошенной. Ее постоянно мучил вопрос: как могла мама сознательно ее покинуть?

«Мое негодование длилось еще несколько месяцев после похорон. Меня распирало от гнева – я никак не могла найти ему выход, – признается Кристи. – Но как-то вечером я увидела в новостях сюжет, посвященный суициду, и это заставило меня по-другому взглянуть на мамин поступок. До последнего времени я была так погружена в печаль, что могла думать лишь о том, какое эмоциональное воздействие оказала на меня мамина смерть. Но я совсем не задумывалась о ее переживаниях – о том, что заставило ее совершить этот отчаянный поступок».

Кристи начала посещать группу психологической поддержки и со временем пришла к осознанию, что ее мать переживала тяжелейшую личную драму, и на решение покончить с собой повлияло много независящих от нее причин.

«Вместо своей боли я наконец-то смогла почувствовать мамину боль. Химический дисбаланс мозга не был ее свободным выбором. Точно так же люди, страдающие от рака, не выбирают по доброй воле свою болезнь».

Это был поворотный момент в жизни Кристи. В результате произошедшей с ней трансформации она перестала злиться и страдать и почувствовала благодарность за те сорок шесть лет, что провела рядом с мамой.

В этом сборнике есть и другие истории о родителях, которые так или иначе разочаровали своих детей. Быть отцом или матерью нелегко, да и мы несовершенны, так что взаимное непонимание неизбежно. В своем рассказе «Запоздалая благодарность» Пол Лайонс повествует о том, как долгое время неправильно воспринимал поддержку отца. Наставления и подсказки родителя Пол принимал за критику. И лишь повзрослев, с большим опозданием понял, что своими обидами обесценивал заботу отца. Пол не замечал, с какой отдачей тот вкладывался в его воспитание. Будучи чувствительным подростком, Пол привык воспринимать сдержанную похвалу отца как оскорбление. И потребовалось много времени, прежде чем Пол смог понять, как тяжело приходилось отцу, растившему семерых сыновей. Для него это была нелегкая работа! Осознав это, Пол простил отца за его неуклюжие попытки давать советы. Но главное, что понял Пол, – это то, что отец любил его и всегда руководствовался добрыми побуждениями.

«И дело было не в том, что отец не смог тогда правильно сделать комплимент, – а в том, что я его неправильно воспринял и превратил в оскорбление.

Наш разговор с отцом многое открыл для меня – я наконец-то увидел, что он всегда был на моей стороне и был моим союзником, а не противником. Как и мир в целом, мой отец всегда желал для меня самого лучшего. И давал все самое лучшее! Просто я не замечал этого».

Попросив у отца прощения, Пол ощутил потребность простить и себя самого.

«Золото не бывает абсолютно чистым – так и человек не может быть совершенным» – гласит китайская мудрость. Многие из нас охотно прощают других людей, но самих себя прощают с большим трудом. И этому посвящен раздел книги, в котором речь идет о том, как важно уметь прощать себя самого.

Согласитесь, это довольно нелогично: мы прощаем других, а к себе предъявляем чрезвычайно завышенные требования и считаем себя недостойным прощения. В нашей книге вы найдете много историй о том, как важно предоставлять себе кредит доверия – не менее важно, чем давать его другим.

Кредит доверия, который мы предоставляем друг другу, – ключевая тема книги. Скольких ссор можно было избежать, если бы мы не ожидали друг от друга совершенства и не держались за прошлое. По мере того, как вы будете читать собранные в этой книге истории и глубже погружаться в судьбы людей, которым удалось вернуться к нормальной жизни после разочаровывающих событий, разного рода драм, обид, предательств и оскорблений, вы будете узнавать, как много можете выиграть, если оставите позади негативный опыт и сбросите с себя тяжелое «пальто» гнева и обид. Выбравшись на свет из тьмы, вы обретете свободу и легко шагнете навстречу сияющему будущему.

Когда мы продолжаем злиться, то не замечаем, что наш гнев разрастается внутри нас подобно опухоли. Это темное пятно разъедает нашу жизнь, влияет на общение с людьми, влияет на нас самих – но мы продолжаем лелеять его и взращивать, причиняя себе боль. Вы только подумайте об этом!

Поверьте, никому не хочется общаться с человеком, переполненным негативом, – в этом нет ничего веселого.

Цель этой книги – помочь вам обновить свою жизнь, научиться прощать себя и других и смело идти вперед. Благодаря работе над этим сборником мы все стали лучше. И я надеюсь, что и в вашу жизнь эти истории принесут важные перемены.

Так что в добрый путь – берите в руки нашу новую книгу – на ее страницах богатый опыт людей, чьи откровенные признания помогут вам сбросить с плеч тяжелый груз прошлого и наполнят ваши дни радостью.

Эми Ньюмарк,

главный редактор и издатель серии «Куриный бульон для души». 13 августа 2019 года.

Глава 1

Оставьте прошлое – в прошлом

Прощение исцеляет

Самая сильная любовь – это любовь родных людей.

Нет ничего сильнее этой любви.

– Астрид Алауда

Мой отец веселый, умный, трудолюбивый и любящий человек. Он многому научил меня: водить машину, играть в бейсбол, ловить рыбу. А еще он преподал мне неоценимый урок важности прощения.

Все детство и бо́льшую часть юности я была свидетельницей молчаливой вражды моего отца и его младшего брата, моего дяди. Какая кошка между ними пробежала – никто в нашей родне не знал. И меня всегда поражало, что папа избегал разговаривать с братом, даже встречаясь с ним на семейных праздниках, хотя они порой сидели за одним столом. Что между ними произошло – одному богу было известно. Но сколько помню себя в ранние годы – ни в одну Пасху, ни на один День благодарения отец и мой дядя не обнялись и не поздравили друг друга, и вели себя так, будто их вообще не связывают узы родства. А все, кто их окружал, вынуждены были делать вид, что так и должно быть и ничего особенного в этом нет.

Но однажды произошло событие, которое все изменило. Мне в ту пору было девятнадцать. Я училась в колледже и жила отдельно от родителей, в общежитии. Как-то вечером мне позвонили и сообщили, что отец при смерти, его экстренно госпитализировали в больницу. Естественно, я разволновалась и попросила маму, чтобы меня – невзирая на то, что известие это я получила ночью, – как можно скорее забрали домой и отвезли к отцу, чтобы уже утром я могла его навестить. В ту ночь ни я, ни мама, ни бабушка не сомкнули глаз. Мы очень переживали, пока ехали к папе, и боялись, что, приехав, не застанем его в живых, очень спешили. Но каково же было наше общее удивление, когда, попав на рассвете в больницу и войдя в палату отца, мы обнаружили, что у него уже был посетитель. «Вероятно, это доктор», – подумали мы, увидев солидного мужчину, склонившегося над отцом и бережно держащего его за руки. Вся поза человека в солидном дорогом костюме говорила о величайшем сострадании к больному. И у меня невольно мелькнула мысль: какой душевный врач и как это необычно! Однако, подойдя ближе, я буквально остолбенела, узнав в посетителе своего родного дядю – папиного младшего брата!

– Это не доктор! – воскликнула я, обернувшись к маме и бабушке.

С того дня прошел не один десяток лет, а я все еще продолжаю размышлять об огромных последствиях для всех нас этого, казалось бы, вполне ординарного события – приезда младшего брата в больницу к старшему. Но оно – это событие – перевернуло всю нашу последующую жизнь. И, как ни странно, оставило самые теплые воспоминания о довольно тяжелом периоде нашей семьи.

У папы была аневризма головного мозга, и он надолго слег. А пока находился между жизнью и смертью, мы с мамой переживали невероятный стресс. Дни, пока папа выздоравливал, тянулись мучительно долго, и все это время дядя поддерживал нас – маму и меня.

Он заботился о нас круглые сутки. Подкармливал меня разными вкусностями, следил за тем, чтобы я отдыхала и в свои девятнадцать лет не только просиживала у постели больного, но и могла позволить себе немного развеяться. Он даже подарил мне свой мобильный телефон (огромную редкость и ценность по тем временам!), и благодаря этому я могла в любое время созваниваться со своим парнем, который жил в другом городе. Дядя поддерживал и маму, и его доброе участие помогало ей сохранять спокойствие и выдержку, хотя давалось ей все это очень нелегко. Честно говоря, я не припомню, чтобы дядя вообще оставлял нас в одиночестве в это время. У меня сохранились смутные воспоминания о тех днях – помню лишь сильнейшее напряжение и что меня ни на минуту не отпускал страх за наше с мамой будущее.

И только благодаря дядиной поддержке мы все это выдержали. Он был с нами безвыездно все время, пока папа лежал в больнице, – мы в буквальном смысле стали центром дядиной жизни.

Слава богу, папа вскоре поправился. И ему даже не понадобилась операция! Каким-то невероятным образом аневризма головного мозга прошла – папа восстановился.

Я не разбираюсь в медицине. Но я до сих пор уверена, что он излечился благодаря чуду. И чудо это произошло именно потому, что он и его младший брат помирились.

Они словно начали жизнь с чистого листа, забыв о взаимных обидах прошлого. Они сблизились и стали настоящими друзьями. Смотреть на это было огромной радостью для всех нас!

Их сближение повлекло за собой сближение и наших семей – мы познакомились с дядиной женой и его тремя замечательными сыновьями. А потом все вылилось в то, что папа, в конце концов, стал работать в дядиной компании, и дела у них пошли еще лучше.

Позже дядя и меня обеспечил работой: когда через несколько лет я забеременела своим первым сыном, он здорово облегчил мне жизнь, дав возможность трудиться в его компании, не выходя из дома. Честно говоря, я о таком и мечтать не могла – присматривать за сынишкой, не отдавая его в детский сад! Мое сердце до сих пор переполнено благодарностью за то, что дядя мне так замечательно помог.

К сожалению, четыре года назад он трагически погиб. Ему было всего пятьдесят восемь лет. Не могу выразить словами, насколько тяжела для всех нас эта утрата.

Отец был опустошен. Для него смерть брата стала страшной трагедией, но несмотря на всю свою боль, он нашел в себе силы справиться с потерей и стал достойной опорой для дядиной жены и его осиротевших сыновей. Папа заботится о них с той же отдачей, с какой двадцать лет назад его младший брат заботился обо мне и моей маме.

Я очень скучаю по дяде. Вспоминаю его каждый день. И до сих пор благодарю за то, что в нашей жизни все изменилось к лучшему.

Как бы мне хотелось снова увидеть его рядом с моим отцом! Когда они были вместе, дружно общались, смеялись чему-то, похлопывая друг друга по плечам, я особенно глубоко осознавала ценность истинной любви – важность прощения.

Прощение исцеляет! И если в твоем сердце живет любовь, ты способен простить самую глубокую обиду.

С благодарностью вспоминаю те двадцать лет, в течение которых я наблюдала за дружбой моего отца и его младшего брата. И всегда с теплотой в сердце делюсь этой историей с другими людьми, приводя ее в пример, как образец истинной братской любви.

Лорен Мальяро

Колючка Барб

Забудь своего обидчика, но всегда помни, чему он тебя научил.

– Шеннон Л. Олдер

Никогда не забуду свой пятый класс – самое несчастливое время моей школьной жизни.

Я была тихоней, ужасно застенчивой и, вероятно, из-за этого, придя в пятый класс, привлекла к себе внимание Колючки Барб – одной из самых ярких девчонок нашего класса, но и довольно злой, которая выбрала меня объектом для своих розыгрышей и травли.

Весь пятый класс Барб изводила меня и мучила, не давала проходу и настраивала против меня одноклассников, из-за чего я превратилась в объект всеобщего издевательства.

До того злосчастного года я обожала ходить в школу. Мне нравилось учиться. Я прекрасно успевала по всем предметам. Преподаватели хвалили меня, и единственное, на что они жаловались моим родителям – это на мою излишнюю застенчивость, которая мешала мне быть активной на уроках, несмотря на то что я была отличницей.

Никто из взрослых не догадывался, что травля одноклассников напрочь отбила у меня любовь к школе. Всеми правдами и неправдами я старалась увильнуть от занятий и остаться дома – придумывала всевозможные недуги, начиная от вымышленных простуд и заканчивая болями в животе. И, в конце концов, родители заподозрили неладное и спросили меня напрямик: в чем дело?

Пришлось признаться, что я ненавижу школу, ненавижу одноклассников и боюсь издевательств Колючки Барб.

Родители передали мои жалобы классному руководителю, но от этого мне не стало легче. Учительница прочитала перед одноклассниками лекцию о том, как важно быть дружелюбным и не обижать тех, кто застенчив, но это не угомонило Колючку Барб. Она присмирела лишь на время. И вскоре снова выждала удобный момент и исподтишка стала изводить меня новыми шутками и жестокими розыгрышами.

Мои страдания возобновились. Я считала дни до начала летних каникул, мечтая поскорее закончить пятый класс. Но под конец учебного года, в последнюю школьную неделю, Барб превзошла себя и претворила в жизнь, пожалуй, самую злую из своих затей – во время одной из перемен насыпала мне за воротник чесоточного порошка.

Это было ужасно. От нестерпимой боли, разъедающей мою спину, от острого зуда, бессилия и обиды я разревелась и, в гневе вернувшись в класс, собрала в рюкзак учебники и сбежала с уроков, не предупредив учителей.

Когда я добралась до дома на обычном автобусе, мама, увидев меня зареванной, в шоке воскликнула:

– Что произошло?!

– Никогда-никогда-никогда-никогда больше не пойду в эту дурацкую школу! Не пойду в этот дурацкий класс, где эта ужасная злюка Барб! – яростно кричала я, размазывая по лицу слезы. – Ненавижу ее!

Слава богу, мама в тот день поступила мудро и не заставила меня возвращаться в школу. Пока не начались летние каникулы, она позволила мне доучиваться дома. А на следующий год – уже в шестой класс – я перешла в другую смену, чтобы больше не пересекаться с Колючкой Барб. С седьмого же класса я вообще потеряла ее из виду – мой отец нашел работу в другом городе, мы переехали, и на новом месте я благополучно окончила школу и получила свой аттестат.

Но, к сожалению, повзрослев, я не избавилась от обид, пережитых в детстве. Образ Барб преследовал меня, даже когда я сама стала учителем в школе. Я зорко следила за любыми признаками издевательств среди моих подопечных и с особым вниманием относилась к тем, кто был застенчив и тих. Казалось бы, прошло столько лет с момента, когда я страдала от своей мучительницы. Но воспоминания о ней все еще жили во мне и доставляли боль. И вот однажды моя подруга-психотерапевт, зная о моей не проработанной обиде, посоветовала найти Барб и написать письмо, в котором бы я обсудила с ней наше школьное прошлое.

– Может, она изменилась. Вдруг она сожалеет о том, как вела себя с тобой, и захочет извиниться, – предположила подруга. – А если не захочет, то, думаю, тебе все равно станет легче – и ты сможешь двигаться дальше.

Благодаря сообществу выпускников найти моего старого врага оказалось на удивление просто. Как выяснилось, Барб жила всего в полутора часах езды от меня, в престижном районе соседнего городка. Я отправила ей письмо по электронной почте, в котором просто спросила: помнит ли она меня. И ее ответ – причем довольно дружелюбный и скорый – ошеломил меня.

Оказалось, что Барб меня не забыла. И вообще припомнила в письме много удививших меня подробностей: например, что я писала замечательные сочинения, и они ей всегда нравились; что у моего отца были усы (Барб видела его несколько раз, когда он приезжал забрать меня из школы). Она перечислила еще многое из того, что сохранилось у нее в воспоминаниях. Но что меня совершенно потрясло – она напрочь забыла, как травила меня! Она не вспомнила ни одной злой шутки! И вообще дала мне понять, что считала меня лучшей подругой! А в конце письма разоткровенничалась о личной жизни (которая, кстати сказать, оказалась у нее довольно непростой). Из ее письма я узнала, что, когда ей исполнилось шестнадцать, они с мамой тоже покинули тот злосчастный городок. Своего отца Барб почему-то не упоминала, и я подумала: не по этой ли причине ей так хорошо врезался в память образ моего папы? Не по этой ли причине она третировала меня? Может, она завидовала, что я расту в полной семье, а она нет?

Это открытие изменило мое отношение к прошлому. И я прониклась жалостью к Барб – и особенно после того, как она рассказала, что не все было радужно в ее жизни (она вышла замуж, родила, развелась с мужем, вырастила без мужской поддержки дочь и не так давно похоронила маму, с которой жила до самой ее смерти, пока та не скончалась в свои девяносто; а теперь она осталась совершенно одна).

Честно сказать, когда я писала ей, я ожидала совсем другого ответа. Я надеялась, что получу письмо, полное сожалений о несправедливых нападках на меня; я думала, она попросит прощения, будет раскаиваться. Но оказалось, что Барб совершенно не помнила о тех мучениях, которые доставила мне. Ее память словно стерла из сознания все ее злые выходки – и от них не осталось и следа. «Так зачем же я буду ворошить прошлое? – подумала я. – Стоит ли ожидать извинений от человека, который забыл, что когда-то делал другому больно? Да и забыл-то, вероятно, потому что сам был несчастлив и испытывал боль».

Это открытие волшебным образом освободило меня. Враждебные чувства к Барб исчезли. Я почувствовала, что больше не испытываю потребности копаться в прошлом и припоминать бывшей однокласснице ее давнишнюю школьную агрессию. Все мои детские обиды растаяли, как снег под лучами весеннего солнца. И я с облегчением для себя обнаружила, что избавилась от гнева, который долгие годы носила в своем сердце.

Я простила Барб – и более того – испытала к ней жалость. А своей подруге-психотерапевту выразила огромную благодарность за то, что она дала мне потрясающе дельный совет!

Моника Энн Левин

Акт третий

Нам не дано разорвать кровные узы.

И даже, если порой они натягиваются до предела, они все равно скрепляют нас на века.

– Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье

Большинство моих детских воспоминаний об отце сводятся к тому, что почти каждую ночь я засыпала под стук его печатной машинки. Отец мечтал опубликовать роман и на протяжении многих лет неустанно работал над ним. Судя по тому, как долго и вдумчиво он над ним трудился, роман должен был получиться основательным и глубоким, как и сам автор – исключительно серьезный и напрочь лишенный сентиментальности человек. Именно таким представлялся мне отец, когда я была ребенком.

Я побаивалась его. И с большим почтением относилась к его занятию, наблюдая за тем, как с суровым видом, яростно, двумя пальцами он долбит по клавишам машинки, словно вбивает гвозди: так-тактак-тактактак-так…

Пока я была маленькой, я вела себя вполне мирно. Но став подростком, обнаружила, что во мне живет настоящий дьявол, который то и дело заставлял меня восставать против чрезмерной опеки родителей. Я или бунтовала, или игнорировала их. Отец, желая показать мне, что тоже способен меня игнорировать, обычно садился за свой роман и уходил с головой в работу.

Оглядываясь назад, я понимаю, что наше взаимодействие развивалось вполне закономерно – так и должно было быть. И даже то, что сама я начала потихоньку сочинять (но никогда не признавалась в этом отцу), тоже было закономерным. Под стук папиной печатной машинки прошли мои подростковые годы, а когда мне исполнилось двадцать два, после очередной стычки с ним я уехала из дома и не появлялась в нем долгих четыре года, в течение которых не обмолвилась с отцом ни единым словом.

Жизнь моя шла своим чередом – за то время, пока я пребывала в добровольном «творческом отпуске» вдали от родителей, моя судьба складывалась вполне успешно. Я была стабильна, карьера шла в гору. Но на душе, тем не менее, скребли кошки. Все чаще я просыпалась по ночам, ощущая тоску и странную меланхолию. А когда мне снился отец – это еще больше усиливало мое беспокойство.

В конце концов, мама призналась, что папа очень скучает по мне, хотя ни за что не признается в этом. Но для нее было очевидным, что его беспокоило наше противостояние, – он плохо спал, а иногда даже плакал во сне.

Я с недоверием отнеслась к маминым словам. Допустить, что отец способен тосковать, да и вообще испытывать какие-либо эмоции, – мне было странно. Он всегда казался сухарем – человеком, не способным на сентиментальность. И уж совсем верилось с трудом, что он может лить слезы! Даже если бы я и приехала навестить родителей, я все равно не представляла, о чем мы могли бы говорить с отцом. Мы были слишком разными, существовали в абсолютно противоположных мирах. Во всяком случае, я была уверена, что у нас нет общих точек соприкосновения.

И все же меня разрывало на части от противоречий. Я не переставала копаться в себе, ища ответы на внутренние вопросы. Я смотрела на свою жизнь под разными углами, анализируя чувства, взвешивая на весах поступки отца и спрашивая себя: что у нас общего, что нас объединяет? И, наконец, во мне произошел ошеломляющий прорыв: я обнаружила, что у нас действительно немало общего! Более того – мы очень похожи! И нас выталкивает на разные полюса именно потому, что мы наделены одинаковыми качествами. Мы оба волевые и гордые, оба упертые и несгибаемые. А самое главное – мы оба храним свои истинные чувства под замком и не желаем открываться. Не желаем признаться, что смертельно соскучились друг по другу. Я осознала, что не папа, а я должна была сделать первый шаг. Не ему следует проявить понимание – а мне. И тогда все встанет на свои места. Если я приму отца таким, какой он есть, то и он примет меня.

Удивительно, как все оказалось просто! Дорога к нашему примирению всегда была открыта – мне лишь нужно было сделать первый шаг.

Поборов свою гордыню, я совершила этот прорыв – положила конец нашей молчаливой войне, длившейся четыре долгих года. Наше противостояние окончилось примирением. И все прошло потрясающе! Отец просто обнял меня – и с того момента мы больше никогда не возвращались к обсуждению причин нашей размолвки. Как и не обсуждали того, что послужило толчком к примирению. Отец принял меня без назиданий и упреков – всем своим сердцем. Как и полагается любящему родителю, не требуя от меня извинений, не ожидая покаяния. Он просто простил меня.

Так началось наше золотое время. Время душевного сближения. Папа делился со мной мыслями о романе, который он все еще писал. И я, как и когда-то в детстве, слушала по ночам успокаивающий стук его пишущей машинки: так-тактак-тактактак-так… Мне очень хотелось признаться отцу, что и меня тянет сочинять истории, придумывать свой мир, излагать его на бумаге. Но я боролась с собой – и со своим призванием. Я говорила себе: «Забудь о писательстве. Вряд ли у тебя есть талант. Ты – не папа. Этим делом ты никогда не заработаешь на жизнь».

К тому же мне было страшно разочаровать отца.

Тем не менее, мы все сильнее и сильнее сближались. Мне казалось, с каждым годом я узнаю его все лучше. Я была уверена, что теперь-то он для меня – открытая книга. Но как же сильно я ошибалась!

Папе все-таки удалось удивить меня.

Когда мне исполнилось тридцать два, я получила известие о его кончине. Случилось это как раз накануне празднования Дня отца. После похорон, приводя в порядок его рукописи и документы, я наткнулась на черновик – незаконченный рассказ в форме любовного письма, посвященный моей маме. Я была поражена, сколько теплоты, сколько чувств и сколько нежности было в этом незавершенном творении! Это было настоящее признание в любви – романтический портрет моей матери. И было трудно поверить, что все это написал мой отец. Такой суровый, такой сдержанный и скупой на проявление чувств человек. Оказалось, он был безнадежным романтиком! Сентиментальным, переполненным нежными чувствами мужчиной, надежно прятавшим свои эмоции за броней внешней суровости. Я не могла в это поверить! Да и никто бы не поверил.

Когда я спросила маму, знает ли она что-нибудь об этой рукописи? Она сказала, что впервые слышит. И это навело меня на мысль, что отец при жизни никому и никогда не показывал этого сочинения. И, вероятно, я была первым человеком, кто узнал о его сентиментальных чувствах по отношению к маме. Я была первая, кто узнал его сокровенную тайну (словно папа решился открыться мне после смерти).

И это заставило меня скучать по нему еще больше.

Ирония в том, что, когда папа умер, я увидела его с совершенно незнакомой стороны. Возможно, все так и должно было быть – именно по этим правилам следовало развиваться нашим взаимоотношениям. Большую часть жизни я не понимала отца. И лишь когда он умер, мне предоставилась возможность познакомиться с ним по-настоящему и узнать, каким он был человеком, – оценить его скрытую романтическую натуру.

Возможно, не случайно я нашла эту рукопись после его смерти. Думаю, так он подал мне знак, чтобы я следовала своему призванию и выбрала то, что мне по сердцу. А мне всегда хотелось сочинять истории. Писать, как папа. И как он, склонившись над рукописью, выстукивать по ночам: так-тактак-тактактак-так… И сейчас, когда я пишу эти строки, я чувствую, что мой отец рядом – он заглядывает мне через плечо и читает написанное.

Когда я обучалась ремеслу сценариста, меня научили излагать сюжет, следуя композиции из трех частей, характерной для большинства фильмов. История моих взаимоотношений с отцом тоже выстраивалась по классической схеме любой трехактной драмы. В первой части я не понимала его. Во второй – боролась с ним. А в третьей – по-настоящему узнала и полюбила.

Кристен Май Фам

Я прощаю тебя, мама

Прощение означает, что человек, причинивший обиду, тебе намного важнее, чем сама обида.

– Бен Гринхол

Мы стояли с мамой у кинотеатра и ждали, пока мой муж купит билеты. Сегодня в наших планах было посмотреть новую экранизацию «Золушки», и я очень надеялась, что совместный уик-энд нас не разочарует. Мама благосклонно приняла мое приглашение сходить в кино и сейчас выглядела вполне довольной. С тех пор как она переехала в наш городок, я всячески старалась ей угодить, хотя глубоко внутри постоянно задавала себе вопрос: не совершила ли я ошибку, настояв на том, чтобы она бросила Калифорнию и перебралась к нам на Средний Запад.

Мама все еще тяжело переживала потерю своей квартиры из-за пожара. Ей и в самом деле пришлось несладко. Она не только потеряла все имущество и неделю жила в придорожном мотеле, но и вынуждена была отдать чужим людям любимого кота, Перки. Мамина адаптация в новых реалиях проходила тяжело – она все еще чувствовала себя одиноко и грустила по старым друзьям. Я ее хорошо понимала – мало кто в свои восемьдесят готов кардинально поменять жизнь и оторвать корни от мест, в которых прожил три десятка лет.

Поскольку мой брат умер несколькими годами ранее и я осталась одна у мамы, я сама и инициировала ее переезд к нам. Однако сейчас я тяготилась этим решением. Меня не столько угнетала ответственность, сколько ощущение, что из-за мамы я постоянно нахожусь в ограничениях – я зависела от ее настроения, от ее самочувствия, от ее капризов. Мне хотелось дать ей уверенность в том, что со мной она будет в безопасности и не почувствует себя брошенной. Но я и сама хотела быть защищенной, а не испытывать постоянный стресс от общения с ней.

К сожалению, наши отношения всю жизнь, с самого моего детства, были нелегкими. Мама никогда не замечала, как ранила меня и нарушала мои границы. Ни в моем детстве, ни сейчас она не проявляла ко мне деликатности и великодушия – не принимала в учет моих жертв, уступок, попыток ее порадовать и обеспечить комфорт. Я терпеливо сносила ее упреки, мирилась с тяжелым характером и закрывала глаза на самодурство. Раз за разом, когда мама отрывала меня от работы, чтобы поболтать по телефону (хотя я многократно объясняла, что не могу говорить во время рабочего дня), это напоминало мне о том, что даже в детстве, пока я жила в родительском доме, она игнорировала мои просьбы и, если и спрашивала о том, чего я хочу, как правило, не учитывала мои желания и действовала только в соответствии со своими планами и намерениями. Если я пыталась намекнуть ей на это, она ужасно злилась. А когда я вспоминала обиды и разочарования прошлого – она довольно жестко давала понять, что я сама виновата в своих ошибках и неудачах.

Постоянное мамино недовольство меня расстраивало. Выглядело все так, будто я была виновата во всех ее бедах – в том, что еда в дорогом ресторане, куда мы ее с мужем пригласили, недостаточно вкусная, мясо плохо прожарено, а от кондиционера дуло прямо ей в спину. Дом престарелых, в который мы ее поместили, – отвратительная богадельня, постели должным образом не заправляют, обслуживающий персонал плохо обучен, еда никуда не годится, и кормят там одной только брокколи. Мама умудрялась ворчать даже в церкви, раздражаясь на прихожан, которые разговаривали во время службы. Но самое главное ее недовольство состояло в том, что люди, по ее мнению, вечно на что-то жаловались и не умели быть благодарными!

«Господи, – думала я, – помоги мне быть терпимее, помоги относиться к маме с должным уважением. Сделай что-нибудь, чтобы она не изводила меня несносным характером и чтобы я научилась принимать ее такой, какая она есть!»

Я пыталась обозначить границы – иногда это помогало, а иногда нет. Если я старалась мягко объяснить маме, что некоторые ее слова и поступки меня расстраивают, она обычно сразу извинялась и говорила: «Прости, что обидела тебя». Я не сомневалась в ее искренности. Конечно же, она не специально досаждала мне и портила настроение – она просто не задумывалась о том, как ее суждения и капризы сказываются на мне.

И я сама была с ней совершенно искренна, когда в ответ на извинения говорила: «Я прощаю тебя, мама». Но ситуация повторялась снова и снова, принося мне очередную порцию боли. Дошло до того, что я перестала шутить и выражать радость в присутствии мамы, несмотря на то что по жизни я очень веселый человек. Все мои шутки она высмеивала, мечты – обесценивала, предложения, – подвергала сомнению. С какой-то фанатичной настойчивостью мама старалась ткнуть меня носом в мои неудачи и ошибки, давая понять, насколько я несостоятельна и глупа. Рядом с ней я постоянно чувствовала упадок духа и уныние хотя эти качества мне совершенно несвойственны! Я подавляла гнев и гнала обиды, говоря себе, что раз я уже не ребенок, то могу справиться с чем угодно. Я бодрилась, накачивала себя искусственной веселостью, только бы замаскировать боль, которую испытывала, общаясь с мамой.

И вот пришел этот день, когда мы вместе оказались на «Золушке». Весь сеанс мама молчала. (Иногда я посматривала на нее, чтобы убедиться, что она не спит, но она не спала и с большим интересом смотрела на экран, впитывая каждое слово!) Она была захвачена происходящим. И только в самом конце истории, когда прекрасный принц нашел Золушку, запертую на чердаке, и повел вниз по лестнице, спасая от злой мачехи, мама, не расслышав слов Золушки, которые та произнесла, обращаясь к своей мучительнице, наклонившись ко мне, переспросила:

– Что она сказала?

Ее вопрос на мгновение привел меня в ступор – я вцепилась в подлокотники кресла, почувствовав, как в горле застрял ком. Даже здесь, даже на сеансе этого фильма, мама пропустила самые важные слова! А слова эти были: «Я прощаю тебя, мама».

Я могла бы отмахнуться от вопроса и произнести: «Не важно, скажу после сеанса». Но мне захотелось воспользоваться моментом и повторить слова героини, точно я сама была Золушкой.

– Я прощаю тебя, – сказала я, наклонившись к маминому уху, и в то же мгновение слезы брызнули из моих глаз, а в душу хлынул поток любви.

Мне не нужно было, чтобы мама что-то отвечала. Я не ждала заготовленной фразы: «Прости, что обидела тебя». Достаточно было того, что я сама ее простила. Я сделала это не для нее – для себя. Чтобы освободить свое сердце от гнева и ощутить легкость. Чтобы давние обиды отвалились от меня, как куски застарелой грязи, налипшей на башмаки. Чтобы я могла расправить плечи и идти по жизни с высоко поднятой головой.

После сеанса мы повезли маму в ее дом престарелых. По дороге я спросила, понравился ли ей сегодняшний вечер.

– Да, – сказала она, – и вечер хороший, и фильм. Только звук чересчур громкий.

Скрыв улыбку, я подумала: «Как же забавно!..» Но не стала напоминать маме о единственной реплике, которую она не расслышала несмотря на то, что звук был чересчур громкий. Главное – что я сама произнесла эти слова.

С тех пор сказка «Золушка» всегда напоминает мне о том походе в кинотеатр и о важности прощения. Потому что, прощая, мы приносим благо себе.

Пэм Кеннеди

Та, что разбила мне сердце

В обидах застревают те, кто считает, что все перед ними в долгу. Прощение выбирают самодостаточные люди – и это помогает им двигаться вперед.

– Крисс Джами

– Джо, это ты? – окликнула меня женщина, показавшаяся мне смутно знакомой. Мы сидели с ней на соседних рядах на бейсбольном матче.

– Марси? – удивился я.

– Боже, это и правда ты! – воскликнула Марси, широко улыбнувшись. – Как же я рада тебя видеть! Вот не ожидала!

Мне тоже было приятно встретить мою давнюю подружку, в которую когда-то я был по уши влюблен. Сколько лет прошло. Я даже ее не узнал. А ведь когда-то я безуспешно пытался ее разыскать через наших общих знакомых. То было нелегкое для меня время. Восьмидесятые годы. Сколько воды утекло с тех пор… И вот теперь – надо же! На бейсбольном матче я ее встретил – и, если бы она меня не окликнула, даже и не узнал бы. Поистине случайная встреча!

В перерыве матча мы задержались на несколько минут в холле, чтобы поболтать, вспомнить былое. Разговаривали как ни в чем не бывало, словно расстались только вчера. Обсудили вскользь бывших знакомых; рассказали об успехах детей; похвастались домами и личными достижениями; упомянули супругов; поделились впечатлениями от последнего семейного отпуска. (Удивительно, как легко умещаются двадцать лет жизни в несколько стандартных фраз!) «А ты видел?..» «Ты знал, что?..» Старый добрый пинг-понг. Так и мы с Марси за несколько минут рассказали друг другу обо всех значительных событиях, произошедших в наших жизнях за прошедшие годы. Мы вспоминали былые времена, как старые добрые приятели, которых просто время развело по сторонам. Вспоминали без печали и без надрыва – смеялись, щедро одаривали друг друга комплиментами, отпускали шуточки… Неожиданно Марси на мгновение замолчала, глядя на людей, снующих в холле.

– Знаешь, Джо, – произнесла она задумчиво. – Я очень рада, что мы встретились сегодня. Я давно хотела тебе сказать… Я очень сожалею, что так некрасиво поступила с тобой. Прости меня, пожалуйста.

Почувствовав неловкость, я откашлялся. Признание Марси смутило меня. И не только потому, что оно прозвучало неожиданно. А потому что мало кому понравится, если ему напоминают, как его бесцеремонно бросили несколько лет назад.

– Да ладно, не бери в голову! – сказал я, пожимая плечами. – Все в порядке. Ничего особенного не произошло.

Про себя же подумал: «Сейчас – да. Сейчас я в норме. Но тогда с трудом собрал себя по частям».

– Я была такой дурой, – печально промолвила Марси. – Мне так стыдно.

«Да уж, – подумал я, – поступила ты со мной некрасиво, сбежав от меня к другому».

Но вслух сказал:

– Да все мы были дураками – в молодости-то. На то она и молодость – чтобы совершать глупости.

– Что верно, то верно, – согласилась Марси. – Но, если честно, все эти годы меня не оставляло чувство вины. Я поступила подло с тобой, даже несмотря на молодость.

Помолчав некоторое время, она взглянула на меня. В глазах ее блеснули слезы.

– Я повела себя очень жестоко с тобой. Я не ценила тебя. Мне очень жаль. Все двадцать лет, что мы не виделись, я хотела тебе сказать об этом, – добавила она, улыбнувшись тепло и искренне.

– Хорошо, – ответил я и тоже улыбнулся. – Извинения приняты. Я не держу на тебя зла.

Из ее глаз брызнули слезы, и она порывисто обняла меня. Я обнял ее в ответ и почувствовал, как глубоко запрятанная обида покидает меня. Когда-то Марси разбила мне сердце. Но я и не догадывался, что ранен был не только я. Все эти долгие годы она страдала от боли, причиненной мне. Но наши объятия нам обоим принесли облегчение.

Как раз в этот момент объявили, что перерыв окончен, и люди из холла двинулись обратно на трибуны. Мы с Марси вернулись на свои места и с головой ушли в игру.

Через некоторое время, когда я обернулся посмотреть назад, я обнаружил, что Марси покинула место – ушла с матча, не дождавшись конца. Но несмотря на то, что она снова сбежала, не попрощавшись, я ощущал на сердце тепло. Наш краткий разговор растопил мою давнюю боль – и теплое чувство к Марси, вернувшееся в тот день, я ощущаю и сейчас.

Нам постоянно кто-нибудь наносит сердечные раны. Одни раны тревожат нас недолго. Другие – мучают всю жизнь. Но любые раны способно исцелить прощение. Прощение – заживляющий бальзам. И этот бальзам может принести мир страдающей душе и успокоить растревоженную совесть. Даже спустя годы.

И даже на баскетбольном матче.

Джозеф Уокер

Замок из песка

Иногда нужно отпустить, чтобы понять, что держаться было ни к чему.

– Автор неизвестен

Тем летом, когда мне исполнилось двенадцать, все указывало на то, что это будет худший период моей юной жизни. Однако, благодаря чудесам природы и мудрости моей дорогой тетушки, это время придало мне сил на всю жизнь.

Хотя начиналось все более чем грустно. Мои родители решили развестись после пятнадцати лет брака. Дом моего детства собрались продать, с отцом я теперь виделась только по выходным, а в довесок ко всем переменам мне предстоял переход в новую школу. Но больше всего меня волновало то, что мы нарушим семейную традицию и не поедем в июне на отдых в горы. Вместо того чтобы проводить лето в прохладном лесу с пышной зеленью, следующие десять недель мне придется жить с престарелой тетушкой в тихом городке на морском побережье. Общаться мне там можно будет разве что с чайками.

Короче говоря, ехать я не хотела. Мне никогда не нравился колкий песок и соленое море, и хотя тетю я любила, мы не виделись уже девять лет. Я почти не помнила ее и искренне сомневалась, что она составит мне веселую компанию. Но выбора не было. Родители расстались не только друг с другом, но и с нашим домом. Жить пока было негде.

Поэтому, несмотря на мои протесты и дурные предчувствия, я оказалась в поезде, направляющемся на юг. Рядом со мной лежали две холщовые сумки с моей летней одеждой, книжками и дневником, который я завела, как только узнала о надвигающемся разводе родителей. Еще я везла с собой сердце, переполненное обидами, горечью и чувством утраты настолько, что мне было трудно дышать.

Когда поезд подъехал к станции, я вышла из вагона последней. Проводник словно почувствовал мое отчаяние – он похлопал меня по плечу, будто пытаясь уверить, что все как-нибудь само собой наладится. Но я-то знала, что моя жизнь уже никогда не будет прежней.

На платформе меня ждала тетя Оливия – старшая сестра моей бабушки. Как и проводник, она улыбнулась мне и похлопала по плечу. Видимо, я выглядела очень уж несчастной.

Последний раз я видела тетю Оливию, когда мне было три года, и, конечно, совсем ее не помнила. Поэтому, забыв на время о своих переживаниях, я осторожно начала ее рассматривать. Она выглядела словно маленькая девочка, одетая в вещи своей матери. Мне вспомнился старый журнал моды из моего детства. Темой номера в нем было «Сочетая несочетаемое». Даже случайный прохожий сказал бы сейчас, что, стоя на той платформе, тетя Оливия совсем не сочеталась с тем, что ее окружало.

Я подумала: бедная тетя Оливия. Она в этой ситуации – такая же жертва, как и я. Ее планы на лето вряд ли включали долгосрочное совместное проживание вместе с малознакомым подростком. Поэтому ради нее я попыталась выдавить улыбку.

Я тащила свои холщовые сумки к стоянке такси вслед за Оливией, которая шла с удивительной легкостью и скоростью для женщины в годах. К счастью, очередь оказалась недлинной, и уже через несколько минут мы с тетей уселись в старомодное такси с шашечками, которое направилось на восток, в сторону побережья. Прижавшись лицом к оконному стеклу, я следила, как высокие городские здания, машины и люди потихоньку исчезают.

Через полчаса я почувствовала дуновение соленого воздуха и увидела ряд ветхих бунгало с вывесками вроде «Наживка и оснастка», «Будка чаудера[1]» и «Лодочные принадлежности».

В трех кварталах от океана тетя Оливия велела водителю остановиться перед маленьким розовым коттеджем. Волоча свои сумки по выложенной ракушками дорожке к входной двери, я подумала, что дом похож на карету Золушки, сотворенную из тыквы. И в этой карете-тыкве мне предстояло поселиться на ближайшие десять недель.

Но обустроиться у тети Оливии оказалось намного проще, чем я ожидала. К ее чести, она уважала мое личное пространство и чувствовала мою потребность побыть одной. Она не пыталась отвлечь меня бесполезными занятиями или завязать со мной бессмысленный разговор. Тетя жила очень просто – именно то, что мне было нужно в то время. В этом маленьком доме спальное место для меня отыскалось только на открытом чердаке. Каждую ночь я забиралась по лесенке в свою спальню под звездами и чувствовала себя Хайди[2]. Но, в отличие от моей любимой книжной героини, мне открывался вид не на привычные мне горы, а на океан.

Днем я повсюду разъезжала на ржавом велосипеде, который когда-то принадлежал моей маме. Первые несколько дней я активно избегала океана и пляжа, до изнеможения крутя педали по городу. В то время я об этом не задумывалась, но сейчас понимаю: во мне тогда было столько злобы, что я не могла даже увидеть, не то что оценить красоту побережья.

Но на четвертое утро я все-таки покатила на пляж. Был прекрасный рассвет ясного дня, и хотя я всегда предпочитала горы, не могла не оценить уникальную красоту открывшегося передо мной морского пейзажа. На берегу было практически пусто, не считая двух фигур – одна кормила чаек, а другая возводила замок из песка на пути надвигающегося прилива.

Оставив велосипед на дощатом настиле, я направилась к морю. По пути я рассматривала женщину, которая кормила чаек. В ее позе было что-то смутно знакомое. Природная грация, плавные движения практически в такт с морем. И тут меня озарило – это же тетя Оливия! Одетая в потертые джинсы, выцветшую футболку и кепку, издалека она выглядела как подросток. Меня поразило, насколько она была не похожа на ту нервную и напряженную женщину, которая встретила меня на вокзале. Здесь, на фоне моря, бурунов и песка, она была в своей стихии.

Даже не оглядываясь, она почувствовала мое присутствие. «Вот, возьми хлеб», – протянула она мне половину лепешки, не отводя взгляда от птиц. Я крошила хлеб, слушала крики чаек над головой, вдыхала соленый воздух и смотрела на мальчика, который защищал свой песочный замок от волн. Впервые с тех пор, как я узнала о грядущем разводе родителей, я наконец-то почувствовала спокойствие.

Наш хлеб давно закончился, но мы с тетей все продолжали наблюдать за мальчиком. Наконец, Оливия тихо сказала: «Посмотри, какой он упрямый. Он так старается защитить свой замок. Даже украсил его прекрасными ракушками. Он всю душу в это вложил. Но какими бы высокими ни были стены, каким бы глубоким ни был ров, океан сильнее».

Пока она говорила, я смотрела на мальчика. Чем ближе подбиралась вода, тем больше он метался. Он копал с маниакальным упорством, с каждой волной на его лице отражалось дурное предчувствие. Тетя Оливия протянула мне руку, и мы вместе подошли к кромке океана, где отчаянно защищал свое детище маленький зодчий.

Мальчик поднял голову. Поначалу он выглядел озадаченным, но потом улыбнулся. Оставив свой замок, он поднялся на ноги и взял тетю Оливию за протянутую руку. Втроем мы смотрели, как волна разрушила замок, разровняла его, уничтожила стены и затопила ров.

Пока вода уносила прочь ракушки, которыми были укреплены стены, тетя Оливия отпустила наши руки. «Давайте соберем побольше этих красивых ракушек, – сказала она. – Они были лучшей частью замка. С их помощью мы построим новый в более безопасном месте».

Так мы и сделали.

Всю жизнь слова тети Оливии направляли меня в непростых ситуациях. Тот день на пляже не раз выручал меня, пока я старалась заново построить свою жизнь после того, как неподвластные мне силы разрушали ее. Много лет спустя, когда я переживала собственный развод, сокращение на работе и гибель лучшего друга, тихие слова тети Оливии успокаивали мое сердце. Стараясь заново построить свою жизнь, я следовала ее примеру – брала лучшую часть своей прежней жизни, чтобы каждый новый замок, который я возвожу, был чуть-чуть лучше предыдущего, чуть-чуть богаче и чуть-чуть крепче.

Барбара Э. Дэйви

Ты вправе это забыть

Лелея свою обиду, ты разрешаешь обидчику бесплатно жить в твоей голове

– Энн Лэндерс

Как-то днем, переключая каналы телевизора, я наткнулась на мою любимую актрису Риз Уизерспун и решила пару минут посмотреть фильм с ее участием. Героиня Риз пила кофе с подругами, и одна из них произнесла фразу, привлекшую мое внимание: «Оставь свои обиды в прошлом – двигайся дальше».

– Я люблю свои обиды, – ответила героиня Риз. – Они для меня как домашние питомцы, которые все время требуют внимания.

Я невольно засмеялась над этой фразой, представив воочию, как она и в самом деле кормит свои прошлые обиды и огорчения, чтобы те всегда были живы и здоровы. Картинка получилась забавная.

В тот же вечер я встречалась со своей подругой Сарой. Она много лет работала учительницей и практически всю свою жизнь посвятила детям с особенностями развития. Мы были с ней когда-то коллегами. Я тоже в течение восьми лет занималась с такими детьми, хотя вот уже более десяти лет была домохозяйкой. Сара же все еще оставалась в школе.

В своих разговорах мы то и дело возвращались к вопросу о том, как несправедливо мало ценят вклад наших коллег – намного меньше, чем труд самых обычных учителей, работа которых не требует столь серьезных душевных затрат. Зарплата учителей ведь по большей мере зависит от того, какие оценки получают их подопечные. Если средний показатель баллов высокий, то и зарплата учителя высокая. А от детей с особенностями развития разве можно ожидать наивысших показателей?

В тот вечер с Сарой мы снова затронули больную мозоль, опять заговорили о несправедливой оплате труда учителей специализированных классов.

– Помню, моя директриса чуть ли не напрямую мне дала понять, что я скорее нянька, чем серьезный учитель, поэтому и зарплата у меня как у няньки, – произнесла я. – Таким, как ты, Сара, платят на порядок меньше. Не то что начальству! Помню, я как-то случайно увидела в зарплатной ведомости, сколько получает наша директриса. У меня чуть глаза на лоб не вылезли! И я, кстати, сказала ей в тот день, что была бы не прочь, чтобы и мне так платили. И знаешь, что она мне ответила? Она рассмеялась мне в лицо и сказала, что это выглядело бы как нонсенс: все равно, что официантам придорожных забегаловок платили бы зарплату с шестью нулями. Представляешь! – в гневе воскликнула я. – Причем заявила она мне это в присутствии других учителей! Я почувствовала себя полной дурой. Даже ничего вразумительного не сумела сказать в ответ.

– Да, я помню тот случай, – покачав головой, произнесла Сара. – Неприятная история. Мне очень жаль, что все это случилось. Она в тот день была немного не в себе.

– Но мне-то от этого не легче! – возразила я с обидой в голосе. – Помню, ревела весь день. Она меня так разозлила! Мне столько всего хотелось ей сказать! Сейчас бы, если бы я ее встретила, уж я бы нашла, как поставить ее на место, – продолжала я, горячась.

– Это правда – обычно самые подходящие слова для обидчика мы находим значительно позже. Понимаю тебя, – кивнула Сара. – Я и сама не раз бывала на твоем месте. Сначала не знаешь, что ответить. А потом, когда проходит несколько дней или недель, аргументы сами находятся. Но поезд уже ушел.

– Знаешь, но даже если поезд ушел – мне все равно становится легче, если я нахожу в своей голове достойный ответ и могу поставить обидчика на место, – заметила я.

Сара помолчала некоторое время, потом спросила, внимательно посмотрев на меня:

– Сколько лет назад это было? Когда случилось?

Я пожала плечами, подсчитывая в уме годы, прошедшие с того злополучного дня.

– Точно не помню. Лет тринадцать или четырнадцать.

Сара медленно кивнула, обдумывая мой ответ, потом произнесла:

– Дайан, я знаю, она тебя и правда сильно обидела. Принизила тебя, дала тебе почувствовать себя мелкой и незначительной. Обесценила и тебя, и твою работу. Такое трудно забыть. Я и сама с подобным отношением сталкивалась не раз. – Она посмотрела на меня долгим взглядом: – Но ты подумай: это случилось четырнадцать лет назад! Четырнадцать! А ты все еще проживаешь этот день, будто все произошло вчера. Ты прокручиваешь тот разговор снова и снова, как заезженную пластинку.

– Да нет, – запротестовала я. – Ничего подобного!

– Дайан, я слышала эту история от тебя раз пятнадцать, если не больше. Каждый раз, как мы говорим о моей работе, ты вспоминаешь тот случай. Когда ты уже все это забудешь? Тебе пора ее простить и идти дальше.

– С какой стати я должна ее прощать, если она даже не осознала, что обидела меня! Она не извинилась передо мной. И ты ошибаешься, думая, что я так уж сильно дорожу этой своей обидой. А давно все забыла. И директрису я сто лет не видела – мы живем в разных городах. Мне нет до нее никакого дела.

– А ты любила свою работу? – спросила Сара.

– Конечно! – ответила я. – Я ее обожала.

– Тогда почему ты, вспоминая свою работу, всегда первым делом рассказываешь этот случай? – посмотрев на меня с теплотой, спросила Сара. – Почему ты не вспоминаешь своих учеников? Не вспоминаешь их успехи и достижения. Не вспоминаешь их родителей, которые восхищались твоей самоотдачей и ценили все то, что ты делала для их детей? Неужели из всего своего педагогического опыта ты запомнила только тот неприятный инцидент с директрисой? Никогда не поверю, что тебе больше нечего вспомнить.

Тяжело вдохнув, я опустила голову. Плечи мои поникли.

– Да, ты права… Только это я и помню.

– Ну так выброси же ее из головы. Забудь эту директрису! Вспомни своих деток. Их чудесные лица. То, как они, раскрыв рты, слушали тебя, когда ты им объясняла какую-нибудь тему. Вспомни их глаза, которые вспыхивали от счастья, если они получали похвалу. Если им удавалось овладеть каким-то трудным навыком. Ты была прекрасным учителем! Я же помню тебя. Я помню, как любили тебя твои малыши, как они ходили за тобой хвостиком…

Ком подступил к моему горлу.

– Да, я помню… – Слезы сами собой потекли из глаз. – И я их любила. И работу свою любила. Сама не знаю, почему в моей памяти застряла только эта сцена – и я помню лишь то, как от бессилия рыдала в классе.

– Ну ты же можешь все изменить, – сказала Сара. – Не позволяй одному неприятному происшествию испортить весь твой чудесный опыт работы.

Всхлипнув и вытерев слезы, я кивнула, соглашаясь. Мне тут же вспомнился фрагмент фильма, который я смотрела утром. Я словно увидела себя со стороны и поняла, что я, как и героиня Риз Уизерспун, пестовала свои обиды, взращивала их год от года, не в силах отпустить.

Да, именно так я и делала, не осознавая, что тем самым приношу себе вред. Почему-то я решила, что раз не общаюсь с директрисой, то мне не за чем ее прощать. Мне и в голову не приходило, что, проигрывая до бесконечности в своей голове тот неприятный разговор с ней и подыскивая в ответ на ее оскорбительную реплику свой собственный колкий ответ, я не получала сатисфакции, о которой мечтала. Правда заключалась в том, что, продолжая вести тот мысленный диалог, я все еще оставалась в прошлом. А значит, неосознанно соглашалась со словами директрисы, чувствуя себя обесцененной, приниженной и болезненно переживая, что моя работа и мои ученики никому не нужны. Я ведь и работу свою бросила, потому что поверила, что от нее нет никакой пользы и от меня нет никакой пользы. Мой удел быть домохозяйкой – так решила я, поверив словам директрисы. Я сама дала ей власть над собой и над своей жизнью. Я сама согласилась с ней – и обесценила себя и своих учеников.

Но теперь этому придет конец, решила я.

Составив список всех своих малышей, с которыми имела дело за время работы, я написала напротив имени каждого ребенка все, чему его научила. Я заставила себя вспомнить каждую мелочь, каждую – даже незначительную – победу. То, как Джейми произнес первое слово, когда, отгадывая загадки, я показала ему на картинку с коровой и спросила, как она говорит? А он ответил: «Му-у-у!» И слезы радости брызнули у меня из глаз. Я вспомнила, как мы учились с Шелби надевать ботинки. Для кого-то это может показаться незначительным навыком, но не для него. Для Шелби это была грандиозная победа – как и для его мамы, потратившей многие часы на то, чтобы обучить своего сына элементарным вещам.

Список у меня получился довольно внушительный. Он занял несколько страниц. И пока я вспоминала каждого ребенка, с которым работала, и каждую его победу, мое самоуважение к себе возрастало. Я осознавала свою ценность. Я осознавала, что моя забота и мой вклад имели огромное значение для этих детей. А значит, я должна сама высоко оценивать свою работу.

По мере того как ко мне приходило это осознание, я освобождалась и от старой обиды к директрисе. Я простила эту женщину. Но простила не для того, чтобы возвыситься над ней и сказать себе: «Вот я какая. Я могу быть выше этого». А простила для того, чтобы дать себе свободу. Свободу двигаться дальше. Свободу помнить хорошее. Свободу осознавать свою личную ценность и ценность своего служения людям.

Дайан Старк

Повзрослей и отпусти

Когда ты решишься отпустить то, что тебя гнетет, в твоей жизни произойдут фантастические перемены. С этого момента ты начнешь контролировать жизнь, а не она тебя.

– Стив Мараболи

Нам все время пытаются внушить, что если ты вырос в нищете, то на всю жизнь сохранишь сознание нищего. Для кого-то это, может, и так. Но я уверен, что не для всех. Если человеку удается вырваться из бедности, он может усвоить уроки богатства. Конечно, переход к изобилию чаще всего бывает долгим и нелегким. Однако, если ты не познал бедность, ты не сможешь в полной мере оценить и богатства.

Я был старшим ребенком в семье, и потому мне не приходилось донашивать старую одежду за моими братьями. Мне доставались поношенные вещи от детей наших щедрых соседей, от тех, кто жил в ближайшей округе. Вряд ли вы можете представить, как веселились соседские мальчишки, когда видели меня в их старых штанах, башмаках или куртках. Хорошего в этом было мало. Год от года моя самооценка опускалась все ниже и ниже.

Больше всего неприятностей мне создавал паренек по имени Чарли. Их семью мы считали состоятельной. Во всяком случае по меркам нашего городка они жили богато – на порядок выше остальных наших соседей.

Чарли здорово изводил меня. Порой у меня даже было чувство, что по утрам он просыпался только с одной целью – помучить меня в течение дня, поиздеваться, сделать посмешищем в глазах друзей. Только благодаря Чарли я научился ненавидеть. Я ненавидел не только его самого за то, что он превратил мою жизнь в ад. Я ненавидел себя за то, что не знал, как выбраться из ада, как преодолеть бедность, в которой росли мои братья, сестра и я сам.

Но, слава богу, я родился в Америке. А как известно, Америка – страна возможностей. У меня тоже появился шанс изменить свою жизнь. Все началось с того, как после окончания школы я поступил на службу в Военно-морской флот США. В те времена шла война во Вьетнаме. Программа для военнослужащих, принятая в США после войны, позволила мне воспользоваться льготами, и, окончив колледж, я смог перейти на другой социальный уровень. Естественно, мне пришлось много работать для этого. Я выложился по полной, чтобы моя карьера непрерывно шла в гору. Скажу честно, стать представителем среднего класса у меня получилось не за один год и не за два – но в конечном итоге я перестал нуждаться в деньгах. А удачная женитьба на любимой девушке, крепкая семья и рождение ребенка закрепили мои социальные достижения, и в один прекрасный день я обнаружил, что являюсь наглядным воплощением Большой Американской Мечты. Я получил все, о чем когда-то мечтал. Я перестал испытывать в чем-либо недостаток. Теперь я мог себе позволить очень многое.

И вот однажды в самый обычный пятничный вечер, после напряженной рабочей недели, мы заглянули с моим приятелем Галлахером в известное своей дорогой кухней заведение, в котором подавали отменные стейки. Предполагалось, что ужин будет самым ординарным. Ничто не предвещало каких-то происшествий. И я был далек от мысли, что случится что-то, что наглядно покажет мне, как далеко я продвинулся по жизни.

Но в тот вечер я первые почти за двадцать лет увидел Чарли. Причем я не только его увидел, но и разговаривал с ним. Вряд ли он узнал меня. Но я точно его узнал. Я не мог не узнать моего мучителя из детства. Чарли обслуживал наш столик, и его слова, обращенные ко мне, когда он с услужливым видом подошел уточнить насчет заказа, были краткими, но я никогда их не забуду. Он спросил:

– Сэр, какой соус предпочитаете к своему салату?

У меня на мгновение возникло чувство, будто земля перевернулась. Чарли обратился ко мне со словами «Сэр»! Мог ли я представить себе такое в детстве, когда он глумился надо мной, называя нищебродом?

– Соус блю чиз, – коротко произнес я не моргнув глазом.

Но, вероятно, Галлахер все же заметил перемену в моем лице, и когда Чарли ушел, спросил у меня:

– В чем дело?

Я коротко рассказал о том, что Чарли мой старый знакомый и какую роль он сыграл в моей жизни. А заодно признался и в том, как кардинально за двадцать лет поменялись наши позиции, и поведал пару историй, когда мой враг детства был особенно жесток ко мне.

Послушав меня, Галлахер заявил, что я просто обязан воспользоваться случаем и отыграться на старом обидчике.

Признаюсь, меня подмывало воспользоваться его советом. Мне хотелось ощутить сладкий вкус мести. Но я отказался. Соблазн был велик. Однако, вспомнив, через какие унижения мне пришлось пройти в детстве, я не захотел унижать высокомерием другого человека.

«Теперь я не ребенок, – подумал я. – Взрослому мужчине нет нужды самоутверждаться за счет других, глумиться над теми, чей статус ниже, бахвалиться высоким положением и трясти туго набитым кошельком».

Я обнаружил, что и сам не заметил, как давно оставил позади свои детские обиды и простил Чарли. Вероятно, я простил его очень давно. И только благодаря прощению смог воспользоваться новыми возможностями, которые мне предоставила жизнь.

Уходя из ресторана, я оставил Чарли щедрые чаевые и ни единым словом не намекнул, что узнал его.

Рэймонд К. Нолан

Лестница к себе

Никогда не стоит недооценивать силу прощения. Я видел, как прощение освобождает людей и снимает с них тяжелое бремя, после чего они легче начинали двигаться вперед.

– Баффи Эндрюс

С тех пор как я выпустилась из школы, прошло сорок лет, но воспоминания о последних годах обучения долго не отпускали меня. В голове особенно сильно застрял образ лестницы, по которой я каждое утро поднималась, прежде чем попасть в классы. Кому-то, возможно, покажется странным, что несколько ступенек школьного крыльца так меня заботили. Но большую часть жизни память о том, как я преодолевала их, наполняла мое сердце горькой обидой.

Я окончила школу Смайли-Билдинг в Дюранго, в штате Колорадо. Там я доучивалась в старших классах и пробегала по этой лестнице по нескольку раз за день. На широком бетонном крыльце – прямо на ступеньках – обычно сидели наши мальчишки и, провожая взглядами девчонок, выходивших из дверей школы или входивших в них, довольно бесцеремонно (а порой и зло) обсуждали каждую, оценивая ее привлекательность по шкале от одного до десяти. Попадать под их словесный обстрел и слышать глумливые шутки было ужасно неприятно. Честно скажу – даже спустя годы я помнила некоторые язвительные эпитеты. Пока я училась, мама говорила: «Не обращай внимания! Просто проходи мимо». И я, конечно же, так и делала – пробегала мимо задир с каменным лицом, стараясь пропускать мимо ушей гадости, брошенные мне вслед. Но все равно злые реплики застревали в моем сердце. И ранили меня. Обиды копились все последние классы школы. Смириться со словечками типа: «Вот же уродина!», «Что это на ней надето сегодня?»; «Ну и корова!»; «Кто на такую прыщавую позарится?» – было нелегко. Мне не удавалось выбросить их из головы – я носила в себе эти «оценки» много лет. Жила с воспоминаниями о школьной лестнице долгие годы. Эхо смеющихся голосов некоторых одноклассников звучало в моей голове, даже когда я уехала из нашего города, покинула штат, перебралась на другое побережье, получила высшее образование, построила успешную карьеру в области коммуникаций, написала несколько книг, начала преподавать, счастливо вышла замуж и вырастила двух прекрасных сыновей. Школа с ненавистной лестницей и теми мальчишками была далеко позади, а я – даже десятилетия спустя – глядя на себя в зеркало, припоминала злые шутки по поводу своей внешности.

На сороковой год после выпускного мне пришло приглашение на встречу бывших одноклассников. С одной стороны, я очень хотела поехать на это торжество и всех повидать. Но с другой – с ужасом представляла лестницу и то, как придется снова по ней подниматься и проживать неприятные эмоции, которые испытывала во время учебы.

– Что с тобой? – спросил муж. – Почему не хочешь ехать? Мне казалось, ты с удовольствием училась.

(«Учиться-то мне нравилось, – хотела ответить я. – Но подниматься по лестнице снова – веселье не из приятных».)

И все же желание приехать на празднование годовщины и показать бывшим одноклассникам, какой я стала, каких успехов достигла, не отпускало меня. В первую очередь я, конечно же, представляла себе мальчишек. Я хотела, чтобы все они воочию увидели, как ошибались на мой счет! Я хотела, чтобы они узнали, что у меня есть муж и сыновья, я живу в счастливом браке, многого добилась, пользуюсь уважением коллег и привлекаю взгляды мужчин.

Мысленно я репетировала гневную речь, обдумывая, что скажу бывшим недоброжелателям (если они снова примутся принижать мою значимость и выносить суждения насчет того, как я выгляжу) – и общий смысл моего монолога сводился к тому, что я довольна и своей внешностью, и тем, как сложилась жизнь.

В сентябре мы с мужем прилетели в Денвер, встретились с моей сестрой и поехали в город, где прошли наши школьные годы. Я накрасилась, сделала прическу, надела любимую блузку – в общем, подготовилась к вечеринке по самому высшему разряду.

Может, не зря говорят, что память – это первое, что нас подводит? Все мои страхи об этой встрече оказались надуманными. Меня приняли приветливо. Мы шутили и выпивали как добрые друзья. Комплименты сыпались на меня со всех сторон – и это льстило мне. «Ты фантастически выглядишь!», «Ты совсем не изменилась!». Я вглядывалась в фотографии на бейджах собравшихся, пытаясь вспоминать кто есть кто, – и почти никого не узнавала! Как могло случиться, что я забыла большинство имен тех, с кем когда-то училась?! Неужели я просто вычеркнула из памяти весь школьный период жизни? Или это была какая-то не та встреча выпускников? Хотя нет – некоторые бывшие одноклассницы помнили мою маму, которая руководила отрядом девочек-скаутов. Другие высказывали добрые слова о моем отце, профессоре местного колледжа. Какая-то дама (которую я совершенно не помнила!) призналась, что до сих пор благодарна мне за то, что когда-то я приняла ее в круг своих приятельниц, невзирая на то, что многие ее отвергали.

Мне не пришлось произносить мою пламенную речь, не единожды мысленно отрепетированную накануне встречи выпускников. Она просто не понадобилась! Мы непринужденно и мило болтали о том о сем: о детях, работе, мужьях. Я рассказала о двух своих взрослых сыновьях, живущих в Сиэтле, о том, что, вероятнее всего, скоро их примут на работу в «Боинг». Все было тепло и дружелюбно. Хотя я чувствовала себя так, будто была в компании незнакомцев, за исключением пары-тройки более-менее близких подруг.

На следующий день мы с сестрой прогулялись к старому зданию школы. Современный учебный корпус перенесли на новое место, но строение, в котором училась я, все еще сохранилось. Я его сразу узнала. На широком крыльце не было ни души, лестница пустовала.

– Зайдем внутрь? – предложила я сестре.

Поднимаясь по знакомым ступеням к дверям, я чувствовала волнение. Прошло сорок лет! Как же давно это было! Но вот что удивительно: эхо мальчишечьих злых голосов словно растворилось в свете жаркого утреннего солнца.

Внутри школы все изменилось. Я не узнавала прежних коридоров и классов. Мы миновали кафе «Смайлик», студию йоги, аудиторию, в которой обучались игре на фортепиано. Я бродила по этажам, заглядывала в кабинеты, где раньше велись разные предметы, и поражалась переменам. Здание было отдано местному Центру искусств, его помещения теперь арендовали художники, фотографы и скульпторы под свои мастерские, здесь преподавали всевозможные творческие дисциплины. Там, где я некогда испытывала страдания, сейчас можно было насладиться прекрасными картинами, позаниматься танцами или пилатесом, принять сеанс массажа, купить картины или керамику.

И глядя на то, как изменилось это пространство, я вдруг поняла, что не было никакого смысла столько лет таить обиды на людей, многих из которых я даже не смогла узнать. Бесконечно возвращаясь к неприятным воспоминаниям прошлого, я причиняла боль лишь самой себе. И мне пришло осознание, что я должна простить своих обидчиков.

В тот же вечер главный организатор встречи выпускников, зачитывая письма от тех, кто не смог приехать, прочитал письмо от одного нашего одноклассника. Тот писал: «Оглядываясь назад, я вспоминаю, что нередко обижал вас своими злыми шутками и издевательствами. Я вел себя как настоящий придурок. Мне очень стыдно! И если кто-то запомнил меня таким – простите меня. Я сожалею, что вел себя так».

Слушая это послание, я почему-то представила мальчишек со школьной лестницы и подумала, что все они могли бы сказать то же самое, как и автор этого письма. И в глубине моего сердца родилось прощение: «Я прощаю тебя, – произнесла я мысленно. – Прощаю вас всех. И пусть прошлое – остается в прошлом».

Домой я вернулась уже другим человеком – словно поднялась над собой прежней. Я чувствовала себя более счастливой, более уверенной и еще более привлекательной. Темная печаль покинула мою душу. Я ощутила в себе легкость и радость. И когда на следующий день пришла в наш спорт-клуб на занятия фитнесом, уже не смутилась от похвалы инструктора, когда та сказала мне: «Ты круто выглядишь в этой футболке!»

Я приняла ее слова, просто улыбнувшись в ответ. Хотя раньше мне всегда казалась, что окружающие говорят комплименты только из вежливости.

Кристин Дюбуа

Очищающий дождь

Чтобы жить дальше, порой нужно вскрыть болезненный нарыв и очистить старую рану.

– Хью Хоуи

На улице лило как из ведра, и когда мы с отцом вошли местную публичную библиотеку, вода с наших плащей потоками стекала на пол. Окинув хмурым взглядом неуютный конференц-зал, окруженный с четырех сторон стеклянными стенами, я подумала: «Ну и местечко он выбрал – точно в аквариуме».

Вероятно, отец уловил промелькнувшее на моем лице недовольство и смущенно пояснил:

– Здесь тихо, и нам никто не помешает. Я прихожу сюда на встречи Общества анонимных алкоголиков. Не бойся, нас никто отсюда не прогонит и платить не придется. Это лучшее место, которое я мог найти…

Оставив его реплику без ответа, я села на жесткий стул и устало вздохнула. Оценив мой угрюмый вид, отец дружелюбно произнес:

– Может, сразу перейдем к делу? Я получил твое письмо, готов обсудить.

Невольно я закрыла лицо ладонью, почувствовав внутри себя сопротивление. Да, я сама написала отцу, сама попросила о разговоре, и я была инициатором этой встречи. Сейчас же понимала, что это все бессмысленно и, скорее всего, ни к чему хорошему не приведет. Лучше бы мы вообще не виделись.

– Ты в порядке? – участливо спросил отец. – Если не хочешь говорить – не будем.

– Я в порядке, не беспокойся, – ответила я сухо.

– Ну, в общем… – замялся отец. – Вернемся к письму. – Он посмотрел на меня внимательно. – Я ознакомился со списком твоих обид… Если честно, я не знаю, что сказать. Мне очень больно.

Список обид, о котором он заговорил, я составила в порыве гнева. Претензий к отцу-алкоголику за мои девятнадцать лет у меня накопилось очень-очень много. И все их я перечислила в моем письме не щадя отца. Я выплеснула всю свою горечь, все разочарование, всю досаду, которые мне пришлось пережить, пока росла в родительском доме.

– Я не хотела тебя ранить, – произнесла я сдержанно.

Это была чистая правда – у меня не было цели обидеть отца или отомстить ему. Этим письмом, прежде всего, я хотела помочь себе. Я написал его тремя месяцами ранее, во время ретрита, который проводила недалеко от национального парка Шенандоа в Вирджинии. Я искала спокойствия в лесу. Я копалась в себе, надеясь вытряхнуть наружу все скопившиеся внутри глубоко спрятанные обиды… Я никак не могла избавиться от стресса. Мне ничто не помогало. И тогда я обратилась за помощью к священнику, который и посоветовал написать такое письмо. Это было одним из упражнений по самоанализу.

– Тебе нужно прекратить жалеть себя, – сказал мне священник. – Вскрой все свои обиды и расскажи о них отцу. Не думай о том, как он на это отреагирует – будет ли он винить тебя, разразится ли гневом. Не жди, что он станет раскаиваться. Просто расскажи, что чувствуешь, и постарайся простить его за все. И после этого – я уверяю тебя – ты сможешь двигаться дальше.

Я решила последовать совету: составила список, отправила отцу, и мы договорились встретиться и обсудить все. Но одно дело – написать претензии на бумаге. А другое дело – обсуждать их лицом к лицу. Я ненавидела отца и одновременно боялась, я презирала его, и в то же время сердце мое изнывало от разочарования. Все это я высказала ему в своем послании, перечислив по пунктам все обиды детства, вскрыв старые раны, разворошив прошлое, в котором чувствовала себя глубоко несчастной. Я призналась в письме, что мои незаживающие раны мешают мне радоваться жизни, и просила отца помочь мне исцелиться – просила помочь мне найти в нашем общем прошлом хоть что-нибудь хорошее, за что мы могли бы зацепиться, чтобы отыскать ростки любви. Я надеялась, что мы вместе сможем вспомнить хоть что-то хорошее, что перечеркнет неприятные воспоминания.

И вот теперь, сидя в библиотечном конференц-зале, мы смотрели на лежащий между нами список моих обид, и оба обдумывали, что сказать друг другу. Ливень шумел за библиотечным окном – а нас разделяло молчание, которое становилось все более напряженным. Наконец отец решил нарушить его:

– Я всегда любил тебя, Нини. Надеюсь, ты это знаешь.

«Это все бессмысленно!» – подумала я и, схватив список, пробежала по нему глазами, проверяя, что написал отец в ответ на каждую высказанную мной обиду. На большую часть моих претензий ответов не было. «Ему что же, нечего сказать?!» – возмутилась я, чувствуя внутри глубокое разочарование. Он должен был написать что-то в ответ на каждый из моих пунктов, но он проигнорировал их!

В гневе я подняла на него глаза, взглядом призывая к ответу.

– Я сделал все, что мог, Нини… – произнес отец.

– С трудом верится, что ты вообще старался, – жестко произнесла я. – Твои ответы едва ли тянут на «троечку».

– Я имею в виду другое, – поправился отец. – Я говорю про жизнь. Про то, каким я был.

Его слова привели меня в недоумение.

– Ты серьезно? Хочешь сказать, ты старался быть хорошим отцом для меня? Ты уверен, что ты вообще хоть сколько-то старался? – с возмущением воскликнула я.

– Послушай, Нини, я знаю, тебе в это трудно поверить. Но, может быть, когда ты станешь старше, ты поймешь меня. Я честно думал, что… учитывая обстоятельства… я делал для тебя все, что мог.

– Учитывая обстоятельства?! Какие обстоятельства, пап?!

– Прошу, не нужно. Я признаю, что я все испортил. Я признаю, что был плохим отцом. И твое письмо красноречиво об этом свидетельствует. Я признаю… – Он опустил голову, плечи его поникли. – Я думал, что хорошо справляюсь. Но теперь вижу, ни черта я не справлялся! – Он поднял голову и снова взглянул на меня: – Я уже говорил с тобой об этом раньше. Я рассказывал тебе, почему начал пить, как стал алкоголиком. Я пытался быть хорошим отцом. Пытался справиться со своей проблемой. Я и сейчас… пытаюсь. Я признаю, что мне самому нужна была помощь. Каждый раз, когда я пытался пройти через это в одиночестве, я чувствовал, что погружаюсь все глубже и глубже в водоворот ненависти к себе. Я был слишком сосредоточен на своем несчастье. Я был так зациклен на своих проблемах, что пропустил половину собственной жизни – я не заметил даже, как ты выросла. И я не помню большей части тех событий, которые ты перечислила в списке. Ты вправе ненавидеть меня за это. Потому что я не помню, как… – Он заплакал. Слезы внезапно полились из его глаз потоком, словно их прорвало.

Я смотрела на отца, не зная, что сказать. Он выглядел жалким, разбитым, потерянным, раздавленным. Большую часть моей жизни этот человек вызывал во мне ужас, я его боялась. Его агрессия, вспышки необоснованного гнева повергали меня в детстве в ступор. Но сейчас он внезапно предстал передо мной таким уязвимым и сломленным, что мне стало по-настоящему жаль его. Я никогда не понимала, насколько глубоки его раны. В отличие от отца, сама-то я уже пережила битву со своими внутренними демонами – а в нем эта битва все еще велась и была в самом разгаре. Он воистину выглядел истерзанным.

– Как бы я хотел вернуться в то время и все изменить, Нини! Но я не могу. И мне очень жаль. Жаль, что это невозможно. Мне приходится жить с сознанием этого каждый день. Поверь мне – это пострашнее ада, понимать, что ты облажался, и ничего не можешь исправить. Мне жаль, что за мои ошибки пришлось расплачиваться вам – тебе, твоей маме, твоим братьям. Мне жаль, что я не могу отыграть назад. И все, что я могу сказать сейчас, – это признать, что да, я не справился. И пообещать, что постараюсь измениться. Я очень надеюсь, что вы дадите мне шанс.

Мы снова погрузились в молчание, каждый думал о своем. За окном шелестел дождь. Было так странно осознавать, что за какие-то пятнадцать минут разговора вся боль, копившаяся во мне на протяжении девятнадцати лет, исчезла. Мне стало значительно легче. Но я тревожилась за отца – его уязвимость тронула меня. Всю свою жизнь я ненавидела его и боялась, но сейчас перестала видеть в нем своего мучителя и врага. Передо мной сидел глубоко одинокий и несчастный человек, нуждающийся в любви и прощении. И я могла дать ему все это прямо сейчас, находясь в этом неуютном конференц-зале. Во мне зародилась уверенность, что, если мы окажем друг другу поддержку, то каждый из нас сможет стать сильнее.

– Пап, – позвала я отца.

Он поднял голову, посмотрев мне в глаза.

– Не буду врать, все что произошло – ужасно. И это не исправить за один день. Но я хочу сказать, что ты все равно мой отец. Я тебя не брошу. Мы справимся. Ты справишься, а мы будем тебе помогать. Мы тебя поддержим. Все будет хорошо. Правда-правда. И поверь мне, мы найдем и хорошие воспоминания. В нашей жизни точно было что-то хорошее! Мы вспомним с тобой это – и составим новый список. И будем пополнять его.

– Правда? – посветлев лицом, переспросил отец.

– Да! Обещаю.

– И я обещаю! – произнес он и, поднявшись со стула, обошел длинный стол, за которым мы сидели, и обнял меня.

Я ответила на его неуклюжие объятия.

Через пару мгновений мы снова взглянули друг на друга. В глазах отца все еще блестели слезы.

– Пора идти? – спросила я.

Надев плащи, мы вышли из библиотеки. На город давно спустились сумерки. Дождь, сменивший ливень, все еще поливал улицу. Но несмотря на холодную и унылую погоду, на душе у меня было тепло. Этот весенний дождь поселил в моем сердце надежду на перемены. «Теперь все будет по-другому», – думала я, чувствуя, как вместе с потоками очищающего дождя очищается и наша жизнь.

С. Гудхарт

Глава 2

Поймите, почему они это сделали

Я больше тебя не виню

При разрушении оболочки, которая мешает пониманию, вы чувствуете боль.

– Джебран Халиль Джебран

– Нет! Зачем она это сделала! Зачем?! – обливаясь слезами, кричала я в телефон, не замечая, что мои напуганные сыновья и шокированные покупатели спортивного магазина, в котором мы находились, с любопытством смотрели на меня, не понимая, что происходит.

Сжимая в руке телефон, я присела на корточки, сотрясаясь от слез. Мне хотелось исчезнуть, стать невидимой, настолько бесполезной я себя чувствовала.

Почему она снова это сделала?! Как она могла?!

Всего полтора месяца назад мама, которой было всего шестьдесят восемь, позвонила мне, напугала сообщением:

– Я выпила пригоршню таблеток.

– Пригоршню?! – в ужасе воскликнула я, вскочив из кресла (в тот момент я была у себя дома). – Какие таблетки? Сколько точно ты выпила?!

Я пыталась добиться от мамы подробностей, но и минуты не прошло, как ее речь в трубке превратилась в неразборчивое бормотание.

Слава богу, я отреагировала быстро: вызвала «Скорую», врачи приехали к маме в течение нескольких минут, и в больнице ее откачали. Она выжила. Но несмотря на это, я все равно чувствовала гнев из-за того, что она так напугала нас.

Когда я приехала ее навестить, я все еще не могла успокоиться и злилась на ее глупую выходку. Я думала, что наброшусь на маму со словами: «Ты с ума сошла?! Ты соображаешь, что делаешь?! Как можно быть такой… дурой!»

В тот момент в своем сердце я не находила оправдания ее поступку – я была всерьез разгневана. Но, войдя в палату и увидев маму – жалкую, заплаканную, трясущуюся от страха, словно побитая собачонка, я вмиг забыла о своем негодовании.

– Прости меня, – только и смогла прошептать мама.

Она была белее больничных стен, губы пересохли, изо рта торчали многочисленные трубки, через которые выводились токсичные вещества, очищая желудок.

Присев рядом с кроватью и бережно взяв маму за руку, едва сдерживая слезы, смотрела на ее бледное лицо и подыскивала правильные слова. Я испытывала целую бурю эмоций – страх, гнев, жалость, стыд, бессилие, ужас! Но слава богу, в тот момент я нашла единственно правильные слова, которые снизошли на меня, как благодать.

– Я люблю тебя, мама, – прошептала я, чувствуя, как дрожат мои губы. Я боялась расплакаться – я не хотела ее пугать. У меня было лишь одно желание, чтобы она уловила главную мысль, которую я хотела до нее донести: «Пожалуйста, не делай этого больше!»

Следующие несколько недель, пока мама восстанавливалась, я провела в бесконечных разговорах с разными врачами и с папой, обсуждая наши дальнейшие действия, чтобы как можно эффективнее помочь маме поправить здоровье, наладить душевное равновесие и предотвратить новые попытки суицида. Мы заперли на ключ все лекарства, убрали из дома огнестрельное оружие и все ножи. Папа пообещал, что не будет спускать с мамы глаз. И на какой-то момент нам даже показалось, что угроза отступила, – маме стало лучше, и мы даже поверили, что она начала избавляться от депрессивного состояния. Папа смог вернуться к работе.

Но, как видно, мы рано расслабились.

Новость о новой маминой попытке покончить с собой оглушила меня! Я с сыновьями в этот момент находилась в спортивном магазине, где мы покупали велосипедные шлемы, и папин звонок буквально выбил почву у меня из-под ног.

– Она сделала это снова, – сказал он. – Но в этот раз все гораздо хуже…

– Я сейчас же выезжаю! – сообщила я. – К полуночи буду у тебя.

– Лучше оставайся дома. Боюсь, ты все равно не успеешь, – ответил на это папа. – Я позвоню тебе.

Я не помню, как мы покинули магазин и как доехали до дома. Помню только, что всю ночь я не находила себе места. Я не спала ни минуты. Не выпуская из рук телефон, я ждала звонка. Часы тянулись мучительно. «Зачем, зачем она это сделала? – спрашивала я себя в бессильной ярости. – Как она могла так поступить со мной! Ведь она обещала! Она обещала, что не бросит меня!»

Всю ночь в моей голове всплывали воспоминания о том, сколько раз в моей жизни в трудную для меня минуту мама оказывалась рядом. Когда мне было двенадцать и я чуть не умерла от анорексии, она положила меня в больницу и тем самым спасла мне жизнь. В тридцать три я переживала очень тяжелый развод – и мама помогла мне выйти из затяжной депрессии, пригласив нас с моим маленьким сыном пожить у них дома. Они с папой мне очень помогли тогда. В тридцать девять, когда мой второй сын только-только начал ходить, а мне предстояла тяжелая операция на обеих руках из-за синдрома запястного канала[3], мама взяла на себя заботу о моих детях. Раз за разом она спасала меня. Она всегда оказывалась рядом в трудную минуту. И вот теперь, когда пришла моя очередь помочь ей, я потерпела оглушительное поражение. И тяжесть от вины камнем давила мне на сердце.

Уже под утро, когда я только-только начала засыпать, пронзительный звонок телефона вывел меня из недолгого забытья и погрузил в самый страшный кошмар.

– Она умерла, – сообщил папа, и с этими словами весь мой прежний мир рухнул.

В течение следующих нескольких дней я готовилась к маминым похоронам – подбирала для мамы одежду, гроб, цветы, музыку. Я ужасно злилась на нее из-за того, что она заставила меня окунуться во все это. Когда кто-то умирал от рака, в результате автомобильной катастрофы или сердечного приступа – их смерть по крайней мере не была добровольной! Мама же сознательно выбрала ее! Она долго планировала свой уход, обдумывала со всех сторон – она знала, что причинит нам боль, даже совершила неудачную попытку уйти из жизни, после этого делала вид, что раскаялась, но потом все равно довела задуманное до конца! Она сознательно заставила всех нас пережить это!

Внутри у меня все болело – сердце, голова, все мое естество. Я не могла спать. Я в беспокойстве ворочалась, не в состоянии унять кипевший во мне гнев: «Как ты могла так поступить? – мысленно спрашивала я маму. – За что такая жестокость?! Где твоя любовь? Разве любящая мать может сотворить такое с единственной дочерью?!»

Не в силах побороть внутреннее возбуждение, я вставала с кровати и как сомнамбула принималась бродить по дому, словно ища ответа в тихих спящих комнатах. Во мне бушевал гнев. Я срывала со стен мамины фотографии, убирала с глаз рамки с ее портретами, с которых, как мне казалось, она смотрела на меня насмешливо и с издевкой.

Мое негодование длилось еще несколько месяцев после похорон. Я постоянно была раздражена, срывалась на домашних, вступала в пререкания с продавцами в магазинах, переругивалась с мамашами, гуляющими с детьми в парке, пока мой младший сын играл с приятелями. Меня распирало от гнева – я никак не могла найти ему выход. Даже истязания в спорт-клубе не помогали. Я не могла выплеснуть этот гнев ни через слезы, ни через агрессивные наскоки на родных и близких, ни через физическую работу до седьмого пота.

Но как-то вечером я увидела в новостях сюжет, посвященный суициду, и это заставило меня по-другому взглянуть на мамин поступок. До последнего времени я была так погружена в печаль, что могла думать лишь о том, какое эмоциональное воздействие оказала на меня мамина смерть. Но я совсем не задумывалась о ее переживаниях – о том, что заставило маму совершить этот отчаянный поступок.

Примерно в это же время я начала посещать группу психологической поддержки, где меня окружали другие люди, которые потеряли своих близких из-за суицида. Там я тоже поняла кое-что важное и со временем пришла к осознанию, что мама переживала тяжелейшую личную драму, и на ее решение покончить с собой повлияло много независящих от мамы причин. Я хотела, чтобы она держалась за жизнь – и она, действительно, держалась, пока могла. Она держалась из последних сил, но потом все же прекратила борьбу.

Внутри меня будто что-то переключилось – внезапно я увидела все произошедшее с мамой и с нами, словно с другого ракурса. На смену гневу пришло сострадание. Вместо своей боли я наконец-то смогла почувствовать мамину боль. Химический дисбаланс мозга не был ее свободным выбором. Точно так же люди, страдающие от рака, не выбирают по доброй воле свою болезнь.

Со стороны все выглядело так, будто мама решила добровольно расправиться с жизнью. На самом деле ее убила клиническая депрессия – заболевание столь же опасное и распространенное, как инфаркт или рак.

Сила прощения помогла мне обрести ясность, и со временем я тоже сумела преодолеть боль и исцелиться.

Как-то раз, еще одной бессонной ночью, когда я горевала, оплакивая маму, и мысленно разговаривала с ней, слова прощения пришли сами собой:

– Я всегда буду винить себя за то, что не сумела тебя спасти. Но я точно больше не злюсь на тебя. Ты воевала за жизнь – я верю в это – я знаю, ты оставалась с нами столько, сколько могла. Ты очень устала – тебе нужен был отдых. И наконец-то ты можешь его получить. – Не обращая внимания на то, что слезы льются у меня из глаз, я продолжала вести разговор с мамой: – Прости меня. Теперь я знаю, как тебе было тяжело и как сильно ты боролась. Прости, что обвиняла тебя и злилась. Я знаю, ты любила меня и не хотела делать мне больно. Я надеюсь, ты простишь меня за мой гнев. И я тебя простила за твою смерть…

Эта ночь была поворотной в моей жизни. В результате произошедшей со мной трансформации я перестала испытывать боль и вместо этого почувствовала благодарность за те сорок шесть лет, что провела рядом с мамой.

Кристи Хайтгер-Юинг

Видит бог, я люблю ее всем сердцем!

В течение твоей жизни люди будут злить тебя или относиться с неуважением. Предоставь Господу разбираться со всеми их поступками, прости их, иначе обида и гнев тебя разрушат.

– Уилл Смит

Порой нам достаются в жизни испытания, которые мы не всегда способны выдержать с достоинством. Таким испытанием для меня стала моя родная дочь, с детства страдающая антисоциальным расстройством личности.

После всего, чему я ее учила, после всех нотаций, которые читала, после всех попыток оправдать ее разрушительное поведение она так и не изменилась.

Я жила в постоянном кошмаре и не знала, как от него избавиться. Я бесконечно прокручивала в голове свои действия, спрашивая себя: где мы с мужем ошиблись, что сделали не так, где просчитались, что недосмотрели? В конце концов у меня опустились руки. Я больше не находила в себе сил противостоять тому, что творила дочь, – ее агрессия по отношению к людям только усиливалась. Все шло словно по нарастающей: сначала бесконечное вранье и манипуляции, потом обесцвечивание волос, попытка проколоть губу, поцелуи и обжимания в общественных местах, многочисленные неприемлемые фотографии, видеоролики и реплики в чатах, драки в школе, отстранение от занятий, неудачный учебный год, украденные и спрятанные сотовые телефоны, проявление неуважения к полицейским, судебные заседания, штраф в размере 375 долларов, общественные работы, принудительное посещение семинаров по управлению гневом. Я не знала, как со всем этим справиться. И помощи ждать было неоткуда.

В конце концов дошло до того, что я просто перестала пытаться как-то влиять на происходящее. Когда с дочерью снова что-то случалось и в дом приходили полицейские или работники социальных служб с жалобами на ее поведение, я – если обстоятельства позволяли, – ответив на все стандартные вопросы, просто поднималась к себе наверх, в свою комнату, запирала дверь, забиралась в постель и от бессилия плакала, хотя слез уже не осталось. Я пролила их слишком много и от отчаяния порой просто хотела умереть.

Я перестала удивляться, что полицейские чуть ли ни каждую неделю проводят в нашем доме обыски и, словно пчелы в улье, жужжат в наших комнатах или во дворе дома, переворачивая все вверх дном. Я уже не обращала на это внимания и по мере возможности старалась отвлечься от происходящего.

Через все это я проходила не единожды. Каждый раз, отвечая на вопросы полицейских, учителей, соседей, друзей семьи, психиатров и психологов или родителей одноклассников о том, почему моя дочь такая и почему она перестала вписываться в нормальное общество, я все глубже и глубже погружалась в пучину отчаяния, потому что не знала ответов.

Помню, несколько лет назад я впервые пожаловалась сестре, рассказав, как дочь изводит меня своим выходками. Я призналась, что мы с мужем постоянно находимся в напряжении и боимся ее. Дошло до того, что мы стали запирать на замок дверь нашей спальни, когда ложились спать. А оставаясь дома одна, я не спускала с дочери глаз, всерьез опасаясь, что она воткнет мне нож в спину. Мы жили с ощущением, что делим дом с монстром и в любой момент можем пострадать.

Дочь полностью истощила нас с мужем. Она опустошила нас умственно, физически и эмоционально. Мы испробовали все методы мирного взаимодействия с ней. Но вынуждены были признать, что потерпели поражение.

Я провела бесчисленные часы за компьютером, исследуя все симптомы социопатии и внимательно изучая каждый диагноз. Я искала ответ: что мы можем сделать? Есть ли способ изменить ситуацию?

Несколько месяцев назад, после очередного инцидента, выбившего меня из колеи, я, забившись в угол дивана и укрывшись одеялом, искала в интернете хоть какую-то передачу или фильм, которые дали бы мне хоть немного энергии. Неожиданно я увидела в соцсетях короткий ролик из «Шоу доктора Фила». Информация из ролика меня заинтересовала, и я стала искать другие эпизоды, чтобы узнать больше.

Посмотрев несколько видео, я испытала настоящий шок, когда поняла, насколько мы не одиноки! Оказалось, что детей, которым было свойственно экстремальное поведение, не так уж и мало в мире. Мы с мужем были не единственными родителями, которые проходили через это трудное испытание.

В тот вечер я впервые узнала о диагнозе «Вызывающее оппозиционное расстройство». До этого я никогда о нем не слышала.

Вызывающее оппозиционное расстройство – это повторяющаяся или постоянная модель отрицательного, враждебного и антисоциального поведения детей по отношению к старшим. Диагноз ставят на основании истории болезни и условий жизни ребенка. Лечение возможно, но это процесс трудоемкий. И родители полностью должны быть включены в излечение, проходя индивидуальную терапию вместе с ребенком. Принято считать, что вызывающее оппозиционное расстройство наблюдается только у маленьких детей. После семнадцати лет к человеку с таким диагнозом общество уже относится по-другому – такого «больного» уже не считают ребенком и переводят в разряд антисоциальных личностей и называют социопатами.

Эта информация вселила в меня уныние. Я совсем перестала верить, что нам удастся как-то исправить нашу жизнь. Казалось, все работает против нас и мы обречены провести вечность с человеком, которого начинали ненавидеть. Поверьте, я говорю о ненависти не для красного словца! Я умею любить, я быстро прощаю, и в обычное время мир для меня полон ярких красок. Но если я начинала кого-то ненавидеть – это значило, что причины для ненависти действительно нашлись, и, видит бог, причины были серьезными!

Когда мне пришли в голову мысли о Боге, я подумала: как так получилось, что я забыла о Нем?! Я не религиозный человек и всегда считала, что Бог живет в душе, – для этого его не обязательно искать в церкви. Но Бог действительно мог бы ответить на мои вопросы!

Начала ли я ходить в церковь? Нет.

Начала ли читать и заучивать наизусть главы из Библии? Нет.

Начала ли вести себя идеально, боясь ненароком нагрешить? Нет.

Начала ли делиться своими озарениями с другими людьми и читать им нравоучения? Нет.

Все, что я сделала, – я глубоко вдохнула и выдохнула. Я отпустила свой гнев, обиду, разочарование, чувство вины, свою праведность и свою гордость. Я поняла, что больше не в состоянии нести это бремя в одиночку. Но у меня были муж, родственники, друзья, мои домашние питомцы, моя работа и – конечно же, Бог!

И они помогли мне пройти через это и помогают идти дальше.

Бог не «вылечил» мою дочь от ее диссоциального поведения, однако он наполнил меня внутренним спокойствием, терпением и верой в то, что в конечном итоге все будет хорошо. Положение дел не изменилось чудесным образом за одну ночь, но постепенно все стало улучшаться.

Я стараюсь слышать свою дочь. И делаю все для того, чтобы она услышала меня. Я не давлю на нее, не лезу ей в душу, не учу жить. Я просто каждый день стараюсь налаживать с ней контакт заново, сближаясь понемногу, по чуть-чуть завоевывая ее доверие, и радуюсь, когда она приходит ко мне со своими проблемами, если они возникают. В остальное же время мы ищем – и находим! – поводы для радости. Мы дурачимся друг с другом, устраиваем розыгрыши, и при любом удобном случае я стараюсь ее обнять, прижать к себе, сказать слова поощрения, подбодрить добрым словом или веселой шуткой.

Моя дочь – все еще антисоциальная личность. Она часто сердится или начинает защищаться. Она может солгать или сманипулировать. Она может поступить безответственно, не оправдав мое доверие. Она и дальше будет совершать ошибки и жить с последствиями своих действий. Она не такая, как я. Но она моя дочь. И, видит бог, я люблю ее всем сердцем! И только это имеет значение.

Леа Уэлч

Эффект калейдоскопа

Жизнь подобна калейдоскопу – стоит произойти незначительной перемене, и вся картина полностью меняется.

– Шерон Зальцберг

В тот день, когда я стояла перед алтарем со своим будущим мужем и клялась быть ему верной в горе и в радости, я еще не знала, что свое «да!» говорю также двум его бывшим женам и трем детям, родившимся в предыдущих браках. На тот момент мне было тридцать один, я никогда не была в браке, не знала, что значит быть женой и, тем более, мачехой. Но я любила Билла и без раздумий приняла его вместе со всеми обстоятельствами и прошлой жизнью. Я была абсолютно уверена, что разберусь с проблемами по ходу дела.

Прошло несколько дней от начала нашего медового месяца, когда Биллу позвонила его вторая жена и сообщила, что пятилетняя Брене (младшая дочь мужа) хочет провести с нами остаток лета.

– Конечно, мы заберем ее! – согласился Билл, даже не подумав о том, что его скорый ответ положит конец нашему медовому месяцу. – Ты же не против, милая? – переспросил он меня, хотя решение принял мгновение назад.

В тот момент моя уверенность, что со вступлением в брак я начину новую счастливую жизнь, резко пошатнулась. Я ощутила смутное беспокойство, что все будет не так безоблачно, раз бывшие жены Билла тоже намерены присутствовать в нашей жизни.

– Пусть приезжает, – бодро ответила я, хотя внутри ощутила гнев и разочарование. – Ты же знаешь, я хочу, чтобы у тебя с дочкой все было хорошо, – добавила я и, задвинув подальше свое возмущение в адрес бывшей жены Билла, пошла готовить для девочки одну из свободных спален, поскольку и сама хотела выстроить с дочкой мужа добрые отношения.

На следующий день мы заехали за Брене. Когда эта живая, худенькая малышка с двумя светлыми хвостиками вложила в мою ладонь свою теплую ладошку, мое сердце растаяло от нежности. Я очень любила детей, но, к сожалению, не могла их иметь. Пока Брене жила у нас, я проводила с ней практически все время – мы много гуляли, выезжали на пикники, кормили уток в парке, пекли кексы для ее дорогого папули, смотрели мультфильмы, дурачились и беспрестанно смеялись. Нам было весело! Сердце мое было преисполнено любви. Рядом с дочерью мужа я наслаждалась своими нереализованными материнскими чувствами. Но постоянно напоминала себе, что мне не стоит слишком привязываться к Брене и я не должна стремиться заменить ей мать. Я могла лишь надеяться, что мы будем ладить с малышкой, пока она гостит у нас.

В следующие свои приезды Брене была мила и нежна, и мы жили очень дружно. Но под Рождество ее поведение изменилось. Она все чаще стала капризничать и раздражаться.

– Не указывай мне, что делать! – крикнула она как-то. – Я не пойду на Рождество!

Я остолбенела.

– Брене, – сказала я мягко, постаравшись взять себя в руки. – Но мы же вместе это решили. Ты сама хотела пойти праздновать Рождество.

– А теперь не хочу! – упрямо ответила Брене, отвернувшись от меня. – И не смей меня заставлять! – добавила она и, громко хлопнув дверью, заперлась в ванной комнате.

– Я поговорю с ней. Может, она просто устала, – сказал Билл.

Вскоре муж вышел из ванной, держа дочку на руках. Глаза у нее были на мокром месте, и смотрела она на меня исподлобья.

– Мы решили, что не пойдем праздновать Рождество, – сообщил Билл.

Когда мы остались с ним наедине и снова вернулись к обсуждению этого происшествия, он сказал:

– Боюсь, Шеннон задурила Брене голову. Наговорила всякой ерунды. Сказала, что ты злая мачеха, как в «Золушке». Теперь она тебя боится.

– Что?! – возмутилась я. – Зачем Шеннон это сделала?

– Если честно, не знаю. Но я поговорю с ней, – ответил Билл. Выходка бывшей жены его тоже разозлила.

На следующий день мы отправились к Шеннон.

– Зачем ты настраиваешь Брене против Лилли? – спросил муж. – Зачем внушаешь, что Лилли злая мачеха?!

– Твоя Лилли сама виновата, – вспылила Шеннон. – Пусть не приманивает к себе мою дочь! Знаю я ее – хочет украсть у меня Брене.

– С чего ты взяла, что Лилли хочет украсть Брене?! – возмутился Билл.

– С того и взяла! – зло крикнула Шеннон, покраснев от гнева. – Ты просто не видишь, какая мерзавка твоя Лилли!

– Как ты можешь такое говорить?! – воскликнул Билл, нахмурившись.

– Потому что могу! – в гневе выпалила Шеннон. – Каждый раз, когда Брене возвращается от тебя, я только и слышу: «Мы с Лилли делали то, мы с Лилли делали это»! Если у твоей Лилли нет детей, то она, вероятно, думает, что запросто сможет заполучить себе моего ребенка?! Не выйдет! Брене – только моя. И пусть твоя Лилли прекратит строить из себя заботливую мамочку!

– Шеннон! Ты свихнулась? – возмутился муж.

Я присутствовала при этой неприятной сцене. Выглядело все ужасно.

– В чем-то ты права, Шеннон, – произнесла я как можно мягче. – Вероятно, я и в самом деле немного переусердствовала. Но у меня и в мыслях не было забирать у тебя Брене. Я всего лишь хотела, чтобы ей было хорошо в нашем доме. Прости, пожалуйста.

– Ой, да ладно! – зло скривилась Шеннон. – Строишь из себя добренькую. Я не верю тебе. – Она окинула меня презрительным взглядом. – Сколько бы ты ни старалась, никогда Брене не будет любить тебя больше, чем меня. Я ее родная мать! А ты никто! И вообще, выметайтесь оба из моего дома!

Когда мы уже почти выходили, Брене выглянула из своей комнаты.

– Папа, когда я смогу снова увидеть тебя и Лилли?

Стараясь не показать дочери, что он расстроен, Билл взял Брене на руки и, чмокнув в щеку, произнес:

– Это зависит от мамы. Она нам позвонит, когда ты будешь готова.

– Я буду готова очень скоро! – радостно воскликнула Брене.

В машине, когда мы ехали назад, я с большим трудом сдерживала слезы. Я чувствовала обиду и вину. Мне было жаль, что все так вышло. Меня не покидала мысль, что, вероятно, я действительно что-то сделала не так, иначе бы Шеннон на меня не разозлилась.

– Даже не бери в голову! – твердо сказал Билл, успокаивая меня. – Ты все делаешь правильно. Со временем все встанет на свои места. Мы во всем разберемся.

Через некоторое время Шеннон все-таки позвонила, и Брене снова стала регулярно бывать у нас. Все ее детство и в подростковом возрасте она приезжала к нам, и я, не желая больше давать поводов для ложного толкования моих поступков, старалась не проводить время с ней наедине. Хотя образ злой мачехи все равно прочно укоренился в сознании Брене. Я потеряла всякую надежду, что когда-нибудь нам удастся выстроить нормальные отношения.

– Ты всегда была и будешь злой мачехой, – часто говорила Брене.

И даже сейчас, несмотря на то что с того времени прошло почти тридцать пять лет, обидные слова в мой адрес время от времени проскакивают у Брене, когда мои действия не соответствуют ее ожиданиям.

В течение многих лет я винила Шеннон в том, что она разрушила наши с Брене отношения. В моей душе жило презрение к ней за то, что она выставила меня злодейкой перед дочерью и принизила. Я видела в Шеннон врага, а себя считала беспомощной жертвой. Когда я злилась на нее из-за этого, мне хотелось как-нибудь отомстить ей за несправедливые нападки. Но, слава богу, я удерживала себя от деструктивных импульсов. Я не хотела мстить Шеннон или причинять зло, потому что все это могло ухудшить отношения Билла с дочерью и еще больше усугубить положение дел.

Я попробовала посмотреть на всю эту ситуацию с позиции Шеннон. Я понимала, что в ее обвинениях не было логики, но она верила в то, о чем говорила. В ее представлениях я была угрозой. Я была той, кто мог разрушить ее отношения с дочерью. Она боялась, что Брене начнет любить меня больше, чем ее, и привяжется ко мне очень сильно, забыв о родной матери. Шеннон боялась потерять дочь. Это был ее реальный страх, и потому она не видела другого выхода, кроме как оболгать меня перед девочкой, запугать ее и внушить, что я принесу ей зло. Она использовала свой страх, чтобы вогнать клин между мной и Брене и тем самым причинить боль бывшему мужу. Она отыгрывалась на Билле за свои глубоко скрытые обиды. Шеннон двигали страх и злость. И эти чувства она стремилась навязать и дочери.

Став взрослой, Брене не изменила своего отношения ко мне. Она жила с внушенной ей в детстве уверенностью, что от меня можно ждать только зла, ведь я мачеха. А все мачехи – априори злодейки. И Брене выросла с этой установкой и боялась мне доверять. Но это помогало ей сохранять близость с матерью.

Я не могла изменить сложившуюся ситуацию или как-то повлиять на нее, однако мне стало намного легче, после того как я попыталась понять Шеннон. А поняв, перестала зацикливаться на этой теме. Я смогла переступить через проблемную, болевую ситуацию, которая заставляла меня сомневаться в себе, и нашла силы двигаться вперед. Я поменяла восприятие, как узор в калейдоскопе. Стоило мне только изменить угол зрения на проблему (повернуть ее, как корпус калейдоскопа), и картинка полностью изменилась – все стало выглядеть по-другому. Так и я по-другому стала смотреть на Шеннон и Брене. Вместо обиды и горечи во мне родились новые чувства. Чувства сострадания и прощения к дочери мужа и ее матери. И в тот же момент во мне самой произошли глубокие изменения, и из жертвы я превратилась в человека сострадательного и научившегося прощать.

С тех пор я перестала воспринимать Шеннон и Брене как врагов и увидела в них испуганных, одиноких, незащищенных и надломленных женщин.

Во всех нас много граней, мы можем быть добры, злы, обидчивы, щедры, завистливы и так далее. Наши проявления в жизни многообразны. Стоит только реальности немного сдвинуться вперед и поменять все вокруг нас – в то же мгновение меняемся и мы, как узоры в калейдоскопе. И тысячи наших светлых и темных граней складываются в новый, витиеватый узор.

Лилли Хоучин

Великодушие, которого я не заслужила

Благодаря прощению, распавшаяся дружба может воскреснуть и стать крепче, чем прежде.

– Стивен Ричардс

Когда-то у меня была очень хорошая подруга, которую я предала. Ее звали Линн, вместе мы проработали больше пятнадцати лет в одном отделе. Но несмотря на нашу близость и многолетнюю привязанность, однажды случился момент, когда я поставила свои эгоистичные желания выше интересов Линн и выше нашей дружбы.

Мы с Линн служили в некоммерческой организации, и наша работа заключалась в том, чтобы координировать работу служб для структур и клиентов, которым мы должны были помогать. Мы с Линн полагались друг на друга и подстраховывали при возможности, когда нас одолевали клиенты или телефон не умолкал ни на минуту, и мы должны были непрерывно консультировать то одного, то другого посетителя, отвечая на их многочисленные вопросы. Но, кроме этого, мы с Линн помогали друг другу с проектами, при необходимости поддерживали друг друга, делились личными проблемами и радостями. И, в общем, были не только коллегами, но и подругами.

Линн любила работу, но в приоритет всегда ставила свою семью – она была очень заботливой женой, нежной матерью и бабушкой, у ее было много друзей, она вела активную жизнь вне работы, старалась посещать все спортивные мероприятия, спектакли и концерты и разного рода вечеринки. Все это, в добавок к ее должностным обязанностям, держало ее в тонусе. Но она и на работе была очень ответственной и энергичной.

И вот однажды во время общего совещания коллег Линн объявила, что хочет сократить свою рабочую неделю до четырех дней и больше не будет приезжать в офис по пятницам. Наш босс, человек спокойный и уравновешенный, сказал на это:

– Конечно, без проблем. Я понимаю, что твоя семья важна для тебя.

Однако я отнеслась к этим изменениям не так благодушно. По правде сказать, я обиделась на Линн и посчитала, что я ей как подруга не очень важна (иначе бы она не бросила меня одну в офисе на целый рабочий день).

В течение следующих нескольких месяцев мне пришлось, скрепя сердце, привыкать к новым обстоятельствам. Я даже не отдавала себе отчета в том, что злюсь на Линн! По пятницам клиентов было не меньше, чем обычно. И мне одной приходилось нелегко: я не успевала всем оказывать помощь и отвечать на их вопросы. Когда меня спрашивали: «А где же ваша коллега Линн?», я говорила, что с недавнего времени она перешла работать на неполную ставку. Я, конечно же, пыталась помочь всем тем, кто хотел получить консультацию именно у Линн. Однако не всегда могла уделить время каждому, и люди уходили разочарованными. Я тоже была разочарована тем, что осталась одна и потеряла поддержку подруги.

Некоторое время я все еще пыталась сглаживать ситуацию и оправдывала Линн перед сотрудниками и клиентами. Но вскоре мне надоело это делать. А потом и некоторые наши коллеги стали ворчать на Линн за то, что она не всегда бывает на работе.

Сказать, что Линн не выполняла свои обязанности, ни я, ни кто-то другой из наших сотрудников не могли – Линн утверждала, что работает и дома и успевает сделать не меньше, чем в офисе. Но мне-то от этого было не легче! Ее клиенты досаждали мне, а не ей. Поэтому я не хотела закрывать глаза на то, что ее отсутствие причиняет мне неудобство.

И вот однажды мое терпение лопнуло, и я решила пожаловаться начальнику моего босса, Тому. К моему удивлению, он тоже был обеспокоен.

– Я заметил, что что-то неладное происходит, – ответил он. – Я поговорю с ней.

Удовлетворенная тем, что проблема скоро разрешится, я с облегчением передала заботы о Линн Тому.

В течение следующих нескольких месяцев ситуация улучшилась. Линн стала выходить по пятницам на работу на полдня, и я приободрилась. Однако со временем все же стала замечать за собой, что по-прежнему недовольна – теперь уже за то, что в пятницу Линн работает не полный день. Отсутствие ее в офисе раздражало меня до такой степени, что я не могла думать ни о чем другом: я злилась, когда она рассказывала мне о своих грандиозных планах – о предстоящих семейных вечеринках, поездках к друзьям, уик-эндах и отпусках, которых, как мне казалось, стало еще больше. Линн отсутствовала на работе (отдыхала с друзьями и семьей!), а я в одиночестве разбиралась со всеми завалами в офисе. Я не знала, как решить эту проблему, и не могла успокоиться.

По мере того как время шло, Том все увеличивал свои требования к рабочему времени Линн и неоднократно выражал свое разочарование тем, как она выполняет свои задачи. Но еще хуже было то, что Том начал обвинять Линн в проблемах, к которым она не имела отношения. Не раз она искала поддержки у меня и жаловалась на Тома.

Я знала, что триггером ко всем неприятностям, которые на нее свалились, послужила моя жалоба. Но мне не хватало духу признаться в этом. Я бездействовала, никак не вмешивалась в ситуацию и самой Линн не помогала – просто наблюдала со стороны, как она справляется со всеми несправедливыми нападками в ее адрес.

Но в конце концов чувство вины придавило меня так, что я уже не могла этого выносить. Я дала себе слово, что покаюсь перед Линн и признаюсь, что это я виновата во всех ее несчастьях.

Ситуация с ее работай стала более чем критической – все дошло до того, что ей теперь грозило увольнение. И я чувствовала себя ответственной за то, что нажаловалась на Линн и привлекла к ней внимание вышестоящего руководства.

Как-то утром, в начале рабочего дня, набравшись духу, я с колотящимся сердцем подсела к столу Линн и, набрав в грудь побольше воздуху, решительно спросила:

– Мы можем поговорить?

Линн, не подозревая ничего плохого, дружелюбно кивнула.

– В том, что вокруг тебя сейчас происходит, – моя вина, – призналась я и рассказала ей обо всем: о том, что сделала, что чувствовала, призналась в том, как злилась, что завидовала ее активной жизни и тому, как она ловко со всем управляется, в отличие от меня. Теперь у Линн были все основания для того, чтобы разорвать нашу дружбу, и я прекрасно осознавала, что мне не за что будет ее винить.

Выслушав меня, Линн подняла на меня глаза, в которых я увидела боль и недоумение.

– Я каждый вечер дома продолжаю работать на ноутбуке. Иногда засиживаюсь за полночь, чтобы не оставлять хвостов и завершить все подвисшие дела. Почему ты просто не поговорила со мной?! Было бы лучше, если бы ты напрямую обсудила все, – сказала она.

– Прости меня, – с тяжелым вздохом ответила я, чувствуя, как слезы вот-вот хлынут из моих глаз. – Я так виновата. Я такая эгоистка! Я думала только о себе. Мне так жаль, что я усложнила тебе жизнь!

Слезы все-таки закапали прямо мне на блузку. Всхлипывая и вытирая их рукой, я смотрела на Линн, чувствуя себя подлой предательницей, недостойной прощения! Я винила себя за то, что доверилась Тому, даже не подозревая, какой он жесткий, агрессивный руководитель и насколько он далек от понимающего человека, каким я его себе представляла.

Взглянув на меня, хлюпающую носом и заливающуюся слезами, Линн мягко сказала:

– Все будет хорошо. Честное слово, я даже не подозревала, что ты чувствуешь. Я понимаю, почему ты пошла к Тому. Все наладится, не переживай.

– Но я столько проблем тебе создала! – воскликнула я.

Линн улыбнулась и пожала плечами.

– Да какие это проблемы? Что, в сущности, ты испортила? У меня все еще есть моя семья и друзья. И это главное. Что мне еще нужно? – поднявшись со своего места, она подошла ко мне и обняла.

Я прижалась к ней, вдыхая аромат ее духов и с трудом веря, что она может быть такой всепрощающей.

– Я больше никогда не буду ни на кого стучать! Я больше никогда так не поступлю!

– Все в порядке, – успокоила меня Линн. – Со мной все будет в порядке.

И все же я позвонила Тому и сказала ему, что я была неправа начет Линн и зря нажаловалась на нее из-за своего эгоизма. Но сделанного было уже не вернуть. Неделю спустя Том ее уволил. Линн позвонила мужу, чтобы сообщить новости, я слушала ее разговор, и у меня на глаза наворачивались слезы. Я никогда не забуду, как муж Линн ворвался в офис с красным лицом и стиснутыми кулаками.

– Как ты могла?! – набросился он на меня.

– Оставь ее в покое. – Линн коснулась его руки. – Она здесь ни при чем.

Больше он не сказал ни слова – лишь вернулся к ее столу и помог собрать вещи.

В течение следующих полутора лет мы с Линн несколько раз встречались за ужином и делились друг с другом нашими планами на будущее. Она решила открыть свой собственный бизнес, о котором мечтала последние двадцать лет. Позже я навестила ее в ее новом офисе и сказала, как я горжусь ее достижениями.

Два года назад Линн погибла по вине пьяного водителя. Я была убита горем, и мое чувство вины снова ко мне вернулось. «Это было несправедливо! – думала я, обращаясь не то к Богу, не то просто в пространство. – Наконец-то Линн осуществила свою мечту, но она не успела насладиться этим!»

Однако шли месяцы, и я поняла, какой замечательный подарок сделала для меня Линн. Она дала мне возможность повиниться перед ней задолго до ее смерти. Это был по-настоящему ценный подарок, который она для меня сделала.

И я до сих пор благодарна ей за него. И за то, что она была столь великодушна и простила мне мой подлый поступок.

Великодушие Линн открыло мне то, что я и так знала, но что начала понимать более ощутимо после ее смерти, – это то, каким замечательным человека она была! У ее семьи и друзей по соседству были свои истории о том, как она проявляла свое великодушие к ним. А у меня была своя история.

Теперь всякий раз, когда кто-то из друзей сознаётся мне в каком-то некрасивом поступке, я всегда знаю, как мне отреагировать. В такие моменты я сразу вспоминаю Линн и проявленную ею в действии красоту истинного прощения.

Мэри Уилсон

Я не позволю меня сломить

Простить – значит заново обнаружить, что мир полон света, и навсегда забыть те времена, когда предавшие вас люди пытались погрузить вас во тьму.

– Додински

Когда на экране моего телефона неожиданно высветились слова: «Могли бы мы встретиться сегодня между 13:15 и 13:30?» – я невольно напряглась, почувствовав, как сердце застучало словно молот по наковальне.

Казалось бы, слова ничего не значащие. Но человек, который их написал, всегда доставлял мне много боли и унижения. И этим человеком была моя мать.

Она никогда не умела проявлять любовь – она просто не знала, что значит это слово. На протяжении всей моей жизни мама внушала мне, что я пустое место, ничего не стою и никогда ничего не добьюсь. Она все время выбивала почву у меня из-под ног, доказывая, что я так же несостоятельна, как она. Ведь она не справилась с жизнью – значит, и я не справлюсь. Для нее самой было легче одурманить сознание алкоголем, нежели чем научиться с достоинством принимать удары судьбы и противостоять им. Она все время пыталась меня убедить, что и я когда-нибудь сорвусь и вдребезги разобьюсь.

Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох. Меньше всего на свете я хотела встречаться с мамой и разговаривать с ней. Это было испытание не из легких. В моей голове сами собой стали складываться фразы, которые я могла бы написать ей в ответ на ее сообщение: «К сожалению, буду занята»; «Я не в городе»; «Я неважно себя чувствую», – или что-то подобное я могла сочинить, лишь бы выдумать предлог и не видеться с ней. Но все это было бы неправдой. А я не хотела врать. Потому что путь лжи – это не тот путь, которым я выбрала следовать по жизни.

Аромат только что сваренного кофе вернул меня в реальность. Я открыла глаза и окинула взглядом уютное пространство кухни. Через приоткрытую балконную дверь с улицы задувал свежий ветерок. Солнце, пробиваясь через полоски жалюзи, рассеивалось яркими пятнами света на полу у меня под ногами. Летнее утро только зарождалось, обещая начало чудесного дня. И меньше всего мне хотелось испортить этот день неприятной встречей. Но и начинать его с лживых слов я тоже не желала.

«Да, давай встретимся», – написала я в ответ и тут же получила от матери подтверждение. Обычно она общалась со мной подчеркнуто вежливо. Но при всем своем старании, это все равно не помогло бы ей стереть из моей памяти те моменты детства, когда она злобно орала на нас с братом в периоды своих запоев. В такие времена мы вели себя тише воды ниже травы. В детстве мы с братом быстро научились быть паиньками – при матери-алкоголичке трудно было вести себя по-другому. Брат, более мягкий и уступчивый, чем я, никогда не пытался ей противостоять. Я же все свое детство и юность росла с ощущением собственной ущербности. Мне нужна была опора. И я искала эту опору, стараясь осознать и отстоять свою ценность.

Когда-то давно отец рассказал мне кое-что о детстве мамы, взяв с меня клятву, что я буду молчать и никогда никому – и тем более ей – не скажу о том, что я знаю. Моя мама выросла в пятидесятых, в маленьком городке на Среднем Западе, и была младшей из пяти детей. Она была единственной девочкой и имела еще четверых братьев. И как призналась ей ее мать, имя для нее нашли, ткнув наугад в объявления с некрологами. Но это еще не все. Когда мама была маленькой, она пожаловалась матери, что отец приходит к ней по ночам и… ну вы поняли. Но мать не поверила ей и обозвала лгуньей. А когда отец умер (тогда моей маме было шестнадцать), она плакала не от горя, а от радости. Однако все оставшиеся годы изводила себя чувством вины за эти слезы. Оба ее родителя (мои бабка и дед, которых я никогда не видела) были запойными алкоголиками. С самого рождения мама вынуждена была заботиться о себе сама – и сама, как умела, училась справляться с болью, которую постоянно испытывала, живя в родной семье. Ее воспитывали так, чтобы она никогда не высказывалась вслух, – поэтому она и заглушила свой голос алкоголем.

В 13:23 мама появилась в моей квартире. Чувствуя себя неловко, мы расположились в гостиной для разговора. Было заметно, что мама очень волнуется. Присев на краешек дивана, она вся подобралась, словно хотела занять меньше места, и, достав из сумочки сложенный вчетверо листок, стала его нервно крутить в руках.

– У нас в «АА»… – начала мама, имея в виду группу анонимных алкоголиков, к которой присоединилась после того, как чуть не умерла от очередного запоя, – есть такое задание… это как один из первых шагов к излечению… Нужно осознать свои ошибки, которые мы в течение жизни совершили в отношении других людей, и попросить за них прощения.

Она подняла на меня глаза, сглотнула ком и трясущимися от волнения руками развернула листок и, откашлявшись, начала читать:

– «Я знаю, что никогда не просила у тебя прощения, даже после многих лет трезвости. Сегодня я хочу сказать тебе, что очень сожалею об этом. Я очень сожалею, что я не умела тебя любить и не была той матерью, которую ты заслуживаешь. Я сожалею о всех жестоких словах, которые говорила тебе, и обо всех несправедливых поступках, которые совершила в отношении тебя…»

Голос у нее немного дрожал. Я чувствовала, как она борется со слезами. Однако, не поднимая на меня глаз и не останавливаясь, она продолжила зачитывать свое послание:

– «Я не могу изменить прошлое. Но знаю, что могу изменить себя в настоящем», – закончила она последнюю фразу и, сложив листок, замерла с опущенной головой, словно ожидая приговора.

Я видела, каких невероятных усилий ей требовалось, чтобы выполнить это «упражнение». Все выглядело довольно странно, но, учитывая обстоятельства, я понимала, что мама приложила все свое мужество, чтобы прочитать эти заранее написанные слова.

– Я прощаю тебя, – произнесла я без всяких усилий – слова сами собой вырвались наружу.

Подняв голову, мама удивленно взглянула на меня. В глазах ее стояли слезы. Губы тряслись.

– Правда?! – переспросила она, и у нее вырвался вздох облегчения.

В тот момент я подумала: «Да, прошлого не изменить. Даже тысячи извинений не сотрут из памяти глубоко запрятанные обиды». Но я чувствовала, что мое прощение может завершить нашу старую родовую привычку приносить боль близким людям. Простив маму, я осознанно сказала «стоп!» передающимся по наследству паттернам страдания в нашей семье. Мое прощение могло исцелить не только мои собственные раны, но и мамины раны и раны всех моих родных, включая маминых братьев и ее родителей, чтобы наконец наши внутренние раны перестали вынуждать нас причинять боль нашим близким и всем, кто нас окружал. Я больше не хотела множить эту давнюю боль и позволять ей отравлять мою жизнь, а потому дала себе обещание завершить эту разрушительную программу прямо сейчас, до того, как позволю ей сломить меня.

Л. Н. Фелдер

История мальчика Билли

Прощение неспособно изменить прошлое, но оно может расширить горизонт будущего.

– Пол Бёзе

Большую часть своей жизни я посвятила тому, чтобы как можно сильнее отдалиться от отца, и потому менее всего ожидала, что когда-нибудь мне придется сидеть у его смертного ложа. Но это случилось – и в один из холодных осенних вечеров я оказалась за тысячу миль от своего места проживания, в больничной палате дома престарелых на Среднем Западе, и держала за руку человека, который превратил мое детство в кошмар.

Накануне вечером мне позвонил родственник и сообщил, что отец умирает. По правде сказать, моей первой реакцией было ответить: «А мне-то что до этого?» Но на следующее же утро я собрала чемодан и отправилась из Колорадо в Сент-Луис, сама не понимая, что мною движет.

Когда я добралась до дома престарелых, меня встретила женщина, которая одновременно отнеслась ко мне и с теплом, и любопытством – как оказалось, никто из персонала этой богадельни не знал, что у «Билла» есть дочь. С состраданием выслушав мой короткий, но достаточно эмоциональный рассказ о том, как мне жилось с моим «папочкой», встретившая меня сиделка заметила, что хотя я и проделала долгий путь, чтобы навестить отца, вовсе не обязана видеться с ним, раз чувствую дискомфорт. Она предложила мне переночевать у нее, а утром готова была отвезти назад, в аэропорт, чтобы я могла улететь домой без всякого чувства вины. Я была чрезвычайно благодарна ей за участие и предложение помощи, но решила до конца пройти этот путь – и неважно, зачем все это было нужно.

На этаже, где располагалась палата отца, меня чуть не вырвало от запаха мочи, талька и дезинфекции. Сиделка, сопровождавшая меня, приобняла меня, ободряя, – и должна признаться, в тот момент я подумала, что зря все это затеяла и лучше было бы принять ее предложение и уехать домой со спокойной совестью, чем находиться во всем этом.

Однако, войдя в палату, я испытала шок. Прошло более тридцати лет с тех пор, как я видела отца, и то, каким он стал, меня потрясло. Сейчас от того человека, который тиранил меня все детство и юность и который казался мне огромным, диким и грозным, не осталось даже тени. Отец лежал, скрючившись, в позе эмбриона – как маленький беспомощный ребенок в теле жалкого, хилого старика. Рот его был слегка приоткрыт, дыхание едва угадывалось.

Остановившись в метре от него, я подумала: «Это и есть тот человек, который являлся мне в ночных кошмарах?»

Мой годами вынашиваемый страх внезапно без следа испарился и трансформировался во что-то другое – в чувство сострадания. И я поняла, что именно за этим чувством приехала в это забытое богом место… Чтобы увидеть отца и пересмотреть мой взгляд на историю его жизни.

«Давным-давно жил-был на свете мальчик по имени Билли. Он родился с законным правом всех детей – быть любимым, учиться, играть и расти в уверенности, что он центр мира и ему открыты все радости жизни. Но в какой-то момент что-то пошло не так. Вероятно, кто-то обидел Билли, кто-то причинил ему боль – и маленький мальчик надолго затаил обиду. Он носил внутри себя эту обиду и, вероятно, пролил немало слез, когда бывал в одиночестве. По мере того как он рос, рана его тоже разрасталась, и год от года кровоточа сильнее и сильнее. Боль, которую чувствовал Билли, словно опухоль распространялась не только на него, но и на всех, кто находился с ним рядом. Но теперь, слава богу, этой боли скоро должен был наступить конец. И мой отец мог остановить эту растущую опухоль. Мальчик Билли, проделав долгий путь, имел теперь полное право обрести покой…»

Следующие одиннадцать часов я провела рядом с отцом, в его палате. Я держала его за руку и пела колыбельные песни, баюкая мальчика Билли, утешая его, рассказывая истории из моего детства, открыто выражая свои сожаления и говоря слова прощения. Ко мне вдруг пришло осознание, что отец никогда и ни от кого не чувствовал любви. Как он мог дать любовь кому-то, если не знал, как она выглядит? Я уверена, на пороге смерти он понял, что проживал жизнь, распространяя вокруг себя боль и страдания. Но ему было бы еще тяжелее покинуть этот мир, если бы никто так и не узнал его настоящую историю – историю мальчика Билли. Теперь же отец мог спокойно уйти. Он получил прощение. Он мог освободиться. И я тоже.

Я почти ничего не знала о детстве отца, но слышала, что он был ребенком замкнутым, угрюмым и подозрительным. Я видела лишь две его детские фотографии, и на обеих он выглядел печальным и несчастным, хотя другие дети на снимке улыбались. Как он дошел до такого состояния? Я не верю, что ребенок рождается, держа в руке высоко поднятый щит, чтобы защищаться им от мира. Но что случилось с моим отцом на самом деле – этого мне никогда не узнать. У каждого есть своя история, и каждый нуждается в том, чтобы эта история была рассказана. Обобщенная история о моем отце, которую я рассказала себе той ночью, не извиняла всего, что он сделал. Но многое объясняла.

На следующее утро, около половины девятого, вымотанная долгим перелетом, бессонной ночью, физической и эмоциональной усталостью, я прибыла наконец к себе домой. Положив голову на подушку и погружаясь в сон, я вдруг почувствовала, как кто-то взял меня за руку и легонько пожал мою ладонь. Это был отец. Я увидела его, сидящего рядом со мной на моей кровати, и поняла, что его путь со смертью не закончился. Но и мое путешествие только начиналось.

С того дня прошло больше двадцати лет. Забыла ли я свои детские травмы? Нет. Да мне и не следует их забывать. Жизнь каждого из нас – сумма наших историй. Я пришла к пониманию, что, когда случается нечто, выходящее за рамки нашего контроля, мы можем играть роль жертвы в этих историях. Но когда мы прощаем и становимся рассказчиками, то мы получаем власть над прожитой болью, мы можем поделиться ею с другими. И эта история поможет лучше осознать исцеляющую силу прощения и не уйдет просто так в небытие.

Я свободна от боли прошлого. И всем сердцем надеюсь, что мой отец тоже свободен.

Дейл Мэри Гренфелл

Шляпа

Важна только та храбрость, которая помогает тебе сделать следующий шаг.

– Миньон Маклафлин

Это было типичное первое занятие нового семестра в колледже Райт в Чикаго. На меня таращились двадцать пять напуганных студентов, мечтающих оказаться где угодно на свете, только не в дискуссионном классе. Я посмотрела на них с сочувствием и попросила всех, на ком были головные уборы, снять их. Они посмотрели на меня с недоумением поколения, незнакомого с этим правилом этикета.

Шапки сняли все, кроме одного юноши. Когда я обратилась к нему напрямую, он ответил «нет». Это поразило меня, но я не подала вида. Хорошенькое дело: не прошло и десяти минут от урока, а мне уже бросают вызов на глазах у студентов, которых я вижу в первый раз! Ну что ж, значит, мне потребуется такт человека и мудрость преподавателя. И то, как я справлюсь с данной ситуацией, может задать тон всему семестру.

Студенты выжидающе смотрели на меня. Ответный ход был за мной. Я решила публично не испытывать свой авторитет и попросила молодого человека остаться после занятий.

Его звали Марк, и он совсем не походил на студента, который срывает уроки. Он был худощавым, гладко выбритым, с приятным лицом и мало чем выделялся среди других. Однако он ответил «нет» на требование незнакомого профессора перед лицом новых однокурсников в первый день нового семестра. Я должна была убедить его снять шляпу. Он должен был уступить. Так я считала.

После занятия мы с Марком остались одни в аудитории. Пока я говорила, он смотрел куда угодно: на стол, в окно, на потолок, на портрет Линкольна на стене, но только не на меня. Шляпа – символ его неподчинения – прочно сидела у него на голове.

– Марк, – тихо сказала я, – вы должны соблюдать правила поведения в аудитории. Снимая головной убор, вы проявляете уважение к окружающим. Вам поэтому не хочется снимать свою шляпу?

Марк поднял взгляд и посмотрел на меня.

– Нет, – ответил он.

Его лицо и голос ничего не выражали.

– Тогда вы должны ее снять, – ответила я своим самым профессиональным тоном.

Он повиновался.

В этот момент я поняла, в чем состоит моя проблема с этим юношей. Он снял шляпу, но не услышал меня. Я его заставила, но не убедила.

За время семестра между нами с Марком связь постепенно наладилась. Иногда он даже улыбался моим шуткам и задавал на уроках интересные вопросы. Когда я видела его в коридоре, он приветственно приподнимал шляпу. Я старательно скрывала свою улыбку в ответ на его очевидно вызывающий жест.

В последнюю неделю семестра Марк попросил меня задержаться после занятия.

Я уже знала, что он – талантливый поэт и трудолюбивый писатель и спикер. А еще то, что он работает усерднее других, потому что страдает рассеянным склерозом, который сказывался на его координации и голосовых связках.

– Помните первый день занятий, когда я отказался снять шляпу? – спросил он.

– Конечно, помню.

– Я хочу рассказать вам, почему я это сделал. Где-то год назад я решил прочитать свои стихи перед публикой. А меня осмеяли.

– Не может быть! – воскликнула я, не веря своим ушам.

– Смеялись абсолютно все.

Он говорил медленно – ему было тяжело.

– Меня унизили.

Мы смотрели друг на друга сквозь слезы.

– В первый день, когда я отказался снимать шляпу, мне хотелось, чтобы вы выставили меня с занятия. Это был обязательный курс, но я не желал больше никогда стоять перед зрителями и читать то, что написал. Но вы меня не бросили. Вы не позволили мне уйти.

– Это вы решили остаться, Марк, – тихо ответила я.

Последняя речь Марка на курсе была посвящена финансированию исследований стволовых клеток. Он страстно убеждал однокурсников поддержать законодателей, выступавших за эти исследования. Результаты этих исследований жизненно важны для тысяч больных людей, в том числе и для самого Марка. Успеют ли чего-то добиться ученые, чтобы помочь ему?

Перечислив свои четкие и обоснованные аргументы, Марк с большим трудом подошел к своей презентации, которая представляла собой чистую белую доску для записей. Он попросил слушателей дать ему одну вещь. Всего одну. Он взял маркер и, медленно и мучительно выводя буквы, написал: «Надежда».

Через год после окончания курса Марк заглянул в мой кабинет, чтобы поздороваться. Он рассказал, что студенты с нашего курса останавливают его в коридоре и говорят, что никогда не забудут его последнюю речь. Его болезнь прогрессировала, причиняя ему невероятные страдания. Однако он выглядел счастливым и довольным собой. Он создал команду своего имени для участия в благотворительном шествии в поддержку исследований рассеянного склероза, а также пытается собирать деньги на дальнейшие исследования.

Три года спустя я получила от него письмо по электронной почте. Он сообщил мне, что снова начал писать и впервые с того неудачного раза выступил с чтением своих стихов в клубе в Чикаго. Он сказал, что без моего курса и дружеской поддержки никогда бы на это не решился. «А моя драгоценная шляпа по-прежнему на голове», – так он закончил свое письмо. А точкой в нем был забавный смайлик.

Элинн Чаплик-Алесков

Вымети свои обиды навсегда

Расстояние не только порождает ностальгию, но дает и перспективу. А вместе с ней, возможно, и объективность.

– Роберт Морган

Наш отряд под номером 312 размещался в самом обычном одноэтажном коттедже с единственной ванной комнатой и туалетом на двадцать девчонок. Мы дружно жили – сообща вели хозяйство, по вечерам пели песни у костра, клялись в верности американскому флагу и скаутскому движению, продумывали требования для получения очередного значка, мастерили поделки и даже соорудили уличную печку из консервных банок. Мы наполняли наши еженедельные встречи разными видами деятельности, а когда приходило время заканчивать скаутский сезон, делали совместную уборку и наводили порядок перед выездом из коттеджа. Было это все много-много лет назад в моем родном городке Форест, что в штате Миссисипи.

В тот «роковой» вторник, о котором я хочу рассказать, мне выпала обязанность подметать пол. Мне казалось, я со всей ответственностью выполняю свою работу: я старалась собрать все разлетевшиеся после поделок блестки и не пропустить ни единого комка пыли. Признаюсь, было непросто лавировать между кроватями, столами и стульями, учитывая, что девчонки из отряда сновали туда-сюда, собирая свои вещи и наводя чистоту на столах. Работа была утомительной, но я занималась ею со всей ответственностью, скрупулезно и добросовестно. И все же, как оказалось, не все были довольны тем, как я это делаю…

В тот год командиром нашего скаутского отряда была моя мама. Посчитав, что я излишне копаюсь и орудую веником не по правилам, в какой-то момент, потеряв терпение, она подошла ко мне и довольно резко прервала мою работу.

– Дай-ка сюда веник! – сказала она. – Ты не умеешь подметать, я поручу это Кэти Гринер. Она лучше справится.

Расстроенная, я отдала веник Кэти Гринер, чувствуя себя полной неудачницей, причем не только в подметании полов, а и вообще по всем направлениям. К сожалению, это ощущение никчемности я потом понесла с собой и дальше сквозь годы. Я все время сравнивала себя с кем-нибудь – и не в свою пользу. За моей спиной словно маячила тень Кэти Гринер, которую я ненавидела. Даже много лет спустя после маминой выволочки я, всякий раз беря веник – даже когда стала взрослой женщиной, – неосознанно включала в себе воспоминание о моем детском поражении и Кэти Гринер.

И вот как-то в один такой день я вдруг подумала, а не скрыт ли для меня во всей этой детской истории какой-то важный урок, который я никак не могу выучить? Что это за урок, я на тот момент еще не осознавала. Но решила молиться за Кэти Гринер каждый раз, когда буду подметать дом.

Не знаю, что именно мне помогло: мои ли молитвы или что-то другое. Но я почувствовала в себе изменения. Я словно исцелилась от старой обиды, обнаружив, что молитву невозможно соединить с чувством горечи и поражения.

А после того как у меня самой появились дети, я посмотрела другими глазами и на мамин поступок. Я увидела «сцену подметания» ее глазами – всю эту суматоху сборов, беготню девчонок по коттеджу, услышала гомон голосов, смех. Предстоящий отъезд был не только волнительным, но и ответственным событием. И особенно для мамы, которая отвечала не за меня одну, а за весь отряд. Ей нужно было всех вовремя собрать, проконтролировать действия каждой из девочек и, кроме того, успеть навести порядок в коттедже. Мы все торопились и суетились, галдели и бегали как заведенные, мы хотели оперативно собраться и покинуть коттедж на пятнадцать минут раньше, чтобы не подвести остальные отряды. Возможно, я слишком размашисто орудовала веником, возможно, действовала неуклюже и неумело и, кроме того, поднимала пыль, так что все начинали кашлять. Может, я даже в какие-то мгновения отвлекалась от подметания и начала хулиганить, изображая из себя ведьму, летающую на метле. Вероятно, мама, глядя на меня, решила положить конец моему легкомысленному поведению и перепоручила ответственное дело более расторопной и ловкой девочке. У мамы не было цели обесценить меня или унизить. Но, к сожалению, в тот момент я этого не поняла.

Удивительно, при каких странных обстоятельствах мы получаем свои самые важные уроки. Мы можем сквозь годы пронести детскую обиду на мать и жить с чувством ущербности, даже не сознавая, что никто не пытался нас обидеть. Мы сами взращиваем в себе обиды и сами много лет поливаем эти «сорняки разочарования», позволяя им заполнять все пространство нашей души. Но какое же освобождение мы получаем, избавившись от обид!

Так и я. Теперь я больше никогда не испытываю чувства собственной ущербности и никчемности, когда берусь за веник, чтобы подмести пол. Я знаю, что это простое действие напомнит мне о том, что мне нужно заглянуть в самые потаенные уголки своей души и вымести прочь весь мусор, все старые обиды…

Я с благодарностью вспоминаю тот случай в скаутском отряде. И с благодарностью вспоминаю маму. Время и зрелость дают нам шанс вымести свои обиды навсегда.

Деа Ирби

Моя любимая мудрость

Проявить эмпатию – это значит встать на место другого человека, почувствовать то, что чувствует его сердце, и увидеть то, что видят его глаза.

– Дэниел Пинк

Когда-то давно, когда мои дети были еще подростками, я купила магнитик на холодильник со словами мудрости коренных американцев.

«О Великий Дух, не дай мне осудить ближнего моего, пока я не пройду милю в его мокасинах».

Слова этой цитаты запали мне в сердце. Я очень надеялась, что эта древняя мудрость научит моих детей проявлять больше терпения к людям и легче прощать, и потому прикрепила магнитик на дверцу холодильника так, чтобы он всегда был у всех на виду и каждый день эти слова побуждали бы нас к размышлениям.

Хотя мои дети давно взрослые и живут отдельно, этот магнитик по-прежнему висит на дверце холодильника, как и двадцать пять лет назад. В течение всего этого срока я многократно убеждалась, что древняя мудрость помогла мне взглянуть на разные ситуации жизни под новым углом зрения.

Помню случай, когда я еще работала на прежней работе, и мы с коллегами собрались пойти на прощальную вечеринку одного из менеджеров нашего отдела, всеобщего любимца, который покидал пост, получив повышение. На выходе из офиса мы столкнулись с нашей приятельницей Венди, которая еще утром планировала пойти на вечеринку вместе с нами. Не обратив внимания на то, что она была чем-то встревожена и явно расстроена, я спросила, пойдет ли она на вечеринку и стоит ли нам ее ждать.

– Отстаньте от меня! – ответила Венди довольно грубо. – Мне сейчас не до вечеринок! – И быстрым шагом направилась по коридору в сторону офиса.

– Зачем ты ее вообще звала? – спросила меня с досадой моя коллега-приятельница. Поведение Венди ее возмутило, и она всерьез обиделась. – Кому она нужна? Будет только своей кислой миной портить всем настроение.

Проводив взглядом Венди, я ответила приятельнице в том духе, что, может, нам лучше оставить Венди в покое и простить ее за то, что она в последний момент отказалась с нами идти. Очевидно, у нее был плохой день (на ней явно не было лица, что меня встревожило), и нам не стоило на нее обижаться, если мы не знаем, что спровоцировало ее необычное поведение.

Прошло чуть больше недели, и мы снова наткнулись на Венди у дверей офиса. На сей раз она не грубила нам, а поделилась бедой: она только что вернулась от врача, который подтвердил ей диагноз – рак поджелудочной железы.

Через год Венди умерла. Думая о ней, я каждый раз вспоминаю то поспешное суждение о ее грубости, которое мы сделали с моей коллегой. (Признаюсь, я была в недоумении от резких слов Венди, но мне и в голову не пришло, что ответила она нам так не со зла.) Мы осудили ее, даже не догадываясь, что в тот день она впервые узнала о своем пугающем диагнозе. Мы решили, что она неприветлива и за что-то злится на нас. Но если подумать – удивительно, что в тот момент она вообще была способна разговаривать с нами.

Теперь каждый раз, когда кто-то из родных или знакомых меня чем-то огорчает, или подруга злоупотребляет доверием, или возникают сложности с кем-то из коллег, – слова на холодильнике служат мне руководством к действию. И хотя прощать не всегда легко – мне удалось в значительной степени избавиться от накопленных обид, в течение многих лет повторяя эту мудрость.

Кэти Дикки

Глава 3

Когда родители разочаровывают

Правильный номер

Главное в воспитании детей – уметь прощать себя самого. Если вы не можете простить себя, то не сможете простить и детей.

– Эвандер Холифилд

Набрав знакомый номер, который, как мне казалось, знала наизусть, я приготовилась ждать соединения. Мне ответили моментально, однако голос в трубке показался странным.

– Пап, это ты? – переспросила я.

– Да, это я! – услышала я радостный ответ.

На мгновение я опешила. Я что, ошиблась? Голос в трубке показался мне незнакомым. Вероятно, сомнения возникли не у меня одной, потому что после секундной заминки мой абонент переспросил:

– Элоиза, это ты?

– Ой, простите! – смутилась я. – Должно быть, перепутала номер.

– Да уж, ошибочка… – с досадой ответил мужчина в трубке. – Вы меня тоже простите. Рано обрадовался…

Еще раз извинившись, я собралась нажать кнопку «отбой», но меня что-то остановило – то ли интонация показалась странной, то ли последняя реплика, которую произнес мой абонент, зародила во мне тревогу. Снова поднеся трубку к уху, я спросила:

– Сэр, у вас все в порядке?

В ответ я услышала тяжелый вздох, и после секундной паузы мужчина произнес:

– Нет, не в порядке.

– Могу я чем-то помочь? Может, вызвать врача?

– Какой же я наивный! – воскликнул мужчина, словно обращался сам к себе. – Решил, что это моя дочь звонит. Элоиза. Старый дурак, – добавил он в сердцах. – Она больше никогда не позвонит! И нечего надеяться. О чем ей говорить с таким отцом?.. – сокрушенно произнес он, вероятно, забыв, что я могу его слышать. Но потом он снова тяжело вздохнул и добавил, уже обращаясь ко мне: – Я так обрадовался, когда услышал в трубке ваше «Пап, это ты?»! Сам себя обманул, – заключил он с горечью.

Я была немного смущена его признанием, но все же мне захотелось как-то утешить незнакомца, которому по ошибке позвонила. Воспользовавшись паузой, я произнесла:

– Я уверена, вы хороший отец. Все родители совершают ошибки, это нормально.

– Нет, это ненормально! – перебил меня мужчина и сокрушенно добавил: – Таких, как я, не прощают.

И тут, как принято говорить, его прорвало. Он стал рассказывать мне историю, которая каким-то невероятным образом чрезвычайно напомнила мою собственную историю, случившуюся со мной несколько лет назад.

– …Элоиза дружила с парнем. Нам с матерью казалось, он полный неудачник. Совершенный ноль. Мы запретили ей с ним видеться. Пришлось надавить. Я сказал, что, если она не прекратит с ним встречаться, может забыть о том, что она наша дочь. Мы с ней крупно поссорились. И самое ужасное, что все это произошло за неделю до ее восемнадцатилетия… – Он сделал вынужденную паузу.

Я почувствовала, что голос его вот-вот сорвется, но через мгновение он возобновил рассказ:

– В свой день рождения Элоиза собрала вещи и уехала от нас. Позже она, конечно, пыталась помириться. Звонила мне… Но я сбрасывал звонки, не желая говорить. Я вел себя как идиот! – Он снова замолчал.

Я терпеливо ждала, слыша в трубке, как он борется со слезами, – давалось ему это тяжело, и рыдания все равно прорывались. В конце концов, он перевел дыхание и, взяв себя в руки, продолжил:

– Через полгода моя жена, Черил, умерла…

Ошеломленная, я попыталась вставить слова сочувствия, но мой собеседник, не отреагировав на них, продолжил говорить дальше:

– Я продал дом… В те три недели, пока я собирал вещи, готовясь к переезду, я разбирал бумаги жены и нашел в одной из записных книжек телефонный номер Элоизы. Как оказалось, они с матерью общались втайне от меня. У меня, конечно же, тут же возникло желание позвонить по этому номеру. Но я боялся, что Элоиза, услышав мой голос, нажмет «отбой». Все это было девять лет назад. Я уверен, она меня до сих пор ненавидит. И ненавидит даже больше, чем раньше, потому что… потому что не смогла попрощаться с матерью и присутствовать на ее похоронах.

Финал истории меня потряс. Я сглотнула ком, застрявший в горле. Какие слова я могла подобрать в данную минуту? Ничего в голову не приходило. Но мой абонент первым вернулся к разговору.

– Я знал, что был неправ, – произнес он. – Я понял это практически сразу, когда Элоиза уехала… Но моя гордыня… не позволяла мне это признать. Я так соскучился по моей девочке! Я потерял ее навсегда. Я скучаю по ней с самого первого дня, как она уехала…

На сей раз я все-таки осмелилась вставить слово.

– Послушайте, – сказала я мягко, но решительно. – Вы меня простите… Но я тоже расскажу вам историю…

И я поделилась с ним драмой, которая произошла в моей жизни несколько лет назад.

– Мой отец человек сложной судьбы. Трудная жизнь сделала его суровым и непреклонным. Его слово было законом в нашей семье. Он требовал от меня и братьев беспрекословного подчинения. Но со мной он был особенно строг. А по-настоящему жестить начал, когда я была подростком. Он отслеживал каждый мой шаг, точно ястреб, высматривающий добычу. Сам выбирал, какую музыку мне слушать, какие фильмы смотреть, какие книги читать. Он проверял на благонадежность всех моих друзей. Мне не позволялось оставаться на ночь в гостях, я не могла ходить на свидания. Мне не разрешалось пользоваться косметикой, носить короткие юбки, красить ногти – даже прозрачным лаком! По сути, он контролировал каждый мой шаг, каждый вздох и даже чих. В отличие от моих братьев, для меня комендантский час начинался в семь вечера. Если мне случалось ослушаться – следовало наказание. Причем мгновенное и очень жестокое, – рассказывала я незнакомцу. – Когда мне исполнилось восемнадцать, отец сообщил, что сам подберет мне мужа. У него даже кое-кто был на примете – какой-то его старый знакомый, который мне в отцы годился! Он тоже был из Польши… В общем… я, как и ваша дочь, сбежала. И пока мне не исполнилось двадцать пять, мы с отцом не общались. Замуж я вышла без его благословения и была счастлива в браке. Отец сам сделал шаг к примирению – через одного из моих братьев он пригласил нас с мужем на Рождество.

– Вы простили его?

– Как вас зовут? – мягко спросила я.

– Джон.

– Да, Джон, я его простила. У отца было много недостатков, но и хорошего тоже было много. Он обеспечивал нас, старался, чтобы мы были сыты, чтобы получили хорошее образование. Сам-то он из-за войны не смог его получить. Он нам отдавал всего себя. Вкладывался без остатка. Так что… я помню не только плохое. Мы жили очень бедно и очень тяжело. Я уверена, в жизни отца бывали такие моменты, когда он и сам был бы рад сбежать из семьи – от всех своих четверых детей и жены, за которых он нес ответственность. Всем нам постоянно что-нибудь было нужно! Он не успевал удовлетворять наши потребности. Нас было много – а он один. И, возможно, из-за того, что он вынужден был постоянно думать только о наших нуждах, его личные желания так и оставались неисполненными. Его личные цели не достигались. Он жил только ради нас. И делал то, что считал нужным делать, исходя из своего видения. Он был уверен, что лучше знает, что нужно для нашего счастья. Пока я жила в семье, я хотела, чтобы отец был другим. Я молила о том, чтобы он изменился! Но он был таким, каким был. Другого отца у меня не было. Так и у вашей Элоизы. Вы ее единственный отец. Позвоните ей, Джон.

– А если она откажется говорить?

– А если нет? – возразила я. – Пока не позвоните – не узнаете. Если же она не захочет говорить, то ничего ведь и не изменится, правда? Вы и сейчас не общаетесь. Так что, какая разница?

– Вы чрезвычайно мудрая молодая леди, – мягко сказал Джон после долгого молчания.

– Вы позвоните ей?

Он сделал глубокий вдох, а затем решительно выдохнул.

– Да, – сказал он, и я почувствовала в его голосе силу и уверенность.

– Можно я наберу вас как-нибудь и узнаю, хорошо ли все прошло? – спросила я.

– Конечно!

Я напомнила ему, что ошиблась номером. А когда он продиктовал его, я с изумлением обнаружила, что последние четыре цифры не имели ничего общего с номером моего отца. Просто удивительно, как я умудрилась так ошибиться!

Я позвонила Джону на следующий же день.

– Мы говорили с ней два часа! – рассказывал он мне возбужденно. – Она замужем, и у меня есть маленькая внучка! Ее муж – тот самый парень, которого я не одобрял. Но он заботится о ней, и она счастлива.

Потом он рассказал, что Элоиза знала о смерти матери: ей об этом сообщила ее тетя (сестра жены), которая тоже поддерживала с Элоизой связь. И она же устроила все так, чтобы Элоиза незаметно проникла в траурный зал и попрощалась с матерью. Сам он пропустил этот момент, потому что его выманили из помещения под предлогом, что ему нужно поесть, – так что он разминулся с дочерью.

– Она простила меня за все! – с ликованием сообщил Джон. – И очень хочет увидеться! Уже завтра они приезжают. Мне еще столько всего нужно сделать!

– Это замечательно! – воскликнула я, радостно рассмеявшись.

– И это все благодаря вам, мисс… Как вас зовут? Я ведь до сих пор не знаю вашего имени!

– Мария.

– Мария! Я обязан вам жизнью в самом прямом смысле слова. – Его тон сделался серьезным. – Когда вы позвонили вчера, я собирался выпить все таблетки, которые остались после жены… Я хотел умереть. Я полностью утратил надежду. Но вы вернули мне ее. Не знаю, как выразить мою благодарность за то, что вы меня выслушали!

На мгновение я онемела. Если бы я не ошиблась номером, то этого человека уже не было бы в живых!

– Я так рада, что вы этого не сделали! Всегда нужно сохранять надежду на лучшее. Что же касается благодарности… Просто живите и будьте счастливы. И пусть ваша жена гордится вами!

– Я так и сделаю, – пообещал Джон.

– Удачи вам, – сказала я на прощание, и на этом мы закончили разговор.

Больше мы с ним никогда не говорили. Я набрала его номер месяц спустя, но его телефон не отвечал. Потом я вспомнила, что он собирался переезжать, и поняла, что мы потеряли связь. Жаль, что я не догадалась спросить его фамилию. Но я почему-то верю, что все у него хорошо. Он прекрасно общается с дочерью, и они наверстывают упущенные годы.

Мария Морин

Выпускное кольцо

Вы не можете избирательно заглушить свой гнев, так же как не можете выключить весь свет и надеяться на то, что будет светло, как прежде.

– Шеннон Л. Алдер

С детства мама внушила мне два основополагающих правила жизни: никогда ни на кого не обижаться и никогда ни на кого не злиться. Я старалась следовать этим правилам, и в отличие от многих детей, пока росла (и даже в подростковом возрасте, когда многие проходят через период бунта) никогда не конфликтовала с родителями, да и вообще ни с кем не вступала в открытые конфронтации. Я была послушной и старательно прятала в себе обиду и гнев, если кто-то меня разочаровывал или злил.

Однажды произошло нечто, что заставило меня повнимательнее рассмотреть и маму, и ее важнейшие постулаты жизни. Случилось это в самый обычный день. Я смотрела телевизор, а мама нервно ходила по комнате, то и дело заглядывая в окно и проверяя, не идет ли уже домой ее муж, мой отчим. Он где-то задержался после работы, и мама нервничала. По ее лицу я видела, что в ней клокочет гнев, но она подавляет его. Когда же отчим наконец появился в дверях, мама встретила его с самым благодушным видом и весь остаток дня щебетала с ним как веселая птичка, будто ничего не произошло. С виду все выглядело идеально – никаких конфликтов, никакого недовольства. Но действительно ли мама испытывала те эмоции, которые демонстрировала мужу?

Нет! И я это очень хорошо поняла. Я заметила, что она подавила свои гнев и обиду. Но это не значило, что она не испытывала этих чувств! Была ли ее «приветливость» истинным прощением? В это мне тоже верилось с трудом. А если бы она высказала недовольство – означало бы это, что она затаила обиду?

Было очевидно, что ее слова расходятся с делом, и свои «благие постулаты» она сама же и нарушает, не замечая этого.

Из-за того, что мама вольно или невольно приучила меня не выражать открыто эмоции, я часто чувствовала себя подавленной и неудовлетворенной. У нас не было яростных ссор с криками и выяснением отношений. Напротив, внешне все выглядело пристойно и мирно. Но внутри я вся кипела от подавляемого гнева и из-за того, что мама меня всячески контролировала.

С семнадцати лет я уже начала серьезно встречаться со своим парнем (моим будущем мужем) и мечтала поскорее окончить школу, выскочить замуж и вырваться из родного дома, чтобы наконец избавиться от удушающей маминой опеки.

Перед моим выпускным мы с ней все же поссорились. Это был «благопристойный» конфликт, в котором никто ни на кого не кричал. Но этот инцидент запомнился мне на всю жизнь, потому что мамино «мягкое» давление нанесло мне серьезную обиду, которую я помнила и носила в себе много лет.

У старшеклассников Америки есть традиция на выпускной покупать себе кольцо на память о школьных годах. Я тоже хотела себе такое колечко. Очень милое, маленькое, с крохотным сапфиром.

– Мам, я знаю, с деньгами туго, но… – начала я свой разговор, когда принесла из школы каталог с кольцами, чтобы заказать кольцо до выпускного бала. – Что ты думаешь об этом?.. Оно стоит тридцать пять долларов.

Взглянув на кольцо моей мечты, которое я обвела красным маркером, мама холодно ответила:

– Нет. Мы не можем себе его позволить. У нас нет лишних денег на выпускное кольцо.

Тогда я мягко сказала, что могла бы попробовать заработать эти деньги – например, гладить соседям белье или выполнять для них какую-то другую работу по дому.

– Не смей даже приближаться к соседям! – строго сказала мама. – Зачем вообще тебе это кольцо? Ты же сразу после школы свадьбу планируешь. Вот и будет у тебя кольцо – обручальное. Муж тебе его и подарит. А это кольцо тебе ни к чему, – отрезала она.

– Мам, – попыталась я возразить. – Но я хочу это кольцо – в память о школе. Я буду единственная в нашем классе без кольца! Ну пожалуйста, прошу тебя, – умоляла я.

Но мама была глуха к моим мольбам. Она развернулась и пошла в свою спальню. Она уже приняла решение. Я была возмущена тем, что она отказала мне. Но свое возмущение я скрыла – я не скандалила, не пыталась отстаивать свое мнение, я молча сдалась, похоронив обиду глубоко в сердце. Ведь мне не позволялось ее показывать – вот я и спрятала ее внутри. Плюхнувшись на кровать, я взяла книжку, намереваясь почитать, но меня душили слезы, и из-за них я не могла увидеть ни одного слова.

После выходных, в начале следующей недели, мне уже нужно было сдать деньги, и потому я решила предпринять еще одну попытку и днем, в воскресенье, снова заговорила с мамой о кольце. Я хотела повести этот разговор в шутливом тоне, но мама жестко оборвала меня:

– Я же тебе сказала – никакого кольца. У нас нет свободных денег!

Подавив гнев и обиду, я отправилась в свою комнату. А вечером случилось кое-что, что меня уже по-настоящему разозлило: отчим заявился домой как всегда поздно и, подойдя к маме, протянул ей пятидолларовую купюру. Я преисполнилась надежды, все еще веря, что она изменит решение по кольцу. Но оказалось, мама потратила эти деньги на пиво отчиму – причем сама отправилась купить его, когда отчим об этом попросил.

Именно тогда я решила, что вправе испытывать гнев! С тех пор я разрешила себе обижаться на людей столько, сколько посчитаю нужным. Я позволила себе признать, что могу злиться. И разрешила себе не носить фальшивую маску благодушия и всепрощения, тогда как на душе у меня скребут кошки. Я сказала себе: мне все равно, что обо мне подумают, но по крайней мере с самой собой я буду честна.

Как оказалось, я не была единственной в классе, кто отказался покупать выпускное кольцо. И мама была права: через несколько месяцев после окончания школы я уже носила на пальце помолвочное кольцо с бриллиантом. Но все же… тот случай со скромным колечком с синеньким камушком часто вспоминался мне, когда я невольно бросала взгляд на свои руки, если мыла посуду, ставила цветы в вазу или меняла узорчатую скатерть на столе.

По мере того как шло время, у нас с мамой установились самые чудесные отношения, какие только бывают между матерью и дочерью. Она была прекрасной бабушкой, души не чаяла во внуках и часто проводила с ними время.

Дети выросли. Я развелась. И мама, и я стали старше.

Как-то однажды днем мы сидели у меня за кухонным столом и пили кофе, обсуждая жизнь и нашу устоявшуюся систему убеждений. Мама признала, что совершила много ошибок в моем воспитании.

– Мам, ты проделала хорошую работу, – сказала я. – Но теперь я по-другому смотрю на то, чему ты меня учила. Гнев и ненависть – это, конечно, страшные и сильные эмоции. Но мы не должны ставить себе запрет на проявление этих чувств и отрицать, что испытываем их. Это как белое и черное – ты же не можешь отрицать, что черный цвет не существует наравне с белым? Просто нужно соблюдать баланс. Все испытывают негативные чувства – и дети, и зрелые люди, и дряхлые старики. Отрицательные эмоции нужно не заглушать, а учиться управлять ими.

Выслушав мой монолог, мама покачала головой, явно выражая несогласие с моими словами.

– Проявлять обиду – значит разрушить себя! – воскликнула она весьма возбужденно. – Я всегда учила тебя…

– Знаю-знаю, – перебила я ее. – Ты все верно говорила. Но ты, похоже, и сама не понимала, что держать негатив в себе – это тоже разрушительно. Мам, подавить негодование – непросто! Это не колечко на палец надеть, заменив одно кольцо другим.

Я изобразила соответствующее движение, будто снимаю одно кольцо и надеваю другое. (Я очень надеялась, что мама поймет, о каком кольце говорю. И не подумает, что я имею в виду свой распавшийся брак.)

Кивнув, мама опустила глаза и ненадолго задумалась. Потом снова посмотрела на меня и спросила:

– Ты все еще обижаешься за свое выпускное кольцо?

Она попыталась объяснить мне свою позицию, но мою позицию она так и не услышала – она не приложила усилий, чтобы понять, о чем я говорю.

– Да ладно, мам, все в порядке. И я не обижаюсь на тебя уже. Я пытаюсь сказать тебе о другом – о том чувствовать злость – это нормально. Ненормально носить злость, спрятав ее у себя в душе. Нужно уметь признавать свои эмоции, а не подавлять их.

Этот разговор с мамой все равно оказался полезным. Не знаю, осознала ли что-то она, но я хотя бы озвучила те мысли, которые долго вынашивала в себе. И снимая тем вечером кольца со своих пальцев, прежде чем намазать руки кремом, я почувствовала, что мне действительно стало легче, я словно сняла с себя десятилетия боли, которую ощущала из-за того, что спрятала внутри себя гнев за маленькое колечко – драгоценность, которой меня когда-то лишили, но которое, как оказалось, было очень дорого мне, потому что благодаря ему я познала, что такое прощение.

Линда ОʼКоннелл

Письмо умершему отцу

Прощение – это работа сердца, после которой происходит исцеление.

– Джеральд Ямпольски

Отец умер, когда я еще училась в колледже. В течение многих лет после его смерти я старалась не думать об этой потере. Я загружала себя самыми разными делами – преподаванием, писательством, личными отношениями – только бы не возвращаться к боли, которую ощущала всякий раз, когда думала о нем.

Отец был очень одаренным человеком, с большим музыкальным талантом. Когда он заканчивал Джулльярдскую школу[4] по классу скрипки, ему пророчили как исполнителю успешную карьеру. От него я унаследовала талант к музыке – сначала (пока училась в школе) обучалась игре на фортепиано и флейте, а позже, как и он, окончила Джулльярд.

Несмотря на то что отец любил музыку, дома он почти никогда ее не слушал, и на скрипке играл совсем редко. Иногда, по утрам, в воскресенье, я слышала, как из его комнаты доносятся мучительные стенания смычка, скрипка вскрикивала, плакала, взывала к кому-то, прося не то пощады, не то помощи. Было такое чувство, будто это отец (в обыденной жизни человек холодный, угрюмый и бесчувственный) рыдал о чем-то, чего не мог высказать вслух не только всем нам, его близким людям, но и самому себе.

Жизнь сложилась так, что ему пришлось оставить музыкальную карьеру. Он рано завершил концертную деятельность, потому что «люди, с которыми он работал, были недостаточно хороши». Казалось, музыка совершенно перестала его волновать, – и когда он нуждался в работе, то искал ее в каких угодно сферах, только не связанных с творчеством. И наотрез отказывался идти на прослушивания, если я находила для него интересные объявления в газете, о том, что какой-то оркестр ищет вторую скрипку.

Вторым отец быть не хотел.

По мере того как семья росла и расходов прибавлялось все больше, он осел на второсортной административной работе, для которой требовалась одна шестнадцатая доля его способностей и где он с трудом переносил ограниченность своего начальника и сослуживцев.

У отца было два способа общения с домочадцами: унизительное высмеивание, от которого невозможно было защититься, и холодное молчание, вымораживающее весь дом и порой разбавляемое непредсказуемыми вспышками гнева. Мы жили в постоянном эмоциональном напряжении. Брат как правило прятался в своей комнате, а мама с головой уходила в домашние дела. В редкие минуты, когда она вступала с отцом в противоборство (а вернее, мягко выговаривала ему свои претензии, но так, чтобы и я могла ее слышать), я обычно принимала противоположную ей сторону.

– Он устал, – говорила я. – Просто покорми его – он же только что пришел с работы.

Правда, отец даже не догадывался, что я его защищаю (он был полностью сосредоточен на себе – никого не слышал и ни с кем не вел душевных разговоров). Если я приходила к нему с каким-нибудь вопросом, делом или радостной новостью, он ворчал, что я досаждаю ему своими проблемами и глупой болтовней, и утыкался взглядом в экран телевизора или просто шел спать, чтобы его никто не доставал.

Спустя годы после его смерти, когда в рамках тренинга личностного роста «Разобраться со своим прошлым» я проходила проработку внутренних конфликтов и анализировала нерешенные проблемы во взаимоотношениях с отцом, я в качестве упражнения написала ему письмо, в котором наконец-таки высказалась начистоту.

Начало письма далось мне не сразу, но по мере того как я выливала на бумагу свои обиды и задавала вопросы, которые не решалась обсудить с отцом при его жизни, писать становилось значительно легче. Из меня буквально хлынул поток эмоций, копившихся на протяжении многих лет. Обида, боль, невысказанная любовь, печаль, гнев – всему этому нашлось место в моем письме.

«Дорогой папа!

Пожалуйста, увидь меня. Заметь меня. Поговори со мной. Ты всегда так занят своей работой! Ты все время раздражен, злишься на окружающий мир и своих родных. Я никогда не понимала, что с тобой. Что тебя угнетало? Ты все время жаловался на усталость и выглядел уставшим, хотя только и делал, что смотрел телевизор или спал…

Пытаюсь вспомнить, сколько раз за свою жизнь я видела твою улыбку. Знаешь, сколько? От силы раза три. Один раз – во время твоего отпуска, когда мы с тобой заметили, как поле пересекли двое оленят. Второй раз – когда на наш задний двор забрались соседские дети и играли там, за кустами акации. А третий раз – когда ты одарил своей улыбкой лично меня (это воспоминание мне особенно дорого).

Мне тогда было девять. Случилось это в воскресенье, когда у нас дома были гости. Вы с мамой поехали их провожать, а я осталась одна. На кухне и в гостиной после застолья был страшный беспорядок – грязная посуда, испачканные скатерти и салфетки, недоеденная еда, замызганный и усеянный крошками пол…

Пока вас не было, я навела повсюду порядок: вымыла грязные тарелки, кастрюли и сковородки, помыла полы, вытерла столы, собрала грязные салфетки и скатерти…

Когда со всем было покончено и я уже домывала раковину после грязной посуды, домой вернулись вы с мамой. Увидев повсюду порядок, вы оба удивились, совсем не ожидая от меня такого сюрприза. Я помню, ты вошел тогда в кухню, увидел меня перед раковиной, в резиновых перчатках и с губкой в руках, и спросил:

– Это ты все одна сделала?

– Да, – ответила я.

И тут ты мне улыбнулся.

Это была твоя третья – и последняя – улыбка из тех, что мне довелось видеть за всю твою жизнь.

Ты мне сказал тогда:

– Какая ты молодчина!

И эта похвала пролилась бальзамом на мое сердце. Я до сих пор ношу в глубине души память о тех твоих словах и твоей улыбке. Это была первая и единственная похвала, которую я получила от тебя за всю жизнь.

Но в основном ты всегда был угрюм, зол на весь мир, раздражен на маму, брата и меня. Тебя не удовлетворяли мои достижения в музыкальной школе, мои оценки по обычным предметам, ты был недоволен моим внешним видом, тем, как я одевалась, как говорила, о чем говорила, с кем дружила, какие вопросы тебе задавала.

Большую часть времени ты меня игнорировал. А когда не игнорировал – критиковал. Ты вечно находил во мне какие-нибудь изъяны.

Посмотри на меня сейчас. У меня все сложилось отлично, я много достигла. Я молодчина! Я все еще хорошая девочка. Ты мог бы гордиться мной.

Или нет?

Знаешь, пап, мне очень жаль, что всю свою жизнь ты сторонился меня, и у нас не было возможности сблизиться. Ты не выражал заинтересованности во мне. А жаль. Я бы очень хотела узнать тебя лучше. И ближе познакомиться с тобой. Но мне это так и не удалось.

Хотя… был один случай. Я тогда училась на первом курсе колледжа, мы с тобой пошли вместе на концерт – только ты и я. Это был единственный раз, насколько я помню, когда мы пошли куда-то вместе. Я была счастлива в тот день! Я чувствовала себя по-настоящему взрослой. На высоких каблуках, в нарядной одежде, с крохотными сережками в ушах… Я чувствовала себя маленькой женщиной. Леди, удостоившейся твоего внимания… Мы встретились с тобой у Карнеги-холла. А до этого я спешила к тебе после лекций в колледже, и пока ехала в переполненном вагоне метро, представляла себе, как все пройдет. Перед концертом мы зашли с тобой в кафешку. Купили по гамбургеру, заказали картошку фри… И вот там, в той кафешке, мы с тобой впервые по-настоящему поговорили. Я уже не помню точно, о чем тебе рассказывала – о своей ли учебе или о друзьях, но, сидя напротив меня за столом, ты внимательно слушал. И твой взгляд был такой… Такой заинтересованный. Словно ты впервые в жизни меня увидел. В ответ на мои рассказы ты тоже немного открылся и поделился воспоминаниями о своих занятиях музыкой.

Тот концерт, на котором мы с тобой были, потряс меня, хотя я и не помню, что в тот вечер играли. Главное впечатление было связано с тобой. Меня переполняли чувства от того, что мы сидим рядом и слушаем музыку! Время от времени я посматривала на тебя – на твое лицо, на полуприкрытые веки. Мне казалось, прекрасные звуки удивительным образом преобразили твои черты.

Карнеги-холл мы покинули, когда на улице уже стемнело. В воздухе пахло тополиными почками и мокрым асфальтом. Мы доехали до вокзала, сели в наш поезд, идущий до нашего пригорода, и отправились домой…

Но, к сожалению, тот вечер, начавшийся так прекрасно, имел тяжелое завершение.

В поезде, пока мы ехали, у тебя случился приступ. Это были первые тревожные аккорды твоей тяжелой, затяжной болезни, которая свела тебя в могилу. Всю дорогу ты сдерживал стоны, пытаясь справиться с болью. А я ничем не могла помочь. Только смотрела на твои мучения – это было тяжело. Сейчас, когда я пишу это письмо, я словно бы снова слышу твои стоны…

Когда мы добрались до дома, ты принял какое-то лекарство, и оно временно помогло. Но уже через неделю случился новый приступ, еще более сильный. Он настиг тебя в ванной – ты упал прямо в душевой кабине, ударившись головой о стеклянную дверь. Мы обнаружили тебя лежащим на полу без сознания…

Несколько последних лет своей жизни ты особенно тяжело боролся с болезнью. Эта битва тебя измотала. Но я уверена, что все могло быть по-другому. Твоя болезнь не пришла бы к тебе, если бы ты не раздражался на те обстоятельства жизни, которые то и дело выбивали тебя из колеи.

Теперь я знаю и понимаю, почему ты выбрал жить в низких вибрациях гнева, разочарования, печали, депрессии и неудовлетворенности. Это был вагнеровский мотив твоей жизни – нереализованный дар, неисполненное обещание, растраченный талант.

Я прощаю тебя за это. Прощаю за боль, которую ты причинил сам себе. И прощаю за боль, которую ты причинял нам, членам твоей семьи.

Но и ты прости нас. Прости меня за то, что я вторглась в твою жизнь, вынудив тебя отказаться от призвания, и тебе пришлось зарабатывать деньги на ненавистной работе, а твои усилия при этом не были оценены по достоинству. Прости меня за то, что тебе пришлось свернуть с твоего истинного пути, и ты был вынужден размениваться на рутинные, скучные дела, вместо того чтобы делать карьеру в музыке, которую ты так любил.

Теперь я осознаю, скольким вещам научилась, благодаря тебе.

Я научилась твоей силе и стойкости, твоей мощи и страсти, твоей любви к музыке. И хотя сама я сейчас не играю, я каждый день что-нибудь слушаю. Любовь к музыке – это твой бесценный дар, доставшийся мне в наследство.

Я люблю все, чем я занимаюсь. Я вкладываю страсть в каждое свое увлечение, в каждый творческий проект, в каждое новое произведение, которое пишу. Эта страсть наполняет меня силой, энергией и вдохновением – каждое утро, просыпаясь, я чувствую в себе радость творчества.

Я училась у тебя ответственности и настойчивости. Да, это ты показал мне пример того, как тщательно надо выполнять работу и доводить ее до конца (даже если кто-то из коллег тебя разочаровывает). Я стремлюсь к совершенству, как и ты. Да, это правда, я замечаю в себе перфекционизм, который был свойственен и тебе. И это качество мне помогает, когда я редактирую свои работы и скрупулезно проверяю каждый факт, каждую деталь, каждый знак препинания, прежде чем отдать свое новое творение в печать. Я оставляю горы черновиков и выбираю только самые лучшие свои идеи. По крайней мере, на сегодняшний день я сохраняю именно такой подход к работе.

Я, как и ты, не люблю бездельников и халтурщиков и требую полной отдачи от тех, с кем работаю.

Как и ты, я ценю качество и оригинальность – и выбираю лучшее, будь то музыкальные инструменты, машины или люди. Я не соглашаюсь на подделку.

Я научилась твоей безжалостной честности и смело задаю вопросы, если хочу докопаться до истины.

Пап… ты мог бы быть лучшим отцом на свете! Как бы я хотела познакомиться с тобой ближе. Я бы хотела дружить с тобой…

Я люблю тебя. И прощаю за все».

Я писала это письмо в течение часа, не замечая ни того, что нахожусь в душной комнате, наполненной чужими людьми, не замечая того, что сижу на жестком, неудобном стуле, не замечая того, что слезы текут по моим щекам и я забываю их вытирать… Я была один на один со своим отцом. Этот откровенный разговор, которого при его жизни не случилось, был важен для нас двоих. И когда он был окончен, броня негодования и невыраженной печали, сковывающей мое сердце, разбилась. Во мне проснулась любовь.

Вытерев слезы и сложив письмо, я почувствовала облегчение и огромную благодарность за всё чему научилась у отца. И я была благодарна себе за то, что наконец-то осмелилась на этот откровенный разговор.

Ноэль Стерн

Картинки из детства

Прощать людей – не всегда значит давать им второй шанс. Прощать – это значит поставить точку на прошлом и двигаться в будущее.

– Соня Паркер

Припарковав машину в конце улицы, я решила дать себе время и прогуляться по Виа Сегундо, чтобы настроиться на встречу со своим прошлым. Район, в котором я выросла, навевал много воспоминаний – не всегда приятных, – поэтому я не спешила идти в сторону родного дома, где когда-то жила и из которого уехала много лет назад.

Захлопнув дверцу своей «Хонды-Цивик», я перешла под прохладную тень деревьев, растущих вдоль тротуаров. Аромат цветущих азалий кружил голову. Я и забыла, как прекрасен мой родной городок весной, в период буйного цветения деревьев! Улица оказалась гораздо уже, чем представлялась мне в детстве. Платаны, равномерно посаженные вдоль дороги, изящные и прямые, за время моего отсутствия вымахали на невероятную высоту, и теперь, чтобы посмотреть на их густые кроны, образующие арку надо мной, нужно было хорошенько задрать голову – в моей юности эти деревья были значительно ниже.

Я медленно шла по мощеному тротуару, чувствуя себя как во сне. Эти узкие, родные сердцу улочки мне и в самом деле снились ночами на протяжении многих лет. И вот я снова шла по ним… И это был не сон, а самая настоящая реальность! Все было знакомо, но и до неузнаваемости ново. Я пересекала перекрестки, читала названия на табличках: «Виа Примеро», «Виа Сегундо», «Анакапа», «Виа Лусеро»… (Первая улица, Вторя улица… Уже в раннем детстве я понимала, что означают эти названия на испанском.)

Наконец я свернула на свою родную Виа Ринкон (Угловую улицу) – она пряталась сразу за Виа Сегундо, и воспоминания нахлынули на меня, словно порыв сильного ветра ударил в лицо.

Проходя мимо первого дома, я вспомнила двух сестер, над которыми мы с моими подружками детства втайне посмеивались. Две одинокие старые девы вызывали у нас любопытство и страх. Они были странными – нас к ним тянуло, но в то же время в этом притяжении мы чувствовали что-то запретное. Мы их боялись и сочиняли про них разные небылицы, пугая друг друга, придумывая, например, как одна из сестер внезапно выскочит из дверей и потащит нас в свой дом, чтобы зажарить на ужин.

Бросив взгляд себе под ноги, я поискала глазами секретные отметины детства – кресты, которые означали «здесь ходить опасно», квадраты, наступив на которые гарантированно попадешь в «зону невезения». Все эти, сулящие беду, участки нужно было обойти или перепрыгнуть – и тогда тебя минуют неприятности…

Я прожила здесь двадцать лет! Моя родная Виа Ринкон не видела меня со дня моей свадьбы. Сколько же весен и зим прошло с тех пор?!

Дойдя до дома моей подруги детства и юности, я поискала глазами балкон, с которого нам бросали сладости в День Всех Святых. Все сейчас выглядело по-другому! Фасады неуловимо изменились, во дворах исчезли розовые кусты, внутренние пространства были перепланированы. Это был знакомый город – и одновременно незнакомый. Я улыбнулась поравнявшейся со мной женщине, которая вела за руку свою маленькую девчушку. Но женщина даже не взглянула на меня – прошествовала мимо, будто не заметила.

Я пошла дальше… И уже через несколько метров неожиданно наткнулась на свой родной дом – он появился внезапно, словно призрак выскочил из-за угла. Я остолбенела от удивления, не узнавая стен, за которыми прошло мое детство. Дом оказался меньше, чем я его запомнила, новые владельцы выкрасили его в коричневый цвет, пышные рододендроны, украшавшие лужайку перед входом, исчезли, но маленький гараж, построенный отцом, и узкая подъездная дорожка, на которой мы с сестрой любили играть в классики, совсем не изменились.

Я вспомнила, как в последний раз стояла на этом самом месте, глядя на дом и собираясь с духом, чтобы подойти к входной двери и нажать звонок. В течение шести лет мои родители отказывались разговаривать со мной, злясь за то, что я посещаю психотерапевта и говорю о них за их спиной. Для родителей не имело значения, что со мной творится и что я все чаще задумываюсь о самоубийстве. Они не видели, как мне тяжело и что их жестокое обращение со мной, пока я была ребенком, постоянно держало меня в напряжении и страхе и почти довело до психического расстройства. Они считали, что я предала их, раз отважилась осуждать, – восстала против их авторитета, осмелилась иметь свое собственное мнение.

В тот мой визит… когда я попыталась сделать шаг навстречу и помириться с ними, мы так и не поняли друг друга. Вместо ожидаемого мной сближения произошел окончательный и бесповоротный, болезненный разрыв. Навсегда. Отец и мать ясно дали понять, что больше не считают меня своей дочерью и не желают впредь видеть. Ни я сама, ни моя жизнь их не интересовали – они выстроили стену передо мной и смотрели на меня в тот мой визит, как на чужака, врага, незваного гостя, пробравшегося в их гостиную.

Хотя мой визит не изменил их отношения ко мне, он изменил мое отношение к ним. Впервые я увидела их не глазами испуганного ребенка, а ясным взглядом взрослого, который имел опыт настоящей любви, исцеления и прощения. С того дня я почувствовала к ним жалость и возрастающее сострадание. Я начала молиться за них – не об их наказании, а о том, чтобы Бог освободил их сердца от ненависти, которая завладела ими. В мои воспоминания и сны перестали вторгаться болезненные видения прошлого, когда родители заставляли меня испытывать чувство унижения и никчемности, ущербности и брошенности. И я стала представлять их себе такими, какими бы они могли быть, достраивая в воображении идеальный образ матери и отца, наращивая положительные качества и отсекая все, что искажало родные черты, которые я любила. И в конце концов мне удалось стереть из своего сердца весь негатив и вернуть к жизни нежность, заботу, щедрость и доброту, которые в идеальном мире они оба могли бы мне дать.

И отец, и мама давно умерли. Их реальные образы почти стерлись из моей памяти, и, стоя перед родным домом, я пыталась их воссоздать, сожалея, что больше никогда не увижу их лиц. Но во мне все же оставалась надежда, что в этот визит я смогу наладить с ними утерянную связь. Взглянув на окно своей бывшей спальни, которую мы делили на пару с сестрой, я представила пространство комнаты, в которой прошло мое детство: бледно-зеленые стены – молчаливые свидетели абъюзивного поведения моего отца, его домогательств; большой старый шкаф, в котором, заплаканная и до смерти перепуганная, я пряталась, затыкая уши, чтобы не слышать сердитых голосов родителей, их крик и ругань, доносившиеся из-за дверей.

Мне было грустно смотреть на мой дом. Печальные воспоминания детства захлестнули меня, но теперь я была взрослой – и жизнь научила меня управлять негативными состояниями. И я могла поместить на место горечи и разочарования – принятие, взглянув на картинки детвства глазами отстраненного зрителя. Я знала, что эти воспоминания всегда будут там, в дальнем уголке моего сердца, но за десятилетия жизни в любви пространства для печали в моем сердце стало значительно меньше. Я переросла старую боль и возродилась совершенно другим человеком. Я смотрела на дом моего детства не глазами брошенного ребенка, а глазами любящей матери и жены, глазами самодостаточной женщины, много добившейся в жизни и верившей в защиту Бога и потому не искавшей защиты у других людей. Я могла себе позволить быть щедрой и доброй, потому что меня распирало от чувства благодарности к жизни – и это чувство наполняло меня любовью, состраданием и прощением к моим матери и отцу.

В то раннее майское утро, стоя перед домом, в котором выросла, я горевала по своим родителям. Мне было больно за то, что они жестоко обращались со мной. Мне было больно за то, что они верили в ложь и догмы, которые ожесточили их, сделав невосприимчивыми к любви и прощению. Мне очень не хватало их понимания – я все еще мечтала о дружбе с ними, о той дружбе, которая была бы возможна, если бы мы использовали шанс, который давала нам жизнь.

Приятный свежий ветерок холодил мое лицо, запах цветущих азалий кружил голову, листья платана шептали над головой, убаюкивая мою память, навевая сны об идеальном детстве с идеальными родителями… Я подняла глаза к небу, взгляд мой остановился на зеленых ветвях, плавно раскачивающихся над головой, словно волны… Я предвкушала начало новой жизни. Рост, цветение, силу и мощь, которые ждали меня впереди.

Этот платан, что привлек мой взгляд, был моим старым другом. Осенью я собирала его опавшие лисья, летом пряталась за ним, когда мы играли в прятки. Тротуар под ним в некоторых местах вздыбился от пробившихся из-под земли корней – с каждым годом дерево моего детства разрасталось все сильнее, становилось более мощным и могущественным. Так и я вместе с ним набирала свою силу…

Подойдя к нему ближе, я положила ладонь на шершавый ствол и почувствовала в сердце нежность и тепло. Старая кора на стволе кое-где отслоилась, обнажив гладкую живую древесину… Поддавшись импульсу, я отломила маленький кусочек коры на память. Мне захотелось увезти с собой что-нибудь в знак прощения, потому что я знала – это мой последний визит к родному дому. Больше я сюда не вернусь, мои дела здесь были окончены.

Последний раз бросив взгляд на окна детской, я повернулась и пошла вниз по улице, не оглядываясь и сжимая в ладони хрупкое доказательство того, что жизнь сильна и щедра и все, что происходит в ней – происходит нам на благо, при условии, что мы стремимся к добру.

Джудит Ингрэм

Патриарх

Внутреннего покоя можно достичь, лишь практикуя прощение.

– Джеральд Ямпольски

Моему отцу предстояла операция на головном мозге. Человек, всю жизнь муштровавший нас, требовавший беспрекословного послушания, идеального выговора и безупречных манер, воспитывавший нас исключительно ремнем и гневными окриками, сейчас был прикован к больничной койке и практически обездвижен. Кардиомонитор отслеживал слабое биение его сердца, через капельницы непрерывно в его вены поступали лекарства, а через катетерную трубку выводилась моча. Говорить отец не мог, правая нога у него отказала – немощный и слабый, опутанный трубками и проводами, подключенный к датчикам, теперь он полностью был в нашей власти.

Он очень устал, и похоже, его мало волновало то, что, мы, его дети, окружившие его больничную койку, наблюдали его наготу и слабость. Боль и близость смерти беспокоили его гораздо сильнее. Он пытался делать вид, что унизительное положение его не смущает, но я-то знала, каково ему и что он чувствует в этот момент из-за своей обездвиженности и беспомощности.

Пошарив слабой рукой под простыней, отец попытался поправить мочевыводящий катетер, но сил не хватило. Моя младшая сестра бросилась ему помогать: откинув одеяло, поправила катетер и, устранив дискомфорт, снова прикрыла медицинской сорочкой худые бедра отца и набросила на ноги одеяло. Отец расслабленно откинул голову на подушку и с удовлетворенным вздохом закрыл глаза.

Сегодня мы все четверо собрались в палате – я, два моих брата и наша младшая сестра. Все мы приехали из разных мест поддержать отца перед предстоящей операцией. Ведь он все еще был нашим патриархом – главой семьи, предводителем клана. Мы словно преданные вассалы с почтением склонили перед ним головы, отдавая дать уважения старости и немощности бывшего тирана. Мы развлекали его разговорами, гладили бледные руки, массировали ступни, чтобы их не сводило судорогой. В благодарность за заботу отец слабо улыбался. Веки его дрожали, бледные ввалившиеся щеки слегка розовели – наше присутствие его радовало. Мы старались продемонстрировать отцу свое участие и заботу, говоря с ним о том, какой он сильный, напоминая ему, что любим его, обещая непременно быть рядом, когда он очнется от наркоза. Он слушал нас с отрешенным видом. Он не стонал, не жаловался, не отвечал нам – он не мог говорить. Но я чувствовала, что у него внутри!

Сестра время от времени поправляла его подушки, помогая принять удобное положение. Старший из двух моих братьев обсуждал с врачом детали предстоящей хирургической процедуры, оперируя информацией не хуже высококлассного специалиста. Младший брат «поддерживал общий эмоциональный фон», стараясь разрядить тяжелую обстановку шутками, забавными каламбурами и анекдотами.

Я не делала ничего – только наблюдала. Драматическое действо, разворачивающееся вокруг меня, занимало меня не меньше остальных, но каждый из присутствующих играл какую-то роль в этой пьесе – я же выбрала для себя роль зрителя. Я смотрела на беспомощного незнакомца на больничной койке и пыталась узнать в нем отца, вспоминая, каким он был в нашем детстве. К счастью, от того человека не осталось и следа, он исчез. А этот, за которым я внимательно следила, ничем его не напоминал.

Поймав мой безучастный взгляд, сестра, вероятно, пожелала продемонстрировать свою заботу еще активнее и, наклонившись к отцу, ласково спросила:

– Пап, может, немного поднять кровать?..

Мы все очень надеялись на его выздоровление – по крайней мере на то, что он будет ходить и говорить, как это было неделю назад. Чего-то большего ожидать было трудно – мы все понимали, что вряд ли отец после операции сможет сохранить мыслительные способности на прежнем уровне. Мы не задавали себе вопрос: каким он будет после того, как удалят опухоль. Никто из нас не желал поднимать эту тему.

Но что мы точно знали, так это то, что завтра утром ему обреют голову, надрежут фрагмент кожи, вскроют череп и удалят ту загнивающую массу, сгусток крови (не важно, как по-научному называется та субстанция, что украла его способности говорить и чувствовать себя сильным), и его жизнь пойдет по новому витку.

А сейчас отец нуждался во внимании и заботе врачей и медсестер, но гораздо больше ему нужны были мы – его отпрыски, которыми он всю жизнь управлял как собственными подданными, лепя из них тех людей, какими, по его мнению, они должны были стать. Вероятно, он все же добился своего, раз сейчас все мы собрались возле него и по-настоящему были обеспокоены его состоянием. Он был напуган – мы тоже. Нам было жаль его. И мы сочувствовали ему, даже несмотря на то, что в нашем детстве к нам он никогда не проявлял жалости. Все мы уважали его старость. И с почтением относились к его статусу патриарха, сердечно проявляя к нему свою любовь, выказывая преданность и сострадание. Он мог гордиться нами.

Мы все хотели, чтобы он благополучно перенес завтрашнее испытание и пошел на поправку. Я тоже этого хотела. Я хотела, чтобы он жил и чтобы отвечал взаимностью на ту любовь, которую мы все пытались ему дать. От себя же лично я надеялась на прощение – прощение не со стороны отца, а с моей стороны по отношению к нему. Я бы хотела простить его за чувство неуверенности, за постоянный страх и сомнения в себе, за тревогу и разочарование, которые уже при его жизни получила от него в наследство и которые несла на себе как тяжелое бремя с детских лет, поскольку была старшей дочерью.

После того как отца выписали из больницы в реабилитационное отделение, мы четверо по очереди продолжили за ним уход. Мы вели записи о его состоянии, постоянно обсуждали информацию, полученную от врачей, медсестер и прочего персонала, – трудились дни напролет, помогая отцу восстановиться. А через шесть недель перевезли его в дом престарелых, договорившись между собой, что каждый из нас будет по двое суток дежурить у его постели. Мне достались понедельник и вторник. Я приезжала к нему, мы вместе гуляли (я катала его на инвалидном кресле по прилегающим к дому престарелых дорожкам), мы смотрели телевизор – шоу Энди Гриффита или шоу Лоуренса Уэлка, – а иногда я приводила к нему в гости своего двухлетнего внука, который развлекал прадедушку своим детским лепетом и песенками, вызывая на наших лицах улыбку.

Я училась по-новому общаться с отцом. Я держала его за руку, смотрела ему в глаза, улыбалась в ответ на его улыбку – я не хотела видеть в его взгляде печаль и страх. Я болтала с ним преувеличенно бодро и оптимистично. И порой понимала, что перебарщиваю, когда чувствовала, что отец, сжимает мне пальцы, словно желая сказать: «А теперь потише».

Порой мы надолго погружались в тишину, которая сначала ощущалась как небольшой дискомфорт, но потом становилась приятной и необходимой. В эти минуты мы думали каждый о своем. И это, как ни странно, нас объединяло. Отец гладил мои пальцы, ловил мой взгляд… Я помогала ему есть, поддерживая трясущуюся руку, сжимавшую ложку, и направляла ее к его рту. Когда он ел с аппетитом – это меня радовало! И сердце мое переполнялось благодарностью за то, что отец все еще жив. Солнце за окном жарко припекало. Солнечные зайчики скакали по белой салфетке на груди отца. Он щурился на солнечный свет, потом привлекал мое внимание, крепко сжимая мою ладонь, и, глядя мне в глаза, едва заметно шевелил губами: «Прости меня. Мне очень жаль».

И я отвечала:

– Я знаю. И мне жаль. Я люблю тебя, папа. И прощаю тебя.

Сью Армстронг

Всего лишь человек

Простить – значит освободиться от негатива, который удерживает внутри нас боль.

– Кристина Лауреано

Сколько себя помню, пока я росла, мы с мамой наслаждались обществом друг друга и были словно подружки – обожали посмеяться, поболтать о всякой всячине, провести день в торговом центре или позагорать на пляже. Мы могли развлекаться как угодно, но при одном условии – если мама хорошо себя чувствовала.

Всю жизнь она страдала от тяжелой формы бронхиальной астмы. Задыхалась и кашляла почти все время. Весной, когда цвели деревья, летом, когда воздух был перенасыщен пыльцой или тополиным пухом, осенью, когда от влажности в помещениях активизировалась плесень, зимой, когда легкие раздражал холодный морозный воздух. Мама чувствовала себя хорошо в очень редкие моменты – если погода была более-менее благоприятной. Вот тогда-то мы и отрывались на полную катушку – радовались жизни, пока эту радость снова не обрывала астма.

Когда мне исполнилось двадцать, мама стала чувствовать себя чуть легче. Промежуток между приступами начал увеличиваться, и, казалось, болезнь ненадолго стала отступать. Огромную помощь приносили некоторые новые лекарства и рекомендации диетолога, благодаря которым мамины легкие начали лучше справляться с нагрузкой и ее выносливость повысилась. Вскоре она почувствовала себя еще лучше. И все чаще я стала видеть ее энергичной и полной сил. Меня радовало то, что мама перестала зависеть от своей болезни, и теперь мы могли чаще встречаться и устраивать совместные путешествия и прогулки в любое время. Иногда даже ездили вместе в отпуск. Нам было очень весело в те времена!

Но вскоре я забеспокоилась, заметив, что с мамой творится что-то не то: уж очень она стала энергичной для хронического астматика. Как-то в одной из поездок я обнаружила, что не поспеваю за ней на экскурсии. Она была просто неутомима! «Что-то здесь не так», – подумала я. Мне было двадцать, я не жаловалась на здоровье (могла пройти за день несколько миль), но мамин энтузиазм заставил меня заподозрить неладное.

– Откуда у тебя столько энергии? – спросила я в шутку, когда мы вернулись в отель. – Ты сегодня практически пробежала весь маршрут.

Вынув из своей дорожной сумки пузырек с таблетками, мама потрясла им, точно погремушкой, и, смеясь, ответила:

– Это все благодаря им! – Она имела в виду стероидные препараты, которые врач назначил ей от приступов астмы. – Я просто принимаю чуть больше обычной дозы. Энергии в разы прибавляется.

«Так вот в чем дело!» – призадумалась я.

– Ты уверена, что не навредишь себе? Мне кажется, раумнее все-таки придерживаться точной дозировки, – заметила я, стараясь не показать тревогу.

– Доктор сказал, я могу при необходимости чуть увеличивать дозу, – ответила мама, беззаботно махнув рукой. – Он сказал: ничего страшного в этом нет. Просто, когда почувствую себя лучше, нужно сразу вернуться к прежнему количеству таблеток.

– Ну хорошо, – кивнула я (мне очень хотелось ей верить). – Раз доктор так говорит, значит, вероятно, знает, что делает…

Но все равно у меня появилось какое-то неспокойное чувство и мучительно засосало под ложечкой. Я была не уверена в разумности маминых действий и разумности врача, который дал такой совет.

Шли годы, а мама продолжала следовать своей, казалось бы, такой безобидной привычке принимать лекарство в соответствии со своими потребностями. Теперь мы жили в разных местах – я переехала в собственный дом и вышла замуж. Мы стали видеться реже, хотя по-прежнему оставались близки. У меня была своя семья, за мамино здоровье я волновалась теперь намного меньше, потому что мне казалось, что она с каждым годом чувствует себя лучше, хотя иногда и жалуется на усталость.

Но скоро я снова начала замечать, что мама то и дело хватается за ингалятор. Когда я однажды спросила ее, все ли хорошо, она бодро ответила:

– Все нормально. Это просто возраст. Ты же знаешь, с годами я не становлюсь моложе.

Однако через пару месяцев после этого разговора я по-настоящему испугалась, когда случайно увидела мамины руки, сплошь покрытые фиолетовыми синяками.

– Что это?! – воскликнула я.

– Это побочный эффект от лекарств, – призналась она и объяснила, что после многих лет неправильного употребления стероиды начали атаковать ее организм. Лекарства, от которых она зависела ради сохранения здоровья, теперь начали убивать ее.

В жизни мне не раз приходилось наблюдать, как некоторые мои друзья, знакомые или члены семьи борются с серьезными болезнями. Кое для кого (в том числе и для мамы) эта борьба обернулась долгим, печальным путешествием к финишу. Мы пропустили момент, когда мамино здоровье постепенно стало разрушаться. Слабея, мама год от года делалась все более немощной, пока в конце концов полностью не начала зависеть от меня. Я сопровождала ее на каждом шагу: возила на приемы к врачам, ухаживала за ней, когда она лежала в больницах, катала на прогулки в инвалидном кресле, купала и кормила. Я была с мамой до самого горького конца, пока она не умерла.

Все эти годы, в течение которых я ходила за ней, я подавляла свою досаду. И в конце концов в какой-то момент обнаружила, что моя сдерживаемая злость сильнее меня, и я уже не могла ею управлять. Я думала тогда, что имею полное право злиться на маму за то, что она так безответственно распорядилась своей жизнью и в результате погубила не только себя, но и угробила меня.

Я состарилась и даже не заметила, как это произошло! Когда я смотрела на себя в зеркало, то видела седые волосы, осунувшееся лицо, угрюмый взгляд, опущенные уголки губ. Конечно же, это меня не радовало, а злило! Я пропустила огромный отрезок жизни, ухаживая за мамой и выполняя для нее роль сиделки! Я бросила все и всех, чтобы заботиться о ней. Мои друзья больше не приглашали нас с мужем в гости, потому что знали, что у меня не найдется времени для них. Да и с мужем мы почти перестали куда-то выезжать, гулять вместе – все мое время было отдано маме.

И все из-за того, что она так сильно хотела жить, но все равно умерла раньше времени из-за своего легкомысленного отношения к собственному здоровью!

Долгое время мне было трудно примириться с тем, как сложилась моя жизнь. Я была разочарована и очень зла. Дошло до того, что я не могла без гнева видеть мамины фотографии, если они попадались мне на глаза. Мне хотелось разорвать их в клочья! Все, что напоминало мне о ней, приводило меня в ярость. Я даже отказалась готовить ее любимые блюда, потому что от них обострялась моя боль. Я выбросила ее одежду, а украшения раздала родственникам. Я не хотела, чтобы в моем доме хоть что-то напоминало о ней.

Как-то раз, просматривая старые папки, я наткнулась на нашу общую фотографию, сделанную в один из совместных отпусков. Мы стояли рядом и улыбались. За нашими спинами расстилалась гладь океана. Это был чудесный солнечный день, я очень хорошо его помнила! За несколько часов до того, как был сделан этот снимок, мы с мамой смеялись до коликов в местном магазинчике, когда примеряли откровенные купальники, надеть которые на публике у нас никогда бы не хватило смелости. А позже мы также весело провели время в ресторане, в котором угощались креветками на гриле и свежей зеленью. Это был один из самых лучших дней нашей общей жизни! И, возможно, он бы никогда не случился, если бы не мамино безрассудство – не ее злоупотребление лекарствами.

И тут я словно прозрела!

Взяв эту фотографию, я написала внизу: «Я прощаю». А вслух сказала:

– Я прощаю тебя, мама! Я прощаю тебя за то, что ты так сильно хотела наслаждаться жизнью и делала единственное, что тебе было доступно, чтобы достичь этой цели. Ты была всего лишь человеком, который очень хотел жить. Я прощаю тебя.

А после этого я простила и себя за все пережитые мною месяцы гнева и горечи. Я простила себя за то, что тоже была всего лишь человеком…

Моника А. Андерманн

Чудо, сотворенное верой

Самые красивые люди, которых я знал, – это те, кто прошел через испытания, борьбу и потери и нашел свой путь к свету.

– Элизабет Кюблер-Росс

Дрожа от холода я дожидалась, когда мой ученик откроет мне дверь, и я смогу войти в подъезд. Сегодня было очень холодно – для начала ноября погода была необычайно ветреная и морозная. Наконец Джозеф впустил меня, и мы направились через вестибюль к лифту.

– Пожалуйста, называйте меня Джо или Джозеф, – серьезным тоном сказал мне мой новый ученик, пока мы поднимались с ним в лифте к его квартире. – Когда меня называют Джоуи… я дискомфортно себя чувствую. И обычно не откликаюсь на это имя. Думаю, мне оно не очень подходит.

– Хорошо, пусть будет Джозеф, – ответила я мягко, а сама подумала: «Странный он какой-то…»

Одарив меня обаятельной улыбкой, Джозеф пояснил:

– Чаще меня, конечно, называют Джо. Но имя Джозеф мне нравится больше.

Его улыбка согрела меня, мы оба расслабились и почувствовали себя комфортно в обществе друг друга.

– Кто-то из родителей дома? – спросила я.

– У меня нет родителей. Я живу один, – ответил Джо.

Такого ответа я не ожидала. Обычно, когда я занималась с учеником, кто-то из родителей обязательно присутствовал дома. И хотя Джозефу было уже двадцать и он не нуждался в присмотре родителей, я все равно была удивлена: почему социальные службы запросили репетитора для взрослого человека, живущего самостоятельно?

Джозеф жил очень скромно, но в целом в его квартире было тепло и уютно, и он имел все необходимое. И еще меня поразила безукоризненная чистота.

Перед началом занятий мягко и очень тактично Джозеф рассказал, что бы он хотел получить от занятий и в каком ключе желал бы, чтобы они проходили. Я не возражала. Мы сели за стол (который, вероятно, служил и рабочим, и обеденным столом) и разложили учебники.

– Думаю, для начала мне нужно взглянуть на твои последние домашние работы, – сказала я. – Покажешь мне? Мне нужно понимать, какую тему ты сейчас проходишь.

– Да, конечно, – кивнул Джозеф. – Только сначала я хотел спросить, вы хорошо разбираетесь в цифровых фотоаппаратах?

– Ну… – заколебалась я. – В принципе знаю, как там все устроено. А в чем дело?

– Через две недели я еду в Белый дом, меня пригласили на премьеру одного фильма… Потом будет встреча с вице-президентом Байденом и с несколькими актерами, которые снимались в фильме. Я бы хотел пофотографировать все это. Специально купил фотоаппарат. Но настроить у меня не получается. Вы смогли бы мне помочь?

– Конечно! – согласилась я. – А как так получилось, что тебя пригласили в Белый дом? – спросила я, не сдержав любопытства.

– О, это долгая история, – улыбнулся Джозеф смущенно и немного печально. – Долгая и… грустная, – пояснил он.

– Расскажешь? – спросила я.

– Хорошо, – кивнул Джозеф и поведал мне историю своей жизни: – Когда мне было восемь, у меня умерла мама. Через два года отец женился на другой женщине, но я ей чем-то не понравился. Мы с ней не поладили. Мы очень много ссорились, а отец всегда принимал ее сторону. Говорил мне, чтобы я помалкивал и не перечил ей ни в чем, слушался бы ее. Я пытался. Но это не помогало – мы все равно постоянно воевали. И вот однажды… Тогда мне было уже двенадцать… после очередной ссоры с ней отец как-то пригласил меня покататься по городу. Это было довольно неожиданное приглашение. Я очень обрадовался, потому что мы с отцом мало времени проводили вместе. Мне его не хватало. И вот мы поехали с ним. Он увез меня на противоположный конец города. Знаете, в тот район, где школа Кеннеди? Вам приходилось бывать в тех местах?

– Конечно! – ответила я. – Это недалеко от моего дома.

– Отец высадил меня на стоянке возле этой школы и велел убираться на все четыре стороны, – продолжил свой рассказ Джозеф. – Он мне сказал, что они с женой больше не хотят, чтобы я с ними жил. Я умолял его отвезти меня домой, но он наотрез отказался. В конце концов он уехал, а я остался один. Тогда было лето… Я был легко одет. Денег у меня не было. Я не мог купить ни еды, ни одежды. Я не знал, куда идти и что делать. Сначала я думал, отец хочет меня припугнуть, проучить. Я очень надеялся, что он успокоится, перестанет злиться и вернется за мной. Я решил его подождать в парке, расположенном напротив школы, и жил там в течение трех дней. Ночевал тоже там же – три дня подряд. И все это время ждал отца. Но он не появился. Я был ужасно напуган.

Сказать, что я была шокирована, – значит, ничего не сказать.

– Я каждый день выгуливаю свою собаку в этом парке, – медленно произнесла я, стараясь припомнить, могла ли я встретить во время прогулки Джозефа. Сейчас, конечно, это уже не имело значения, но сам факт того, что я могла его видеть, меня поразил. В этом парке всегда много людей и детей, поэтому, даже если бы я его увидела, я не заподозрила бы, какая беда с ним произошла.

«Как мог отец бросить собственного сына?! – думала я с возмущением. – Это какой-то нечеловеческий поступок!»

Мне никогда ничего подобного за всю жизнь не приходилось слышать. Но передо мной сидел парнишка, с которым все это случилось в реальной жизни! Внутри у меня все заклокотало от гнева. Как такое может происходить в наше время на глазах у людей! Как родной отец мог так поступать с собственным сыном?!

В течение пяти лет Джозеф жил на улице. Он ел из мусорных баков и спал везде, где мог найти безопасное место, чтобы спрятаться; он никогда не ночевал в одном и том же месте дважды и был вынужден постоянно перемещаться.

– Почему же ты никого не попросил о помощи?!

– Я не знал, к кому обратиться. Пару раз кто-то из прохожих вызывал полицию. Но я так боялся, что меня арестуют, что убегал. Помните, несколько лет назад были зимы с сильными снежными бурями? Тогда мне повезло – меня ненадолго приютил мой приятель. Правда, я смог только несколько раз переночевать у него.

– Его родители не пытались тебе помочь?

– Они бы хотели, но не знали как.

– Думаешь, они считали, что им не грозят неприятности?

– Не знаю. Может быть. К тому времени я уже привык жить на улице. Первая зима была самая ужасная. У меня не было теплого пальто. И в особенно холодные ночи я ночевал в незапертых подъездах жилых домов – найти такие подъезды было трудно. Но мне везло. Поэтому я и не замерз до смерти.

– Не представляю, как тебе удалось так долго выживать на улицах?!

– Бог помогал, – ответил Джозеф спокойно и уверенно. – Я постоянно молился о помощи. И верил, что меня защитят. Я верил, что мне не дадут умереть. И я знал, что, даже живя на улице, смогу окончить школу, а потом найду работу.

Джозеф завершил рассказ, и между нами повисла пауза. Мы оба в молчании сидели друг перед другом, размышляя об этой истории. Я думала о вере в Бога. О том, какие чудеса вера может сотворить, если человек убежден, что находится под защитой. Я спрашивала себя: крепка ли моя вера настолько же, как у Джозефа? Смогла бы я положиться целиком на Бога и Его милосердие, если бы попала в такую ситуацию? Смогла бы пройти такое испытание или оно сломило бы меня? Жить на улице несколько лет, в вечной тревоге, в страхе за жизнь, испытывая лишения каждый день! Ох, я сомневалась, что сумела бы выдержать такое.

– Не могу поверить, что все это время ты продолжал учиться – и никто ничего не заподозрил! – сказала я. – Но я так рада, что все закончилось. Ты очень сильный духом человек!

– Я знал, что единственный способ уйти с улицы – это получить хорошее образование. Это был мой ключ к выживанию. И еще прощение.

– Почему прощение?

– Пока я ненавидел отца, ненависть создавала мне препятствия в жизни. Мне намного труднее приходилось. Но однажды я понял, что пока ненавижу его, я ничем не лучше. А я не хотел быть, как он. Я думал о том, что никогда не допущу подобного со своими детьми… Я хотел бы быть лучшим отцом для них – поэтому решил начать с прощения. Я постарался простить отца. Было нелегко, сами понимаете. Но постепенно я перестал злиться на него. Переключил свое внимание с него на свои цели. Вместо того чтобы ненавидеть его и постоянно думать, сколько бед он мне принес, я стал думать о том, что могу сделать для себя, чтобы уйти с улицы и перестать вести бездомную жизнь. Я начал стремиться к лучшей жизни.

Я обвела взглядом квартирку Джозефа: она являлась материальным ответом его внутренних стремлений и его веры в добро и прощение. Джозеф простил отца – отказался наследовать его гнев и ненависть и пошел по пути знаний, самосовершенствования, добра и созидания и получил защиту, дом, спокойствие и мир в сердце.

Незадолго до того как Джозеф перешел в выпускной класс, его учитель узнал о бедственном положении и обратился в социальные службы. На тот момент Джозефу почти исполнилось восемнадцать. По всем общепринятым законам было поздно что-либо предпринимать, но социальные службы это не остановило. Джозефу предоставили жилье, он смог уйти с улицы. Специальное пособие дало ему возможность покрывать расходы на проживание и питание. После окончания школы он смог поступить в общественный колледж и заранее получил возможность после получения диплома работать в Службе защиты детей. А поскольку дела у него шли хорошо, его послали в Вашингтон на специальное мероприятие с участием вице-президента.

– Ты необыкновенный человек, Джозеф! Ты так молод, но в тебе столько силы! Ты мужественный и зрелый человек. Я не уверена, что смогла бы повторить твой путь и прожить ту жизнь, которую прожил ты. То, что произошло с тобой – настоящее чудо! И это чудо сотворила твоя вера.

Позже я узнала, что Джозеф окончил колледж с отличием. Когда моя работа с ним была завершена, в последнюю нашу встречу Джозеф сказал, сияя от гордости:

– Сегодня я встречаюсь с отцом. Это будет первый раз с тех пор, как я стал бездомным.

Л. М. Луш

Как прошел твой день?

Не позволяйте вашему прошлому держать в заложниках будущее.

– ЭлЭл Кул Джей

Моя дорога из школы домой много лет проходила по одному и тому же маршруту: я шла по широкому тротуару, мимо ровного ряда красивых высоких домов, любуясь свежевыкрашенными, аккуратными фасадами. По мере того как я удалялась от школы к дому, жилые строения становились ниже, менее нарядными и презентабельными. Тротуары заметно сужались, и уже по ним можно было понять разницу между тем районом, в котором я жила, и тем, в котором располагалась моя школа. И хотя улица, на которой находился мой дом, была достаточно широкая и чистая, вид у нее все равно был немного удручающий: деревья, выглядели так, будто боролись за выживание – они были куцые и кривые, с пыльной листвой и представляли собой жалкое зрелище; здания старые, давно не ремонтированные, с облупившимися фасадами не радовали глаз. Наш дом, когда-то выкрашенный в розово-бежевый цвет, со временем приобрел грязноватый оттенок, краска на рамах и дверях облупилась, трава во дворике росла кое-как. Припаркованные машины у тротуаров были чистыми, но выглядели обшарпанно, как и дома, в которых жили их владельцы.

Прежде чем подойти к своему крыльцу, я всегда мысленно готовилась и настраивалась, задаваясь вопросом: как меня встретит сегодня мама? В каком состоянии она будет? И в какой степени опьянения я увижу ее на этот раз? Степень маминого опьянения я определяла по тому, в чем она была – в очках или в линзах. Если в линзах, значит, руки ее не сильно дрожали, и у нее хватило сил привести себя более-менее в опрятный вид, значит, она была трезва. Если же мама была в очках, то это говорило о том, что она уже успела превысить дневную норму алкоголя.

В любое время года – шел дождь, снег или светило солнце – мне всегда нужна была минута, прежде чем переступить порог собственного дома. Открыв дверь, я сразу звала маму или любого, кто был дома. Если откликалась мама, у меня все сжималось внутри – я готовилась к трудному дню, потому что поведение пьяной матери могло оказаться непредсказуемым.

Когда она была трезва (и это значит, она была в линзах), увидев меня, она спрашивала:

– Как прошел день? Отвести тебя в библиотеку?

Книги были моим единственным спасением. Читая, я погружалась в мир вымышленных героев, прячась от своей собственной безрадужной реальности. На страницах книг, которые выбирала я, все были счастливы, персонажи жили интересно, путешествовали по разным странам и даже за пределами нашего мира и за пределами нашего скучного городка в Монтане. В книгах, которые выбирала я, никому не приходилось сталкиваться каждый день с матерью-алкоголичкой, зависимой от своей ежедневной порции спиртного.

Если мать напивалась, то в библиотеку она меня не отводила, даже если накануне обещала это. Она сидела, как правило, перед окном, нацепив на нос очки, и смотрела с унылым видом на пустую дорогу. На лице ее были печаль и разочарование. Я никогда не могла понять – почему она была несчастна. Что ее не устраивало? Семья, муж и дети не приносили ей радости. Что было не так? Когда я видела ее такой, то чувствовала тревогу, вину и стыд. А иногда я вообще ничего не чувствовала. Когда она была такой, я не была уверена в том, что день пройдет гладко: на всякий случай я проверяла, не оставлены ли включенными в кухне духовка или все конфорки на плите. Мать всегда могла учудить что-нибудь новенькое! Она словно не видела никого и ничего вокруг – и даже очки ей не помогали, весь мир, окружавший ее, она воспринимала нечетко.

– Привет, – говорила она равнодушно, даже не взглянув на меня.

Она не спрашивала, как прошел день, и не предлагала накормить меня обедом. Какая уж тут библиотека! Я наскоро что-нибудь ела всухомятку и уходила в свою комнату, где могла взять книгу и погрузиться в свой мир, только бы не находиться в реальной действительности.

Однажды, когда мы с моей младшей сестрой остались дома одни (отец был в отъезде), и присматривала за нами только мама, мне довелось узнать, насколько ненадежна ее забота. Мать вернулась домой очень поздно, почти за полночь, и когда появилась в дверях, я сначала ничего плохого не заподозрила, поскольку она была не в очках. Но вскоре я поняла, что она пьяна: лицо ее было в слезах, она еле держалась на ногах и даже не смогла пройти дальше порога, села тут же возле входной двери и была настолько не в себе, что не могла говорить.

– Мам, мам, что случилось?! – испуганно воскликнула я. В таком состоянии я ее никогда не видела.

Моя младшая сестренка тоже разволновалась и начала плакать.

Мы совершенно не понимали, что делать – мать вскоре отключилась совсем, и мы с сестрой еще больше запаниковали.

Я попыталась сварить кофе (где-то я слышала, что кофе может подействовать на людей отрезвляюще), но я никогда его не варила и потому не справилась – только пролила все на плиту, да еще сама обожглась.

В отчаянии я стала звонить другу нашей семьи, который жил по соседству (с его двумя дочерьми, нашими одногодками, мы дружили).

– Я не знаю, что делать! – плача, кричала я в трубку. – Я пыталась сварить кофе. Но у меня ничего не получилось!

Выслушав меня, друг семьи тут же примчался к нам и кое-как помог справиться с этой ситуацией. Позже я узнала, что он и сам был напуган и встревожен не меньше нас (главным образом он переживал за нас с сестренкой, представляя, какой стресс мы испытали, оказавшись один на один с матерью, которая была в полной отключке).

Тот случай стал переломным для меня, я словно повзрослела за один вечер. Я перестала доверять матери и полагаться на нее. Я взяла свою жизнь под собственный контроль, окончательно закрывшись от матери и перестав ждать от нее проявления заботы, любви и нежности. Может, я и не пряталась от нее все свое детство, но мне часто казалось, будто нахожусь одна-одинешенька в полной темноте.

Оглядываясь назад, я не могу вспомнить, с какого возраста я начала замечать, что с матерью творится что-то неладное. Помню лишь как вспышки некоторые яркие события из детства: как впервые обнаружила несколько бутылок алкоголя, спрятанных в нашей с сестрой комнате, в ящике с мягкими игрушками. Может, мне было тогда четырнадцать? Обнаружив эти бутылки, я молила лишь об одном, чтобы сестра о них никогда не узнала.

Так же я точно не скажу, сколько мне было, когда мать, совершенно пьяная, приехала за мной на машине в школу, чтобы забрать меня после тренировки. Она была настолько не в себе, что не понимала, куда едет – ее занесло в какую-то неизвестную местность, причем мы чудом не попали в аварию, так как автомобиль мотало по дороге от обочины к обочине, и я уже успела проститься с жизнью. В тот день отец объездил всю округу, разыскивая нас.

Не помню точно, сколько мне было лет, когда у нас с ней случился конфликт из-за моей успеваемости в колледже. Какими только словами она меня не обзывала! А под конец заявила, что я ее страшно разочаровала и она не чувствует со мной никакой родственной связи.

Почему я так плохо помню себя в эти моменты? Потому что я словно проваливалась в темноту, переставая понимать, кто я, где я, зачем живу и есть ли смысл в том, чтобы сопротивляться происходящему. Я была словно маленькая девочка, спрятавшаяся в темноте под столом от страшного монстра, который пришел ее убить.

Ситуация с матерью предельно обострилась, когда я стала учиться в колледже. Даже сейчас я не совсем понимаю, что случилось. Я в то время сознательно не желала разбираться в этом. Помню, с матерью произошел очередной несчастный случай: она разбила нашу новую, недавно купленную машину. Я не желала знать, что послужило причиной этого события, – меня даже мало волновало, что мать после аварии попала в реанимацию. Я так устала от всего, что мне не было жаль ни ее, ни машины.

Это произошло в разгар лета, меня не было в городе – я работала в соседнем городке и тяжело переживала расставание с моим парнем, моей первой любовью. Это событие растревожило меня больше всего остального! Моя личная драма воспринималось мной на фоне наших семейных неурядиц как настоящая трагедия.

Позже, когда мать поправилась и ее перевели в реабилитационный стационар для людей с зависимостями, я не стремилась навещать ее. Мне было тяжело. И я даже не хотела разговаривать с ней по телефону.

Отец очень огорчался из-за этого. Всегда, когда говорил с матерью по телефону, он звал меня к трубке.

– Хочешь сказать пару слов маме? – спрашивал он. – Расскажи ей о себе.

Но я не хотела делиться с ней своими переживаниями и болью и тем более не хотела интересоваться ее самочувствием. Мне нужно было самой восстановить свое душевное здоровье.

Я стала посещать психотерапевта. И это мне очень помогло.

– Ты сильная, – сказала мне мой психотерапевт на первой же сессии, чем подбодрила меня. – Ты справишься.

Эту женщину я обожала! Она мне очень помогла. Ее кабинет казался мне убежищем – в кои-то веки я нашла место, в котором чувствовала себя в безопасности и где меня слушали и понимали.

У моего врача тоже был непростой жизненный опыт – ее сын ранее страдал от алкоголизма, а потом был осужден за нападение при отягчающих обстоятельствах – так что она знала, как тяжело мне было.

– Стань матерью своему внутреннему ребенку, – говорила мне психотерапевт. – Полюби его, дай ему заботу и тепло, которых ты не получила. Ты можешь сделать это сама для себя – у тебя достаточно сил, просто поговори с той маленькой девочкой, которая всегда живет в тебе. Вымани ее из темноты, из-под стола, под которым она прячется, – вымани на свет и покажи, что жизнь может быть прекрасна.

Конечно, я могла бы посмеяться над ее советами. Но ее слова попали мне в сердце. Зерно мудрости стало прорастать во мне – и я подумала: если никто не позаботится о той маленькой девочке, что напугана и прячется в темноте под столом, то она никогда не увидит света. Мне нужно это сделать, пока она не погибла совсем!

– У тебя впереди большая жизнь, – говорила психотерапевт. – Подумай о своем будущем.

Благодаря терапии я стала больше интересоваться психологией и зависимостями и глубже заглянула в себя. Я даже выучилась на психотерапевта, и это помогло мне со временем лучше понять маму и докопаться до причин ее состояния. И в конце концов я поняла любая зависимость – это серьезный кризис психического здоровья, а не слабость. Это тяжелое бремя, а не попытка уйти от проблем.

В течение многих лет я изучала тему зависимостей и разбалансированного эмоционального состояния и узнала об этом все, что мне было доступно. Я стала лучше понимать, что́ депрессия и тревога могут сделать с мозгом, если не контролировать эмоциональное состояние.

Со временем я поняла, что очень трудно убедить сердце в том, что зависимость – это не вина человека, а его беда. И чтобы справиться с этой бедой, нужна большая работа по перенастройке собственного мозга. Нужно учиться воспринимать жизнь по-другому, нужно перестать фиксировать взгляд на негативе и отрицательных эмоциях – на чувствах вины, тревоги, страха, зависти и гнева. Я поняла, что, если позволять себе жить в низких вибрациях разрушительных эмоций, то ты никогда не поднимешься к свету, не увидишь солнца, а значит, и не познаешь радости.

Недавно я сама стала мамой. Мое путешествие в мир материнства проходило негладко – я столкнулась со многими проблемами, в том числе и с послеродовой депрессией.

С появлением у меня своего собственного ребенка я стала лучше понимать, что родителем быть не просто – мы не всегда можем знать, в чем нуждаются наши дети и что для них хорошо, а что плохо. Мы узнаем это в течение жизни, а жизнь показывает нам, на что мы способны. Осознать мне это помог один случай с моей дочерью, который произошел сразу, как только я привезла ее из роддома.

– Думаю, нам надо оставлять малышку на ночь в своей детской – пусть привыкает к самостоятельности, – заявила я своему мужу, прислушиваясь к рекомендациям модных педиатров, которые призывали родителей приучать детей с пеленок обходиться без родителей и проводить время в одиночестве, в их уютных спаленках.

Я совсем не слушала свое сердце, свой материнский инстинкт (а может, этот инстинкт у меня тогда еще не включился из-за депрессии.)

Мой муж оказался намного мудрее. В первый же день, после того как наша малышка около часа спала одна в своей детской и я ни разу о ней не вспомнила, он сказал:

– Пойду посмотрю, как там наша дочурка. Вдруг ей что-нибудь нужно.

С этими его словами я словно прозрела! Я осознала, что далеко не идеальная мать, какой себя вообразила. И поняла, что никогда раньше не задумывалась о том, что родители не всегда сразу становятся мудрыми, а растут вместе с детьми. Только время, ошибки и прощение делают нас более совершенными.

Прощение помогает нам взглянуть на своих отцов и матерей с других позиций. И, повзрослев, мы начинаем понимать, что они тоже проходят в течение жизни свои уроки, а мы помогаем им эти уроки усваивать.

К тому времени, как родилась моя дочь, моя мама уже вылечилась от алкоголизма, и мы с ней успели сблизиться. Она была первым человеком, с которым я поделилась своим неудачным опытом материнства.

– Я совсем забыла про дочку! – пожаловалась я ей, рыдая в трубку. – Я худшая мать в мире!

– Со временем ты будешь лучше понимать, что хорошо, а что плохо. Ты будешь очень хорошей матерью, – сказала мне на это мама.

Она успокоила меня, как никто другой, и сняла все мои тревоги, без колебаний поддержав меня и подобрав нужные слова, чтобы убедить меня в том, что одно недоразумение – это еще не приговор, а лишь показатель моей неопытности.

Недавно я встречалась с мамой за кофе. Несмотря на то, что на ней были очки, мое сердце не забилось в тревоге, как это бывало в детстве. Оно забилось от радости. Мама улыбнулась мне, поставив на стол чашку со свежесваренным ароматным кофе (теперь кофе – был ее единственным допингом, от алкоголя она навсегда отказалась), и произнесла:

– Привет, милая.

Мы обе были рады нашей встрече. Забрав из моих рук мою дочку, мама ласково спросила у нее:

– Ну, как прошел твой день?

Эми Мак

Безотцовщина

Благодарность – самая здоровая из человеческих эмоций. Чем чаще ты благодаришь за то, что имеешь, тем больше у тебя будет новых поводов выразить благодарность.

– Зиг Зиглар

Уже ребенком я знала, что не нужна отцу. Он меня бросил, когда я еще не родилась. Я была безотцовщиной. И с этой данностью мне нелегко было примириться. По мере того как становилась взрослее, я все тяжелее и тяжелее переживала то, что со мной рядом нет человека, который называл бы Маленькой Принцессой, с кем я могла бы потанцевать и у кого на плече могла поплакать. Осознание этого причиняло мне постоянную боль.

В конце концов я дошла до того, что стала считать себя недостойной отца. Вероятно, я так ничтожна и так никчемна, так неинтересна, что просто он не испытывает нужду во мне, думала я.

В подростковом возрасте я буквально места себе не находила! Я спрашивала себя: что во мне не так, неужели я настолько заурядна, что ему со мной не о чем поговорить? Почему ему не интересно, как я живу, чем живу?! Из-за этого я постоянно плакала. Меня тянуло к отцу, мне его не хватало. Даже его родная мать не сумела внушить ему, что я жду от него проявления отцовских чувств, что скучаю и нуждаюсь в нем. Она умоляла его вести себя достойно по отношению ко мне, но он и слушать не хотел! Никакие доводы не могли вывести его из алкогольного угара.

В какой-то момент я по-настоящему разозлилась на него. Я была еще подростком тогда, и моя внутренняя ярость породила во мне огромные амбиции. Я была полна решимости использовать свой гнев по отношению к отцу в качестве движущей силы. «Оʼкей, – сказала я себе. – Он считает, что я пустое место? Но я докажу ему, что я кое-что значу! Он еще услышит обо мне! Посмотрим, как он поведет себя, когда я стану знаменитостью, заявлю о себе во весь голос, совершу что-нибудь исключительное, обзаведусь такой толпой поклонников, что он не сможет ко мне пробиться! Посмотрим, что он почувствует, когда увидит меня в центре всеобщего внимания, если я буду получать какую-нибудь большую награду и в благодарственной речи не упомяну его имя!»

Я поставила себе цель сделаться знаменитой не ради себя, не потому что внутренне стремилась к этому, а потому что хотела досадить отцу. Мною двигало не стремление к самосовершенствованию, а желание заставить его сожалеть о своем пренебрежении ко мне, я хотела, чтобы он почувствовал такую же сильную боль, какую чувствовала я, когда он меня отвергал и когда я нуждалась в нем.

С этими внутренними целями я жила несколько лет. Даже когда понимала, что гонка за славой ничего мне не даст, и то, к чему я стремлюсь, мне самой давно перестало нравиться, я все равно продолжала идти, хотя осознавала бессмысленность этих потуг. Я все еще удерживала в голове образ отца, которому хотела доказать свою значимость и с которым вела скрытую битву. Я представляла себе его лицо, когда в конце концов, достигнув вершины успеха, увижу, как он сокрушен моей победой и сожалеет обо всем, что упустил. Я все еще была уверена, что если заставлю его сожалеть о пролитых мной слезах, то наконец-то почувствую себя лучше.

Я мечтала о том, что когда-нибудь настанет моя очередь причинить ему боль. Я представляла себе, как прогоню его, едва он только нарисуется на моем горизонте и начнет лить слезы раскаяния. Я хотела его заставить чувствовать то же самое, что чувствовала сама всю свою жизнь. Такая месть наверняка исцелила бы мое сердце.

Возможно, все бы это и случилось. Но я не стала знаменитой. Не удостоилась почестей и наград, к которым стремилась, лелея в душе планы мести. Однако я осуществила другие заветные мечты: в девятнадцать лет победила рак, позже вышла замуж и родила двух чудесных детей (после многочисленных выкидышей и длительного бесплодия), основала благотворительную организацию в помощь бесплодным матерям, мечтающим о детях. И после всего этого наконец поняла, чего на самом деле хотела от жизни. Истинные цели, заставлявшие воспарять мое сердце, были связаны не с мечтами о сатисфакции, а с мечтами о чистом счастье. И двигаясь к этим целям, я научилась ценить жизнь и все те дары, которыми владела, – а их помимо отца было очень много!

Именно тогда я поняла, что, цепляясь за гнев, желая мести, я ограничивала свою жизнь и причиняла себе еще большую боль. Мне потребовались десятилетия, чтобы усвоить этот важный урок. Я внутренне изменилась, когда научилась ставить цели ради собственного счастья, а не ради мести. Мне пришлось заглянуть внутрь себя и понять, что́ я действительно люблю. Да, я заслуживала хорошего отца. Но еще больше я заслуживала, чтобы любовь была моей движущей силой, а не гнев.

Когда я стала старше, я поняла, что не всем предназначено быть родителями. Я проанализировала все, что мне было известно об отце, и осознала, насколько плохой могла стать моя жизнь, если бы он не бросил меня. Была ли в глубине моей души какая-то часть меня, которой все еще было грустно, что я выросла, чувствуя себя ненужной? Да, конечно. Но зрелость показала мне, что иногда отсутствие человека может стать подарком. Отец ушел не потому, что я была посредственностью и не представляла для него интереса. Он ушел потому, что был слишком ущербным и эгоистичным, чтобы стать хорошим родителем. Мне было намного лучше без него. Как только я поняла, что его отсутствие никак не связано с моей ценностью и значимостью, я смогла избавиться от своего гнева.

Иногда я все еще мечтаю о том, чтобы добиться успеха. Но теперь, когда я представляю себя на сцене, я не думаю об отце. Я думаю о всех тех людях, которые помогли мне стать такой, какая я есть, и которые оказали положительное влияние на мою жизнь.

Теперь мне мечтается гораздо легче. Позволив прощению обезоружить мой гнев, я по-новому взглянула на жизнь и по достоинству оценила мужчину, которого выбрала на роль отца моих детей. Для меня нет большей радости, чем знать, что я выбрала для них самого лучшего человека. Я усвоила важный урок относительно того, как не ошибиться с выбором, чтобы моим собственным детям никогда не пришлось проходить через то, через что пришлось пройти мне.

Джилл Келлер

Мать, не знавшая материнской заботы

Отпустить человека – не значит проявить равнодушие к нему. Отпустить – значит осознать, что единственный человек, которого вы на самом деле можете контролировать, – вы сами.

– Дебора Ребер

Когда я узнала о смерти матери, я ровным счетом ничего не почувствовала. Ей было шестьдесят два. И она прожила короткую, тяжелую жизнь – рак забрал ее раньше, чем она успела состариться.

Внутри меня была пустота. Словно белый холст – полное отсутствие эмоций. Я не ощутила ни горя, ни жалости, ни утраты – я не чувствовала ничего. В какой-то момент я даже спросила себя: «У тебя что, нет сердца?»

Однако сердце у меня было. Только оно зачерствело за те сорок лет, пока я знала свою мать. Все сорок лет, что мы были рядом, я снова и снова возобновляла попытки простить ее и полюбить. Или хотя бы примириться с ней. Но у меня не получалось примириться с человеком, который сознательно разрушал себя наркотиками и алкоголем.

Пустота в душе мешала мне даже воспринимать сочувствие людей, пришедших на похороны. Их дежурные слова соболезнования доходили до меня, как сквозь толщу воды.

– Все в порядке, я не грущу, – механически отвечала я. (И я не лгала, когда говорила так.)

– Как бы то ни было, все-таки она была твоей матерью, – произнес кто-то из присутствующих.

С этими словами у меня в голове словно что-то щелкнуло. Казалось бы, в этой реплике не было никакого противоречия. Но противоречие было, потому что высказывание относилось к женщине, которая только номинально была моей матерью. На самом же деле она никогда не проявляла ко мне ни материнской заботы, ни любви.

За три недели до ее смерти я навещала ее. У матери был рак горла, опухоль размером с мяч для гольфа выступала сбоку на шее. После биопсии опухоль забинтовали, но от этого она не стала менее заметной. Я изо всех сил старалась не смотреть на мать – было больно видеть, во что она превратилась, как изменила ее болезнь. Мать и всегда была небольшого роста, но сейчас она еще больше усохла и напоминала скорее ребенка. Она была похожа на подстреленную птичку под своим больничным одеялом. Она выглядела изможденной: лицо вытянулось, глубокие морщины проступили еще сильнее – по ним можно было, как по карте, читать историю ее жизни, которая была удручающе тяжелой.

В лице моей матери всегда угадывалась жестокость, которую я часто принимала за жесткость. Когда я была маленькой, злой блеск ее глаз меня парализовал, я до смерти ее боялась. Потребовались годы, прежде чем я поняла, что то, что я видела, скорее было ее собственным страхом от постоянного ощущения угрозы. Сама она мне не угрожала – она, как могла, защищалась от жизни и от собственной боли. У нее были все основания, чтобы бояться и постоянно находиться в обороне.

Ее рассказы о детстве – ужасны! (За многие годы мне удалось собрать лишь какие-то крохи сведений.) А если сама мать начинала вспоминать свои ранние годы, то ее истории невозможно было слушать без содрогания.

Она была старшей из шестерых детей. Жили очень бедно. Городок, в котором она родилась, больше напоминал сточную канаву: грязь, бедность, пьянство, грубость царили в нем. Отец страшно пил. Он был обычным разнорабочим, и его тяжелая работа сделала и из него тяжелого человека. Когда матери исполнилось четырнадцать, ее изнасиловали. В школе она училась кое-как, а окончив ее, сразу выскочила замуж. Замужество ничего хорошего ей не принесло, кроме побоев и пьяницы мужа. К девятнадцати годам у нее было уже двое детей. А позже их стало пятеро – от трех разных мужчин.

Меня и моего брата-близнеца она оставила у себя – остальных детей помогли пристроить социальные службы. Сказать, что нам с братом повезло, было бы большой насмешкой. (Хотя мать все время пыталась нам внушить, что мы счастливчики, раз остались с ней.) Но наше «счастье» состояло в том, чтобы быть свидетелями и участниками ее деструктивной жизни, наполненной зависимостями, скандалами, драками и агрессией. Сами понимаете, везения в этом мало.

Когда она была зла на нас, то грозилась отдать в приемную семью. Порой мы втайне желали именно этого – надеясь, что в чужой семье нам будет лучше. А порой, следуя какой-то странной логике, мы и в самом деле были благодарны за то, что она оставила нас у себя.

Но дьявол наверняка был бы лучшей матерью, чем она.

Сказать по справедливости, она никогда не подвергала нас физическому насилию. Но от ее пренебрежения шрамов на нашей душе было гораздо больше, чем от тычков и затрещин.

Она не из тех людей, которые делятся своими мыслями и чувствами. Я мало знаю о ее прошлом. У меня о нем есть лишь отрывочные сведения. Но даже этого достаточно, чтобы понять, почему она стала такой, какой стала, и почему из нее не получилось такой матери, какую бы я хотела иметь.

Ее раковая опухоль распространялась очень быстро. Мать сгорела за несколько недель. На похоронах пастор говорил, что она прожила хорошую жизнь и теперь может покоиться с миром.

Он, наверное, издевался. Разве ее жизнь можно было назвать хорошей, а смерть – мирной?!

Я подумала тогда: бедняга, из каких же источников он почерпнул сведения о «благословенной» жизни моей матери?

А с другой стороны, какими еще словами он мог почтить память женщины, которая не оставила после себя ни добрых дел, ни добрых воспоминаний? Проявления ее чувств были так скупы и так ничтожны! Да и те чувства, которые она посылала в мир, в основном были чувствами негативными, пропитанными горьким ядом. К сожалению, даже если бы я сама писала для матери надгробную речь, я бы не нашла других – более нейтральных, – слов чем те, что подобрал для нее пастор.

Что касается ее «мирной» смерти… Как можно назвать мирной смерть человека, который не был в мире даже с самим собой? Может, я чего-то не знала? Может, на смертном одре мать действительно примирилась с жизнью и получила прощение и очищение? Может, она и в самом деле на пороге смерти обрела свободу, и это помогло ей перейти в лучший мир?

Не знаю, не знаю. Хотелось бы верить. Но нет, я не думаю, что что-то подобное случилось.

Я не знаю куда она ушла.

На похоронах мой брат-близнец произнес прекрасную речь. Он не восхвалял ее заслуги, ее самоотдачу, ее «легкую жизнь». Вместо этого он обратился к ее внукам. Он сказал им, что важно делать правильный выбор в крупных делах, но особенно важен правильный выбор в мелочах. Чужие люди, сказал он, могут запомнить вас за великолепный поступок или огромное достижение. Однако для тех, кого вы любите, по-настоящему важны небольшие добрые дела, которые вы делаете каждый день.

Моя мать пожала плоды тяжелой жизни. И я не хочу приукрашивать ее образ. Может быть, судьба ей и давала шансы, чтобы она смогла измениться, но она ими не воспользовалась. Коварное пристрастие к алкоголю, наркотикам и мужчинам убило ее волю.

Наши отношения были хрупкими, сложными и порой ошеломляюще болезненными из-за эмоциональной разобщенности. Вряд ли я когда-нибудь смогу забыть свои ранние годы, когда матери не было рядом или ей было наплевать на нас с братом или когда от взаимодействия с ней я едва не сошла с ума. Хотя мы никогда и не испытывали физического насилия – эмоциональное насилие было ничуть не легче. Я росла с постоянным чувством разочарования. А иногда проживала и страшные моменты отчаяния. Однако во все времена спасительным якорем для меня были надежда и вера, что со временем все станет лучше. Каким-то чудом надежда и вера помогали мне выживать.

Находясь у постели матери, пока она умирала, я чувствовала, что время уходит впустую, – сидеть рядом с ней было тяжело, словно я несла повинность. Пока мы жили вместе, я делала вид, что у нас все в порядке. Когда стали жить порознь, я стала много размышлять о том, что мешало нам жить нормально. Но каждый раз я верила, что когда-нибудь все будет иначе.

В последние дни ее жизни я сказала себе, что буду стараться проявлять к ней доброту. Мы заключили негласный мир. Я находила приятные для нас обеих темы для разговоров – о цветах, о собаках. И избегала тем, которые были бы болезненны для нас обеих: о сложностях наших взаимоотношений, о том, что мы потеряли, пока жили каждый сам по себе, и о том, в чем так и не смогли разобраться.

Когда я выходила из палаты, прощаясь, я сказала ей, что люблю ее. Не уверена, что я была абсолютно искренна. Но я очень надеялась, что эти слова дадут ей хотя бы иллюзию покоя. Я знаю, актриса из меня никудышняя. Но у меня получилось прозвучать без фальши. И мое: «Я люблю тебя, мама», – согрели ее сердце перед смертью.

Та пустота, которую я ощутила после похорон матери, долго причиняла мне беспокойство, но все же воспринималась мной как благо. В конце концов, думала я, если от тяжелого прошлого избавиться невозможно, если его невозможно похоронить, то ту пустоту, которая осталась у меня на сердце, я могла бы считать не бессердечием, а воспринимать ее как холст, отбеленный каким-нибудь очистительным средством, которое я, возможно, со временем назову прощением и исцелением.

Дженнифер Уоттс

Глава 4

Попроси прощения и двигайся вперед

Великая ценность доброты

Один-единственный добрый поступок пускает корни во все стороны, корни прорастают и дают жизнь новым деревьям.

– Амелия Эрхарт

Нашу веселую болтовню оборвал звук посыпавшихся осколков – словно фонтан стеклянных брызг обрушился на пол, под наши ноги! Еще мгновение назад я, дурачась и размахивая руками, рассказывала своей лучшей подружке Мисси очередную выдуманную историю – и вот мы обе с открытыми ртами смотрели на пол, усеянный мелкими сверкающими разноцветными стекляшками! Я находилась у Мисси дома, в их гостиной. Я не сразу поняла, что именно произошло, но было ясно, что своим неловким движением я сокрушила какую-то хрупкую вещь.

– О нет! – воскликнула Мисси в ужасе. – Что ты наделала! Ты разбила вазу!

– Что? – не поняла я. – Какую вазу?

– Эбби! – Мисси подняла на меня испуганные глаза, которые стали наполняться слезами. – Эта ваза наша семейная реликвия! Огромная ценность, которая передавалась по наследству! Мои родные привезли ее с собой, когда приехали в Америку. – Подруга была не на шутку напугана и расстроена. – Если бы ты разбила что-то другое, я бы смело сказала, что это сделала я. Но про эту вазу… Тебе придется самой во всем признаться моей маме. Она, конечно, тебя отругает. Но если я возьму вину на себя – она меня убьет!

Я покраснела. Мне было ужасно неловко из-за того, что я испортила ценную вещь. Я пришла в отчаяние из-за своей неосторожности – со мной всегда так! И зачем я только так вертелась?! Мисси тоже была убита произошедшим.

Пока мы собирали осколки, я все время говорила, что, может, их получится склеить? Но Мисси мягко уверяла меня: что нет, это невозможно – склеить их не получится. Я все же настояла не выбрасывать то, что осталось от вазы. Стекло было таким хрупким и таким мелким, словно взорвалась огромная разноцветная лампа. Некоторые осколки продолжали крошиться у нас в руках, пока мы пытались их собрать.

Мисси предупредила, что ее мама вернется уже скоро – в шесть она обычно заканчивала работу. От страха мой желудок словно скрутило в узел. Я не знала, чего ожидать от встречи с мамой подруги: будет ли она кричать на меня или она меня накажет? Начнет ли отчитывать меня за мою криворукость, запретит ли впредь появляться в их доме? Пока мы собирали битое стекло, я прокручивала новые и новые виды наказаний, уготовленные мне, и все время вспоминала этот жуткий момент, когда услышала за собой звон рассыпающегося стекла. Как такое могло со мной произойти?!

Единственные слова, которые приходили мне на ум в свое оправдание, это: «Простите меня! Мне очень жаль».

В начале седьмого мы услышали, как в двери повернулся ключ. Мама Мисси вернулась домой.

Мы сразу поняли, что она была в хорошем настроении.

– Привет, девчонки! – сказал она бодрым тоном. – Сегодня такая жара на улице! Пойдемте-ка в кафе – хочу угостить вас замороженным йогуртом. Я недавно попробовала новый сорт – объедение! Пойдем? – Она указала на открытую дверь.

Тяжело вздохнув, я нерешительно подняла на нее глаза. Мое сердце от волнения билось, как птичка в клетке, – мне казалось, я умру тут же на месте от страха и стыда.

– Сначала мне нужно кое-что вам рассказать… – проговорила я чуть не плача.

Не заподозрив ничего ужасного, мама Мисси весело сказала:

– В кафе и расскажешь!

– Нет, – замялась я. – Мне нужно рассказать сейчас. Это важно, – настаивала я, чувствуя, как дрожит мой голос – я кое-как сдерживалась, чтобы не заплакать.

– В чем дело, моя хорошая? – Мама Мисси закрыла дверь и, подойдя ко мне, взяла меня за руки. Я чувствовала ее внимательный, теплый взгляд – она с дружелюбием и терпением ждала от меня ответа. Мое сердце забилось еще сильнее.

– Мне очень жаль, – проговорила я, уже ощущая слезы в голосе. – Я… я случайно… Мы с Мисси разговаривали и смеялись, и я случайно… Я резко повернулась и не заметила, как задела рукой вашу вазу, которая стояла возле дивана. Она упала и разбилась… Мы собрали все осколки! Может, ее удастся склеить, а если не удастся, я заплачу! Только не знаю, получится ли склеить – она рассыпалась на мелкие кусочки. Мне так жаль!

Лицо мамы Мисси застыло, но я не поняла ее реакции. Несколько мгновений она молча смотрела на меня, как мне показалось, пытаясь понять смысл моего сообщения. Ее взгляд не выражал никаких эмоций – и от этого ее молчание меня пугало еще больше. Я ждала самой ужасной реакции – гнева, крика, слез! И совершенно была ошарашена, когда мама Мисси вдруг громко и весело рассмеялась, словно я ее несказанно обрадовала своим признанием! Схватив меня в охапку, она расцеловала меня в обе щеки и воскликнула:

– Умница! Какая же ты умница! Спасибо тебе! Если бы ты только знала, как я ненавидела эту уродливую вазу! Она стояла у нас в доме только потому, что была семейной ценностью, но я ее терпеть не могла! Теперь же ты меня избавила от нее. Ты даже не представляешь, как облегчила мою жизнь! – восторженно продолжала говорить мама Мисси, целуя меня и прижимая к себе.

От ее неожиданной реакции у меня из глаз брызнули слезы. Я была так рада, что мне хватило духу попросить извинения за разбитую вазу! У меня словно тяжелый камень упал с груди! От потрясения я не могла остановить слезы, и вскоре уже рыдала в голос. Я рыдала от радости и благодарности! Я ожидала от мамы подруги какой угодно реакции, – но только не такой!

Мисси тоже выглядела шокированной. Она недоверчиво поглядывала на свою маму, которая со счастливым видом снова напомнила нам о том, что хочет отвести нас в кафе, а потом ненадолго удалилась в свою комнату, чтобы позвонить.

Как только она скрылась за дверью, Мисси, округлив глаза, прошептала:

– Честное слово: если бы вазу разбила я, она бы меня убила! В первый раз слышу, чтобы она ей не нравилась!

– Я ужасно рада, – прошептала я, – что ни тебе, ни мне за это не влетит! Но мне все равно очень жаль, что я разбила вашу семейную реликвию!

Через несколько минут мы отправились в кафе, о котором говорила мама Мисси, оно располагалось сразу за углом их дома. Уплетая замороженный йогурт, мы все втроем болтали о том о сем, а потом мама Мисси спросила, какие у нас планы на выходные и не хотим ли мы съездить в Гринвич-Виллидж на какой-нибудь фильм. Я все еще была немного под впечатлением от ее реакции на мое признание о вазе – с одной стороны, я чувствовала невероятное облегчение, что мой неловкий поступок сошел мне с рук, а с другой стороны, мне было странно поверить в то, что кто-то добровольно хотел избавиться от такой красивой и ценной вещи, как старинная ваза! Я ожидала, что мама Мисси расстроится или рассердится, но все обернулось так, будто ничего плохого не случилось, и я наоборот – словно обрадовала ее! Это было так странно. И я чувствовала такое невероятное облегчение.

Весь оставшийся вечер мы болтали без умолку, Мисси тоже повеселела – наш переполох с вазой теперь уже воспринимался нами, как забавное происшествие! Мы совершенно расслабились и больше не ощущали чувства вины.

С того памятного вечера прошло уже довольно много лет, и теперь я могу с полной уверенностью сказать, что только благодаря доброте и великодушию мамы моей подруги, я продолжаю вспоминать то событие с легкостью. Лишь став взрослой, я осознала, каким глубоким даром обладала эта женщина! Я до сих пор испытываю к ней огромную благодарность за то, что она с таким великодушием и теплом приняла мои искренние извинения. Я абсолютно уверена, что известие о разбитой вазе ее расстроило. Но она сразу поняла, что я сделала это ненамеренно и совершенно искренне раскаиваюсь и переживаю из-за своей оплошности. Ее мудрость и доброта стали для меня большим уроком. Теперь, когда я слышу от кого-то искренние извинения, я всегда вспоминаю маму Мисси и всегда беру во внимание чувства людей, которые от всего сердца, искренне говорят:

– Прости меня. Мне очень жаль.

Эбигейл А. Бил

Просто нажмите «удалить»

Никогда человеческая душа не кажется такой сильной, как тогда, когда, отказавшись от мести, решается простить обиду.

– Э. Х. Чепин

Я с большим трудом заставила себя дослушать до конца это голосовое сообщение. Послание, которое оставила мне на автоответчике мама одного из моих учеников, было грубым, многословным и очень несправедливым – я едва сдержала слезы.

Слова «с вами всегда проблемы», «невнимательная к детям» и «несуразная» звучали для меня как пощечина. Я гордилась своим профессиональным отношением к работе, поэтому такие эпитеты мне совершенно не подходили – они были абсолютно неправомерны. Я не первый год вела преподавание в дистанционной школе-онлайн для учеников начальных классов, которые по тем или иным причинам не посещали обычные школы, и совершенно объективно могла сказать, что меня ценили и родители, и дети. Я с душой отдавалась работе. У меня было очень много учеников, и занималась я с ними практически двадцать четыре часа в сутки – мое расписание было чрезвычайно плотным. Я не могла отвечать моментально на все вопросы, которые мне присылали в почту. Обида же этой мамочки состояла в том, что я не сразу отреагировала на ее письмо о технических сбоях в работе системы. Женщина выдвинула мне претензию, что я оставила ее проблему без внимания, но она не учла того, что желала получить ответ в самый разгар моих занятий с другими школьниками. Я физически не могла прервать урок и переключиться на решение ее проблемы.

Почему эта женщина считала, что я обязана выходить с ней на связь по первому требованию? Почему она не обратилась в службу технической поддержки, раз вопрос был связан с их работой? Почему не подождала хотя бы несколько минут, пока я освобожусь?

Вероятно, она плохо представляла себе, в каком режиме проходят мои уроки. Да и вообще – задумывалась ли она о том, как я работаю и сколько? Вряд ли она вообще воспринимала меня как человека. Я в ее представлении, скорее всего, была обезличенной фигурой – просто учителем, у которого не могло быть чувств, проблем или сложностей.

За годы работы в онлайн-школе мне, конечно же, приходилось сталкиваться с недобрыми родителями. Я научилась реагировать на их недовольство или выпады. Но все равно встречать неблагодарность с их стороны было обидно. Пользуясь тем, что мы не видим друг друга и общаемся дистанционно, они частенько позволяли себе грубости или требовали больше, чем я могла дать. Каждый раз, общаясь с такими родителями, я думала о том, что вряд ли они когда-нибудь задавались вопросом о том, чем я пожертвовала ради работы с их детьми. Да, я сознательно выбрала такой способ преподавания, несмотря на то что моя зарплата была гораздо меньше зарплаты учителя в обычной школе. Но я пошла на это не только потому, что мне было удобно работать из дома, но и потому, что думала о семьях, дети в которых были больны и не могли посещать традиционную школу или которые жили чересчур далеко от школ. Каждый день я задействовала свой опыт, чтобы помочь школьникам, которые нездоровы, отставали в развитии или не могли передвигаться. Я испытывала сострадание к этим семьям и полностью выкладывалась в своей работе. Я хотела, чтобы всем ученикам в моем классе было приятно учиться и всем им хватало моего внимания.

И что я получила за свою отдачу? Гневное сообщение на автоответчике. Ее несправедливые обвинения и оскорбления меня очень обидели. Зачем она это сделала? У меня никогда раньше не было проблем с этой женщиной. Мы с ней общались очень корректно, я старалась ее всячески подбадривать. Каждый мой ответ, который я ей отсылала, был подробный и продуманный, изобиловал информацией и дополнительными ссылками на бесплатные ресурсы, которые могли помочь ей и ее сыну. Я всегда была открыта и щедро делилась собственным временем, изо всех сил стараясь идти навстречу ее пожеланиям относительно того, как она хотела бы, чтобы я занималась с ее сыном. Я всегда ей давала поддержку, поскольку знала, как тяжело ей было организовать своему ребенку полноценное обучение на дому.

Пока я обдумывала, как мне отреагировать на гневную тираду этой родительницы, в почту пришло письмо от нее. Очевидно, она посчитала, что голосового сообщения недостаточно, и решила закрепить его в письменном виде. Сообщение было коротким, но таким же желчным и ядовитым. В нем было еще больше оскорблений! Читая его, я представляла, с какой яростью она стучала пальцами по клавиатуре и с каким гневом проговаривала свои оскорбления. Из ее письма выходило, что я всегда игнорировала ее обращения и никогда вовремя не отвечала на письма и звонки. Она даже пригрозила, что нажалуется на меня руководству школы и сообщит им, до какой степени я нерадивый сотрудник!

Это письмо довело меня до точки кипения. Я тоже пришла в негодование. И с горячностью принялась печатать ответ этой женщине, следуя тактике «лучшая защита – это нападение».

«Я не могу общаться с двумя семьями одновременно».

Нет, не то…

«Я понимаю, что вы пытались связаться со мной…»

Не пойдет: слишком любезно…

«Во-первых, мне не нравится ваш тон…»

Нет, не пойдет. Эти слова звучали так, словно я размахивала линейкой у нее перед носом. Мне такое поведение несвойственно.

В конце концов, после нескольких неудачных попыток начать письмо в атакующем ключе, я решила изменить внутренний настрой и принялась писать ответ в максимально нейтральном тоне:

«Дорогая грубая мамочка!

Во-первых, я такая же мама, как и Вы. Я могу понять, что Вы устали, разочарованы и очень обеспокоены тем, что Ваш сын тяжело усваивает материал. Тем не менее, я тот человек, который помогает Вам в Вашей тяжелой работе, я облегчаю жизнь и Вам, и всем другим родителям, которые выбрали для своего ребенка домашнее обучение. Кроме Вашей семьи у меня есть еще много семей – и все эти семьи я в данный момент поддерживаю. В некоторые дни я получаю более пятидесяти электронных писем, мне звонят по нескольку раз в день. Я горжусь тем, что реагирую быстро, а мои ученики всегда получают обратную связь в самое короткое время. Признаюсь, я была огорчена, получив Ваше гневное голосовое сообщение – поверьте, начинать день с такого «приветствия» не очень-то приятно. Я думаю, что взаимодействовать с учителем своего ребенка в дружеском, позитивном тоне было бы выгодно в первую очередь Вам. Я готова оказывать Вам помощь и поддержку, а в ответ хотела бы получить доверие и уважение. Если бы у нас сложились поддерживающие и уважительные отношения – это было бы выгодно прежде всего Вам. Я опытный профессионал, и прошу Вас относиться ко мне соответствующим образом. Удерживайте свой гнев в пределах Вашего дома».

Перечитав свое письмо несколько раз и проверив его на наличие ошибок, я решила все-таки убрать последнюю фразу. Как только я это сделала, мой телефон издал сигнал, и я увидела, что пришло эсэмэс от моей гневной мамочки.

«Я сегодня наговорила Вам грубостей с утра – простите меня, пожалуйста! – писала она. – У меня сегодня все кувырком! Вы здесь совершенно ни при чем. Я очень сожалею, что, вероятно, оскорбила Вас. Мне очень стыдно. Просто я так устала от всего… Я беру все свои слова назад. На самом деле я очень Вам благодарна».

Такого поворота событий я никак не ожидала! Откинувшись на спинку стула, я с облегчением выдохнула. У меня словно гора с плеч свалилась. Гнев моментально испарился, и на смену ему пришло чувство успокоения. Я подумала, что и сама не раз с трудом могла сдерживать раздражение, если мои собственные дети доводили меня до исступления. (Правда, в таких случаях я никогда никого не оскорбляла в ответ.) Но, может, издерганная, нервная мать просто не сумела совладать с собой и поэтому набросилась на меня, сама того не желая?

Отыскав в телефоне огорчившее меня утреннее голосовое сообщение, я, ни секунды не сомневаясь, тут же удалила его. А следом написала:

«Я от Вас ничего не получала сегодня. Может, что-то и пришло, но я не успела прослушать. Все утро была занята работой. С вашего разрешения я просто нажму «удалить», и будем дружить, как прежде».

«Вы просто чудо!» – ответила она мне моментально.

От охватившей меня радости я непроизвольно засмеялась и подумала: «Ну вот, всего лишь несколько слов – и неприятный инцидент из памяти удален, как будто его и не было. Это очень легко сделать. Легче легкого!»

Мишель Бум

Игрушки

Чувство вины дает нам возможность сказать другим, что мы – люди с чистой совестью.

– Том Ходжкинсон, «Манифест свободы»

Как-то на распродаже недвижимости мама купила всю обстановку из дома одной недавно умершей девяностолетней старушки, и мы с моим новым мужем приехали помочь вывезти из комнат, заставленных мебелью и коробками, все более-менее ценные вещи, которые маме подошли бы для ее антикварного магазина.

Семья старушки торопилась освободить дом и выставить его на продажу. А мы спешили побыстрее отобрать все то, что можно было бы перевезти в мамин магазин.

Она уже много лет успешно вела свой бизнес, и с каждым годом он только набирал обороты. Мама умела находить настоящие сокровища в груде, казалось бы, никому не нужного старого хлама – у нее был глаз алмаз. Любовь к антиквариату и острое деловое чутье помогали ей привлекать в магазин настоящих ценителей старины, среди которых все больше появлялось постоянных клиентов.

Нам с мужем было поручено разобрать вещи из двух спален, сама же мама планировала заняться гостиной и кухней.

– Бесполезные вещи выбрасывайте, – сказала она нам. – А то, в чем не уверены, соберите в одну кучу – я посмотрю это позже. Когда рассортируете одежду, книги и сувениры, разложите их по контейнерам с соответствующими надписями. Вот сюда, – она показала на контейнер с надписью «Прочие ценности», – складывайте все то, что не подходит ни под одну категорию, но в потенциале может оказаться сокровищем. Я доверяю вашему чутью. Позже я посмотрю все это еще раз.

Проинструктировав нас относительного того, как обращаться с содержимым коробок и вообще как отличить нужные вещи от ненужных, она оставила нас одних, а сама пошла разбирать завалы в гостиной.

Около часа мы с мужем работали в наших комнатах, сортируя и раскладывая одежду, книги и другие вещи по контейнерам. Все шло гладко до тех пор, пока я не наткнулась на неприметную коробку в шкафу. Она была задвинута на самую верхнюю полку, и ее содержимое показалось мне интересным: помимо всякой всячины, валявшейся сверху, я откопала в ней старые книжки с картинками, несколько симпатичных маленьких кукол, тряпичных мишек, жестяной мотоцикл и резинового пупса.

– Сложи все это в ящик для хлама, – посоветовал муж, посчитав, что игрушки не заинтересуют маму.

– Мне нравятся куклы, – сказала я. – Я не хочу их выбрасывать.

Я коллекционировала старые игрушки и куклы, но не для того, чтобы продавать, а просто потому, что это было моим хобби. Я далеко не все отбирала для своей коллекции, а лишь то, что мне по-настоящему нравилось.

– Ну тогда оставь их себе, – ответил муж. – Вряд ли твоя мама возьмет это в магазин.

Я тоже подумала, что там этим старым игрушкам не найдется достойного места, и решила отвезти их домой. Забросив коробку в свою машину, я вернулась к работе и постаралась не обращать внимания на неприятное чувство, подгрызающее меня изнутри: мне не давала покоя мысль, что я приворовала эти вещи, которые, по сути, принадлежали маме. Но я совершенно искренне считала, что «мои находки» не сделают погоды в ее магазине.

Когда мы с мужем вернулись домой и я смогла лучше рассмотреть ценности из коробки, я обнаружила довольно много интересного: помимо того, что я уже видела, я нашла необычную игрушку на веревочке и с колесиками, Барби пятидесятых годов, металлический грузовик, волчок и настольную игру, которая выглядела очень старой.

И снова мне пришла мысль рассказать о своих сокровищах маме, но на сей раз я подумала, что теперь, вероятно, уже поздно (я не знала, как я объясню, почему привезла все это домой, утаив от нее).

Неприятное чувство какое-то время еще продолжало меня угнетать, но я затолкала его вглубь себя. А игрушки расставила в шкафу, в котором хранила свою коллекцию, но пристроила новинки подальше, у задней стенки, чтобы они случайно не попали на глаза маме.

Однако она все равно их заметила, когда однажды пришла к нам в гости.

Искренне восхитившись ассортиментом игрушек в моем шкафу, мама воскликнула:

– А у тебя уже неплохая коллекция подобралась! Некоторые экспонаты мне кажутся интересными – например, вот эта Барби. Она в отличном состоянии! На такие винтажные куклы сейчас спрос.

Мое сердце забилось от волнения. Я поблагодарила маму за внимание к моей коллекции и постаралась побыстрее сменить тему. Однако чувство вины все равно стало подтачивать меня, хотя я упорно старалась прогнать его, думая, что все равно поздно признаваться маме – теперь уже невозможно отыграть назад то, что я сделала.

Я думала, со временем мои переживания насчет коробки с игрушками закончатся. Но не тут-то было! Каждый раз, когда я смотрела на свою коллекцию, радость, которую она когда-то приносила мне, портилась от глубоко скрытого чувства вины, которое я никак не могла унять. В конце концов это меня настолько вымотало, что я решилась рассказать маме о коробке, которую от нее утаила. Посвятив мужа в свои планы, я собрала все вещи, которые привезла из дома старушки, и уже одно это действие принесло мне огромное облегчение. Я словно проделала половину пути к честному разговору с мамой. Была ли я к нему готова? Нет, совсем нет! Мне было страшно и стыдно. Я знала, что поступила неправильно, и из-за этого больше не могла лгать.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы разбирали вещи в том доме. Мама была очень довольна своими покупками – большинство реликвий она перевезла в магазин. Она вполне могла бы быть удовлетворена результатом успешной сделки – найденные мной игрушки никакой особой погоды не сделали бы. Но я все равно хотела о них рассказать.

Наконец я собралась с духом.

– Я хочу тебе кое-что показать, – однажды призналась я.

– Что именно? – заинтересованно спросила мама, заметив коробку, которую я поставила на диван.

Раскрыв коробку, я молча показала взглядом на ее содержимое. Говорить я не могла – меня стали душить слезы раскаяния.

Сначала мама ничего не поняла, но через мгновение до нее дошел смысл моего признания. Я рассказала ей все без утайки – все, как это было в тот день, когда мы разбирали вещи умершей старушки.

Я призналась маме, как вознаградила сама себя за проделанную работу, присвоив часть вещей. Я не пыталась выкрутиться, оправдывая свои мотивы и действия. Я просто сказала маме, что взяла коробку с игрушками, потому что они мне понравились.

Я рассказала ей, как себя чувствовала с тех пор, и, полностью признав свою вину, попросила прощения.

– То, что ты сделала – это, конечно, нехорошо. Но сейчас это не важно. А важно, что ты все-таки в этом призналась. И значит, в глубине души осознала, что то, что́ ты сделала – было неправильно, – сказала мама.

Продолжая всхлипывать и извиняться, я понуро кивнула.

Мама подошла ко мне и, обняв, прижала к себе, и в это же мгновение я почувствовала, как на меня снизошел покой.

– Конечно же, я прощаю тебя, – прошептала мама.

Услышав это, я заплакала еще сильнее. Я была так признательна ей за эту незаслуженную милость, что могла ответить только искренними слезами благодарности.

В тот день я многое узнала о доверии, любви и милосердии. В конце концов, мои слезы сменились смехом. Я была рада, что так легко получила прощение! И меня захватило ни с чем не сравнимое чувство свободы.

Вытерев мои слезы (совсем как когда-то в детстве), мама с лукавой улыбкой заглянула мне в глаза и сказала:

– А теперь дай-ка мне взглянуть на эту Барби!

Глинис М. Белец

Признать свою неправоту

Извинение, как прекрасный аромат, может превратить самый неловкий момент в сердечный подарок.

– Маргарет Ли Ранбек

Тот день не заладился с самого утра. Неурядицы начались со звонка поставщицы, которая несколько месяцев назад выполнила для меня заказ и позвонила сообщить, что до сих пор не получила оплату. Наше центральное финансовое управление забыло перевести ей деньги. Такое с нашими финансистами случалось – они славились задержками выплат. Но то, что это снова произошло и я косвенно был в это втянут, меня ужасно разозлило. Я почувствовал себя униженным и смущенным, точно это была лично моя вина.

Набрав номер финансового управления, я дождался, когда нас соединят, и без предисловий набросился с гневной тирадой на сотрудницу, которая сняла трубку. Никогда в жизни я так ни на кого не кричал! Я был сам не свой от гнева. И даже не заметил, как перешел все допустимые границы, сорвавшись на бедную женщину, которая всего лишь ответила на мой звонок. По какой-то причине я полностью потерял над собой контроль – в меня словно дьявол вселился. Обычно я не вел себя так на работе (да и вообще в жизни). Я сам всегда осуждал людей, которые позволяли себе грубость с подчиненным или кем-то еще.

В ответ на мою гневную тираду с служащая только молча слушала. Она не вставила ни слова – вероятно, шок от моей агрессивной выходки лишил ее дара речи.

Я же, прежде чем бросить трубку, велел бедной женщине немедленно провести оплату моей поставщице и пригрозил, что если этого не произойдет, то лично явлюсь в их офис и устрою скандал.

Вспышка моего гнева испарилась буквально сразу, как только я прекратил телефонный разговор. На смену моей агрессии пришло раскаяние: «Что на меня нашло? – подумал я. – Я хороший человек. Я никогда не был грубияном – людям нравится со мной общаться. Прежде я никогда ни с кем так не обходился!»

Знакомство с темной стороной моей личности обескуражило меня. Вот, значит, какое чудовище во мне живет, если меня разозлить! – думал я. Стоило ли так выходить из себя из-за оплошности финансистов, которая, в общем-то, давно считалась рядовой – задержки выплат происходили регулярно, и к ним все привыкли. И моя хамская реакция на этот инцидент была совершенно неуместной.

На следующий день я должен был работать дома, чтобы в спокойной обстановке закончить свой проект. Однако, как я ни старался, заниматься проектом я не мог, и все, что делал, – это тупо смотрел на экран компьютера, продолжая думать о женщине, на которую вчера сорвался. Я был уверен, что испортил ей день, а может, и вечер. Я беспокоился о ее душевном состоянии, представляя себе, как, должно быть, она расстроена! И кто знает, может, я заразил ее своим гневом, и она потом выместила досаду на собственных детях, муже или продавцах в магазине. Еще неизвестно, какой эффект домино я запустил из-за своего плохого настроения.

После нескольких часов самоедства и малоэффективной работы я решил все-таки, что должен исправить ошибку. Я отыскал номер финансового управления и позвонил.

– Финансовое управление, добрый день, – произнес женский голос.

– Э-э, добрый день, – коротко поздоровался я. – Вчера я звонил по поводу неоплаты фактуры поставщика. Это я с вами разговаривал?..

Последовала пауза, а затем я услышал, как женщина сделала глубокий вдох, словно готовясь принять на себя очередную гневную атаку с моей стороны.

– Да, это была я. Моя начальница хочет с вами поговорить.

– Я понимаю… Но, прежде чем говорить с вашей начальницей, я хотел бы перед вами извиниться.

– Что? – переспросила женщина изумленно.

– Я очень сожалею, что накричал на вас вчера. Не знаю, что на меня нашло. Вы этого не заслужили. Тем более из-за такой мелочи, как неоплаченный счет. Мне очень жаль. Простите меня, пожалуйста.

– О… – промолвила женщина растерянно, но уже не таким убитым голосом. – Все в порядке. На меня все время кричат те, кто звонит из-за задержек платежей.

Я почти потерял дар речи.

– Вы хотите сказать, что мое вчерашнее отвратительное поведение – нормальное явление в вашем управлении?

– О да! Это случается практически каждый день, а иногда и по нескольку раз в день.

Совсем растерявшись, я судорожно стал искать подходящие слова, но так и не придумал ничего вразумительного и выпалил первое, что пришло в голову:

– Но это же ужасно! Как вы с этим миритесь? Почему не найдете другую работу?!

– Да я привыкла уже, – ответила женщина, и я даже уловил в ее голосе нечто похоже на смех. – Вы сейчас снова собираетесь накричать на меня?

– Нет! – воскликнул я горячо и повторил: – Нет-нет-нет. Что вы! Можете теперь соединить меня со своей начальницей. Я хочу сказать ей, что очень сожалею о своем вчерашнем грубом разговоре с вами.

– Хорошо, я соединяю вас.

После нескольких гудков мне ответила другая женщина, которая представилась менеджером отдела. Когда я сказал ей, кто я такой, я быстро понял, что представление вряд ли было необходимо: она точно знала, кто я. И она была готова к моей обличительной тираде, но не дождалась ее. Вместо этого я горячо извинился и покаялся в своем недопустимом поведении. Все то время, пока я говорил, она молчала.

– Алло? – окликнул я ее в трубку. – Вы меня слышите?

– Да, я здесь, – ответила она, потом сделала небольшую паузу и продолжила: – Должна сказать, что не припоминаю, чтобы кто-нибудь хоть раз позвонил и извинился за то, что накричал на кого-то из моих сотрудников. Так что, вы, возможно, будете первым.

– Первый я или нет, но я чувствую себя ужасно из-за того, что сделал, – признался я. – Вы знаете… Мне ведь это совсем не свойственно. Не в моем характере так обращаться с людьми. Я чувствую вину перед этой женщиной… и хотел бы ее как-то загладить. Вы не знаете, может, ваша сотрудница любит цветы или шоколад? Я хочу что-нибудь отправить в качестве извинения.

– О, ну что вы! – воскликнула менеджер отдела. – В этом нет абсолютно никакой необходимости. Хотя ваше предложение, конечно же, очень приятно. Но вы, наверное, не знаете, что в обязанности моих сотрудников как раз таки и входит умение не принимать близко к сердцу гнев разозленных абонентов, которые то и дело звонят с претензиями. Неприятные звонки каждый день – это наша повседневная рутина.

– Да, ваша сотрудница рассказала мне об этом, – ответил я и снова повторил, что все-таки хотел бы послать ей что-нибудь в качестве извинения.

Однако услышал в ответ решительное «нет».

– Вашего словесного извинения вполне достаточно, – сказала менеджер отдела.

И я понял, что она, очевидно, не хотела, чтобы я что-то предпринимал. Да и сам я не желал вступать в спор и усложнять положение сотрудницы, которую вчера обидел.

Когда наш разговор закончился и я повестил трубку, я почувствовал, что мне стало намного легче. Энергии прибавилось, и я наконец-то смог вернуться к своему проекту. Я буквально физически ощутил, насколько легче мне стало после того, как я попросил у бедной женщины прощения. Я осознал, что, когда со смирением признаешь свою вину и искренне раскаиваешься в собственном некрасивом поведении, на душу снисходит покой и благость. Теперь я точно знал – ничего подобного никогда в моей жизни не произойдет, какие бы ужасные дни и события ни происходили. Что-то неблагоприятное с нами всегда будет случаться – на то она и жизнь. Главное, научиться правильно принимать все, и, если к нам приходит извне какой-то негатив, не нужно становиться носителем этого «вируса», и заражать других людей.

Я решил, что начну следовать некоторым принципам, о которых сам часто говорил, но не был достаточно последователен, чтобы претворять их в жизнь. Да, возможно, это все клише, но эти общеизвестные постулаты наделяли меня благоразумием, которое стоило практиковать.

«Пусть стакан будет для вас наполовину полным, а не наполовину пустым».

«Во всем ищите положительные стороны».

«Предполагайте лучшее в каждом человеке, даже если факты указывают на обратное».

«Смотрите на отрицательные стороны людей, как на их скрытые достоинства».

«Будьте светом во тьме».

Прошло совсем немного времени, прежде чем такой взгляд на мир стал мне привычен и, укоренившись, начал оказывать влияние на мои действия. Я практически перестал раздражаться. А через некоторое время научился еще лучше контролировать свои эмоции – и особенно эмоции гнева и печали. Я пропускал мимо себя как незначительные, так и серьезные поводы для раздражения и вместо этого фокусировал взгляд на хорошем. Я понял, что нет таких вещей, из-за которых стоило бы расстраиваться до такой степени, что перестаешь себя контролировать и начинаешь причинять боль другим людям.

Я сожалею лишь о том, что для усвоения этого урока мне понадобилось обидеть ни в чем не повинную женщину. Но я, тем не менее, очень благодарен ей за то, что она дала мне сигнал к пробуждению.

Джеффри Вин Итрих

Вес прощения

Людям свойственно совершать ошибки. Когда же они учатся прощать – они используют свой божий дар.

– Александр Поуп, «Опыт о критике»

Будучи женщиной, достигшей «зрелости», я гордилась тем, что могу работать с социальными сетями почти так же хорошо, как и мои дети. Но, как говорится, гордыня ведет нас к падению. И то, как это происходит, я познала на собственном опыте.

Мой сын наконец-то сделал предложение своей девушке. Мы все очень радовались их помолвке и приветствовали невесту Джима с распростертыми объятиями. Помимо того, что Дебби была хорошенькой, для нее огромное значение имела семья и крепкие родственные связи. Она ценила родных будущего мужа так же высоко, как и своих собственных. Что же касается меня, то я ценила Дебби за это ее качество еще больше, чем за ее миловидность.

Окрыленная помолвкой, Дебби поставила себе цель найти свадебное платье мечты и с большим энтузиазмом взялась просматривать все каталоги для невест, какие могла отыскать в интернет-сети. Когда платье было найдено, она уличила момент, пока Джима не было рядом, и показала мне фотографии выбранной модели. Мне было очень приятно, что невестка включила меня в круг своих доверенных лиц, помимо ее собственной матери и подружек невесты. Это еще больше повысило ценность Дебби в моих глазах.

Платье действительно оказалось красивым, и я полностью одобрила этот выбор. Мне ужасно хотелось побыстрее увидеть Дебби в великолепном свадебном наряде – и воображение тут же нарисовало красочную картину того дня, когда мой сын и она, счастливые и окрыленные любовью, пойдут к алтарю.

До свадьбы оставалось полгода, и моя невестка знала, что ей нужно сбросить около девяти килограммов, чтобы платье село на ней так же идеально, как на модели. Дебби была уверена, что достигнет нужного результата, – она всю жизнь боролась с лишним весом, но теперь у нее появилась осязаемая цель, к которой можно было стремиться.

Через пару недель после того, как Дебби показала мне платье, я при случае спросила у сына, как обстоят дела с диетой.

– Не очень хорошо, – ответил Джим со вздохом. – Мне кажется, Дебби просто не может взять себя в руки. Много нервничает из-за новой работы. Постоянно в стрессе, поэтому все время нарушает диету. Я предложил ей оплатить абонемент в финтес-клуб, но она сказала, что сейчас у нее нет ни времени, ни настроения туда ходить.

– Нечего страшного, – успокоила я сына. – У нее в запасе еще несколько месяцев. Надеюсь, она приведет себя в порядок.

Спустя пару недель мой муж, Алан, предложил нам всем (нашим детям и их вторым половинкам) сходить в ресторан и провести вместе приятный вечер. Эта идея пришлась нам по душе, и Алан забронировал столик в ресторане.

Моя дочь, Джен, создала семейную группу в мессенджере, чтобы мы вшестером всегда находились на связи и общались друг с другом в преддверии свадьбы. Это был общий чат для членов семьи. А мы с дочерью обычно еще переписывались, не заходя в общий чат, – так нам обеим было удобнее и проще.

В то утро, когда должен был состояться наш семейный ужин, Джим позвонил мне и обрадовал сообщением, что Дебби все же изъявила желание записаться в спорт-клуб и выбрала занятия с программой по похудению. Дата свадьбы с каждым днем становилась ближе – мне все сильнее хотелось, чтобы невестка в своем прекрасном наряде выглядела как настоящая звезда. И я сама не заметила, как мое пожелание «хорошей фигуры для Дебби» превратилось в контроль над ее весом и тем, насколько она старательно работала над похудением.

Я считала, что мой сын достоин иметь самую красивую невесту, и для этого по-своему «работала» над идеальным образом Дебби.

Буквально в тот же момент, как я закончила разговаривать с Джимом, пришло сообщение от моей дочери.

«А вот что у меня есть! – гордо сообщала Джен под фотографией с миской клубники, собранной в своем домашнем саду. – Это я нарвала сегодня утром!»

«Умница, девочка! – написала я в ответ, а затем добавила: – Кстати, Джим уломал Дебби записаться на программу по похудению. Ей пора уже что-то предпринять, если она хочет влезть в свое платье!»

Почти сразу после того, как я отправила это сообщение, телефон дзынькнул еще раз. «Мама! – написала мне дочь. – Ты с ума сошла? Ты отправила сообщение в семейную группу!»

Я быстро вернулась в общий чат и увидела, что Дебби уже прочитала мое послание. Чувствуя стыд и вину, я сразу перезвонила невестке, но ее мобильный переключился на автоответчик – было очевидно, что Дебби не захотела со мной разговаривать. Я пришла в отчаяние.

«Дебби, мне так жаль! – бросилась я писать ей сообщение с пространными извинениями: – Я вовсе не хотела ранить твои чувства!»

«Но, тем не менее, ранила», – подумала я с досадой, нажимая на «отправить».

Джим тут же отписался мне, сообщив, что Дебби вся в слезах, и они не пойдут ужинать в ресторан. «Она знает, что ты не хотела ее обидеть и не думаешь о ней плохо. Но ей невыносима мысль, что все смотрят на нее как на неудачницу», – писал он.

А я между тем считала неудачницей себя! И корила себя за то, что задела хрупкое самолюбие Дебби своей беспечностью.

Джен посоветовала перенести ужин на другой день, пока равновесие в наших семейных отношениях не восстановится. Но суждено ли ему было когда-нибудь восстановиться? Теперь я в этом была не уверена.

Я отправила Дебби новое сообщение, в котором, кроме извинений, рассказала о том, как ужасно себя чувствую из-за нелепого происшествия.

Но и на этот раз она не ответила. Джим написал, что Дебби продолжала плакать весь день, и я совсем потеряла надежду на то, что она простит мне мою глупую реплику «про вес».

Я знала, что должна что-то сделать, чтобы помириться. Но что? Мне ничего в голову не приходило!

И тут мне на помощь пришла моя дочь.

– Есть один салон красоты, куда Дебби иногда ходит. Она обожает разные процедуры с лицом, делает там маникюр-педикюр – все в таком духе. Может, ты купишь ей подарочный сертификат в этот салон?

Я тут же схватила свой телефон и заказала для Дебби сертификат, как предложила Джен. Когда сертификат доставили, я приложила к нему смешную открытку на актуальную на данный момент в нашей семье тему про мою бестактность, сунула ее вместе с сертификатом в конверт и отправила Дебби по почте.

А затем я принялась ждать.

– Перестань волноваться, – то и дело повторял мне мой муж, Алан. – Ты не сделала ничего плохого. Просто Дебби, по понятным причинам, сейчас очень чувствительна, и ты задела ее за живое.

Джим тоже меня успокаивал:

– Ты всегда отлично ладила с Дебби. Она придет в себя.

Но я мучила себя мыслями о том, что неизвестно, сколько времени понадобится на то, чтобы Дебби меня простила.

Через несколько дней открытка была ей доставлена, и вскоре я услышала знакомый сигнал моего телефона о том, что пришло сообщение в мессенджер. Взглянув на экран, я чуть не подпрыгнула на месте! Это было сообщение от Дебби, в котором она благодарила меня за сертификат.

«Спасибо за смешную открытку и за сертификат в салон красоты! Вы меня так порадовали! Я обожаю этот салон, и с вашей стороны было очень любезно проявить ко мне внимание. Моя обида мгновенно прошла (сожалею, что дулась на вас). Последнее, чего бы мне хотелось, – это ссориться с вами. Я люблю вас, вы моя будущая свекровь, и у нас прекрасные отношения. Сейчас – и навсегда!»

Слезы сами собой потекли из моих глаз – это были слезы радости, облегчения и любви.

Когда же мы все вместе встретились в ресторане, чтобы закрепить примирение на семейном ужине, отложенном по глупому недоразумению, Дебби сказала, что сожалеет, что обижалась на меня.

– Обижаться было не на что, – добавила она. – Я всегда знала, что вы меня любите, и у вас не было намерения ранить меня.

По-своему она была права. И все же ее прощение было мне необходимо для того, чтобы я могла простить саму себя.

Из всей этой истории я усвоила один важный урок: можно быть очень продвинутой и современной женщиной солидных лет и при этом не знать элементарных правил аккуратного и осторожного использования мессенджеров соцсетей!

А что касается Дебби… Мое бестактное замечание по поводу ее веса явилось тем спусковым крючком, на который нужно было нажать, чтобы она взялась за себя и похудела. Ей удалось к свадьбе сбросить почти семь килограммов, и она выглядела просто идеально в своем идеальном платье в свой идеальный свадебный день.

Мэрилин Зипс Уоллес

Это так просто!

В то время как мы пытаемся научить наших детей жизни, наши дети учат нас тому, зачем нам нужна жизнь.

– Ангела Швиндт

– Что у тебя сегодня было примечательного? – спросила я своего четырнадцатилетнего сына во время ужина.

Все мои четверо детей (и даже их друзья, которые время от времени оставались у нас на ужин) уже привыкли к этому вопросу. Но все равно каждый раз ответ на него заставлял их впасть в глубокую задумчивость. Обычно за этим следовало что-то типа:

– Э-э-э… Ммм… Мы ели пиццу на обед.

Но меня, как правило, подобные ответы не устраивали, и я начинала приставать с дополнительными вопросами: «Что нового узнали за день?», «Что интересного произошло у друзей?» и так далее, и тому подобное…

В этот раз я приготовилась разыграть с сыном наш прежний сценарий, но Грегори меня удивил, подробно рассказав о том, как двое его приятелей сегодня перед всем классом подняли его на смех.

Я задала еще несколько вопросов и из ответа сына поняла, что учителя были в курсе ситуации. Проблема была решена в той мере, в какой это было возможно для учителей и прочих сотрудников школы. Но суть конфликта сводилась к тому, что одноклассники сына на что-то разозлились, а его выбрали в качестве козла отпущения.

Это происшествие меня настолько взволновало, что я думала о нем весь оставшийся вечер и большую часть ночи. Я с трудом заставила себя уснуть – все время прокручивала в голове этот конфликт и думала, как мне поступить, чтобы не дать ситуации разрастись до критической. Я колебалась между двумя вариантами: либо связаться с учителями и родителями одноклассников (которых я знала), либо ничего не делать (поскольку история была рассказана мне обыденным тоном, без особых эмоций, и сын словно не был обеспокоен).

Я решила дождаться середины следующего дня, и когда мы с Грегори возвращались домой в машине, я спросила его:

– Как ты сегодня? Какое настроение у тебя? Все еще напряженно с ребятами, с которыми вчера был конфликт?

Искренне удивившись, что я снова заговорила об этом, Грегори переспросил:

– Это ты про вчерашнее? – Он пожал плечами. – Да мы давно разобрались! Эта история не из тех, на которых нужно зацикливаться – мы давно все проехали! Они же мои друзья. Просто идиотничали вчера. Но мы все выяснили, и они извинились. У нас все в порядке. Любые проблемы легко решить – просто нужно простить и забыть, понимаешь?

Я была поражена способностью сына так быстро простить обиду и просто жить дальше. Выходит, зря я за него беспокоилась, думая, что он переживает, грустит и скрывает свою подавленность. Ничего подобного не было! И наблюдая за ним в течение следующих дней и недель, я видела, что Грегори весел и беззаботен. Я даже напросилась волонтером в его класс, чтобы пошпионить за товарищами сына и вообще разведать остановку в целом. Но Грегори был совершенно искренен! У него с его приятелями (да и со всеми одноклассниками) были самые нормальные, дружеские отношения.

И я подумала тогда: как было бы здорово, если бы все мы – и взрослые, и дети – придерживались в жизни этого простого принципа: «простить и забыть»!

Джесси Нив

Выбери честность

Чтобы твое будущее было свободно от ошибок – вовремя проси прощения в своем прошлом.

– Трайон Эдвардс

Читая это сообщение, я чувствовала, что мое сердце вот-вот выскочит из груди. Моя близкая подруга, Ноэль, жаловалась мне, что кто-то распространил по всем нашим знакомым некоторые приватные подробности ее личной жизни. Ноэль не могла понять, кто мог так жестоко поступить с ней! Ведь она открыла тайну лишь самым близким и самым верным друзьям, которым безусловно доверяла. Сказать, что Ноэль была огорчена, – значит ничего не сказать. Она была убита, повержена.

Она понятия не имела, кто из ее «друзей» растиражировал сплетню о ней. Но я знала, кто предал Ноэль. Это была я.

Я сделала это ненамеренно. По глупости. Просто бездумно поделилась с парой приятельниц «новостью». Для меня это было просто трепом. А для Ноэль – сердечной болью. А я не подумала об этом!

Обсуждая личную жизнь Ноэль за ее спиной, я не отдавала себе отчета, как мой поступок отразится на ней. Я вообще ни о чем не думала! И просто початилась сначала с одной знакомой, потом с другой… И так цепочка слухов поползла… И достигла тех людей, кому Ноэль никогда в жизни не рассказала бы о себе.

Я чувствовала себя ужасно виноватой. Неужели Ноэль действительно не догадывалась, что это я? Мне было бы гораздо легче признаться и повиниться, если бы она прямо обвинила меня в моем некрасивом поступке. Но она исключила меня из круга подозреваемых! Она слишком хорошо обо мне думала! Она считала, что слухи о ней распространились как-то случайно: как будто кто-то скопировал сообщение из мессенджера и отправил нескольким адресатам.

Я не опровергала ее версий. Я тряслась от страха, как нашкодившая собачонка, трусливо поджавшая хвост. Мне не хватало смелости остановить подругу и просто признаться, что это сделала я и ей не стоит ломать голову, выискивая врагов. В очередной раз отмахнувшись от правильного действия, я выбрала наиболее легкий для себя вариант и просто решила утаить правду.

«Мне очень жаль, что это случилось с тобой, – напечатала я в ответ на ее сообщение. – Понятия не имею, кто мог так нагло обмануть тебя».

Я надеялась, что этой нейтральной «реплики» будет достаточно.

Ответ Ноэль пришел через несколько секунд: «Спасибо тебе огромное за поддержку!»

И приняв ее искреннюю благодарность как должное, я даже тогда была уверена, что поступаю правильно и что мне нужно просто успокоить Ноэль, а заодно и заглушить свое чувство вины.

Я не созналась в том, что сплетничала за ее спиной, но выразила сожаление и сочувствие, как и подобает подруге, на голубом глазу считая, для нас обеих будет лучше, если я утаю правду. Разве недостаточно, что я искренне сопереживаю?

Но как бы я ни заглушала свою совесть, я знала, что вру Ноэль. И это я была тем человеком, кто обманул ее доверие и причинил боль. И теперь мне было вдвойне стыдно – не только за свой первоначальный легкомысленный треп, но и за то, что взялась нагромождать новые ярусы зла, пытаясь прикрыть свою безответственность.

В воскресенье в церкви я чувствовала себя совершенно несчастной. Я решила, что не буду причащаться, и, наблюдая за тем, как причащаются другие, ощущала страшное одиночество и вместе с тем тяжесть и боль в душе. Мне казалось, что теперь я никогда не смогу очиститься – мне просто не хватит на это духу. Я слишком труслива, чтобы повиниться в своем некрасивом поступке.

Когда служба уже подходила к концу, проповедник, завершая свою воскресную речь, призвал нас обратить взор внутрь себя и отыскать в себе лучшее, что роднило бы нас с Богом. Он попросил нас изучить самих себя и найти то, что преграждает нам путь к Господу, и если есть что-то, что нам мешает подняться к Нему, то нужно призвать всю свою волю и отвагу и убрать это препятствие с пути. Он призывал нас рискнуть всем и отбросить прочь все сдерживающие нас страхи, оторваться от дьявольских искушений и пороков, которые стоят на нашем пути к чистым и светлым энергиям Бога.

Я знала, что стоит между мной и правильным поступком – моя репутация. Я боялась упасть в глазах подруги и навсегда потерять ее доверие и дружбу. Эти «препятствия» удерживали меня от честного шага.

Конечно, Ноэль была бы разочарована во мне. Но что еще больше меня пугало – это то, что в глубине души я боялась, что она расскажет о моем поступке другим. И она имела на это полное право!

Но потом я подумала о том, что сама виновна в разрушении собственной репутации – я ее и разрушила, когда повела себя безответственно. Так стоит ли теперь держаться за нее? Если я буду продолжать молчать – какой мне прок от фальшивой репутации?

У меня есть шанс все исправить и поступить правильно – просто надо рискнуть фальшивыми достоинствами и попытаться получить прощение, которое мне так необходимо!

Как только служба закончилась, я подошла к Ноэль и без долгих предисловий сначала призналась в том, что распустила про нее сплетни, и тут же повинилась в собственном малодушии, рассказав о том, что утаила свою вину, хотя мне еще раньше предоставлялась возможность все исправить.

Как только я раскрылась перед подругой, то сразу почувствовала огромное облегчение. Но мне стало еще легче, когда Ноэль со всем своим великодушием сразу простила меня.

В тот день я получила важный урок о том, что нельзя игнорировать голос совести. И если он кричит тебе, что ты поступил неправильно, – услышь его и загладь свою вину покаянием.

После службы мы с Ноэль расстались в хороших отношениях и до сих пор остаемся друзьями. Я никогда не слышала, чтобы она рассказывала о моем проступке кому-либо еще, но даже если бы она рассказала, я бы уже не переживала из-за этого. Потому что, сказав правду и попросив прощения, я избавилась от стыда и освободила свое сердце.

Э. Миффлин

Соседка из ада

Как думаешь, вселенная борется за то, чтобы души были вместе? Некоторые вещи чересчур странны и сильны, чтобы быть совпадениями.

– Эмери Аллен

Я только что нашел работу в центре города и теперь искал подходящее жилье, в которое бы мог переехать. Мой приятель сказал, что в доме, в котором он снимает себе квартиру, есть свободная комната на одном из этажей, где живут еще несколько соседей. Кухня и ванная общие, а остальные комнаты изолированные и вполне комфортабельные. Этот многоэтажный дом располагался в Бруклине, что меня вполне устраивало, и цена жилья и расстояние до моего рабочего офиса тоже были подходящие.

Конечно же, я ухватился за эту возможность и уже на следующий вечер (а это было воскресенье) отправился смотреть и сам дом, и комнату, которую предположительно мог занять.

Дверь мне открыла одна из моих будущих соседок. Звали ее Нори. Должен признаться, она мне очень понравилась – привлекательная, дружелюбная, улыбчивая, открытая, сразу предложила познакомиться поближе (было время ужина, и Нори пригласила меня обсудить детали моего проживания за бокалом вина). Не ожидая никакого подвоха, я согласился, и вскоре мы уже мило болтали, сидя в уютном маленьком обеденном уголке, в общей для всех жильцов кухне.

Мы проговорили при свечах несколько часов и отлично поладили. Когда время было уже за полночь и пришла пора прощаться, я, провожая Нори к ее комнате, пожал ей руку, совершенно не думая, что это пожатие она расценит как нечто большее. У нас была всего лишь встреча по поводу знакомства – не свидание! Но Нори, находясь в приподнятом настроении, вероятно, нафантазировала себе какие-то романтические перспективы.

– Хочешь посмотреть, как выглядит другая спальня на этаже? – спросила она с лукавой улыбкой и кокетливым блеском в глазах.

Этого я совсем не ожидал. И был абсолютно не готов к такому повороту событий. Мои мужские инстинкты подмывали меня воспользоваться приглашением – Нори была привлекательной и милой. Но интуиция кричала: «Не вздумай делать глупости! Скажи “нет”, иначе все закончится катастрофой!»

– Эмм… Нори… – замялся я, судорожно подбирая подходящие слова. Нужно было ответить так, чтобы не обидеть будущую соседку. – Ты мне очень нравишься. Но если мы собираемся жить на одном этаже, я не уверен, что подобное начало – лучший вариант (если ты понимаешь, что я имею в виду).

Сказать, что Нори плохо восприняла этот ответ, значило бы ничего не сказать. Ее улыбка моментально исчезла, а кокетливый блеск в глазах сменился ледяным холодом.

Не произнеся ни слова, она вошла в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь перед моим носом.

С того дня и далее, в течение года, пока я жил по соседству с Нори, мы практически не разговаривали. Единственное, что я мог слышать от нее, это гневное: «Сколько можно торчать в душе! Освобождай уже!»; «Кончай воровать мои фрукты из холодильника», ну и все в этом духе… Дошло до того, что я стал бояться встречаться с ней на кухне или в коридоре по дороге в ванную. Я старался держаться открыто и дружелюбно. Но это не помогало. В результате я сдался и прекратил попытки выстроить с ней мирное соседство. Что меня особенно смущало, так это то, что с двумя другими обитателями этажа Нори была очаровательна и весела. Ничто не мешало ей ладить с ними прекрасно. Но, вероятно, я сильно задел ее чувства в первый вечер знакомства. Никаких других причин для того, чтобы так недолюбливать меня, я просто не видел. Я не сделал ничего такого, из-за чего она могла относиться ко мне как к ходячей чуме! Но, к сожалению, я уже не мог вернуться к тому дню, когда все пошло наперекосяк – и даже если бы вернулся, я все равно не смог бы поступить иначе, чем поступил.

Как-то проходя мимо ее комнаты, направляясь к выходу из квартиры, я увидел, что Нори пакует вещи.

– Привет, – поздоровался я, осмелившись заглянуть в комнату, дверь в которую была настежь открыта. – Ты переезжаешь?

– М-м, да, – ответила Нори без особого дружелюбия. – Переезжаю к своему парню.

Примерно месяц назад я заметил, что у Нори появился парень (с виду вполне приличный, работал фармацевтом), я часто встречал его в нашей квартире, когда он оставался у Нори или просто заезжал за ней.

– Ну что ж, – сказал я. – Желаю тебе всего самого доброго. И прости, что у нас все сложилось так, как сложилось.

Нори ничего не ответила – она даже не взглянула на меня. Просто кивнула и продолжила собирать вещи. Я помню, как подумал тогда: «Блин! Ну удачи ее кавалеру. Слава богу, я больше не буду иметь с ней дело!» Я был уверен, что и Нори чувствовала по отношению ко мне то же самое.

Прошло четыре года. В одно субботнее утро, когда у меня должно было состояться первое официальное свидание с девушкой, которая мне очень нравилась, я заехал за ней в ее многоквартирный дом на Манхэттене, что на углу 30-й Восточной улицы и Первой авеню. Мы запланировали провести день в Бруклинском ботаническом саду, и мне чрезвычайно сильно хотелось, чтобы все прошло, как надо. Я ужасно волновался и боялся упустить шанс быть в дальнейшем с ней – эта девушка казалась мне совершенно особенной, ни к кому раньше я не испытывал таких чувств.

По дороге к метро она внезапно остановилась и спросила:

– Гэри, не будешь возражать, если я быстренько тебя кое с кем познакомлю?

– Думаю, нет, – ответил я нерешительно.

– Отлично! – воскликнула она и, взяв меня за руку, повела за угол в местную аптеку.

Когда мы вошли внутрь, подойдя к провизорше, моя девушка спросила:

– Не скажете, Нори сегодня здесь?

«Нори? – подумал я, вспомнив свою злобную соседку. – О боже, неужели в этом городе есть кто-то еще с именем Нори! Таких совпадений не бывает!»

Однако… через минуту, когда я увидел, как к нам направляется женщина, одетая в белый халат и до странности похожая на Нори, я засомневался в своей уверенности. А через пару мгновений я и вовсе открыл рот от удивления: это действительно была моя бывшая соседка Нори!

«Вот же черт! – подумал я с досадой. – Только ее мне не хватало».

Мое сердце бешено заколотилось, я уже представил себе, какими нелицеприятными эпитетами она охарактеризует меня перед моей подружкой. Я внутренне подобрался и приготовился к грандиозному фиаско, которое неизбежно потерплю после этой катастрофической встречи.

Однако, когда Нори приблизилась к нам, лицо ее осветила приветливая улыбка.

– А-а… Так, стало быть… это тот парень, который, по-твоему, может оказаться «тем самым»? – спросила Нори, указав на меня.

Взглянув на свою спутницу, я заметил, что ее щеки стали пунцовыми от замешательства.

– Э-э… вы знакомы? – спросила она, смущенная и обескураженная.

На несколько неописуемо неловких секунд между нами тремя повисло молчание, которое я в конце концов решил нарушить и повести себя, как подобает мужчине.

– Да, мы знакомы. Сейчас объясню… – начал я. – Если бы я мог выбрать одну женщину на всей планете, от которой никогда в жизни не хотел бы получить никаких рекомендаций – так это именно она, Нори, моя бывшая соседка по квартире. Несколько лет назад мы жили с ней в одном доме, в Бруклине, и правда заключается в том, что по какой-то причине она меня терпеть не может!

Совершенно ошеломленная, моя девушка перевела недоверчивый взгляд с меня на Нори.

– И вовсе это не так, Гэри! Ты отличный парень, – сказала вдруг моя бывшая соседка, чем крайне меня удивила. – На самом деле, я всегда надеялась, что когда-нибудь мне представится случай попросить у тебя прощения за то, что я вела себя по-хамски.

Это признание ошеломило меня даже больше, чем наше случайное столкновение через четыре года в рядовой аптеке – вот уж чего я не ожидал, так это того, что Нори скажет нечто подобное да еще и прощения попросит!

Но она на этом не остановилась и продолжила, уже обращаясь к моей подружке:

– В то время, когда Гэри въехал в наш дом, я переживала не самые лучше времена. У меня было состояние, близкое к депрессии, поэтому я срывалась на всех, кто попадался под руку. Я была зла на мир. И, должно быть, превратила жизнь Гэри в ад. Но сейчас хочу тебе сказать, что ты нашла отличного парня – тебе невероятно повезло, так и знай.

Дальше Нори рассказала о своей жизни, о том, как вышла замуж за того милого фармацевта, с которым начала встречаться, еще когда мы были соседями, и о том, как познакомилась с моей девушкой, которая, как оказалось, жила по соседству с аптекой Нори. Вот такое совпадение!

В то субботнее утро мы прекрасно пообщались втроем. Выяснив давние недоразумения, мы пришли к выводу, что больше не держим обид друг на друга. Мы оба исцелились после нашего разговора. Поистине – это случайное совпадение и случайная встреча были не случайны! Это должно было произойти, чтобы нам обоим избавиться от неприятных воспоминаний прошлого и налегке двинуться в будущее.

Когда я вышел из аптеки, я чувствовал, словно с моих плеч свалилась тяжесть всего мира. Однако моя спутница не улыбалась и на самом деле была почти в слезах.

– Не могу поверить, что Нори выдала тебе мой секрет! – обиженно проговорила она, имея в виду слова моей бывшей соседки о том, что я «тот самый». – Мы ведь даже не сходили на первое свидание! А получается, что Нори уже открыла тебе мои карты. Ты не должен был этого слышать! – воскликнула она, чуть не плача.

– А я очень рад, что уже сейчас знаю, что ты ждешь от меня, что я буду «тем самым»! – сказал я, беря ее руки в свои. – Я очень хочу быть «тем самым»! Потому что ты мне нравишься и потому что ты для меня тоже – «та самая».

Мы с моей девушкой провели прекрасный, спокойный и незабываемый день. Наше первое свидание оказалось не последним. После него мы виделись снова… и снова… и снова. А год спустя мы обручились. А еще через год сыграли свадьбу.

Да, моей девушкой в тот безумный весенний день была моя жена, Дана, с которой мы вместе прожили почти тридцать один год!

Как бывший аспирант-психолог, который в итоге стал аналитиком Уолл-стрит, я думаю, что могу резюмировать свою философию «о прощении» следующими словами: то, что справедливо для акций – справедливо и для людей. Чтобы поддерживать позитивный, долгосрочный подъем, мы должны сначала «заполнить пробелы», иначе говоря – прояснить все темные места. Так вот, прояснив с Нори «непонятную историю с непонятным конфликтом в прошлом», мы простили друг друга – и это помогло нам обоим в дальнейшем только расти и подниматься в цене и идти по жизни без груза старых, невыясненных обид.

Гэри Стейн

Старая обида

Все совершают ошибки. Все заслуживают второго шанса.

– Мо’н Дэвис

Мое четырнадцатилетие мама предложила отпраздновать в ближайшем к нашему городку крупном торговом центре. Я захотела пригласить нескольких своих подруг, с которыми мы сначала могли бы провести вместе весь день в торговом центре: поесть пиццы, сходить в кино, побродить по магазинам, а после отправиться к нам домой, где нас ждали праздничный ужин и целая ночь в нашей девчачьей компании. Это был бы как раз такой праздник, о каком мечтают все девочки-подростки.

Но в день моего рождения одна из приглашенных подружек в школу не пришла. Тогда мобильных телефонов не было, и я, разумеется, не могла узнать, что с ней случилось, но все равно была очень расстроена. До конца уроков я надеялась, что она появится, и даже ждала ее, пока не пришло время садиться в школьный автобус и ехать мне и двум моим подружкам ко мне домой, за город.

Мы так и не дождались Нору. Я не могла понять, что произошло. «Где она? Собирается ли праздновать с нами день рождения? Почему не предупредила, что не приедет?» – задавалась я вопросами. Я настолько взвинтила себя, что в конце концов разозлилась. «Если бы она хотела прийти, – думала я, – она бы пришла! Но она меня игнорирует! Вероятно, нашла себе какое-то развлечение повеселее моего дня рождения! Зачем она сначала пообещала, а потом не выполнила обещание! Она специально решила испортить мне праздник!»

По дороге домой из школы я и две мои подруги горячо обсуждали Нору и ее поступок. Мы были уверены, что она повела себя некрасиво, отказавшись от вечеринки. Мы решили, что как только доедем до моего дома, сразу ей позвоним и все выясним. Потребуем у нее ответа!

К тому времени как мы вышли из автобуса, я довела себя до исступления. Я видела Нору уже в самом черном цвете – она представлялась мне коварной предательницей, двуличной подругой, которая на самом деле совсем не ценит мою дружбу!

Оказавшись дома, я сразу схватила телефон и, пройдя в свою комнату, набрала номер Норы. Пока в трубке раздавались гудки, я прокручивала в голове вопросы, на которые собиралась потребовать ответы: «Почему ты решила прогулять мой день рождения?! Почему меня игнорируешь?! Это так-то ты меня поздравляешь с моим праздником! Значит, ты твердо решила не приезжать? Что ты за подруга такая?! Как ты могла так поступить?»

Услышав в трубке голос Норы, я налетела на нее как фурия, пропустив мимо ушей ее объяснение о том, что она не пришла в школу из-за внезапной простуды.

– Ладно, значит, ты заболела… – продолжала я нападать на нее. – Но как я должна была об этом узнать, если ты мне ничего не сказала?! Как я должна понять, что ты не придешь ко мне на день рождения, если ты мне даже не позвонила заранее?!

Нора начала плакать, обиженная и удивленная тем, что я на нее злюсь. От этого стало только хуже, ее слезы меня еще больше раздосадовали, и я в сердцах бросила трубку. Но через пару минут нам перезвонила Норина мама и сделала мне сердитый выговор за то, что я обидела ее дочь. Она рассказала, как сильно Нора хотела присоединиться к нам и что именно она вмешалась в ее планы и не позволила пойти в школу.

Все еще думая только о себе, я закончила разговор с мамой Норы, по-прежнему чувствуя себя обиженной. С таким настроением мы и поехали в торговый центр, хотя желание праздновать у всех заметно убавилось.

Однако время в торговом центре все мы (я, мои подруги и моя мама, которая привезла нас на машине) все же провели весело: посмотрели фильм на большом экране, посидели в пиццерии, побродили по бутикам, примеряя разные красивые вещи и рассматривая украшения, послушали в музыкальном магазине новые диски. Я почти не думала о Норе и о том, что ее нет на нашем празднике. Остаток вечера и ночь у меня дома с девчонками мы тоже провели прекрасно – настроение мое изменилось, и я была вполне довольна состоявшимся праздником.

В понедельник в школе мне, как оказалось, было легко избегать Нору – у нас с ней не было совместных уроков. А до конца учебного года мы почти не разговаривали, и по прошествии времени я окончательно забыла о неприятном телефонном разговоре.

На следующий год я перешла уже в старшую школу, где было вдвое больше учеников, чем в моей средней. Я завела несколько новых подруг, и у меня еще остались старые. Может быть, время от времени, встречаясь с Норой в коридорах, я и поглядывала на нее с отстраненной улыбкой, но наша дружба осталась в прошлом. Такое иногда случается, и я просто отмахнулась от этого.

Годы спустя – чуть больше двадцати лет, если говорить точнее, – я обнаружила, что соцсети предлагают мне Нору в качестве онлайн-друга. Мы учились в одних и тех же школах, приехали из одного городка, и у нас было много общих друзей в этой сети, так что все было логично.

В общем, я нажала кнопку и отправила запрос на добавление Норы в друзья. Она приняла мой запрос, и теперь мы могли видеть фотографии и посты друг у друга, а иногда и перекидываться сообщениями.

Примерно через год после возобновления нашей коммуникации я начала размышлять о том отвратительном телефонном разговоре с Норой, который много лет назад состоялся по моей инициативе. Теперь я сожалела о нем – очень сожалела. Я осознала, насколько была эгоистичной и несправедливой и как сильно была поглощена лишь своими собственными переживаниями. Я совершенно не думала о Норе! Как я вообще представляла, что она сообщит о своем отсутствии, пока я в школе?! Тогда еще не было мобильных телефонов. Я даже не дала ей возможности рассказать обо всем, когда позвонила, – сразу налетела на нее с обвинениями; я не подумала о том, как ей, должно быть, неприятно слышать мои упреки; я даже не спросила, как она себя чувствует!

Мне захотелось все исправить. Несмотря на то, что с того телефонного разговора прошло двадцать лет, я не желала отмахиваться от него. Я решила, что не будду списывать все на подростковый возраст и попрошу у Норы прощения.

Я бы предпочла беседу с глазу на глаз, но, поскольку мы жили в разных штатах, я решила, что могу извиниться перед ней в личном сообщении в соцсетях.

Я тщательно подбирала слова, когда сочиняла ей письмо, перечитывала каждую фразу по нескольку раз – мне очень хотелось, чтобы Нора уловила мое искреннее раскаяние. Наконец я нажала на «отправить» и стала ждать ответ, задаваясь вопросом, вспомнит ли она вообще о том инциденте?

Сообщение от Норы пришло очень быстро, буквально через пару дней – она тепло и по-доброму отнеслась к моему письму и от всего сердца простила меня, заверив, что давно забыла старую обиду. Она рассказала, как скучала по мне после того злополучного уик-энда, в который я справляла свой день рождения; призналась мне, что всегда считала меня классной девчонкой и очень дорожила нашей дружбой.

Я выразила сожаление, что из-за того единственного телефонного звонка и из-за того, что́ я во время него наговорила, я упустила такую возможность – наше с ней теплое общение все последующие школьные годы.

И несмотря на то, что мы с Норой не стали близко общаться, как было раньше, и поддерживали связь только редкими постами в соцсетях, в которых делились новостями о наших детях, работе, отпуске или рецептах новых блюд, нам все равно обеим стало легче от того, что мы довели печальный момент из прошлого до здорового завершения – я решилась на то, чтобы попросить прощения, а Нора – великодушно и от всего сердца простила меня.

Эллисон Уилсон Ли

Мы тут были первыми

Воюй со своими пороками, пребывай в мире с соседями – и год от года становись лучше.

– Бенджамин Франклин

Наш дом находился в сельской местности, в шестнадцати километрах от города. Поначалу там жили лишь родственники моего мужа. Когда они предложили нам пол-гектара своей земли, мы ухватились за эту возможность, потому что всегда мечтали растить детей в деревне.

Вскоре после того как муж нашел новую работу, он узнал, что в зимние месяцы часто происходят увольнения, и чтобы компенсировать внезапную потерю дохода, решил получить лицензию на собачий питомник. Так мы стали выращивать и продавать породистых щенков. Муж занимался этим бизнесом в подростковом возрасте и хорошо знал все нюансы дела. Питомник приносил нам дополнительный доход (который был очень кстати). А дети получали радость от игр со щенками. Все были довольны! В то время по соседству с нами никто не жил – мы чувствовали себя вольготно и не беспокоились о том, что лай собак может кого-то потревожить.

Примерно года через два вокруг нас стали селиться другие семьи. У каждой семьи было примерно по двести (а у кого-то и больше) соток земли. Мы быстро сдружились с соседями – устраивали совместные праздники и пикники, и эти приятные воспоминания объединяли нас.

Сосед, поселившийся к нам ближе остальных, приехал одним из последних. Когда он искал место для строительства дома, его брат (имевший дом тут же, через дорогу от нас) и мой муж напомнили ему о нашем питомнике. Муж предупредил, что лай собак время от времени может доставлять беспокойство, и показал, где расположен питомник, чтобы сосед учел это при строительстве дома. В результате сосед выбрал место для застройки в тридцати метрах от границы нашего участка, на небольшой возвышенности с видом на питомник.

К концу первого года в своем новом доме сосед начал жаловаться на собак. Муж поговорил с ним и пообещал предпринять кое-какие шаги, чтобы уменьшить шум: некоторых собак он разместил иначе, а некоторых продал. К сожалению, ничто из того, что мы сделали, не улучшило ситуацию для соседей.

В течение следующего года сосед несколько раз звонил в собачий приют и жаловался на нас, пытаясь добиться отзыва лицензии у нашего питомника. Помимо этого, он обрывал телефон и нам, призывая избавиться от собак и объясняя это тем, что у его жены от лая постоянно болит голова. Весь этот конфликт ужасно меня расстраивал – я думала о нем и днем и ночью и ума не могла приложить, как его разрешить с благоприятным исходом для всех сторон.

И вот однажды в воскресенье, во время церковной службы, когда пастор толковал для прихожан Нагорную проповедь, он прочитал библейские строки, от которых мое сердце забилось так сильно, что готово было выскочить из груди. Я услышала ответ!

«Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой» (Мф 5:23–24).

Мне казалось, что Господь говорил непосредственно со мной через эти слова, и я знала почему. Подобно тому, как старый кинопроектор быстро показывает кадр за кадром, так и в моем сознании стали вспыхивать картины непрекращающегося спора с нашим соседом. Теперь Бог побуждал меня к прощению. «Но, Господи, разве мы виноваты? – спрашивала я. – Мы ведь были здесь первыми!»

Когда мы ехали домой из церкви, я сказала мужу, что сегодня же хочу позвонить соседям и попросить прощения за доставленные им неудобства.

Но на самом деле я не сразу бросилась к телефону. Несмотря на то, что с утра ничего не ела и была очень голодна, я, понимая, что не смогу проглотить ни кусочка, пока не извинюсь, решила сначала помолиться и только потом набрать их номер. После искренней и долгой молитвы я взялась за телефон, все еще пребывая в глубоких раздумьях о том, какие слова подобрать, что сказать, как попросить прощения. Я была так взволнована и напряжена, что с первого подхода так и не решилась позвонить. И только после еще пары неудачных попыток, с последней отчаянной молитвой я, с трясущимися руками и колотящимся сердцем, набрала их номер.

К счастью, к телефону подошла жена соседа. Я попросила у нее прощения за все проблемы, которые возникли у них из-за нашего бизнеса, и за то, что из-за нас она постоянно чувствует себя больной. Я сказала, что некоторых собак мы перевезли, а некоторых продали, чтобы шума стало меньше. Я призналась, что мы сделали все возможное. Однако, когда я закончила, она воскликнула:

– Как же я рада, что вы позвонили! Я сама хотела поговорить с вами.

И объяснила, что дело было не только в нас и наших собаках: ее муж был чрезмерно встревожен, когда она начала болеть. Собаки иногда беспокоили ее, но она знала, что не они были причиной ее плохого самочувствия и головных болей. Она также извинилась передо мной за то, что они с мужем ввели нас в такой стресс и вынудили приспосабливаться к их требованиям.

Повесив трубку, я заплакала, благодаря Бога за мир, который был теперь восстановлен благодаря прощению.

На следующий день я была еще более благодарна за своевременность этого разговора, потому что заметила в конце подъездной дороги табличку «Дом продается». И это ошеломило меня. Я понятия не имела, что они решили съехать из наших мест! И сама соседка ничего не сказала об этом.

Что, если бы я не позвонила накануне и не извинилась? Прозвучали бы тогда мои извинения искренне, если бы я знала, что они переезжают? Дал бы мой звонок результаты? Я сомневаюсь в этом.

Начать этот разговор было для меня делом не простым, но усилия стоили того. Взаимное прощение не только восстановило нашу дружбу, но и привело к возобновлению соседских встреч.

Этот урок прощения запомнился мне навсегда. В течение жизни наш характер многократно проходит проверку испытаниями, которые побуждают нас делать то, что правильно, а не только то, что кажется удобным. Извинения – часто правильный выбор, даже если не мы начали спор или сами стали источником проблем.

Барбара Джей Тодд

Глава 5

Счастливый брак

Увеселительная поездка

Когда тот, кого ты любишь, становится воспоминанием – воспоминание становится сокровищем.

Автор неизвестен

Всякий раз, когда мой муж, Марк, поднимал вопрос о том, чтобы завести второго ребенка, я отказывалась. Но не потому, что не хотела детей. А потому что мужа почти никогда не было дома, и я боялась, что не справлюсь с двумя детьми.

Марк служил в военно-морском ведомстве на подводной лодке, и по роду его службы нам часто приходилось переезжать с места на место. Маленькая деревянная колыбель нашего сына, сделанная его дедом, отцом Марка, переезжала вместе с нами. Мы были как перекати-поле. При такой жизни я едва успевала справляться с одним ребенком. Где уж тут мечтать о втором!

Но мой муж не переставал мечтать. На что я обычно отвечала:

– Перед рождением Брайана все было по-другому. Тогда ты не уходил надолго в море. У тебя была переподготовка, и ты тренировался на суше. ВМС предоставили тебе пару выходных, чтобы ты мог присутствовать на родах и помочь первое время с малышом. Теперь же ты месяцами находишься на подводной лодке. Я не собираюсь рожать без тебя! Я и так себя чувствую матерью-одиночкой из-за постоянного твоего отсутствия.

Марк принимал мои доводы и соглашался. Да, действительно, он не мог гарантировать, что его субмарина будет в порту, когда мне придет срок рожать.

Однако прошло некоторое время, и я уже сама начала подумывать о втором малыше.

Брайану тогда исполнилось девять лет, а мне, соответственно, было тридцать. Моя близкая подруга прислала рождественскую открытку с фотографией своих улыбающихся детей, на которой поделилась новостью: «В июне снова должна родить!»

Честно скажу, меня ее смелость задела за живое – я позавидовала такой бесшабашности. Значит, она справляется с тремя и ждет четвертого? А я боюсь позволить себе второго?

Я поделилась своими мыслями с мужем.

Схватив меня в свои медвежьи объятия, он радостно воскликнул:

– Значит, ты передумала?!

– Ну… – неуверенно протянула я. – Мы же сейчас готовимся к переезду в Южную Каролину…

– В Чарльстоне все будет по-другому! – уверил меня Марк. – Там у нас на лодке будет четко зафиксированный рабочий график. Так что, если ты сейчас забеременеешь, я буду дома, когда родится малыш, – пообещал он.

Этих слов было достаточно, чтобы я приняла решение. Мы еще даже не обосновались в Чарльстоне, как я обнаружила, что жду ребенка. Во время рождественских каникул Марк был на субмарине. Но я хоть и чувствовала себя одиноко без него на праздниках, все же понимала, что эта небольшая жертва – пусть Марк сейчас в море, зато, когда придет время рожать, он будет со мной рядом.

Шли дни, и мой живот все больше округлялся. За пару месяцев до родов родители мужа, проживавшие в Нью-Йорке, изъявили желание приехать к нам, чтобы присмотреть за нашим старшим сыном, пока мы с Марком будем в больнице.

Когда муж вернулся с субмарины, новость о приезде родителей его взволновала.

– Какая удача! – сказал он с воодушевлением. – На нашем судне как раз для отцов членов экипажа организуют ночную ознакомительную прогулку. Я хочу показать отцу субмарину. Это будет примерно через неделю после твоих родов. Так что, пока мы с отцом будем отсутствовать, мама поможет тебе с детьми.

Я недовольно скривилась: вся эта затея мне не нравилась – Брайан родился на две недели позже срока, что, если и вторые роды будут с задержкой?

Но, с другой стороны, мне хотелось и мужу сделать приятное: отец Марка недавно пережил сердечный приступ, кто знает, как будет идти жизнь дальше, свекр был уже не молод, да и гостили они у нас не часто. Разве я могла отказать мужу? Вероятность того, что я буду рожать позже установленного срока, все равно была невелика.

Марк сразу позвонил отцу.

– Как ты смотришь на то, чтобы прокатиться на подводной лодке? – спросил он.

Конечно же, его отец ответил согласием.

Родители мужа прилетели за несколько дней до моего срока, но прошла неделя – и никаких признаков приближающихся родов все еще не было. Колыбель и детские вещи ждали новорожденного, но малыш, вероятно, имел свои планы на то, когда ему появиться на свет.

Настал день, когда Марк с отцом должны были отправиться на экскурсию на субмарину. Пока они паковали вещи, я в беспокойстве бродила по дому – предчувствия у меня были не радужные. Я думала о том, а что, если малыш как раз выберет именно эту ночь, чтобы родиться?!

– На рассвете мы будем уже дома. Не волнуйся, – успокаивал меня Марк.

Расцеловав нас на прощание, муж и свекр ушли.

Где-то через час после того, как они уехали, я начала смутно ощущать беспокойство. Сначала я думала, что просто расстроилась из-за отъезда Марка, но посреди ночи проснулась от начавшихся схваток.

Чтобы как-то дотянуть до утра и дождаться мужа, я предприняла попытки дышать по методу Ламаза, а врача вызывать повременила. (Брайана я рожала пятнадцать часов и думала, что и в этот раз будет так же.) Но второй малыш, решил сломать все старые шаблоны.

Когда схватки начали возобновляться через каждую минуту, я разбудила свекровь.

– Я рожаю! Малыш решил не ждать Марка!

Мы втроем – я, моя свекровь и сын Брайан – отправились на машине в больницу. Свекровь была за рулем, но несмотря на волнение, мы доехали благополучно, меня сразу на каталке отвезли в родовую палату, а сын с бабушкой остались ждать в приемном покое.

Во время родов я все время жаловалась медсестрам на мужа:

– Мы с Марком тщательно все спланировали! Он обещал быть дома, когда придет срок рожать. Он подвел меня! Не выполнил обещание! Решил, видите ли, прокатиться с отцом на подводной лодке!

В общем, обиды на мужа занимали меня больше, чем рождение нашей дочери. В 5:26 Эмили появилась на свет. Но перерезал ей пуповину не отец, а доктор. И он же приветствовал нашу девочку песенкой «Happy Birthday!»

Муж все это пропустил…

Момент счастья был испорчен моим гневом, который я никак не могла игнорировать. Может, окружающие этого и не заметили, но сама я была ужасно разочарована. Во всех остальных случаях, когда Марк пропускал важные семейные события – Рождество, первый школьный день сына, годовщину свадьбы, – я находила в себе силы, чтобы не злиться на него. Я понимала, что Марк зависит от службы. Выходить в море – его обязанность, работа, благодаря которой он содержал нашу семью. Но в этот-то раз он отправился на субмарину не по рабочим делам, а просто в увеселительную поездку, на экскурсию!

Когда подводная лодка вошла в порт, Марк получил сообщение от матери, что у него родилась дочь. Не прошло и часу, как они с отцом ворвались ко мне в палату, когда я как раз кормила Эмили. Поцеловав малышку, муж с искренним сожалением произнес:

– Прости меня, моя хорошая, что я был не с вами! Ты, наверное, обижена?

– Все в порядке, – солгала я.

Но на самом деле я не просто обижалась – я злилась! Однако я не призналась в этом мужу, потому что не хотела, чтобы его родители (а они были тут же, в палате) видели мое недовольство. Но, тем не менее, я чувствовала досаду. Никогда прежде я не ощущала себя настолько одинокой и брошенной, чем когда рожала Эмили!

И все же, глядя на нашу малышку, на ее очаровательные карие глазки, я испытывала благодарность за то, что роды уже позади, и все прошло благополучно, а наша дочь, да и я сама, была здорова.

Вскоре после рождения Эмили Марк уволился из военно-морского ведомства и перевелся на гражданскую службу. А когда наша дочь уже выросла, произошел один случай, который заставил меня кое о чем задуматься.

Эмили тогда училась в пятом классе. Как-то она пришла из школы домой и разложила на кухонном столе свои учебники и тетради. Мой взгляд случайно упал на листок, торчащий из учебника английского. На листке было написано «История моей жизни».

Я вытащила листок – и в шоке застыла, прочитав то, что моя дочь вывела вверху страницы своим аккуратным почерком: «Мама так и не простила отца за то, что его не было рядом, когда родилась я».

«О нет! – подумала я. – Что я натворила?!» Сколько раз я неосознанно вслух жаловалась на Марка за то, что в момент ее рождения он был не в палате со мной, а с дедушкой на субмарине! Это было главным воспоминанием того дня! Это! А не рождение Эмили!

Неужели я действительно когда-то так прямо ей и сказала: «Я все еще злюсь на твоего отца за то, что оставил меня одну, когда ты родилась!»

Или моя дочь это просто почувствовала?

Я засунула листок обратно в учебник Эмили и в тот же вечер поговорила с ней. Я рассказала, как сильно Марк ждал ее появления на свет, и вообще, как долго он уговаривал меня родить второго ребенка.

– То, что папа не присутствовал при твоем рождении, – объяснила я Эмили, – не означает, что ты была не важна для него.

Я постаралась быть максимально честной с дочерью во время этого разговора. И хотела быть максимально справедливой к Марку. Однако, как ни старалась, я все равно не отдавала себе отчета в том, что до конца не простила мужа, хотя и пыталась выглядеть великодушной и понимающей.

Прошло еще несколько лет, прежде чем ко мне пришло полное осознание и прощение. Случилось это на похоронах отца Марка.

На заупокойной службе священник спросил у мужа, не хочет ли он сказать несколько слов.

Подойдя к алтарю, Марк обвел взглядом собравшихся и произнес свои прощальные слова:

– Мое лучшее воспоминание об отце относится к тем временам, когда я еще служил на флоте. Однажды нам посчастливилось вместе отправиться на ночную экскурсию на нашей субмарине…

Я напряглась. Воспоминания о той «увеселительной поездке» моментально ожили в моей памяти. Словно кадры фильма промелькнули перед глазами: то, как Марк оставил меня одну на попечение своей матери; как у меня начались роды; что я чувствовала во время родов – и как мне было одиноко без мужа в этот момент; мое разочарование, мой гнев на него. Вспомнив все это с прежней болью и остротой, я очень ясно осознала, что до сих пор не простила Марка!

Когда я снова вернулась в настоящее, в зал, где велась заупокойная служба по моему свекру, муж все еще продолжал свою речь:

– В тот день, – говорил он, – мой отец был счастлив, как никогда. Он был переполнен гордостью за меня. За то, что я работаю на таком сложном объекте и с таким сложным оборудованием. И что я кое-чего добился, хотя и не учился в колледже. – Марк смахнул слезы. – Отец, как мальчишка, проявлял ко всему любопытство во время той экскурсии – хотел знать, как функционируют приборы, с которыми я работал. И хотя я жалею, что пропустил в то утро рождение моей дочери, – Марк посмотрел в мою сторону, – эта совместная поездка с моим отцом была лучшим событием из всех, что мы пережили вместе с ним…

На этом прощальная его речь оборвалась, и он затрясся от беззвучных рыданий.

Мои глаза тоже наполнились слезами. Я наконец-то поняла, почему та поездка была так важна Марку!

Когда он сел рядом со мной, я взяла его за руку. В ответ он пожал мою ладонь – и вся моя давняя обида моментально исчезла.

Мэри Элизабет Лауфер

Настоящая катастрофа

Прощение – это не чувство, это обязательство. Это выбор в пользу того, чтобы проявить милосердие, а не держать обиду на обидчика. Прощение – это выражение любви.

– Гэри Чепмен

Сама не знаю, как нашим друзьям удалось уговорить меня устроить в моем доме встречу Нового года. Я не очень-то люблю приглашать кого-либо к себе. Да и сама не люблю бывать на вечеринках. Но в этот раз на меня что-то нашло, и я вдруг изъявила желание позвать на Новый год гостей – причем многих из приглашенных я даже не знала!

Однако обещание – есть обещание. Я понимала, что на организацию праздника уйдет не один день. Но, тем не менее, приняла этот вызов.

Сначала нужно было хорошенько отмыть квартиру. (В доме у меня, в общем-то, чисто. Но с маленькими детьми порядок не сохраняется надолго.) Затем несколько часов ушло на составление списка продуктов к новогоднему столу и на покупку в супермаркете всего необходимого (и при этом еще и за детьми нужно было успевать присматривать, чтобы не разбежались по магазину!). Потом я готовила лазанью, хлеб, салаты, праздничный чизкейк (всем этим я занималась, пока дети спали).

Я обожаю стряпать! Когда готовлю, у меня всегда преобладают хорошие эмоции! Запах дрожжевого хлеба и томатного соуса поднял мне настроение. Но, когда после моего «кулинарного марафона» я окинула взглядом кухню и поняла, что мне снова нужно приниматься за уборку, чувство радости несколько снизилось…

Тридцатого декабря, вечером, муж помог мне расставить столы и постелить скатерти. Получился один длинный стол, протянувшийся от кухонного островка через всю гостиную к камину. Праздник приближался, и с каждым часом я ощущала растущее внутри возбуждение. Я предвкушала веселье! Я была уверена, что все пройдет на ура.

Утром тридцать первого декабря я проснулась от яркого солнца. К встрече Нового года все было готово. Я была совершенно собой довольна.

В 16:00 приехала мама и забрала детей. Через час муж должен был вернуться с работы, а пока его не было, я хлопотала по дому, доводя до совершенства сервировку на столах и вытирая с мебели несуществующую пыль.

В 17:00 я написала мужу: «Ты в пути?»

На что получила ответ: «Пока не выехал. Пришлось задержаться. Прости».

«О… Ну хорошо, – написала я. – Только имей в виду, гости через час начнут собираться».

«Я знаю, – ответил муж. – Надеюсь, не опоздаю. Все в порядке».

В 17:30, когда он все еще не появился, я написала новую эсэмэску. Ответа на нее не пришло, и, подождав пятнадцать минут, я решила позвонить:

– Ты где?! – набросилась я на мужа. – Через пятнадцать минут начнут подъезжать гости. Если прямо сейчас не уедешь с работы – не успеешь переодеться!

– Прости, милая. Я пока занят. Приеду сразу как освобожусь.

Наш последующий диалог принес одни расстройства. Муж торопился нажать «отбой», чтобы поскорее завершить дела на работе и отправиться домой. Я же начала на него давить, требуя соблюдения наших договоренностей любой ценой. Я не хотела принимать гостей без него! Я боялась, что не справлюсь в одиночку. Я никогда не считала себя особенно компанейской – я боялась, что, когда гости заполнят наш дом, я просто не смогу всех развлечь разговорами или уделить всем должное внимание. Оказаться в центре большого скопления людей – для меня было стрессом. Я надеялась, что муж возьмет эту миссию на себя – ведь я свою задачу выполнила, подготовила дом и праздничный стол для встречи Нового года. В конце концов, я даже не особо горела желанием устраивать эту вечеринку! Теперь мне придется «быть весь вечер на арене»!

Разговор с мужем закончился тем, что я разрыдалась и сама нажала «отбой», прекратив этот бессмысленный диалог. Не успела я отойти от телефонной ссоры с мужем, как в дверь позвонили.

Первые гости пришли раньше назначенного времени!

Вытерев слезы, я направилась к двери, приклеив на лицо радостную улыбку. Слава богу, гости не заметили, что я чем-то расстроена и что глаза у меня на мокром месте. Набросившись на меня с приветствиями и поздравлениями, они на короткое время отвлекли мое внимание от переживаний. Но затем в дверь раздался новый звонок – пришли новые приглашенные, за ними еще одни… Вскоре я едва успевала открывать двери гостям. И каждую свободную минутку строчила мужу эсэмэски с упреками, подгоняя его и требуя немедленного завершения рабочих дел.

Я пыталась скрыть от гостей свою панику и разочарование из-за того, что все мои планы пошли наперекосяк. Я чувствовала себя не в своей тарелке и не знала, что делать. Мне было неловко перед собравшимися в доме людьми из-за того, что мужа до сих пор нет, и неизвестно было, когда он явится.

К 19:30 всем уже захотелось есть. Муж в своих сообщениях уверял, что к концу ужина будет дома. Так мы и уселись за столы, не дождавшись его. Поглядывая на пустующий стул рядом с собой, я едва сдерживала слезы. Мне было ужасно обидно, что муж меня подвел! Меня даже не трогали комплименты гостей, которые хвалили мою еду – лазанью, салаты, праздничный чизкейк! Все говорили, что угощения потрясающие. Но никакой радости от этих слов я не чувствовала. Я пыталась развлекать собравшихся за столом непринужденными разговорами, но чувствовала, что моя «непринужденность» была натянутой, и боялась, что все это видели.

В 21:30 я не выдержала и сбежала в ванную, где заперлась от гостей.

– Этот вечер настоящая катастрофа! – в ярости объявила я, гладя на себя в зеркало.

Однако дружный смех, донесшийся из гостиной, немного противоречил моим собственным мыслям. Всем было весело, кроме меня! Гости решили играть в табу – это парная игра.

– И с кем же буду играть я? У всех есть пары, кроме меня. И это на моей-то собственной вечеринке! – продолжала я жаловаться своему отражению в зеркале.

Когда я уже дошла до полного отчаяния, позвонил муж.

– Прости, милая! – начал он извиняться. – Кто же знал, что такое случится! Я понимаю, тебе сейчас неловко одной развлекать гостей… Но я делаю все, что могу. Пожалуйста, прости меня. К полуночи я точно постараюсь быть дома.

– К полуночи?! – воскликнула я с возмущением. – Ты собираешься приехать только к полуночи?!

– Я понимаю, что все испортил, прости меня, – продолжал успокаивать меня муж. – Я теперь жалею, что сразу не рассказал о том, что у нас тут произошло. Давно нужно было объяснить. У нас тут творится настоящее безумие! Мы до двенадцати ночи должны закончить годовую инвентаризацию, а у нас ничего не сходится. Какой-то идиот ошибся с нумерацией – написал не те числа на коробках с деталями вместо того, чтобы пересчитать их. И теперь мы пересчитываем все заново! Все злятся на меня, потому что приходится работать, вместо того чтобы дома с семьями встречать Новый год.

И тут до меня наконец дошло! Так вот каким был день моего мужа накануне праздника! Потонув в собственных переживаниях, я совсем не думала о чувствах мужа. Пока он мне не рассказал, что у него творится на работе, я была слишком взвинчена, чтобы взглянуть на ситуацию его глазами. Меня волновало лишь то, что его нет дома, что он не рядом со мной. Но мне и в голову не пришло спросить о том, какие трудности у него самого! Он очень хотел вырваться домой. Хотел праздника. Но вишенкой на этом «торте» была его жена – добрая, как Баба-яга!

– Ты простишь меня? – снова спросил муж.

Что я могла ответить в этот момент? Конечно, я его простила! Тем более что большая часть безумного вечера была уже позади – я контролировала ситуацию. Конечно, помощь мужа мне очень бы пригодилась сейчас. Но теперь по крайней мере, я могла управлять своим настроением, своими эмоциями и не думать, что муж испортил мне новогодний вечер.

Шмыгнув носом и вытерев мокрые от слез щеки, я проговорила:

– Конечно! Конечно, я прощаю тебя. И ты меня прости, за то, что дергала тебя весь день и была такой нетерпеливой. Не торопись. Увидимся, как приедешь. Доделывай все дела. С Новым годом!

Умыв заплаканное лицо, я отключила телефон и присоединилась к игре. Следующие два часа пролетели незаметно – мы выкрикивали ответы и смеялись до коликов в животе. Я почти забыла о муже, когда услышала, как открылась дверь гаража. Посмотрев на время, я обнаружила, что уже 23:38!

И вот через двадцать с небольшим минут мы все – и мой муж в том числе – смотрели, как на экране телевизора на Таймс-сквер спускается новогодний шар, и радостно приветствовали друг друга поздравлениями «С Новым годом!».

– С Новым голом, милая! – сказал мне мой муж, целуя меня.

– С Новым годом, дорогой! – ответила я ему, чувствуя, огромную благодарность за тот урок, который получила в течение сегодняшнего дня.

Я знала, что в новом году я буду вести себя уже по-новому: я буду более терпеливой, более понимающей и более прощающей.

Нэнси Бич

Второй шанс

Без прощения жизнью правит… бесконечный цикл обид и возмездия.

– Роберто Ассаджоли

Мы с мужем Дэвидом любили нашего зятя и приняли его в нашу семью, как родного сына. Нам нравилось его чувство юмора, его доброе сердце. Джерри был хорошим парнем и искренне любил нашу дочь, Шелли. Однако прошло всего несколько месяцев с их свадьбы, как мы узнали темную сторону нашего зятя и всерьез стали задаваться вопросом: действительно ли наша дочь и он могли бы жить «долго и счастливо»?

Джерри страдал от аддиктивного поведения. Он был зависим от азартных игр, от своего неустойчивого эмоционального состояния, от друзей, которые подбивали его совершать глупости, – и все эти негативные влияния были сильнее его доброты, сильнее привязанности к семье и даже сильнее его любви к себе самому.

Через два года после свадьбы у Шелли и Джерри родился сынишка, наш внук. Мы все очень радовались этому событию! И надеялись, что чувство ответственности за сына заставит Джерри измениться. Мы думали, что он станет вести нормальную жизнь, как и подобает семейному человеку. Но, к сожалению, наши надежды не оправдались. Ложь, нарушенные обещания, бесконечные программы лечения и следовавшие за этим срывы сделались неотъемлемой частью семейной жизни нашей дочери. Шелли все время была в напряжении, крупные карточные долги мужа росли, денег в семье постоянно не хватало, и к тому же Джерри начал продавать вещи из дома. Он падал все ниже и ниже, а наше разочарование росло день ото дня. Нам было жаль нашу дочь и нашего внука. Мы все яснее понимали, что Джерри для них – ненадежная опора. Он, скорее, – тяжелый камень, который мог утянуть их на дно.

В конце концов брак дочери и зятя распался. Я поддерживала Шелли во время бракоразводного процесса. В зале суда она держалась с большим достоинством – сидела на трибуне свидетелей с суровым лицом, но опустошенная и до предела уставшая. Я смотрела на нее, и сердце мое обливалось кровью! А когда судья зачитала решение о расторжении брака, продлившегося шесть лет, я и вовсе не выдержала и расплакалась.

После заседания суда мы зашли с Шелли в кафе, чтобы «отпраздновать освобождение». Шелли выглядела спокойной, даже безмятежной.

– Я думала, ты расстроишься, будешь плакать, – призналась я.

– Знаешь, мам, – ответила дочь. – У меня больше не осталось слез. Я их выплакала, пока была замужем за Джерри. Теперь пришло время жить.

И жизнь в самом деле пошла своим чередом. Вскоре Шелли поступила в аспирантуру. А мы с мужем стали чаще общаться с четырехлетним внуком. Мы гуляли с ним, снимали на камеру забавные моменты его жизни, играли с ним в развивающие игры.

Через год наш сын тоже решил обзавестись семьей. Мы сыграли красивую свадьбу, на которую пригласили и Джерри. Он привел нашего внука в церковь, чтобы мы могли сделать общую семейную фотографию. Пока мы снимались, Джерри стоял в дальнем конце церкви и наблюдал за нами, словно посторонний. Он и был теперь посторонним…

В тот момент я вспомнила их свадьбу с нашей дочерью. Все было также красиво и торжественно! Оба они – и Шелли, и Джерри, были такими счастливыми на свадебных фото! Идеальная пара! У них могла бы получиться нормальная семья, если бы…

Мне стало грустно от этой мысли – я понимала, что Джерри оказался далек от идеала.

С каждым годом его жизнь рушилась все сильнее. Он потерял свою прежнюю хорошую работу, обещания относительно встреч с сыном не выполнял, неустойчивое эмоциональное поведение приносило ему проблемы всюду, куда бы он ни пришел.

Однажды днем я внезапно почувствовала потребность помолиться о безопасности и душевном состоянии Джерри, но, когда стала читать молитвы, поймала себя на том, что молюсь без искренности, не от чистого сердца. Я понимала, что обида за дочь мешала мне с безусловной любовью просить у Бога милости для бывшего зятя. Я не хотела его любить, не желала прощать и была бы счастлива, если бы он вообще никогда не входил в нашу семью. Я вообще не желала его знать! А еще я хотела, чтобы случилось чудо, и у моего внука появился бы нормальный, ответственный отец.

Я проплакала весь день. Я мечтала освободиться от гнева, прочно поселившегося в моем сердце. Я хотела простить Джерри. И не находила прощения. Я молилась о том, чтобы Бог помог мне. И божественное изменение произошло! Это случилось как-то незаметно, в безмолвии. Внезапно, после долгих часов мысленных просьб, обращенных к Богу, и непрекращающихся слез, я почувствовала умиротворение и впервые за многие годы без всякой горечи помолилась о благополучии Джерри. А несколько месяцев спустя узнала, что он присоединился к двухлетней программе лечения от игровой зависимости.

Пока Джерри лечился и жил вдали от нас, за городом, в изолированной местности, в специальной клинике, Шелли в одиночестве растила сына. Ей приходилось справляться самой – алиментов от Джерри она не получала. Но в течение этого времени мы были свидетелями того, как средства на учебу Шелли и на ее жизнь появлялись чудесным образом. Помимо воспитания сына, наша дочь всю неделю работала и при этом ухитрялась учиться в аспирантуре, оставалась активной в церкви, посещала группы поддержки и вела свой собственный небольшой домашний бизнес, давая консультации другим женщинам, страдавшим от созависимых отношений.

Незадолго до завершения терапии в клинике Джерри приехал к Шелли, чтобы попросить у нее прощения за многочисленные обиды, а заодно навестить сына. Благодаря тому, что Шелли и Джерри в течение последних двух лет, пока он был на реабилитации, постоянно переписывались, нашей дочери удалось частично залечить свои глубокие эмоциональные раны, и в ее сердце стали прорастать семена любви.

В день, когда у Джерри должна была состояться выпускная церемония по завершении терапии в клинике, мы с Дэвидом решили поехать и присутствовать на этом событии вместе с семьей нашего бывшего зятя и с нашей дочерью. Это был теплый осенний день, погода стояла прекрасная. Пока мы ехали (клиника располагалась в двух часах от нашего дома), глядя на красивый пейзаж – ясное голубое небо, солнце, освещающее с двух сторон богато убранные золотом леса, – мы чувствовали, что наши сердца наполняются надеждой. Нам очень хотелось верить, что Джерри воспользуется новым шансом и начнет жизнь с чистого листа, без зависимостей. Мы задавались вопросом, долго ли он продержится? И были рады услышать от него самого, в его завершающей речи на выпускном, обещание во что бы то ни стало измениться.

Когда Джерри в конце своей речи благодарил Шелли за терпение, понимание и доброту, мы заметили, что между ними проскочила искра. Мы с Дэвидом переглянулись.

– Неужели Шелли и Джерри решили возобновить отношения? – спросила я у мужа, когда мы уже ехали домой.

Взглянув на меня, муж пожал плечами и с сомнением сказал:

– Не знаю, не знаю… Если она решила дать ему второй шанс, то нам придется принять это. А мы на такое не подписывались…

После возвращения Джерри в город они вдвоем с Шелли посетили семинар-интенсив, посвященный распавшимся бракам. Они стали заново учиться общаться и доверять друг другу. Шелли было бы нелегко дать Джерри второй шанс, если бы она полностью не простила его. За годы его аддиктивного поведения и за то время, пока она не получала алиментов на ребенка, у нее накопилось очень много обид. Ей требовалась большая внутренняя работа. Но наша дочь искренне старалась полностью излечить свое сердце от обид, потому что понимала, что если не сделает этого, то и у Джерри не будет шанса изменить свою жизнь.

Мы со всей нашей отдачей старались помогать Шелли и поддерживали ее. Мы даже несколько раз встречались все вчетвером, чтобы заложить в нашей семье новый фундамент доверия.

Признаюсь, было нелегко. И получилось не сразу. Мы поощряли сближение дочери с бывшим мужем, однако, когда в День благодарения фотографировались для ежегодной рождественской открытки, не пригласили Джерри сняться с нами – в конце концов, официально он еще не воссоединялся с нашей семьей и их отношения с Шелли на тот момент не прошли проверку.

Но уже после Рождества дочь позвонила и сообщила, что они с Джерри обручились и запланировали свадьбу на февраль, на тот же день, в который у них состоялась первая свадьба. Они просили нашего благословения, и мы с мужем, заглянув в наши сердца и спросив себя, точно ли мы простили Джерри, оба поняли, что можем дать ему возможность попытаться все изменить.

И вот пришел этот день, день их второй свадьбы. Через пять лет после развода моя дочь и наш зять снова официально скрепили свой союз в присутствии друзей и членов обеих семей. Это было своеобразным подведением итогов – мы все завершили определенный цикл нашего непростого, бурного путешествия. Наш десятилетний внук торжественно сопроводил свою мать к алтарю. И когда пришел момент Шелли и Джерри произносить свои обычные брачные клятвы, оба они также дали обещание своему сыну, что никогда больше не расстанутся и он будет расти в полной семье. Это было очень трогательно! Многие из присутствующих не смогли сдержать слез! Все мы, собравшиеся в церкви, сердечно поздравили молодоженов, и после короткого приема в честь свадьбы Шелли и Джерри отправились в свадебное путешествие.

С того момента прошло четырнадцать лет. За это время у моей дочери и нашего зятя родился еще один сын. У них счастливая семья. Джерри изменился и действительно излечился от игровой и других зависимостей. Мы помогли ему освоиться в бизнесе по продаже недвижимости, и он добился больших успехов.

После своего нелегкого опыта Шелли и Джерри стали мудрее и терпимее друг к другу. Теперь, когда они рассказывают о том, что им пришлось пережить и сколько пришлось работать, многие другие измучившиеся пары с созависимыми отношениями видят на их примере, что это возможно – возможно простить и исцелиться, возможно обновить жизнь и сделать счастливым себя и свих близких.

Все возможно благодаря прощению. Прощение всегда дает второй шанс для любви.

Шэрилинн Хант

Так поступает любовь

Жизнь кажется мне слишком короткой, так что не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять вражду или подмечать чужие ошибки.

– Шарлотта Бронте, «Джейн Эйр»

Когда мне было семнадцать, накануне Рождества я сильно поссорилась со своим парнем, и, заглянув в мою комнату, отец спросил:

– Что случилось?

Я коротко рассказала о нашей ссоре, после чего отец сел рядом и задал следующий вопрос:

– Ну и что ты думаешь делать?

Я пожала плечами:

– Не знаю.

– Если ты все же собираешься его простить, ты можешь сделать это прямо сейчас, – заметил отец. – В конце концов, сегодня канун Рождества.

– Но я ужасно зла на него! – воскликнула я.

– Понимаю, – кивнул отец. – Но если ты уже сейчас знаешь, что все равно простишь его и вы снова сойдетесь, то откладывать прощение значит, испортить Рождество.

– Конечно, он мне не безразличен! – вздохнув, ответила я. – И я действительно пока не уверена, что готова разорвать с ним отношения из-за этой глупой ссоры. Но я не хочу прощать его быстро! Пусть он хотя бы несколько дней думает, что я злюсь.

– Зачем? – искренне удивился отец.

– Затем, что я хочу его проучить!

Отец покачал головой:

– Нет, здоровые отношения устроены не так. Если ты ценишь ваши с ним отношения, тебе нужно все уладить как можно скорее и простить его уже сейчас.

– Но, если я прощу его сразу, он не будет сожалеть о своем поступке! И будет считать, что ему все легко сходит с рук.

Папа снова покачал головой:

– Нет. Ради того, чтобы преподать ему урок, я бы не советовал так делать. Не держи в себе долго обиду. Любящие люди так не поступают. Тебе нужно решить, будешь ты с ним дальше или нет. И если будешь, то тебе нужно немедленно простить его.

После того как отец вышел из моей комнаты, я позвонила своему парню и сказала, что прощаю его. Мы помирились, и у нас было прекрасное Рождество.

Однако меньше чем через год мы расстались с ним навсегда. Оглядываясь назад, я понимаю, что простить его было не самым лучшим решением в моей жизни. Та ссора была тревожным звоночком, и мне следовало обратить на это внимание. Нам нужно было расстаться еще накануне Рождества.

И хотя совет отца в отношении моего парня не сработал и воссоединение с ним было ошибкой, я все же хорошо запомнила правило о том, что любящие люди стараются прощать быстро. И с тех пор я использую этот подход во всех своих отношениях.

Мы с моим мужем Эриком женаты уже двенадцать лет. И хотя у нас близкие отношения, мы тоже иногда ссоримся. Одна из наших самых крупных ссор произошла в день пятой годовщины нашей свадьбы. Это было в субботу, и к полудню, когда Эрик все еще не упомянул о нашей дате, я поняла, что он забыл.

Я была обижена и злилась. Часть меня хотела ходить надутой весь день. «Эрик забыл о годовщине?! Ну что ж, тем хуже для него! Я его проучу, – думала я. – Пусть прочувствует хорошенько всю глубину своей вины, зато надолго запомнит дату нашей свадьбы!»

Но потом я вспомнила слова отца: «Если ты ценишь ваши с ним отношения, то тебе нужно все уладить как можно скорее и простить его уже сейчас».

И действительно, Эрик обидел меня не нарочно. Он совершил ошибку, и это причинило мне боль. Но он не желал этого!

Я была расстроена из-за того, что муж забыл о нашей важной дате. Однако понимала, что это не повод, чтобы зачеркнуть все прекрасные пять лет совместной жизни. Я знала, что в конце концов прощу Эрика. Так что у меня был выбор: я могла продолжать дуться весь день и испортить годовщину, а через несколько дней все-таки простить мужа; или могла простить его уже сейчас и извлечь максимум пользы из того, что осталось от нашего праздничного дня.

В моей голове все настойчивее звучал папин совет: «Не держи в себе долго обиду. Любящие люди так не поступают».

В итоге в тот же день я простила Эрика, и все закончилось очень хорошо – муж с того времени навсегда запомнил годовщину нашей свадьбы.

В жизни нам всем приходится решать, стоят ли наши романтические или платонические отношения тех усилий, которые мы в них вкладываем. Если кто-то намеренно причиняет нам боль и после не сожалеет о содеянном, то, возможно, даже прощение не спасет того, что обречено на развал.

Но если мы ценим отношения и знаем, что простить – это правильный шаг для нас, то мы никогда не должны откладывать прощения. Таить обиду вредно для наших сердец. И любящие люди прощают сразу.

Время, проведенное с близкими, ценно, и его не стоит тратить на злость.

Прощайте быстро. Так поступает любовь.

Диана Старк

Никогда не бывает слишком поздно

Помните, мы все спотыкаемся – каждый из нас. Вот почему так приятно идти вперед, держась за руки.

– Эмили Кимброу

Моей свекрови было всего пятьдесят семь, когда ей поставили неутешительный диагноз и сообщили, что жить ей осталось недолго. В скором времени нашей семье предстояло принять трудное решение: переезжать ли к Деб, чтобы ухаживать за ней, или поместить ее в дом престарелых. После того как в течение многих лет я была вынуждена мириться с тяжелым характером свекрови, выдерживая ее постоянные нападки, я не хотела становиться для нее сиделкой. Я бы предпочла, чтобы она окончила свои дни под присмотром специалистов, в доме престарелых. Пусть бы за ней ухаживал кто-то другой, но только не я! Я не желала жертвовать нашей спокойной, комфортной семейной жизнью и благополучием четверых детей, находящихся на домашнем обучении, и взваливать на себя обязанности по уходу за вечно брюзжащей и неблагодарной Деб.

– Сдай ее в дом престарелых, – говорила я мужу.

Но с этим у нас ничего не вышло. Мы пытались перевести свекровь в такой дом, однако нам не хватило денег. Своих сбережений у Деб оказалось недостаточно. Но и средствами из нашего семейного бюджета мы не могли жертвовать – у нас просто не было такой возможности! Я надеялась, что мне повезет и найдется какой-то выход, – меня не грела идея всей семьей сниматься с якоря и переезжать к матери мужа, я тянула время.

И нам действительно ненадолго повезло! Присматривать за Деб согласилась ее лучшая подруга. Она отважно поставила свою жизнь на паузу и переехала в дом свекрови.

В течение нескольких месяцев подруга самоотверженно ухаживала за матерью моего мужа. Возила по врачам, принимала на дому медсестер, готовила Деб еду, купала ее, кормила, развлекала и делала еще много всего. Но, к сожалению, надолго ее не хватило, и в конце концов она сообщила, что съезжает от Деб.

И вот пришло время мне принимать решение о переезде к женщине, которую я никогда по-настоящему не любила и которая мне никогда не нравилась. Я долго противилась. Однако любовь к мужу заставила меня отважиться на этот шаг. Все, о чем он просил – это чтобы мы не бросили его мать в такой тяжелый период. Как-никак она любила его, растила, вкладывалась в него и, по сути, ради него она и жила.

Переезд оказался делом непростым. Нам потребовалось несколько дней на то, чтобы без потерь и волнений перевезти на новое место наших домашних питомцев, собрать вещи, упаковать все – одежду, школьные принадлежности детей, необходимую в хозяйстве утварь, технику и многое другое. Теперь наша жизнь должна была полностью перестроиться – ни экскурсий, ни посещений библиотек, ни поездок на пикники – ничего этого мы себе уже не могли позволить, поскольку центром нашей жизни становилась больная, прикованная к постели женщина. Вся ответственность по уходу за Деб, естественно, ложилась на меня. Но и наши четверо детей готовы были помогать бабушке. Они ее любили и считали, что присматривать за ней им будет нетрудно. Одна только я тяготилась предстоящими обязанностями.

Я настраивала себя на мучительное служение, на то, что придется подстраиваться под несносный характер свекрови, мириться с ее капризами и требованиями! Однако для меня стало неожиданностью, что Деб за время болезни невероятно изменилась. Переезжая в ее дом, я и не подозревала, что мне предстоит стать свидетелем ее великой трансформации!

На пороге смерти душа Деб захотела помириться со всеми людьми, которых она обидела и к кому была несправедлива и жестока. Деб захотела попросить у всех прощения! Она начала обзванивать своих друзей, коллег, соседей и просто знакомых, приглашая заглянуть к ней в гости. И когда эти люди приходили к ней, она обращалась к ним с искренней просьбой отпустить все ее грехи. Она говорила своим гостям о том, как любит их и как благодарна им за их добрые дела, и выражала надежду, что они будут помнить о том, как много они значили для нее. Деб была так искренна со своими гостями, что они с трудом сдерживали слезы!

И вот настал день, когда Деб захотела поговорить по душам и со мной. Я боялась этого разговора и любой ценой пыталась его избежать. Но это случилось неожиданно. Мы сидели в гостиной. Деб – в кресле-каталке, я рядом с ней, на диване. Дети играли во дворе. Деб позвала моего мужа (своего сына) и попросила, чтобы мы повторили перед ней наши клятвы верности. Она хотела, чтобы этот торжественный миг запечатлелся в нашей памяти и стал для нас чем-то особенным и запоминающимся. И когда мы это сделали, она попросила у меня прощения за то, что раньше была несправедлива ко мне, критиковала меня и придиралась по мелочам. Она хотела, чтобы я знала, как она сожалеет обо всех своих недобрых поступках по отношению ко мне. И еще сказала, что гордится мной и рада, что у ее сына такая хорошая, добрая, милосердная и отзывчивая жена.

В тот день моя свекровь открылась мне с совершенно новой стороны. Я увидела, сколько в ней душевного тепла, глубокого раскаяния и сожаления. Я влюбилась в нее! И мгновенно забыла обиды прошлого. И конечно же простила!

С этого момента мне стало очень легко… И последние месяцы жизни Деб я с любовью ухаживала за ней – и эта забота больше не была мне в тягость.

Шеннон Криббс

Кофе и шоколадные брауни

Не бывает любви без прощения, как и не бывает прощения без любви.

– Брайант Х. Макгилл

В тот вечер ресторан «Юниверсити Инн» был переполнен. Официантка поставила на наш стол две тарелки с шоколадными брауни и поспешила прочь. Я взглянула на Стива, сидевшего напротив меня, и в который раз подумала, что мне очень комфортно в его обществе. Стив всегда мне казался симпатичным парнем – высокий, сильный, эрудированный, он выгодно выделялся на фоне остальных ребят нашего университетского потока. Но в тот вечер Стив в основном молчал. И его молчание меня беспокоило.

Пододвинув к себе тарелку с пирожным, я произнесла:

– Спасибо, что ответил на мой звонок. Я уже начала думать, что ты больше никогда не захочешь со мной общаться. Но я рада, что ты согласился встретиться.

– Ну… ты сказала, что хочешь поговорить. – Стив помешал кофе и, постучав ложечкой по краю чашки, положил ложечку на блюдце, а затем откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди.

Его закрытая поза меня смутила. Я видела, что Стив настроен немного недоверчиво – вероятно, я и в самом деле обидела его. Я хотела все исправить и, собственно, за этим и позвала его на встречу.

Сейчас, когда с того вечера в «Юниверсити Инн» прошло более двадцати семи лет, я очень хорошо понимаю, как много зависело от нашего разговора и от той встречи – это был поворотный момент моей жизни. С тех пор прошла целая эпоха! Позади были двадцать с лишним лет счастливого брака, а в числе приобретенных ценностей я имела трех прекрасных детей, четырех золотистых ретриверов, двенадцать кошек, семь ипотечных кредитов на двух побережьях страны, две глобальные перемены в карьере и надежного, как скала, партнера на всю жизнь.

Теперь-то я точно знаю, что Стив меня любит, несмотря на все мои недостатки. Но в тот вечер в «Юниверсити Инн» я совсем не была в этом уверена.

Откуда мне было знать, что нас ждет? И разве я могла предположить тогда, что однажды январским днем мы поклянемся перед Богом и людьми любить друг друга и хранить верность. Никто нас не предупредил, через что нам придется пройти рука об руку, с чем мы научимся мириться, за что будем прощать друг друга и какие недостатки друг друга станем воспринимать как достоинства. Тем январским днем, когда мы стояли перед алтарем в окружении родных и близких, мы не произносили клятв типа: «Будь верен своей жене и люби ее несмотря ни на что, даже если она, разозлившись на тебя, скормит кошкам твою порцию форели; почитай ее и восхваляй, даже если она просыпается по утрам со следами подушки на лице и с волосами, больше напоминающими птичье гнездо; лелей ее и превозноси даже после того, как она выбросит в мусор твою игровую приставку «Супер Нинтендо», проиграв тебе в «Монополию» четыре раунда подряд.

За два последних десятилетия нам обоим пришлось извиняться не по одному разу. И мы оба научились прощать.

Человеку свойственно совершать ошибки. Но умение прощать говорит об истинной любви. Умение прощать несмотря ни на что, даже если обида застряла занозой в сердце, – это огромный дар, и не каждый им владеет.

Мой муж Стив – точно владеет этим даром.

Но до того как мы поженились, у нас не было никаких гарантий, что наша дружба предвещает нам счастье и долгую семейную жизнь. Прежде чем нам соединиться в пару, нам нужно было научиться прощать друг друга – и просить прощения друг у друга.

В тот вечер, в ресторане «Юниверсити Инн», Стиву предстояло впервые определиться, готов он прощать или нет. Он мог меня простить – или навсегда выбросить из своей жизни. И он выбрал первое – и вышел победителем в схватке между обидой и любовью.

В тот вечер в ресторане я чувствовала себя пристыженной.

– Мне очень неловко, что я написала ту записку и ты ее прочел… – произнесла я поникшим голосом, боясь взглянуть Стиву в глаза. – Я не хотела, чтобы это выглядело так, как это выглядело. Я совсем не хотела тебя обидеть… – добавила я и, опустив от смущения голову, принялась поправлять салфетку у себя на коленях.

На самом деле – если уж быть совершенно честной – мое «преступление» было просто глупым проступком, случайной оплошностью.

Вот как это произошло: мы с моей подругой Ларой и еще несколькими девчонками с курса готовились в общежитский комнате отдыха к экзаменам по психологии. В это время туда же заглянул Стив и, посчитав, что мы не заняты ничем серьезным, сел чуть поодаль от нас с книгой.

Лара, толкнув меня локтем, написала на стикере, приклеенном к моему блокноту: «Стив заявился. Он тебе не мешает?»

Смутившись, я написала: «Пока он не пристает ко мне со своими заумными разговорами – все в порядке» и, поставив смайлик на полях, показала ответ Ларе.

Все знали, что Стив большой любитель порассуждать на разные философские темы. Он мог завести беседу на целый час, и остановить его порой бывало невозможно. Он был прямо как Фил Донахью, вечно искавший (и находивший) какие-нибудь новые темы для дискуссий. Он мог говорить о чем угодно – о компьютерах и падении Древнего Рима, о доме своей мечты и гибели цивилизации.

– Я не думала, что ты заметишь нашу переписку, – подняв голову и взглянув Стиву в глаза, произнесла я. – Я написала просто потому, что… мне нужно было много чего прочитать в тот вечер. Я не хотела, чтобы меня кто-то отвлекал… Ты же знаешь, я всегда тебе рада! Но в тот вечер я готовилась к экзаменам! Я просто подумала, что если ты подойдешь и заговоришь – то все, пропал мой экзамен!

Я снова опустила голову и принялась нервно вскрывать пакетик с сахаром. Высыпав сахар в кофе, я стала медленно размешивать его, прислушиваясь к звону ложечки по стенкам фарфоровой чашки. Фоном в зале приглушенно играл джаз, за моей спиной и вокруг нас собравшиеся в ресторане люди о чем-то разговаривали. Обстановка вокруг была уютная и спокойная, но на сердце у меня было тревожно. Я не знала, как объяснить Стиву, что сожалею о той глупой переписке с Ларой. Мои щеки горели. Мне было стыдно, и я готова была провалиться сквозь землю.

Стив, подперев рукой подбородок, внимательно смотрел на меня и молчал, что было странно при его любви поболтать.

– Прости, Стив, если я тебя обидела… – повторила я и снова принялась разглаживать салфетку на коленях. – Ты отличный парень. И умный. На самом деле мне очень нравится с тобой разговаривать.

– Марианна, тебе просто нужно было сразу сказать, что ты занята, как только я подошел к тебе, – ответил Стив. – Я бы понял. Я знаю, что такое форс-мажор перед экзаменами. У меня у самого на носу несколько пересдач. Ты же ничего не сказала и разговаривала со мной как ни в чем не бывало, пока я не взглянул на твой стикер с перепиской. Нужно было сразу сказать – я бы ушел…

Да, все так и было, Стив увидел записку вскоре, как подсел за наш с девчонками стол. После этого он не разговаривал со мной целую неделю, и мой сосед по этажу передал мне, что Стив решил больше не общаться со мной.

Вздохнув, Стив взял с тарелки свой брауни и, откусив, принялся жевать с очень серьезным видом. Я смотрела на его фланелевую рубашку в красную клетку и думала: ткань, должно быть, очень мягкая… Мне так хотелось прижаться к ней щекой!

Стив знал, что я требовательна к парням – я их довольно жестко отсеивала. Чтобы кто-то из ребят меня заинтересовал, он должен был выглядеть настоящим героем в моих глазах. Таким как персонаж из моего любимого фильма «Мужчина из заснеженной реки» – этакий суровый ковбой, спокойный, невозмутимый и немногословный, готовый скакать за своей любимой женщиной на могучем скакуне через штормы и преграды.

Стив посчитал, что он провалил этот тест. В нем не было ничего от брутального мачо. Он был обычный интеллектуал, специализировавшийся на маркетинге, увлекавшийся компьютерными играми и ездивший верхом на лошади от силы два раза за всю жизнь.

Но он ошибался! Я-то знала, что он мне подходит.

Скинув вилкой засахаренную вишню со взбитых сливок, я принялась гонять ее по тарелке, подыскивая правильные слова.

– Я не сказала, что занята, потому что боялась ранить тебя, – наконец промямлила я. – Я боялась тебя обидеть.

Стив улыбнулся.

– Ну, для того чтобы ранить мои чувства, потребовалось бы что-то посерьезнее. На это бы я не обиделся. Гораздо обиднее замечать, когда люди сразу не говорят того, что думают. Я бы предпочел, если бы ты просто была честна со мной, – сказал он.

«Боже милостивый, как я могу быть честной с ним?!» – подумала я в тот момент. Мне бы тогда пришлось показать ему все свои неприглядные стороны! Он бы увидел меня со всеми моими тараканами. А мне было страшно допустить это. Если бы он узнал меня такой, какая я есть на самом деле, то однажды ему пришлось бы обнаружить, что хозяйка из меня никудышняя – в моем шкафу с одеждой вечно беспорядок и чистое весит вперемешку с тем, что давно пора отправить в стирку; готовить я не умею, и поэтому мое самое любимое блюдо – лапша доширак, наскоро заваренная кипятком; мой музыкальный вкус – посредственный, а любимый альбом – «Величайшие хиты Джона Денвера». Если бы Стив узнал, какая я на самом деле, он бы навсегда исчез из моей жизни!

Через два столика послышался смех – компания молодых людей что-то активно обсуждала.

Стив подлил себе сливок в кофе и произнес:

– Я рад, что ты мне позвонила. И я рад, что мы выяснили с тобой это недоразумение.

Стив был моим Мужчиной Из Заснеженной Реки, но он был не такой, как персонаж того фильма. Стив был героем на свой собственный лад. Он приходил мне на помощь по первому моему зову не в образе «рыцаря в сверкающих доспехах», а в образе просто доброго и отзывчивого парня. Когда я нашла свою черную лабрадоршу мертвой на обочине дороги, Стив похоронил ее. Когда я потеряла на парковке свою контактную линзу, Стив отыскал ее, несмотря на то что было темно. Когда мне пришло время рожать нашего первого ребенка и у меня начались схватки, Стив, волнуясь о том, что я не успела поесть, сделал мне бутерброд с болонской колбасой и настаивал, чтобы я поела, пока не приехали врачи. (Хотя в тот момент мне было совсем не до бутербродов!) Когда я, уже будучи почти тридцатилетней мамой троих детей, решила все-таки завершить обучение в университете и получить свой диплом, Стив сказал, чтобы я не сомневалась в себе и заканчивала учебу. А позже, когда дети выросли и разъехались по стране, а в нашем доме стало непривычно тихо, и я думала, что мой мир рухнул, Стив показал мне, что наша совместная жизнь на самом деле только началась. Он был моим рыцарем в сверкающих доспехах – моим Мужчиной Из Заснеженной Реки всегда, всю нашу жизнь, все время, пока я его знала.

После двух десятилетий брака у нас со Стивом сложилась своя история. Мы научились забывать, а иногда и забываем помнить. Но в тот вечер в ресторане «Юниверсити Инн» мы ничего не знали друг о друге и о том, что нам обоим обещает жизнь. Не было ни единого шанса на то, чтобы нам соединиться в любящую пару, и я умоляла мироздание помочь мне и спасти меня.

– Прости. Я не хотела тебя обидеть, – произнесла я, чуть не плача.

Стив некоторое время пристально смотрел на меня, а затем с серьезным видом отодвинул в центр стола свою тарелку и, взяв меня за руку, сказал:

– Ну что ж, Марианна, я тебя прощаю. Больше не беспокойся об этом. – И пожав мою ладонь, одарил меня теплой улыбкой, а после разлил по нашим чашкам оставшийся кофе.

Марианна Л. Дэвис

Нелюбовное письмо

Просто любите своего супруга сегодня крепче, чем вчера.

– Аарон и Эйприл Джейкоб

Не успела я открыть дверь, как обе мои маленькие дочки пулей влетели в дом и сразу понеслись в кухню, побросав по дороге свои рюкзаки. Я ввалилась в прихожую следом и, поставив на тумбу портфель, распухший от ученических тетрадей, которые уже сегодня вечером мне предстояло проверить, тоже поплелась в кухню, где мои девчонки уже исследовали нутро холодильника в поисках чего-нибудь вкусненького. Я не ела с самого утра и была бы не прочь перекусить, но главным моим желанием сейчас было выпить чашечку кофе и добавить себе немного бодрости, а потом уже приступать к приготовлению ужина.

Включив кофемашину, я краем глаза заметила, что остававшаяся после завтрака грязная посуда исчезла из раковины, пол в кухне тоже вымыт, утренняя почта разобрана и на барной стойке вместо горы утренних газет и конвертов со счетами осталось лежать только одно письмо, причем адресованное мне. С удивлением взглянув на конверт, я увидела, что письмо написано моим мужем – его обаятельные каракули я узнала сразу.

Мое сердце радостно затрепетало. Муж не писал мне любовных писем со времен учебы в полицейской академии, а это было сто лет назад – еще до нашей свадьбы. «Интересно, что в этом письме?»

Сегодня утром мы расстались не на самой дружественной ноте, а точнее совсем не на дружественной. Я по привычке ворчала на мужа, выговаривая ему свое недовольство:

– Раз ты на этой неделе работаешь по вечерам, было бы неплохо, если бы ты помогал по дому. Все равно тебе делать нечего.

Подойдя к барной стойке, я взяла конверт и достала из него письмо.

Я ожидала увидеть извинения и выражения благодарности от мужа за все, что сделала для него, как жена и мать его детей, но, когда пробежала глазами первую строчку, сердце мое упало от разочарования. Это было не любовное письмо.

«Я устал от твоих вечных упреков, – писал мне мой муж. – Тебя послушать, получается, я никогда тебе не помогаю. Но вчера я вымыл окна и почистил водостоки, привел в порядок газонокосилку и заточил лезвия, чтобы подготовить ее к лету. Ты это заметила? Кроме того, я отогнал твою машину в сервис, чтобы в ней поменяли масло. Держу пари, этого ты тоже не заметила. Я прав?..»

Посмотрев на наши окна в кухне, я только теперь увидела, что они действительно помыты и сияют на солнце – через чистые стекла замечательно просматривалась наша лужайка, покрытая весенней молодой травой. Да, я и в самом деле вчера не заметила, что окна помыты! И муж в самом деле отогнал мою машину в сервис, чтобы мне не пришлось тратить драгоценное субботнее утро на возню со своим автомобилем.

Я и не заметила, что с каких-то пор стала воспринимать помощь мужа как должное!

Вернувшись к письму, я возобновила чтение. Послание продолжилось в том же тоне – немного гнева, много обиды. И, честно скажу, я заслужила каждое слово! Досада мужа была вызвана не только моими утренними словами. Но, вероятно, именно моя реплика насчет незначительного вклада в домашние дела переполнила чашу его терпения. Я действительно последние месяцы только и делала, что ворчала. Поток моих претензий не прекращался: «Я бы хотела, чтобы ты… Почему ты никогда… Разве ты не можешь просто…»

Нет, я, конечно же, видела, сколько всего он делает! Но вместо того, чтобы благодарить его за всю ту помощь, которую он мне оказывал, вместо того, чтобы воздавать должное за дела, которые он сделал, я придиралась к нему по поводу тех дел, которые он пока не успел выполнить. По правде говоря, когда муж работал в вечернюю смену, я завидовала ему – мне бы тоже хотелось в течение дня насладиться одиночеством и заняться чем-то и для себя лично, а не только для семьи. Муж проводил время в тишине и покое, никто его не дергал и не отвлекал, в отличие от меня, которая несла свои материнские функции (и функции жены) и утром, и днем, и вечером. Вот, например, сегодня, после рабочего дня, что меня ждало? Приготовление ужина, проверка домашних заданий дочек, потом их купание и укладывание спать. Но и на этом еще мои обязанности не заканчивались! Меня ждала стопка тетрадей моих учеников, проверка их работ, составление плана уроков на завтрашний день, и только после этого я могла, обессиленная, рухнуть в постель и забыться сном. А наутро – все заново. Где мне было найти время на стирку? На мытье полов? На то, чтобы посидеть в одиночестве, в конце концов?! Не было у меня времени ни на первое, ни на второе, ни на третье!

И, конечно же, когда муж мыл окна или подстригал газон, я воспринимала это как само собой разумеющийся вклад в нашу семью. Но и за это надо уметь благодарить.

Чувствуя себя пристыженной, я сложила письмо, сунула его в конверт и, пройдя в спальню, положила в верхний ящик комода так, чтобы, открывая ящик, письмо сразу попадало мне на глаза и служило напоминанием о том, что нужно просто быть благодарной.

Затем я вернулась на кухню, села за стол и, отодвинув в сторону письменные работы своих учеников, взяла из сумки ручку и блокнот и приготовилась писать ответ мужу.

На мгновение моя рука замерла над пустым листом. На языке по привычке вертелись слова, в которых было больше претензий, чем благодарности. После минутного раздумья я все же написала то основное, что хотела сказать своему мужу в первую очередь: «Прости меня, пожалуйста. Мне очень жаль».

В этот момент к столу подскочила наша младшая дочь Рэнди и, прижавшись ко мне, проговорила, с любопытством заглядывая через мое плечо:

– Мамочка, что ты пишешь?

– Любовное письмо твоему папе, – ответила я, подбирая между тем в голове следующие слова, которыми собиралась продолжить послание: «Благодарю тебя за все, что ты делаешь для нас – лично для меня и для всей нашей семьи».

Рэнди прикрыла рот ладошкой и, хихикнув, переспросила:

– Любовное письмо папе?! – И тут же закричала, обращаясь к старшей сестре: – Келли! Мама пишет папе любовное письмо! – А затем, уперев руки в бока, пристально посмотрела на меня и строго спросила: – Ты любишь моего папу?

– Да, – улыбнулась я. – Люблю.

Карен Сарджент

Мы сами делаем выбор

Учиться быть родителем непросто, ведь твои учителя – это дети.

– Роберт Браулт

Много лет назад у меня была своя успешная клиника. Правда, на дорогу туда-обратно уходило по два часа каждый день, но я спокойно относился к этому – ведь клиника была делом моей жизни. Моему старшему сыну Габриэлю тогда было три года, а младшему Ною – девять месяцев. В довесок к бизнесу и семье я был еще и главой своего профессионального объединения. Словом, жизнь была полна забот.

Коллеги смотрели на меня с уважением, постоянно спрашивая: «Как тебе это все удается?» Я не знал, что ответить, но тем временем это «все» как раз грозилось обрушиться на меня. У моей жены была тяжелая послеродовая депрессия после появления Габриэля, а после Ноя стало и того хуже. Но я был так предан своей работе, что совсем не обращал внимания на ее переживания, рассчитывая, что она как-нибудь сама справится. Я советовал ей думать позитивно, читать вдохновляющие книги, хорошо есть и заниматься спортом.

В конце концов, жена все-таки легла в больницу – врачи посоветовали ей провести там все выходные, чтобы как следует обследоваться. Я был недоволен, что, кроме работы, на меня свалились и домашние обязанности, но вслух ничего не сказал.

После выходных я приехал в больницу, чтобы пообщаться с врачами и женой. Доктор сказал, что моей жене нужно провести у них еще несколько недель. Я с возмущением воскликнул: «Вы ничего не понимаете! У моей жены не может быть депрессии!»

Я уговаривал жену отказаться, называл психиатра «чокнутым» и считал, что тот хотел надолго упечь ее в больницу. Втайне я паниковал, ведь придется пропускать работу, переживал из-за денег. Но врач настаивал: мою жену не отпустят, пока ей не станет лучше.

Мы с детьми долго шли по коридору до больничной парковки. Мне пришлось их брать с собой, потому что не с кем было их оставить. Они устали и капризничали, потому что не спали днем. Я все еще не мог поверить в то, что происходило. Пытался сохранять спокойствие и говорил сыновьям, что маме какое-то время придется побыть в больнице.

Позже, когда к нам приехала моя мать, я не выдержал. Я рыдал несколько дней – и это для меня было необычно, потому что всю жизнь я сдерживал эмоции. Наверное, это был защитный механизм, который выработался во мне в ответ на издевки отца. Тогда я не мог позволить себе демонстрировать слабость, но теперь не сдерживал чувств.

Я договорился перенести все свои встречи на неопределенный срок и временно вышел из совета директоров. Несколько дней чувствовал себя очень одиноко, а в редких перерывах между уходом за детьми и обязанностями по дому горько плакал. Мы навещали жену в больнице, и каждый раз, когда пора было уходить, я чувствовал укол где-то глубоко внутри.

Мне очень хотелось поделиться с кем-то своим отчаянием, и мой хороший друг Скотт готов был выслушивать меня.

– Как же мне с этим справиться? – спрашивал я.

– Ты должен… У тебя нет выбора, – отвечал он с состраданием.

Раньше я никогда не оставался наедине с детьми дольше чем на восемь часов. Теперь же вся забота о них легла на меня. Грудного Ноя пришлось на время госпитализации жены перевести на смесь. По ночам мне приходилось вставать, чтобы покормить его и сменить пеленки. Всем этим раньше занималась жена.

Я с трудом осваивал новые навыки, но со временем во мне стала просыпаться уверенность в том, что я могу позаботиться о детях. Мне стало нравиться находиться дома и проводить с ними время. Моя мать нам очень помогала, и это позволяло мне иногда отлучаться на прогулки, чтобы поразмыслить о жизни и своих чувствах. Я начал понимать и ценить нелегкую работу жены в нашей семье.

Тем временем больничные визиты давались нам с трудом. Жена пеняла мне, что раньше я слишком много времени уделял работе. Я же обижался из-за того, что теперь моя жизнь перевернулась с ног на голову. Нас как могли поддерживали социальные работники и больничный персонал.

Помню день, когда все переменилось, и я снова почувствовал надежду. До меня дошло, что жизнь не закончилась – напротив, она продолжается и становится лучше. Шла третья неделя госпитализации жены. Я как раз играл на улице с сыном. Мы забрались на огромный камень, и Габриэль сказал:

– Папа!

– Да, Габриэль?

Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и был абсолютно очарован его мудрыми карими глазами. Было удивительно, что этот взгляд принадлежит такому юному созданию. Габриэль сказал:

– Папа… мы сами делаем выбор.

Я глядел на него и не верил своим ушам. Как мог маленький мальчик выразить такую глубокую мысль?

– Что… что ты сказал, Габриэль?

Он заметил мое удивление и рассмеялся от радости. Затем он повторил:

– Мы сами делаем выбор!

Весь смысл этой фразы тогда до меня еще не дошел. Я не ожидал услышать такие слова от ребенка, которому едва исполнилось три года. Но пересказывая эту историю родным и друзьям, я все-таки понял, о чем говорил мой сын.

Я пропадал на работе, оправдываясь тем, что все это делаю ради семьи. Но семья не была у меня в приоритете. На самом деле, меня больше волновал статус, престиж и материальные блага. А теперь, ради счастливой жизни, о которой я так мечтал и которую заслуживала моя семья, я должен был измениться.

Я понял, что могу быть настоящим любящим отцом и мужем и что ничего страшного не произойдет, если я пропущу несколько недель работы. И принял решение, что теперь буду делать упор на баланс и счастье. Я научился отпускать вещи, которые на самом деле не были важными.

Моя жизнь стала более полноценной, и люди больше не спрашивают, как мне это все удается. Моя жена поправилась, она сильна и полна жизни, и за все время нашего брака я не видел ее такой счастливой. Дети почувствовали стабильность нашей семьи и выросли уверенными, здоровыми и любящими.

Что интересно, имя Габриэль означает «посланник Бога». Именно им он и оказался для меня в тот солнечный февральский день много лет назад.

Дональд Куинн Диллон

Любовь не ведет учета ошибок

Прощение – ключ к действию и к свободе.

– Ханна Арендт

Дочитав до конца отрывок из Библии, учитель в завершение произнес:

– Любовь не ведет учета ошибок.

И эти слова словно эхом многократно повторились в моей голове: «Любовь не ведет учета ошибок; Любовь не ведет учета ошибок; Любовь не ведет учета ошибок».

Что-то в этих словах было такое, над чем мне стоило задуматься – какая-то подсказка лично для меня. Мне нужно было что-то осознать и понять раз и навсегда.

Любовь не ведет учета ошибок.

Сегодня на вечернем уроке по толкованию Библии мы изучали «Плоды Святого Духа» человеческие добродетели, которые требуют от нас усилий, чтобы расти духовно. Кроме таких добродетелей, как радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание, мы особо остановились на любви.

Я всегда считала, что знаю о любви достаточно. Я наизусть выучила слова Апостола Павла из первой главы Первого послания к Коринфянам о любви: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает».

Но фраза, произнесенная учителем – даже если я ее и слышала раньше, – открылась для меня совершенно по-новому.

Так вот в чем суть любви – не вести счет ошибкам людей!

Когда урок закончился и мы с мужем вышли из класса, чтобы идти на еженедельное богослужение, муж спросил:

– С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо, – ответила я, не обращая внимания на снующих мимо нас людей. – А что?

– Ты какая-то притихшая.

– Нет, со мной все в порядке, – уверенно ответила я. И это было правдой, но только отчасти.

Библейский стих продолжал звучать у меня в голове, пока мы сидели на богослужении. И из-за этого я была невнимательна на службе – я была погружена в себя, а богослужение шло фоном. Но как только пастор произнес последнюю молитву, меня словно озарило светом – я поняла, почему во мне застряли эти слова «Любовь не ведет учета ошибок». Да потому что я вела учет ошибкам! Причем я учитывала не только явные ошибки, обиды и несправедливости, но и те, что сама себе придумала и дофантазировала.

Могла ли я утверждать, что по-настоящему люблю свою свекровь? «Нет!» И это откровение отдалось болезненным спазмом в моем животе.

Я не любила свою свекровь, а напротив, была глубоко обижена на нее. И держала свои обиды внутри, пряча их под замком даже от себя самой. Но этих обид уже достаточно накопилось!

Огайо, в котором я жила сейчас, не был моим родным штатом. До замужества я здесь была всего раз, когда приезжала в гости к моему будущему мужу. Но после свадьбы я обосновалась в этих местах и только тогда по-настоящему хорошо узнала свою свекровь.

В течение первого года нашего брака она сделала много обидных для меня вещей. Но самой болезненной была ее просьба не сниматься на общих семейных фото с ее мужем и сыновьями, когда все фотографировались на свадьбе брата моего мужа.

Я помню, как мне было грустно, когда я смотрела на все семейство, пока оно снималось на общее фото. Эта обида была жива во мне до сих пор.

Может, у моей свекрови и в мыслях не было причинить мне боль. Вероятно, в ее мировосприятии вполне нормально, что я не должна присутствовать на общих семейных фото. И мне было бы проще, если бы я просто сказала самой себе: «Любовь не ведет учета ошибок».

«Но меня обидели! – кричал мой голос в голове. – То, как она поступила со мной, – несправедливо. И было бы неправдой думать по-другому.»

Весь оставшийся вечер я думала над тем, имею ли я основания для обиды. И мой внутренний голос уверенно повторял: «Конечно, ты имеешь на это право». Потом прошло еще несколько минут, и голос внутри добавил: «Ты можешь быть расстроена. Но тебе не нужно вести учет ее ошибкам, чтобы постоянно вспоминать их. Это гораздо хуже для тебя. Ты этим причиняешь боль самой себе. Ты постоянно проживаешь свою обиду снова и снова, вспоминая ошибки матери твоего мужа, – и от этого тебе намного больнее! Может, свекровь и не догадывается о том, что обидела тебя – она, может, понятия не имеет, что ты чувствуешь! А ты сама разве не причиняешь ей боль и обиду своей отстраненностью, своим нежеланием с ней разговаривать и сближаться с ней?»

Чувство вины мучило меня в течение следующих нескольких дней. Как я могла с этим поступить? Я знала, что то, что сделала свекровь, было несправедливо и неправильно. Мои обиды на нее копились в течение всего этого года. Я бы хотела, чтобы она узнала, что я чувствую. И я даже могла допустить, что она обижала меня не со зла. Но я все равно чувствовала, что ее поступки по отношению ко мне были несправедливы, и поэтому решила действовать.

Мне потребовалось несколько дней, прежде чем я придумала, что я могу сделать. Я не была уверена, что это сработает или хоть как-то поможет. И хотя у меня был план, и я твердо решила его выполнить, у меня ушло еще несколько дней на то, чтобы взяться за его осуществление.

Я собиралась сесть за компьютер и составить список всех моих обид, которые носила в голове и в своем сердце. Но, чтобы вспомнить все эти обиды, мне понадобился не один день. Однако я провела ревизию всех своих пережитых болевых моментов и вытащила из памяти все, что прятала даже от себя самой.

Я была намерена включить все обиды – все до одной, не пропустив даже самые незначительные. А после того как я составила список, мне понадобилась еще неделя, чтобы набраться смелости и сделать то, что, как я знала, мне следовало сделать дальше.

И вот пришел этот день. Я снова села за компьютер и открыла файл со своим списком.

Я выделила пункт в нижней части списка, произнесла горячую молитву, прося Бога помочь мне, и нажала «удалить».

После я перешла к следующему пункту, выделила его и снова нажала «удалить».

Мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы помолиться и отдышаться. Было трудно отпустить все то, за что я так долго держалась. Но я знала, что моя боль – это частично и моя вина. А не только вина свекрови. И если я перестану держаться за свою боль мне сразу станет легче. Я молилась, чтобы по мере того как я удаляю каждый пункт из списка, Бог помогал бы мне стирать этот пункт из моей памяти.

Я двигалась размеренно и методично – выделяла и удаляла, выделяла и удаляла. Через полчаса я дошла до начала списка и удалила последнюю обиду. Теперь досье моей свекрови было полностью очищено – я удалила из своей памяти все, что имела против нее.

Конечно же, после этого моего действия ничего кардинального не произошло – салютов и победных маршей не было. Но на сердце у меня стало легче.

В течение последующих нескольких месяцев изменения во мне стали более очевидными. Я обнаружила, что больше не ищу причин расстраиваться из-за свекрови и теперь могу сосредоточиться на ее положительных качествах.

Может, первое время положительных качеств я обнаружила не так уж и много. Но главным пунктом было то, что она являлась матерью моего мужа и воспитала его именно таким мужчиной, какой был мне нужен. И это делало ее одной из лучших мам на свете.

Что касается списка ее грехов – он до сих пор пустой. Новые пункты если и добавляются, то тут же удаляются. Я не храню ни в своем сердце, ни в своей душе, ни в своем компьютере обиды на свекровь.

Л. Я. Леванд

Глава 6

Как найти прощение

Так работает Вселенная

Мы превращаем память о нашем прошлом в надежду на наше будущее.

– Льюис Б. Смедес

Мой отец был тяжелым человеком, которого сложно было любить, но я все равно его любил. У него был невыносимый характер. Если что-то не ладилось, отец срывался на мне. Я то и дело попадал ему под горячую руку. Оскорбления, унижения, обесценивание, агрессивные действия в отношении меня – все это я сносил молча, не переча ему. Я чувствовал себя униженным, брошенным и одиноким. Но, несмотря на все это, я продолжал его любить. Это чувство тлело маленьким огоньком в моей душе – при всем моем разочаровании и при всех моих обидах, я не мог загасить этот огонек.

Однажды мы с отцом серьезно поругались. В то время я уже был зрелым, самостоятельным человеком, но он продолжал считать, что может диктовать мне свою волю и оскорблять меня. Наша ссора произошла в День благодарения. У отца внезапно по какой-то причине случился приступ ярости. И это переполнило чашу моего терпения. Прямо посреди празднования я ушел из дома родителей и в течение двух лет не виделся с отцом и не общался с ним.

В тот раз я не смог его простить. Я понимал, что мне нужно это сделать, но я не находил в себе необходимых ресурсов. Я не знал, как мне его простить. Прожив сорок пять лет, я вдруг осознал, что не умею прощать и мне это тяжело дается. Я думал примерно так: «Если бы отец извинился первый – ведь это он испортил праздник! – я бы смог его простить. Скорее всего, смог бы…»

После Дня благодарения я еще несколько месяцев ждал, что отец позвонит и извинится – он ведь понимал, что я злюсь на него! Но он только слал короткие эсэмэски, в которых не было ни слова о том, что между нами произошло.

Я игнорировал его сообщения и не отвечал на них. Я не написал ему в День отца. Не поздравил в день рождения. Почти два года я делал вид, что отца не существует.

Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы не смерть моего лучшего друга…

Мой лучший друг умер внезапно. За несколько часов до его смерти мы разговаривали по телефону. Это был спонтанный звонок – мой друг позвонил просто так, чтобы узнать, как у меня дела. И это был его последний разговор в жизни. Мы не говорили о чем-то особенном – мы просто трепались о том о сем. И в тот вечер ничто не предвещало, что это наш последний разговор.

А когда друга не стало, я понял, что так и не успел ему сказать самое важное. Я сожалел, что никогда не говорил ему о том, какой он хороший человек и надежный, мудрый товарищ. Я не сказал ему, что благодарен за нашу беззаботную юность, за наше веселье, за наши взаимные шутки и общий смех… Я очень сожалел, что так и не сказал ему, как много он для меня значил.

Но когда он ушел… говорить это было уже поздно. Я опоздал. И горечь от этого теперь всегда будет сопутствовать мне по жизни.

Смерть моего друга снова вернула меня к нашему противостоянию с отцом. Теперь я яснее, как никогда, стал понимать, что должен простить его – и чем скорее, тем лучше. Но голос внутри по-прежнему повторял: «Если бы он извинился первый, то я бы смог его простить».

Как-то в один из дней мне пришла в голову мысль: «А ведь отец и не собирается извиняться. Он никогда этого не делал – не сделает и сейчас. Он никогда не брал на себя ответственность за свою грубость, за свои поступки. Такой уж он человек!»

Но несмотря на все это, у меня все равно была глубокая потребность простить его. И я просто решил это сделать.

Не было ни фейерверков, ни поющих ангелов. Духовые оркестры не играли парадных маршей, и небо не разверзлось над моей головой. Я просто решил простить отца – и простил.

Я простил ему его выходку на День благодарения и простил все обиды прошлого, то, как он вел себя по отношению ко мне в моем детстве. В душе накопилось очень много болезненных воспоминаний! Каждую свою обиду я поднял со дна памяти на поверхность – и за каждую обиду мысленно сказал: «Прощаю!»

Зная о том, что отец может неожиданно скончаться в любой момент, как это произошло с моим другом, я решил, что больше не буду оставлять это важное дело незаконченным. Я хотел простить отца, пока он был жив, а не дожидаться его смерти.

Это было простое решение, которое я чувствовал каждой частичкой своего существа, каждой клеточкой тела. Я никому не сказал, что простил его. Я простил его молча – и продолжил жить, но уже с ощущением свободы. Я освободился от тяжелого груза.

Поначалу у меня была мысль позвонить отцу и сказать, что я простил его, но в конечном итоге я не стал этого делать. Мне было достаточно знать, что внутри себя я отпустил все свои обиды. И не было нужды кричать об этом на весь мир.

Через несколько дней после того, как я принял это решение, я ужинал с другом, и в кармане у меня неожиданно завибрировал мобильный. Телефон жужжал по меньшей мере минуту, но я не обратил внимания – мне не хотелось прерывать общение с другом. Когда друг отошел в туалет, я достал телефон, чтобы проверить, от кого был звонок, и застыл от удивления: это был звонок от отца! Вот уж чего я никак не ожидал! Он никогда мне не звонил – в основном посылал короткие эсэмэски.

Я проверил мессенджер и увидел, что отец не только звонил, но и прислал сообщение. Вероятно, не дозвонившись, он решил мне написать. Эсэмэска была очень длинной. Она даже не поместилась за один раз на экране телефона и разделилась на несколько частей. Это было так не похоже на моего отца! Звонить. Да потом еще и писать длинное сообщение.

Текст меня удивил еще больше – отец извинялся передо мной! Он извинялся за все грубости, которые когда-то говорил и делал по отношению ко мне, извинялся за то, что был плохим отцом. Он попросил у меня прощения за все свои ошибки. И это было тем более удивительно для меня – ведь отец не знал, что несколькими днями ранее я уже простил его.

Вероятно, я целую вечность смотрел на экран телефона, не понимая, что все это произошло на самом деле. Слезы невольно выступили на глазах – я был до глубины души тронут произошедшим.

Пока друг не вернулся за стол, я успел еще пару раз перечитать сообщение, пытаясь уяснить для себя, что все эти слова действительно написал отец. Это было так непохоже на него!

Но потом подошел друг, и я рассказал ему о произошедшем.

– Видно, твой отец хороший человек, – сказал мой друг.

– Он… неплохой человек, – ответил я, откашлявшись. – Не идеальный, но не плохой.

– А почему он вдруг решил извиниться? Ты его попросил об этом? – поинтересовался мой друг.

– Нет. Но… вероятно в душе я очень хотел, чтобы он извинился. Но сам я его об этом не просил.

– Знаешь, – сказал задумчиво мой друг. – Тебе повезло, что у тебя есть отец. Мой давным-давно умер. Я все еще скучаю по нему. И я бы очень хотел получить от него хоть какое-то сообщение.

Я медленно кивнул, с трудом удерживая слезы.

– Это так удивительно… – пробормотал я. – Всегда, когда тебе напоминают о том, как на самом деле устроена Вселенная, возникает чувство, что мы совсем ничего не знаем! Мы просто младенцы…

В тот момент мне больше нечего было сказать по этому поводу, но, когда я вышел из ресторана, я сразу перезвонил отцу, и мы договорились о встрече. Я не видел его два года и скучал по нему. Я в самом деле очень соскучился! Нам обоим многое нужно было наверстать. И, конечно же, эсэмэсок для этого было недостаточно.

Энтони Кларк

Собачья жизнь

Мир стал бы гораздо лучше, если бы каждый из нас научился любить без всяких условий – как собака.

– М. К. Клинтон

Спасательная организация нашла этого питбуля на улице – Джуда был выброшен своими прежними хозяевами после того, как в течение всей своей жизни терпел от них только жестокое обращение. У пса были сломаны зубы и челюсть, а морда была покрыта шрамами, которые он получил в результате огнестрельного ранения. Джуду использовали как бойцовскую собаку, а когда он больше не смог драться, приспособили для размножения. Его уши были обрезаны кухонным ножом, хвост жестоко отрублен топором, а обрубок хвоста был настолько заражен, что его пришлось ампутировать. Джуде предстояло пройти длинный путь исцеления – как физического, так и эмоционального. Целый год питбуль провел на реабилитации в организации по спасению собак, время от времени встречаясь с потенциальными хозяевами. На одной из таких встреч я его и увидела. Увидела – и сразу влюбилась! Но в тот момент я еще не была готова к тому, чтобы взять в дом третью собаку. Но меня так сильно тянуло к Джуде, что я просто не могла его забыть. Он сразил меня наповал при первой же нашей встрече, когда приветствовал меня, простодушно завалившись на спину и подставив мне живот, чтобы я его погладила. Это открытое проявление доверия растрогало меня до слез.

Через несколько месяцев после нашей первой встречи Джуда отпраздновал годовщину своего спасения. Люди, приходившие в приют, спрашивали, почему его так долго не забирают. Но позже я поняла почему – потому что он ждал меня. Мы были предназначены друг другу.

Так что вскоре я все-таки подала заявление, и спустя несколько дней Джуда поселился в нашем доме.

У этого пса был серьезный жизненный багаж. С ним плохо обращались с самого рождения. Он не единожды был предан людьми и терпел жестокость от других собак – у него была внушительная история травм как телесных, так и эмоциональных. И вот я привела этого пса в свой дом, чтобы он жил с моим сыном и с двумя другими собаками. Многие могли бы сказать, что я сошла с ума. Но нет, я не только не сошла с ума – я была благодарна судьбе за нашу встречу.

Чего я не знала и чему вскоре научил меня Джуда – так это тому, что, в отличие от людей, собаки не зацикливаются на прошлом. Они живут настоящим моментом. И хотя у Джуды не было никаких оснований для того, чтобы любить людей – он любил их и был им предан. Он самый милый, самый ласковый пес из всех, каких я когда-либо встречала. Он счастлив и благодарен за самые элементарные вещи, которые люди считают само собой разумеющимися, – за любящую семью, мягкие одеяла и вкусную еду. Этот пес, отпугнувший многих людей из-за своей породы и тяжелой истории, преподал мне ценнейший урок прощения и научил меня жить здесь и сейчас, радуясь простым вещам.

Наш мир был бы совсем другим, если бы все мы научились жить как мой питбуль – с доверием, безусловной любовью и способностью прощать.

Шеннон Ханф

Чистое бритье

Ошибки всегда простительны, если человек имеет мужество в них признаться.

– Брюс Ли

В 1920-х годах мой девятнадцатилетний дядя Себастьян Палмери, которого все звали Бастером, с гордостью закончил обучение у мастера-парикмахера Джона Мартина в нашем маленьком шахтерском городке Питтстоне, в штате Пенсильвания.

Однажды мистер Мартин сказал Бастеру:

– Сынок, следующий клиент – твой.

Мой дядя ловко вспенил в керамической кружке мыло для бритья, но едва приблизился своему клиенту, как тот закричал:

– Я пришел сюда не затем, чтобы меня обслуживал какой-то молокосос!

Мистер Мартин принялся уверять капризного клиента в том, что его ученик обладает высокой квалификацией, но все было бесполезно. Клиент настаивал на своем:

– Я сказал: он не будет меня брить!

Униженный дядя уступил клиента мистеру Мартину, а сам сел в сторонке и уткнулся в «Питтстон газетт», сделав вид, что всецело увлечен чтением.

Однако через сорок лет жизнь снова столкнула моего дядю с тем строптивым клиентом. К тому времени юный Бастер превратился в солидного владельца собственной дорогой парикмахерской, носящей его имя: «Себастьян Палмери». Это место было весьма популярно в городе, и обслуживали в нем по высшему разряду.

И вот как-то раз моему дяде довелось посетить больничную палату, в которой лежал его приятель. Дядя пришел к нему, чтобы его побрить. Когда же он уже уходил, то заметил на одной из кроватей изможденного, заросшего щетиной старика. Поскольку в таком маленьком городке, как Питтстон, все знали друг друга, дядя узнал старика – это был тот самый клиент-грубиян, который унизил его несколько десятков лет назад. Конечно, дядя мог воспользоваться случаем и напомнить старику о его хамском поведении – мог, так сказать, получить сатисфакцию, унизив или посмеявшись над ним в ответ. Однако мой дядя был не таким. Он был хорошо воспитанным человеком – его природное благородство не позволяло ему отвечать унижением на унижение. Дядя привык вести себя с людьми по-другому – он был добр к ним и относился с уважением. Вот и в тот раз вместо того, чтобы продемонстрировать свое пренебрежение к старому обидчику, дядя подошел к нему и мягко спросил:

– Мистер Икс, не хотите ли побриться? Вам так будет комфортнее.

– У меня нет денег, чтобы заплатить вам, – ответил больной слабым голосом.

– Это за мой счет, – сказал дядя и устроил старику королевское обслуживание, не только чисто выбрив его и освежив одеколоном, но и взбив ему подушку.

Когда все было завершено, мистер Икс проговорил слабым голосом:

– Я тебя помню. Я не дал тебе побрить меня, когда ты был мальчишкой.

– Что? – удивился дядя, совершенно натурально изобразив недоумение. – Я вас впервые вижу. Если бы мы встречались, я бы вас не забыл. Я очень надеюсь, что вы поправитесь. Да благословит вас Бог! – сказал он напоследок и, взяв свой черный кожаный саквояж, направился к двери.

– Бастер… подожди, – окликнул его старик (голос его дрожал, в глазах блестели слезы). – И тебя пусть Бог благословит! Слава богу, что в этом мире есть такие люди, как ты. Если бы каждый человек был таким же мерзавцем, каким был я, то мир давно бы погиб.

Сестра Жозефина Палмери (Методистское Сообщество Мира)

Любовь как лучшее наказание

Если кто-то переживает трудные времена – самое лучшее, что вы можете дать этому человеку, сказать: «Я люблю тебя. И буду любить, несмотря ни на что».

– Молли Фриденфельд

Кукольная внешность этой красивой восьмилетней девочки, миловидное лицо и густые черные кудряшки никак не сочетались с ее воинственной позой и злым выражением темных, почти черных глаз, в которых полыхал праведный гнев. Сейчас эта малышка ненавидела меня и даже не пыталась этого скрыть. Вся ее враждебная поза, взгляд исподлобья, сжатые кулаки говорили о том, что я несправедлива к ней и напрасно обвинила в воровстве. От распирающего ее гнева она едва ли не скрежетала зубами.

Но я точно знала, что Али стащила у меня деньги. С ней такое случилось не в первый раз. К сожалению, за ней водился такой грешок – время от времени Али подворовывала. Она таскала разную мелочовку у одноклассников в школе, воровала у отца с матерью, украла видеоигру у ближайшей подруги, когда та оставалась у нее на ночь. В свои восемь Али была уже довольно опытной воровкой. Что же касалось сегодняшнего случая, то я точно знала, что к нему причастна Али, – никто другой не мог взять деньги, потому что мы с Али были только вдвоем у меня дома. Однако ее праведный гнев и упорное отрицание вины все равно ввели меня в ступор.

Али была непростым ребенком, воровство было не единственным ее пороком. Она мучила своего брата, постоянно издеваясь над ним: то ставила подножки, то щипала исподтишка. Из-за ее дурного характера у нее не было друзей. Никто не желал иметь с ней дела ни в школе, ни за пределами школы, потому что Али была жестокой, завистливой и упрямой. Вспышки внезапного гнева для нее были нормой. Если что-то шло не по ее, она могла начать крушить все вокруг без разбора – крича, пинаясь или швыряя в лицо вещи. Она была сущим дьяволенком в облике ангела. В совершенстве владела искусством обмана – ложь была ее второй натурой.

Сейчас мы сидели за длинным столом и сверлили друг друга взглядами. Я смотрела на ее насупленное, злое лицо и думала: «Что мне делать? Как найти к ней подход?» Казалось, Али вот-вот набросится меня с кулаками. Все ее хрупкое тело было напряжено, точно она была дикой пантерой – не хватало только ошейника с шипами.

Была ли она такой же несносной, когда родилась? Не знаю. Мой сын удочерил Али, когда ее характер вполне сформировался. Она была дочкой его жены. Так что я узнала свою внучку, когда та уже нарастила свою агрессивную броню. Время от времени, когда Али ослабляла бдительность и забывала о том, что постоянно должна нападать или держать оборону, я замечала и ее светлую сторону – я видела ее ум, любознательность, ранимость и даже проблески любви.

Сейчас же Али сидела в полной боевой готовности. Она не сомневалась, что выиграет и этот поединок, потому что всегда побеждала, изматывая противника. И никогда не признавала вины, никогда не отступала.

– Али, ну я же знаю, что это ты взяла деньги.

– Я не брала денег, бабушка. Почему ты мне не веришь? Если бы ты любила меня, не обвиняла бы сейчас в воровстве!

Она была так искренна в своем гневе! Но я-то видела, что ее желание сделать больно другому человеку жило в ней, потому что она сама страдала от боли! Я не могла отвечать гневом на гнев. Если бы я решила наказать ее, я бы сделала только хуже. Это усилило бы ее агрессию в десятки раз и накормило зверя, который пожирал ее изнутри. Поэтому я решила попробовать другую тактику.

– Али, я люблю тебя. Не знаю, зачем ты взяла у меня деньги, но я хочу, чтобы ты знала, что тебе не обязательно красть их у меня. Я тебе и так дам все что тебе нужно, просто попроси. Я люблю тебя. Когда кого-то любишь, то даешь ему все, что у тебя есть. Оставь себе эти деньги, если хочешь. А если тебе нужно больше, я дам еще. Просто скажи.

– Я не брала твои деньги! – упрямо ответила Али, бросив на меня хмурый взгляд. – Не нужны мне твои деньги! – добавила она, капризно дернув плечиками.

Поднявшись из-за стола, я сходила на кухню за своей любимой кружкой и, поставив перед Али, сказала:

– Тебе она нравится? Можешь взять ее себе.

Взгляд Али смягчился. Казалось, мое предложение смутило ее.

Затем я начала приносить другие предметы и класть их перед Али.

– Хочешь эти серьги? Они твои, можешь их взять. Возьми эти монетки. Возьми это… – Я приносила новые вещи, выкладывая на стол.

Али запротестовала:

– Хватит, бабушка! Прекрати! – гнев снова исказил ее миловидное лицо, плечи напряглись. Бросив на меня недобрый взгляд, она упрямо повторила: – Не брала я твоих денег! Они мне не нужны!

Пропустив ее слова, я продолжила заваливать разными предметами стол перед ней. Я брала первое, что попадало на глаза, и предлагала Али: фотографии, украшения, всевозможные безделушки. По мере того как всеми этими вещами заполнялась поверхность стола, выражение ее лица тоже менялось. В конце концов ожесточение Али сменилось растерянностью, глаза перестали пламенеть, и, не выдержав, она закрыла лицо руками и расплакалась. В ней словно что-то сломалось. Когда от рыданий ее тело стало сотрясаться, я подошла к ней и обняла.

– Я люблю тебя, моя хорошая, – повторила я. – Если тебе что-то нужно – просто попроси, и я дам тебе это. Я дам тебе все, что ты захочешь. Тебе не нужно красть.

В тот день Али так и не признала своей вины. Но пропавшие деньги снова появились в спальне. Али не изменилась в одночасье, однако она стала другой. И хотя временами она все еще капризничала и испытывала мое терпение своим несносным поведением, агрессия постепенно ушла.

Подрастая, Али все больше менялась – и менялась в лучшую сторону. В школе у нее стали появляться друзья, она радовала родителей и меня своими спортивными успехами, получая призы за игру в софтбол, радовала творческими достижениями, играя главные роли в школьных театральных постановках. Одноклассники признавали ее авторитет, учителя хвалили за отличные оценки. К тому моменту, как Али пришла пора выпуститься из школы, она полностью изменилась. Все забыли о той злой девочке, какой она когда-то была. Теперь она вызывала чувство гордости. Мы гордились ее умом, красотой, высокими достижениями в учебе и спорте, миролюбивым характером и способностью ладить с людьми.

Она научилась быть внимательной к людям и заботиться об их чувствах. Мне очень повезло с ней! Она была остроумна, обожала дурачиться и смешить окружающих. Она выросла честной и ответственной. Рядом с ней я могла оставить любую сумму денег, потому что была уверена, что она не возьмет их.

После того случая, когда мы обсуждали с ней кражу денег из моей спальни, Али больше никогда не брала чужого. Она усвоила свой урок. А я усвоила свой, осознав, что любовь – лучшее наказание, которое можно придумать для ребенка.

Вики Джей Литтен

Всегда была рядом

Что может быть лучше для человеческих душ, чем чувствовать, что они связаны на всю жизнь? В безмолвных невыразимых воспоминаниях они всегда будут вместе.

– Джордж Элиот

Я не знала, что думать о моей мачехе. Она появилась в моей жизни, когда я была подростком, и мне было не до дружбы с ней – моя голова была занята совершенно другим. Она мне нравилась, я всегда была с ней вежлива, и мы болтали на семейных сходках, но у меня были друзья и жизнь далеко от их с отцом дома. Я была рада, что отец нашел женщину, которая любит его так же сильно, как я, но мы с ней никогда не пытались сблизиться по-настоящему. Все наше общение шло через отца. Он рано вышел на пенсию, а мачеха продолжала свою успешную карьеру, которая отнимала почти все ее время.

Мы несколько раз в неделю обедали с отцом, а его жена в то время была на работе. Я рассказывала ему, что происходит в моей жизни, и знала, что он все пересказывает ей. Но с ней самой мы никогда не говорили с глазу на глаз…

А потом случилось немыслимое… у отца нашли рак. Не успели мы оглянуться, как болезнь стала агрессивной, и врачи сказали, что дни отца сочтены. Те последние несколько месяцев я очень часто бывала дома у отца и мачехи, но в основном мы с ней сменяли друг друга, чтобы она могла заниматься домом, решать свои рабочие вопросы или хотя бы просто сходить в парикмахерскую.

Отец боялся, что моя мачеха останется одна, когда он умрет. Он говорил, что надеется на то, что наша семья не развалится и мы продолжим друг за другом присматривать, когда он не сможет выполнять эту роль. Я пообещала ему, что так все и будет.

Когда папа сделал последний вздох и спокойно отошел в мир иной, мы с мачехой сидели по обе стороны кровати и держали его за руки.

В ночь его смерти произошел поворотный момент в наших отношениях. Я помню все, как будто это случилось вчера. Мы сидели на кухне, дожидаясь служащего из похоронного бюро, когда я, наконец, спросила: «Почему у вас нет своих детей?» Я внезапно поняла, что, хотя она больше двадцати лет была частью нашей семьи, я ни разу не попробовала по-настоящему с ней сблизиться. Я не знала ничего о ее целях, мечтах или прошлом. Конечно, мы заботились друг о друге, много раз сидели за семейным столом, но были ли мы по-настоящему знакомы? В ту ночь я осталась у нее, и мы разговаривали, смеялись и плакали.

С той ночи мачеха стала моей самой активной болельщицей, а я – ее. Я звоню ей, когда мне нужно рассказать о трудностях или радостях, и она всегда меня готова выслушать. Она поддерживает моего сына и не упускает возможности сказать, как гордится им и тем, какая замечательная у него мама. Когда мне нужен совет или просто дружеское плечо, она всегда готова прийти на помощь. Иногда мы обедаем или ужинаем вместе, хотя и недостаточно часто, на мой взгляд.

С той ночи прошло почти восемь лет. Вместо того чтобы оглядываться на упущенное время, я благодарю за то, что мы смогли создать с тех пор. Я надеюсь, что мой отец смотрит на нас с небес и гордится отношениями, которые мы с ней построили. Трагедия открыла мне счастье, о существовании которого я даже не подозревала.

Кстати, вот что она ответила мне той ночью: «Я никогда не думала, что у меня получится быть хорошей мамой».

Как же сильно она заблуждалась.

Д’этт Корона

Перемены всегда к лучшему

Пусть сегодняшний день станет тем моментом, когда вы освободитесь от призрака прошлого. Лелеять обиду, таить гнев и разочарование – все равно что напитывать душу ядом.

– Стив Мараболи, «Жизнь, правда и свобода»

Новость, что наш колледж закрывают из-за сокращения государственного бюджета, шокировала преподавателей. Декану удалось спасти только два небольших подразделения: свое собственное и подразделение завкафедрой.

Я проработал в штате колледжа семнадцать лет, недавно защитил докторскую и всего несколько недель назад получил должность профессора, так что это известие буквально выбило почву у меня из-под ног. У меня было ощущение, что не только мой труд, но и преподаваемая мной дисциплина не были оценены университетом. Я чувствовал себя так, словно отдал университету лучшие годы жизни, а за это со мной обошлись очень несправедливо. Я не представлял, что теперь буду делать, где преподавать. Я был единственным кормильцем в нашей семье, и мое увольнение не могло не сказаться на жизни жены и детей.

На следующий день после того, как всех нас ошарашили известием об увольнении, одна моя приятельница из числа преподавателей сказала, что поделилась этой ужасной новостью со своей уважаемой, мудрой подругой Фло, и, к ее удивлению, та отреагировала весьма нестандартно.

– Так это же замечательно! – воскликнула она.

На что моя знакомая ответила:

– Фло, ты не понимаешь. Много людей потеряют работу, а студенты не смогут защитить дипломы. Это ужасно!

– Перемены всегда к лучшему! – ответила Фло. – Перемены всегда несут новые возможности.

Эти слова застряли у меня в памяти, хотя ни я сам, никто из нас не был уверен, что предстоящие перемены действительно принесут нам что-то хорошее.

Однако для начала я решил не зацикливаться на собственных переживаниях и сосредоточился на том, чтобы помочь своим студентам перевестись в другие колледжи и благополучно продолжить обучение. Затем я худо-бедно пережил увольнение и довольно быстро перешел работать на один из факультетов другого колледжа в том же университете. Но шрамы от предательства все же остались.

Я был обижен на секретаря нашего факультета Фрэн, из-за которой, собственно, все и полетело в тартарары. Фрэн присоединилась к нам несколько лет назад по обмену с другим отделом, который очень хотел от нее избавиться. Она всегда держалась довольно уверенно и чувствовала себя непотопляемой из-за своих родственных связей с одной из начальниц в верхушке администрации, которая считала, что вольна издавать свои собственные указы для нашего факультета. Я не простил Фрэн ее роль в разрушении нашего факультета и всегда, когда встречал ее, испытывал негативные чувства. Просто не мог выносить ее вида! Хотя лично мне она ничего особенного не сделала, но ее злонамеренные действия отразились на других моих коллегах.

В течение двух лет после того увольнения Фрэн пыталась поговорить со мной и всегда, когда видела меня, останавливала под каким-нибудь придуманным предлогом. Но я не хотел иметь с ней ничего общего и даже, если и заговаривал, то отвечал холодно. Ее вид напоминал мне не только о том, что она сделала, но и о том, как бесчестно обошлись с нашим факультетом. Как-то раз она спросила:

– За что ты обижаешься на меня?

Я не ответил, так как чувствовал, что не стоит тратить время на человека, который просто не знает, что значит быть честным.

Однажды я пришел на собрание и обнаружил, что сижу на два ряда позади Фрэн. Глядя на ее макушку, я чувствовал, как во всем моем теле растет напряжение, больше напоминавшее гнев. Я всегда испытывал такие эмоции, когда видел Фрэн. Я словно заново переживал весь тот ужас и несправедливость, которые случились с нашим факультетом. И вот снова – весь день у меня было хорошее настроение, и стоило мне только увидеть Фрэн, как я начал злиться.

Все время, пока шло собрание, я кипел от злости. Но в какой-то момент меня словно осенило: «Это же я – а не Фрэн – сейчас чувствую злость и весь этот негатив! Это же я сейчас страдаю! Я тащу в себе эту обиду уже два года, и это отнимает у меня энергию и заставляет меня – а не Фрэн! – чувствовать себя ужасно. Это я сам позволяю ей делать меня несчастным. И я могу это изменить прямо сейчас!»

И в этот момент я договорился с собой, что всегда, когда увижу Фрэн, буду контролировать свои эмоции и следить за тем, чтобы мое сердце снова не погружалось в негатив и горький яд не отравлял мою жизнь. Я буду делать глубокий осознанный вдох, расслабляться и думать о преимуществах моей нынешней карьеры на новом факультете. Я не позволю Фрэн напоминать мне своим видом о том, что случилось в прошлом, – и вообще буду стараться воспринимать ее так, будто она никакого отношения не имеет к моей жизни. Лучше я сосредоточу свое внимание на преимуществах моей новой должности и почаще буду повторять слова Фло о том, что перемены всегда несут новые возможности. В конце концов, мне нравилось преподавать в новом колледже, у меня было много новых профессиональных и дружеских контактов, которых бы не случилось, если бы не произошли перемены. И я благодарен за то, что в моей жизни случилось обновление – и с этим обновлением я научился гармонизировать свой внутренний мир.

С того времени всякий раз, когда я видел Фрэн, я приветствовал ее без всякого чувства горечи внутри. Я отпустил обиду – и обрел огромную легкость. Я расслабился и больше не нес на себе бремя негативных эмоций.

И если вдруг у меня в какой-то момент возникает искушение затаить на кого-то обиду, я вспоминаю, что этот негатив прежде всего ранит меня, а не других людей. А еще вспоминаю слова Фло о том, что перемены всегда несут новые возможности.

Гвен Шелдон Уилладсен

Наши собственные несовершенства

Моменты жизни, которые мы разделили с другими людьми, остаются в нашей памяти навсегда.

– Автор неизвестен

Мы не виделись друг с другом около двух лет, с тех пор как похоронили маму. И вот сегодня снова собрались на очередное семеное событие, теперь уже праздничное – на свадьбу дочери нашего брата Эдди. Мы сидели в просторной гостиной, залитой ярким солнцем, и вспоминали наше общее детство. Мы – это я и три моих младших брата и младшая сестра. Я как самая старшая задавала тон нашему разговору, а остальные по привычке невольно придерживались тех ролей, которые за ними закрепились с детства. Дон – старший из братьев, но родившийся после меня, как обычно пускался в философствования. Стив – средний брат – потихоньку подначивал всех по старой привычке. Сью пыталась привлечь к себе внимание, невпопад вставляя какие-то реплики, не относящиеся к разговору. И Эдди – малыш Эд, – который всегда в нашей семье занимал особое место и сейчас обо всем высказывал свое особое мнение.

Эдди родился последним, можно сказать, случайно, и всегда имел некоторые привилегии по сравнению с нами, старшими детьми. С ним никогда не обращались как с дополнительной деталью семейной конструкции – он был папиным любимчиком, хотя Сью утверждала, что любимицей была я. Ну, во всяком случае, по ее мнению, в иерархии отцовских симпатий, я шла сразу следом за Эдди.

Честно сказать я уж точно не чувствовала себя любимицей, особенно когда отец орал на меня за то, что я в очередной раз сделала что-то не так: сожгла, например, картошку или не догладила гору белья, а захотела, видите ли, пойти побегать на улице с подружками, или (но это уже позже, когда я подросла и мне почти исполнилось восемнадцать) он ругал меня за то, что я поздно возвращаюсь домой после свидания со своим парнем (который, кстати сказать, в итоге стал моим мужем).

Сейчас, сидя в этой гостиной, мы обсуждали свадьбу дочери нашего младшего брата, перекусывали и вспоминали наших родителей, наше детство, нашу общую жизнь. Разговор протекал примерно в таком ключе: маме бы понравилась такая свадебная церемония, а вот отцу – нет, потому что он вообще не любил свадеб.

– А было ли что-то, что он любил? – спросила я, не адресуя свой вопрос никому конкретно.

– Отец просто был злым, – заметила Сью.

– Да нет! – возразил Эдди. – Он не был злым. Скорее – требовательным. Просто у него насчет нас были завышенные ожидания.

Однако Стив и Дон в один голос сказали:

– Он был просто невыносим!

В отличие от Эдди, мы-то помнили, каково это – получить взбучку от отца! Мы вечно были загружены домашними делами – с самого детства. А в подростковом возрасте наша нагрузка по хозяйству еще больше увеличилась, и мы стали работать наравне со взрослыми – еще и учиться нужно было на отлично! Дон и Стив все лето были заняты заготовкой сена – они уходили вместе с отцом в поле с раннего утра и возвращались затемно. А во время учебы вставали в четыре утра, чтобы до того, как идти в школу, успеть подоить коров. Мы со Сью готовили и убирали, пока мама помогала братьям с коровами. А отец на весь день уезжал на работу на фабрику. Основной обязанностью малыша-Эдди было кормление телят из бутылочки. Будучи самым младшим и самым любимым, он пользовался и другими привилегиями – сидел на переднем сиденье с родителями, в то время как мы вчетвером теснились на заднем сиденье нашего старого «Форда».

В ту нашу встречу, в доме Эдди, мы проговорили до самой ночи, и у нас обнаружилось довольно много разногласий по поводу того, как каждый из нас воспринимал одно и то же событие детства. Сью вспоминала то, чего на самом деле не было, – и мы вчетвером подтрунивали над ней. У каждого из нас была своя версия одних и тех же происшествий из детства, поэтому я в конце концов сказала, что если у двоих версии сойдутся – значит, так все и было на самом деле.

– Ты помнишь, как Дон сбил стрелой консервную банку с моей головы? – спросила Сью.

– Это была не стрела. Он пульнул в тебя из рогатки, – возразил Дон, и Стив с ним согласился.

– Ты помнишь, как Диана разбила окно, когда бросила камень в Стива, потому что он прочитал ее дневник? – задала она следующий вопрос.

– Нет, – поправила я Сью. – Стив бы был покойником, если бы прочитал мой дневник. Дон и Стив разбили окно, когда боролись друг с другом. Это был первый раз, когда мама и отец оставили нас одних дома.

– А я помню! – воскликнул Дон. – Нам тогда здорово влетело из-за разбитого окна. Отец пришел в бешенство.

– Да… день тогда не задался, – со вздохом заметил Стив. – Хотя… отец даже в лучшие дни вел себя так, будто мы вечно перед ним в чем-то виноваты. С трудом верилось, что он нас любил. Хотя он, вероятно, считал, что строг с нами от большой любви.

– Он любил нас, – возразил на это замечание Эдди. – Он просто этого не показывал.

Мы долго обсуждали отца и вспоминали его методы воспитания, в которых трудно было усмотреть любовь к нам. Мы с горечью вспоминали его вспыльчивость, его требовательность и непреклонность. Но потом наш разговор плавно перешел в маме, к ее последним дням жизни, к ее смерти… Мы удивлялись, как ей удавалось терпеть тиранический характер отца. И все впятером сожалели и немного обижались на нее за то, что она никогда не вмешивалась в воспитательные методы отца и никогда не перечила ему, если он обходился с нами несправедливо.

Затем наш разговор как бы сам собой перешел к обсуждению наших собственных методов воспитания – к тому, какими мы были родителями со своими детьми и все ли правильно делали.

– Если бы я могла начать все сначала, – сказала я. – То я бы была более строга со своими детьми. Я всегда хотела дать им то, чего сама не получила от отца, – любовь, внимание, поддержку, прощение и снисхождение. Но в итоге моя мягкость вышла мне боком – мои дети выросли не такими, как были мы. Они не считаются с авторитетом – делают что хотят.

В итоге мы все сошлись на том, что, если бы у нас была такая возможность, мы бы по-другому воспитали своих детей.

Остаток дня мы провели в целом весело. Мы смеялись, спорили, кое-кто из нас даже всплакнул. Мы вспоминали и оспаривали воспоминания друг друга, но в наших спорах уже не было прежнего соперничества, какое в детстве бывает у братьев и сестер. Нас сблизило общее сожаление о наших ошибках и о том, что мы должны были сделать и чего не сделали. Эмоциональная кривая этой встречи была весьма нестабильна – от горечи мы переходили к смеху, он смеха – к слезам и печали, но потом снова плакали, только уже от радости.

Когда за окном поселилась ночь и наше общение постепенно стало приближаться к финалу, Дон сказал:

– А знаете, как бы там ни было, хоть мы многое сделали неправильно и наши родители тоже накосячили немало – мы все же выросли хорошими людьми, и жизнь у нас у всех сложилась хорошо.

Да, у нас все сложилось отлично. Четверо из нас поступили в колледжи и сделали успешную карьеру. Сью работала волонтером и на дому обучала трех своих девчонок. Мы все были честными и надежными людьми, как в личной жизни, так и в работе. И если посчитать всех рожденных нами детей (на всех пятерых), то у нас их было двенадцать. И все наши дети выросли тоже ответственными людьми.

– От мамы мы взяли способность радоваться жизни, быть веселыми, не унывать. Но от отца мы усвоили основные жизненные уроки, – заметила я.

– Да, он научил нас трудиться, – согласился Стив. – Он часто говорил: тяжелая работа поможет в продвижении. Может, конечно, и не помочь, но без нее никто еще не добивался успеха.

– «Ты можешь прийти на пять минут раньше так же легко, как и на пять минут позже», – вспомнил еще одно изречение отца Дон.

А Эдди добавил свое:

– «Заботься о собственном добром имени. Это то, чего ты не купишь ни за какие деньги».

– «Твое слово – это твои оковы», – процитировала отца Сью.

Большую часть дня мы все только и делали, что критиковали отца, однако с наступлением ночи все безоговорочно признали, что именно благодаря отцу мы усвоили некоторые самые важные жизненные уроки. И пусть он не выиграл бы в конкурсе «Лучший отец года», каждый из нас понимал, что он делал для нас все что мог. И его ошибки нас многому научили. В отличие от отца, мы были щедры на проявление любви к нашим детям и очень старались, чтобы у них никогда не возникало мысли, что они для нас обуза.

Обида, которую мы испытывали по отношению к нашим родителям, особенно к отцу, начала проходить в тот день. Мы вспоминали свое нелегкое детство. Но наше негодование и наша горечь как-то сами собой рассеялись, и мы наконец освободились от тяжелых воспоминаний прошлого. Мы поняли, что наш отец любил нас. Его любовь выражалась своеобразно – он обеспечивал нас едой, жильем, одеждой и образованием. Это и была его любовь. Он просто не мог выразить ее словами. А сейчас… даже если бы и захотел – тоже не смог бы. Он был слишком стар, немощен и к тому же из-за слабоумия потерял способность говорить. Но мы-то могли его любить. И у всех нас еще была возможность сказать ему, что мы его любим.

Мы давно стали взрослыми, но зрелость пришла к нам много позже. Настоящая зрелость достигается только тогда, когда мы становимся способны простить нашим родителям их ошибки. Может, это и есть первый шаг к тому, чтобы принять свои собственные несовершенства.

Диана Л. Уолтерс

Несколько простых слов

Извинение – это суперклей жизни, который может починить практически все что угодно.

– Линн Джонстон

Мы с Кейт познакомились в колледже. Я училась на третьем курсе, а она – на первом. Мы были соседями по комнате и сразу поладили. Наши интересы полностью совпадали. Нам нравилась одна и та же музыка, одни и те же и фильмы. Наш стиль одежды был на грани резкости и комфорта.

В тот год мы провели много времени вместе. Затем наши пути разошлись, хотя мы и оставались на связи.

С того времени прошло несколько лет, и вот однажды Кейт позвонила мне и радостно сообщила:

– Я выхожу замуж!

– Поздравляю! – воскликнула я.

– Я хочу, чтобы ты была подружкой невесты. Ты можешь приехать ко мне на встречу подружек невесты в эту пятницу? – спросила Кейт, а затем поделилась со мной всеми деталями свадебной подготовки, которые она уже обсудила со своим женихом.

– Конечно, приеду, – ответила я. – Правда, в пятницу я работаю… Но постараюсь до пяти освободиться. Обычно у нас по пятницам укороченный день.

К несчастью, именно в этот день мой босс был не в настроении и не позволил никому покинуть рабочее место раньше пяти. Но едва я освободилась, то тут же села в машину и помчалась к Кейт. Я люблю водить и, даже отработав весь день, могла проделать довольно долгий путь на автомобиле. Когда я ехала к Кейт, у меня было отличное настроение ровно до тех пор, пока я не обнаружила, что сбилась с пути и съехала с трассы где-то не в том месте. С этого момента все пошло наперекосяк.

– Ты где? – спросила Кейт, дозвонившись до меня.

– Я не знаю, – призналась я. – Мне кажется, я заблудилась.

В те времена еще не было навигаторов и смартфонов с GPS-приложениями, я заехала в какую-то совершенно безлюдную местность и не представляла, куда мне теперь ехать, чтобы выбраться на нормальную дорогу. А от телефонного разговора с Кейт, от ее недовольного и требовательного тона мое настроение заметно испортилось.

Потом она позвонила еще раз, и все усугубилось еще больше.

– Ладно, можешь вообще не приезжать, – сказала она, явно расстроенная. – Уже слишком поздно. Мы не можем тебя ждать. Все и так хотят домой.

«Ну отлично, – подумала я, – теперь я могу пилить еще полтора часа назад, после того как потратила полтора часа на поиск нужного места!»

По дороге я остановилась, чтобы выпить кофе. Когда же добралась до дома, то обнаружила в компьютере язвительное послание от Кейт.

В письме многократно были употреблены выражения «эгоистичная» и «невнимательная к другим». Главной моей оплошностью, по ее мнению, было не то, что я заблудилась в неизвестной мне местности, куда раньше никогда не выбиралась на машине, а то, что я не ушла с работы до пяти часов, хотя и пообещала, что уйду. В сущности, она положила конец нашей дружбе одним этим письмом.

«Я не хочу, чтобы ты была подружкой невесты на моей свадьбе, – написала она в заключение. – И вообще не хочу, чтобы ты присутствовала на моей свадьбе. Я не могу допустить, чтобы организация моей свадьбы зависела от твоей безответственности и твоего эгоизма».

Единственное, что я смогла ей ответить на это, просто коротко написать «ОК».

Конечно, я могла бы попытаться найти еще какие-то слова в свое оправдание, привести весомые аргументы и доказательства того, что я не виновата и приложила все старания, чтобы попасть на встречу. Но у меня пропало всякое желание защищаться. Была задета моя гордость – несправедливые обвинения Кейт меня чрезвычайно обидели.

Упаковав книги, которые Кейт когда-то мне одолжила, на следующее же утро я отправила их на ее адрес.

Вся эта история вызвала у меня гнев и горечь. Мы расфрендили друг друга в соцсетях и больше не общались.

Жизнь шла своим чередом, и много событий произошло за те годы, что мы не виделись с Кейт. Я вышла замуж, развелась, сменила место жительства и поселилась как раз в тех местах, где когда-то заблудилась по дороге к Кейт.

Я много думала о ней последние годы. Когда-то нам было весело вместе. Мне очень не хватало ее. Мне не хватало нашего общения и нашей дружбы.

И вот однажды, отбросив гордость, я решила отправить ей письмо.

«Я скучаю по тебе, – написала я Кейт. – Я не уверена, что ты все еще живешь на старом месте. Но дело в том, что я недавно переехала в этот район, и было бы здорово, если бы мы возобновили наше общение. Я хочу извиниться за все, что между нами произошло».

Я думала, мое сердце выпрыгнет из груди, когда после небольшой борьбы с собой я все же нажала на «отправить».

Я не рассчитывала получить от Кейт быстрый ответ. Я вообще была не уверена, что она ответит. Но письмо от нее пришло почти сразу!

«Я тоже скучаю по тебе! – написала мне Кейт. – И это я должна перед тобой извиниться!»

Вот так получилось, что после многих лет молчания мы, обменявшись друг с другом несколькими простыми словами, отодвинули в сторону нашу нелепую ссору, а после продолжили дружбу с того места, на котором она оборвалась. Это было так просто! Кейт тоже недавно развелась и стала моим верным товарищем по несчастью. Без нее я не смогла бы пережить свой первый год в качестве разведенной женщины.

И знаете, что здесь самое лучшее? То, что я больше не испытывала того грызущего чувства обиды и гнева, которое не отпускало меня на протяжении нескольких лет, когда я вспоминала Кейт. Я больше не ощущала печали по поводу того, что прекрасное время юности и дружбы с близкой подругой утеряно навсегда. Теперь в моем сердце снова освободилось пространство для моей бывшей соседки по комнате, и чувство любящего тепла распространилось на всю мою жизнь.

Эйли Кук

Проложи себе дорогу к прощению

Прощай не потому, что обидчики заслужили прощение, а потому, что ты заслуживаешь мира.

– Автор неизвестен

Кто-то однажды сказал мне, что простить – это как пережить обиду заново. Каждый приходит к прощению по-своему. Здесь нет универсального решения, которое подходило бы всем. Для того чтобы полностью простить и справиться с болью, которая не отделима от акта прощения, требуется время, потому что часто бывает так, что нам кажется, что мы уже забыли старую обиду, но, когда мы всем сердцем желаем простить человека, причинившего нам боль, мы словно проживаем ее заново.

Перед смертью моя мама очень злилась на меня. Она умирала в отделении интенсивной терапии, подключенная к аппаратам жизнеобеспечения. Ее пытались спасти, тогда как сама она хотела умереть. Мамин брат привез ее в больницу, не предупредив меня. Тем не менее, именно меня мама винила за то, что я отказывалась забрать ее домой. Через несколько дней, как ее госпитализировали, она умерла. И мы с ней так и не успели помириться и прояснить наши отношения. Вероятно, мама умерла, продолжая злиться на меня… И, хотя я и не чувствовала себя виноватой за то, что она умерла вне дома (ей действительно нужна была помощь врачей), я все равно тяготилась чувством горечи из-за того, что нам не удалось нормально поговорить перед маминой смертью.

Я долгое время пыталась справиться с этим чувством… или, по крайней мере, думала, что справляюсь с ним, но я не осознавала всю полноту своей боли, пока не оказалась на групповой терапии у психотерапевта по вопросу, связанному с другой потерей. Психотерапевт предложила нам сначала вернуться в прошлое и попытаться разобраться с ранними травмами: только так, после глубокого анализа старых обид и их проработки, мы смогли бы двигаться вперед. Это как строить дом – сначала закладывается фундамент, и лишь потом, после постройки всего основания, приходит время заняться крышей.

Инструмент, который я должна была использовать, был на первый взгляд не так сложен. Нужно было написать письмо себе с просьбой о прощении и такое же письмо с просьбой о прощении, адресованное маме. В этом письме нужно было перечислить все, за что я прощаю ее, и попросить у нее прощения за все, чем обидела ее я. А затем, тут же в письме, написать ей о том, о чем не успела сказать, при ее жизни.

Мне такое письмо далось очень тяжело, потому что, заглянув в свое сердце, я обнаружила, что боль от потери мамы все еще разъедала меня. Я провела не один час, вспоминая наши с ней взаимоотношения, обдумывая все, что хотела бы ей сказать, все, о чем сожалела, все, за что не чувствовала своей вины, и все, что не в силах была изменить. В конце концов я выплеснула на бумагу все свои чувства, связанные с мамой, – как хорошие, так и плохие. Это был очень эмоциональный и изматывающий опыт, сложный и воскресающий старую боль и старые обиды. Но для того, чтобы я смогла простить маму, мне просто необходимо было это сделать.

Моя мама была эмоционально нестабильной женщиной. В семье она была самой младшей и росла очень избалованной. Из-за ее инфантильности мне самой пришлось повзрослеть очень быстро, потому что я чувствовала себя обязанной заботиться о маме и поддерживать ее.

Мама была красивым, талантливым и веселым человеком. Но после переломного момента в ее жизни все ее превосходные качества бесследно испарились. Я попыталась вспомнить ее в те времена, когда она еще была нормальной – радовалась жизни, следила за собой, чем-то интересовалась. Но эти воспоминания практически выцвели, как изображения на старых фото. Большую часть маминой жизни я видела ее несчастной и подавленной. Такой она стала после того, как они развелись с отцом. Мама так и не оправилась от развода. Она впала в глубокую депрессию и в конце концов начала сильно пить и со временем превратилась в злобную и угрюмую женщину. От прежней ее красоты и веселости ничего не осталось. Мама хотела умереть задолго до своей смерти. Она сознательно убивала себя. Я же чувствовала, что обязана ее спасать. Я была старшим ребенком в семье и считала, что это правильно – это мой долг.

Мой брат однажды сказал мне вроде как в шутку:

– Если бы ты перестала таскать ее по больницам, она бы давно умерла.

Позже я поняла, что он был прав. Мама действительно сознательно убивала себя.

Просидев над своим письмом не один час, я наконец закончила его и во время очередного сеанса прочитала нашей маленькой группе. Письмо получилось очень эмоциональное, и пока я его читала, слезы потоком лились из моих глаз. Это было как очищение – мой разговор с мамой высвободил много закапсулированных эмоций, которые я подавляла в себе. Я вышла после сеанса, чувствуя себя намного легче и испытывая меньше боли. И с этого момента начался мой процесс прощения. Я все еще продолжаю работать над высвобождением моих загнанных глубоко внутрь обид и сожалений. Старые чувства время от времени отдаются болью в моем сердце, но сейчас я чувствую себя намного лучше.

На мамин день рождения и в День матери я уже могу думать о ней без сожаления и с любовью. И, если сейчас она смотрит на меня и понимает, что я чувствую – я надеюсь, ей тоже от этого легче.

После долгого самонаблюдения и моря пролитых слез я придумала свое собственное руководство о том, как проложить себе дорогу к прощению.

• Другому человеку не обязательно знать, что вы его простили. На самом деле, иногда лучше держаться подальше от того, кто вас обидел или причинил вам боль. Для того чтобы простить такого человека, вам не обязательно возобновлять с ним общение.

• Хотя написание письма о прощении может быть полезным для вас, вам не стоит посылать его другому человеку. Я сжигаю свои письма и так отпускаю их в мироздание, и никто другой никогда не сможет их прочесть.

• Чтение вашего письма вслух – это часть исцеления. Найдите надежного человека и хорошего слушателя. Это должен быть кто-то, кому вы доверяете и кто не знает человека, причинившего вам боль. Читая свое письмо, вы наверняка будете плакать, но эти слезы станут для вас исцеляющими.

• Восстанавливать отношения с вашим обидчиком совсем не обязательно. Никто не должен возвращаться к тому, кто заставил вас страдать.

• Вы можете исцелить себя прощением даже тогда, когда ваш обидчик уже покинул этот мир.

Прощение приносит освобождение всегда, в любое время. Дорога к прощению может оказаться не близкой, но на эту дорогу необходимо вступить, чтобы освоиться от боли старых обид. Мне было трудно простить мою маму, у меня на это ушло много часов, и я пролила немало слез, но в конце концов я стала чувствовать себя намного лучше.

Стефани Пайфер-Стоун

Глава 7

Простить себя

Запоздалая благодарность

Благодарность приносит умиротворение и дает возможность познать высшие духовные истины, которые навсегда меняют наше восприятие жизни.

– Джон Мильтон

Когда-то давно, когда мне было семнадцать, мой отец впервые за всю жизнь высказал мне свою похвалу – однако она мне не понравилась. Да, его похвала случилась впервые за все мои семнадцать лет – и именно поэтому я так ярко запомнил этот момент. Раньше все, что бы я ни делал, отцу казалось недостаточно хорошим, и сколько я ни старался, я никогда не удостаивался его одобрения.

Нас было семеро братьев. С раннего детства мы помогали отцу во всех делах. Ему приходилось браться за любую работу, чтобы содержать семью. Но основная его работа состояла в том, чтобы убирать туалеты в школе, в которой мы учились. Работы было много, и мы ему помогали.

Я стыдился отца, стыдился того, что по сравнению с семьями моих одноклассников моя семья была очень бедна – мы жили в маленьком тесном домике (кое-как умещались в двух комнатах), тогда как мои одноклассники и другие ученики школы жили в больших домах, и родители их занимали высокие должности.

Так вот о том случае, когда отец похвалил меня… Я учился в старших классах и однажды написал и исполнил моноспектакль для школы. Мое выступление имело огромный успех – два вечера подряд в школьном театре раскупались все билеты. Отец мне тогда сказал:

– Пол, я горжусь тобой! Ты меня по-настоящему порадовал. То, что ты сделал, – намного круче всех спортивных достижений Джона.

Он имел в виду моего старшего брата, который всегда состоял у него на особом счету. Джон был звездой семьи – талантливым футболистом, самым ценным игроком в своей команде. В отличие от него, я не мог гордиться спортивными достижениями и очень комплексовал из-за этого.

То, что отец сравнил мой школьный успех с успехами Джона, меня не наполнило гордостью, а разозлило. Я подумал тогда: «Почему он все время сравнивает меня с кем-то?! Почему сравнивает меня с Джоном? Джон лучше в этом, Джон лучше в том! А что насчет меня? Неужели я никогда не буду хорош сам по себе?»

В общем… я тогда решил, что отец даже похвалить не может по-человечески.

В течение многих лет он был основным источником моих разочарований. Он не умел нормально выражать свои чувства – был скуп на похвалы, зато гнев из него лился рекой. Обругать, ткнуть носом в промахи, указать на недостатки и недоработки, обозвать слабаком, лентяем, самодовольным нахалом – это он всегда умел.

Его методы воспитания дорого мне обошлись – повзрослев, я в течение многих лет ходил к психотерапевтам, надеясь исцелиться от накопившихся обид. Но и психотерапевты мне не помогали – причины гнева на отца были спрятаны глубоко в моем подсознании, и сколько бы денег я ни заплатил специалистам, им не удавалось разрешить мой внутренний конфликт. Все психотерапевты говорили об одном и том же: я должен простить отца. Но как это сделать?! Умом я понимал – что да, это бы разрешило мои проблемы. Но сердце сопротивлялось, потому что я считал, что отец виноват во всех моих неудачах.

Я мог на каждом шагу извиняться перед другими людьми, даже если не чувствовал вины. Слова «Прошу прощения»; «Извини, пожалуйста»; «Я очень сожалею» – без труда слетали с моего языка, когда я общался с друзьями, коллегами или своими учениками из колледжа. Я понимал, что все эти «обороты» я говорю авансом, заранее извиняясь за свое недовольство и гнев, которые постоянно держал под жестким контролем, боясь демонстрировать истинные чувства другим людям. Я старался быть для всех хорошим. И, кстати сказать, это повелось еще с детства – с тех времен, когда я старался заслужить одобрение отца и мечтал добиться от него хоть какого-то поощрения.

Я всегда считал гнев неприемлемым, а отца, который то и дело разражался на всех – неправым. Но, работая в школе учителем и взаимодействуя с целым классом сумасшедших подростков, я с опозданием осознал, каково было моему отцу иметь дело с семью сыновьями. Мой гнев был совершенно законной эмоцией, если кто-то из учеников выводил меня из себя. И было ошибкой сдерживать его. Я гневался, потому что хотел изменить жизнь учеников к лучшему, и, естественно, приходил в ярость, если видел сопротивление с их стороны.

Неравнодушное отношение ко мне у отца тоже выражалось в гневе – он досадовал на меня, если я не соответствовал его ожиданиям. И это было естественно. Но я осуждал его за несдержанность и неумение управлять эмоциями, за неспособность выражать их положительно. Я судил отца, полагая, что превосхожу его. Я смотрел на него свысока, не замечая того, что он старался дать мне все самое лучшее, исходя из тех возможностей, какими он располагал. Под вспыльчивостью отца скрывалась искренняя забота обо мне. Но я не ценил этого.

Когда я достиг зрелости и мне исполнилось тридцать девять, я наконец осознал, что был несправедлив и мне следует простить отца. Но мне нужно было простить и себя самого. Себя мне нужно было простить за то, что я не даю себе расслабляться, не позволяю отдыхать и ставлю цели выше и выше, желая превзойти самого себя. Если я не достигал своих целей, я впадал в уныние и жестоко критиковал себя. Я не мог смотреть на жизнь в позитивном свете. И думал, что причина этому – мой отец, который был суров в моем детстве. Но потом до меня дошло, что причина во мне. В том, что я совсем не понимал отца и не понимал истоков его суровости. Простить его значило бы для меня отказаться от собственного высокомерия и увидеть себя самодовольным придурком – каким, по сути, я был.

При первой же возможности, когда мы остались с отцом наедине, я попросил у него прощения за то, что в юности был эгоистичным и доставлял ему много неприятностей из-за вызывающего поведения. Отец же сказал на это, что мне не нужно извиняться.

Я напомнил ему тот случай, с моим школьным моноспектаклем, и признался, что недооценил его похвалу.

– Ну я знал, что ты в тот год был расстроен из-за того, что не смог стать защитником своей футбольной команды, – объяснил отец.

И эти его слова многое объяснили мне. Я понял, почему он тогда упомянул Джона, сравнив меня с ним. Отец хотел мне дать понять, что вовсе не спорт – мое признание, а творчество и драматургия. И дело было не в том, что отец не смог тогда правильно сделать комплимент, а в том, что я его неправильно воспринял и превратил в оскорбление.

Наш разговор с отцом многое открыл для меня – я наконец-то увидел, что он всегда был на моей стороне и был моим союзником, а не противником. Как и мир в целом, мой отец всегда желал для меня самого лучшего. И давал все самое лучшее! Просто я не замечал этого.

Любовь моей мамы с детства была для меня очевидной, чистой и простой. Любовь же отца казалась неуклюжей, сложной и критичной. Но когда я все-таки понял, что он любил меня, – его любовь обрушилась на меня, как лавина. И я увидел, как много в нас общего!

– Спасибо за все, отец, – сказал я ему в тот наш разговор.

Я пусть моя благодарность была запоздалой. Я рад, что наконец-то смог выразить ее.

Пол Лайонс

Отпусти свое чувство вины

Нет смысла наказывать себя за ошибки прошлого. Прости себя и повзрослей, а затем отпусти свое чувство вины.

– Мелани Кулурис

– Сегодня тебе нравятся мои брови? – спросила Джин. – Что ты о них думаешь? Одобряешь?

Сбитая с толку этим вопросом, я в недоумении повернулась к Джин. Учась в школе, я не очень-то обращала на нее внимание – мы не были ни близкими подругами, ни просто приятельницами. С чего это вдруг Джин спросила меня про свои брови? Это как-то странно – встретиться через десять лет после окончания школы на вечеринке бывших выпускников и говорить о бровях. Хм…

После некоторой паузы, в течение которой я обдумывала ответ, разглядывая брови Джин, я так и не нашла подходящего ответа – у нее были самые обычные брови, ничего примечательного.

– Я почему спрашиваю, – продолжила Джин, – в тот вечер, когда мы десять лет назад прощались со школой, ты обсуждала со своими друзьями мои брови и посмеивалась над ними, говоря, что меня надо отловить, крепко связать и пройтись пинцетом по моим густым бровям. Мне об этом только что рассказал Кент. – Джин кивнула в сторону нашего бывшего одноклассника, который стоял рядом с ней.

«Господи! – мысленно воскликнула я, почувствовав, как мое лицо заливает краска стыда. – Как я могла такое сказать?»

Мне казалось, что я провалюсь сквозь землю на глазах у всех моих бывших одноклассников – неужели я когда-то была такой бесцеремонной и грубой?! Как я могла смеяться над чьей-то внешностью? Подшучивать над чьими-то густыми бровями?!

Я попыталась припомнить в деталях наш школьный выпускной: единственно возможный, всплывший в памяти аргумент в свою защиту (в котором, кстати сказать, я совсем была не уверена) состоял в том, что эти слова – насчет бровей – произнесла не я, а другая наша одноклассница. Но даже если это было так, то все равно подобная реплика никогда не должна была достичь ушей Джин.

Ошеломленная, я переспросила:

– Я могла такое сказать? А это точно была я? Прости, но я не помню…

– Да ты, ты это сказала, – смеясь, произнес Кент. – Ты что, забыла?

В этот момент всех нас пригласили рассаживаться за столиками – начинался обед в честь собравшихся на годовщину выпускников, и, воспользовавшись этим предлогом, я незаметно ретировалась и уже до конца вечера старалась не попадаться Джин на глаза. Я была так взволнована и смущена, что даже не извинилась перед ней – мне было стыдно к ней подходить.

Я испытывала отвращение к самой себе: ужасно неприятно было сознавать, что я могла ляпнуть что-то подобное и свысока судить о чьих-то бровях. Вероятно, мои слова так сильно задели Джин, что она десять лет носила их в себе, чтобы, наконец, напомнить мне о них. Каким же чудовищем я была в старшей школе! Да, действительно, когда мы учились, Джин сильно отличалась от других девчонок – но не потому что у нее были густые брови! А потому что она была необычайно талантливой художницей с яркой индивидуальностью. Я всегда восхищалась ею, даже несмотря на то, что мы особо не общались. О чем я думала тогда, когда так зло смеялась над ее внешностью в компании своих друзей?!

Пока я ехала домой после встречи выпускников, я всю дорогу обдумывала этот неприятный инцидент. Но в какой-то момент я поймала себя на том, что теперь не самые добрые мысли направляю уже на себя. Не слишком ли я увлеклась самобичеванием? Да, десять лет назад я повела себя бестактно, но ведь теперь я изменилась! Я уже не позволяю себе судить других.

Но, к сожалению, все еще сужу себя…

Мой муж как-то сказал, что я коллекционирую поводы для чувства вины, подобно тому, как кто-то коллекционирует марки. В чем-то он был прав. Но в последнее время я с особой тщательностью следила за тем, чтобы не винить себя по каждому случаю и не посыпать голову пеплом. Отловив в себе чувство вины, я сразу начинала работать над прощением, как если бы была маленькой девочкой, которой ее мудрый родитель говорит: «Ты осознала свою вину? Тогда поскорее прости себя и двигайся дальше – эту ошибку ты уже никогда не повторишь».

Да, путь прощения самого себя один из самых трудных. Но я все равно была намерена по нему идти.

В тот вечер я мысленно объединила Джин со всеми другими людьми, которых по неосторожности могла обидеть или ранить. Я бы хотела искупить свою вину перед всеми ними. И я подумала, что могла бы начать с Джин. Я могла бы написать ей письмо. И я решила не откладывать это в долгий ящик.

Через одну из своих приятельниц я нашла номер телефона Джин и отправила ей длинное эсэмэс, приписав, что она может мне не отвечать. Но Джин ответила:

«Дорогая Джилл, спасибо тебе за твое сообщение. Извинения принимаются. Должна признаться, я не сразу поняла, что это ты мне написала. Но этот случай, о котором ты так сокрушаешься и так винишь себя, – он же давно в прошлом. Поверь мне, я все это воспринимаю не так болезненно, как ты думаешь. Я не живу (и не жила все последние десять лет), сокрушаясь о своих густых бровях. Когда я училась в школе, у меня и в самом деле были брови наподобие мохнатых гусениц. Ну и что с того? Мне очень жаль, что я напомнила тебе про тот случай… Школьниками мы все порой говорили какие-нибудь глупости. Пожалуйста, пусть тебя тот случай больше не беспокоит. Еще раз спасибо за твое письмо. Джин».

Ее слова поразили меня. Даже если когда-то Джин и была задета моими бестактными словами, она давным-давно перешагнула через свою обиду. И напомнила она мне о той глупой выходке не для того, чтобы вызвать во мне чувство вины, а для того, чтобы сказать, что все мы выросли и изменились, и давние обиды трансформировались в забавные нелепости, над которыми мы можем теперь посмеяться. Та встреча на вечере выпускников несла в себе урок. И урок этот простой не винить себя и не винить других. Прощать себя и прощать других. А простив – двигаться дальше.

Теперь всегда, когда у меня возникает искушение начать перебирать «сувениры» из коллекции моих проступков, я вспоминаю Джин. Ее ответ, в котором я так остро нуждалась, занял особенное место в моем сердце в качестве напоминания о том, что я должна стремиться забывать о своих прошлых ошибках. Я готова признать, что для меня это постоянная битва, но я иду от победы к победе. Если я смогу овладеть искусством прощения себя, то, я знаю, это будет одним из величайших подарков, которые я когда-либо себе делала.

Джилл Бернс

Самый прекрасный день

Все, что нам нужно сделать, – это целиком и полностью простить себя за то, что считаем себя недостаточно хорошими.

– Джоди Аман

Нежно поцеловав своих дочек и в который раз подоткнув их одеяла, я наконец-то погасила свет в их комнате. Этот трогательный ежедневный ритуал под названием «Обнимашки на ночь», начавшийся с надевания пижам и чистки зубов и завершившийся чтением сказки на ночь, окончен, – в доме воцаряется тишина, и теперь я могу заняться своими делами и остаться наедине со своими мыслям.

Еще один день практически позади, и, покончив со своими многочисленными родительскими обязанностями, я могу немного передохнуть.

Но почему же вместо того, чтобы перевести дух, я мысленно начинаю пересматривать прошедший день, перепроверяя, какие из дел я успела сделать, а какие снова задвинула в долгий ящик? Многое из запланированного я снова не реализовала, и это дает мне повод быть недовольной собой. Кроме того, мне кажется, что я и свои материнские обязанности выполняла недостаточно идеально.

У меня такое чувство, что я целый день только и делала, что суетилась, раздражалась и ворчала на своих девчонок из-за того, что мне постоянно приходилось собирать по дому их разбросанные игрушки. А еще я выступала арбитром в их ссорах, примиряя сестер, разрешая их эмоциональные споры и устраняя взаимные обиды и жалобы, следила, чтобы они поменьше сидели со своими гаджетами и побольше играли на заднем дворе дома, а также успели бы порисовать, почитать, посмотреть мультики и позаниматься творчеством.

Кроме этого, у меня были претензии и к себе лично. В течение этого дня я снова позволила себе слишком много углеводов: блинчики с сиропом, печенье «Орео» на обед, послеобеденное мороженое и мороженое с мятой и шоколадом после ужина! Господи, я снова сорвалась и не сдержала свое обещание питаться правильно! Какой пример я подаю своим детям!

Что еще я сегодня не успела? Не повторила со старшей таблицу умножения, очень мало времени отвела на то, чтобы почитать вслух младшей. Я хотела прочитать девчонкам интересную историю во время завтрака, но у меня из этого ничего не вышло – мне то и дело на что-то приходилось отвлекаться. Во время ужина младшая пролила сок. Я была страшно раздосадована, но, слава богу, сдержалась и не стала ворчать на нее. К моменту, когда муж вернулся с работы, я была уже до предела вымотана и едва не набросилась на него из-за какого-то пустяка. Встретила его с суровым лицом, точно муж был виноват, что я так сильно устала за день. Смеялась ли я сегодня вообще? Не помню! Почему я не могла веселиться вместе с девчонками? Почему так мало обнимала их – я ведь могла обнимать их чаще. Из-за своей озабоченности делами я совсем упустила из виду то, что каждое мгновение, проведенное с ними, – бесценно! Я от всего сердца старалась сделать их детство счастливым. Я очень старалась быть для них хорошей матерью! Но достаточно ли хороша я была? И достаточно ли я ценила свои собственные усилия?

Мои мысли неожиданно прервал тихий голосок, позвавший меня из детской:

– Мам! – Это моя младшая окликнула меня.

Я вернулась к ней и присела на край постели.

– Сегодня был самый прекрасный день, – призналась мне моя четырехлетняя дочурка. – Я люблю тебя!

Сегодня был самый прекрасный день? Неужели это правда?! Мне удивительно слышать эти слова. А как же насчет всей моей суеты?

– Почему ты считаешь, что сегодня был хороший день? – спрашиваю я шепотом.

– Мы играли весь день, и ты так много всего делала для нас! Ты такая хорошая, мамочка!

Ее полусонный лепет согревает мне сердце. Так приятно получить это признание! Оно напрямую адресовано моему строгому внутреннему критику. Вероятно, действительно день был не так плох, как я сама его оценила. Для дочурки день выдался прекрасным.

– Я так счастлива, что у тебя был хороший день. Завтра мы все повторим – и у нас будет еще один прекрасный день. Прости, что я так суетилась!

– Все в порядке, мамуль. Мы, конечно, сегодня много баловались. Но день все равно получился хороший. Он мне понравился!

Меня тронуло то, что моя четырехлетняя дочь запомнила все только хорошее из прошедшего дня, она забыла мое ворчание на них, забыла мой строгий тон и то, что я не выполнила что-то из обещанного, – все это не оставило следа в ее детской памяти. И это было так великодушно с ее стороны – не судить меня строго за мои несовершенства. Это заставило меня задуматься над тем, как я сама себя сужу, и не строга ли я излишне к самой себе.

Да, пожалуй, мне нужно простить себя за то, что я слишком требовательна к себе и жду от себя совершенства. Мне бы стоило почаще хвалить себя и замечать побольше положительного в том, что я делаю, а не считать свои промахи и ошибки. Мне нужно быть добрее к себе и не позволять сердитому критику, что сидит внутри моей головы, все время тюкать себя за тот или иной недочет. Мне нужно простить себя за то, что я возлагаю необоснованные надежды на своих детей и на себя. Мне нужно простить себя за то, что я сравниваю себя с другими «идеальными мамашами», которые постят в своих соцсетях свою «идеальную» семейную жизнь. Мне нужно простить себя за то, что я такая перфекционистка – все время жду, что окружающие оценят меня по самому высшему баллу. Я сознательно учу своих детей прощению, учу их милосердию и доброте, но насколько эффективнее было бы учить их на собственном примере!

В тот обычный вечер после того, как я уложила детей спать, я словно взглянула на себя со стороны и с улыбкой заметила, что моя погоня за совершенством не делает меня совершенной.

Я постепенно начала менять свое отношение к себе как к матери. Конечно же, мне еще предстояла большая работа, чтобы полностью осознать, в чем именно заключается мое, такое глубокое чувство вины. Но я знала, как только я это осознаю, мне сразу станет легче, а мои дети будут мне в этом деле хорошими проводниками. Я буду смотреть на мир и на себя их глазами и буду больше замечать радостных моментов в нашей повседневной, в чем-то однообразной, жизни, наполненной суетой и рутиной.

Я пообещала себе, что каждое утро (а может, в дополнение к утру и вечером) буду отводить себе время для того, чтобы сказать себе несколько слов благодарности и прощения.

Я постараюсь отпустить завышенные ожидания, предъявляемые к себе самой и своим детям. Я буду меньше смотреть на иллюстрацию чужой счастливой жизни и сравнивать себя с «совершенными» образцами. И буду вести меньше бесед со своим внутренним критиком – от него мне не очень-то много пользы. Но почаще буду смотреть на радостные лица своих детей, на их сияющие глаза, на счастливые улыбки. Мои дети и будут моим ориентиром – их ясное восприятие жизни, их благодарность, их безусловная любовь и безусловное принятие окружающего мира послужат мне хорошим примером!

Ребекка Радикки

Волна, которая меня освободила

Прощение предназначено для тебя самого, потому что оно освобождает тебя. Оно позволяет тебе выбраться из той тюрьмы, в которую ты сам себя загнал.

– Луиза Хэй

Прошел год с тех пор, как умерла мама, но я почему-то все еще пребывала в скорби, словно это случилось вчера. Меня мучило чувство вины.

Последние годы жизни мама была очень нездорова – ее подтачивала болезнь Альцгеймера. День ото дня мама постепенно теряла память, забывая элементарные вещи, места, в которых жила, и даже нас, детей…

Когда болезнь только-только начала проявляться, мы нашли для мамы симпатичный домик на ранчо неподалеку от того места, где жила я со своим мужем, и перевезли ее туда со всем ее маленьким хозяйствам. Так я могла навещать маму, приносить ей еду, помогать по дому, гулять с ней и ее собачкой Кати. Однако по мере того как болезнь прогрессировала, память у мамы ухудшалась. Ей стали мерещиться разные видения, посторонние люди, она перестала понимать, где находится, и свой собственный дом стала считать каким-то незнакомым жилищем, из которого все время порывалась уйти. Иногда она покидала дом и уходила в неизвестном направлении, и мы с мужем подолгу ее искали. Это было очень тяжело, и постепенно я стала осознавать, что выбиваюсь из сил.

Да, я сама согласились нести эту ответственность, но пришел момент, когда стало невыносимо тяжело, и мы с мужем, Джоном, подумали, что маму нужно поместить в какое-то специализированное место.

Решение нужно было принять до того, как случится что-то ужасное. Я известила своих братьев, которые жили в других штатах, и те прилетали к нам один за другим. Два старших брата согласились с тем, что настало время найти для мамы место, где она будет находиться под присмотром специалистов и в безопасности. Но младший брат посчитал, что я поступаю эгоистично, снимая с себя обязанности по уходу за мамой.

То, что младший брат не поддержал меня, стало еще одним поводом для переживаний. Мы с ним раньше очень хорошо ладили. В детстве он был моим лучшим другом. Мы делились секретами, вместе плавали, ловили рыбу, катались на байках, подбирали бездомных котят и щенят, а когда умер наш отец, стали друг для друга поддержкой.

Мы оба знали, что маме нужен надежный уход врачей и жить она должна там, где будет защищена от разного рода опасностей. Мы измучились, пытаясь найти компромисс.

Но в конце концов мы с моим мужем Джоном нашли прекрасный вариант – очень надежное учреждение, где маме было удобно. Добрые сотрудники даже согласились поселить ее вместе с собакой.

Я навещала маму каждый день, вывозила на коляске на свежий воздух, мы гуляли. Расставаться с ней каждый вечер было очень тяжело, и чувство вины практически лишило меня спокойного сна.

За два дня до моего дня рождения мама испустила последний вздох у меня на руках…

И вот прошел год, но я все еще горевала…

– Нам нужно уехать ненадолго, сменить обстановку, – сказал однажды Джон. – Хочешь, поедем в горы? Ты всегда их любила.

Да, я обожала горы и успокаивалась душой, когда смотрела на парящих над головой орлов, на солнце, опускающееся за хребты.

Я закрыла глаза и представила горы Голубого хребта и каскады водопадов. Оказаться там было замечательно!

Но ответ мой был совершенно другой:

– Я хочу навестить младшего брата во Флориде…

Внимательно взглянув на меня, Джон после небольшой паузы сказал:

– Хорошо. Значит, отправимся во Флориду.

Когда мы прибыли на Мерритт-Айленд, я с опаской ожидала нашей первой встречи после похорон.

– Господи, помоги нам простить друг друга! – молилась я.

Однако никаких слов не потребовалось. Мы с братом ухватились друг за друга, как за единственное спасение. И не разлучались все время моего отпуска.

Мы ходили с ним на пляж, купались в океане. Нам не нужно было слов, чтобы понять друг друга – мы и без слов знали, что все наши обиды и непонимания позади. Он простил меня – я простила его. Наша общая боль, боль от потери мамы, растворила все обиды. Мы оба понимали, что нужны друг другу. И только наша любовь и взаимное прощение помогут нам примириться с тяжелой утратой.

Однажды, сидя на горячем песке и издалека наблюдая за тем, как брат катается на волнах, я внезапно тоже почувствовала себя свободной, как птица. Я смотрела, как огромная волна направляется к берегу. И, когда она уже подступила совсем близко, я, отбросив сомнения, побежала к воде, чтобы, окунувшись в волну, смыть с себя чувство вины, так долго довлеющее надо мной.

Мэри З. Уитни

Дар ограничений

В любом возрасте можно открыть в себе мечту, о которой ты и не подозревал.

– Роберт Браулт

Я любила свою работу больше всего на свете. Мне был двадцать один год, и я невероятно гордилась тем, что смогла открыть свой салон красоты. Профессия стилиста позволяла мне заниматься всем, что мне нравилось: я общалась с людьми каждый день, могла фантазировать и позволяла людям почувствовать себя лучше. Словом, мне посчастливилось заниматься тем, что радовало мое сердце.

Я проводила каждый день с таким удовольствием, что мне даже не казалось, будто это работа. Мои коллеги и клиенты стали для меня семьей, и от этого атмосфера в салоне была домашней. Там всегда было с кем поболтать и посмеяться. Я находила поддержку и давала ее другим людям.

Поэтому, когда из-за проблем со здоровьем мне пришлось отказаться от салона, мой мир перевернулся с ног на голову. Я не могла поверить, что это происходит со мной. У меня всегда была больная спина, и в тридцать восемь лет дошло до того, что мне пришлось делать операцию на позвоночнике. Она прошла неудачно, и моя прежняя жизнь закончилась. Я словно оказалась в теле другого человека и не понимала, как жить дальше с такими ограничениями.

О физических нагрузках и речи быть не могло. Из-за постоянных болей в позвоночнике я больше не могла работать, долго ходить, стоять и сидеть. Но это были не только телесные страдания. Мне не хватало клиентов и коллег, остаться без них для меня было все равно, что потерять связь с семьей. Некогда полноценная активная жизнь превратилась в пустоту и тишину. Больше у меня не было ни клиентов, ни коллег. Я была одна наедине со своими мыслями и молитвами. Вскоре я поняла, что все, что было мне дорого, было основано на моей карьере, и без этого я просто не знала, кто я такая.

Я спрашивала себя: «Как можно сохранить в моей нынешней жизни то, что люблю, когда я настолько ограничена во всем?»

После долгих лет страданий от хронической боли я неожиданно стала замечать, что некоторые вещи изменились к лучшему. Да, я не могла выйти из дома, но обнаружила, что могу работать над собой. Тогда как раньше из-за работы у меня на это просто не было времени. Раньше все крутилось вокруг моей карьеры стилиста, но я с удивлением обнаружила, что роль жены, друга и писателя раскрывает меня с другой стороны и лучше отражает мою суть.

Я стала вести дневник. А через несколько месяцев поняла, что мне есть, что сказать людям. Я могу писать не только для себя, но и для других.

В салоне клиенты доверяли мне и изливали душу, рассказывая истории о своих провалах и победах. Я видела, как растут их дети, как распадаются их браки, – все это происходило у меня на глазах. Общение на глубоко личные темы было любимой частью моей работы. Поэтому я решила найти новую группу людей, которая могла бы заполнить эту пустоту.

Мне позвонила давняя подруга, о которой я не слышала последние лет тридцать, и она пригласила меня на встречу школьных друзей. Нам всем уже исполнялось пятьдесят, и эта встреча оказалась очень кстати. А потом мы стали часто собираться и при встрече все время смеялись и поддерживали друг друга, как могут только очень старые друзья, знающие друг друга с детства. Мы очень сблизились и чувствовали себя по-настоящему близкими людьми.

Но, что самое важное, пока я проходила через эту трансформацию, мой брак стал лучше, потому что у меня появилось время на то, чтобы уделять больше внимания мужу. Он говорит мне: «Теперь ты мне нравишься больше. Ты добрее, чем была раньше. А еще у тебя есть время на готовку!» Раньше вся энергия у меня уходила на карьеру. Но как только ее не стало, я смогла сфокусироваться на по-настоящему важных вещах.

Оказывается, когда я больше не могла гнаться за своей старой жизнью, все нужные вещи нагнали меня сами. Мои истинные желания были закопаны глубоко под требованиями, которые предъявляла мне моя карьера. Без этих требований я, наконец, прозрела.

Вся моя жизнь должна была перевернуться, чтобы я прислушалась к себе. Но теперь у меня есть все, о чем я мечтала, – смысл и предназначение. И именно такая жизнь имеет ценность. Теперь у меня есть все, чего желает мое сердце. Я жду, что жизнь продолжит раскрываться передо мной самыми прекрасными и невероятными сторонами, которые только можно представить.

Мэриджо Херндон

Дух искательницы приключений

Отец может отвернуться от ребенка, братья и сестры могут стать заклятыми врагами, мужья могут бросить жен, а жены – мужей. Но материнская любовь стерпит все.

– Вашингтон Ирвинг

Мой отец воплощал собой дух приключений. Мама концентрировалась на быте. Он каждый вечер играл со мной на полу гостиной, а она наводила порядок в кухне. Он брал меня с собой на ферму поливать поля, прыгать в прицепы, полные свежесобранного хлопка, или кататься по ирригационным каналам. Она заставляла меня застилать постель.

С папой мне никогда не было скучно. Он с ранних лет научил меня ловить и объезжать лошадей и кататься на лыжах. Каждый Хеллоуин он придумывал новый способ напугать нас до чертиков.

А когда мы выходили погулять после наступления темноты, он всегда с выражением рассказывал историю о Всаднике без головы, пока его приятель в тусклом свете скакал по близлежащей горе, предположительно без головы на плечах.

Папа был для меня больше, чем жизнь. Я обожала наблюдать за тем, как он работает – помогает родиться теленку, спасает окровавленного соседа, который разбил лбом стекло раздвижной двери, или ловит раненого койота, чтобы подлечить его в пустом курятнике. Я любила приключения, а он умел их находить.

Но когда я заканчивала третий класс, я думала, что приключения сошли на нет. Разговор мамы с папой за закрытыми дверями закончился тем, что папа принялся носить свои вещи в грузовик. Я ходила за ним хвостом весь вечер, пока он не ушел. Я не видела, как мои сестры сгрудились вокруг мамы и плакали в гостиной. Тот, кто ушел, занял все мои мысли, и я забыла о той, что осталась. Проходило время, за которое я обнаружила, что та, что осталась, была настоящей искательницей приключений.

Мать-одиночка с четырьмя маленькими детьми и без работы – ничего хорошего такой расклад не сулит. Кто бы мог подумать, что вместо унылого существования наша жизнь превратится в огромное приключение?

Все началось с мелочей. Поначалу мы приспосабливались – смотрели черно-белого «Волшебника из страны Оз» в зеленых очках, останавливались на обочине, чтобы поглазеть на рождественскую звезду, выясняли причину потопа на ранчо, с которого мы переехали.

Мама ко всему находила творческий подход. Когда отключили электричество, карманный фонарик и механическое пианино развлекали нас много часов. Наши глупые собаки, которые переругивались сквозь стеклянную раздвижную дверь, служили нам простым и дурацким развлечением. А соленые крекеры, покрошенные в миску и заправленные молоком и сахаром, каким-то образом превратились в деликатес, который мы были готовы выпрашивать на ужин.

Дальше приключений стало больше. Теперь отключение света превратилось в исследование неведомых территорий, обычно в близлежащих резервациях коренных американцев. Мы спасались от обрушающихся стен в полуразвалившихся домах. Мы призывали духов умерших на индейских кладбищах с помощью глаза Каббалы. Мы искали клад в старом особняке Кули времен Гражданской войны. Из каждого такого путешествия мы выносили воспоминания и шрамы на всю жизнь.

Обыкновенные вылазки на природу превращались в великие покорения земель, для которых часто требовались слабоумие и отвага. В одной из таких десятичасовых вылазок мы оказались на границе заснеженного леса с одной только корзинкой для пикника да под охраной крошечной собачки.

Другая прогулка завела нас на вершину близлежащей столовой в Хопи-меса. За всю историю своего народа индейцы хопи позволяли чужакам наблюдать за их церемониальными танцами лишь дважды. Мы сидели, скрестив ноги, среди коренных американцев и в панике вскочили, увидав гремучую змею. Но наше любопытство всегда перевешивало все риски и недостатки.

Вместо каникул у нас теперь были исследования неизведанного. Горячие грязевые источники в национальном парке Йеллоустоун потрясли нас, но не больше, чем тот раз, когда мама зачитывала нам «Ночь гризли» в палатке – не лучший выбор литературы для вылазки на природу.

Нам было не важно, что с нами нет папы, дяди, брата, дедушки, кузена, да хоть какого-то мужчины, – мы и так умели ловить рыбу в самых бурных ручьях. Мы ходили в походы, вовсе к ним не готовясь. И наивно полагали, что научимся устанавливать палатку в первую ночь нашей двухнедельной вылазки в Канаду. И научились – вначале нам требовалось два часа, а к концу поездки мы справлялись за пятнадцать минут.

Так что тяга к приключениям все-таки оказалась маминой чертой. Но для нее самой эти приключения не всегда были легкими. Чтобы получить диплом колледжа, ей потребовались вечерние курсы. Чтобы сводить концы с концами, она каждую неделю после работы ехала на ранчо, которое находилось в часе езды от дома. Но нам все равно не всегда хватало денег на оплату счетов. Ей приходилось отмывать нашу дружелюбную собаку от крепкой вони трусливого скунса, собирать осколки стеклянной раздвижной двери, которую я разбила ногой, и, вооружившись метлой, сгонять летучих мышей со стропил. Однако она не ушла от нас.

Ей приходилось воспитывать четырех девочек, которые вечно вляпывались в неприятности. Рядом не было родственников, на которых можно было бы переложить эту ответственность. Мама жила в постоянном страхе того, что ее детей могут отправить в приемную семью, если с ней что-то случится. Поэтому она не ушла от нас.

Мама видела, как мы растем. Она визжала от радости и хлопала в ладоши, когда нас брали в спортивные команды. Она просматривала с нами вешалки магазинов в поисках идеального платья на выпускной. Она высидела каждый концерт и мюзикл, в которых мы выступали. И спланировала свадьбы каждой из нас. Ее приключение всегда было семьей, отношениями, любовью. И оно на всю жизнь связало пятерых женщин.

Ее дух искательницы приключений настолько передался мне. Под его влиянием я воспитывала собственных детей. И они бесконечно восхищались поисками сокровищ на собственном заднем дворе и невероятных существ, обитающих под камнями. Я никогда не стану пытаться искать приключений где-то еще. Мама доказала мне, что можно предаваться приключениям, оставаясь дома.

Энн Кронвальд

Я принимаю себя и люблю

Однажды я решила, что я красивая, и поэтому стала жить, как красивый человек. И мне не важно, что думает мир на этот счет.

– Гэберей Сидибей

Стоя в примерочной торгового центра, я смотрела на себя в зеркало и, вытирая заплаканные глаза, в отчаянии говорила:

– Ненавижу себя. Ненавижу это жирное тело, свой рост, свои ноги как тумбы, свои широкие кости! Зачем я родилась на свет такой уродиной!

Мне было всего тринадцать, но я выглядела как зрелая женщина – я была высокой и крупной, и никакая одежда из нормального девчачьего магазина, в котором одевались мои одноклассницы-подростки, мне не подходила.

Я перемерила кучу блузок, юбочек и платьев – все мне было мало, все сидело на мне нелепо, а кое-что из отобранных в торговом зале вещей, которые грудой лежали в моей примерочной кабинке, я даже не смогла на себя натянуть! Это было ужасно! И это было несправедливо! Ну почему я такая?

Как объясняла моя мама, я родилась крупной, потому что мы происходили из крестьянского рода. Это означало, что у нас были широкие бедра и широкие плечи, мы были созданы для тяжелого физического труда. Я никогда в жизни не была маленькой и хрупкой и даже не скрывала от самой себя, что ненавидела себя за это.

Я смотрела на свой круглый живот, на пухлые плечи и думала: «Ну куда мне все это деть? Куда мне все это запрятать?» Я никак не могла понять, почему лишние килограммы не уходят – ведь я ела не больше других, я от многого отказывалась. Я не занималась фанатично спортом, но и ленивой не была. Я поддерживала активность другими способами. Но все равно я продолжала слышать, как другие за моей спиной называли меня толстухой.

«Сколько слез мне еще нужно пролить, чтобы принять себя и смириться с телом, которое мне дано?» Я не знала ответа на этот вопрос…

Да, я не знала ответа на тот вопрос в свои тринадцать лет, но в тридцать я нашла его, когда любовалась собой, глядя на собственное отражение в зеркале своей спальни. На мне было идеально сидевшее черное обтягивающее мои пышные формы платье. И я выглядела в нем очень женственно и привлекательно. Наряды, которые я теперь выбирала, – определенно эволюционировали. Теперь они соответствовали моему возрасту и статусу и подчеркивали мою природную, зрелую красоту, которая была заметна не только мне, но и окружающим, которую ценила я сама и ценил мой муж. Платье, в котором я была сейчас, шилось для женщины крупной и статной, с внушительными формами, но оно заставляло меня чувствовать себя сияющей и яркой…

Гладя на свое отражение в зеркале, я думала о той девочке, которая плакала в примерочной торгового центра более двадцати лет назад. Я думала о ней и говорила ей, обращаясь к отражению в зеркале:

– Подожди немного, и ты увидишь, как ты красива. Со временем ты примешь свое тело и полюбишь его. А когда ты его полюбишь, это тело поможет тебе выносить и родить двоих детей. Твои толстые бедра будут для них подушками, а своей грудью ты выкормишь их. Твое тело будет поддерживать тебя во время самых тяжелых испытаний, во время стихийного бедствия, когда нужно будет спасать не только свою жизнь, но и жизнь близких. Твое тело многое осилит. Ты сможешь таскать коробки с нижнего этажа своего дома, спасая все, что можно спасти из вещей семьи, когда придет время спасать родной дом, ты будешь двигать мебель… Твои сильные руки и широкие плечи выдержат доски и камни, которые ты будешь переносить, строя новый дом после разрушения… Мне так жаль, что ты не верила в свою красоту в тринадцать лет. Но я так рада, что ты наконец-то простила себя и полюбила, признав, что ты – творение Бога – и ты прекрасна!

Николь Энн Рук Макалистер

Это очень просто

Избавься от жизни, которая тебя тяготит, и выбери ту жизнь, которая тебя радует.

– Джозеф Кэмпбелл

С террасы моей арендованной квартиры я наблюдала за парусником, развевающимся над заливом. Этот парусник, словно лимонно-желтая бабочка парил в утреннем солнце, и, глядя на него, мое сердце наполнялось силой, радостью, свободой и покоем. Я чувствовала себя защищенной, я чувствовала себя в безопасности, я чувствовала себя бабочкой, наслаждавшейся светом и всеми ароматами жизни.

Этим прекрасным утром, когда воздух был еще наполнен прохладой, но в нем уже ощущалось обещание летней жары, я смотрела на парусник на горизонте и пила свой капучино, предвкушая начало нового дня. Я обожала свою новую жизнь! Мне нравилось место, в котором я жила, мне нравился мой новый дом, мои новые друзья, моя новая работа, моя кошка, свернувшаяся у моих ног. Мне нравилась я сама – обновленная и сильная.

Но так было не всегда.

Полтора года назад моя жизнь была совсем другой. Я жила в другом месте, среди других людей, и у меня был муж, который издевался надо мной. Я была замужем за ним почти двадцать пять лет, и хотя в течение жизни с мужем я испытывала и моменты радости, их было намного меньше, чем моментов боли, страха и унижений.

Годы, прижитые с мужем, наложили на меня свой отпечаток – пока я жила с ним, я утратила свое здоровье, растеряла красоту и стала смотреть на мир с печалью и напряжением.

Когда я жила с мужем, меня переполняли горечь и негодование; мне было все равно, выживу я после очередного избиения или умру. Я не видела будущего.

И я во всем винила мужа… И чувствовала себя жертвой, не способной самостоятельно изменить свою жизнь.

Но однажды январским утром все изменилось. Муж набросился на меня внезапно, без всякого повода. А когда его припадок гнева закончился, я уже лежала на полу, истекая кровью.

Мой восемнадцатилетний сын помог мне дойти до спальни и, усадив на кровать, сказал:

– Мама, ты должна это прекратить.

И тогда я решилась все изменить и оставить свою горестную жизнь в прошлом. Я отважилась на перемены.

Несмотря на мой страх перед безденежьем и полной неопределенностью, в тот же день мы с сыном покинули дом, ничего не взяв с собой, и с абсолютной уверенностью, что никогда сюда не вернемся.

Наш переход в новую жизнь был долгим и трудным. Проблемы, с которыми мы столкнулись, пугали меня, и по ночам я не могла спать из-за своих тревог. Но внутренний голос говорил: «Для того чтобы все стало меняться в лучшую сторону, сначала прости себя и мужа, и прости ту жизнь, которую вы оба построили».

Умом я понимала, что слова эти верны. Но я не знала, как простить искренне и всем сердцем? Как забыть всю ту боль и обиды, которые истерзали меня? Как простить человека, который отнял мою молодость, мою жизнерадостность и уверенность в себе? Как забыть привкус горечи, который я всегда ощущала, вспоминая наш брак? Как простить и вычеркнуть, забыть навсегда двадцать пять лет собственной жизни?

Я провела много времени, думая о прощении.

А затем однажды меня осенило: я поняла, что для того, чтобы простить мужа, мне не нужно оправдывать его. Мне достаточно сказать: «Все это было в прошлом – теперь у меня абсолютно новая жизнь. И давно ушедшие события не имеют для меня значения в настоящем».

Да, мне всего лишь нужно было принять сердцем эту мысль. И еще нужно было осознать, что не один только муж влиял на то, как складывалась наша жизнь с ним. Но и я. Оставаясь в роли жертвы, я сама разрешила мужу тиранить меня. Я терпела его гнев по собственному выбору. А это значит, что роль жертвы зачем-то была мне нужна. Ведь если бы я ушла сразу после того, как муж ударил меня в первый раз, я бы уже тогда изменила жизнь. Но я не хотела ее менять – я выбирала страдание.

Но теперь все это было в прошлом и больше не имело значения. Я выросла. Я осознала. Я простила себя. И смогла изменить свою жизнь.

Теперь я просыпаюсь по утрам, смотрю в зеркало и говорю своему отражению:

– Я люблю тебя. Я горжусь тобой. Я прощаю тебя за ошибки прошлого.

Салли Куон

Загладь вину и двигайся к исцелению

Освобождение от прошлых ошибок может даваться тяжело, но эта работа определенно стоит усилий. Наградой же будут здоровье, целостность и внутренний покой.

– Стив Гудьер

К тому моменту, как в группе «Анонимных алкоголиков» мне пришло время готовиться к девятой ступени, я не пила уже почти девять месяцев. Очередная ступень, которую мне предстояло пройти, предполагала искупление своей вины перед людьми, которые пострадали от моей пагубной зависимости. Этими людьми были мой бывший муж и две мои маленькие дочки – им я больше всего принесла бед.

Я могла попросить у них прощения в форме письма, в форме личного или телефонного разговора или в форме конкретных действий – заботы и открытого проявления любви.

Самой трудной задачей для меня было попросить прощение, у бывшего мужа. Я не представляла, как это сделать, потому что боялась, что он не поверит в мое искреннее раскаяние и решит, что я разыгрываю перед ним очередной спектакль. Я же хотела извиниться по-настоящему – я была далека от мысли выполнить свой «девятый переход» от алкогольной зависимости к трезвости формально.

Чтобы не сталкиваться с мужем с глазу на глаз, я решила извиниться перед ним по телефону. (Даже по телефону мне было это трудно сделать!) Но я написала себе текст, чтобы не забыть главное из того, что хотела сказать. Мне нужно было быть уверенной, что я не собьюсь с мысли и никакая посторонняя эмоция не повлияет на мое решение довести дело до конца.

Я очень волновалась, набирая на телефоне номер мужа, я держала листок с заготовленным текстом извинений перед собой. Но, когда услышала в трубке знакомый голос, слова полились из меня сами собой, причем мне не нужно было читать их по бумажке.

Я говорила все, что у меня было на сердце. Я просила, чтобы он простил меня за те боль и стыд, которые я заставила его пережить. Я благодарила его за терпение, за поддержку, за то, что он долгое время был мне настоящей опорой и бесконечно прощал мои загулы, находя для меня новые и новые ресурсы терпения в своем сердце. Я просила его простить меня за то, что никогда не была ему хорошей женой и, по сути, никогда не интересовалась его внутренним миром, его жизнью и его переживаниями. Я просто использовала его, потому что он был терпелив ко мне.

Теперь-то я понимала, почему выбрала его: потому что моя семья, мои родители никогда не давали мне того, что давал мне он. Родители не удовлетворяли мою потребность в эмоциональной поддержке и душевной близости, и поэтому я нашла мужа, как донора, который мог меня напитать тем, чего мне всю жизнь недоставало.

Получилось так, что, уйдя из одной неблагополучной семьи, я сама же создала свою собственную неблагополучную семью. Я жила по модели, спроектированной моими родителями, – я только бесконечно брала у других, ничего не давая взамен. И в результате я опустошила не только себя, но и своего мужчину, и своих детей.

– Я хочу тебе сказать, – призналась я мужу, – что сожалею о том, что стала причиной нашего развалившегося брака. Я не умею контролировать эмоции… Я знаю, это не оправдание. Но я учусь, я слежу за этим, как бы тяжело мне ни было. Я намерена продолжать работу. Я хочу исцелиться. Я хочу все исправить. Я хочу взять на себя ответственность за все, что произошло.

Пока я говорила это, слезы сами собой лились из моих глаз. Я чувствовала стыд и вину, я испытывала сожаление и горечь из-за того, что так разрушительно вела себя – и все испортила.

– Я тоже хочу попросить у тебя прощения, – сказал мне на это мой бывший муж. – Я тоже ответственен за то, что происходило. Я не всегда был внимателен к твоим эмоциям. Может, я и проявлял заботу, но эта забота была только внешняя. Я никогда не пытался найти истоки твоей боли. И своими требованиями к тебе, чтобы ты «была нормальной», только усугублял твою боль. И не спасал тебя, а еще больше губил.

Я слушала его в оцепенении. Он был последним человеком, от которого я могла ждать хоть какого-то проявления уважения. По правде сказать, у него было больше, чем у меня, причин не доверять мне. В конце концов, я была алкоголиком, я сделала слишком много для того, чтобы он мог меня возненавидеть. Там, где он причинял мне боль недостатком внимания, я причиняла ему боль своей навязчивостью, требованием любви. Я жаловалась, я ныла, я просила, чтобы он нянчился со мной.

Наш разговор закончился тем, что я поблагодарила его, а потом мы еще несколько минут поболтали о совершенно посторонних вещах, прежде чем я нажала «отбой».

Теперь мне предстояло извиниться перед моими дочерьми. Но я выбрала для себя путь действий, а не путь слов. Я решила показывать им на деле, что люблю их и могу заботиться о них. Я решила, что буду для них хорошей матерю и буду воспитывать их особым образом, не таким, каким меня воспитывали мои родители.

Я понимала, что смогу освободиться от прошлых ошибок, только если прощу себя полностью и буду шаг за шагом продвигаться к той жизни, какую я по-настоящему хочу иметь.

Лора Коннелл

Глава 8

Узнай об этом больше

Начать жизнь с чистого листа

Прощение – это поистине подарок самому себе; имейте сострадание, чтобы прощать других, и мужество, чтобы простить себя.

– Мэри Энн Радмахер

С самого детства любимым защитным механизмом моего старшего брата Тодда было бегство – в прямом и переносном смысле. Когда это перестало работать, он решил выстроить стену и дистанцироваться от нашей семьи и от своего прошлого.

Озадачивало то, что его нежелание признавать свои личные слабости никогда не мешало его многочисленным профессиональным успехам. Способность Тодда быть успешным на работе и совершенно беспомощным в жизни ставила меня в тупик – я не могла понять, почему он не может управлять собой, и не знала, как ему помочь.

Да он и не хотел, чтобы ему помогали. Он отдалился от нас. И особую нелюбовь он испытывал почему-то к нашей маме. Чем он был недоволен, я не понимала. Ведь наша мама сделала для своих пятерых детей все, что от нее зависело, – и сделала даже больше, чем могла сделать.

Из-за того, что Тодд не желал общаться с мамой, сделав вид, что ее не существует, я злилась на него. И тоже отдалилась. Я не знала, как мне общаться с братом, который не уважает мать.

После нескольких лет отшельничества и нежелания видеться с семьей Тодд наконец признал свою неправоту и попытался наладить отношения с мамой, а также с нами – с его братьями и сестрами.

Но я не захотела с ним мириться – я все еще была зла и отказывалась общаться с ним.

Я была слишком юна тогда, чтобы понимать все нюансы жизни и быть более терпимой к людям. Мой максимализм выражался в том, что я видела мир исключительно в черно-белых тонах. Я поверхностно судила о Тодде и о причинах того, почему он в свое время отдалился от семьи. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что его отъезд из нашего родного города был необходим прежде всего нам, потому что Тодд считал, что его присутствие действовало бы на всех нас нездорово. И если бы он остался, то это только усугубило бы мамину печаль.

Холодным, серым январским вечером 1999 года мама сообщила мне о смерти Тодда.

– Тодд умер, – сказала она. – Он покончил с собой.

Мама приехала ко мне домой, в мою съемную квартиру, которую я только что арендовала после окончания колледжа.

Эти ее слова разделили мою жизнь на «до» и «после». Взглянув в тот момент на маму, я поняла, что не могу оставить ее в состоянии этой безмерной потери – я должна быть с ней.

Это был конец моей независимой жизни, о которой я мечтала. Я вернулась в дом мамы, чтобы жить с ней и поддерживать ее. Я была полна вины, гнева и сожаления, полагая, что именно из-за меня, из-за того, что я отказалась примириться с Тоддом, он покончил с собой. Вероятно, он чувствовал себя очень одиноким и непонятым… И не прощенным.

Мама никогда не винила ни меня, ни кого-либо из нас. Вместо этого она, как и всегда, несла свое горе в одиночку, отказываясь подвергать своих детей еще большим страданиям.

Я же продолжала винить себя.

Прощальное письмо Тодда, которое однажды попало мне в руки, не принесло мне утешения и ничего не объяснило.

Я все еще винила себя за его смерть.

Но позже произошло одно поворотное событие в моей жизни, которое помогло мне…

Почти через год после смерти Тодда мне предложили работу в Лондоне. И мне нужно было решать – оставаться с семьей, с мамой или все-таки выбирать жизнь для себя, строить свою собственную судьбу.

«Только трусы уезжают», – крутилось у меня в голове.

Однако мама настояла, чтобы я поехала. И я, хоть и с неохотой, согласилась.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это решение спасло меня. Парадоксальным образом ровно тот же самый выбор – уехать – однажды сделал и мой брат Тодд. Только теперь я смогла понять, что так называемый «трусливый побег» предоставил мне свободу. И я смогла начать свою жизнь с чистого листа и больше не была скована постоянными напоминаниями о прошлом.

Позже я сама стала матерью – и это помогло мне понять моего брата еще лучше. Я лучше стала понимать, что наши дети – да и все члены семьи – имеют право на свободу. Они могут уехать и жить независимо – это их выбор, потому что это их жизнь.

Это помогло мне простить себя, двадцатилетнюю максималистку, за то, что я была так фанатично предана семье. И я простила Тодда за тот способ, который он выбрал, чтобы обрести покой.

Люси Александер

Теперь я понимаю

Высшая форма самоуважения – признать свои ошибки и промахи и начать исправлять их.

– Дейл Э. Тернер

После смерти мамы у меня появилась иррациональная надежда, что я найду в ее дневниках запись о том, что она меня любит. Когда же я перебирала ее вещи, накопившиеся за восемьдесят четыре года ее жизни, я и в самом деле нашла дневники, но там никакого упоминания обо мне не было – все записи были посвящены только нашему младшему брату, Дэвиду, который всегда был центром ее внимания.

Я глубоко скорбела о смерти мамы. И будучи взрослой пятидесятилетней женщиной, имевшей уже и своих детей, все еще жаждала получить от нее любовь и заботу… Но мама умерла – и с ее смертью надежда на то, что я когда-то восполню недостаток ее любви, окончательно покинула меня. Я понимала, что мне нужно найти способ не просто принять тот факт, что я не получу того, что всегда ждала от мамы, но мне нужно простить ее за то, что я чувствовала себя обделенной любовью.

Нас у мамы было четверо: я, две мои старшие сестры и наш младший брат, который родился, когда мне почти исполнилось пять. Я росла тихим, робким ребенком, не создававшим никаких проблем. Я не была ни особо умной, ни особо красивой. У меня не было больших потребностей. Я чувствовала себя невидимой.

Мой младший брат, Дэвид, появился на свет с задержкой развития и потому сразу стал центром внимания всей семьи. Я старалась быть лучшей сестрой для него – заботилась о нем, играла с ним в развивающие игры, гуляла с ним. Я была даже больше, чем просто сестрой, я была его защитницей и опекуншей. Я искренне любила Дэвида, но в глубине души была разочарована, понимая, что никогда не получу такого же количества любви и внимания, какие доставались ему.

Даже когда мне пришлось уехать из дома, на учебу в колледж, мои мысли были заняты не своей жизнью, а тревогой о брате. Он рос, ему становилось все сложнее в социуме, у него стремительно развивалась шизофрения, и он начал проявлять агрессию к окружающим – я беспокоилась о нем и о маме. Она все еще заботилась о нем, а мы с сестрами старались ей помогать. Но внутренне я почему-то ощущала, что это больше моя обязанность. (Может, это чувство не отпускало меня потому, что через служение брату я хотела получить мамину любовь и одобрение?)

Со временем я обзавелась своей семьей – заботясь о своем муже и детях, я наполнялась любовью. А брата поместили в специализированное учреждение, где он был среди таких же, как он, и где за ним теперь присматривали врачи. Но даже несмотря на это, все внимание стареющей мамы все еще принадлежало ему. Она не интересовалась своими внуками, не выражала желания встретиться с ними или купить им подарки, погулять с ними в парке – она думала только о нашем брате.

Когда маме диагностировали рак поджелудочной железы и она уже стала осознавать, что времени у нее немного, то у нее, конечно же, главной мыслью стала мысль о том, как будет жить ее сын после ее смерти. В последние дни она еще больше старалась дать ему максимум внимания – она каждый день навещала его, на выходные забирала домой, бесконечно звонила ему и заваливала подарками. Она беспокоилась о том, кто будет любить Дэвида и кто станет его навещать, когда она умрет. Поймет ли Дэвид, что она умерла, и будет ли чувствовать себя брошенным?

Я заверила ее, что сделаю все возможное, чтобы заменить ее. Она переоформила опеку над братом на меня и потом со слезами на глазах, но спокойно объяснила Дэвиду, что умирает. А через два дня умерла.

Я взяла на себя роль опекуна немного неохотно и первое время просто выполняла все необходимые действия. Поначалу брат звонил слишком часто. И вскоре я поняла, что мне нужно установить с ним границы, которых у мамы никогда не было. Я сократила не только время, уделяемое Дэвиду, но и траты на него. Я определила, что на каждый поход с ним в кафе или по магазинам буду отводить не более двадцати долларов, чтобы он сознавал, что финансы не безграничны. И он хорошо приспособился к этим условиям. Я также не хотела, чтобы Дэвид ел все без разбору, наедаясь так, что потом у него начиналась рвота, – и тоже установила ограничения. Мне представлялось это разумным, тем более что маме никогда не удавалось этого сделать. Насчет телефонных звонков мы с Дэвидом также обговорили правила: он будет звонить мне один раз каждый вечер. А в течение дня ему разрешалось звонить лишь в том случае, если у него действительно возникали какие-то проблемы. Установление границ сняло с меня лишнюю нагрузку, и теперь я уже получала от общения с братом гораздо больше удовольствия.

За десять лет, прошедших со смерти мамы, мы с ним очень сблизились. И то, что начиналось как обязанность, превратилось в приятный опыт.

Теперь я лучше понимаю маму. И знаю, что она любила меня. Но потребности моего брата были очень велики и непреодолимы, и потому свои ограниченные ресурсы мама расходовала только на него. Она сначала оказывала помощь тому, кто более всего нуждался в ее заботе и любви, а потом уже давала внимание тем, кто был абсолютно здоров и мог сам позаботиться о себе.

Я хотела бы быть лучшей дочерью для нее в те трудные времена, не такой эгоистичной, какой была. Пока я не примерила на себя мамину роль, я не осознавала, сколь тяжело было бремя, которое она несла на себе. Тогда я не могла оценить ее глубокую любовь и ответственность, которые она чувствовала по отношению к своему больному ребенку.

Надеюсь, что сейчас мама слышит меня, когда я говорю ей:

– Я люблю тебя. Я прощаю тебя и понимаю! И ты прости меня.

Я не могу изменить свое прошлое, но, думаю, мама видит, что я искренне люблю Дэвида и со всей ответственностью забочусь о нем, и потому она может быть совершенно спокойна.

Диана Морроу-Кондос

Благодарность вместо обвинения

Мы никогда не сможем простить, пока цепляемся за прошлые раны и лелеем старые обиды.

– Т. Д. Джейкс

Я замужем за свои мужем двадцать шесть лет. Еще до нашей свадьбы, во время помолвки, я узнала, что беременна. И эта новость нас обоих повергла в шок. Но новость эта была радостная – она окрылила нас и наполнила счастьем.

Мы перенесли дату бракосочетания на ближайший срок и, после того как отпраздновали свадьбу в окружении родных и друзей, стали готовиться к появлению ребенка. В то время наше будущее представлялось нам в самом прекрасном свете – мы были молоды, влюблены друг в друга, каждый из нас имел прекрасную работу, мы жили в великолепном доме. В общем, все было идеально.

Я пошла на первый прием к врачу на десятой неделе. Мне порекомендовали этого врача, и он показался мне хорошим специалистом. Беременность моя протекала тяжело: я набрала сорок один килограмм, постоянно мучилась от судорог, у меня проявился специфический диабет беременных, а кровоточащая сыпь и растяжки, которые образовались на поздних сроках, просто сводили меня с ума.

Когда из меня вытащили синее безжизненное тело Криса, он был вялым и не плакал. Диагноз, который ему поставили, изменил нашу жизнь на «до» и «после». У нашего мальчика был детский церебральный паралич.

В то время я сама еще была ребенком, мне едва исполнилось двадцать два года – и я была зла на мир за то, что у меня родился больной ребенок, и жаждала мести. Я долго искала хорошего адвоката и наконец нашла. В 1993 году еще не было «гугла», и всю нужную информацию я искала в библиотеке, просиживая там чуть ли не целыми днями. Вскоре мы подписали соглашение, и с этого момента началось наше восьмилетнее путешествие по судам и заседаниям, в течение которых я вновь и вновь заново проживала свою беременность и рождение сына.

Моя адвокат работала усердно: были опрошены врачи, медсестры и персонал больницы. Вызвали нынешних врачей моего сына. В общем, копали очень глубоко. Однако после восьми долгих лет работы нам не удалось доказать, что мой врач неправильно вел мою беременность и детский церебральный паралич возник по врачебной ошибке. Я чувствовала себя побежденной и разочарованной. Правильно это было или нет, но я хотела, чтобы человек, принимавший роды моего сына, был наказан и привлечен к ответственности и страдал так же, как страдала я и вся моя семья.

Мне потребовалось довольно много времени, чтобы смириться с вердиктом, однако заключительная встреча с моим адвокатом все перевернула – и снова разделила мою жизнь на «до» и «после».

Когда адвокат возвращала мне все коробки с диаграммами и папками, то сообщила один важный факт, который утаила от меня. Оказывается, у моего врача была дочь с тяжелым детским церебральным параличом. Адвокат знала, что эта информация могла изменить мое решение о продолжении судебного процесса. Но не сказала об этом по каким-то своим причинам.

Я была потрясена и не могла поверить: мой врач жил с той же бедой, какая была у меня!

Я долго приходила в себя. Меня мучил вопрос: на что же я потратила восемь лет жизни и как мне их вернуть? Как мне жить дальше и что я должна сделать, чтобы отпустить этот тяжелый период? Я понимала, что должна глубже заглянуть в свое сердце и полностью простить своего врача. Мы с ним были в схожих ситуациях, и моя война с ним обернулась восемью годами страданий и для него, и для меня.

После трех месяцев моей внутренней работы, во время которой я постоянно молилась и читала Библию, однажды днем я обнаружила, что сижу в своей машине перед домом моего врача, вся в слезах, и единственное, о чем прошу Бога, это чтобы он простил меня за то, через что я заставила пройти человека, который помог моему сыну появиться на свет.

Сначала я просила Бога о прощении, а потом обнаружила, что мои молитвы сменились словами благодарности за то, что мой доктор был со мной все время моей беременности, поддерживал меня и помог привести в этот мир мою самую большую радость.

Я сразу почувствовала умиротворение. И отпустила свой гнев. Моя благодарность шла из глубины моего сердца. И мне было уже не важно, насколько сильно была больна дочь доктора – в той же степени, что и мой сын, или меньше. Мне было важно, что я просто почувствовала благодарность к нему вместо гнева, и прощение само снизошло в мое сердце.

Джина Инсинна-Райс

К сожалению, она ничего не помнила…

Человеку с психическими отклонениями нужно больше солнечного света, больше откровенности и открытости, больше понимания. Человеку с психическими отклонениями нужно, чтобы его родные говорили с ним о его самочувствии и пытались понять его состояние – от этого всем станет только лучше.

– Гленн Клоуз

Моя мать была очень жестоким человеком. Гнев выливался из нее бурным потоком, и жертвой этого потока всегда была я. Гнев моей матери, словно огненная лава проснувшегося вулкана, обрушивался на меня внезапно, и я чувствовала боль и страх. Я теряла опору, я медленно умирала и даже не осознавала этого. Много ли ребенок способен осознавать в девять лет?

Мое детство проходило в 1960-е годы. В то время было не принято обсуждать тему душевных болезней, поэтому всякий раз, когда моя мать теряла связь с реальностью и начинала вести себя неадекватно, вразумительных объяснений такому поведению ни у нее, ни у окружающих не было – причиной ее гнева всегда была я, ее дочь. Именно я, судя по ее действиям, служила триггером ее психической неуравновешенности. Я всегда и во всем была виновата и с детских лет несла этот груз вины на своих плечах, абсолютно точно осознавая, что мне никогда от него не избавиться.

Я часто боялась выходить из школьного автобуса после учебного дня, потому что никогда не знала, в каком состоянии будет мать, когда я переступлю порог дома. В некоторые дни она была вполне добродушной, разговаривала со мной, интересовалась моими делами; в другие же дни кричала, закатывала истерики, обзывала меня ужасными словами, обвиняя во всевозможных мерзких делах. Большую часть времени я понятия не имела, что она имела в виду, когда обвиняла меня (мои преступления в ее голове возникали словно из неоткуда, я не видела связи). Я честно пыталась понять, что я сделала не так и в чем я опять провинилась, но не находила ответа. Я просто знала, что я плохая, и с этой данностью мне приходилось жить.

В другие дни мать могла печь печенье или пироги или готовила для меня мои любимые блюда. Она ходила на встречи родителей и учителей и возвращалась домой сияющая и гордая моими успехами. Жизнь с ней была эмоциональными американскими горками, и всякий раз, когда наступали хорошие времена, я понимала, что они продлятся недолго.

К тому времени, когда мне исполнилось четырнадцать, у матери стали случаться и более длительные периоды выпадения из реальности. Во время одного леденящего душу телефонного разговора, когда мать лежала в больнице, она сказала мне, что я не ее дочь. В тот момент со мной случился самый настоящий травматический шок, но не физический, а эмоциональный. Я не знала, как мне объяснить и доказать женщине, которая меня родила, что я ее дочь.

Примерно тогда же я выяснила, что мать страдала шизофренией. В те времена врачи называли это маниакальной депрессией (сейчас это называют биполярным расстройством). Для меня, совсем еще ребенка, все эти сложные медицинские термины звучали как абракадабра – я не понимала, что они означают.

Мать лежала в самых разных психиатрических отделениях больниц практически на протяжении всего моего детства. С восьми до шестнадцати лет я жила кочевницей, скитающейся по домам друзей и родственников, и никогда по-настоящему не чувствовала себя желанным гостем. Я ощущала себя бездомной приживалкой, у которой к тому же и мать была настоящим монстром. А возвращаясь в свой собственный дом, когда мать отпускали из очередной больницы, я чувствовала себя еще хуже, потому с ней я вообще жила как на пороховой бочке.

Никогда в жизни я не думала, что смогу простить ее за то, что она отняла у меня детство. Я уехала из дома сразу, как смогла; я покинула родной город, поступила в колледж и только тогда начала немного приходить в себя. Хотя и на расстоянии от дома я ощущала вину – теперь уже из-за того, что не желала видеть мать. И все же… после всей боли и травм, причиненных мне в детстве, я все еще тосковала по ее любви.

На протяжении многих лет я потратила много времени и денег на психотерапию в попытке расшифровать свои собственные чувства и обиды. Я знала, что мне нужно исцелиться, чтобы двигаться вперед и строить более здоровые отношения с людьми и с матерью. К тому времени, когда мне перевалило за тридцать, ее психотические эпизоды стали приглушенными и гораздо менее частыми. Но когда болезнь снова вырывалась на свободу, с матерью было невозможно здраво рассуждать или вести переговоры. Я все еще боялась ее и все еще не могла ее простить.

После долгих колебаний и опасений однажды я решила встретиться с ней для разговора. Я хотела ей признаться в том, какую сильную травму она мне причинила в детстве. Я думала, что после того, как изолью ей душу, получу какое-то облегчение, исцеление. И еще я надеялась, что вместе с исцелением получу хоть какую-то сатисфакцию.

Я не хотела намеренно причинять ей боль и проявлять жестокость, я хотела вести этот разговор очень спокойно, чтобы не спровоцировать у нее очередной психический припадок.

Я пригласила ее к себе… заварила чай, мы уселись вместе на диване. Я не знала, с чего начать. Мы просто разговорились о моем детстве, а потом я как бы невзначай спросила:

– Мама, а ты помнишь свои приступы, когда я была маленькой? Помнишь, как ты вела себя и что говорила мне?

Она посмотрела на меня с непониманием – по ее лицу было видно, что она понятия не имеет, о чем я говорю.

Чувствуя, что упираюсь в непробиваемую стену, я начала дрожать от нервного озноба. «Все бесполезно, – пронеслось в моей голове. – Все это бесполезно…»

– Те слова, которыми ты меня обзывала? Даже на людях, на глазах у моих друзей – ты помнишь их?

Мать все еще смотрела на меня с пустым выражением глаз.

– Как ты бросалась всем, что попадало тебе под руку? Как ты устраивала гневные истерики, когда я возвращалась из школы?

Потупив взгляд, мать смотрела в пол. Она все еще не понимала, о чем я говорю.

– А как ты сказала мне, что я не твоя дочь, – помнишь? Ты хотя бы представляешь, что я чувствовала в тот момент?

Я всматривалась в ее лицо в поисках хоть какого-то намека на воспоминание. Ничего. Мы сидели в тишине. У матери не было ответов для меня – и я была растеряна.

Наконец она заговорила:

– Я так многого не помню… У меня была шоковая терапия. И не один раз… Я помню только, что мне было очень тяжело. – Затем она сделала долгую паузу и заговорила медленно и осторожно: – Если бы я была здорова, я бы никогда, никогда не обидела тебя. Ты моя дочь, и я всегда любила и буду любить тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. Но почему-то… Я… Я не помню. Я не помню, что я делала. Мне очень жаль. Прости меня, пожалуйста.

Я посмотрела ей в глаза и увидела ее замешательство. Она призналась в том, что не осознавала, что делала. Это был единственный доступный ей способ попросить у меня прощение, за всю ту боль, которую она мне причинила.

Я смотрела на нее и больше не видела матери-монстра. Вместо этого я видела глубоко опечаленную, уставшую женщину, смиренно сидевшую передо мной.

Так мы с мамой пришли к тихому пониманию, что я никогда не смогу забыть того, что она сделала со мной, а она никогда этого не вспомнит. Но это открытие научило меня прощать. Я осознала, что есть огромная разница между прощением и забвением. Я простила маму в тот день. Я научилась принимать во внимание, через что ей самой пришлось пройти и как это мучило ее – яркую, творческую, веселую женщину, боровшуюся с болезнью, которая способна была уничтожать отношения, семью и самих людей, которые от этой болезни страдали.

Двадцать с лишним лет спустя моей маме было восемьдесят семь, и она умирала. Я заснула у ее постели, но затем проснулась от ее крика.

– Кэт! – закричала мама.

Я проснулась от ее резкого крика и бросилась к ней.

– Кэт! Я люблю тебя! – прошептала мама, и это были ее последние слова.

– Я тоже люблю тебя, мама. Спасибо тебе за все…

Кэт Джером

Искреннее извинение

Ребенку нужен не столько хороший собеседник, сколько хороший слушатель.

– Роберт Броулт

Я окинула взглядом приемный покой больницы и, тяжело вздохнув, в который раз подумала: «Нет, похоже до нас очередь дойдет еще не скоро». Мой восьмилетний сын сидел рядом со мной, и я время от времени прикладывала к его лбу пакет со льдом. Но все это были пустые действия – Люку нужен был врач, и как можно скорее! Рана на его лбу была глубокой, но хорошо хоть кровь из нее больше не лилась.

Я откинула со лба влажные волосы Люка и попыталась разъединить слипшиеся от засохшей крови пряди.

– Мам, не нужно, – сказал сын. – Давай я сам буду держать лед.

Его лицо было в слезах, но он держался мужественно.

– Ты уверен? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы он не заметил, что я тоже вот-вот расплачусь.

– Да, – кивнул Люк. – Мне уже не так больно.

Я отдала ему пакет, и он приложил лед ко лбу. Да, у Люка это получилось гораздо лучше.

Мы оказались в больнице, потому что одноклассница Люка бросил в него камень во время переменки, когда сын неожиданно выбежал из-за угла школы. Учительница сразу позвонила мне, и когда я приехала, то обнаружила Люка у нее на коленях – учительница обрабатывала ему рану и утешала. Сама она тоже чувствовала себя ужасно из-за этого происшествия, но я знала, что ее вины в случившемся не было.

Когда мы наконец попали к врачу, сыну наложили четыре шва. Люк держался молодцом – ни разу не заплакал в течение всей этой процедуры. Следующие два дня его глаз был заплывшим, Люк не мог им видеть. Верхнее и нижнее веки были черно-лиловыми от огромного синяка. Я не могла без боли смотреть на лицо сына – мне было ужасно жаль его, но я понимала, что ничем помочь не могу. Я чувствовала себя очень неспокойно, нервы были на пределе. Ночью я не могла уснуть, да и днем все валилось из рук – я все время накручивала себя, представляя ужасные картины: что, если бы сын потерял глаз? что, если бы у него случилось сотрясение мозга? Врач заверил меня, что с Люком все будет в порядке, но моим взвинченным эмоциям слов врача было недостаточно – страхи буквально атаковывали меня, я не могла с ними сладить. А уверения врача, что «все обойдется», я в расчет не брала – не могла полностью полагаться на его слова.

Через какое-то время мой страх превратился в гнев. Я была зла на девочку, которая бросила в Люка камень. О чем она только думала? Разве можно бросать камни в людей?! Что у нее за родители, раз так ее воспитали?

Директор и учительница Люка, озабоченные его самочувствием, позвонили мне в тот же вечер, как мы вернулись из больницы. Директор предоставила мне данные своей страховки для оплаты медицинских счетов и сказала, что Кэти, девочка, которая бросила в Люка камень, очень расстроена и тоже чувствует себя ужасно. Директор заверила меня, что разговаривала с Кэти и ее мамой. Вся их семья сильно переживает из-за того, что произошло. И еще директор сказала, что Кэти хорошая девочка и раньше ни в чем таком не была замечена.

– Могу ли я еще что-то для вас сделать? – спросила директор.

– Ну просто постарайтесь, чтобы Кэти поняла, что больше так делать не следует, – сказала я. – Напомните ей, что опасно бросать камни в людей.

Директор заверила меня, что поговорит с Кэти еще раз, и я почувствовала себя получше.

Я заметила, что, когда Люк начал выздоравливать, мой гнев тоже стал стихать. Через несколько дней, хотя у него все еще были швы, он почти пришел в норму. Отек сошел, и черно-лиловый синяк под глазом исчез.

Все время, пока сын восстанавливался, я думала о нем и Кэти. Я хотела защитить сына, но и с Кэти бы я желала обойтись справедливо. Я знала эту девочку. Она действительно была милым ребенком. Как мне позже объяснила учительница, происшествие это произошло совершенно случайно. Это было нелепое недоразумение. По словам Кэти, она увидела камень, торчащий из земли, и обеспокоилась, что другие дети споткнутся об него. Поэтому она вытащила его и хотела отбросить в сторону. Но как раз в этот момент Люк и выбежал из-за угла.

Я вспомнила себя в детстве. В возрасте Кэти я тоже как-то по неосторожности чуть не натворила дел. Я играла с камнем, подбрасывая его, словно мяч, но в одно мгновение мне не удалось его поймать, и, камень, отлетев в сторону, упал на крышу проезжавшего автомобиля. Водитель резко остановился и, в ярости выскочив из машины, бросился ко мне. Я попыталась ему объяснить, что камень случайно отлетел в сторону дороги, но водитель не поверил. Мне просто повезло, что он не стал жаловаться моим родителям, иначе бы у меня были большие неприятности. Я чувствовала себя ужасно из-за этого происшествия. Но более всего было неприятно то, что водитель так и уехал, не поверив мне. Он считал, что я бросила камень нарочно.

Вспомнив этот случай из детства, я не стала долго сомневаться в правдивости слов Кэти и тоже поверила ей.

Как-то после уроков учительница Люка зашла к нам, проведать сына, и передала для него открытку от Кэти. Вот что та написала:

«Дорогой Люк!

Я так сожалею о том, что случилось. Я не хотела попасть в тебя. Если бы ты знал меня лучше, ты бы знал, что я никогда не сделала бы ничего подобного, честно! Я очень беспокоюсь о тебе. Надеюсь, с тобой все в порядке. Мне очень жаль, что я тебя поранила, пожалуйста, прости меня! Кэти».

Мы с Люком прочитали это письмо несколько раз, и я, признаться, была под большим впечатлением. Это было очень искреннее извинение.

Я хотела, чтобы это был поучительный момент для Люка. Мне было важно, чтобы он научился прощать, не держать обиды в себе и не затаивать зла. Да я и сама хотела избавиться от своего гнева. И также я хотела, чтобы Кэти поняла, что ошибки случаются, и хорошо признаваться в них, как это сделала она. Я спросила Люка, готов ли он ее простить. В конце концов, его мнение значило больше всего. Он на мгновение задумался, улыбнулся и сказал:

– Да.

Он знал, что она сделала это не нарочно. Дети такие жизнерадостные, такие честные! Они не держат обиду, как это иногда делают взрослые, – их сердца чисты. Так что мы вместе написали ответное письмо:

«Дорогая Кэти!

Мы очень благодарны тебе за твою открытку с пожеланием выздоровления и извинениями. Мы должны признать, что поначалу, когда это случилось, были расстроены и напуганы, но мы знаем, что ты сделала это не нарочно. Как знать – может, из этого получится хороший урок. Может быть, ваша с Люком история поможет уберечь других детей от таких же происшествий. Пожалуйста, не расстраивайся больше из-за этого. Этот единственный случай не определяет, какая ты на самом деле. Мы уверены, что ты очень хорошая девочка и совершаешь по сто добрых дел каждый день, и твои родители тобой гордятся. Мы простили тебя и больше не злимся. Мы знаем, что это была досадная случайность и ты просто пыталась убрать камень, чтобы другие дети не споткнулись об него. Мы прощаем тебя и надеемся, что ты простишь себя. Благослови тебя Господь! Миссис Найт и Люк».

Учительница Люка позвонила мне на следующий день после того, как Кэти прочитала наше письмо и сообщила, что девочка почувствовала огромное облегчение. Она была рада, что Люку стало лучше и он выздоравливает.

После того случая и Люк, и Кэти стали понимать, что ошибки порой случаются и что на ошибках можно учиться и становиться лучше. Прощение – часть исцеления, оно позволяет освободиться от гнева.

Как-то в один из дней, когда я приезжала в школу забрать Люка домой, Кэти увидела меня и, подбежав, крепко обняла. Я обняла ее в ответ. Нам больше не нужно было ничего говорить, мы обе знали, что прощение – самый важный шаг в исцелении.

Терри Л. Найт

Другой взгляд на дорожный конфликт

Самая великая мудрость – это доброта.

– Жан-Жак Руссо

Большинство из нас знают, что на любом достаточно загруженном шоссе есть шанс оказаться на участке, где машины идут друг за другом, бампер к бамперу. Я только что миновала Олимпию по пути в Сиэтл, когда началась пробка. Ни мигалок, ни пожарных машин, ни полиции – ничего, что могло бы объяснить причину затора, я не увидела. Я ехала в крайнем левом ряду, когда мне на глаза попался знак с надписью: «Две полосы движения впереди закрыты из-за строительства дороги». Водители на моей полосе, прочитав это предупреждение, тут же начинали медленно сворачивать вправо. Когда подошла моя очередь свернуть, я попыталась перестроиться в правый ряд, но большой белый внедорожник, ехавший передо мной, не захотел меня пропускать, хотя все остальные машины вежливо уступали дорогу.

Я придвинулась ближе к конусам, отмечавшим конец моей полосы, – на этот раз я слегка повернула свой автомобиль в сторону правого ряда, тем самым как бы говоря: «Вообще-то чужое разрешение мне и не требуется». Но водитель в белом внедорожнике снова продвинулся вперед, не позволяя мне перестроиться, и к тому же показал мне средний палец. Я тоже показала ему жест, который обычно использую в конфликтных ситуациях на дороге, – мое выражение лица подтверждало мое намерение постоять за себя.

Водитель в ответ опустил стекло. Я тоже опустила свое стекло, хотя и знала, что не должна вступать в бой. Мало ли на кого нарвешься в дороге – могут попасться и очень агрессивные типы.

Я принялась быстро сочинять подобающие случаю остроумные, но обидные реплики на случай, если он начнет на меня агрессивно нападать или поведет себя грубо, и уже представила себе, как водители, окружавшие нас, приготовились к увлекательному зрелищу и переключили камеры своих телефонов в видеорежим, чтобы заснять нашу дуэль. Однако, прежде чем я успела выдать порцию заготовленных ругательств, водитель в белом внедорожнике опередил, прервав меня:

– Я прошу прощения, – сказал он вполне миролюбиво. – Сожалею, что испытывал ваше терпение. Я за рулем с самой Калифорнии и уже вне себя от усталости. Мне очень неловко, что пытался сорвать на вас свое раздражение.

От такого поворота я ненадолго впала в ступор – я-то приготовилась к конфликту! Но конфликта не произошло. И мой взгляд тут же увидел всю создавшуюся напряженную ситуацию по-другому. Я увидела, что водитель белого внедорожника вовсе не настроен ко мне зло, он действительно выглядел уставшим и измотанным, а лицо его было вполне добродушным и симпатичным. К тому же его слова и искренние извинения сразу подействовали на меня положительно: я расслабилась, перестала тревожиться, а напряжение и нервозность в тот же момент ушли.

– Я тоже прошу прощении! – проговорила я, улыбнувшись. – Такая неприятная ситуация! Я не хотела конфликтовать с вами.

Время как будто застыло на мгновение, когда мы улыбнулись друг другу. Я была поражена мужеством, которое потребовалось водителю, чтобы действовать столь открыто, а он оценил мою уступчивость и миролюбие, и это тоже позволило ему расслабиться.

Я жестом предложила ему двигаться вперед.

– Нет-нет, все в порядке, я за вами, – сказал он, пропуская меня, все еще пытаясь загладить свою вину. – У вас полоса вот-вот закончится, так что – прошу вас, проезжайте вперед.

Я помахала ему, когда он перестроился в мой ряд, и двинулась по своей полосе, долго еще оставаясь под впечатления от пережитого.

Напряжение во всем моем теле спало, адреналин, поднявшийся было, пришел в норму, пульсирующее давление крови сменилось спокойствием. Мне было радостно осознавать, что гроза прошла стороной и не задела меня. И приятно было думать о том, что не все конфликты разрешаются только в ходе войны – если человек умеет вовремя осознать свои неправильные действия и ему хватает духу сразу признать свою неправоту, то мир может наступить гораздо быстрее, чем мы думаем.

Шери Гетц

Для злобы нужно больше сил

Прощение не меняет прошлого, но оно расширяет будущее.

– Пол Безе

Моя мама всегда говорила: «Прости и забудь». Я считала, что умею прощать. На то, чтобы злиться, нужно больше сил, чем на то, чтобы просто забыть о былом.

А потом я усыновила Кертиса. У него были золотистые волосы, глаза цвета теплой карамели и шелковая кожа. И этот ангелочек пережил самое тяжкое насилие в США. Когда ему было пятнадцать месяцев от роду, его ударили стулом по голове за еду, размазанную по тарелке. Его сажали голышом на включенную конфорку и окунали в кипящую воду за испачканный подгузник. Все это делал его биологический дядя, который усыновил Кертиса.

После этих издевательств у ребенка остались большие красные, зудящие келоидные рубцы на ягодицах, ногах и спине.

Из-за черепно-мозговой травмы он не мог видеть, слышать и двигать всей левой стороной тела, пока отек мозга не спал. Кертис провел в коме восемь недель. Правая часть его мозга была настолько повреждена, что не могла обеспечивать рост его левой руки и ноги. Ему было почти два года, но его развитие достигло лишь уровня девятимесячного ребенка.

Я была медсестрой, и это сделало меня хорошим кандидатом на усыновление Кертиса. Узнав историю его болезни и его потребности в реабилитации, я поняла, что впереди ребенка ждут эмоциональные испытания и затруднения при адаптации в обществе. Я понимала, что он останется инвалидом и в его жизни будет множество ограничений. Но самым большим испытанием для него может стать злость. Поэтому передо мной стояла задача – помочь ему простить обидчика.

Когда Кертис переехал к нам домой, моя жизнь круто изменилась. Первые четыре дня я просто наслаждалась его присутствием. А потом приступила к его лечению. Я разрабатывала его левую ступню и лодыжку, втирала в ягодицы и ноги масло с витамином Е, чтобы размягчить ужасные шрамы от ожогов. А сам малыш тем временем пытался учиться ходить. Тяжелая шина на его ноге скребла по резному дереву моего викторианского антиквариата. Поэтому пришлось обставить дом более скромной и функциональной мебелью. Так у него появилось много пространства для его упражнений и развития двигательной активности. Но в основном он общался и привыкал к новой семье – пятилетней сестре Тине, отцу и мне.

В понедельник я начала собирать ресурсы для того, чтобы решать грядущие сложные проблемы. Пока Тина была в школе, я усадила Кертиса в детское кресло в джипе, который мы купили для путешествий по горным дорогам, и поехала в город. Для начала мы заехали к педиатру, где я рассказала историю Кертиса и записалась на прием. Врач дал нам направление в «Истер Силс», куда Кертис должен был ходить на физиотерапию.

В «Истер Силс» я заполнила кучу форм и рассказала историю Кертиса. Оттуда меня направили к офтальмологу и хирургу-ортопеду. Нам также назначили домашнего преподавателя, который должен был прийти к нам домой в четверг, чтобы познакомиться. У офтальмолога я снова рассказала историю Кертиса, записалась на прием. Я трижды рассказывала историю Кертиса, а он все это время ее слушал. Люди слушали со смесью ужаса и неверия. И я понимала, что так Кертис не научится прощать.

Долгие переезды утомили Кертиса. Для него все вокруг было новым, включая меня. Я множество раз сажала его в автомобильное кресло, доставала и носила в незнакомые места с незнакомыми людьми. Он был тяжелым. Я тоже устала. Нам обоим нужно было пообедать и поспать.

Но прежде нам нужно было нанести последний визит – к хирургу. В комнате ожидания ко мне подошла администратор и спросила, чем мне помочь. По моим щекам потекли слезы.

– Я только что усыновила этого мальчика. У него на ноге шина, и я не знаю, что делать, – только и смогла сказать я в промежутках между рыданиями.

Я как будто забыла, что была медсестрой, и осталась простой мамой.

Администратор мигом взяла Кертиса на руки и отвела нас в смотровую палату.

– Доктор сейчас придет, – сказала она.

Все были на обеде, но нас все равно приняли – маленького хрупкого светловолосого ребенка и его отчаявшуюся мать в слезах.

И снова я пересказала историю Кертиса. Доктор очень рассердился:

– На месте вашего мужа я бы того мужика выследил и пристрелил.

Мне впервые хватило смелости сказать:

– Мы не так к этому относимся. Нам бы не хотелось, чтобы Кертис вырос с чувством ненависти и гнева. Мы думаем, что эти чувства хуже, чем инвалидность.

Кертис рос и за несколько лет перенес множество сложнейших операций. Он столкнулся с дурным обращением, несправедливостью и насмешками одноклассников. Мне было невыносимо думать о том, какую жестокость перенес Кертис и какие физические ограничения у него после этого остались. Я придумывала отговорки для его мучителя: тот человек сам в детстве пострадал от жестокого обращения. Потом его жена усыновила Кертиса, пока он был за границей, он просил помощи у армии, но ему отказали. Ради Кертиса я все это время прятала гнев глубоко внутри и пыталась убедить себя в том, что перестала чувствовать эти эмоции. Я говорила себе, что не злюсь, а значит, не злилась… ведь это так работает?

Наша жизнь состояла из визитов к врачам и физиотерапевтам в нашем городе по понедельникам и средам, визитов к врачам в Рино и Сакраменто по вторникам и четвергам. По пятницам я работала в классе моей дочери Тины, чтобы она не чувствовала себя обделенной.

Однажды вечером, когда Кертису было восемь лет, он оторвался от игры и сказал:

– Мама, как ты думаешь, можно найти человека, который сделал мне больно?

Вопрос Кертиса застал меня врасплох.

– Наверное, можно, Кертис. А зачем тебе это?

Я прислушалась к себе и поняла, что гнев, который когда-то бурлил у меня внутри, исчез. Вместо ненависти меня заполняло умиротворение. Мы навсегда стали семьей – Кертис, Тина, мой муж и я. Это была моя жизнь, и она мне очень нравилась.

Ответ Кертиса прозвучал как эхо моих мыслей.

– Я хочу сказать ему, что у меня все хорошо.

Карен Р. Хессен

Наши скрытые стороны

У других людей есть свои истории боли и печали, из-за которых они живут иначе, чем вы. Перестаньте их Простить – значит освободитьсяосуждать, а просто попытайтесь понять.

– Автор неизвестен

В кабинет биологии я нередко заходила после уроков, чтобы сделать там свою домашку, пока мой отец (который как раз и вел биологию в нашей школе и был хозяином этого кабинета) закончит свои рабочие дела и мы вместе поедем домой. Однажды, пока папа отсутствовал, я немного сунула свой любопытный нос в некоторые его школьные бумаги, которые лежали на преподавательском столе, и с удивлением обнаружила списки претендентов на поездку в лагерь «Скайлайн». Этот лагерь был особым ежегодным ретритом, который могли посетить только избранные ученики. Моему старшему брату однажды удалось туда попасть, я же, сколько ни мечтала об этом, никак не могла оказаться в числе избранных счастливчиков, несмотря на то что показатели успеваемости были у меня довольно неплохие.

К сожалению, я и в этот раз не увидела своего имени в списках, и это означало, что я так и окончу школу, не посетив этот лагерь. Зато на глаза мне попалось имя девчонки, которую я терпеть не могла и которую считала своим злейшим врагом.

Когда папа вернулся в кабинет, я спросила с досадой:

– Как в этот список попала Кайла?! Что в ней такого выдающегося?

– А почему ты роешься в школьных документах? – ответил вопросом на вопрос папа.

Я смутилась – да, тут он бы прав. И то, что он был моим отцом, не давало мне права совать нос в его рабочие бумаги.

Пробормотав себе под нос что-то насчет того, что список случайно попал мне на глаза, я быстро ретировалась и, сев за одну из дальних парт (на свое излюбленное место), начала решать задания по математике.

Примерно через минуту отец, вероятно, решивший сжалиться надо мной и разрядить напряженную обстановку, произнес, обращаясь ко мне:

– А ты разве не знала, что в «Скайлайн» отбирают не только по высокой успеваемости? Это место предназначено также для людей, которым нужна психологическая помощь, которым полезно перенастроиться и поглубже заглянуть в себя, чтобы решить свои внутренние проблемы.

– Хм, – скептически хмыкнула я. – Интересно, какие это психологические проблемы у Кайлы?

– Я тебя понимаю, – продолжил отец. – Посетить этот лагерь – большая удача. Я всегда надеялся, что ты получишь такую возможность… Мне жаль, что ты не попала в список и в этом году.

«Стало быть, нас двое, кто сожалеет», – подумала я с обидой.

Может, я бы и не так расстроилась, если бы не увидела в списке имя Кайлы. В некотором роде она была звездой школы – вокруг нее всегда роилась куча девчонок, так называемых ее подружек, ее свита, которые чуть ли не заглядывали ей в рот. А еще Кайла была красавицей. Она была полукровкой, ее смешанное расовое происхождение делало ее внешность уникальной. У нее были великолепные длинные темные кудри, миндалевидные глаза и гладкая кожа нежно-кофейного оттенка. Кайла была популярна и среди девчонок, и среди мальчишек. Она никогда не находилась в одиночестве – всегда держалась немного высокомерно, и у нее был злой язык. Она могла отпускать в адрес кого-нибудь из одноклассников довольно болезненные и обидные эпитеты. Я считала ее злой, потому что она и в мою сторону не раз отпускала шуточки по поводу моей внешности, моих нарядов и моей манеры вести себя. Пожалуй, Кайла была единственной девчонкой в нашей школе, которую я считала своим злейшим врагом. Я ее сильно недолюбливала. (А она, похоже, недолюбливала меня.) Хотя иной раз создавалось впечатление, что она вообще никого не любила.

Примерно через месяц после того, как я увидела список с претендентами на поездку в «Скайлайн», произошло одно случайное обстоятельство, которое высветило мне кое-что по поводу Кайлы, и я увидела ее с другой стороны.

В тот день я, как обычно, сидела в кабинете биологии и делала свои уроки, дожидаясь отца. Неожиданно в кабинет вошла Кайла и, не заметив меня, направилась к телефону, стоявшему на тумбе, недалеко от входа в кабинет. Я не была уверена, что она может им пользоваться, но не стала ничего говорить, чтобы не привлекать к себе внимания.

Пока я сидела тихонько в дальнем конце класса, набрасывая план письменной работы по английскому, Кайла набрала номер и, когда соединение произошло, начала с кем-то говорить. Я сначала не поняла, о чем шла речь. И, разумеется, старалась не подслушивать. Но в какой-то момент разговор Кайлы с ее абонентом перешел на такие высокие тона, что я невольно услышала, как кричит в трубку какая-то женщина, обращаясь к Кайле. Как я поняла, это была ее мать. Мне было слышно каждое слово.

Кайла попыталась урезонить ее, но крики продолжались. Мне никогда не приходилось слышать таких слов! Тем более я не слышала, чтобы подобные слова мать говорила своему ребенку: глупая, тупица, идиотка, неудачница.

Мне было так неловко присутствовать при всем этом, что я готова была провалиться сквозь землю. Когда разговор, наконец, закончился, Кайла выбежала из кабинета вся красная и в слезах. Меня она так и не увидела. Но зато я увидела то, о чем бы никогда не догадалась, глядя на Кайлу, – я увидела, что она живет с матерью, которая, вероятно, каждый день совершает над ней психологическое насилие, обесценивая ее, обзывая, угрожая ей и выливая на нее целые потоки гнева. Я бы такое точно не выдержала!

Я попыталась вернуться к своим занятиям английским, но этот телефонный разговор выбил меня из колеи. Впервые в жизни я почувствовала к своему заклятому врагу жалость. Вот уж чего я никогда бы не подумала – так этого того, что однажды у меня найдется повод сострадать Кайле!

Прошло несколько недель, и я почти забыла о том телефонном разговоре. Но однажды эту историю дополнил еще один инцидент: я случайно наткнулась на школьном подоконнике в коридоре на чей-то блокнот. Имени владельца на блокноте не было. И меня особо не интересовало его содержимое.

Я решила отнести блокнот в учительскую, но по дороге, заметила, что из него выпал какой-то листок. Когда я подняла его, мне бросился в глаза короткий абзац, в котором фигурировало имя Кайлы.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я начала читать (хотя мне, конечно же, нужно было поскорее спрятать листок в блокнот). Но текст как-то сам собой притянул мой взгляд: всего в нескольких коротких фразах Кайла описывала то, как относится к своему смешанному расовому происхождению. Суть сводилась к тому, что, когда она была среди своих друзей с темной кожей – она чувствовала себя частью их сообщества. С друзьями же белокожими она себя чувствовала такой же, как они. Но, по сути, как признавалась Кайла в своей короткой заметке, она никогда не была по-настоящему своей ни в одной из этих групп.

Я была потрясена, узнав, что цвет ее кожи, который я всегда считала таким красивым, на самом деле был для нее источником боли, и она стеснялась себя и из-за этого комплексовала.

Я осторожно вложила листок обратно в блокнот. Мои мысли разбегались: «Что мне делать с теми знаниями, которые я только что узнала?» – думала я.

Кайла была звездой, она никогда никуда не ходила без сопровождения своей свиты. Кто бы мог подумать, что она чувствовала себя такой одинокой!

Пока шла в учительскую, я снова вспомнила слова папы про лагерь «Скайлайн». «Это место предназначено также для людей, которым нужна психологическая помощь, которым полезно перенастроиться и поглубже заглянуть в себя, чтобы решить свои внутренние проблемы», – сказал он мне тогда.

И в этот момент я поняла, что папа имел в виду. «Скайлайн» не был призом, который можно было выиграть. Это было пристанище для учеников, которым нужна была поддержка и психологическая помощь. Это был лагерь для таких подростков, как Кайла.

Вместо того чтобы обижаться на нее за то, что она заняла мое место, я вдруг поймала себя на мысли, что очень бы хотела, чтобы она попала в этот лагерь. Он был ей нужен!

Может быть, проведя там каникулы, Кайла залечила бы свои раны и наконец нашла свое место и то сообщество людей, в котором стала бы чувствовать себя своей. И может быть, она перестала бы быть такой злой…

Когда мы заканчивали старшую школу, мы с Кайлой так и не стали подругами. Однако она заметно изменилась. Она сделалась немного приветливее, и я перестала называть ее своим злейшим врагом.

Оглядываясь назад, я даже больше вспоминаю ее не как девчонку, чьи нелицеприятные реплики могли ранить меня и кого-то из моих друзей. А я думаю о ней как о своей однокласснице, которая преподала мне один из величайших уроков в жизни. И этот урок заключался в том, чтобы не судить о людях поверхностно, а пытаться узнать их глубже.

Легко списать со счетов тех, о ком мы думаем, что они подлые, глупые, ленивые, некомпетентные. Гораздо сложнее – и гораздо полезнее – попытаться понять их и увидеть их скрытые стороны.

Гретхен Бассье

Ангел

Самые невероятные люди прячут нимбы под своими шляпами.

– Автор неизвестен

Старый тяжелый пикап припарковался напротив моего участка, и парень двадцати с небольшим лет, покинув водительское место, перебежал дорогу и направился прямиком ко мне.

– Как ваши дела? – спросил он без предисловий.

Окинув незнакомца хмурым взглядом, я пожал плечами и сдержанно ответил:

– Прекрасно.

А сам подумал: «Какого черта тебе здесь нужно?»

Этот парень мне не понравился. Он был без рубашки, загорелый, в шортах и грубых ботинках и с ирокезом на голове. Его друзья-приятели, сидевшие в пикапе, выглядели не менее подозрительно.

Их пикап появился из-за поворота неожиданно, нарушив покой округи громкой убойной музыкой. Появление этих незнакомцев возле моего участка меня совсем не порадовало – кто знает, что от них можно было ожидать. Возможно, моя настороженность была излишней, но эти парни не внушали доверия – мне не понравился их бесшабашный вид и эти… прически, их музыка, их задорные, улыбающиеся лица… Меня насторожило то, что они так шумно заявились сюда, а теперь совали свои носы в мои дела. Не все ли им равно, есть у меня проблемы или нет? Пусть бы ехали дальше – я и без их участия разберусь…

В тот невеселый день эти незнакомцы были последними людьми, с которыми я бы хотел обсуждать проблемы, свалившиеся на мой дом. Наша район находился на полуострове, примыкающем к бухте Бэк-Бэй в округе Билокси, в штате Миссисипи. Нам не повезло, когда во время урагана «Катрина» наш полуостров в буквальном смысле слова смыло водой. А когда через пару недель после урагана мы вернулись на землю, где когда-то стояли наши дома, мы увидели только щепки и поваленные деревья. Ничего от былой благоустроенной жизни не уцелело, и нам оставалось только поселиться в палатках на месте утраченных жилищ. Мы наблюдали, как туристы, проезжая мимо, глазели на разруху после стихийного бедствия, на груду обломков, валявшихся там, где раньше стояли благоустроенные, дорогие дома, и пытались вести себя так, чтобы не вызывать у незнакомых людей жалости. Когда они спрашивали нас, как нам живется, мы бодро отвечали, что «все отлично, справляемся», и, помахав им на прощание рукой и поблагодарив за участие, возвращались к работе по восстановлению своей утерянной жизни, пытаясь понять, есть ли вообще шанс ее восстановить в ближайшее время.

В этот день, когда я копался в обломках, мои мысли были полны уныния. Я думал об утраченных навсегда старых семейных фотографиях. Особенно я горевал о последнем снимке мамы, который был сделан за два года до ее смерти. Этот снимок был сделан в Диснейленде в 1984 году, куда она возила меня. Это был самый, пожалуй, счастливый день в ее жизни. Лицо ее сияло от восторга. Думаю, в тот день она словно снова вернулась в свое детство…

Воспоминание об этом потерянном снимке, совершенно естественно, заставляло меня думать и о других снимках, которые никогда не удастся восстановить… Словно вся жизнь была потеряна с этими фотографиями – вот о чем я думал как раз в тот момент, когда передо мной возник этот парень с ирокезом.

Протянув мне руку для рукопожатия, он попытался сделать еще один заход:

– Я совсем забыл поздороваться. Меня зовут Джон, здравствуйте.

Я ответил на его крепкое рукопожатие, не назвав в ответ свое имя.

Пару секунд парень выжидательно смотрел мне в глаза, но, проигнорировав его дружелюбный взгляд, я холодно спросил:

– Тебе что-то нужно, Джон?

– Что вы, нет! – ответил он бодро. – Мы просто ездим тут по округе и смотрим, кому нужна помощь. Мы бы хотели вам чем-нибудь помочь. Мы увидели вас и решили остановиться.

Мимо меня чуть ли не каждый день кто-нибудь проходил или проезжал с разными просьбами: одни изъявляли желание забрать для продажи в качестве утиля наш мусор с участка, кто-то осмеливался даже просить денег. Но я пока не сталкивался с теми любопытными заезжими гостями, которые бы хотели оказать нам помощь. Через официальные организации нам, конечно же, помогало много людей, но это предложение от обычного путешественника заставило меня заподозрить неладное.

– Нет, спасибо, я справлюсь и сам, – ответил я и вернулся к своей работе, продолжив разгребать завалы мусора на моем участке.

Я надеялся, что после этого парень просто уйдет, но он все еще стоял.

– Вы уверены? – наконец спросил он. – Давайте мы все же вам чем-нибудь поможем.

– Да, я уверен. Спасибо. У меня все хорошо, ваша помощь не нужна, – ответил я.

Хотя это была, пожалуй, самая грубая ложь на свете, потому что достаточно было обвести взглядом мой участок, чтобы без слов понять, что мне не справиться в одиночку с той разрухой, которая осталась после урагана на месте моего дома.

По лицу Джона было видно: он знал, что я нуждаюсь в помощи, но не стал спорить.

– Мы без остановки гнали из Пенсильвании. Специально приехали сюда, чтобы оказать кому-нибудь помощь, – сказал он.

«Из Пенсильвания? Вот это да!» – подумал я и снова посмотрел на незнакомца с сомнением, а потом бросил взгляд на его пикап.

Да, действительно, номера были пенсильванские. Но удивило меня даже не расстояние, которое они преодолели, а то, что последовало дальше.

– Да, сэр, мы почти постоянно смотрим новости с тех пор, как «Катрина» прошлась по вашей местности. Мы же видим по телевизору, что здесь творится! Какая беда вас постигла. Мы захотели хоть что-то сделать для вас, оказать хоть какую-то посильную помощь. В нашей церкви мы, конечно же, сразу стали собирать одежду и продукты. Но очевидно же, что этого недостаточно. Нужен и реальный вклад – какая-то реальная работа. Мы душой чувствовали, что нужно сюда приехать и помочь прямо на месте. Поэтому мы с приятелями сели в мой пикап и отправились сюда. Ехали всю ночь. И вот мы здесь.

Я почувствовал себя ужасно из-за того, что поначалу отнесся к этим ребятам с подозрением. Как и всем на побережье, мне требовалась помощь и притом в таком размере, в каком я и не надеялся ее найти. Но я все же упрямо повторил:

– Спасибо, Джон. Я очень ценю ваше предложение, честно. Но я уверен, вы довольно быстро найдете кого-нибудь, кто нуждается в помощи гораздо больше, чем я.

Я посмотрел на его приятелей, сидевших в пикапе – их было шестеро, – но теперь я видел их в совершенно ином свете, нежели десять минут назад. Первоначально я неверно истолковал их возбужденные взгляды и горящие глаза, посчитав, что эти парни ищут развлечений. Теперь я видел, что на самом деле они стремились сделать реально что-то полезное.

Все еще отвратительно себя чувствуя, я в последний раз отклонил предложение Джона. На его лице отразилась покорность.

– Могу я узнать ваше имя, сэр? – спросил он.

Я назвал ему свое имя.

Он протянул мне ладонь для прощального рукопожатия. Я ответил тем же. Однако, когда пожимал его руку, почувствовал, что в ней что-то есть. Я заподозрил, что Джон вложил в мою ладонь деньги.

– Мистер Ливингстон, Бог любит вас, – сказал Джон, соединив наши руки свободной рукой и как бы скрепляя их: – Бог хочет, чтобы это было у вас, и Он хочет напомнить вам о радости нашей встречи. Мы все счастливы, что встретились с вами, сэр. Пожалуйста, знайте, что мы будем молиться за вас.

Когда я отпустил его руку, я увидел, что он действительно оставил мне деньги – это была стодолларовая купюра.

– Просто верьте, что все наладится, – сказал Джон. – Бог поможет вам преодолеть это. Ваш дом будет восстановлен.

– Нет, Джон, я не могу… – пробормотал я, полагая, что он и его парни нуждаются в деньгах гораздо больше. – Я не могу принять деньги.

– Пожалуйста, возьмите их. Это немного, я знаю, но это от нашей церкви. Пожалуйста не отказывайтесь.

– Нет, Джон, нет. Это замечательный жест, правда, но…

– Пожалуйста, сэр. Если вы не позволяете нам потрудиться для вас, то употребите эти деньги на топливо для вашего генератора или на бензопилу. Вы найдете им хорошее применение, – произнес Джон и направился в сторону пикапа.

Я в оцепенении стоял на месте и смотрел на него.

– Знайте, что мы молимся о том, чтобы у вас все восстановилось – крикнул Джон напоследок, помахав мне рукой. – Да благослови вас Бог!

Когда они уехали, я сел на свой складной стул, чувствуя, что опустошен физически и эмоционально. Я не мог понять, почему на меня так подействовала эта встреча. Я даже не спросил фамилию Джона! И это означало, что я видел его в первый и последний раз.

Мало какие моменты, связанные с «Катриной», тронули меня так же, как мое общение с этим парнем в тот день. Четырнадцать лет спустя я все еще вспоминаю нашу встречу.

За всю мою жизнь было много ангелов, подобных Джону, которые приходили мне на помощь. Я узнал о доброте незнакомых людей, но, что более важно, я научился не судить ни о ком по внешности и исходя из моих собственных предубеждений.

Алан Ливингстон

Стьюи спешит на помощь

Людям свойственно ошибаться, собакам – прощать.

– Автор неизвестен

Я и собаку-то не хотел заводить. В детстве у меня ее не было, и вроде бы нет никаких причин обзаводиться питомцем после тридцати. И поначалу я пытался убедить свою подружку в том, что это плохая идея. Мы оба работали полный день, и мне в жизни и так всего хватало.

– Ну, пожалуйста, – просила она.

Я стоял на своем.

Она умоляюще хлопала ресницами.

Я не уступал.

Но где-то на второй месяц уговоров я, будучи немного не в себе, совершил тактическую ошибку.

Я спросил:

– А какую собаку ты бы хотела?

И все. Вскоре после того, как я проявил непростительную слабость, мы завели пса и назвали его Стьюи. Эта история была бы интереснее, если бы я сказал, что поначалу вторжение пса в мою жизнь мне сильно не понравилось. Мой привычный образ жизни перевернулся с ног на голову, и само существование Стьюи казалось мне обузой. И медленно, но верно я полюбил его, и все, что поначалу в нем раздражало, стало казаться мне очаровательным. Но все сложилось совсем не так.

Я влюбился в Стьюи с первого дня. Я не переживал, если он писал на ковер. Я не сопротивлялся, когда он жевал мои носки. Я не наказал его после того, когда он сожрал двадцатидолларовую купюру, упавшую на пол (хотя нет, тут я немного возразил).

Следующие два года были совершенно прекрасными. Я перестал путешествовать и использовал каждый свой отпуск (и больничный – только никому не говорите!), чтобы сидеть дома и возиться со Стьюи. Мы ходили в парк, где он играл с другими собаками или часами бегал за своим любимым уличным мячиком. А потом мы шли домой, и он приносил мне уже свой домашний мячик. Я кидал мяч, а Стьюи приносил его обратно. И так продолжалось часы напролет.

Моя подружка тоже любила его, но у нее не было столько свободного времени на общение со Стьюи, как у меня. Я работал бухгалтером по будням ровно с девяти до пяти (а иногда даже ускользал с работы пораньше), а она – парикмахером. Это означало длинные смены, а иногда и работу по выходным. Наверное, поэтому Стьюи ходил хвостом из комнаты в комнату за мной, а не за ней.

К сожалению, наша совместная жизнь с подружкой постепенно дала трещину. То, что казалось поначалу милым и очаровательным, понемногу приелось. И хотя я был готов пойти на жертвы, моя склонность к компромиссам поубавилась. Отношения между нами испортились настолько, что мне не захотелось их продолжать. Мы расстались.

То, с кем останется Стьюи, даже не обсуждалось. Ему было четыре года, и все это время он был только моей собакой.

Потом я познакомился со своей будущей женой Джози, и нас стало трое. Однажды, я как всегда выгуливал, Стьюи без поводка в парке, не думая, можно так делать или нет. Но в тот день он отбежал от меня слишком далеко…

– Стьюи! – позвал я. Он посмотрел на меня, но не сдвинулся с места – как будто услышал свое имя, но не увидел меня. Я стянул с себя черную шапку.

– Стьюи, ко мне!

На этот раз он не посмотрел и не побежал ко мне, а сорвался с места и помчался на юг, к выходу из парка. Я бросился за ним, но вскоре потерял его из виду. Какая-то женщина у входа увидела, как я бегу, и спросила, не гонюсь ли я за маленькой собакой.

– Да!

– Он побежал в ту сторону, – сказала прохожая, указывая на ворота.

«Блин!» – подумал я и пошел вверх по каменным ступеням.

Выбежав на улицу, я тут же увидел его окровавленное тело на дороге без признаков жизни. Машина, которая сбила его, даже не остановилась.

Следующие полгода я был похож на зомби, которому ни до чего нет дела. Я согласился пойти на психотерапию, но она никак не помогла мне справиться с горем. В конце концов я решил, что нужно помочь себе самому. Гибель Стьюи не должна быть напрасной.

Мы с Джози решили приютить бездомную собаку. Нанимать кого-то для того, чтобы человек гулял с псом, не хотелось, а уделять достаточно времени молодой собаке у нас самих возможности не было. К тому же я знал, что старым собакам труднее найти дом. Поэтому мы решили взять собаку в возрасте. В интернете я увидел пост женщины-волонтера, которая рассказывала о девятилетнем псе по кличке Кило, помеси питбуля. Его должны были усыпить следующим утром.

Я тут же принял решение: эта собака не умрет. И немедленно написал автору поста.

Мы встретились у дверей в приют, который назывался «Центр ухода и контроля за животными». Это было унылое здание в унылом месте восточного Гарлема. Внутри оказалось не лучше. Мне показалось, что я пришел в тюрьму (впрочем, в каком-то смысле так и было), и тюрьма эта очень плохо пахла.

Мы прошли в помещение, где держали собак. Лай там стоял непрекращающийся.

Когда она выпустила Кило из клетки, мы с Джози переглянулись, как будто спрашивая друг друга: «А это точно та самая собака, которую должны усыпить?»

Это был просто сгусток энергии. Мы подумали, что ему, может быть, надоело сидеть в клетке, поэтому вышли с ним погулять. Двадцать минут он буквально таскал меня за собой по всему Гарлему, и тогда мы уже спросили вслух:

– А это точно Кило?

Да, он был чрезмерно энергичен, но, как я уже сказал, я бы не позволил этому псу умереть.

Я был в долгу у Стьюи. Поэтому мы забрали Кило домой и полюбили его, несмотря на всю его неугомонность (а может, как раз за нее).

Но этого было недостаточно, чтобы облегчить мою боль. К счастью, Джози в голову пришла идея…

– Я думаю, тебе нужно открыть свой собственный приют и назвать его в честь Стьюи.

Это была потрясающая мысль. Я не только смог бы почтить память Стьюи и рассказать о нем людям. Основав и возглавив приют, я буду заниматься важным для меня делом и направлю свою энергию туда, где в ней больше всего нуждаются.

В июле 2010 года открылся мой приют «Стьюи спешит на помощь».

За два года мой погибший пес спас жизни больше ста животных. С помощью благотворительных комедийных мероприятий мы собрали свыше 100 000 долларов. Мы договорились о сотрудничестве с тремя десятками приютов, чтобы помогать им собирать деньги и ухаживать за животными. Сам я стал ведущим защитником прав животных в Нью-Йорке, и больше не ем ни мясо, ни курицу, а еще меня недавно на канале NY1 провозгласили «нью-йоркцем недели» за мою работу по спасению животных.

А вспомните: я ведь даже не хотел заводить собаку.

Харрис Блум

Глава 9

Бывшие супруги – бывшие враги

Ты таскаешь его с собой

Если бы мы прощали до того, как затаим обиду, мир стал бы намного здоровее и счастливее.

– Чармейн Дж. Форд

Я была так зла на своего бывшего мужа, что всякий раз, когда думала о нем, у меня подскакивало давление. Много лет назад мы обменялись супружескими клятвами перед алтарем, признавшись друг другу в вечной любви. Однако не прошло и двенадцати лет, как наша любовь и клятвы бесследно испарились, словно их и не было. Больше нас ничто не соединяло, кроме двух наших сыновей, которые оставались напоминанием не столько о счастливых днях нашей совместной жизни, сколько о том, что многое из обещанного в нашем браке не сбылось. Нравилось нам это или нет, но, в соответствии с нашим соглашением о разводе и раздельном проживании, мы с моим бывшим мужем регулярно должны были видеться, когда он приезжал забрать детей на выходные или на время каникул. Эти его визиты давались мне очень тяжело, потому что я видела бывшего мужа счастливым, цветущим, преуспевающим, и к тому же знала, что он отвозит наших детей в свой новый роскошный дом, который он построил со своей новой подружкой.

Всякий раз, когда мой бывший муж переступал порог нашего, когда-то общего с ним, дома, во мне поднималась сильнейшая волна гнева. Вообще-то в этой смеси негативных эмоций был не только гнев, но и обида, горечь, разочарование, ревность… Лишь твердое желание не показать моим мальчикам, что встречи с их отцом доставляют мне сильнейшую боль и чтобы не травмировать их, я держалась спокойно, так сказать, в рамках приличий, но что творилось у меня внутри и какие гневные слова в адрес бывшего мужа готовы были слететь с моего языка, знал один лишь бог.

Мой бывший муж не выходил у меня из головы даже тогда, когда я его не видела. Я не только вела с ним гневные мысленные диалоги, я, не переставая, перемывала ему кости, находясь со своими друзьями, родственниками и коллегами по работе. Я жаловалась на бывшего даже библиотекарю из ближайшей библиотеки и моему парикмахеру!

– Этот тип был тем еще лжецом! Постоянно водил меня за нос! Я была просто убита, когда узнала, что он в течение последних лет мне изменял!

Несмотря на то что члены моей семьи и друзья были людьми добрыми и снисходительными, иногда, когда я начинала разглагольствовать о предательстве своего бывшего и о том, каким бесчувственным придурком он был и что жизнь просто несправедлива, по их терпеливым взглядам я понимала, что они сыты по горло моими жалобами.

– Слушай, а ты не хочешь уже наконец выбросить из головы своего бывшего и перестать на него злиться? – спросила однажды за обедом моя лучшая подруга Пэт. – У меня такое ощущение, будто ты все еще живешь со своим бывшим. Причем повсюду таскаешь его с собой, куда бы ни пошла.

И в этот момент я осознала, что единственным человеком, которому я причиняла боль, была я сама. Я жила в тюрьме, которую сама же и создала собственным гневом; а между тем мужчина, на которого я обижалась, был вполне счастлив и давно жил своей жизнью. «А ведь Пэт права, – подумала я. – Я действительно таскаю его с собой, куда бы ни пошла. Мой гнев – тюрьма, и мы с моим бывшим заперты в этой тюрьме. Я так часто рассказываю историю о том, как была предана и как меня это возмутило, что мне даже самой скучно себя слушать… Я сама отравляю себя ядом, всякий раз, когда заговариваю о нем, потому что никак не могу отпустить от себя свой гнев».

Именно в этот момент я решила простить своего бывшего. Я достаточно долго жила со своим гневом. Пришло время двигаться дальше.

Я простила отца своих детей, хотя это не означало, что мы стали друзьями. Мы были слишком разочарованы друг в друге. Но благодаря нашему браку у нас родились двое сыновей, и они любили отца несмотря ни на что. Ради них мне стоило сохранять хорошие, дружеские отношения с бывшим мужем. Ради них стоило его простить.

Честно говоря, я по-прежнему видела в бывшем муже много отрицательных сторон, но после того как простила его, отпустив свой гнев, самой мне стало намного легче – я почувствовала себя легкой и жизнерадостной, словно с меня сняли тяжелый эмоциональный груз.

Это так странно! Вроде бы ничего не изменилось – мы по-прежнему были разведены, наш брак развалился, я осталась матерью-одиночкой с двумя детьми, и мне приходилось вдвое больше работать. Но изменилась я сама, мое внутреннее состояние – теперь я видела всю свою жизнь в ином свете. И я ожидала от своей жизни счастливых перспектив!

Линн Сандей

Время лечит

Когда я предстану пред Тобой в конце дня, увидишь Ты шрамы мои и поймешь, что я был ранен, но я исцелился.

– Рабиндранат Тагор

Ради того, чтобы получить опеку над нашей единственной дочерью, мой муж готов был использовать любые средства – даже такие, как убийство. Да, это правда. Как бы горько это ни звучало, но мужчина, с которым нас когда-то соединила любовь, стал моим злейшим врагом и возненавидел меня.

Как-то раз он даже специально нанял человека, чтобы тот столкнул мою машину с дороги, когда я возвращалась в ней домой. Я чудом осталась жива. Неизвестный водитель пикапа бросил меня в моем покореженном автомобиле посреди рощи, а сам унесся прочь, оставив после себя только вонючее облако выхлопных газов. Я сразу поняла, что эта акция – очередная месть моего мужа. Какое-то время я находилась в шоковом состоянии, но потом почувствовала сильнейшую боль в разбитом локте и левом запястье, которое приняло на себя основной удар. По моей щеке к губам стекала кровь – левый висок тоже был рассечен. Обнаружив себя в таком состоянии, я испытала приступ острой жалости к себе. Однако потом решила взглянуть на происшествие с иной – светлой – стороны. Во-первых, моей дочери со мной не было – слава богу! Во-вторых, мой мобильный остался целым и невредимым и в нем было достаточно зарядки – значит, я могла вызвать помощь!

Водитель эвакуатора высадил меня у отделения неотложной помощи, и пока я сидела и ждала, когда мне вправят сломанное запястье, я задавалась вопросом: что же мне делать дальше со всем этим?

Муж выбирал не самые мирные способы для того, чтобы отговорить меня забрать заявление на единоличную опеку над нашей дочерью, и, похоже, в этой схватке потери несла только я.

Вся эта история началась за год до происшествия, когда меня намеренно столкнули с дороги.

А спустя какое-то время муж в порыве ярости как-то крикнул:

– Я тебя когда-нибудь просто пристрелю! А твой труп закопаю на кукурузном поле и всем скажу, что ты сбежала с любовником, который подцепил тебя в интернете.

Наша четырехлетняя дочь была свидетелем этой ссоры, и муж своими угрозами ее не на шутку напугал.

Он угрожал мне не впервые, но в тот раз я ему поверила. Насилие не было чем-то необычным в нашем браке. Избиения становились все более частыми и жестокими. Агрессия мужа все сильнее пугала меня, я ясно понимала, что надо бежать.

На следующий день после того, как муж пригрозил меня убить, я заметила, что его оружейный ящик открыт. И тогда голос в моей голове четко произнес: «Уматывай отсюда. Мужья все время убивают жен. Этот сумасшедший не даст тебе жить».

Пока муж был на работе, я упаковала все, что могло поместиться в мою машину, – я была твердо намерена покинуть наш общий с мужем дом. Слезы застилали глаза, когда я выруливала из гаража, но я была непоколебима в своем решении.

Мы ехали весь день без остановки. Дочь дремала в детском автомобильном кресле, измученная стрессом. Я тоже была измучена, но первую остановку сделала лишь тогда, когда почувствовала себя в полной безопасности.

После двух дней путешествия мы, наконец, прибыли во Флориду, в дом моих родителей в Тампе.

– Может, тебе стоило все-таки потерпеть ради дочери? – спросила мама, когда мы обустроились у них.

Могла ли я чувствовать себя еще более униженной?

В то время мне казалось, что дальше уже некуда.

Неделю спустя шериф вручил мне документы о начале бракоразводного процесса. Подруга позвонила и сообщила, что мое место в доме мужа уже заняла другая женщина… Так нашему браку пришел конец.

Мы прожили с дочерью во Флориде восемь месяцев, после чего, в ноябре, нас вызвали обратно в Иллинойс. И мы отправились в обратный путь.

Когда мы доехали до места, судья велел мне передать Жюстин мужу и его «невесте» на шестинедельный визит. А еще через какое-то время мой адвокат позвонил и сообщил:

– Ваш муж хочет единоличной опеки. Если вы не согласитесь, он назначит психиатрическую экспертизу и попытается объявить вас недееспособной матерью.

Никогда в жизни я не была так напугана!

Адвокат был для меня огромным финансовым бременем, я боялась, что мой недружественный развод продлится дольше, чем выдержит мой банковский счет. Однако я продолжала бороться за дочь.

Экспертиза, которую нам назначили, касалась обоих супругов. Она состояла из собеседований, личностных тестов и наблюдений. Во время нашей первой совместной сессии психиатр попросил нас вместе нарисовать наш дом. Муж отказался и выскочил вон.

Хотя в то время я не осознавала, как это повлияет на ход нашего дела, оказалось, что гневная вспышка мужа убедила психиатра в том, что суд должен предоставить единоличную опеку над дочерью мне.

Позже, когда судья зачитал эту рекомендацию, я не смогла сдержать ухмылку, глядя на мужа, который выложил за эту экспертизу около двух тысяч.

Но мне дорого обошлась моя ухмылка. Через несколько дней, подкараулив меня в парке, где я гуляла с дочерью, на меня напала неизвестная женщина и избила. Перед тем как скрыться, она крикнула:

– Это тебе подарок от твоего мужа. – И добавила еще нецензурное ругательство в мой адрес.

Позже я узнала, что эту женщину осудили, за то, что она сделала…

Каким-то чудом я целой и невредимой добралась до заседания по разводу, на котором меня выставили в самом неприглядном свете. Никогда я не чувствовала себя такой усталой и готовой умереть, как тогда, когда сидела в зале суда и слушала вымышленный рассказ о том, какая я дрянная женщина и мать. Когда же судья присудил мне полную опеку над дочерью, у меня не было чувства настоящей победы – я ощущала только печаль из-за того, что мужчина, которого я когда-то любила, всеми силами пытался меня уничтожить.

Хотя мне была присуждена опека, нам с дочерью не разрешили покидать Иллинойс до ее восемнадцатилетия…

Все эти годы, пока Жюстин взрослела, были не легкими для нас обеих. Но в конце концов мы со всем справились. Поначалу бывший муж настаивал, чтобы я привозила к нему дочь каждые две недели. Потом ее визиты стали реже. А позже, ближе к ее совершеннолетию, ее отец, женившись уже на другой женщине, и вовсе забыл о том, что у него когда-то была дочь. Увидели мы его лишь на ее выпускном, когда она получала школьный аттестат.

Когда мы выходили из аудитории после церемонии в честь окончания старшей школы, к Жюстин подошел мужчина и поздравил ее. Мы обе сначала не узнали его. Затем я внимательно вгляделась в седеющего незнакомца и замерла. Годы нашего брака – и хорошие моменты, и плохие – промелькнули у меня перед глазами.

– Это же твой отец, Жюстин! – прошептала я дочери.

Когда они обнялись, я вспомнила радость ее отца в тот вечер, когда Жюстин родилась.

– Это лучший день в моей жизни! – сказал он тогда со слезами на глазах.

Поймав себя на том, что улыбаюсь, глядя на обнимающихся отца и дочь, я с не печалью подумала: «А ведь когда-то я любила этого человека достаточно сильно, чтобы родить ему ребенка!»

Да, теперь я точно знала, что могу наконец его простить и постараться забыть наши войны. Время действительно залечивает все раны, даже если и оставляет шрамы.

Роза Хойник

Отец Моих Детей

Для того чтобы ваши дети росли счастливыми, будьте честны по отношению к ним и отзывайтесь уважительно об их втором родителе.

– Эллисон Пескосолидо

Пару месяцев назад я обедала с одной своей хорошей подругой, с которой мы дружим, кажется, вот уже тысячу лет и которая видела меня и в горе, и в радости, а также на всех промежуточных стадиях. Она из тех подруг, с которыми я могу быть самой собой. Мы можем подшучивать друг над другом, обмениваться забавными историями о наших детях, обсуждать политику – да и много еще чего. У нас с ней нет секретов друг от друга и нет запретных тем, на какие бы мы не могли говорить, поэтому я совсем не удивилась, когда она спросила:

– А почему ты своего бывшего всегда называешь не по имени, а Отец Моих Детей? Тебе что, не нравится его имя? – добавила она мягко, но с задорной улыбкой. – Это все равно что если бы все мы называли Дональда Трампа не его именем, а… наш Сорок Пятый Президент. Твой муж для тебя, похоже, как Волан-де-Морт – Тот-Кого-Нельзя-Называть! – сказала она в заключение.

Я рассмеялась. Да, действительно, что-то подобное я и чувствовала по отношению к имени моего бывшего мужа!

У меня, вероятно, пунктик насчет имен. Я вернула свою фамилию после развода, потому что она мне очень нравится. Линдси Лайт – классное имя!

Моя семья и близкие друзья зовут меня Линц. Мой папа называет меня Номер Один. Любимый профессор называл Эль-Эль, а нынешний профессор называет Эль-В-Квадрате. Как меня только не называли за всю мою жизнь! Мамой, Любимой, Профессором, Учителем. Я люблю все свои имена.

И когда я влюбляюсь, я даю своему любимому мужчине какое-нибудь забавное прозвище. Это особенное кодовое имя, в котором зашифрованы все мои чувства. Это что-то глубоко личное, понятное только нам двоим.

Но когда предмет моего романтического интереса теряет мое расположение и переходит в разряд бывших, я понижаю его в статусе. И больше не называю любимым прозвищем – и его имя сокращается до аббревиатуры. Например, один мой бывший парень теперь упоминается просто как ТКНН – Тот-Кого-Нельзя-Называть (вот почему я рассмеялась, когда подруга упомянула Волан-де-Морта).

Да, имена для меня значат очень много.

После разговора с подругой я действительно задумалась: почему же я называю своего бывшего Отец Моих Детей? Почему не Бывшим Мужем или Б/У Муж, или Бэушный Кретин? (Кажется, именно под этим ником я вписала его контакт в мой телефон во время самой горячей стадии нашего развода).

Да, к сожалению, это правда. У нас с отцом моих детей не получилось нормальной семьи – пара из нас не сложилась. Наш брак распался – и это прискорбно. Никто не вступает в брак, предполагая, что дело закончится разводом через суд. Однако за то время, что мы прожили вместе, нам удалось создать и много хорошего. Например, «проект» по созданию обаятельных, умных, хулиганистых и очень милых рыжеволосых голубоглазых человеческих детенышей получился у нас более чем удачным. Всегда, когда я смотрю на них, мое сердце ликует и наполняется радостью и любовью! И эта любовь настолько велика, что иногда я даже чувствую, как щемит сердце от этой боли…

Я могла бы назвать своего бывшего самыми нелицеприятными именами и постоянно перебирать в памяти все то плохое, что мы пережили вместе. Но я не хочу этого делать. Я простила его. Хотя это было делом нелегким и небыстрым. Я предпочитаю всегда выбирать прощение, потому что это самый верный способ освободиться от тяжести, которую я не желаю тащить с собой по жизни. Так что, когда я называю моего бывшего мужа Отцом Моих Детей, я напоминаю себе о том, что нас с ним соединяют только наши дети. И мне не важно, как он относится лично ко мне – главное для меня, как он относится к нашим малышам.

Независимо от того, как повернется моя жизнь, этот мужчина всегда останется в ней как отец моих детей. И я очень надеюсь, что он будет лучшим в этой роли, насколько это для него возможно.

Линдси Лайт

Бывшая жена моего мужа

Если вы храните груз прошлого, у вас не останется места для счастья в будущем.

– Уэйн Л. Миснер

Должно быть, в детстве меня не научили прощать. Мама, которой сейчас под восемьдесят, все еще рассказывает мне разные печальные истории из своего детства, жалуясь на свою мать, мою бабушку. Буквально на днях она вспоминала о том, как в детстве ей не позволили завести щенка. И пока она говорила об этом, я думала: если уж и мама не способна быстро прощать, то кто же меня научит?

Когда мне было чуть за двадцать, я влюбилась в мужчину, который ранее был женат. Каждые выходные его бывшая оставляла с нами их общих детей, а сама шла куда-нибудь развлекаться. Она не хотела быть со своим бывшим мужем, но и не хотела, чтобы он был с кем-то еще. Она довольно агрессивно вела себя со мной, распространяла обо мне лживые сплетни и даже звонила моей маме, рассказывая обо мне всякие гадости.

В общем… когда я вышла замуж, то в качестве «приданого» получила бывшую жену моего мужа. И это был довольно неприятный «подарочек». Мне часто приходилось с ней общаться, когда дело касалось их детей, и из-за них же нам с мужем все время нужно было подстраиваться под ее расписание. В конце концов дошло до того, что мы обратились к адвокату по разводам и обсудили все наши проблемы. Он заверил нас, что у нас есть хорошие шансы получить опеку над детьми. (Бывшая мужа в то время была прописана в тюрьме.) После того как мы выиграли процесс, она обвинила нас в том, что мы подкупили судью и отняли у нее детей (хотя мы, конечно же, этого не делали).

Злость, которую я испытывала к этой женщине, накапливалась во мне долгое время, пока, наконец, просто не переросла в настоящую ненависть. Сейчас мне стыдно и грустно признавать, что я потратила немало времени, сплетничая о ней со всеми, кто был готов меня слушать. Я часто мечтала о том, чтобы с ней что-нибудь случилось. Иногда в своих мечтах, которым я нередко предавалась среди бела дня, я представляла себе, как бывшая жена мужа извиняется передо мной, а я в ответ читаю ей длинную назидательную лекцию. А в другие дни я воображала, что оставила ее без прощения – и она, страдая, обливалась слезами. Однажды дошло до того, что я нафантазировала себе в мельчайших подробностях, как пробираюсь к ней в дом и отрезаю ей волосы, пока она спит!

Когда умер дед моего мужа, его бывшая жена тоже присутствовала на похоронах. К этому времени я уже почти десять лет жила в своей ненависти и обиде. Несколько десятков лет назад дед мужа тоже был разведен со своей первой женой, бабушкой моего мужа. И бабушка моего мужа, сидя в заднем ряду в зале, в котором мы прощались с покойным, буквально кипела от злости, видя, что женщина, с которой дедушка жил в последние годы, сидела в первых рядах. Это было так… наглядно – взглянуть на себя со стороны. Потому что я тоже, хоть и сидела в первых рядах, кипела от злости, зная, что за моей спиной находится бывшая моего мужа. Я не могла понять, по какому праву она тут находилась! И почему родственники и муж терпели ее присутствие? Когда я увидела, как мой свекор обнимает ее, я готова была закатить скандал!

В какой-то момент я спросила мужа, почему он до сих пор ее терпит, ведь она столько бед ему принесла? И мой муж, немногословный человек, ответил спокойно, со свойственной ему мудростью:

– Не имеет значения, что делают другие люди. Сам я намерен поступать правильно.

Я знала, что он был прав, говоря это, и полюбила его за его ответ еще больше. Я поняла, каким сокровищем была для меня эта любящая семья и как мне повезло, что я стала их частью! Родственники моего мужа учили меня прощению, и я была намерена следовать их примеру.

Однако я все еще не знала, как научиться прощать безусловно. Я все еще не могла простить бывшую мужа, ожидая от нее, что она изменится. Я ждала от нее извинений и демонстрации раскаяния…

Однажды, сидя в своей машине на паркинге возле работы, я слушала передачу о прощении. В этой передаче женщина рассказывала, что прощение похоже на нажатие кнопки «Удалить» на компьютере: как только ты нажал «удалить», действие уже не может быть отменено. И я наконец поняла, прощение – это акт, который не зависит от действий других людей. Я решила прямо там, в машине, простить бывшую моего мужа независимо от того, что она сделала или не сделала, принесла ли она извинения, продемонстрировала ли хорошее поведение и раскаяние или нет.

Вскоре после этого она мне позвонила и сказала, что сожалеет «обо всех тех гадостях», которые когда-либо мне делала. Это был судьбоносный момент для нас обеих, но особенно для меня. Она, вероятно, не знала, как одержима я была ненавистью к ней все эти годы и как сопротивлялась прощению. Но в ответ на ее извинения, которых я так долго ждала, и при этом никогда не надеялась получить, я просто сказала:

– Извинения приняты. Я прощаю тебя.

А после нашего разговора я расплакалась как ребенок. Ее извинения были похожи на красиво упакованный подарок с праздничным бантом!

Благодаря силе прощения мы с бывшей моего мужа смогли пережить подростковый возраст детей. Мы не всегда сходились с ней во взглядах на их воспитание, и я все еще иногда злилась на нее, но это никогда не превращалось в тот яд, который отравлял меня раньше. Теперь, когда дети стали взрослыми и я реже вижу бывшую мужа, я все равно вспоминаю ее с благодарностью за то, что она, сделав шаг мне навстречу, изменила нашу жизнь к лучшему. На это у меня ушли годы, но зато я научилась прощать.

С. Клинг

У меня все получится

Цели – это мечты, у которых есть крайние сроки.

– Диана Шарф Хант

Дело было июльским вечером, когда температура на градуснике подползала к отметке 38. Как обычно, я готовила обед на кухне и мне было очень жарко и тяжело. Да и как могла себя чувствовать глубоко беременная женщина? Совсем скоро должен был родиться наш третий малыш.

Помешивая овощи, я услышала, как моя трехлетняя дочка радостным писком приветствует моего мужа, который вернулся с работы.

– Привет! – крикнул он мне через несколько секунд, чмокнул меня в лоб, а потом открыл холодильник и достал бутылку пива. – Как ты себя чувствуешь?

– Жарко и беременно, – ответила я, тщетно пытаясь улыбнуться.

Он несколько минут послушал, как дочка рассказывает ему про свой день, а потом сказал:

– Беги поиграй с братом на заднем дворе. Нам с мамой надо поговорить.

– Хорошо, – ответила она и ускакала за дверь.

Я повернулась к нему, вытирая руки полотенцем.

– Что такое? – спросила я.

– Присядь, пожалуйста, – попросил он, и я присоединилась к нему за кухонным столом. – Я встретил другую.

– В каком смысле?

– В прошлые выходные я был с друзьями на озере и встретил одну девушку. Я понял, что все это – семейная жизнь, собственный дом – мне не очень подходит. У нее есть квартира, и я могу туда переехать. Поэтому я сейчас пойду собирать чемодан. Она меня ждет. За остальными вещами я вернусь, когда мы решим, как будем делить собственность.

Я сидела и смотрела на него, не веря своим ушам. По моим щекам текли слезы. Должно быть, он шутил. Но это была злая шутка, учитывая мое положение. Это ведь именно он упросил меня родить еще одного ребенка. Мне-то ведь было вполне достаточно двоих детей. Я уступила Марку, но только если ребенка получится завести до того, как мне исполнится тридцать пять. И вот до рождения этого ребенка осталось две недели, до моего тридцать пятого дня рождения – три, а он решил уйти.

– Но это ведь ты хотел ребенка, – пролепетала я.

– Я передумал, – бросил он, поднимаясь из-за стола.

Следующие несколько минут прошли как в тумане. Я помню, что Марк спустился по лестнице с чемоданом, сел в свой грузовик и уехал по нашей узкой и тихой улочке. Я помню, как унизительно было то, что я выбежала за двери и гналась за его машиной босиком целый квартал, крича, чтобы он вернулся, а все соседи смотрели на это и не верили своим глазам. Но его машина скрылась за поворотом.

Следующие несколько дней я пережила, но сама не знаю как. А через две недели я родила чудесную здоровую девочку. Еще через месяц Марк с новой подружкой уехали из города в неизвестном направлении.

А мне – матери-одиночке с тремя детьми – нужно было решить, как жить дальше. Я росла в 1950-е и 60-е. Моя мама и все ее подруги были хорошо образованными неработающими домохозяйками. И я никогда не хотела ничего другого. Несмотря на то, что я закончила школу с отличием, с радостью бросила колледж на втором курсе, чтобы выйти замуж и стать матерью. Правда, я немного помогала в конторе мужа вести счета и подрабатывала официанткой, чтобы заработать немного денег, но никогда не считала эту работу чем-то серьезным. А теперь вдруг я осталась одна с тремя детьми, без какой-либо надежды на алименты и возможности нас всех содержать. Мне нужно было срочно что-то придумать!

Меня всегда привлекала юриспруденция. Конечно, на зарплату адвоката я смогла бы содержать и себя, и детей. Я выяснила всю нужную информацию и прикинула, что могу заочно вернуться в колледж, получить диплом за три года и еще три отучиться на адвоката. Мы проживем на студенческий кредит, а через шесть лет я буду юристом.

Я рассказала о своем плане родным и друзьям, но меня никто не поддержал. «Что? – удивились они. – У тебя ничего не получится. К моменту окончания учебы тебе будет уже сорок один год. Лучше получи диплом учителя, чтобы не тратить столько времени». Но я совсем не хотела быть учителем. Я мечтала быть адвокатом. Но, слыша раз за разом одно и то же, я стала сомневаться в себе. Но потом рассказала о своем желании одной своей чудесной подруге – психотерапевту. Я никогда не забуду ее слов.

– Ты, действительно, станешь адвокатом только к сорока одному году. Но ведь станешь! А если ты этого не сделаешь, то так и останешься сорокалетней официанткой.

После ее слов я окончательно приняла решение и поперла как танк. Через три года я с отличием окончила колледж и получила диплом политолога. Той же осенью собрала вещи и вместе с детьми переехала в другой штат и поступила в колледж юриспруденции университета Небраски. Детям на тот момент было тринадцать лет, семь и четыре года.

Следующие три года пролетели, пока я пыталась жонглировать учебой и воспитанием детей. Меня часто можно было видеть на бордюре футбольного или бегового стадиона, где я слушала лекции в наушниках, одновременно болея за своих детей. Я узнала, что значит «растить детей всем миром», потому что мне помогало огромное количество замечательных друзей и соседей.

И вот, спустя шесть лет, майским вечером, напевая про себя песню Уитни Хьюстон «One Moment in Time», я поднялась на сцену и получила диплом юриста.

Той осенью я вернулась в Колорадо, получила лицензию адвоката и начала карьеру в юридической фирме в качестве партнера. И вот теперь, почти двадцать лет спустя, у меня есть собственная юридическая контора. И я могу с гордостью сказать, что помогла огромному количеству женщин, мужчин и детей как можно безболезненнее пройти через трудный процесс развода. Все эти годы я смотрела, как мои дети растут счастливыми и приспособленными к жизни взрослыми. То, что когда-то казалось мне концом света, на самом деле принесло счастье мне, моим детям и всем, кому я смогла помочь на своем пути.

Джилл Хеймейкер

Зеленый халат

Нелегко добраться до места, где ты прощаешь людей. Но это невероятно мощное место, потому что оно освобождает нас.

– Тайлер Перри

– Ты, случайно, не заметил среди вещей отца его зеленый махровый халат? – спросила я сына, стараясь говорить так, чтобы не выдать своего волнения.

– Какой-то зеленый халат лежал на его кровати, – ответил Зак, озадаченный моим вопросом. – Тебе он нужен?

Мы стояли в гостиной дома моего недавно умершего бывшего мужа, Патрика, отца Зака. Сын получил в наследство от него небольшое ранчо, где бывший муж прожил в одиночестве последние десять лет. Патрик очень тяжело болел последние годы и почти не выходил из дома, потому что был вынужден жить постоянно подключенным к кислородному аппарату.

Я приехала с сыном на ранчо помочь ему собрать ненужные старые вещи умершего отца и отправить в организации, где эти вещи рассортируют и найдут им наилучшее применение. Мы с бывшим мужем были в разводе более тридцати лет. По правде говоря, мы поддерживали отношения только из-за сына, Закари, который был нашим единственным объединяющим звеном. Зак провел годы своего взросления, балансируя между двумя преданными ему, но разведенными родителями. С младенческого возраста он ездил туда и обратно на выходные, праздники и летние каникулы. Я была матерью-одиночкой, много работала и постоянно испытывала финансовые трудности. Отправляя Зака к отцу, я обычно собирала его сумку накануне вечером. Сын с нетерпением ждал этих поездок (а я, признаться, немного испытывала ревность, чувствуя себя обделенной и недооцененной).

В те годы мы с бывшим мужем часто ссорились – ссорились из-за алиментов, из-за дней посещений, да и вообще всего подряд. Наша незрелая любовь к сыну была похожа на перетягивание каната. Мы словно соревновались за получение звания лучшего родителя.

Патрик так больше и не женился. Ни у него, ни у меня не было больше детей кроме Зака, и потому наш сын был для нас целым миром – вся наша жизнь крутилась вокруг него. Людям со стороны казалось, что мы с бывшим мужем прекрасно ладим. И никто не подозревал, что это совсем не так – между нами всегда шла скрытая война.

Когда сын стал подростком, наши стычки с бывшим мужем участились. И тогда я решила положить этому конец. Я сказала себе, что пришла пора отложила оружие, нужно уже отбросить прочь обиды и горечь и настроить сердце на прощение. И помогла мне в этом, конечно же, вера. Я стала больше уделять внимания духовным вопросам и духовной жизни. Стала чаще ходить в церковь. Я поняла, что для того, чтобы получить прощение за свои собственные ошибки и неудачи, я должна прежде всего простить других. И вскоре все стало меняться.

Например, Патрик начал прилагать все усилия, чтобы удовлетворять мои просьбы, связанные с потребностями Зака. Да и не только с его потребностями, но и с моими. Например, всякий раз, как ломалась моя машина, Патрик сам ее чинил, используя свой талант механика.

Когда Зак стал взрослым, наше взаимное прощение с моим бывшим мужем даже превратило нас в хороших друзей, которые вместе духовно выросли, пройдя сложный путь совместного воспитания ребенка. Примерно в то же время я снова вышла замуж. Мой муж Ларри полюбил Патрика, но и Патрик с большой симпатией относился к моему новому мужу. Все шло хорошо, пока мы не узнали, что Патрик серьезно болен…

Нас всех – и Зака, и меня, и Ларри потрясло известие о его смерти. Он умер во сне, ему было всего шестьдесят четыре. Казалось бы, мы все знали, что его смерть неизбежно случится – Патрик долго болел, борясь за каждый вдох даже с помощью кислородного аппарата. Поэтому, когда Зак позвонил и сообщил печальную новость, я была убита горем.

Мы были женаты с ним всего несколько месяцев, и наша скромная свадьба состоялась в гостиной моей мамы, без официальных фотографий. Фотографии эти все давно были утеряны – и я хотела, чтобы мне хоть что-то осталось в память о бывшем муже.

Особенно я молилась, чтобы сохранился зеленый махровый халат, который я носила, когда была беременна Заком. Этот халат был таким уютным и теплым! Всегда, когда Патрика не было дома, я, надевая его, ощущала себя словно в его объятьях.

Семья у нас не получилась, но мой бывший муж преподнес мне самый драгоценный дар из всех возможных – нашего сына. Иногда я неожиданно обнаруживаю напоминание о Патрике, когда смотрю на широкие плечи сына или вижу его озорную улыбку, которую он унаследовал от отца.

Но вернемся к зеленому халату… После того как Зак сказал, что видел его на кровати отца, я быстро прошла в опустевшую спальню и увидела этот халат. Он был выцветшим и изношенным от времени, но, похоже, Патрик, все эти годы не снимал его… И сейчас, после своей смерти, оставил мне его в дар, как напоминание о нашем коротком браке. Он словно бы знал, что мне снова будут нужны его объятия, его утешение, какое я получала много лет назад, когда я была беременна и чувствовала себя одинокой.

Я горевала о том, что мой сын потерял отца, а я потеряла дорогого друга. Когда моя печаль утратила первоначальную остроту, я принялась вспоминать разные смешные эпизоды и даже смеялась над яростными стычками, которые когда-то случались у нас с бывшим мужем. Теперь халат Патрика висит у меня в шкафу. Любовь действительно меняется, но при участии прощения она живет вечно.

Кристина Райан Клейпул

Ваш брак вас убивает

Проблемы в жизни называют «препятствиями», потому что их можно преодолеть.

– Автор неизвестен

В апреле 2000 года я сильно заболела. Думала, что у меня грипп, правда были и другие тревожные симптомы. К врачу я не спешила. Во-первых, потому что не очень им доверяла, а во-вторых, потому что, в отличие от наших троих детей, у нас с мужем просто не было медицинской страховки. Кроме того, я ведь была супермамой и могла побороть любую болезнь, вставшую у меня на пути.

Тогда мне было тридцать два, я работала на полную ставку и ходила к тому же в вечернюю школу. У меня была куча дел, и мне надо было кормить семью.

После целой кучи анализов врачи поставили мне диагноз – болезнь Крона[5]. Когда я пришла за результатами, доктор предупредил меня:

– Вам придется внести серьезные изменения в свой образ жизни.

Я кивнула в ожидании инструкций.

– Придется поменять рацион. Вам нельзя есть жареную и острую пищу, шоколад и многое другое.

– Хорошо, – ответила я. – Будет непросто, но я научусь правильно питаться.

– Тина, это очень важно. Ваше здоровье требует серьезных перемен.

Я сидела на краю стула и переживала.

– Что еще? – спросила я.

– Стресс. Вам нужно взять под контроль свой уровень стресса. Я так понимаю, вы ходите на учебу, работаете и ухаживаете за детьми. От чего-то нужно отказаться, со всем сразу вы не справитесь.

– Вы считаете, мне нужно отказаться от учебы?

Я ведь только-только снова начала ходить на занятия после родов.

– Да. И еще, как у вас дела в браке?

Я пожала плечами.

– Как у всех.

Я не стала говорить ему, что муж жестоко со мной обращался и мы постоянно ругались.

– Старайтесь свести к минимуму любые конфликты. Ваша цель – спокойствие.

– Поняла.

Я пока не знала, как мне этого добиться, но собиралась передать мужу, что сказал мне доктор.

Из кабинета я вышла в полном шоке. Отныне моя жизнь должна была круто измениться.

В июле я оказалась в больнице. Мне требовалось интенсивное лечение, переливание крови и обезболивающие. Еще мне нужен был отдых и релаксация, но я ничего не могла поделать. Муж звонил и издевался надо мной каждый день. Он угрожал мне, что из-за того, что я лежу в больнице, я останусь без детей. Сам он ненавидел ухаживать за детьми. И ничто – даже то, что я лежу практически при смерти – не могло заставить его переменить отношение.

Его телефонные монологи длились по пять часов. Медсестры заходили в палату, чтобы меня проведать, и уходили, качая головой. Мне удавалось вставить в наш разговор всего несколько фраз:

– Прошу тебя, мне нужен отдых. Я хочу повидаться с детьми, – умоляла я его.

Он отказывался приводить детей, чтобы меня навестить. Так он наказывал меня за то, что я болею.

Двадцать дней спустя я уже поверила, что болезнь меня убьет. Мое состояние становилось все хуже, я боялась потерять детей и дом. В один из дней ко мне пришел доктор. Он посмотрел на меня, измотанную и слабую, и взял за руку.

– Обычно я не лезу не в свое дело, но сейчас считаю, что обязан вмешаться. Ваш брак вас убивает, и если вы с ним не покончите, он покончит с вами.

Меня это ошеломило, и я сначала не знала, что ему ответить.

– Спасибо, – сказала я. – Я подумаю об этом.

Только об этом я потом и думала. Слова доктора заставили меня решиться на перемены. Я стала бороться за то, чтобы поправиться и выздороветь. В тот раз я пролежала в больнице двадцать семь дней, а потом у меня ушло еще четыре месяца на то, чтобы снова встать на ноги и вернуться к работе.

После этого у меня в голове сложился план. Я собиралась накопить денег на тайном счете, и когда там соберется приличная сумма, я уйду от мужа.

На это ушел почти год, но в один прекрасный день, во время очередного скандала, я поняла, что с меня хватит. И убежала, не оглядываясь. Это был конец нашего брака.

Я до сих пор вспоминаю разговор с доктором. Многие люди решили бы, что болезнь Крона – смертный приговор. От нее нет лечения, есть лишь способы ее сдерживать. Но для меня она оказалась спасательным кругом. Если бы не диагноз, скорее всего, я так и оставалась бы в этом ужасном, полном жестокости, браке. А сейчас я замужем за другим, прекрасным мужчиной, который – я уверена – никогда меня не обидит.

Вот так и получилось, что мой смертный приговор превратился в спасение, которое помогло сделать мою жизнь лучше.

Тина О’Райли

Глава 10

Снизь ожидания

Просто нарисуй всю картинку заново

Невозможно проповедовать правильные учения и не практиковать их лично.

– Мококома Мохоноана

Тесно сотрудничая с кем-то, ты поневоле сближаешься, и, как бы ни старался быть все время дружелюбно расположенным к человеку, рано или поздно все равно случаются конфликты. Это как с магнитами: чем теснее вы приближаете друг к другу два магнита с одинаковыми полюсами, тем сильнее они начинают отталкиваться. Так было между мной и одним коллегой в нашем университете. Когда-то мы общались вполне мирно, но вскоре между нами начались конфликты – каждое взаимодействие с этим коллегой только усугубляло мое разочарование в нем, и я не скрывал, что он мне все меньше и меньше нравился. Я открыто выражал свое недовольство, и он, разумеется, тоже испытывал ко мне меньше симпатии. Чем больше мы сталкивались, тем больше отдалялись.

Однажды я выступал с речью перед баскетбольной командой одной из школ. Я хотел настроить ребят на позитивный лад и победу и в своей речи посоветовал им моментально стирать любые сомнения или беспокойства, если таковые появлялись у них в голове, как если бы кто-то, наперекор им, нарисовал на доске мелом картинки, которые им не нравились.

– Просто возьмите и сотрите все, что вам не нравится, как вы стираете с доски рисунок мелом. А взамен нарисуйте то, что хотите видеть, – сказал я команде.

А затем добавил, что этот принцип работает не только в отношении собственных мыслей, но и в отношении людей. Мы часто ожидаем от других людей гораздо больше, чем они готовы дать, и потому, чтобы не разочаровываться в других, нам просто нужно снизить свои ожидания.

– Стряхните с себя все прошлые ошибки и простите обиды, которые причинили вам другие люди, и каждый новый день любите этих людей с чистого листа – рисуйте их образы заново. И рисуйте все самое лучшее, что вы видите в них. Поставьте на первое место любовь – и тогда вы всегда будете победителями, и ваше первое место всегда останется за вами. Вы поступите наилучшим образом, если всем сердцем будете любить человека, который когда-то вас разочаровал.

Когда я произнес эти слова, я словно увидел себя нарисованным на доске, о которой говорил мгновение назад. Для меня открылось, что перед аудиторией школьников я проповедую одно, а в своей собственной жизни действую совсем по-другому. Я подумал о своем коллеге, которого то и дело мысленно осуждал за его несовершенства и несоответствие моим ожиданиям.

Всю дорогу до дома, и уже когда приехал домой я размышлял о нем. Но я думал совсем не в том ключе, в каком привык, – а постарался вспомнить все хорошее, что видел и знал в этом человеке. Я молился о его процветании и просил прощения для себя за то, что сомневался в его добрых намерениях. Поначалу мне было сложно, но, когда я попросил прощения и у себя за свои недобрые поступки и недобрые мысли в отношении этого коллеги, мне стало намного легче простить его.

Примерно через неделю после этого произошло примечательное событие: я узнал, что этот коллега получил докторскую степень в области образования. Для меня это было большой новостью, потому что я не догадывался, что он стремился получить эту степень. Я искренне порадовался за него и написал ему письмо с поздравлением. Но написал свое письмо не на компьютере, а от руки. Мне хотелось, чтобы мое поздравление было по-настоящему сердечным, а не формальным. И вряд ли бы я сделал это неделю назад, до того как поработал над восстановлением доброго отношения к этому моему коллеге.

Спустя несколько месяцев мне случилось по какой-то надобности заглянуть в его кабинет (прошло, может, около полугода с тех пор, как я был у него последний раз), и, к моему удивлению, я увидел над его столом свое поздравительное письмо. Я был ошеломлен! Коллега же сказал, что это письмо оказалось единственным поздравлением, которое он получил в тот день, – другие сотрудники нашего университета не поздравили его с получением докторской степени.

А на следующий год, зимой, уже коллега показал мне, что добрые отношения между бывшими конкурентами довольно легко восстановить – главное захотеть. Случилось это тогда, когда я с острой болью был госпитализирован в больницу (у меня внезапно обнаружились проблемы с кишечником). И угадайте, кто писал мне письма все три дня, пока я был в этой больнице?!

Такова сила добрых мыслей и сила прощения в действии. Два человека, которые не могли поладить друг с другом, оказались способны установить дружеское общение, когда убрали с дороги свое эго и позволили любви выйти на первый план.

Когда мы научимся ежедневно действовать и заменять негативные образы на позитивные и дадим каждому человеку возможность начать проявлять себя с чистого листа, наши противники могут стать нашими союзниками.

Стив Шульц

Смотреть в будущее с надеждой

Мост между прошлым и будущим все же можно построить, даже если под ним бушуют горькие воды.

– Энтони Личчоне

Я не общалась с матерью около трех лет, и на это у меня были веские основания. За свои пятьдесят два года я не раз прощала ее. За боль, за обиды, за постоянный эгоцентризм и невнимание, за неуважение ко мне и за нарушение моих личных границ, за пренебрежение к моим просьбам. В течение всего моего детства и в период отрочества мать проявляла по отношению ко мне эмоциональное, а иногда и физическое насилие. Она лишила меня финансовой поддержки на моем последнем курсе в колледже и вынудила бросить учебу. После этого она намеренно и осознанно разрушила мои отношения с мужчиной, за которого я собиралась выйти замуж. И, что хуже всего, из-за нее я пропустила момент, когда мой умирающий брат испустил последний вздох. Я заботилась о нем, почти не получая помощи ни от нее, ни от отца. Но в момент, когда Скотт умирал, меня с ним не оказалось – однако и матери рядом не было.

Со смерти брата прошло десять лет, а я все еще горевала о нем, будто он умер вчера. Чтобы как-то справиться со своим неутихающим горем, я решила написать брату письмо (есть такая специальная техника, которой я научилась благодаря психотерапии, и я очень надеялась, что она мне поможет). Я хотела через это письмо высказать Скотту все, что у меня накопилось на душе, рассказать обо всем, о чем не удалось рассказать, пока он был жив. Я и раньше писала подобные письма – этот метод всегда помогал мне залечивать глубокие раны. Я надеялась, что так случится и на этот раз.

И вот ближайшим же вечером, заняв столик в одном из своих любимых ресторанов, я достала свой дневник и ручку и начала писать. Но едва первые фразы появились на странице, как я остановилась, ошеломленная. Я писала письмо, но это было не мое послание к брату, а его послание ко мне!

«Дорогая Робин!

Как ты могла подумать, что подвела меня в чем-то? У тебя есть полное право злиться на маму. Она не сделала того, что ты от нее ожидала. Но даже если бы сделала, моя любимая сестренка, это не изменило бы исхода. Я бы все равно ушел в ту самую минуту, в какую ушел. Да, это изменило бы твое отношение к моим последним часам – я понимаю. Но, я надеюсь, ты не злишься на меня за то, что я тебя не дождался? Вряд ли бы я мог продержаться еще несколько минут… Я выбрал именно тот момент для своего ухода именно потому, чтобы тебе не пришлось терпеть еще больше боли и смотреть, как я ухожу.

Все происходит по какой-то причине. Ты знаешь, что это правда, даже если мы не знаем, в чем эта причина заключается. Была причина, по которой я ушел, когда ушел; была причина, по которой мама не могла сделать то, что тебе было нужно; и была причина, по которой тебя не было в комнате, в которой я умер. Эти причины тесно связаны с теми причинами, которые лежат на поверхности, – и в то же время они не имеют с ними ничего общего.

Все произошло так, как должно было произойти. Тебе просто нужно принять это. А приняв это, возможно, ты сможешь найти в себе силы простить маму. Или по крайней мере понять, что помимо ее нарциссизма на все события нашей жизни действуют и другие силы.

Я люблю тебя и чрезвычайно ценю, что спустя десять лет ты все еще чувствуешь себя такой оскорбленной и обиженной из-за меня. Однако, возможно, пришло время подумать о том, чтобы отпустить все это. Я счастлив и здоров здесь, и я хочу, чтобы ты тоже была счастлива и здорова. Поразмысли над этим. Дай мне знать о твоем решении.

Всегда любящий тебя, Скотт».

Пораженная, я прочла то, что написала. Я понятия не имела, откуда взялись эти мысли. Я перечитала письмо еще раз, и слезы потекли у меня, щекам. Я низко наклонила голову, чтобы никто из посетителей ресторана не заметил, что я плачу.

Я не знала, смогу ли простить мать после всего, что она сделала и чего не сделала. Мне тяжело было решиться на прощение. Было ли в моем сердце желание выполнить задачу, которая казалось мне неподъемной? Я не знала. Но, закрыв свой дневник с письмом, я пообещала Скотту, что постараюсь выполнить его просьбу.

Через несколько недель после того, как я написала письмо, я получила эсэмэску:

«Привет, это мама. Я подумала, что мы могли бы попробовать снова пообщаться. Я знаю, мы никогда не будем близки по-настоящему и никогда не будем вместе ходить на шопинг, но я подумала, что мы могли бы время от времени просто встречаться и болтать о том о сем».

Должна признаться, что первые два моих ответа, которые я написала ей, были не очень теплыми. Но затем я вспомнила о письме в своем дневнике и снова услышала голос Скотта: «Возможно, ты сможешь найти в себе силы простить маму».

В течение следующих нескольких недель мы еще перебрасывались с ней эсэмэсками, а потом договорились о встрече. Сначала провели вечер с общими друзьями за бранчем. А постепенно выстроили что-то похожее на отношения.

Это позволило нам с мамой легче перенести шок, который наша семья испытала позже тем же летом, когда от рака умерла моя восьмидесятидвухлетняя тетя, мамина сестра. Болезнь обнаружилась внезапно и очень быстро прогрессировала. Когда тетя умерла, мама была опустошена. И ей, конечно же, была нужна моя поддержка.

Простила ли я и забыла ли все те обиды, которые нанесла мне мама? Вряд ли. Однако я пыталась оставить прошлое в прошлом и создать с мамой другие отношения в настоящем. Она была права в том, что мы никогда не будем вместе ходить на шопинг. Но также я знала, что никогда не пошлю ей поздравительную открытку, полную фальшивых признаний в том, какой чудесной матерью она была для меня. Однако уже то хорошо, что мы вместе начали прилагать усилия в настоящем, чтобы сохранять наши добрые отношения. И это помогает нам смотреть в будущее с надеждой.

Робин Р. Айрленд

Если хочешь, чтобы мир тебе улыбался

Смирись с мыслью, что другие люди – не такие, как ты. Просто прими их, сказав себе: «Это нормально, что ты отличаешься от меня».

– Синтия Аморозо

В нашем итальянском доме кухня была для нас вселенной. Здесь всегда пахло чесноком, луком, свежими травами и свежеиспеченным хлебом. Не было уютнее места во вселенной, чем наша кухня. Здесь происходило все самое важное в жизни нашей семьи – самые важные встречи, самые важные разговоры. Здесь я выполняла свои домашние задания, и здесь же, пока мама готовила ужин или обед, я делилась с ней своими радостями и победами или жаловалась на свою «нелегкую» жизнь в школе. Наше общение было обычно односторонним: мама нарезала и обжаривала овощи, а я со скоростью пулемета обрушивала на нее все свои разочарования и несправедливости прошедшего дня. На мои многословные излияния мама обычно реагировала довольно сдержанно: «Понятно», – говорила она, или: «Вот это да!» Для меня мои беседы с мамой были особым временем – мне просто необходимо было сбросить на кого-то весь эмоциональный груз, накопившийся за день. Я словно очищалась – после общения с мамой мне становилось намного легче. И каждый раз моя «исповедь» начиналась примерно так: «Она даже не приберегла мне место!» или «Он сломал мой карандаш!» И все в этом духе. Главной темой моих жалоб были мои одноклассники и то, как они несправедливо, нечестно, жестко, невнимательно, нагло и по-хамски ко мне отнеслись в течение прошедшего дня.

Однажды как-то во время одного из таких моих эмоциональных излияний мама, отложив ложку, которой она помешивала соус, самым спокойным и добродушным тоном спросила:

– А ты никогда не задумывалась, что, может быть, все дело в тебе? Если все вокруг тебя несправедливые, нечестные, жесткие, невнимательные, наглые, то, может быть, это потому, что ты сама такая? Может, ты сама так себя ведешь? А твои одноклассники просто отражают твое отношение к ним?

Я была ошеломлена и возмущена. «Как это так, – подумала я. – Да ничего подобного! Я прекрасно ко всем отношусь. И все дело в моих одноклассниках, которые вечно лезли куда-нибудь без очереди, или жадничали, или ябедничали. Я же себя не вела, как они! Что за дикая мысль! Вот и мама теперь против меня!»

В тот день я не на шутку разобиделась на нее, посчитав, что она встала на сторону моих обидчиков.

Однако несколько недель спустя, после особенно тяжелого дня, случился момент, когда у меня в голове словно загорелась лампочка. «Может, мама права? – пришла мне в голову мысль. – Может, все дело действительно во мне, и я сама создаю вокруг себя свои проблемы?»

На следующее утро, после хорошего крепкого сна, я встала с постели в полной решимости понаблюдать за собой и проверить, а как я сама-то веду себя с другими людьми? Я решила посмотреть: выдержит ли брошенное вскользь замечание мамы проверку реальностью? Изменят ли мои одноклассники свое отношение ко мне, если я сама буду относиться к ним не так, как всегда?

В ближайший понедельник, когда я отправилась в школу, я больше не ожидала, что все разом начнут проявлять ко мне дружелюбие и внимание. Вместо этого я изменила себя, чтобы соответствовать ситуации. Если кто-то был расстроен, я проявляла к этому человеку участие. Если кому-то было больно, я находила время показать этому человеку, что и меня его боль задевает. Если я допустила ошибку на уроке, ответила неправильно учителю или не усвоила какие-то знания, то я не спешила обвинять учителя, а задавала вопрос себе: где я отнеслась безответственно к уроку, где была невнимательна, когда понадеялась на авось?

Я перестала контролировать поведение одноклассников, да и вообще всех окружающих людей. И взяла под контроль одного-единственного человека, которого могла контролировать, – себя.

Меня не пригласили на вечеринку? Ну и ладно! Я и сама умею себя развлечь! И вместо того чтобы дуться на своих подружек, я могу пойти с младшим братом в кино.

Взяв под контроль свои эмоции и свои реакции на происходящее вокруг, я изменила окружающую меня реальность. Я перестала чувствовать себя жертвой и стала чувствовать себя победительницей – более сильной, более эмоционально устойчивой. Я научилась прощать свои недостатки, и после этого мне стало значительно легче прощать недостатки других людей.

И с тех пор моя жизнь круто изменилась!

Повзрослев, я продолжила работу в этом направлении. Я улучшила свои взаимоотношения с отцом, когда перестала заострять внимание на его эгоцентризме и желании всегда делать только то, что нужно ему. Когда я была ребенком, жизнь всей нашей семьи зависела от его привычек, от его хобби, от его рабочего расписания или от его жизненных целей. Таким уж он был человеком. Отец никогда не интересовался ни нашими потребностями, ни нашими желаниями… И даже когда у меня появилась своя семья и свои дети, отец не изменился. Он никогда не интересовался тем, как растут его внуки, как складывается моя карьера. И я, решив в один момент не переживать из-за того, что он не проявляет ко мне внимания, стала сама рассказывать отцу и о себе, и о своих детях, и о своих хобби, увлечениях, путешествиях, семье и прочем. И всегда, когда я это делала, он с благодарностью слушал мои рассказы и радовался за меня, что у меня все хорошо складывалось, а его внуки росли умными и очень симпатичными людьми.

Я приняла его эгоцентризм, и вместо того, чтобы просить отца измениться, поменяла себя и приложила усилия для того, чтобы понять характер отца и простить его. Когда я перестала ожидать от отца, что он начнет ради меня двигать горы, чтобы соответствовать моим ожиданиям, нам стало легче общаться. И вместо того, чтобы заострять внимание на его отрицательных чертах, я стала больше обращать внимание на его ум, на его трудолюбие на его целеустремленность.

Когда мы научимся распознавать свои несовершенства и свои недостатки, нам станет намного легче прощать других людей. Мы тогда и на их несовершенства научимся смотреть сквозь пальцы. Например, так я смотрю на троих своих детей. Их характеры при рождении, в детстве и в начале взросления остались неизменными. Тот, кто от рождения был терпелив и спокоен – таким и остался, когда повзрослел. Тот, что был чувствительным, нежным и ранимым, повзрослев, остался таким же чувствительным. Тот, что был спокоен невозмутим, тверд, как скала, не изменился, даже когда вырос, а стал только крепче. Я думаю, что мы все жестко запрограммированы и следуем своей программе. Поэтому нужно учиться принимать людей такими, какие они есть.

Терпимость к нашим собственным несовершенствам помогает нам признавать и принимать несовершенства других. Как учила меня моя мама: «Если все вокруг тебя несправедливые, нечестные, жесткие, невнимательные, наглые, то, может быть – это потому, что ты сама такая? Может, ты сама так себя ведешь?»

Но теперь я формулирую это на свой лад: «Если хочешь, чтобы мир тебе улыбался, – начни улыбаться миру».

Ким Келли Джонсон

С днем рождения! Я люблю тебя, мама

Любовь матери к своему ребенку не похожа ни на что другое в этом мире.

– Агата Кристи

Я закрываю глаза и чувствую на своем лице тепло июльского солнца, согревающее меня через открытое окно автомобиля. Легкий ветерок обдувает мое лицо, словно морской бриз. В этот момент я могла бы быть где угодно, например на пляже, на котором провела практически все детство. Мне легко представить, как я сижу на теплом золотистом песке, ощущая жаркие лучи солнца на своей коже, и слушаю звуки набегающих на берег волн, которые наполняют меня мощной энергией жизни. Мое дыхание почти синхронно со звуками набегающих волн… Вдох-выдох, вдох-выдох… Я улыбаюсь. Я счастлива.

Но вот мысли мои возвращаются в настоящее – и все меняется. Мое сердце болезненно сжимается. И я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить свои тяжелые мысли.

Я открываю глаза – и вижу перед собой не море и не золотистый пляж. Я вижу серый пейзаж – серое небо, серые тучи на нем и серую дорогу, расстилающуюся впереди…

Я задаюсь вопросом: станет ли мне когда-нибудь легче? И сделав глубокий вдох, обещаю себе, что постараюсь перенести как можно легче сегодняшнюю предстоящую встречу с сыном.

Я знаю, что уже совсем скоро буду сидеть напротив моего прекрасного мальчика, которого я люблю всем сердцем. Я буду смотреть ему в глаза, а он будет рассказывать мне о своей жизни. Его взгляд будет светиться страстью и любопытством, как когда-то в детстве. И когда он будет мне улыбаться, мое сердце, как всегда, будет таять от любви.

Сегодня мы будем отмечать его двадцать первый день рождения. В шестой раз мы будем праздновать его таким образом – в учреждении, где все происходит под строгим надзором, где свобода моего сына ограничена.

Я говорю своему колотящемуся сердцу: «Успокойся». Я делаю глубокий вдох и приказываю себе: «Не смей плакать! Сегодня счастливый день – празднование дня рождения твоего первенца. Так проведи его, как самый счастливый день своей жизни!»

Когда муж заезжает на стоянку, я снова делаю тяжелый вдох и призываю все свои силы. Муж смотрит на меня и говорит:

– Все будет хорошо. Ты справишься.

Я знаю, он прав. Его слова – большая поддержка для меня.

Я выхожу из машины и, пересекая парковку, вхожу в унылое казенное помещение, снова ощущая, что сердце вот-вот выскочит из груди. Я делаю глубокий вдох и повторяю: «Я справлюсь».

Большие, тяжелые металлические двери жужжат, и я вхожу в главное здание. В голове сами собой всплывают слова, которые я каждую неделю в день нашего свидания с сыном говорю себе тысячу и тысячу раз, как священную мантру:

«Я прощаю тебя… Я прощаю тебя».

Вписав свое имя в строку посетителей, я прохожу знакомую процедуру: ионный сканер, металлоискатель, осмотр с собакой на предмет наркотиков.

Мое сердце бешено колотится, а я повторяю про себя: «Я прощаю тебя. Я прощаю тебя за то, что ты сделал выбор, которого я не понимаю и с которым я не согласна. Я прощаю тебя за то, что ты наполнил страхом и глубокой печалью мою жизнь, сделав этот выбор. Я прощаю тебя за то, что ты украл мое внимание у своих брата и сестры, и своим поступком украл их детскую радость. Я прощаю тебя за то, что ты живешь по другим правилам, чем мы. Твой образ жизни мне не понять – но я прощаю тебя. Я прощаю тебя за мои бессонные ночи и бесконечные рыдания. Я прощаю тебя за то, что ты последние шесть лет живешь здесь и потому отсутствуешь за нашим семейным праздничным столом в свой день рождения, а также во время Рождества и Дня благодарения. Я прощаю тебя…»

Когда обычные формальности закончены, я наконец могу выдохнуть с некоторым облегчением: часть трудного пути позади. Затем я прохожу через вторую пару тяжелых металлических дверей, и офицер исправительного учреждения велит мне занять место за столом номер десять. Я пересекаю комнату для свиданий и нахожу свой стол. Это далеко не праздничный стол с угощениями, на нем нет торта и свечей, которые полагается задувать в такой день. В этом помещении для свиданий нет подарков. Сюда не могут войти друзья и другие члены нашей семьи, чтобы дружно спеть «Happy birthday to you»! Этот небольшой столик с четырьмя стульями, прикрепленными к полу, будет разделять тебя и меня. А стул, на который тебя усадят, помечен красным, потому что этот стул для людей, чья свобода ограничена.

Оглянувшись через несколько минут, я наконец увидела своего сына. Он улыбается мне – и я тут же забываю обо всем на свете. Не важно, где я сейчас и что это за место. Не важно, при каких обстоятельствах происходит наша встреча. Важно, что я снова вижу его – моего мальчика. Мое сердце наполняется радостью и любовью. Боль мгновенно уходит. Больше ничего нет, только радость встречи. И счастье, когда я слышу, как сын, обняв меня, успевает шепнуть мне на ухо:

– Я люблю тебя, мама.

Триш Л.

Прощение приносит свободу

Не каждого отца можно назвать настоящим отцом. Настоящий отец – тот, кто вложил в тебя душу и сердце.

– Уэйд Боггс

Когда мне было шесть, я узнала, что мой настоящий отец не тот, кого я знала практически с рождения и кто воспитывал меня всю жизнь, – оказывается, то был мой отчим. А моим биологическим отцом был какой-то другой мужчина, которого я никогда не видела. В то время мне трудно было осознать, что все это значит. Но когда мои родители познакомили меня с родственниками моего биологического отца и моей единокровной сестрой, я стала понимать, что все не так просто в моей семье. Родня моего отца (мои кровные бабушка и дедушка) встретили меня с распростертыми объятиями. Однако мой отец не захотел со мной знакомиться. В шесть лет я из-за этого еще не переживала. Ведь я росла в любящей семье, у меня были мама и папа, для которых я являлась центром их жизни. Я не ощущала недостатка в любви. А отцовскую заботу и любовь я получала от отчима.

Я часто бывала в гостях у родителей моего отца (у бабушки и дедушки), у меня с ними были прекрасные, нежнейшие отношения, я чувствовала их любовь и привязанность. Кроме того, я общалась и со своими единокровными дядями, тетями, кузенами и кузинами, со своей единокровной сестрой. Встречаясь со всеми ними, я также не чувствовала себя обделенной любовью родных людей. Но мне словно чего-то не хватало… Я хотела узнать поближе того человека, который от меня отказался. Я хотела понять, что он собой представлял. В какой-то момент это даже стало навязчивой идеей для меня. «Что со мной не так? – спрашивала я себя. – Что не так с ним? Откуда у него такая стойкая нелюбовь ко мне?»

И хотя я не ощущала недостатка в любви со стороны отчима, которого с детства называла «папой» и который давал мне много внимания и заботы, баловал меня, был ко мне терпелив и проявлял ко мне мудрость, по какой-то причине я все равно вбила себе в голову, что должна получить внимание от родного отца. Я словно хотела разгадать загадку… Я хотела понять, почему он так настойчиво избегает знакомства со мной? Почему решил, что я ему не нужна? Я хотела узнать, что он за человек – ведь, в конце концов, я унаследовала половину его ДНК, и у меня было к нему немало вопросов.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я решила, что пришло время действовать. Если отец не желал сделать первый шаг ко мне, то этот шаг могла сделать я сама. И я отважилась на этот шаг.

У бабушки с дедушкой я узнала номер его мобильного телефона и однажды, набравшись смелости, позвонила.

– Алло, это Джим? – быстро спросила я, как только услышала в телефоне его голос.

– Э-э, да, – ответил он.

– Извините, я ошиблась номером, – выпалила я в панике и нажала «отбой».

Сделав глубокий вдох, а затем еще немного подышав, чтобы успокоиться, я решила больше не звонить, а просто отправила эсэмэс – на письме мне было легче выразить свои мысли. Я написала ему, что я его дочь и мне хотелось бы с ним познакомиться. И еще добавила, что мне от него ничего не нужно и я просто хочу узнать его ближе и рада буду пообщаться с ним. Оставив ему номер своего телефона, я попросила перезвонить…

Я подождала несколько минут, потом несколько часов, а потом несколько дней. Он так и не прислал ответа и не перезвонил. Но его молчание было красноречивее любого ответа – оно говорило о том, что он не разделял моих чувств и не хотел меня знать.

Я был раздавлена и обижена.

В течение многих лет я ужасно злилась на него. Я чувствовала себя отвергнутой и ненужной. Я долго носила в себе обиду и гнев, и эти чувства угнетали меня. В конце концов я призналась отчиму, что мне не дают покоя мысли о том, что мой родной отец от меня отказался и не желает меня знать. На что отчим сказал мне:

– Меган, ну ты ведь уже не ребенок – ты взрослый человек. Так и отнесись к этой ситуации, как взрослая, – прости отца. Какая тебе польза от того, что ты на него обижаешься и злишься?

Мой отчим – хороший человек. Он всегда относился ко мне как ко взрослой и учил хорошим поступкам на собственном примере. Но в тот раз мне было нелегко последовать его совету. «Почему я должна прощать отца? – думала я. – Ведь он даже не испытывает чувств вины из-за того, что бросил меня! Ему все равно! Он нисколько не сожалеет!»

Гнев так и кипел во мне. И я думала только о мести и сатисфакции. Я мечтала о большом личном успехе – чтобы отец понял наконец, кого он потерял, когда отказался от меня.

С того времени прошло немало лет… Какое-то время моя злость еще сохранялась. Но я помню точно тот момент, когда меня отпустило – и я перестала переживать о том, что родной отец выбросил меня из своей жизни.

Это случилось, когда я родила своего сына. Я смотрела на его крохотное личико, на его маленькие кулачки… Мой малыш был таким красивым! И вот тогда я поняла, чего лишился мой отец…

Я точно знала, что он никогда не увидит этого маленького мальчика, своего внука. И никогда не познакомится с ним. Он никогда не возьмет на руки этого крошечного младенца, который спал у меня на груди, пока я сидела в кресле-качалке в больнице…

В первые же дни жизни моего сына он был окружен всеми близкими, любящими его людьми – с ним был мой муж (его папа), с ним были моя мама и мой отчим (его бабушка и дедушка). Нас всех соединяла любовь, мы были настоящей крепкой, дружной семьей!

Родного отца мне заменил мой отчим – самый добрый, самый любящий человек, привязанность которого оказалась крепче кровных уз. Ради меня он готов был броситься и в огонь, и в воду. Всю мою жизнь он стоял за меня горой. Он был рядом со мной с тех пор, как мне исполнился год, он всегда подбадривал меня, поддерживал и любил. И для моего сына он стал самым лучшим, самым добрым дедушкой.

Сидя в темной больничной палате с моим маленьким мальчиком на руках, я простила мужчину, который считался моим родным отцом… Возможно, он сделал выбор, который был для него лучшим выбором. Но в тот момент, находясь в больничной палате со своим новорожденным сыном, я осознала, что его выбор был лучшим выбором и для меня. Если бы все случилось не так, как случилось, то я бы не узнала своего отчима.

Я простила своего отца за то, что он отказался от меня. Потому что иначе его не заменил бы самый лучший папа, о каком только может мечтать девочка. Без него я бы не стала той женщиной, которой являюсь сейчас.

Меган Волмер

Квадратный колышек, круглое отверстие

Будь верен себе.

– Шекспир

Когда я училась в колледже, мой молодой человек, с которым мы встречалась пять с половиной лет, однажды внезапно порвал со мной. В то время мне было двадцать четыре, и это были мои первые серьезные отношения, поэтому наш разрыв стал для меня настоящей трагедией. Я не была готова к такому повороту событий… Опустошенная и подавленная, я несколько дней проплакала в своей комнате. Я не понимала, что произошло. Почему изменились его чувства? Может, он в кого-то влюбился? Может, ему стало тяжело ко мне приезжать из-за того, что мы жили на расстоянии друг от друга?

Я измучила себя этими вопросами, однако ответа не находила. И какие бы причины ни послужили толчком к его решению, я была намерена все исправить. Я очень хотела восстановить наши отношения.

Мои родители поддерживали меня в это время, выслушивая мои жалобы и пытаясь мне как-то помочь. Но мой отец высказывался против того, чтобы я звонила своему парню и пыталась с ним помириться.

– Послушай, Криста, – говорил мне папа. – Ты хочешь просунуть квадратный колышек в круглое отверстие – пытаешься совместить несовместимое. Отпусти его. Забудь о нем. Вы с ним разные. Он уже второй раз так поступает с тобой. Однажды ты уже мирилась с ним, но, как видишь… Ты не можешь заставить его полюбить тебя. Запомни: квадратный колышек невозможно вставить в круглое отверстие.

Мудрые наставления отца никогда меня не подводили в прошлом, но в этот раз я не хотела их слушать. Мне было страшно даже представить, что мой парень найдет другую девушку и влюбится в нее. Я не хотела, чтобы он кем-то меня заменил!

Моя самооценка резко упала. Я начала сомневаться в своем уме, в своей привлекательности. Я вела постоянные диалоги с собой, спрашивая себя: в чем я не дотягиваю до идеала? Может, я недостаточно креативна? Может, у меня плохое чувство юмора? Может, моя фигура недостаточно идеальна? Где, в каком аспекте я несовершенна и что мне надо улучшить в себе? Я могла бы превратиться в такую девушку, какой он хочет меня видеть! Ради него я готова измениться! Я могла бы подстроиться под его стандарты и требования.

– То, что он порвал с тобой, не значит, что ты недостаточно хороша, – успокаивая меня во время очередного моего приступа рыданий, объяснил папа. – Это просто означает, что ты не та, кого он ищет. И это не обязательно плохо. Зачем ты плачешь сейчас? Пусть он плачет, потому что это он потерял такую девушку, как ты. Зато вместо него повезет кому-то другому. Другому парню ты будешь нравиться такой, какая ты есть. Тебе не нужно меняться. Для какого-то другого парня ты будешь самим совершенством.

Однако слова отца и в тот раз не запали мне в сердце. Я думала: «Если я большая потеря, то почему я сейчас рыдаю, а не он?!»

С тех пор как произошло наше расставание, я не находила себе места. Я не могла читать, не могла встречаться с друзьями, не могла смотреть кино… Я ни в чем не находила успокоения, меня ничто не трогало и ничто не волновало кроме моей боли. В конце концов одна из моих подруг предложила сходить к психотерапевту.

Я восстанавливалась почти год. Это был год самоанализа и самопознания. Я прочитала множество книг, побывала на нескольких свиданиях и с головой ушла в свое творчество – начала писать. За этот год я постаралась разобраться в себе и выяснить, что для меня важнее всего в жизни, какие у меня приоритеты, что мешает мне достичь моих внутренних целей и что для моей же пользы мне следует отпустить.

Терапия помогла мне осознать то, что отец был прав, говоря в свое время, что мой молодой человек разорвал наши отношения, потому что искал чего-то другого. Его не все устраивало, что-то не срасталось, и для него расставание было правильным поступком, хотя это и разбило мне сердце. Я не могла повлиять на его решение, но у меня была возможность переосмыслить случившееся и двигаться дальше. Но сначала мне нужно было простить моего молодого человека за то, что он не выбрал меня… Я ему не подходила, как не подходит квадратный колышек к круглому отверстию.

Прошло достаточно много лет с тех пор. Но эта простая фраза стала служить для меня ключом во многих сложных жизненных ситуациях. Она спасала меня, когда у меня случались непредвиденные препятствия в карьере, когда не оправдывались мои многообещающие писательские начинания, когда я получала отказы и когда захватывающие перспективы рассыпались в прах, и мне нужно было начинать все заново.

В такие моменты не так-то легко было вспомнить это изречение и представить, как воображаемый квадратный деревянный колышек не проходит в круглое отверстие. Но всегда, когда мне удавалось осознать, что не всегда все должно соответствовать моим личным ожиданиям и не всегда в реальности все должно идеально совпадать с моими грезами, я находила в себе силы двигаться вперед. Как только я смирялась с тем, что чему-то просто не суждено случиться, как только снова призывала к себе всю свою веру и отпускала контроль, все в конце концов вставало на свои места.

Что же касается моего молодого человека… Насчет него папа, как всегда, оказался прав. Я так и не позвонила ему. Хотя это было нелегкое для меня решение. Но позже я поняла, что поступила правильно. И уже через несколько лет нашла мужчину, который идеально мне подходил и которому идеально подошла я.

Криста Харнер

Лучше всякого золота!

Единственный способ разорвать болезненную связь с прошлым – простить и освободиться.

– Кэтрин Пондер

Однажды я получила необычное письмо с приглашением на «Золотую вечеринку», в котором говорилось: «…это закрытое мероприятие, и на него можно принести свои старые, сломанные, ненужные, неиспользованные и немодные золотые/серебряные/платиновые украшения и получить взамен деньги. Если предложенная цена Вас удовлетворит, то за украшения заплатят наличными на месте!»

Я перебрала все свои старые драгоценности в шкатулке и поначалу не нашла ничего подходящего. Однако порывшись еще немного, заметила на дне старое обручальное кольцо – напоминание о моем неудачном браке. Когда-то это скромное колечко из сплава розового и белого золота обещало мне счастливую семейную жизнь с мужчиной, в котором я души не чаяла. Но наши супружеские клятвы не выдержали испытания временем. Верность, в которой мы поклялись друг другу у алтаря, обменявшись обручальными кольцами, умерла мучительной смертью.

Это кольцо я сняла с пальца более двадцати лет назад, и с тех пор оно лежало на дне шкатулки – я совершенно про него забыла.

Одно время я хотела его переплавить и превратить во что-то новое, так сказать, возродить эти несколько граммов золота, словно птицу Феникс, и тем самым исцелить себя волшебным образом от пережитой боли. Но жизнь оказалась не так проста, и мое исцеление после развода с мужем пришло не на столько быстро, как мне бы хотелось. Я не решилась трогать кольцо и переделывать его, а постаралась переделать себя.

Скажу честно, далось это мне нелегко. После развода я чувствовала себя старой, сломленной, ненужной, несовременной. Я долго не могла избавиться от переживаний – будучи первым человеком в нашей семье, который прошел через развод, я просто не знала, как справляться с подобного рода болью.

Я чувствовала себя преданной, полностью разбитой, потерпевшей сокрушительное поражение. Я не могла волшебным образом простить бывшего мужа и жить дальше как ни в чем не бывало. Прощение мне не давалось долго. Но я все равно продолжала жить – как умела, как получалось. Я просто старалась, чтобы моя жизнь каждый день хоть в чем-то становилась лучше.

Мне выплатили опцион по акциям на работе, так что я смогла стать единственной владелицей моего (а прежде «нашего») дома. И сразу после этого я себя почувствовала намного легче – я была счастлива, что мне не нужно переезжать.

Уже в тридцать с небольшим я научилась заботиться о доме и жить самостоятельно, как независимый человек. Шли годы, и жизнь моя продолжалась. За прошедшие двадцать лет мое обручальное кольцо, хранясь на дне шкатулки с драгоценностями, не принесло мне никакой пользы – поэтому я решила его отнести на «Золотую вечеринку».

Удивительно, но, как оказалось, я давно не испытывала никаких обид по поводу моего разрушенного брака – во мне не осталось никакой боли, никакого возмущения или подавленного гнева. Кольцо больше не имело для меня ценности. Время исцелило меня, а я и не заметила, как стала чувствовать себя свободной.

Мне больше не хотелось обвинять. И я увидела наш брак словно со стороны. Я стала больше понимать о том, кто какую роль играл в нашем союзе. И пусть на это осознание ушло много времени, я действительно продвинулась вперед. Я была благодарна себе за то, что не потратила последние двадцать лет жизни впустую с человеком, который не уважал меня, не ценил и плохо ко мне относился. Несмотря на то что поначалу после развода меня пугала неизвестность, я прожила последние двадцать лет очень хорошо, потому что чувствовала себя свободной. Мне нравилось быть самодостаточной женщиной. И я была рада тому, что и у моего бывшего мужа тоже все было хорошо.

За эти годы я поняла, что к прощению нельзя принудить. Но его можно вырастить из самого маленького зернышка надежды. Я посадила свое зернышко независимости тогда, когда полностью выкупила свой дом – и это позволило мне выйти из несчастливых отношений и сделать первый шаг в мое будущее.

На той «Золотой вечеринке» я продала старое обручальное кольцо без колебаний и сожалений. И поскольку за эти годы я поняла, что радость мне приносят собаки, я потратила эти деньги на то, чтобы взять себе в дом пса (наполовину корги), которого кто-то оставил беспризорным на парковке техасского продуктового магазина. Мы оба знаем, каково это – оказаться брошенным и начать все сначала. Я называю его Херби – Жук Любви, и этот мой «золотистый жучок» прекрасен – лучше всякого золота!

Дженни Павлович

Эмоциональные оковы

Мужчинам бывает нелегко выразить свои чувства. Но если они все же иногда это делают – их сердцам становится значительно легче.

– Франческо Гвиччардини

– Постарайся просто отвлечься от этой проблемы, – сказал отец, после того как я разрыдалась, сообщив, что моя третья попытка вылечиться от бесплодия ни к чему не привела.

– Но, папа, как я могу отвлечься! – воскликнула я. – Это был наш последний шанс! У нас никогда не будет детей. Я никогда не стану матерью!

– Тогда просто смирись с этим, – ответил он. – Теперь ты уже точно знаешь, что с этим ничего не поделать – смирись и двигайся дальше. Переключись на что-то другое.

И сказав это, он сам тут же перевел разговор на другую тему.

Я была обижена и подавлена – его равнодушие к моей проблеме ранило меня. Да, тогда я восприняла его поверхностный (как мне показалось) ответ просто как нежелание обсуждать мою тяжелую жизненную ситуацию. Мне показалось, что это несправедливо по отношению ко мне. Ведь сама я в течение нескольких последних месяцев давала отцу очень много внимания и заботы, поддерживала его после смерти моей мачехи. Отец очень горевал, и я, будучи ответственной дочерью, ежедневно звонила ему и навещала два раза в неделю. Я от него тоже ждала поддержки – а что получила взамен? Равнодушие. Поверхностное отношение. Он вел себя так, будто ему было все равно, стану я матерью или нет!

Через несколько недель за праздничным ужином, который я накрыла в честь дня рождения отца, у нас снова зашел разговор о том, что я не смогу иметь детей, и я снова расплакалась.

– Я не понимаю, к чему столько слез! – холодно спросил отец, докладывая себе на тарелку еще бефстроганов и дикого риса. – Мне, например, было бы все равно – есть у меня дети или нет. Нет детей – меньше головной боли.

Его слова повергли меня в шок. Потрясенная таким заявлением, я даже не нашла подходящих слов в ответ и до конца ужина почти ничего не сказала. После того как отец ушел, я заперлась в спальне и прорыдала остаток вечера. Отец не только не сумел утешить меня, он фактически признался, что был бы рад, если бы и я не родилась, – он полностью обесценил мое существование! И это при том, что я была его единственным ребенком! Конечно, он и не думал обидеть меня намеренно. Во всяком случае, я надеялась на это. Мне хотелось верить, что он произнес свою реплику не подумав, не углубляясь в смысл слов. И я была уверена, что в ближайшее же время он все осознает и извинится передо мной… Но никаких извинений не последовало. Напротив, отношение отца ко мне стало еще более холодным. Мы начали реже видеться, реже говорить по телефону. Наше общение свелось к минимуму. И чем меньше мы общались, тем больше копилась моя обида на отца.

В течение нескольких месяцев я действительно отвлеклась от проблемы своего несостоявшегося материнства и с головой погрузилась в проблему сложных взаимоотношений с отцом – теперь он стал занимать все мои мысли. Он и мой невысказанный гнев, который разрастался как снежный ком. Из-за постоянного гнева и обиды я ощущала себя больной, у меня начались проблемы с пищеварением. Мне стало еще хуже, чем было раньше, – к моей печали по поводу того, что у меня никогда не будет детей, прибавилась печаль о том, что я как дочь тоже потерпела полное поражение. Из-за того, что я все время носила в себе невысказанные деструктивные эмоции и не желала расставаться с ними, я перестала молиться и медитировать, перестала видеть радость в жизни. И моя вера в Бога пошатнулась. Я чувствовала себя абсолютно несчастной.

А потом случилось чудо. Однажды ночью мне приснилась мама, умершая двадцать лет назад, и она мне кое-что сказала во сне, что полностью изменило мой взгляд на отца.

– Что ты хочешь от него? – спросила она. – Он же всегда был таким! В течение двадцати семи лет он был глух к моим чувствам. Почему ты решила, что он изменится?

Я проснулась от смеха. Меня словно осенило: насколько же глупыми были мои ожидания! Отец действительно всегда был таким. Он мог выслушать, помочь каким-то практическим делом, но утешать он никогда не умел. И все это время я пыталась добыть воду из камня.

В течение нескольких недель я от души смеялась каждый раз, когда вспоминала мамины слова, произнесенные во сне. Временами я даже представляла, как она смеется вместе со мной. Постепенно я освободилась от своего гнева и нереалистичных ожиданий и тогда почувствовала благодарность за то, что отец мог дать мне взамен эмоционального утешения что-то другое. И причем этого было немало: он мог меня выслушать, мог починить термостат в моей машине и отогнать ее в ремонтную мастерскую, мог посвятить меня в последние политические и экономические новости, мог просветить насчет новинок в сфере технологических разработок. Он давал мне много чего помимо эмоций и утешения!

Короче говоря, я простила его.

Время шло, а отец все еще иногда отпускал реплики, которые меня ранили. Однако я напоминала себе о его хороших качествах и о своем решении снизить ожидания относительно его способности проявлять сочувствие. Вместо того чтобы искать сочувствия у него, я стала находить его у своих подруг, а также у психолога, которые смогли поддержать меня в моем горе из-за того, что у меня не будет детей. Хотя я все еще продолжала печалиться, наши отношения с отцом улучшились. И все благодаря тому, что я простила его. Я снова начала молиться и медитировать, и снова обратилась к вере.

Примерно два года спустя произошло еще одно чудо. Я с удивлением обнаружила, что отец начал понемногу выражать эмоции. Например, он со слезами на глазах рассказывал драматические истории из своего раннего детства о том, как его братья и сестры обзывали его плаксой. Он также признался, что сдерживать чувства (а по сути, прятать их) его приучили в семье, когда он был еще малышом – и родители запрещали ему и его братьям и сестрам открыто выражать свои эмоции. Наконец, он даже объяснил мне, почему повел себя так отстраненно, когда я сообщила о моей неразрешимой проблеме с бесплодием.

– В то время я сам едва справлялся с тем, что на меня свалилось, – тяжело переживал смерть твоей мачехи. Я чувствовал себя настоящей развалиной. И если бы в тот момент еще и твое горе стал переживать глубоко, я, пожалуй, и сам бы умер.

Когда отца не стало, я еще не один раз возвращалась мыслями к его неспособности выражать эмоции. Причины этого лежали глубоко в его детстве. И когда я просто начала ценить отца за то, кем он был и как проявлялся ко мне, не в эмоциях, а в делах, то это помогло нам сблизиться, а отцу – лучше раскрыться передо мной, потому что он тоже увидел, что я принимаю его без всяких условий.

Теперь, когда мне бывает трудно кого-то простить, я вспоминаю, как простила отца. И всегда, когда я прощаю, мне становится легче.

Джессика Лофтус

Глава 11

Если ты жертва

Случайная встреча

В сострадании есть благородство, в сопереживании – красота, в прощении – милосердие.

– Джон Коннолли

На тот момент, когда это произошло, я уже второй год работала в столовой местной начальной школы и была очень довольна тем, как складывалась моя жизнь. Все у меня было хорошо. День всегда начинался на позитивной ноте благодаря моим поездкам на работу по живописной узкой и извилистой проселочной дороге. Но 6 марта 2017 года жизнь внесла некоторые коррективы в мои устоявшиеся, размеренные будни…

То утро выдалось дождливым и холодным. Я, как обычно, ехала на работу – особо не спешила, по пути слушала радио. Дорога была мне до мелочей знакома – я практически каждое утро проезжала этот лесок в течение двух лет. Ничто не предвещало неожиданностей, пока на одном из поворотов, когда я чуть притормозила, чтобы свернуть за холм, мне навстречу внезапно не выскочил внедорожник, который я заметила лишь, когда его хромированная решетка со всей скорости влетела в мое лобовое стекло. Это было последнее, что я помнила, прежде чем потерять сознание.

Не знаю, как долго я была в отключке, но когда я открыла глаза, то все, что видела, – это разбитое лобовое стекло моей машины, а все, что понимала, – это то, что не могу пошевелить руками, чтобы стереть кровь с лица или отстегнуть ремень безопасности, который смертельно давил на мою грудную клетку.

Случайные свидетели происшествия, проезжавшие мимо, вызвали «Скорую помощь». Но воздушная служба не смогла приземлиться на место аварии из-за лесистой местности, в которой я находилась, и меня отвезли на «неотложке» в ближайший травматологический центр, расположенный примерно в тридцати минутах от места, где я пострадала. К концу дня врачи сообщили, что у меня восемь переломов, и мне потребуется две операции. Кроме этого, у меня была сломана шея в четырех местах, ремнем безопасности мне передавило ключицу, которая тоже оказалась сломанной, и еще были раздроблены правый локоть, ребро и коленная чашечка.

В течение следующих нескольких дней, пока я находилась в больнице, я узнала и другие подробности аварии. Оказалось, что со мной столкнулся старшеклассник, спешивший на урок в нашу местную школу. Он по какой-то причине выехал на встречную полосу и не заметил мою машину. Так произошел этот инцидент – мы врезались лоб в лоб.

От своих друзей и знакомых, навещавших меня, я также узнала, что парнишка был сильно расстроен произошедшим. И, кажется, тоже пострадал, но не так тяжело, как я.

Мне было жаль его – я прекрасно представляла, как ему, совсем еще юному, должно быть, нелегко со всем этим справляться. Наверняка его мучило чувство вины – такое происшествие не всякий взрослый сможет нормально пережить…

Мое выздоровление протекало стабильно, но медленно. Мне требовалась помощь во всем: чтобы вставать, садиться и ходить. Я не могла принять душ или вымыть голову больше двух недель из-за шейного бандажа, который не разрешалось снимать. Я не могла пользоваться правой рукой (а я правша). Лекарства, которые я принимала, повлияли на мое зрение, и я не могла читать (а чтение – одно из любимых моих занятий). Мне оставалось только лежать и размышлять… Что я и делала.

Все мои мысли были, конечно же, об аварии, о том, как я буду жить после нее, и еще я думала о подростке, которому в тот момент тоже было нелегко. Мне сказали, что у него имелись какие-то физические травмы, но я была уверена, что морально и эмоционально он был травмирован гораздо сильнее.

К середине июля мое лечение завершилось, и я почти полностью восстановилась. Я с нетерпением ждала следующего учебного года, потому что очень соскучилась по работе. Однако между делом я обдумывала, смогу ли найти какой-то другой маршрут, чтобы добираться до школы другой дорогой (проезжать каждый день место аварии было довольно неприятно).

Примерно через год и два месяца после моего несчастного случая я как-то заглянула в один из супермаркетов, и там ко мне подошла незнакомая женщина и спросила, не Сюзанна ли я. Когда она представилась, я поняла, что это мать того подростка, который врезался в мою машину. Мы разговорились, и я узнала, что паренек в той аварии сломал запястье, а в настоящий момент он проходил психотерапевтическое восстановление. Несчастный случай сильно повлиял на его эмоции, ему требовалась поддержка специалистов. И кроме того, он стал бояться водить машину… В общем, ему тоже было нелегко. Его мать сказала, что он поступил в колледж, но все еще переживал из-за аварии.

Я тогда подумала, какая же мужественная эта женщина! И более того, очень внимательный, добрый и честный человек. Ее сожаления по поводу происшествия не были формальными – она высказывала их от чистого сердца. Я была рада познакомиться с ней. Мне бы очень хотелось встретиться и с ее сыном, чтобы успокоить его, сказать, что у меня все в порядке. Я хотела снять хоть часть его тревоги и избавить его от чувства вины. Но я даже не знала, как этот паренек выглядит – так что надежды на то, что мне когда-то удастся поговорить с ним, были минимальны.

Примерно еще через полгода наша дочь, учившаяся в старшей школе, пригласила нас с мужем на рождественский школьный концерт, в котором она выступала. И к моей радости, войдя в актовый школьный зал, первой взрослой, которую я увидела, оказалась та женщина из супермаркета – мама сбившего меня подростка. Тут же выяснилось, что ее младший сын тоже принимал участие в концерте (пел в хоре), и вся их семья пришла его поддержать. (Я легко узнала среди школьников ее младшего сына – он был очень похож на мать). А когда концерт закончился, к этому мальчишке подошел парень в обычной толстовке с капюшоном и в бейсболке, и я сразу поняла, что это его старший брат – тот самый старшеклассник, который врезался на своей машине в мою.

Долго не раздумывая, я пробралась сквозь толпу, поднялась по ступенькам на сцену и оказалась рядом с ним. Он улыбался, был счастлив и шутил со своими друзьями и братом. Когда он посмотрел на меня, то тоже приветливо улыбнулся.

– Привет, я Сюзанна, – сказала я, протянув ему руку.

Его улыбка мгновенно сползла с лица, и на нем отразились страх и смятение. Паренек, конечно же, понял, кто я.

Вообще-то я не готовилась заранее, что буду делать и говорить. Я повела себя совершенно спонтанно (хотя не раз представляла нашу возможную встречу). Я просто повторила то, что сказала его матери в магазине несколько месяцев назад:

– Со мной все в порядке. Пожалуйста, не переживай и не вини себя. Я никогда не злилась на тебя. И прости себя за тот случай…

Внезапно он обнял меня, не обращая внимание на всех людей вокруг нас – на его брата, друзей и зал, в котором все еще было полно людей. Мне тоже было все равно. В тот момент мы ничего не замечали вокруг.

– Я знаю, ты тяжело пережил тот случай, – продолжала я, когда мы разомкнули объятия. – Мне тоже пришлось нелегко. Жаль, что с нами все это приключилось. С момента аварии я не переставала думать о тебе…

– Правда? – спросил он (и я почувствовала по его голосу, что он готов заплакать).

– Да, правда, – ответила я быстро, понимая, что и сама вот-вот разрыдаюсь от переполнявших меня чувств. И, похлопав его по плечу, повернулась и быстро направилась к выходу из актового зала.

Говорят, что прощение нужно нам самим, а не другим людям. Но я никогда не чувствовала, что этот мальчик виноват передо мной. Это был несчастный случай – несчастный не только для меня, но и для него. И я была единственным человеком, который мог облегчить его эмоциональную боль после произошедшего. А когда он обнял меня, я ощутила, что все негативные эмоции (вина, стыд и печаль), которые он, возможно, все еще испытывал, исчезли…

И это было, по правде сказать, наше обоюдное исцеление.

Сюзанна Кейтхамер

Ты прощен

Прощение – это ключ, отпирающий двери обиды, и сила, разрывающая цепи горечи.

– Корри тен Бум, «Цитаты из записной книжки»

В половине пятого утра меня разбудил телефонный звонок. Подскочив с постели, я схватил трубку.

– Это мистер Поллок? – спросил незнакомый голос.

– Да, это я. Что случилось? Кто это? – задал я резонный вопрос.

– Это диспетчер из Департамента шерифа округа Трешер. В Хайшеме произошла серия краж со взломом. Вполне вероятно, что ваш магазин «Хайшем-хардвер» тоже взломали. Вы могли бы подъехать сейчас к своему магазину и дождаться шерифа, чтобы запротоколировать взлом?

– Хорошо, – сказал я.

Закончив разговор, я не сразу успокоился: новость меня ошеломила и вывела из себя. Я порядком разозлился! Кому понадобился мой магазин?! Почему людям не живется спокойно?!

Одевшись, я предупредил жену, что должен уехать, и отправился в Хайшем.

По дороге в город я припомнил, что мне и в самом деле в последние дни казалось, что кто-то за мной наблюдал. Значит, воры бродили поблизости, когда я запирал магазин на ночь…

Добравшись до магазина, я припарковался недалеко от входа и стал ждать шерифа. Задняя дверь «Хайшем-хардвер» была широко открыта. Сомнений не было – меня взломали.

Вскоре подъехал шериф и подтвердил, что нас ограбили – вскрыли сейф и вытащили наличные деньги. Дорогие товары не тронули, но зато все перевернули вверх дном – и зрелище это было не из приятных.

В течение часа шериф и полицейские снимали отпечатки пальцев и проводили работу по следствию. Потом все уехали, а мы женой (которая к этому моменту уже приехала в магазин) стали наводить порядок… Чувствовали мы себя ужасно – никому такого не пожелаешь.

Позже в тот же день нам сообщили, что полиция поймала воров. Один из них угнал машину, и его арестовали раньше, чем он смог выбраться из города. Другой добрался автостопом на грузовике до Биллингса. Но и его вскоре поймали – он сам себя выдал тем, что хвастался пачками денег…

Дальше все шло, как полагается: суд, приговор. Обоих парней осудили по всей строгости закона. Когда оба они оказались в тюрьме, моя злость на них немного поутихла. А три года спустя, когда я практически совсем забыл об этой краже, произошло событие, которое вновь оживило в памяти те неприятные переживания.

Однажды утром, когда я был один в магазине, в дверях появился незнакомый мужчина и, подойдя к прилавку, спросил у меня:

– Вы здесь хозяин?

– Да, я, – ответил я с улыбкой, не заподозрив подвоха.

– Давно вы им владеете? – уточнил незнакомец.

– Чуть больше двадцати лет, – сказал я и, внимательно посмотрев на незнакомца, спросил: – А в чем дело? Вы что-то хотели?

Незнакомец отвел взгляд и произнес:

– Значит, и три года назад он вам принадлежал?

Я хотел было сказать: «Да ты догадлив, приятель!», но что-то заставило меня промолчать. Вместо этого я просто ответил:

– Да.

Затем незнакомец сказал:

– Я хочу перед вами извиниться.

Не сразу поняв, о чем он, я переспросил:

– Что, простите?

Быстро взглянув на меня, незнакомец снова потупил взгляд, а потом повторил:

– Я хочу перед вами извиниться… за то ограбление. Я один из тех, кто три года назад вломился в ваш магазин.

Каким-то образом вся давняя боль, обида и переживания исчезли в одно мгновение, словно тяжелый камень упал с груди. Этот человек признал свою вину и попросил прощения – и я не мог его не простить. Прощение само снизошло в мое сердце, и я, не раздумывая, сказал:

– Ты прощен, брат.

После этого незнакомец повернулся и вышел за дверь – и больше я о нем никогда не слышал.

Я никогда не умел прощать быстро. Но в тот раз все произошло как по щелчку: когда этот парень просто сказал: «Я хочу перед вами извиниться» – своим поступком он дал мне свободу. И я простился со своим гневом.

Ли Э. Поллок

Я могла бы справиться с этим

Мы думаем, что прощение – это слабость, но это не так. Чтобы простить, нужно быть очень сильным.

– Т. Д. Джейкс

– Если бы я на две минуты оказалась в одной комнате с этим типом и у меня был пистолет, то я бы прикончила его, – призналась я как-то мужу.

– Ты бы этого не сделала, – возразил Чарли, покачав головой. – Ты не такая.

После двадцати шести лет брака он все еще думал, что знает меня. Но даже я себя не знала… Может, раньше я никогда ничего подобного не сказала бы ни об одном человеке – но то было раньше. После того как мы потеряли нашего единственного сына, Чеда, мой привычный мир изменился. И я изменилась. В моем сердце главенствовало только одно возможное решение для человека, который выстрелил из дробовика в лицо моему ребенку, – смерть. Я знала свое сердце, и оно не хотело даже слышать о прощении.

Чеду было двадцать. Кроме него у нас было еще три дочери, но между сыном и матерью всегда особая связь. Смерть Чеда повергла меня в тяжелейшую депрессию. Я приходила на кладбище, ложилась на его могилу, свернувшись калачиком, и плакала, пока муж насильно не уводил меня домой от маленькой медной таблички, которая временно заменяла надгробный камень.

Кроме всепоглощающего горя я была целиком объята холодной ненавистью к убийце моего сына.

Известие о смерти Чеда принес в наш дом молодой помощник шерифа. Он появился у наших дверей в два часа ночи, бледный как полотно, и запинаясь произнес:

– Миссис Харви… Ваш сын… Чед… Мертв.

Сначала мы подумали, что это несчастный случай. Жизнь в маленькой сельской местности, где все друг друга знают, не предполагает насильственных смертей – никто из наших соседей не осмелился бы на убийство. И, возможно, если бы это был несчастный случай, мы и в самом деле перенесли бы все по-другому и смогли бы это как-то пережить. Но злонамеренное убийство в нашей же округе, и такое жестокое! Нет, этого мой мозг никак не мог осознать!

Когда мне сообщили, как именно все произошло, я в отчаянии замотала головой, желая избавиться от страшной картины, возникшей у меня перед глазами. Представить такое страшно. Пережить – невозможно.

Следующие недели и месяцы прошли для меня как в тумане. Я не могла есть – и за первый месяц потеряла около пятнадцати килограммов. Я хотела умереть и молила о смерти. На похоронах меня вырвало… В зале суда, когда зачитывали приговор, со мной случилась истерика…

Сколько прошло времени, прежде чем я снова стала понемногу приходить в себя, точно не скажу. В конце концов, я кое-как начала шевелиться, что-то попыталась делать, но ненависть все еще сжигала меня.

Каждый день я слышала о ком-то, кто преодолел свой гнев и простил. Я видела в новостях репортаж о маленькой девочке, которую покалечил водитель, сбивший ее и сбежавший, – и она простила его. В документальном фильме о человеке, который выжил в концентрационном лагере, тоже рассказывалось о прощении… Каждая церковная проповедь, казалось, содержала в себе призыв о милосердии и говорила о том, что нужно позволить Господу самому свершить правосудие.

Я знала, что мне следует отпустить гнев, и всем нам сразу станет легче. Я знала, что, простив, поступлю правильно. Но каждый раз, когда думала об убийце сына, я с острой болью осознавала, что больше никогда не смогу обнять своего мальчика и он никогда не подарит мне внуков – таких же милых, рыжеволосых, кареглазых малышей, каким был он в детстве… И никогда больше он не сможет присутствовать на наших семейных праздниках. И я не хотела с этим мириться!

Окружающие говорили мне, что я мужественно и стойко держусь и что горе меня не сломило… Я слушала их и кивала, а про себя думала: «Да что вы знаете обо мне и моем горе!»

Наша тринадцатилетняя дочь фактически стала сиротой – я совершенно была не в силах ею заниматься, и о ней заботились ее старшие сестры. Я видела, что им тяжело, но была бессильна что-либо изменить. Я очерствела. Я ненавидела всех вокруг. Я ненавидела себя. И молилась только об одном: чтобы и меня забрали отсюда, если уж нет возможности убить убийцу моего сына. Тысячу и тысячу раз я представляла себе, как убиваю парня, которого посадили в тюрьму. Но он жил! И это, по моему мнению, было высшей несправедливостью!

Как-то муж подобрал листовку на парковке – в ней рекламировалась церковная служба в соседнем городе – и предложил мне съездить туда. Я помню, что я согласилась… Но и эта служба не помогла.

Затем как-то в одно из воскресений в нашу церковь пришел новый проповедник. Он говорил о прощении – обычные слова, какие я слышала десятки раз. Я не вслушивалась – я знала, что все, что он скажет, не затронет моего сердца.

Но вдруг я услышала:

– Большинство людей не понимают, что такое прощение, – произнеся это, он, как мне показалось, отыскал меня взглядом среди людей и продолжил говорить лично мне: – Прощение не означает, что ты должен обнять и расцеловать того, кто причинил тебе боль, и сказать ему, мол, я все понимаю, ты поступил неправильно… Нет, прощение не об этом.

У меня перехватило дыхание.

– Люди должны нести ответственность за ужасные поступки, которые они совершают, – продолжил проповедник. – Но система правосудия не всегда воздает по заслугам – и преступников не всегда уличают и наказывают. Иногда нам может казаться, что зло побеждает.

Теперь он полностью завладел моим вниманием.

– Но есть и самый Высший суд! Это Божий приговор. И он суровее, чем все суды, какие есть в нашем мире. Преступникам и отъявленным мерзавцам на самом деле все равно – простят их или накажут. Но, если вы не простите, то, безусловно, наказание за непрощение ляжет на вас!

Он продолжал говорить что-то насчет того, что прощение в первую очередь касается жертвы. Он предложил написать на клочке бумаги имя человека, который держал наши мысли в заложниках, а затем смять этот клочок бумаги и выбросить. Он предложил делать так каждый раз, когда наши мысли возвращаются к холодной ненависти. Каждый раз. Он сказал, что в некоторые дни нам придется делать это двадцать раз, а в другие – только десять. Позже, возможно, это будет лишь дважды, или, может быть, наступит день, когда мы вообще перестанем это делать и уже не будем пребывать в плену нашей ненависти.

«Я могла бы справиться с этим», – подумала я в тот момент. И эта мысль показалась мне спасительной.

И я действительно справилась. Я писала имя убийцы на клочке бумаги и, смяв, выбрасывала. И снова писала – и снова выбрасывала. Я делала так бессчетное количество раз, пока однажды не обнаружила, что совсем перестала думать о нем.

Конечно же, я вспоминала Чеда – но я вспоминала его с теплотой и любовью. Я стала чувствовать себя чище, чем когда-либо. И свободнее.

Образ моего мальчика, лежащего в луже собственной крови, больше не преследовал меня. Вместо этого в моем сознании вновь и вновь возникал другой образ сына – я видела его бегущим по полю и запускающим воздушного змея. Я видела его полным жизни, смеющимся и счастливым.

Кэрил Харви

Потерять Софи

Прости, забудь. Относись к недостаткам других так, как ты хотел бы, чтобы они относились к твоим недостаткам.

– Филлипс Брукс

Это случилось в пятницу вечером. Мы с моей подругой Сэнди сидели в нашем любимом мексиканском ресторане, ужинали, смеялись и разговаривали, когда неожиданно зазвонил мой мобильный. Номер, отобразившийся на экране, был мне неизвестен, и я проигнорировала звонок. Однако меньше чем через минуту телефон зазвонил снова – и снова с того же неизвестного номера. Когда звонок раздался в третий раз, я ответила:

– Алло.

– Дженни, привет. Это твой сосед, Декстер. Твой номер указан на ошейнике твоей собаки…

– Что-то случилось с Софи?! – сразу разволновалась я, почувствовав неладное.

– Да, – подтвердил Декстер. – Я был у себя во дворе, когда грузовик Майка внезапно выехал из-за угла… Софи снова пустилась за ним в погоню.

Софи, моя восьмилетняя собака смешанной породы (наполовину боксер, а наполовину дворняга), была всеобщей любимицей. Ее обожали и взрослые, и дети. Она была умной и очень дружелюбной, с замечательным характером. Она не гонялась за кошками, не переворачивала мусорные баки, не пачкала грязными лапами одежду людей, когда радостно приветствовала их. У нее была лишь одна плохая привычка – она постоянно сбегала с нашего двора, несмотря на то что жила в вольере. Софи была неравнодушна к грузовику службы доставки и всегда, когда он проезжал поблизости, становилась неуправляемой. Я не могла понять, почему она так неравнодушна именно к этой машине. Софи совершенно не проявляла никакого интереса к мотоциклам, велосипедам или любому другому транспорту. Ее не интересовали почтовые грузовики или фургоны. Но что-то было особенное в этом большом коричневом грузовике службы доставки, что раздражало ее – и я подозревала, что дело было в раздражающем звуке мотора. Всегда, когда Софи слышала, как грузовик приближается, она тут же срывалась с места и с сумасшедшим лаем гналась за ним. Удивительно было то, что Софи любила Майка, водителя этого грузовика. И когда он припарковывался и спускался из кабины, всегда бежала к нему и радостно приветствовала, виляя хвостом, да и не только хвостом, а всем телом!

– …Софи, как всегда, погналась за этим грузовиком… – продолжал свой рассказ Декстер. – Но Майк, когда поворачивал, задел ее задним колесом и не заметил…

– Что! – воскликнула я. – Софи ранена?! Она жива?!

– Она жива, да… – ответил Декстер. – Но состояние тяжелое. Повреждены обе задние ноги, и она едва дышит. Глаза открыты, и когда я с ней разговариваю, она помахивает хвостом.

С трудом сдерживая слезы, я дослушала Декстера, и как только он закончил говорить, сообщила, что немедленно выезжаю. Мы с Сэнди тут же расплатились и поспешили домой.

Когда мы приехали, Софи была именно в том состоянии, какое описал Декстер. Услышав мой голос, она подняла голову, и когда я опустилась рядом, лизнула мне руку. Дышала она очень тяжело и немного поскуливала.

Я набрала рабочий номер своего ветеринара, надеясь, что, может быть, случится чудо и я застану его в клинике, несмотря на то что был вечер пятницы. Но телефон не отвечал. Домашний номер тоже молчал, как и мобильный. Мне оставалось лишь позвонить с «Скорую ветеринарную помощь», расположенную в соседнем округе, что я и сделала…

Дежурный врач обещала нас принять, и мы, осторожно положив Софи на сиденье машины, помчались в ветеринарку.

Через полчаса мы были на месте. Софи всю дорогу жалобно скулила, но держалась.

Когда доктор Каннингем провела осмотр, ее слова немного нас обнадежили:

– Понадобятся рентгеновские снимки, – сказала доктор. – Проверим, есть ли внутренние повреждения… Но это можно будет сделать только утром. А пока я введу ей катетер и поставлю капельницу. Дам обезболивающее, чтобы она перетерпела ночь. А утром я вам позвоню. Сейчас можете ехать домой, отдохните немного…

Мы с Сэнди отправились в обратный путь, имея некоторую надежду на то, что Софи спасут. Но когда мы проехали где-то половину пути, доктор позвонила мне на мобильный и сообщила, что Софи резко почувствовала себя хуже.

– Мне очень, очень жаль, – сказала доктор. – Ваша собака умерла.

Как описать мое состояние? Потерять любимое животное так же тяжело, как потерять человека. Я проплакала несколько дней подряд. Мое горе долго не утихало. А через несколько недель я заметила, что горе переросло в гнев. Вероятно, когда мы не в состоянии справиться с внезапной, несправедливой потерей, наш ум ищет причину или виновников нашей боли, на которых мы могли бы обрушить все наше негодование от перенесенной несправедливости. И я нашла такого виновника – для меня им оказался Майк. Я посчитала, что Софи погибла из-за него. Это он ее сбил. Его машина так раздражала мою собаку. Это он так по-сумасшедшему гонял по улицам, что мы постоянно беспокоились, что когда-нибудь кто-нибудь пострадает – или ребенок на велосипеде, или мать с коляской, или чья-нибудь собака. И вот это несчастье произошло! И пострадала моя Софи! Он сбил мою Софи! Я никогда не прощу его за это.

Я не стала звонить руководству службы доставки, где работал Майк, хотя у меня была такая мысль. Вместо этого я стала игнорировать его самого всякий раз, когда он попадался мне на глаза. Я приклеила записку на свою дверь: «ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬТЕ ПАКЕТЫ НА КРЫЛЬЦЕ» – только чтобы не принимать пакеты с продуктами из его рук и не смотреть ему в глаза, не разговаривать с ним.

Почти год я жила так, позволяла своему затаенному гневу тлеть во мне непогашенными углями. Мои недобрые чувства по отношению к Майку не затихали.

Но вот однажды, выходя из библиотеки, я столкнулась с ним лицом к лицу. Поставив на землю пакеты, которые он нес, Майк остановил меня, взяв за руку.

– Дженни, подожди. Я давно хотел спросить: что с Софи, почему ее не видно?

– Потому что она умерла, вот почему! – в гневе ответила я и резко отдернула свою руку. – Все из-за тебя!

Я думала, Майк начнет оправдываться или защищаться. Но его реакция меня ошеломила – он разрыдался!

– Бедная Софи!.. Бедная собака… Дженни, прости меня, пожалуйста! Мне очень, очень жаль. Я заметил тогда, что задел ее. Но она не заскулила и побежала, как ни в чем не бывало. Я думал, она не пострадала… А потом я долго ее не видел – я считал, что ты держишь ее взаперти с тех пор, как это случилось, не выпускаешь…

Я покачала головой:

– Нет, она умерла в тот же день. Травмы оказались серьезнее, чем выглядели.

Майк снова коснулся моей руки:

– Прости меня, пожалуйста. Собаки вечно гоняются за моим грузовиком – я с этим ничего не могу поделать. Уже привык… Двигатель так воет, что все собаки точно сходят с ума. Мне так жаль Софи. Я так ее любил. Она была такая милая и добрая… Я хочу, чтобы ты знала, что я всегда с нетерпением ждал возможности побывать в вашем районе, потому что Софи всегда очень радовалась, когда меня видела.

Да, это правда, Софи действительно очень любила Майка. Она всегда провожала его до дверей и радостно подставляла ему свою морду, чтобы он ее погладил.

Вытерев слезы, Майк сказал:

– Я знаю, что иногда езжу слишком быстро. Но ты не представляешь, сколько заказов мне нужно развезти за день! Приходится гонять на полной скорости, чтобы успеть ко всем. Я надеюсь, что ты простишь меня.

Конечно же, я простила его – прямо там же, возле библиотеки. Я отпустила свой гнев. Я отпустила ненависть. Я простила Майка. И я так ему и сказала.

Простив его, я не перестала тосковать и горевать по своей собаке. Я все так же с болью в сердце думаю о ней. Я не стала меньше по ней скучать. Я все еще вспоминаю ее, как она лежала на носилках в больнице для животных и смотрела на меня своими добрыми карими глазами. Ее прощальный взгляд я никогда не забуду… Но чем больше времени проходит со дня ее смерти, тем чаще я вспоминаю радостные моменты, связанные с ней. Моя собака, пока была со мной, принесла в мою жизнь много счастья. И это главное!

Теперь, встречая Майка на улице, я не игнорирую его, а машу рукой, здороваюсь с ним, приветствую. Я открываю ему дверь, когда он доставляет мне в дом продукты. Я даже подарила ему фотографию Софи…

Кто-то однажды сказал: «Простить – значит освободить заключенного из тюрьмы, потому что этот заключенный – ты сам». И это правда: простив – я освободила себя из тюрьмы гнева, в которую сама же себя и заточила. И я очень благодарна за это.

Дженни Айви

Осознанное милосердие

Настоящее прощение – это когда мы не только хотим понять другого человека, но и всем сердцем стремимся осознать мотивы его действий.

– Дэвид Смолл

Известие о смерти мамы повергло меня в шок – я закричала, как раненый зверь, и мой крик напугал не только окружающих, но и меня. До этого момента я не знала, что способна извлекать из себя такие дикие звуки. Новость о том, что накануне вечером маму насмерть сбила пьяная женщина за рулем, перевернула мою жизнь…

Дни, что последовали за этой новостью, я помню очень плохо – я жила на автомате. Что-то делала, занималась организацией похорон, пыталась держать под контролем эмоции и выглядеть мужественной, чтобы не дать себе чувствовать постоянную, ноющую боль, которая не отпускала меня все эти дни. Когда же похороны прошли, и связанная с ними деятельность утихла, и я осталась наедине с собой и своей потерей – пустота и боль обрушились на меня с новой силой. Это было похоже на мощный ураган. Не знаю, откуда во мне были силы держаться и жить. Одна только ярость владела мной – я мечтала, чтобы пьяная водительница (буду называть ее условным именем Мэри) понесла самое жестокое наказание.

У нас с мамой не всегда были прекрасные отношения. Двенадцать лет мы практически не общались – были разобщены. Но потом мы помирились, и все изменилось. Мы обе стали взрослее, обе приобрели опыт, который помог нам лучше понимать друг друга. Последние пять лет мы были неразлучны – как самые близкие подруги. Я могла ей рассказать о любой своей проблеме, как и она мне – мы поддерживали друг друга, поверяли друг другу сокровенные тайны, делились мечтами. Мы вместе путешествовали, ходили на шопинг, занимались благотворительностью и творчеством. У нас были большие планы на будущее… Мама только-только вошла в свой расцвет и могла еще долго наслаждаться жизнью и радоваться в этом мире.

Но произошел этот страшный случай – и ее жизнь оборвалась. Мэри разрушила все наши с мамой светлые мечты.

Как только мой гнев утих, я почувствовала себя потерянной, опустошенной. Я не знала, где мне искать утешение и что могло бы изменить мое восприятие случившегося.

После долгих размышлений и молитв я поняла, что ничто не способно мне помочь. Мэри, даже понеся наказание, не изменила бы произошедшего – не воскресила бы маму.

И при этом я все чаще и чаще узнавала о повторяющихся случаях, когда кто-то другой вот так же погибал по вине какого-то пьяного водителя-рецидивиста. Некоторых из них арестовывали по пять раз, но они, даже выйдя из тюрьмы, снова продолжали подвергать опасности жизнь других людей.

Это дало мне отправную точку. Я подумала, что, может быть, я смогу что-то сделать для того, чтобы Мэри не повторила такого преступления снова и не стала рецидивисткой. Может быть, думала я, другие семьи смогут избежать потерь по ее вине, если я сумею ей как-то помочь.

Исследование, которое я провела, показало, что тюремное заключение не предотвращало рецидивы у таких водителей. По всей стране были приняты меры другого рода, и они подтверждали положительные результаты.

В разгар этого процесса я вспомнила о некоторых шоу Опры, которые смотрела когда-то давно, когда мама была жива. На этих шоу жертвы ужасных преступлений прощали тех, кто убил их близких. В то время, когда я смотрела эти шоу, все внутри меня протестовало, я думала: эти люди сумасшедшие, раз способны простить убийц! Но теперь, когда сама пережила такую потерю, я вдруг поняла, почему жертвы приняли решение о прощении. Я поняла, что их поступок не означал, что своим милосердием они поощряли преступников дальше нарушать закон. Это не так. Речь велась о другом – не о вседозволенности для преступников, а о том, чтобы не усугублять ущерб, причиненный ими, и не обрекать самих себя на разрушительную для собственной души сгущающуюся тьму негативных переживаний. Мы никого не спасем, если будем держаться за ярость и боль, – ни себя, ни того, кому требуется спасение.

Когда мне пришло время писать заявление о последствиях преступления для жертвы (это заявление должен был зачитать судья), я включила в него результаты проведенного мной исследования и объяснила, почему важно не сажать в тюрьму ту женщину, из-за которой погибла мама, а помочь ей избежать повторного вождения в нетрезвом виде. Я добавила в своем письме, что Мэри сделала в своей жизни глупостей больше, чем положено, но ни одна из них до сих пор не приводила к смертельному исходу. Я не могла себе представить, каково это – жить с такой тяжестью на душе. Я сказала судье, что, в конце концов, правосудие не будет по-настоящему справедливым без милосердия. Так я пришла к необходимости прощения.

Слушание состоялось на следующий день после Дня матери, и я выступила, сказав почти то же самое, что и в своем письме, направленном судье.

Когда судья вынес решение, он сделал все, о чем я просила, и даже больше. Он (или его сотрудники) также провел свои разыскания и добавил дополнительные меры предосторожности, чтобы помочь Мэри больше не садиться за руль в нетрезвом виде. Вынося свое решение, судья упомянул мои слова о справедливости и милосердии, отметив, что он с этим согласен и что это повлияло на его решение.

Выходя из зала суда, я знала, что нужно сделать еще одну вещь: поговорить с Мэри. Но камеры и репортеры помешали мне.

Поколебавшись, я написала ей письмо, в котором сказала, что прощаю ее и желаю ей лучшего будущего. Я не хотела вторгаться в ее жизнь, но чувствовала, что это необходимо сказать.

Несколько недель спустя я получила ответ. Дрожащими руками я развернула письмо от Мэри и прочла. Она тоже не хотела вмешиваться в мою жизнь, но также чувствовала, что должна сказать мне нечто важное.

Она рассказала мне, как много значило для нее мое письмо и мое прощение. Она добавила, что я – единственная, кто в течение ее жизни отнесся к ней как к человеку.

Прошли годы, и, насколько мне известно, Мэри не стала рецидивисткой. Судя по всему, она исправилась и живет более счастливой жизнью.

Прощение не вернуло мне маму, но, я уверена, оно спасло других людей от той же участи. И я чувствую покой, зная, что каким-то образом все было сделано правильно – как для Мэри, так и для меня. Все это произошло благодаря прощению и милосердию.

Кара Пендлтон

Путь исцеления

Если нас глубоко ранили, мы не исцелимся, пока не простим.

– Нельсон Мандела

Раньше я никогда не испытывала таких тяжелых эмоций – такой сильной ненависти, такого глубокого стыда и отвращения. Мне было стыдно от того, что я проживаю такую черноту в своей душе, но еще больше я приходила в ужас от мысли, что, если бы мужчина, который приставал с домогательствами к моей дочери, стоял передо мной, то я, не задумываясь, набросилась бы на него и задушила собственными руками.

Мой бывший муж хорошо знал этого человека и его жену. Это была пожилая пара, муж останавливался в их доме, когда ему приходилось работать за городом. Он считал их своими близкими друзьями, и мы много раз приезжали к ним с нашими детьми, нередко даже ночевали в их доме. Однако я не видела эту пару с момента нашего с мужем развода. Но вот однажды этот человек оказался проездом в нашем городе, по дороге на рыбалку, и решил навестить нас, остановившись у нас на одну ночь. И этот его визит навсегда перевернул нашу жизнь и разрушил почти до основания наш крепкий, гармоничный семейный мир…

После той ночи я едва стала узнавать свою дочь. Я наблюдала за ней и не понимала, что произошло: как полная энергии и оптимизма, целеустремленная отличница в короткий срок превратилась в неуверенного в себе, запуганного, нервного, постоянно рыдающего подростка, совершенно забросившего учебу и каждую ночь просыпавшегося от ночных кошмаров.

Я не подозревала, что с ней случился весь этот ужас… Я считала, что сделала все, чтобы мои дети никогда не столкнулись с подобным в своей жизни. Пока они росли, мы не раз обсуждали такие трагедии. И я была уверена, что необходимые знания мои дети получили и смогут себя защитить, не окажутся жертвой домогательств взрослых людей… Я считала, что мои дети знают, как поступать в таком случае, и сразу придут ко мне. Но несмотря на мою бдительность, худшее случилось, причем в моем собственном доме.

Наша жизнь превратилась в ад. Мы больше не были обычными людьми. Мы безостановочно посещали полицейское управление и отвечали на бесконечные вопросы дознавателей. У нас было множество встреч с психотерапевтами, мы пытались вернуть наш мир в прежнее русло.

Наконец наши действия стали приносить результат – и преступника доставили из другого штата в наш город. Его жена приехала с ним, и я не могла не удивляться ей. «Почему эта женщина все еще с ним?» – спрашивала я себя.

Сначала насильник моей дочери отрицал выдвинутые против него обвинения. Это означало, что в будущем нас могло ждать судебное разбирательство, на котором пришлось бы присутствовать и моей дочери – и тогда процесс неминуемо стал бы публичным. Но, к счастью, до этого не дошло. Провалив проверку на детекторе лжи, извращенец признал свою вину и подписал заявление о том, что готов понести наказание.

Как только он признал себя виновным, обвинение вызвало нас на встречу, чтобы проинформировать о ходе дела, прежде чем перейти к следующему шагу.

– У меня есть один вопрос к вашей дочери, – сказал детектив и, посмотрев ей в глаза, произнес: – Я хочу, чтобы ты знала, что у нас достаточно доказательств, чтобы привлечь этого типа к ответственности и надолго посадить за решетку. Как ты знаешь, он не в первый раз так поступает с девочками. И от твоего решения будет зависеть – сядет он в тюрьму или нет.

Дочь на мгновение задумалась, однако недолго медлила с ответом:

– Я не хочу, чтобы кто-то еще стал его жертвой. Но, думаю, что все уже достаточно настрадались. Ему нужна помощь… И нет, я не хочу, чтобы он сел в тюрьму.

Мои глаза наполнились слезами. Даже в самых смелых мечтах я не ожидала такой развязки. Я хотела, чтобы этот человек был наказан за то, что перевернул жизнь моей дочери. И несмотря на то, что моя девочка все еще тяжело переживала случившееся и пыталась собрать осколки своего разрушенного мира, у нее нашлись силы, чтобы простить человека, надругавшегося над ней. И этот ее поступок указал и мне путь к прощению. Уж если моя дочь нашла ресурсы жить дальше и сумела оставить позади гнев, предательство и боль, то и мне это доступно. Всепоглощающая тьма и ненависть, которые я долго скрывала и держала в себе, ушли вместе с моими слезами. Я выплакала свое горе, свою темноту в душе, свое унижение и разочарование. Я никогда не забуду того, что сделал этот человек, и моя дочь не забудет. Но благодаря милосердию и прощению мы смогли, наконец, ступить на путь исцеления.

Джилл Бёрнс

Из любви к сыну

Мы все иногда ошибаемся; порой мы совершаем поступки, которые имеют тяжелые последствия. Но это не значит, что мы плохие и недостойны доверия.

– Элисон Кроггон

1 мая 1998 года мне позвонили и сообщили, что мой средний сын, Роберт, тяжело пострадал в автомобильной аварии, когда они с друзьями ехали в кино. За рулем находился один из приятелей Роберта, и приятель этот был пьян. Я не знаю, почему сын допустил, чтобы машину вел пьяный друг. Сам Роберт был единственным трезвым человеком в той компании. Но мне уже никогда не узнать, что там произошло…

Когда я добралась до больницы, врачи сообщили, что травмы сына несовместимы с жизнью и он впал в кому. Нам всем – мне с мужем и нашим другим детям – оставалось только проститься с Бобби, и потом его отключили от аппарата жизнеобеспечения…

Когда мой сын испустил последний вздох, я почувствовала себя убитой и опустошенной. Но я знала, что до того, как поеду домой, я должна сделать еще одно важное дело – повидаться с Джейсоном (тем самым парнем, который сидел за рулем машины).

Я не испытывала к нему ни злости, ни обиды – я знала, что он совершил тяжелейшую ошибку. Но я чувствовала, что мне нужно с ним поговорить.

Когда мы приехали к нему в больницу (он был в реанимации, в тяжелом состоянии, но в другой клинике), медсестра согласилась впустить меня к нему, потому что я объяснила, что произошло и зачем я хочу его увидеть.

Пододвинув стул к его кровати и сев ближе, я прикоснулась к его руке.

– Джейсон, я мама Бобби, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты знал, что я прощаю тебя. Я знаю, что потерю нашу ничем не восполнить. Но мне нужно, чтобы ты знал, что я не злюсь на тебя. Я очень сожалею, что все это случилось с тобой и… с моим сыном. Пообещай, пожалуйста, что смерть Бобби была не напрасной и ты больше никогда не будешь совершать таких необдуманных поступков. Пообещай, что будешь серьезно относиться к своей жизни и жизням других людей. И не будешь так безрассудно расстрачивать ценные мгновения отпущенного тебе времени.

Джейсон взглянул на меня – и слезы потекли по его щекам. Я обняла его и чувствовала себя так, будто обнимаю своего ребенка.

Спустя несколько месяцев было назначено слушание по делу Джейсона, и я совершила еще одну поездку в Колорадо, чтобы присутствовать на заседании. Джейсон стоял в коридоре, когда я подошла к дверям суда. Мы взглянули друг на друга и обнялись. Я сделала свое заявление от лица жертвы и умоляла судью не приговаривать Джейсона к тюремному заключению. Я просила определить его на общественные работы, чтобы он мог рассказать другим людям о том, каково это – очнуться и понять, что твой друг погиб из-за твоего необдуманного поступка. Но мои просьбы не помогли Джейсону: его все-таки приговорили к тюремному заключению.

Таким образом навсегда изменилась жизнь не только нашей семьи, но и жизнь Джейсона… Такова была плата за легкомыслие.

Некоторые люди говорили, что никогда не смогли бы сделать то, что сделала я, и что приятель моего сына, из-за которого Бобби умер, не заслуживал прощения. Но я на это отвечала: «Вряд ли Джейсон сознательно хотел убить Бобби. Когда он сел пьяным за руль, он просто не думал, к чему это приведет. Все, кто был в этой машине тогда, – все они зеленые мальчишки, они просто хотели повеселиться… Никто никого не хотел убивать преднамеренно. Глупость и легкомыслие – вот в чем была их основная вина».

Мы все когда-то были молодыми и глупыми. Мы все постигаем трудные уроки, совершая ошибки. Кто-то совершает страшные ошибки и расплачивается за них собственной жизнью или тюрьмой.

В прошлом я тоже делала глупости. И тоже выпивала. И даже садилась за руль, как Джейсон, подвергая опасности других и себя, и даже не осознавала возможных последствий. Но трагедия с моим сыном еще раз показала мне, как важно не садиться пьяным за руль.

Я не поддерживала и не поддерживаю связь с Джейсоном, потому что горе после потери сына было очень велико, и я тяжело с ним справлялась и до сих пор переживаю утрату. Но я очень надеюсь, что Джейсон усвоил тот жестокий урок и, когда вышел на свободу, смог поделиться собственным опытом с другими.

Кэтрин Инскор

Мое путешествие к прощению

Когда вы испытываете неприязнь к другому человеку, вы эмоционально связаны с ним. И эта связь – прочнее стали.

– Кэтрин Пондер

Когда мне было двенадцать, отец ударил меня по лицу и сломал нос. Это был не первый случай, когда он меня бил, но по лицу ударил впервые. Раньше же в основном использовал розги.

Я выросла на Юге Америки, и здесь царила суровая дисциплина. У нас было принято говорить: «Пожалеешь розог для ребенка – испортишь его». И отец это правило воспринимал всерьез.

Тот удар по лицу был первым и единственным в моей жизни и сильно повлиял на меня. Но в память о себе отец оставил не только этот «подарок». Помимо физических оскорблений он не скупился и на словесные. Он был человеком строгим и очень критичным – все его замечания глубоко врезались мне в сердце и оставили серьезные травмы. А похвалы и комплименты отец раздавал редко, но даже его похвалы звучали сомнительно.

Когда я делала что-то хорошее, у отца обычно возникал вопрос: почему же я не сделала это лучше. Кто-то, может, решит, что он так мотивировал меня к раскрытию моего потенциала. Но я в этом сомневаюсь. На самом деле, чем взрослее я становилась, тем больше убеждалась, что способы, которыми действовал отец, ошибочны и опасны.

В результате я не только выросла неуверенной в себе из-за своего сломанного носа, но мне не хватало и общей уверенности. Я не верила в то, что могу чего-то достичь, и не думала, что вообще в чем-то хороша. Несмотря на то, что в подростковом возрасте я была в основном отличницей и три года подряд представляла школу на окружном конкурсе по орфографии, позже, в старших классах, я бросила учебу и устроилась работать на фабрику.

По мере того как я становилась старше, моя самооценка возрастала. Я увлеклась фотографией, сдала экзамены на аттестат зрелости и решила поступить в колледж, оставив фабрику. Отец чуть ли не в глаза мне смеялся, обесценивая мои долгоиграющие планы.

Мои родители были немолоды, когда я родилась. Я была третьим, не запланированным ребенком, появившимся на свет через двадцать лет после моего среднего брата. Отцу в конце Великой депрессии было всего девятнадцать, и на его долю, без сомнения, выпала трудная жизнь. Он много и тяжело работал и, в сущности, остался безграмотным. И, думаю, со времен юности в нем на всю жизнь закрепилось представление о том, что высшее образование – это что-то недосягаемое и недоступное. Даже для его умной юной дочери. Отец умер за месяц до того, как я начала учиться в колледже. И так и не узнал, что в итоге я получила диплом бакалавра и сделала успешную карьеру в местной газете.

Став взрослой, я исправила свой нос, прооперировав у пластического хирурга. Но внутреннюю травму устранить оказалось гораздо сложнее. В какой-то момент я подумала, что справлюсь самостоятельно, без помощи специалистов, но переоценила себя. И, в конце концов, нашла профессионального психотерапевта, потому что чувствовала, что обиды на отца так глубоко спрятаны во мне, что самостоятельно мне их не достать.

Я думала, что многое простила и осознала, однако выяснилось, что я все еще очень крепко держалась за свое негодование. Призраки моего детства продолжали преследовать меня. И мне очень хотелось исцелиться. Я чувствовала, что заслуживаю исцеления.

У писательницы Кэтрин Пондер я вычитала, что прощение и обида тесно связаны друг с другом, и невозможно по-настоящему простить, если внутри ты до сих пор обижаешься.

На одном из последних сеансов терапевт задал мне несколько вопросов: что такое прощение? чего мне не хватает для прощения? как выглядит прощение? и с чем его можно сравнить?

Я попыталась ответить. Но, если честно, потерпела неудачу. Единственное, что я поняла, пока ломала голову над ответами, – это то, что до тех пор, пока продолжаю злиться на отца, я все еще остаюсь маленькой девочкой, которую он способен обидеть или ударить. Я все еще остаюсь жертвой.

Когда я это поняла, я поняла и другое. А именно: то, что хочу чувствовать себя сильной, уверенной в себе, в своих талантах, в своем будущем и в том, что способна получить все, что пожелаю. Но это будет мне доступно лишь тогда, кода я освобожусь от заученной роли жертвы, когда поверю в себя, а не в слова отца о том, что я ни на что не способна.

Я поняла, как это сделать. Единственный способ отпустить боль – это сосредоточиться на своих целях и двигаться к ним. Это не означает, что в один день я забуду обиды. И это не означает, что я начну оправдывать жестокость отца. Нет, это означает, что я направляю свои мысли в будущее – к своим целям. И вместо того чтобы оставаться жертвой, ежедневно взращиваю свою силу и веру в себя.

Став взрослой, я иногда думаю о той маленькой девочке, которой была раньше; мне хочется обнять ее и подбодрить. Иногда это заставляет меня думать о моем отце, как о маленьком мальчике и молодом человеке, у которого было мало возможностей и который мог выжить только благодаря тяжелому труду. И я хочу обнять и этого маленького мальчика и подбодрить его.

Я рассказала психотерапевту, как для меня выглядит прощение. Но как я могу быть уверена, что я действительно уже простила? Прощение – это путешествие для меня, это то, что произойдет со временем.

Для некоторых из нас требуется чуть больше времени… Но все начинается с желания отпустить обиды и быть свободным. И однажды это произойдет. Причем тогда, когда мы будем думать о чем-то совершенно другом. Просто в какой-то чудесный момент мы обнаружим, что уже добрались до места назначения.

Дайан Хьюз

Аллигаторов не кормить

Счастливый человек – это не тот, у кого обстоятельства сложились определенным образом, а тот, кто определенным образом к ним относится.

– Хью Даунс

Признаюсь честно, я – самая настоящая Поллианна[6]. Если разразилась гроза, я отправляюсь искать радугу. Я нахожу позитивные черты в любой трудной ситуации. С моего лица круглый год не сходит улыбка, во всех людях я вижу только хорошие черты и иногда «раздражаю» окружающих своим веселым настроем. Большую часть дней я умудряюсь, как говорится, осушить болото, даже если там полно аллигаторов. Но бывают дни, когда аллигаторы упрямятся и кусаются в ответ на каждое мое движение. Они облизываются, предвкушая отхватить кусочек моего оптимизма. А однажды они чуть не проглотили меня целиком.

Когда мой сын Колин учился в пятом классе, я была в составе родительского комитета. Дело было утром перед праздником по случаю окончания полугодия. Мы с Колином загружали в машину пакеты с конфетами, подарками учителям, едой и играми для вечеринки. Я уже несколько раз сходила к машине и отправилась в дом в последний раз, чтобы взять сумочку и ключи. Неловко повернувшись на своем ножном протезе, я завалилась аккурат на холодную бетонную дорожку перед домом.

Но почти сразу же я перекатилась на бок и села, как профессиональный футболист, даже не задумавшись о том, что упала. Ступня моего ножного протеза лежала в метре от меня. Колин до слез перепугался, но я уверила его, что все в порядке (повезло, что у меня пышные бедра), и попросила прикатить кресло на колесиках из кабинета.

В голове крутились слова моего физиотерапевта: «Синди, ты должна подружиться со своей коляской». Но дружбе не суждено было случиться – черед два года после ампутации обеих ног ниже колена я пожертвовала мою несостоявшуюся «подругу» организации, которая отчаянно в ней нуждалась. Пришлось довольствоваться офисным креслом.

Колин позвал на помощь нашу соседку. Общими усилиями они усадили меня в кресло и отвезли к машине. Я уселась за руль, а сломанную левую ступню заботливо пристроила на пассажирское сиденье. Правая же ступня надежно держалась на конце протеза, поэтому я могла жать на педали газа и тормоза.

Когда мы приехали в школу, я заметила на парковке подругу, помахала ей и подозвала к машине.

– Ты не поможешь Колину занести сумки в школу? Сегодня утром я сломала ступню и не могу ходить.

Она ахнула. Но когда я как ни в чем не бывало показала ей рукой на ступню, лежащую на пассажирском сиденье, она рассмеялась.

– Боже, Синди, я и забыла, что у тебя ненастоящие ноги.

Мы все посмеялись и согласились, что, сломай я настоящую ногу, было бы гораздо хуже.

Я позвонила на мобильный Крису, парню, который делает мне протезы, и оставила сообщение с просьбой о помощи – возможно, в моем голосе сквозило отчаяние.

– Мне нужно вечером вернуться в школу на праздник, – объяснила я.

Я помолилась про себя о том, чтобы ногу можно было починить.

Ну и кусачие же сегодня аллигаторы, подумала я, заводя машину, чтобы отправиться в мастерскую Криса, которая находилась в центре Денвера.

Повернув ключ, я обнаружила, что у меня кончился бензин. Я закатила глаза, покачала головой и простонала:

– Да что ж такое-то!

Потом я вспомнила, что всего в нескольких кварталах от школы находится автомастерская. Я надеялась, что, несмотря на ранний час, она открыта и там есть кто-то, кто поможет мне заправиться.

Я подъехала к мастерской, остановилась у закрытой двери и начала сигналить. Дожидаясь чьего-нибудь появления, я вновь попыталась дозвониться до Криса. Бинго! Он взял трубку после второго гудка и велел мчаться к нему в офис.

– Позвони, как доберешься, я встречу тебя на парковке. Думаю, что мы быстро все починим.

– Ура! – я стукнула кулаком по приборной панели. – Ха! Аллигаторы меня все еще не сцапали!

Возможно, я произнесла это вслух.

После нескольких сигналов моего клаксона из мастерской появился угрюмый мужик, который был явно недоволен тем, что я так бесцеремонно его вызываю. Я опустила стекло и начала объяснять, что сломала ступню и мне нужна помощь с заправкой.

– Вы сломали ступню?

Когда он заглянул в окно моей машины, я снова показала рукой на сиденье, где лежала часть протеза. Он опустил взгляд на мою ногу, его брови поползли вверх, и он расхохотался в голос.

– Да уж, не каждый день такое увидишь.

По дороге в офис Криса я позвонила подруге. Мы поговорили всего пару минут, когда у меня разрядился телефон. Я тяжело вздохнула, не зная, как сообщить Крису о моем прибытии.

Но он вышел из здания ровно в тот момент, когда я заезжала на парковку – увидел мою машину в окно. Крис взял мою сломанную ногу и понес ее к себе офис, а через десять минут вышел оттуда с готовым протезом. Я приладила ногу на место, а он немного подрегулировал ступню, чтобы у меня не было проблем с ходьбой. С парковки я уезжала, радостно махая ему рукой.

– Сегодня вам меня не съесть, аллигаторы!

По дороге я заехала в продуктовый магазин. По прогнозу вечером ожидался сильный снег и метель, но у меня в доме никто не останется голодным. Разложив продукты, я присела, чтобы выпить кофе.

Посмотрев на часы, рассмеялась. Не было еще даже десяти часов, а у меня произошло уже столько событий. Если бы я хоть раз за это утро сдалась и дала аллигаторам меня сожрать, я бы не получила необходимую помощь и не смогла твердо встать на обе ноги, хоть они у меня и ненастоящие.

На праздник в школу я приехала задолго до начала. Учительница Колина даже не поверила, что я смогла прийти. Но на пути к этому радостному событию меня не остановит даже сломанная нога (и болото с аллигаторами).

Синди Чарлтон

Неожиданная радость

Истинное раскаяние означает полное примирение с человеком.

– Лоана Блэквелл

Был прохладный весенний вечер. Я как раз заканчивала мыть посуду после ужина, когда у меня зазвонил телефон. Причем звонок раздался не на мобильный, а на стационарный номер, что было большой редкостью в последнее время.

– Это Линда Ньютон? – спросила женщина, чей голос мне показался смутно знакомым.

– Да, – ответила я, пытаясь определить, кто звонит.

– Это Джанет Роудс.

Имя мне показалось знакомым, но саму женщину я не вспомнила. За свою жизнь с кем я только не была знакома! Мне довелось проживать на обоих побережьях, в крупнейших городах Калифорнии – так что у меня было много знакомых, всех сразу и не припомнишь.

Позвонившая мне Джанет стала объяснять что-то насчет Гавайев, на которые она переехала, но и это не помогло мне вспомнить ее. Я все еще не понимала, чем вызван ее звонок – тем более что разница между нашими часовыми поясами была три часа.

– Я звоню, чтобы извиниться перед вами… – в конце концов сказала Джанет – и вот только тогда я ее узнала!

Надо же, двадцать лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. И та встреча была одной из самых неприятных в моей жизни. Поистине неожиданный звонок!

– Я хочу попросить у вас прощения за скандал, который устроила в классе, когда вы были учителем моей дочери. Мне очень стыдно, что в тот день я отчитала вас за то, что вы наказали Стефани. Я вела себя безобразно. Теперь-то я понимаю, что вы были правы. И наказали ее совершенно справедливо. Вы хотели сделать как лучше для нее… Вы, наверное, удивляетесь, почему я не позвонила раньше? – продолжила Джанет и тут же пояснила: – Я сейчас прохожу терапию… И чтобы мое выздоровление шло быстрее, я разыскиваю людей – всех, с кем когда-то воевала или на кого обижалась, – и стараюсь помириться с ними, прошу у них прощения.

Ух ты! – опешила я. Вот уж никогда не думала, что все повернется такой удивительной стороной!

Двадцать лет назад я очень переживала из-за того неприятного инцидента. Я была молода и преподавала в школе всего лишь второй год. Дочь Джанет, Стефани, вела себя очень грубо и вызывающе – она была агрессивно настроена к другим ученицам класса, обижала их. И однажды я в качестве наказания заставила ее на перемене остаться в классе. Я была добра и справедлива, когда назначала ей это наказание (по правде сказать, Стефани мне нравилась, хотя ее вызывающее поведение доставляло много проблем). Но на следующий день после этого в класс явилась ее мать – вот эта самая, Джанет, звонившая мне сейчас – и, полная праведного гнева, стала обвинять меня во всех смертных грехах, начиная от несправедливости по отношению к ее дочери и заканчивая упреками в том, что я взращиваю фаворитов и не забочусь одинаково обо учениках. Она кричала так громко, что учителя в соседних классах, включая нашего директора, невольно стали свидетелями этого скандала.

Обвинения Джанет опустошили меня, потому что ничто из того, что она говорила, не было правдой. Мне удалось удержаться от слез, пока она стояла передо мной, но как только она ушла, я разрыдалась и плакала весь день и весь вечер. А после этого провела несколько бессонных ночей. Школа была маленькой, поэтому скандал имел определенный резонанс – меня стали обсуждать и дети, и родители, и коллеги. Когда-то я испытывала огромную радость, приходя в класс и занимаясь со своими учениками, но после той стычки стала чувствовать себя, как под микроскопом. В течение нескольких следующих недель я все еще не могла прийти в себя. Я начала сомневаться в своих преподавательских способностях, да и вообще в собственном сердце. Я задавалась вопросом: неужели и в самом деле я взращиваю фаворитов? Неужели я разделяю класс на любимчиков и нелюбимчиков? Я была несчастна, перестала верить в свое призвание, перестала верить себе.

В конце концов, я договорилась о встрече с директором школы, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Но после этой встречи я не стала сразу же чувствовать себя лучше.

Впрочем, директор ни в чем не обвинила меня – ее позиция была мудрой. Она сказала:

– Давайте подождем и посмотрим, будут ли какие-то последствия. Успокоится ли мать Стефани или пойдет дальше в своих обвинениях.

Я согласилась с ней и кое-как завершила тот учебный год, твердо придерживаясь своего решения, что если Стефани снова будет вести себя вызывающе, я ее снова накажу несмотря на то, что ее мать может заявиться в школу с новым скандалом. И эта моя позиция оказалась правильной.

Теперь же, два десятилетия спустя, мать Стефани нашла меня и просила у меня прощения. Такого поворота я никак не ожидала!

Две мысли пришли мне в голову во время этого телефонного разговора. Во-первых, это то, что та болезненная история давно мной забыта и уже не приносит боли. Когда-то я сильно переживала. Но со временем научилась легче переносить критику. Моя самооценка выросла, и я теперь намного быстрее различала правду от неправды. Теперь меня нелегко выбить из седла. В то время правда заключалась в том, что у меня не было любимчиков и я действительно заботилась одинаково обо всех учениках, несмотря на то что матери Стефани причудилось что-то другое. Так что, по сути, ее извинения сейчас… были больше нужны ей самой, чем мне. А еще я выяснила для себя, что несколько лет назад переросла эту историю и перешагнула через неприятные и несправедливые обвинения. Так что… никаких обид у меня не осталось.

Вторая же мысль, которая посетила меня во время этого разговора, касалась самой Джанет Роудс. Я подумала, что, вероятно, она очень мужественная женщина, раз отважилась через двадцать лет сделать этот звонок и признаться в своей неправоте.

Это меня чрезвычайно тронуло.

– Сможете ли вы меня простить? – спросила Джанет.

– Конечно! – ответила я, не задумываясь. – Конечно, я вас прощаю! И более того, я должна сказать, что восхищаюсь вами! После всех этих лет вы приложили столько усилий, чтобы разыскать меня и все исправить. Я под большим впечатлением! Я очень рада, что мы смогли поговорить с вами.

– Спасибо вам за ваши искренние слова, – произнесла Джанет. – Вы очень добры. И я тоже рада…

Под конец нашего короткого разговора мы расспросили друг друга о детях, а затем попрощались.

Размышляя о том вечере, я все еще испытываю благоговейный трепет перед произошедшим с Джанет внутренним ростом, перед ее мужеством и упорством, с каким она стремилась исправить свою ошибку и попросить прощения у человека, которому незаслуженно причинила боль много лет назад. Ее извинения действительно стали для меня неожиданной радостью и счастьем.

Линда Ньютон

* * *

Примечания

1

Чаудер – густой американский суп; изначально – рыбацкое блюдо, берущее свои корни в Англии и во Франции – здесь и далее прим. пер.

2

Хайди – героиня одноименной повести Йоханны Спири о маленькой девочке, которая живет на попечении своего деда в Швейцарских Альпах.

3

Неврологическое заболевание, проявляющееся длительной болью и онемением пальцев кисти.

4

Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположена в нью-йоркском Линкольн-центре.

5

Болезнь Крона – хроническое воспалительное заболевание кишечника, затрагивающее все его слои.

6

Поллианна – героиня одноименного романа американской писательницы Элинор Портер о неунывающей одиннадцатилетней девочке.

Content

Эми Ньюмарк
Куриный бульон для души. Прощение исцеляет. 101 теплая история о том, как оставить прошлое и начать двигаться вперед

Предисловие

Глава 1 Оставьте прошлое – в прошлом

Прощение исцеляет

Колючка Барб

Акт третий

Я прощаю тебя, мама

Та, что разбила мне сердце

Замок из песка

Ты вправе это забыть

Повзрослей и отпусти

Лестница к себе

Очищающий дождь

Глава 2 Поймите, почему они это сделали

Я больше тебя не виню

Видит бог, я люблю ее всем сердцем!

Эффект калейдоскопа

Великодушие, которого я не заслужила

Я не позволю меня сломить

История мальчика Билли

Шляпа

Вымети свои обиды навсегда

Моя любимая мудрость

Глава 3 Когда родители разочаровывают

Правильный номер

Выпускное кольцо

Письмо умершему отцу

Картинки из детства

Патриарх

Всего лишь человек

Чудо, сотворенное верой

Как прошел твой день?

Безотцовщина

Мать, не знавшая материнской заботы

Глава 4 Попроси прощения и двигайся вперед

Великая ценность доброты

Просто нажмите «удалить»

Игрушки

Признать свою неправоту

Вес прощения

Это так просто!

Выбери честность

Соседка из ада

Старая обида

Мы тут были первыми

Глава 5 Счастливый брак

Увеселительная поездка

Настоящая катастрофа

Второй шанс

Так поступает любовь

Никогда не бывает слишком поздно

Кофе и шоколадные брауни

Нелюбовное письмо

Мы сами делаем выбор

Любовь не ведет учета ошибок

Глава 6 Как найти прощение

Так работает Вселенная

Собачья жизнь

Чистое бритье

Любовь как лучшее наказание

Всегда была рядом

Перемены всегда к лучшему

Наши собственные несовершенства

Несколько простых слов

Проложи себе дорогу к прощению

Глава 7 Простить себя

Запоздалая благодарность

Отпусти свое чувство вины

Самый прекрасный день

Волна, которая меня освободила

Дар ограничений

Дух искательницы приключений

Я принимаю себя и люблю

Это очень просто

Загладь вину и двигайся к исцелению

Глава 8 Узнай об этом больше

Начать жизнь с чистого листа

Теперь я понимаю

Благодарность вместо обвинения

К сожалению, она ничего не помнила…

Искреннее извинение

Другой взгляд на дорожный конфликт

Для злобы нужно больше сил

Наши скрытые стороны

Ангел

Стьюи спешит на помощь

Глава 9 Бывшие супруги – бывшие враги

Ты таскаешь его с собой

Время лечит

Отец Моих Детей

Бывшая жена моего мужа

У меня все получится

Зеленый халат

Ваш брак вас убивает

Глава 10 Снизь ожидания

Просто нарисуй всю картинку заново

Смотреть в будущее с надеждой

Если хочешь, чтобы мир тебе улыбался

С днем рождения! Я люблю тебя, мама

Прощение приносит свободу

Квадратный колышек, круглое отверстие

Лучше всякого золота!

Эмоциональные оковы

Глава 11 Если ты жертва

Случайная встреча

Ты прощен

Я могла бы справиться с этим

Потерять Софи

Осознанное милосердие

Путь исцеления

Из любви к сыну

Мое путешествие к прощению

Аллигаторов не кормить

Неожиданная радость

Примечания