Павел Симонов

Мотивированный мозг. Высшая нервная деятельность и естественно-научные основы общей психологии

© ООО Издательство «Питер», 2022

© Серия «Мастера психологии», 2022

© Симонова Е.П., Симонов Ю.П., наследники, 2020

Введение

Неразрывная связь изучения деятельности мозга с материалистически ориентированной психологией представляет характерную традицию отечественной науки, ассоциирующуюся с именами И. М. Сеченова, И. П. Павлова, А. А. Ухтомского, Л. С. Выготского, А. Р. Лурия, их учениками и последователями. «Новая психология теснейшим образом связана с физиологией», – со свойственной ему проницательностью отметил В. И. Вернадский (1975, с. 104). «Мне кажется, – писал И. Павлов, – что для психологов… наши исследования должны иметь очень большое значение, так как они должны впоследствии составить основной фундамент психологического знания… основные законы, лежащие под этой страшной сложностью, в виде которой нам представляется внутренний мир человека, будут найдены физиологами, и не в отдаленном будущем» (Павлов, 1951, с. 105–106).

Идейной основой союза психологии с физиологией мозга служит диалектико-материалистический монизм, эвристическое значение которого блестяще сформулировал Л. С. Выготский. «Неразрешимость психической проблемы для старой психологии и заключалась в значительной мере в том, что из-за идеалистического подхода к ней психическое вырывалось из того целостного процесса, часть которого оно составляет, и ему приписывалась роль самостоятельного процесса, существующего наряду и помимо процессов физиологических… мы должны изучать не отдельные, вырванные из единства психические и физиологические процессы, которые при этом становятся совершенно непонятными для нас; мы должны брать целый процесс, который характеризуется со стороны субъективной и объективной одновременно» (Выготский, 1982, с. 137). Идея диалектического монизма ныне получает поддержку со стороны представителей самых различных областей знания, занятых изучением человека, – философов, психологов, исследователей деятельности мозга. Психический образ и его нейродинамический эквивалент, утверждает философ Д. И. Дубровский, – «не только одновременные явления, но в своем конкретном существовании составляют нераздельную целостность» (Дубровский, 1982, с. 69). Напомнив известные высказывания Ф. Энгельса о том, что движение, рассматриваемое в самом общем смысле слова, т. е. понимаемое как способ существования материи, включает в себя сознание и мышление, психолог Я. А. Пономарев заключает: «Таким образом, к взаимодействию материальных реальностей Ф. Энгельс относил и психическое, и это есть единственно верная, строго научная позиция, реализующая собой последовательное проведение принципов диалектического материализма во всех областях знания. Если бы психологическая наука, руководствуясь данными положениями диалектического материализма, направила все свои усилия на развитие этих положений, она, несомненно, достигла бы больших успехов» (Пономарев, 1983, с. 113). На VII Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки в Зальцбурге (1983) К. В. Уилкис представила убедительные аргументы в пользу того, что «чистая психология», игнорирующая материальный субстрат психики, не имеет перспектив в будущем, что без опоры на нейронауки она не сможет создать теорию интеллекта (см.: Келле, Налетов, Соколов, 1984).

Вместе с тем признание органической целостности психофизиологических явлений ни в коей мере не означает отказа от системного подхода к изучению психики, специфики тех аспектов ее анализа, которые характерны для психологии и физиологии высшей нервной деятельности. На это обстоятельство ясно указал сам И. П. Павлов. «Прежде всего важно понять психологически, а потом уже переводить на физиологический язык» (Павлов, 1954, с. 275). Аналогичную точку зрения разделял и А. Р. Лурия. «Прежде чем ответить на вопрос о том, каковы мозговые основы того или иного психического процесса, необходимо тщательно изучить строение того психологического процесса, мозговую организацию которого мы хотим установить, и выделить в нем те звенья, которые в той или иной степени могут быть отнесены к определенным системам мозга» (Лурия, 1973, с. 76).

Таковы те общеметодологические принципы, опираясь на которые мы приступаем к изложению естественно-научных основ общей психологии с учетом современного состояния науки о высшей нервной деятельности. Какие черты характеризуют состояние этой области знания на рубеже XXI в.? Какие ее завоевания позволяют предложить психологии возможные решения ряда актуальных для психологии проблем? Чем отличаются теоретический багаж и методический арсенал науки о высшей нервной деятельности от ее статуса к моменту смерти И. П. Павлова и в непосредственно последовавший за этим период?

Прежде всего тем, что изучение поведения животных вышло за стены лабораторного эксперимента и обратилось к анализу всей сложности поведения в естественных условиях обитания разнообразного мира живых существ. Исследование мозговых механизмов ограниченного количества сравнительно простых форм поведения все решительнее синтезируется с этологическим анализом его сложных форм, равно как и с биологией развития. Эти три области знания, длительное время развивавшиеся почти независимо друг от друга, ныне осознали свое кровное родство и настоятельную необходимость самого тесного взаимодействия (см.: Marler, Terrace, 1984). Суть подобного взаимодействия ярко сформулировал Р. Галамбос: «Можно доказать, что следующие три проблемы: 1) как нервная система организуется во время эмбриогенеза, 2) как она действует, обеспечивая врожденные свойства реакций каждого вида, и 3) как она реорганизуется в конце концов в результате воздействия жизненного опыта – тесно связаны между собой. Если эта мысль правильна, то решение любой из этих проблем будет означать, что ответ на остальные упадет в наши протянутые руки как спелая слива» (Galambos, 1961).

Не без влияния этологии и биологии развития в науке о высшей нервной деятельности первостепенное значение приобрел ее эволюционный аспект. С момента своего рождения физиология высшей нервной деятельности была неразрывно связана с дарвинизмом, с эволюционным учением. Достаточно вспомнить имена И. П. Павлова, Л. А. Орбели, X. С. Коштоянца, Э. А. Асратяна, Л. Г. Воронина и многих других. На современном этапе пристальное внимание исследователей привлекли две проблемы: 1) черты сходства между закономерностями индивидуального обучения и развитием мира живых существ и 2) роль индивидуальной активности этих существ как звена эволюционного процесса в целом.

Мысль о сходстве «творчества природы» – возникновения новых форм живых существ – с творческой деятельностью индивидуального мозга в 1890–1901 гг. одним из первых высказал К. А. Тимирязев (1939). Взгляд на обучение как на отбор разделял И. П. Павлов.

Он писал: «То соединение действий по отношению к вещам (воздействие на вещи), которое достигает цель, – фиксируется, не достигающее цели – отбрасывается… Сперва движение, производящее известное изменение механических отношений вещей, случайно, когда же оно повторяется с приближением к цели не один раз, оно закрепляется и производится в обратном направлении самим животным, как в случае поднятия лапы и подкрепления этого едой…» (Павлов, 1975, с. 93–94). В дальнейшем аналогию между обучением и эволюцией рассматривали Дж. Прингл (Pringle, 1951), У. Рассел (Russel, 1961, 1962), П. В. Симонов (1966), А. А. Малиновский (1969), К. Поппер и Дж. Экклс (Popper, Eccles, 1977). «Очевидно, нет принципиальных различий между выбором и естественным отбором, – пишет М. В. Волькенштейн, – разница состоит в том, что выбор есть функция мозга» (Volkenstein, 1980, р. 71).

Недавно этот вопрос был всесторонне обсужден на страницах специального выпуска журнала «Науки о поведении и мозге» в связи с повторной публикацией статьи Б. Ф. Скиннера «Отбор последствиями» (Skinner, 1981; 1984). В ходе дискуссии выявились как горячие сторонники идей Скиннера, провозгласившие его «Дарвином онтогенеза», так и суровые критики предлагаемой им концепции. Наиболее уязвимым пунктом этой концепции является отсутствие каких-либо конкретных сведений о механизме, генерирующем принципиально новый материал для последующего отбора, в результате чего «способность к творчеству оказывается не более чем случайным варьированием существующего опыта» (Hallpike – см. Skinner, 1984, р. 489). В качестве возможных кандидатов на роль «психических мутаций» разные авторы предлагают так называемую замещающую активность, возникающую у человека и животных при невозможности решить трудную задачу (Dawkins – см. Skinner, 1984, р. 487), спонтанные разряды ансамблей нейронов или лабильные связи между ними у развивающегося организма (Changeux, Heidmann, Patte, 1984). Ниже мы постараемся показать, что недостающее звено теорий, рассматривающих обучение как отбор, успешно заполняется представлениями А. А. Ухтомского о доминанте и ее физиологических механизмах.

В современных представлениях о ноосфере (в смысле, введенном В. И. Вернадским) индивидуальное обучение и творчество все чаще предстают в качестве связующего звена между генетической (биологической) и культурной эволюцией (Plotkin, Odling-Smee, 1981; Lumsden, Wilson, 1982), в результате чего развитие живой природы оказывается единым процессом, где, по словам К. Маркса, «сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком» (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 596). При этом успех онтогенетического приспособления к изменившимся условиям среды и направление, ход, темпы филогенеза объединяются системой обратных связей (Гиляров, 1981). Так, примитивные организмы элиминируются хищниками неизбирательно, поэтому их эволюция протекает очень медленно. Сложные организмы, способные к активному расселению и сопротивлению, к обучению и совершенствованию своих навыков, элиминируются избирательно в зависимости от эффективности их действий, благодаря чему они эволюционируют гораздо быстрее. Зависимость эволюции от событий, разыгрывающихся на онтогенетическом уровне, позволила Д. К. Беляеву увидеть в стрессе (в том числе эмоциональном) не только фактор отбора стрессоустойчивых и неустойчивых к стрессу особей, но и фактор, усиливающий разнообразие материала, с которым оперирует естественный отбор, и тем самым ускоряющий ход эволюции (Беляев, 1979, 1981).

Одновременно с развитием понятийного аппарата науки о высшей нервной деятельности шло обогащение арсенала методик исследования мозга, в том числе мозга человека. Мы имеем в виду прежде всего совершенствование способов регистрации различных разновидностей электрических процессов головного мозга – суммарной электроэнцефалограммы, вызванных потенциалов и даже клеточной активности с их количественным анализом на электронно-вычислительных машинах. В отдельных случаях успехи стереотаксической нейрохирургии сделали возможным и клинически оправданным применение в лечебно-диагностических целях прямого раздражения мозговых структур электрическим током через заранее вживленные электроды, что пополнило наши сведения о функциях глубоко расположенных образований (Heath, 1963; Sem-Jacobson, 1968; Delgado, 1969; Бехтерева, 1971; Смирнов, 1976). Наконец, взаимосвязанный прогресс нейрохимии и психофармакологии все ощутимее приближает нас к молекулярно-биологическому уровню изучения психических процессов. Высшая нервная (психическая) деятельность и внешне реализуемое поведение перестали быть декларативно провозглашаемой «функцией мозга как целого», анализ конкретных проявлений высшей нервной деятельности человека чем дальше, тем больше удается «наложить» на взаимодействие высокоспециализированных структур реального мозга. Сколь бы ни были ограничены наши знания о строении и функциях головного мозга человека, о закономерностях его деятельности, опора на эти знания уже сегодня позволяет по-новому подойти к ряду вопросов, не имеющих удовлетворительного решения в пределах самой психологии, а подчас и не поставленных ею в результате недооценки их ключевого положения, их теоретической и практической значимости. Какие же это вопросы?

1. Единодушно признавая инициирующую роль потребностей в поведении человека, мы не располагаем их обоснованной классификацией, традиционно ограничиваясь делением потребностей на материальные и духовные, на естественные (биологические) и культурные (исторические). Памятуя о социальной детерминированности всех потребностей человека, об их качественном отличии от потребностей животных, мы вместе с тем убеждены, что одной из причин подобного положения вещей является не выполненная до сих пор задача «систематического изучения фонда прирожденных реакций» (И. П. Павлов). В результате потребности человека лишаются своей естественной предыстории на дочеловеческих этапах эволюции, т. е. оказывается нарушен принцип историзма, побудивший В. И. Ленина включить «историю умственного развития животных» в перечень областей знания, из которых должна сложиться теория познания и диалектика (см.: Ленин В. И. Полное собр. соч. Т. 29. С. 314). «…Уже самый факт происхождения человека из животного царства, – писал Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге», – обусловливает собой то, что человек никогда не освободится полностью от свойств, присущих животному, и, следовательно, речь может идти только о том, имеются ли эти свойства в большей или меньшей степени, речь может идти только о различной степени животности или человечности» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 1961. Т. 20. С. 102).

2. Частным примером недооценки роли потребностей и их филогенетической предыстории может служить трактовка воли как сознательной саморегуляции субъектом своей деятельности и поведения, как способности, возникшей только на уровне человека. Иными словами, воле приписывается функция некоего «сверхрегулятора», вмешивающегося в конкуренцию мотивов и определяющего, какой из потребностей следует стать вектором поведения. Надо ли говорить, что взгляд на волю как на чисто когнитивный, рассудочный процесс делает нас крайне беспомощными при разработке конкретных методов воспитания волевых качеств, как правило ограничивающихся призывами к «сознательной саморегуляции своих поступков».

3. Господствующее представление об эмоции как о целостном, далее неделимом психическом образовании оставляет открытым поставленный сто лет тому назад У. Джеймсом вопрос, что такое эмоция. В сравнительно недавней обзорной статье «Теории эмоций» Бернард Райм оценил современное состояние изучения эмоций как крайне неудовлетворительное, как «разрозненные знания, непригодные для решения конкретных проблем» (Rime, 1984). До сих пор эмоция предстает перед нами то как ценность, побуждающая человека стремиться к «переживаниям» как таковым, в том числе к переживанию отрицательных эмоций, то как выражение субъективных отношений к объективным явлениям без отражения этих явлений, поскольку эмоции не имеют в объективном мире соответствующих им «эталонов». Отсутствие четкого ответа на вопрос о том, что именно, какую объективную реальность отражают эмоции человека, восполняется многочисленными словообразованиями типа «ценностное отношение», «значимое переживание», «личностный смысл» и т. д. и т. п.

4. Физиология высшей нервной деятельности есть наука о нейрофизиологических механизмах психики и поведения, базирующаяся на рефлекторном принципе. Однако рефлекторная теория поведения нередко отвергается под предлогом ее пассивности, неспособности объяснить активный, творческий характер преобразующей мир деятельности человека. При этом упускают из виду, что в современном ее состоянии рефлекторная теория предстает как диалектическое единство активного и реактивного, порождающего и отражающего, опирающегося на ранее накопленный опыт и прогнозирующего на основе этого опыта вероятностно возможное будущее. Инициирующая поведение роль потребностей, синтез механизмов доминанты с механизмами формирования условного рефлекса обеспечивают оба фактора, необходимых и достаточных для организации целенаправленного поведения: его активный, творческий характер (доминанта) и точное соответствие объективной реальности (упроченный, тонко специализированный условный рефлекс).

5. Медленный прогресс в деле изучения индивидуальных (типологических) особенностей высшей нервной деятельности можно объяснить тем, что это изучение долгое время базировалось на анализе свойств основных нервных процессов – возбуждения и торможения, т. е. ориентировалось на клеточный уровень функционирования нервной системы. Однако постепенно стала очевидной неэффективность попыток прямого перехода от нейронов к психике и поведению (Eccles, 1980). Стало ясно, что между клеткой и поведением лежит слой явлений, разыгрывающихся как результат взаимодействия специализированных макроструктур головного мозга. В индивидуальных особенностях этого взаимодействия и вырисовываются контуры новой типологии.

6. Открытие функциональной асимметрии мозга человека, применение метода вызванных потенциалов и регистрация электрической активности мозга в процессе восстановления его функций после коматозного состояния существенно приблизили нас к уяснению природы и нейрофизиологических основ сознания, равно как и неосознаваемых проявлений психической деятельности. Сознание перестало быть исключительно философской проблемой, превратившись в предмет экспериментального нейрофизиологического анализа.

7. Исследование природы и взаимодействия осознаваемых и неосознаваемых проявлений высшей нервной деятельности принципиально по-новому поставило вопрос о диалектическом противоречии между детерминацией поведения человека его генетическими задатками, условиями окружающей социальной среды и свободой выбора, на которой базируется существование этики и личной ответственности за совершаемые поступки. Ряд авторов считают это противоречие центральной проблемой современной психологии и философии (Allport, 1964; Ayer, 1973; Sperry, 1980). Ниже мы попытаемся показать, что решающее значение для снятия этого противоречия имеет привлечение принципа дополнительности.

8. Вряд ли можно оспаривать тот факт, что при наличии определенного задела для разработки теоретических основ обучения мы практически не располагаем научно обоснованной теорией воспитания в общепринятом смысле слова «теория». Разумеется, констатация этого факта ни в коей мере не умаляет заслуг выдающихся педагогов прошлого и нашего времени – Я. Каменского, К. Д. Ушинского, Н. К. Крупской, А. С. Макаренко, К. С. Станиславского, Я. Корчака, В. А. Сухомлинского и других. Но их драгоценный практический опыт и проницательные обобщения еще не послужили исходным пунктом для открытия закономерностей формирования юной личности и разработки свода правил, которые могли бы вооружить любого воспитателя, войти в лекционные курсы педагогических институтов и училищ.

Мы склонны утверждать, что перечисленные нами «белые пятна» современного человековедения, спорные и нерешенные вопросы органически связаны между собой, имеют общий исторический источник. Дело в том, что на протяжении полувека после смерти И. П. Павлова и Л. С. Выготского физиология высшей нервной деятельности развивалась преимущественно как нейробиология обучения и памяти, а психология – как психология интеллекта. Вместе с тем сам Выготский в конце своего творческого пути видел главную задачу «в анализе эмоционально-мотивационной сферы, полагая, что именно через нее деятельность детерминирует психические процессы, детерминирует сознание» (А. Н. Леонтьев – см. Выготский, 1982, с. 40).

Будучи органом психики и организации поведения, мозг предстает перед нами прежде всего как мотивированный мозг, побуждаемый к деятельности многообразными потребностями живого организма. Потребность же, в свою очередь, есть специфическая (сущностная) сила живых организмов, обеспечивающая их связь с внешней средой для самосохранения и саморазвития, источник активности живых систем в окружающем мире. Сохранение и развитие человека – проявления этой силы, возможные лишь потому, что в мире существуют предметы его влечений «как не зависящие от него предметы; но эти предметы суть предметы его потребностей;…существенные для проявления и утверждения его сущностных сил предметы» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 42. С. 163). К понятию «потребность» наиболее тесно примыкает феномен мотивации. Хорошее представление об истории изучения мотивации дает коллекция статей, собранная В. А. Расселлом (Russell, 1970). Мотивация представляет второй этап организации целенаправленного поведения по сравнению с актуализацией потребности; ее можно рассматривать как «опредмеченную потребность». Мотивация есть физиологический механизм активирования хранящихся в памяти следов (энграмм) тех внешних объектов, которые способны удовлетворить имеющуюся у организма потребность, и тех действий, которые способны привести к ее удовлетворению.

Филогенетическую предысторию потребностей человека можно обнаружить в сложнейших безусловных рефлексах высших животных, качественно преобразованных в дальнейшем процессом культурно-исторического развития. С анализа этих сложнейших безусловных рефлексов мы и начнем изложение естественно-научных основ общей психологии. Предлагаемая вниманию читателей книга продолжает разработку, уточнение и аргументацию идей, содержавшихся в нашей предыдущей работе – «Эмоциональный мозг» (Симонов, 1981). «Мотивированный мозг» – вторая часть трилогии, которая вместе с планируемым нами «Созидающим мозгом» позволит, как мы надеемся, продемонстрировать плодотворность и перспективность потребностно-информационного подхода к изучению психики и поведения.

В заключение мы должны подчеркнуть, что целый ряд положений, содержащихся в книге, остается предметом дискуссии. Сказанное в первую очередь относится к анализу естественно-научных основ темперамента, характера и личности. О состоянии этой проблемы в настоящее время можно судить по материалам ее обсуждения на страницах «Вестника Московского университета. Серия психология», № 4 за 1985 г. и № 1 за 1986 г. «Все существующие и предлагаемые определения личности и характера, в том числе и соотносительные, не только не обладают достаточной мерой убедительности, – говорил во время дискуссии В. К. Вилюнас, – но и вообще плохо прописаны в системе психологических категорий… Характер и личность являются “интуитивными” категориями, используемыми в условиях отсутствия точных знаний о функционировании мотивационных, волевых и эмоциональных процессов» (там же, № 4, с. 63).

«Описывая не на житейском, а на научном уровне тип характера человека, – справедливо утверждает А. А. Бодалев, – необходимо четко прослеживать и очерчивать потребности, которые “питают” и определяют “лицо отношений”, образующих конкретный тип характера» (там же, № 1, с. 46).

Вот почему мы сосредоточили свое внимание именно на роли потребностей в структурировании характера и личности, а среди общих свойств нервной системы выделили только те, которые составляют основу темперамента, – активность и эмоциональность.

В меру своих сил я стремился продолжить дело моего учителя Эзраса Асратовича Асратяна – автора рефлекторной теории мотиваций, позволившей ввести эту проблему в русло павловского наследия. Его памяти я и посвящаю свой труд.

Глава 1

Сложнейшие безусловные рефлексы высших животных – филогенетическая предыстория потребностей человека

…Изучая сравнительную физиологию, испытываешь величайшее презрение к идеалистическому возвеличению человека над другими животными.

Ф. Энгельс. Письмо к К. Марксу

Нет никакого сомнения, что систематическое изучение фонда прирожденных реакций животного чрезвычайно будет способствовать пониманию нас самих и развитию в нас способности к личному самоуправлению.

И. П. Павлов (1973, с. 240).

Наиболее существенной чертой любого безусловного рефлекса является его врожденность, его генетическая заданность, противопоставляемая индивидуально приобретенному онтогенетическому опыту. Классический пример чисто врожденного поведения – действия птенца, обеспечивающие его вылупление из яйца. Врожденный характер носит и умерщвление мыши птенцом кобчика стереотипным ударом в голову. Новорожденные цыплята исходно предпочитают клевать трехмерные объекты, а не плоские кружки. В ряде случаев повторение генетически заданных действий не только не способствует их совершенствованию, но ухудшает решение задачи. Так врожденная реакция экстраполяции движения платформы с пищей у диких крыс после 80 предъявлений ухудшается на 34 % (Кузнецова, 1982).

Дж. Миллер, Е. Галантер и К. Прибрам (1965) определяют безусловный рефлекс (инстинкт) как наследственный, неизменяемый, непроизвольный План, реализация которого не зависит от ее следствий для организма. Заметим, что косность, машинообразность безусловных рефлексов, их независимость от достижения адаптивной цели (удовлетворения потребности) обычно преувеличиваются. Еще И. М. Сеченов показал, что безуспешность удаления раздражающего стимула лапкой обезглавленной лягушки ведет к генерализации оборонительного рефлекса, к последовательному вовлечению новых двигательных координаций. Для многих безусловных рефлексов характерен феномен угасания. Подъем головы у копытных при ее затемнении – врожденный рефлекс; но если его не подкреплять кормлением, он исчезает.

Реализация того или иного безусловного рефлекса зависит от наличного функционального состояния животного, определяемого доминирующей потребностью и сложившейся в данный момент ситуацией. Так, реакция лапки лягушки на раздражение кислотой зависит от исходного положения раздражаемой конечности. Находясь на чужой территории, цихлидовые рыбы обращаются в бегство, но, достигнув своей территории, атакуют преследователя. Серебристые чайки выбирают зеленые яйца в качестве объекта высиживания и предпочитают синий или красный цвет, если грабят чужие гнезда, чтобы употребить яйца в пищу (Меннинг, 1982). Болевое раздражение вызывает агрессивную реакцию у доминирующей в группе мыши и защитную – у подчиненных (Legrand, Fielder, 1973). Даже прямое электрическое раздражение «центров агрессии» у резусов ведет к преимущественному нападению на самцов, подчиненных стимулируемой обезьяне (Alexander, Perachio, 1973).

Безусловные рефлексы претерпевают весьма существенные изменения в зависимости от возраста животного. У медвежат, покинувших берлогу, первоначально преобладает исследовательское поведение, но через три месяца после выхода из берлоги любознательность сменяется осторожностью, а встреча с новыми объектами, особенно с крупными животными, начинает вызывать страх. Реакцию улыбки у ребенка первоначально можно получить на широкий круг стимулов, однако позднее ребенок отвечает улыбкой только на знакомое лицо (Хайнд, 1975).

Л. А. Орбели (1964) принадлежит стройная, всесторонне аргументированная концепция постнатального дозревания безусловных рефлексов под влиянием и при взаимодействии с условными, которая во многом предвосхитила находки современных этологов. Стало ясно, что врожденное и индивидуально приобретенное в организации целенаправленного поведения находится в неизмеримо более сложных отношениях, чем представлялось раньше. Например, строительство гнезда у крысы – врожденный рефлекс, но его можно разрушить при выращивании крысы в клетке с решетчатым полом, где попытки животного собрать материал для строительства гнезда ранее оканчивались неудачей. Выращенный в изоляции щегол сохраняет способность к пению, но его мелодия упрощается и теряет те оттенки, которые заимствуются при пении других птиц (Солбриг, Солбриг, 1982). Индивидуальный опыт обогащает и врожденную способность к различению песен своего вида от звуковой сигнализации других видов птиц (Maier, 1982). Знаменитые опыты Харлоу (Harlow, Harlow, 1965) показали, какие драматические изменения претерпевает родительский инстинкт у обезьян, сепарированных в детстве от матери, когда позднее у них появляются собственные детеныши. Эти данные оказались справедливы и для человека. Исследования последних десятилетий убедительно свидетельствуют о крайне опасных последствиях отчуждения ребенка от матери (особенно на протяжении первых трех лет), накладывающего трудно компенсируемый или вообще неизгладимый отпечаток на характер и дальнейшее поведение человека.

Хотя задача «инвентаризации» фонда безусловных рефлексов была поставлена Павловым как важнейшая проблема науки о высшей нервной деятельности, мы до сих пор не располагаем сколько-нибудь полной и общепринятой их классификацией. В основу своей собственной классификации Павлов положил анатомический принцип – тот отдел центральной нервной системы, где локализована центральная часть данной врожденной реакции. Соответственно Павлов различал: 1) простые (спинномозговые) безусловные рефлексы; 2) усложненные (продолговатый мозг); 3) сложные (средний мозг) и 4) сложнейшие, реализуемые выше расположенными отделами головного мозга (Майоров, 1954, с. 187–188). Однако систематическими исследованиями Э. А. Асратяна (1959) и его сотрудников было убедительно показано, что центральная часть дуги безусловного рефлекса не однолинейна, проходит не через какой-нибудь один уровень мозга, а состоит из многих ветвей, каждая из которых проходит по каждому из основных отделов центральной нервной системы – спинному мозгу, продолговатому мозгу и т. д. Самая верхняя часть дуги проходит через кору большого мозга, является корковым представительством данного безусловного рефлекса и олицетворяет кортикализацию соответствующей функции организма. Наличие кортикального представительства у практически любого безусловного рефлекса создает анатомические предпосылки для формирования условного рефлекса первого порядка как синтеза двух или нескольких безусловных.

Ю. Конорски (1970) разделил все многообразие безусловных рефлексов на две основные категории: на подготовительные (драйвовые, мотивационные) и исполнительные (консуматорные). В процессе восприятия нового стимула Конорски различал рефлекс нацеливания для лучшего анализа этого стимула и собственно ориентировочный рефлекс на его новизну. Подготовительный исследовательский рефлекс, по Конорскому, инициируется сенсорным голодом, потребностью в новых стимулах. Подготовительный пищевой безусловный рефлекс (голод) проявляется двигательным беспокойством и активацией сенсорных систем. Страх – подготовительный защитный безусловный рефлекс, ярость – наступательный.

Потребностную (мотивационную) специфику Павлов И. П. (1973, с. 339) положил в основу классификации сложнейших специальных безусловных рефлексов (инстинктов), выделив среди них: 1) индивидуальные – пищевой, агрессивный, активно– и пассивно-оборонительный, рефлекс свободы, исследовательский, рефлекс игры; 2) видовые – половой и родительский.

По мысли Павлова, первые из этих рефлексов обеспечивают индивидуальное самосохранение особи, вторые – сохранение вида. Реализация сложнейших безусловных рефлексов получает субъективное отражение в виде эмоционально окрашенных переживаний. «Кто отделил бы в безусловных сложнейших рефлексах (инстинктах), – писал Павлов, – физиологическое соматическое от психического, т. е. от переживаний могучих эмоций голода, полового влечения, гнева и т. д.?» (Павлов, 1951, с. 335). Сходных представлений придерживался и Ю. М. Конорски: «Субъективные переживания, связанные с определенными видами драйвов (знакомые каждому из самонаблюдения), назовем эмоциями. Надо полагать, что они свойственны и высшим животным» (Конорски, 1970, с. 41).

Совершенно очевидно, что, когда мы говорим о сложнейших безусловных рефлексах – гнездостроительном, родительском, игровом и т. п., мы имеем в виду не одиночную «рефлекторную дугу» с ее афферентными, центральными и эффекторными компонентами, но целостный поведенческий комплекс, системное морфофункциональное образование, т. е. систему рефлексов, подобно тому, как любой условный рефлекс представляет собой синтез по меньшей мере двух безусловных рефлексов (Асратян, 1959). Соответственно мотивации и эмоции отнюдь не являются компонентами даже очень сложной «рефлекторной дуги», но возникают как результат взаимодействия минимум двух рефлексов. Так, безусловная пищевая мотивация предполагает активирование голодовым возбуждением генетически заданных энграмм тех внешних объектов, которые способны удовлетворить соответствующую потребность по схеме: воздействие метаболических сдвигов на интерорецепторы – активация энграмм (афферентных моделей) пищевого объекта – поисковая пищедобывательная активность. Аналогично врожденная эмоциональная реакция на пищу формируется при конвергенции голодового возбуждения от побуждающего безусловного стимула (метаболические сдвиги) и афферентации от подкрепляющего безусловного стимула – пищи, оказавшейся во рту. Даже врожденная реакция на болевое раздражение имеет два компонента: сенсорный, связанный с такими характеристиками стимула, как его локализация, острота или тупость, степень генерализованности и т. д., и собственно эмоциональную окраску болевого воздействия как меру страдания, степень переносимости (Вальдман, Игнатов, 1976). Наличие в структуре болевой реакции «когнитивного» сенсорного компонента создает потенциальную возможность превращения болевого стимула в условный сигнал эмоционально-положительного пищевого подкрепления, как это было показано в знаменитых опытах М. Н. Ерофеевой (1912).

Итак, в дальнейшем изложении мы будем говорить не обо всем бесконечном многообразии врожденных реакций, а только о той их разновидности, которую Павлов назвал «сложнейшими безусловными рефлексами (инстинктами)». При этом мы не разделяем тезиса о том, что биологическое значение этих рефлексов сводится исключительно к индивидуальному и видовому самосохранению живых существ, поскольку процесс самодвижения живой природы предполагает диалектически противоречивое взаимодействие тенденций самосохранения и саморазвития, где способность сохранения себя, своего потомства, популяции, вида представляет скорее необходимое условие развития, но отнюдь не единственный критерий, определяющий динамику эволюционного процесса.

Основополагающее значение для нас имеют идеи В. И. Вернадского о непрерывном расширении границ биосферы, о заселении ее живым веществом. «Живое вещество является пластичным, – писал Вернадский, – изменяется, приспосабливается к изменениям среды, но, возможно, имеет и свой процесс эволюции, проявляющийся в изменении с ходом геологического времени вне зависимости от изменений среды. На это, может быть, указывает непрерывный, с остановками в ходе геологического времени рост центральной нервной системы животных, ее значение в биосфере и глубина отражения живого вещества в окружающем» (Вернадский, 1977, с. 18).

Идеям Вернадского созвучны представления А. А. Ухтомского, по мнению которого «основной тенденцией в развитии мотивов является экспансия в смысле овладения средой во все расширяющихся пространственно-временных масштабах («хронотопе»), а не редукция как стремление к «защите» от среды, уравновешенности с ней, разрядке внутреннего напряжения» (Ярошевский, 1975, с. 15). Вернадский и Ухтомский пророчески предвосхитили вывод современных эволюционистов о прогрессе как постепенном завоевании сред, о прогрессивной эволюции как приспособлении «к ряду последовательных сред, все более отдаляющихся от первоначальной среды, в которой обитали предки» (Грант, 1980, с. 333). Степень адаптации к среде не может быть мерилом эволюционного прогресса, поскольку весьма успешное приспособление паразитов достигается путем явного регресса их организации по сравнению с предковыми формами, а многие членистоногие приспособлены к экстремальным условиям существования несопоставимо лучше, чем человек. Но ни одно из живых существ не в состоянии расширить среду своего обитания от Южного полюса до Северного, а затем присоединить к освоенной территории околоземное космическое пространство (физически) и глубины Вселенной (интеллектуально).

Именно идеи двух гигантов отечественной науки – Вернадского и Ухтомского – явились для нас классифицирующим принципом группировки сложнейших безусловных рефлексов (Симонов, 1983). Эти рефлексы сформированы эволюцией таким образом, чтобы, появившись на свет, живое существо было способно занять свое место в геосфере (физически заселив ее), в био-, а для человека и в социосфере среди живых существ своего и других видов, а также в ноосфере (интеллектуальное освоение мира), филогенетические предпосылки которой мы обнаруживаем в явном виде у высших млекопитающих животных. Освоению каждой из перечисленных выше сфер соответствуют витальные безусловные рефлексы, ролевые (зоосоциальные) рефлексы и безусловные рефлексы саморазвития, к более детальному описанию которых мы сейчас и перейдем.

1. Витальные безусловные рефлексы обеспечивают индивидуальное и видовое сохранение живых существ. К их числу относятся пищевой, питьевой, регуляции сна, оборонительные (включая ориентировочно-оборонительный рефлекс «биологической осторожности»), рефлекс экономии сил и многие другие. Два признака могут служить дефинитивным критерием для отнесения данного безусловного рефлекса к группе витальных: 1) неудовлетворение соответствующей потребности ведет к физической гибели особи и 2) реализация безусловного рефлекса не требует участия другой особи того же вида.

Врожденная основа пищевых рефлексов обнаруживается в генетической заданности параметров тех внешних объектов, которые могут удовлетворить соответствующую потребность. Это явление в полной мере присуще и человеку, о чем свидетельствуют опыты с экстренной подменой материнского молока другой жидкостью (Шулейкина, 1971). Медвежата определяют съедобные объекты (муравьев, ос, ягоды, улиток и т. п.) сразу же, без обучения, в то время как способы их сбора, ловли лягушек и т. д. они находят постепенно, причем без помощи матери. Врожденная реакция щенков на мясо появляется в строго определенном возрасте (20–21-й день) и угасает при ее неподкреплении к 8–9 месяцам (Слоним, 1967).

Врожденный характер носят и многие оборонительные рефлексы. Обезьяны обнаруживают врожденную реакцию на высоту (кричат, цепляются за руку), хотя они никогда не встречались с высотой в своем индивидуальном опыте. Конкретная форма реализации того или иного оборонительного рефлекса во многом зависит от сложившейся ситуации (у крысы, загнанной в угол, убегание сменяется агрессивностью) и от взаимодействия с другими безусловными рефлексами. Так, мирное сосуществование возникает у агрессивных животных, когда оно становится необходимым для выращивания потомства. Стимуляция латерального гипоталамуса у крыс может вызвать агрессивное поведение, направленное на субдоминантную крысу, и не вызывает его по отношению к доминантному животному или самке (Koolhaas, 1978). Если агрессивное поведение кошки, спровоцированное электрическим раздражением гипоталамуса, наталкивается на встречную агрессивность атакуемого животного, дальнейшие стимуляции мозга начинают вызывать не агрессию, а защитное поведение (Беленков, Шалковская, Гонсалес, 1982).

Агрессивность (активно-наступательный рефлекс по терминологии Конорского) необходимо отличать от пищедобывательного поведения хищников. Принципиальное различие между этими двумя формами поведения становится особенно очевидным при разрушении определенных мозговых структур. После повреждения медиального гипоталамуса 8 из 11 крыс стали убивать мышей, но их внутривидовая агрессивность не возросла (Albert, Welsh, 1982).

Охотничье поведение хищников, включая его врожденные компоненты, представляет более сложный компонент пищедобывательного поведения по сравнению с пассивным поеданием пищи из кормушки. Двустороннее разрушение миндалин у кошки не нарушает ранее выработанные двигательные пищевые условные рефлексы и устраняет охотничью реакцию на живую мышь или птицу (Черкес, 1967). Разрушение вентромедиальной части миндалины у кошек временно устраняет убийство мышей при сохранении еды из чашки (Zagrodzka, Fonberg, 1977), в то время как повреждение дорсальной и дорсолатеральной области, напротив, ведет к гипофагии наряду с сохранением охотничьего поведения (Zagrodzka, Fonberg, 1978). Сочетание инъекции хлористого лития с убийством и поеданием мышей вело к уменьшению поедания убитых мышей крысами, не влияя на сам акт убийства (Berg, Baenninger, 1974). Если повреждение медиальной части миндалины нарушает охоту кошек на мышей в любой ситуации опыта, то после разрушения дорсальной части миндалевидного комплекса кошки продолжают охотиться в одиночку. Затрудненной оказывается охота в присутствии других членов группы, где оперированное животное теряет свой иерархический ранг (Zagrodzka, Brudnias-Stepowska, Fonberg, 1983). Эти данные указывают на важнейшую роль миндалины в организации взаимодействия различных безусловных рефлексов, их иерархии, их динамического сосуществования. В опытах Франка и Штутца (Frank, Stutz, 1982) крысы имели три рычага, нажатие на которые вело к появлению пищи, воды и стимуляции заднего гипоталамуса. В этих условиях крысы пользовались всеми тремя рычагами, их вес оставался постоянным. При локализации раздражающих электродов в базолатеральном отделе миндалины резко снижалось потребление воды и пищи. Даже нажимая на «пищевой» рычаг, крысы не прикасались к еде. Их агрессивность резко возросла. Эти опыты вновь свидетельствуют, что в отличие от стимуляции гипоталамуса электрическое раздражение миндалины нарушает баланс между сосуществующими и конкурирующими мотивациями.

В сфере взаимодействия безусловных рефлексов огромное значение имеют индивидуальные особенности данного животного. Можно обнаружить крыс, которые умирают от голода, но не убивают живых мышей, даже если ранее их кормили убитыми мышами. Вместе с тем существуют и другие крысы, которые продолжают убивать после полного насыщения. Весьма вероятно, что такая независимость охотничьего поведения от пищевой потребности обеспечивала в процессе эволюции тот резерв, избыток пищи, которым кормились молодые и менее удачливые в охоте особи. Вероятно также, что мозговым субстратом, определяющим индивидуально различное соотношение охотничьего поведения и удовлетворения потребности в пище, являются мотивационные структуры миндалевидного комплекса. По данным Вергенса (Vargens, 1980), центральное ядро миндалины и вентральный амигдалофугальный путь у крыс облегчают реакцию убийства мышей, а медиальная часть и конечная полоска тормозят эту форму поведения. О зависимости последствий повреждения миндалины от индивидуальных особенностей данного животного свидетельствуют изменения порога агрессивной реакции, вызванной раздражением вентромедиального ядра гипоталамуса. После двустороннего разрушения миндалины порог повысился у 12 кошек, понизился у 1-й и не изменился у 7 (Maeda Hisao, 1976).

Можно считать доказанным, что у животных не существует «само-цельной» агрессивности ради агрессивности. Тем более ее нет у человека. Против мифа о врожденной агрессивности людей свидетельствует ее отсутствие у некоторых изолированных племен, например у эскимосов (Eccles, 1980). В основе агрессивного (активно-иаступательного) поведения животных всегда лежит либо оборонительный рефлекс самосохранения (крыса, загнанная в угол), либо борьба за самку, за место в групповой иерархии, за территорию. Только в случае патологии агрессивность теряет свою биологическую целесообразность. Так, крысы с повреждением гипоталамуса продолжают атаковать убитую мышь, комок ваты, деревянный брусок и т. д. (Albert, Walsh, Ryan, Siemens, 1982). Об относительной самостоятельности различных видов агрессивности свидетельствуют и последствия повреждения различных мозговых структур. Повреждение медиального гипоталамуса усиливает борьбу крыс при болевом раздражении их лапок и не влияет на защиту территории от другой крысы. Территориальная агрессивность нарушается при разрушении латерального гипоталамуса (Adams, 1971). На базе территориального оборонительного рефлекса можно выработать условную инструментальную реакцию: мышь сама нажимает на рычаг, который опускает к ней в клетку другую мышь, сейчас же становящуюся объектом атаки (Connor, Watson, 1977). Не исключено, что подкрепление этой своеобразной условной реакции связано с вовлечением эмоционально-позитивных мозговых структур: известно, что феномен самостимуляции можно получить при локализации электродов в структурах, вызывающих агрессивное поведение (Вальдман, Звартау, Козловская, 1976).

Вообще было бы опрометчиво отождествлять безусловные рефлексы с эмоциями, поскольку один и тот же двигательный стереотип может сопровождаться вовлечением мозговых механизмов эмоций, а может осуществляться и без них: например, охотящийся лев перед прыжком на жертву не обнаруживает признаков ярости. Электрическое раздражение различных пунктов гипоталамуса у кошек способно вызвать нападение с яростью, «холодную атаку» без признаков эмоционального возбуждения, или экспрессию ярости без нападения (Wasman, Flynn, 1962). Двустороннее разрушение базальных ядер миндалины угнетает эмоциональную реакцию ярости у крыс, не влияя на выработку условных оборонительных рефлексов и латентный период ранее выработанных условных связей (Алликметс, Дитрих, 1965). Подобно тому как эмоциональная окраска одной и той же пищи зависит от уровня пищевой мотивации, необходимо участие ряда дополнительных факторов для того, чтобы в процесс агрессивного поведения оказались вовлечены мозговые механизмы отрицательных (гнев, страх) или положительных (удовольствие) эмоций.

В обширной группе витальных безусловных рефлексов мы хотим специально выделить поведение, обеспечивающее удовлетворение потребности в экономии сил, поскольку обычно ей не уделяют того внимания, которого она заслуживает.

Если в камере установить два рычага, нажатие на которые требует разных усилий, но дает одинаковое количество пищи, крысы предпочитают легкий рычаг (Greene, 1969). Крысы продолжают нажимать на рычаг при наличии в камере пищи, если достать ее относительно трудно. Облегчение доступа к более удобной кормушке сейчас же ведет к уменьшению нажатий на «пищевой» рычаг (Mitchell, Fish, Calica, 1982). По мере увеличения числа нажатий на рычаг, необходимого для доступа к кормушке, хорьки и кошки реже осуществляют эту операцию, но, получив корм, едят значительно больше. Эта экономия времени и энергии характерна для многих видов животных (Kaufman, 1980; Kaufman, Collier, Hill, Collins, 1980). Ярким проявлением потребности в экономии сил могут служить внутрипопуляционное взаимодействие так называемых работников и паразитов, одни из которых добывают пищу нажатием рычага, а другие предпочитают поедать добытый корм. Необходимо подчеркнуть, что, будучи изолированными друг от друга, крысы этих двух групп в равной мере успешно пользуются рычагом, но после их перевода в общую клетку сейчас же делятся на работников и паразитов (Masur, Candida, Pestana, 1978). Если из популяции выбрать двух работников и поместить вместе, одна из крыс может стать паразитом (Masur, Aparecida da Silva, Radicchi, 1977). Деление на работников и паразитов не зависит от пола животных и от их положения в групповой иерархии, в то время как поедание корма всецело определяется зоосоциальным рангом и у крыс (Anthouard, 1970), и у обезьян (Фирсов, 1977). В 11 из 13 пар крыс работник осуществлял 80 % нажатий, потребляя 20 % добытой пищи и воды. У паразитов зарегистрировано прямо противоположное отношение. Работники более агрессивны, что объясняется их опытом драк в борьбе за овладение рычагом (Masur, Aparecida da Silva, 1977). Изоляция крысят от сверстников и матери с 25-го по 65-й от рождения день способствует формированию будущего паразита (Masur, Struffaldi, 1974). Вначале паразитизм носит пассивный характер, а затем становится активным: паразиты побуждают работников надавливать на рычаг, покусывая и подталкивая их к рычагу. В сообществе обезьян побуждение к добыванию пищи (игра, подталкивание) постепенно сменяется более решительным принуждением с помощью угроз и агрессивности (Фирсов, 1977). У изолированных в детстве животных переход от пассивного к активному паразитизму замедлен (Anthouard, 1971).

О том, что в основе паразитизма лежит именно экономия сил, свидетельствует быстрое угашение инструментальной реакции у паразитов после предоставления свободного доступа к пище и воде. Инструментальные реакции работников угасают значительно медленнее (Capriglione, Flavio, Moreir, Masur, 1979). Независимость паразитизма от положения животного в групповой иерархии свидетельствует о том, что потребность в экономии сил принадлежит к группе витальных (чисто биологических), а не зоосоциальных безусловных рефлексов.

2. Ролевые (зоосоциальные) безусловные рефлексы могут быть реализованы только путем взаимодействия с другими особями своего вида. Эти рефлексы лежат в основе полового, родительского, территориального поведения, в основе феномена эмоционального резонанса («сопереживания») и формирования групповой иерархии, где отдельно взятая особь неизменно выступает в роли брачного партнера, родителя или детеныша, хозяина территории или пришельца, лидера или ведомого. Тинберген справедливо считает «общественным поведением» любое взаимодействие между двумя и более особями одного и того же вида (Tinbergen, 1953). Грант (1980) различает следующие виды сообществ у низших и высших приматов:

1) материнская семья – мать и детеныш (лемуры, руконожки);

2) семья с двумя родителями (гиббоны);

3) стадо с одним самцом, враждебно относящимся к остальным (гамадрилы);

4) стадо со многими самцами и иерархией в соответствии с возрастом (капуцины, гориллы);

5) многосамцовое стадо с системой гибкой олигархии, с явлениями кодоминантности и сотрудничества (шимпанзе).

Этот филогенетический ряд убедительно показывает, что социализация животных и их групповая организация в значительной мере формировались на базе брачно-семейных отношений, где функции отцовства (материнства) чрезвычайно тесно переплетались с функциями группового лидерства или подчинения. Вожак-отец – поистине ключевая фигура в истории зоосоциальных взаимосвязей.

Наиболее простым примером ролевых отношений, по-видимому, является взаимодействие половых партнеров, но и оно в развитых своих формах весьма далеко от примитивных представлений о «животном половом инстинкте». Достаточно вспомнить, что время между началом ухаживаний и сближением (покрытием) тем больше, чем продолжительнее дальнейшее существование пары, приносящей один выводок или сохраняющейся на протяжении всей жизни данного вида животных (Лоренц, 1970).

Забота о потомстве положительно коррелирует с уровнем социализации. У гиен детенышей кормит только мать, что обеспечивает выживаемость 5–10 % молодняка. У более социализированных гиеновых собак с относительно постоянным составом группы, совместным добыванием пищи и защитой территории щенков кормят все члены группы. В результате у них выживают 35 % детенышей (Bulger, 1975). При всем его значении родительский инстинкт контролируется и нередко подавляется другими мотивациями. Доминирующие в стаде самцы лемуров, макак, павианов, горилл и шимпанзе нередко убивают детенышей, родившихся от прежнего лидера, что, по-видимому, способствует улучшению генофонда. Еще решительнее поступает доминант-гамадрил, способный убить собственного наследника, если он чрезмерно отвлекает внимание и тем самым дестабилизирует группу (Rijksen, 1981).

Исследования последних десятилетий убедительно показали, какое огромное значение имеет раннее детство для последующей социализации молодых животных и к каким драматическим последствиям ведет сепарация от матери. Было убедительно показано, что потребность в социальном контакте, в общении и ласке имеет самостоятельное генетически предопределенное происхождение, а не является вторичным следствием ранней сексуальности, как утверждает фрейдизм, или потребности в пище (Masson, 1976). Характерная для сепарированных детенышей обезьян поза обхватывания руками своего тела и головы есть, в сущности, реакция самоконтакта, компенсирующая отсутствие контакта с другой особью (Понугаева, 1973). Последствия сепарации в определенной мере зависят от индивидуальных особенностей данного животного. У 168 резусов, выращенных в изоляции от матери и тестированных на отношение к новому, незнакомому им животному, выявлены три типа отношений: 1) общительно-доброжелательный, 2) враждебный и 3) трусливый (Chamove, Eysenck, Harlow, 1972). Эти данные указывают на фундаментальное значение трех видов эмоций: радости, гнева и страха, коррелирующих (что было замечено еще Павловым) с чертами сангвинического, холерического и меланхолического темперамента (Симонов, 1966). По данным Скотта с соавторами (Scott, Stewart, De Ghett, 1973), последствия сепарации у щенков проявляются двумя основными эмоциями: состоянием дистресса (фрустрации) и реакцией страха на любой незнакомый объект.

Сходство биохимических сдвигов в тканях мозга у сепарированных животных и людей в состоянии депрессии, а также улучшение их состояния под влиянием одних и тех же лекарственных веществ указывают на общность конечных биохимических механизмов у разных видов, включая человека. Наличие периодов повышенной восприимчивости необходимо принимать во внимание независимо от того, идет ли речь о приручении собак, усыновлении детей, обучении второму языку, смене места жительства и т. п. (Scott, 1979).

Эмоционально-отрицательные воздействия (голод, страх, боль, одиночество) усиливают потребность в контакте и ускоряют процесс социализации. Струя сжатого воздуха из мягкой куклы-обезьяны не отпугивает детенышей, а заставляет их еще больше привязываться к кукле, прижиматься к ней. Раздражение током утят, приближающихся к макету утки, усиливает явление импринтинга, стремление следовать за макетом. В опытах Скотта (Scott, 1962) изолированных щенков выпускали для общения с экспериментатором. При этом одну группу поощряли игрой, вторую – то поощряли, то наказывали, а третью только наказывали за приближение к человеку. Кормление всех трех групп осуществлялось механически без участия экспериментатора. Оказалось, что в наибольшей степени к человеку привязались щенки второй группы, а наименее – первой. О значении привязанности как самостоятельной зоосоциальной потребности свидетельствует возможность выработки инструментальных условных рефлексов у собак, подкрепляемых только лаской и речевым ободрением (Fonberg, Kostarczyk, Prechtl, 1981). Эти инструментальные рефлексы нарушаются при повреждении латерального гипоталамуса и дорсомедиальной миндалины, причем в большей мере, чем рефлексы, выработанные на пищевом подкреплении.

Значение социальных факторов в поведении собаки было подчеркнуто и по достоинству оценено И. П. Павловым, который писал: «…мы встретились у нашей собаки с отчетливым социальным рефлексом, с действием агента социальной среды. Собака, как и ее дикий прародитель волк, – стайное животное, и человек в силу давней исторической связи стал для нее “socius”… Этот опыт вместе с некоторыми ранними толкает нас, наконец, и в область социальных рефлексов, которые мы теперь и включаем в программу наших следующих исследований» (Павлов, 1973, с. 313).

Фактором, оказывающим выраженное влияние на поведение животных, служат сигналы эмоционального состояния другой особи того же вида – вокализация, специфические пахучие вещества, особенности поведения партнера и т. п. Мы назвали это явление феноменом эмоционального резонанса, отличным от подражательного поведения, потому что животное-наблюдатель не повторяет действий партнера, но мотивируется исходящими от него сигналами. Например, крысы избегают ту половину камеры, где сохраняется запах крыс, подвергнутых болевому раздражению (Mackaysim, Laing, 1980). Крысы и обезьяны уменьшают число нажатий на рычаг для получения пищи, если эти нажатия сопровождаются болевым раздражением другой особи того же вида (Masserman, Wechkin, Terris, 1964; Greene, 1969). Чувствительность к сигналам оборонительного возбуждения партнера возрастает у крыс, испытавших действие болевого раздражителя (Church, 1959). Крысы, помещенные вместе с другими крысами, ранее пережившими отравление хлористым литием после употребления раствора сахарина, отказываются от питья (Danquir, Nicolaidis, 1975). Если крысе-матери дать вещество с новым вкусом, а потом вызвать отравление у крысенка, то мать отвергает это вещество. Сигналом опасности для нее служат запахи, свидетельствующие о патологии желудочно-кишечного тракта у крысенка. У нерожавших самок подобный эффект получить не удалось (Gemberling, 1984). Наконец, крысы достаточно четко и быстро распознают мертвых особей, закапывая их. Анестезированные, но живые сородичи будут закопаны после их опрыскивания кадаверином или путресцином (Pinel, Gorzalka, Ladak, 1981).

С другой стороны, присутствие в соседнем отсеке камеры голодной крысы побуждает сытую крысу чаще нажимать на «пищевой» рычаг (Strobel, 1972). На базе пищевого подкрепления можно выработать сравнительно сложные формы взаимодействия, например строго одновременный подход двух крыс к сигнальной лампочке, а затем – к поилке с молоком. Двустороннее разрушение латерального гипоталамуса препятствует выработке такой синхронизации действий, хотя индивидуальное обучение каждой из двух крыс осуществляется без помех (Berger, Mesch, Schuster, 1980). Присутствие второй кошки увеличивает потребление алкоголя кошкой, индивидуально расположенной к питью этанола, причем этот эффект зависит от наличия определенного, предпочитаемого данной кошкой партнера (Wyrwicka, Long, 1983). В опытах Бека (Beck, 1978) две разнополые крысы могли встретиться только в том случае, если каждая из них открывала свою дверь специальным рычагом. Синхронизация их действий зависела не только от научения, но и от гормонального цикла, от состояния самки.

Прекращение оборонительною возбуждения другой особи того же вида может служить достаточным подкреплением для выработки инструментального условного рефлекса у определенной части крыс, собак и обезьян (Rice, Gainer, 1962; Симонов, 1976). В наших опытах из 247 белых крыс-самцов 77 (т. е. 31 %) сравнительно быстро выработали условную реакцию избегания болевого раздражения партнера. 111 (45 %) выработали эту реакцию после того, как их несколько раз использовали в качестве «жертвы». У 59 (24 %) выработать условный рефлекс избегания криков боли партнера не удалось (Симонов, 1981).

Исследуемая реакция весьма чувствительна к действию фармакологических веществ, в том числе алкоголя. Реакция избегания крика боли партнера угнетается при введении крысам этанола в дозе 32 мг/кг, в то время как «собственный» оборонительный условный рефлекс подавляется только при введении 2,25 г/кг, т. е. при дозе, в 70 раз превышающей дозу, эффективную для блокирования эмоционального резонанса (Буров, 1980). Многодневное воздействие криков боли партнера вызывает невроз у крыс, способных к выработке стойкой реакции избегания (Буров, Сперанская, 1977). Крысы средней группы, с трудом вырабатывающие эту реакцию, наиболее чувствительны к действию дополнительных невротизирующих факторов (выработке «собственных» оборонительных условных рефлексов с применением дифференцировочных сигналов в случайном порядке) по сравнению с крысами высокочувствительными или малочувствительными к крику боли другой крысы (Айрапетянц, Хоничева, Мехедова, Вильяр, 1980).

Локальное повреждение структур головного мозга у крыс позволило выявить:

1) мозговые образования, повреждение которых не оказывает достоверного влияния на реакцию избегания, – цингулярная и энторинальная кора, гиппокамп, перегородка и мамиллярные тела;

2) структуры, эффект повреждения которых отчетлив и вместе с тем не зависит от индивидуальных особенностей животного, – фронтальная область новой коры;

3) структуры, последствия повреждения которых определяются индивидуальными особенностями животного до операции, – миндалина, центральное серое вещество и гипоталамус. Можно предполагать, что именно эти структуры представляют нейроанатомический субстрат индивидуально различной реактивности крыс по отношению к сигналам оборонительного возбуждения партнера, равно как и ряда других форм поведения, присущих данному животному.

Заметим, что перечисленные нами структуры третьей группы относятся к системе потребностно-мотивационных образований, связанных с определением качества действующих внешних стимулов. Повреждение структур, принадлежащих к так называемой информационной подсистеме и оценивающих вероятность подкрепления условных сигналов, либо вообще не влияет на реакцию избегания крика боли (гиппокамп), либо дает эффект, не зависящий от индивидуальных особенностей данного животного (фронтальные отделы коры). Впрочем, инактивация всего полушария методом распространяющейся депрессии по-разному сказывается на поведении крыс, легко или плохо вырабатывающих реакцию избегания крика боли. У крыс первой группы время пребывания на педали возрастало при выключении правого полушария, а у крыс второй группы – при выключении левого (Бианки, Филиппова, Мурик, 1985). Эксперименты с локальным повреждением мозга свидетельствуют о том, что наблюдавшиеся нами особенности условных реакций избегания преимущественно зависят от индивидуальной специфики мотивационной сферы животных, а не от их способности к обучению. Это объясняет, почему среди животных, стоящих на разных ступенях филогенетического развития (крыса, собака, обезьяна), обнаруживаются особи, в разной мере чувствительные к сигналам оборонительного возбуждения другого существа того же вида.

Возникшая в глубинах эволюции способность реагирования на сигналы эмоционального состояния другой особи привела к формированию двух базальных разновидностей мотиваций: «для себя» и «для других». С другой стороны, интеллектуальное освоение мира, завершившееся возникновением человеческого co-знания (т. е. знания, которое может быть передано, разделено с другими членами сообщества), оказалось дополнено механизмом co-переживания, со-чувствия, способностью постижения внутреннего мира другого путем его «перенесения» на свой собственный эмоциональный опыт. Не случайно такое мозговое образование, как центральное серое вещество, придающее эмоционально-отрицательную окраску восприятию «собственных» раздражителей (звуковых, тактильных, температурных и т. д.), совершенно необходимо для реакции на сигналы эмоционально негативного состояния партнера.

Исключительную по своему значению роль в жизни живых существ играет их иерархическое (собственно зоосоциальное) поведение. Механизмы, обеспечивающие социальную организацию, нередко оказываются сильнее, чем голод, сексуальность, агрессивность и страх. Даже после трех дней голодания у гамадрилов сохраняется распределение пищи в соответствии с иерархическим рангом. Только позднее они начинают бороться за каждую порцию пищи (Джалагония, Узунян, Вавилова, Бабаянц, 1983). По-видимому, известный афоризм о том, что «любовь и голод правят миром» несправедлив даже для животных, не говоря уже о человеке. Неверно думать, полагает К. Лоренц (Lorenz, 1967), что силы, противостоящие агрессивности, есть следствие развития интеллекта. Их происхождение следует искать в социальных инстинктах животных. Выводы этологов побуждают вспомнить глубокую мысль В. И. Ленина о том, что «в действительности “зоологический индивидуализм” обуздала не идея бога, обуздало его и первобытное стадо и первобытная коммуна» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 232).

Вопрос о врожденных компонентах иерархического поведения сложен и малоизучен. Даже у насекомых значение онтогенетически формирующих воздействий достаточно велико. У пчел, ос и термитов все яйца одинаковы. Рабочие особи получаются из тех личинок, чей рацион ограничен. У термитов среди рабочих и солдат есть и самцы и самки. Только самцы, оплодотворяющие самку (трутни), составляют особую касту. По отношению к высшим животным вряд ли возможно говорить о «генах лидерства» и «генах подчинения», хотя целый ряд наследственно детерминированных (типологических) особенностей данной особи весьма существен для того, какое место займет эта особь в групповой организации.

Наличие иерархии стабилизирует и организует групповое поведение. Высокоранговые птицы агрессивны только к ближайшим по иерархии особям. При возникновении драк они вмешиваются в конфликт на стороне слабейшего (Лоренц, 1970). Важность упорядоченного поведения очевидна хотя бы потому, что драки и паника, возникающие в группе крыс, раздражаемых током, ведут к утрате навыка избегания у крысы, ранее обученной этому навыку (Буров, Кампов-Полевой, Салимов, 1977). В группе из 10–14 мышей доминанты атакуют в 70 % случаев наиболее близких к ним и агрессивных субдоминантов. Это уменьшает конфликты между субдоминантами и стабилизирует группу. Другой формой стабилизации является эмигрирование высокоранговых субдоминантов (Новиков, 1979). В начале освоения новой территории группой мышей их агрессивность подавляется исследовательской активностью. Затем начинается «выяснение отношений» и выделение доминанта, которое затруднено у ранее изолированных животных (Пошивалов, 1977). В период формирования группы подъем кровяного давления был выше у доминирующих мышей генетической линии с четкой иерархией (т. е. с сильной зоосоциальной потребностью), чем у мышей, принадлежащих к линии с неустойчивой организацией (Lockwood, Turney, 1981). Эти данные лишний раз свидетельствуют о том, что по величине эмоциональной реакции (подъем кровяного давления) мы можем судить о силе соответствующей потребности. В известных пределах иерархия может сохраняться условнорефлекторно. Так, доминант, подавленный транквилизаторами, некоторое время сохраняет свое положение в группе мышей за счет вида, запаха и т. п. (Пошивалов, 1979).

Подобно многим другим биологическим явлениям, иерархическое поведение имеет свои уязвимые стороны. Мотивация следования за лидером у крыс при выборе дверцы в лабиринте оказывается сильнее, чем собственный опыт выбора. В результате крысы без лидера находят правильную дверь в 66 % случаев, а крысы с лидером, выбирающим противоположную дверь, – только в 40 % (Konopasky, Telegdy, 1977).

Л. М. Баскин (1975) различает среди высокоранговых копытных млекопитающих лидеров и доминантов. Лидер оберегает стадо, защищает его от хищников, прекращает драки, заботится о жеребятах и больных. Доминант удерживает кобыл, управляет их поведением, изгоняет соперничающих самцов, метит территорию, поддерживает иерархию. Интересно, что в экстремальных ситуациях (разлившаяся река, глубокий снег на пути следования стада и т. п.) доминант становится пассивным, а выход из положения ищет лидер, однако после преодоления препятствия доминант немедленно занимает принадлежащее ему место. Д. Дьюсбери (1981) определяет лидерство как способность особи воздействовать на характер передвижения группы, его время, скорость и направление. Лидер необязательно должен быть доминантом: его влияние на группу определяется скорее опытом, чем физической силой.

Высокий ранг в группе обеспечивает преимущественный доступ к пище, местам отдыха и самкам. При размещении самцов крыс в различных рукавах лабиринта самки предпочитали доминантов. Таким образом, преимущественное участие доминантов в репродуктивном поведении определяется не только подавлением соперников, но и привлекательностью для самок (Carr, Kimmel, Anthony, Schlocker, 1982). Проявления доминирования различны у разных видов. Например, в группе из 6 шимпанзе ранг не влиял на частоту спариваний с самками (Сое, Levin, 1980). Приближение доминирующей особи заставляет обезьяну прервать еду и переключиться на чистку шерсти у себя или у доминанта. Только при определенных знаках положительного отношения к ней подчиненная обезьяна вновь продолжает еду в присутствии доминанта (Кряжев, 1955). У резусов сыновья высокоранговых матерей имеют шанс занять более высокий ранг. Необходимо подчеркнуть, что высокоранговые животные не только соперничают, но и объединяются для сохранения своего положения в группе. Благодаря такому взаимодействию у гамадрилов и свободно живущих бабуинов колонию возглавляет не одно животное, а группа старых самцов (Меннинг, 1982).

Исследования показывают, что доминирование определяется не столько индивидуальными качествами вожака, сколько проявлением признаков подчинения со стороны субдоминантных особей (Rowell, 1974; Dlag, 1977). Как тут не вспомнить старое театральное правило о том, что короля играет его свита! Увеличение плотности популяции вначале делает иерархию более жесткой, а затем ведет к ее нарушению, причем последнее зависит не от степени скученности, а от роста абсолютного числа членов сообщества (Alexander, Roth, 1971). Интересно, что возникновение новых «дочерних» поселений у индейцев яномами, живущих первобытнообщинным строем, не связано с недостатком пищи на освоенной территории. Рост численности членов общины ведет к усилению внутрисемейных и межсемейных конфликтов. Именно эта межличностная напряженность и служит причиной расселения.

У высших обезьян обнаруживается своеобразная инструментализация иерархического поведения. Описан случай, когда молодой самец шимпанзе стал доминантой, запугав других членов группы ударами палкой по пустой канистре из-под бензина. Этот вожак был немедленно «свергнут», как только экспериментаторы отобрали у него «орудие власти» (Lawick-Goodall, 1971). В эксперименте с двумя рычагами, где один давал пищу только работающей обезьяне, а другой – сразу двум, только доминирующий самец предпочел рычаг «для двоих». Субдоминантный самец неизменно пользовался рычагом «для себя». Две другие обезьяны выбрали рычаг «для двоих» после того, как использование этого рычага стало подкрепляться удвоенной порцией пищи (Colman, Liebold, Boren, 1969). Опыт показывает, какие сложные отношения существуют в сфере удовлетворения потребностей «для себя» и «для других» и сколь они индивидуализированы у разных особей одного и того же вида.

Огромное значение имеют потребность следования нормам и рефлексы, обеспечивающие удовлетворение этой потребности. Всякое нарушение норм поведения, характерных для данного вида, вызывает резкую агрессивную реакцию со стороны других, прежде всего высокоранговых, членов группы. Как правило, «нарушитель» норм изгоняется из группы. Отзвуки подобной реакции можно наблюдать у детей младшего возраста, которые неосознанно с крайней неприязнью относятся к своим сверстникам, имеющим какие-либо дефекты и отклонения (Lorenz, 1967).

Два мозговых образования наиболее тесно связаны с реализацией зоосоциального поведения: передние отделы новой коры и ядра миндалевидного комплекса. Изменения социального поведения обнаружены у крыс после повреждения орбитальных (но не медиальных) отделов фронтальной коры. Крысы становились более агрессивными при болевом раздражении и при встрече самца с самцом. Вместе с тем они не отличались от контрольных животных по территориальной и пищедобывательной агрессивности (Kolb, 1974).

После разрушения базолатерального ядра миндалины морские свинки теряли свой иерархический статус, который не восстанавливается. После повреждения латеральной перегородки статус нарушался за счет гиперактивности, но восстанавливался спустя определенное время (Levinson, Reeves, Buchanan, 1980). Разрушение миндалины и орбитального отдела фронтальной коры изменяет многие формы социального поведения хомяков: агрессивность, вызванную болевым раздражением, территориальное и половое поведение. Повреждение гиппокампа и медиальной фронтальной коры не влияет на эти формы поведения (Shipley, Kolb, 1977). Обезьяны с поврежденной миндалиной теряют свой ранг за счет снижения агрессивности и страха перед другими членами группы (Kling, 1972). Было бы упрощением представлять себе, что в миндалине локализованы «центры социального поведения». Как мы это видели на примере феномена эмоционального резонанса, миндалина связана с организацией взаимодействия, сосуществования различных мотиваций. Вот почему последствия амигдалэктомии зависят от индивидуальных особенностей данного животного: двустороннее разрушение миндалины подавляет агрессивное поведение доминирующих хомяков и подчиненное поведение у низкоранговых животных (Bunnell, Sodetz, Shalloway, 1970). Если в ситуации опыта отсутствует конкуренция мотиваций и реакция носит более или менее стереотипный характер, повреждение миндалины может не сказаться на поведении, подобно тому как двусторонняя амигдалэктомия не нарушает агрессивную реакцию самцов-крыс на вторжение чужого самца (Busch, Barfield, 1974).

Заканчивая краткий обзор иерархического поведения, мы хотим напомнить слова Ф. Энгельса из письма П. Л. Лаврову: «…я не могу согласиться с Вами, что “борьба всех против всех” была первой фазой человеческого развития. По моему мнению, общественный инстинкт был одним из важнейших рычагов развития человека из обезьяны» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 1964. Т. 34. С. 138). Первобытное человеческое сообщество отнюдь не представляло сообщества «равных и свободных». Изобретение орудий, распределение совместно добытой пищи и другие характерные черты очеловечивания, несомненно, «наложились» на достаточно сложную и жесткую групповую организацию наших животных предков, трансформируя эту исходную организацию.

3. Безусловные рефлексы саморазвития. К их числу относятся исследовательское поведение, безусловный рефлекс сопротивления (свободы), рефлексы превентивной «вооруженности» – имитационный и игровой. Для рефлексов саморазвития наиболее характерен тот факт, что они не связаны с индивидуальной и видовой адаптацией к наличной в данный момент существующей ситуации. Образно говоря, безусловные рефлексы саморазвития обращены к будущему, ориентированы на освоение новых пространственно-временных сред в смысле идей Вернадского – Ухтомского.

Вторая характерная черта этой группы безусловных рефлексов заключается в их самостоятельности, невыводимости из других потребностей живого организма и несводимости к другим мотивациям. Так, реакция на преграду (рефлекс свободы по терминологии Павлова) осуществляется независимо от того, какая потребность первично инициировала поведение и какова та цель, на пути к которой возникла преграда. Игровое поведение животных, нередко требующее партнера, казалось бы, следует отнести к ролевым (зоосоциальным) рефлексам. Однако в игре отсутствуют иерархические тенденции. Игровая борьба молодняка не содержит элементов конкуренции и полностью свободна от агрессивности (Lorenz, 1967). Ее единственное назначение – тренировка тех навыков и умений, которые понадобятся лишь позднее для удовлетворения множества витальных и зоосоциальных потребностей.

В настоящее время можно считать окончательно решенным вопрос о том, что исследовательское поведение животных побуждается самостоятельной потребностью в получении информации, т. е. новых стимулов с невыясненным прагматическим значением (Eisenberger, 1972; Berlyne, 1974, 1978). На базе этого безусловного рефлекса можно выработать условные инструментальные реакции, где единственным подкреплением служит возможность осуществлять исследовательскую активность. Так, крысы обучаются выходу из лабиринта для обследования новой территории, а собаки и макаки-резусы нажимают на рычаг, открывающий окно в соседнее помещение (Дьюсбери, 1981). Положение о том, что нормальная жизнедеятельность требует притока из внешней среды не только вещества и энергии, но и информации, подтверждают эксперименты, свидетельствующие о драматических последствиях «информационного голода», особенно для развивающегося мозга. Обогащение среды (содержание крыс в группе, наличие множества предметов для их обследования и т. д.) влияет на вес мозга, толщину коркового вещества и химизм. Эти эффекты не связаны со стрессом, хэндлингом (взятием крысят в руки) и физической нагрузкой, а зависят от уровня исследовательской активности. В опытах Хантли и Ньютона (Huntley, Newton, 1972) первые 105 дней жизни крысята проводили в условиях: 1) изоляции и ограничения движений; 2) изоляции без ограничения движений; 3) усложненной среды обитания. Статистически достоверные различия обнаружены в весе мозга у крысят 1-й и 3-й групп. В 1-й группе обнаружен максимальный вес подкорковых структур и минимальный – коры. В 3-й группе получены обратные отношения. Следовательно, решающее значение имела сложность среды, а не физическая нагрузка. Обогащенная среда усиливает синтез ДНК в клетках мозга, а сенсорная изоляция угнетает его (Выгвицкая, 1983).

Т. Шнейрла (Schneirla, 1959) экспериментально обосновал универсальное правило, согласно которому относительно слабые незнакомые стимулы вызывают у молодых животных и детей исследовательскую реакцию приближения к стимулу, а более сильные – избегание и страх. Биологическое значение подобной закономерности очевидно. Исследовательская активность отрицательно коррелирует с агрессивностью у крыс различных генетических линий (Штемберг, 1982). Наиболее сильно исследовательская активность выражена у среднеранговых животных. При помещении в клетку с крысами нового рычага для получения пищи доминирующий самец стремится закопать этот предмет, а приближенная самка подражает ему. Первыми осваивают новый рычаг среднеранговые крысы. Низкоранговые боятся нового и потому пассивны. Они начинают пользоваться только освоенным рычагом (Anthouard, 1971). Исследовательская активность меняется под влиянием иерархических отношений. После объединения крыс в группы и стабилизации групповой иерархии исследовательская активность возрастает у доминирующих животных и угнетается у субдоминантных (Summerlin, Wolfe, 1971).

Для полноценного исследовательского поведения необходима сохранность передних отделов новой коры и ядер миндалевидного комплекса. Исследовательская активность обезьян ослабевает после двустороннего удаления лобной коры (Deets, Harlow, Singh, Blomquist, 1970). Что касается повреждения миндалины, то его последствия зависят от соотношения исследовательской мотивации с сосуществующими и конкурирующими с ней потребностями. В опытах Уайта и Вейнгартена (White, Weingarten, 1976) сытые крысы с разрушенной миндалиной проявляли большую исследовательскую активность, чем контрольные. При пищевой депривации амигдалэктомированные крысы превосходили контрольных в пищевом поведении и уступали им в исследовательском. Это означает, что разрушение миндалины усиливает то поведение, которое связано с доминирующей потребностью.

Исследования последних лет показывают, что подкрепление исследовательского поведения тесно связано с механизмами положительных эмоций. При регистрации активности нейронов в переднемедиальной коре у крыс оказалось, что нейроны, усиливающие активность в ответ на стимуляцию эмоционально-позитивных пунктов мозга, усиливают ее и при ориентировочно-исследовательском поведении (Kanui, Martin, Sinnaman, 1983). Вознаграждающий эффект удовлетворения исследовательской потребности реализуется с участием эндогенных опиатов (Katz, Gelbart, 1978).

Удовлетворение самых различных потребностей оказалось бы невозможным, если бы в процессе эволюции не возникла и не получила развития специфическая реакция преодоления, открытая И. П. Павловым и названная им рефлексом свободы. В том, что животное сопротивляется попыткам ограничить его двигательную активность, Павлов гениально разглядел несравненно большее, нежели разновидность защитной реакции. Рефлекс свободы – это самостоятельная форма поведения, для которой препятствие служит не менее адекватным стимулом, чем корм для пищедобывательного поиска, боль – для оборонительной реакции, а новый и неожиданный раздражитель – для ориентировочной. «Не будь его (рефлекса свободы. – П. С.), – писал Павлов, – всякое малейшее препятствие, которое встречало бы животное на своем пути, совершенно прерывало бы течение его жизни» (Павлов, 1951, с. 343).

Идея Павлова получила свое развитие в концепции «стимульно-преградной ситуации», разработанной В. П. Протопоповым (1935, 1950). Он экспериментально показал, что реакция преодоления, возникающая при наличии преграды и дополнительная по отношению к потребности, первично инициировавшей поведение (пищевой, половой и т. д.), играет важную роль в формировании приспособительных действий. Именно характер преграды, а не первичный мотив определяет состав действий, перебираемых в процессе организации поведения, способного обеспечить достижение цели.

Павловский рефлекс свободы был многократно переоткрыт другими исследователями. В англоязычной литературе он описан как мотивация сопротивления принуждению (drive to resist compulsion), наиболее выраженная у диких животных, где она оказывается сильнее секса, голода и жажды (Kavanau, 1967; Seligman, 1975). Имеются основания рассматривать так называемый гипноз животных, возникающий у представителей ряда видов при их насильственном обездвиживании, как результат острого угашения рефлекса свободы. Специальные опыты показали, что регистрируемое при этом торможение не является запредельным, но по своим характеристикам наиболее близко внутреннему угасательному торможению (Симонов, 1963). Длительная история безусловного рефлекса преодоления (сопротивления, свободы) завершилась на уровне человека формированием нейрофизиологических механизмов воли (Симонов, 1970).

Исследования этологов свидетельствуют о наличии у животных и человека специфической потребности (точнее, группы потребностей) управлять событиями (to master events), которая чаще всего трансформируется в потребность уметь, быть вооруженным в широком смысле слова, быть компетентным (competence drive). Самостоятельность этой потребности объясняет загадочность тех фактов, когда животное многократно повторяет какое-либо действие, длительное время не получая подкрепления. Например, клевательные движения цыпленка становятся все более точными, хотя он и не получает подкрепления пищей (Тинберген, 1985). В случае мотивации «вооруженности» (умения) подкреплением становится само совершенствование вырабатываемого навыка, побуждаемое павловским рефлексом, цели. Потребность вооруженности удовлетворяется с помощью двух основных безусловных рефлексов: подражательного и игрового.

Подражательное поведение обеспечивает передачу опыта от одной генерации к другой и лежит в основе того феномена, который М. Е. Лобашев назвал в 1967 г. «сигнальной (не генетической) наследственностью» (см.: Слоним, 1967). «Изучение имитационного процесса, – писал Л. А. Орбели, – должно сейчас составить один из важнейших элементов изучения высшей нервной деятельности человека и животных» (Орбели, 1964, с. 295). Путем подражания молодые животные овладевают массой необходимых им навыков, например способностью пастись у копытных. В лабораторных экспериментах цыплятам в возрасте 5–24 часов демонстрировали механическую стрелку, «клюющую» кнопку определенного цвета. Это вело к предпочтению данного цвета даже после удаления стрелки из экспериментальной камеры (Suboski, Bartashunas, 1984). Эффективность имитируемого воздействия чрезвычайно зависит от возраста, от периодов повышенной чувствительности к такого рода воздействиям. Взрослые антропоиды, не обученные в свое время сооружению гнезда, теряют способность к обучению, как бы долго они ни наблюдали действия других особей (Фирсов, 1977). Естественно, что имитационное обучение хорошо выражено у животных, ведущих групповой образ жизни (например, крыс), и слабо выражено у одиночно живущих хомяков (Фабри, Филиппова, 1982). При этом очень важен ранг животного, чье поведение служит образцом для подражания. Сигналы опасности, исходящие от птицы высокого ранга, эффективнее сигналов молодой птицы. Шимпанзе копируют поведение только особей высокого ранга. Для того чтобы обучить всю группу, достаточно обучить лидера (Lorenz, 1967).

Каждый раз, когда мы говорим о подражательном поведении, речь идет о воспроизведении действий «демонстратора», будь то родители обучаемого или другие члены группы. Вот почему неправомерно относить к имитации выработку классического секреторного пищевого условного рефлекса у собаки, наблюдающей еду партнера (Кряжев, 1955). Л. А. Орбели (1964) справедливо рассматривал опыты В. Я. Кряжева как выработку натурального условного рефлекса на вид пищи, чавканье партнера и подобные сигналы.

Имитационное поведение, статистически целесообразное и потому закрепленное естественным отбором, имеет свои негативные стороны в виде таких явлений, как массовая паника. Слепому подражанию неизменно противостоит индивидуально приобретенный опыт. Вот почему удаление лобных долей мозга у собак усиливает имитационное поведение, а подражательное поведение ребенка постепенно трансформируется в осознанное стремление «брать пример» (Орбели, 1964). Благодаря врожденной способности к подражанию ребенок неосознанно овладевает нормами языка задолго до того, как он познакомится с этими нормами за школьной партой. Можно сказать, что подражательное усвоение стереотипов поведения и нравственных норм представляет прямой канал к сфере подсознания, в значительной мере ускользающий от контроля логического мышления, от критической оценки воспроизводимых действий.

Как мы уже отметили выше, благодаря игровому поведению животные приобретают навыки, которые понадобятся им в дальнейшем. Игра обеспечивает физическую тренировку, навыки борьбы, охоты, использования орудий, общение с другими особями своего вида, усвоение групповых норм поведения. Например, приемы охоты на крыс молодые хорьки приобретают во время игр со сверстниками. Лишение крысят в возрасте от 25 до 45 дней возможности игры делает их менее способными к выработке сложных навыков, причем общение с партнерами, заторможенными хлорпромазином, не устраняет этого дефекта (Einon, 1980). Манипуляционная игра с предметами возникла только у высших приматов и способствовала формированию символического интеллекта (Smith, 1982). В сущности, это явилось филогенетическим прообразом той роли, которую орудийный труд позднее сыграл в развитии речи и понятийного мышления.

На ранних этапах онтогенеза игра «бескорыстна» и свободна от влияния других мотиваций, например от иерархических отношений между играющими. По мере того как молодые животные усваивают нормы группового поведения, игра становится способом тренировки соответствующих поведенческих стереотипов. Так, в процессе детской игры усваивается ролевое поведение «дочек-матерей». Смена мотиваций находит отражение в функциях мозговых структур: повреждение перегородки у молодых крыс усиливает игровую борьбу, а у взрослых – их агрессивность (Beatty, 1982).

На самостоятельность игровой потребности указывает существование феномена депривации: изоляция хомяков от сверстников через день удваивает время их игр при последующей встрече (Слоним, 1967). Тщательное изучение детских игр обнаружило существование собственно игровой мотивации, отличной от биологических и социальных потребностей. В англоязычной литературе эта потребность определяется как мотивация умения (competence drive), как стремление к овладению и совершенствованию самых разнообразных навыков, как специфическая разновидность потребностей развития (White, 1959; Severova, 1982).

Исключительна роль игры в развитии фантазии и творчества. Обилие пробных действий и неожиданность ассоциаций дают основание аналогизировать игру с изменчивостью генетического материала, подлежащего естественному отбору (Smith, 1982).

На этом мы заканчиваем краткий очерк сложнейших безусловных рефлексов (инстинктов) у животных с тем, чтобы проследить их дальнейшую судьбу в качественно новой, социально детерминированной высшей нервной (психической) деятельности человека.

Глава 2

Опыт классификации потребностей человека

Понятие потребности должно будет в противовес понятию инстинкта занять в марксистско-ленинской психологии крупное место, войдя в инвентарь основных ее понятий. На основе понятия потребности все учение о мотивации человеческого поведения получает принципиально новую постановку, чем та, которая ему обычно дается на основе учения об инстинктах и влечениях.

С. Л. Рубинштейн (1976, с. 40)

Если мы принимаем положение о том, что потребности есть основа, движущая сила, побуждение и цель человеческого поведения, что мотивы, стремления, желания, интересы, цели, установки, ценностные ориентации субъекта производны от его потребностей, порождаются ими (Дилигенский, 1977), то знание этих потребностей приобретает первостепенное теоретическое и практическое значение прежде всего для теории и практики воспитания в самом широком смысле. Правда, представление о потребности как о единственном первоисточнике активности поведения разделяется далеко не всеми авторами. Например, Е. Н. Баканов и В. А. Иванников (1983) считают, что термин «потребность» неприменим к так называемым процессуальным деятельностям (исследование, игра), поскольку при их осуществлении отсутствуют такие характерные для потребности черты, как усиление драйва по мере нарастания депривации, объект потребления и феномен насыщения. Однако изучение исследовательского и игрового поведения у животных, о котором мы писали выше, опыты с сенсорной (информационной) депривацией у человека, последствия социальной изоляции и подобное показывают, что в основе представлений о наличии каких-то иных факторов вне и помимо потребностей, инициирующих поведение, лежит крайняя ограниченность наших знаний о многообразии реально существующих потребностей.

Классифицируя потребности, большинство авторов не идут дальше их деления на материальные и духовные, на естественные (биологические) и культурные (исторические). Г. Г. Дилигенский (1982) ограничивается двумя основными группами потребностей физического и социального существования, причем к последним наряду с потребностями в признании, любви, престиже и т. п. он относит также этические, творческие и познавательные потребности. Ясно, что подобные глобально обобщенные классификации трудно использовать в повседневной воспитательной практике.

Другая трудность заключается в бесконечном многообразии вторичных по своему происхождению, производных «квазипотребностей». Так, биологическая потребность поддержания температурного комфорта порождает потребность в одежде, та, в свою очередь, формирует потребность в производстве материалов для изготовления одежды, в создании соответствующей технологии, в организации производства и т. д. По-видимому, имеет смысл классифицировать только исходные, не выводимые друг из друга и не сводимые друг к другу группы потребностей при условии, что любая степень удовлетворения потребностей одной группы не обеспечивает одновременного удовлетворения других групп.

Несколько лет тому назад мы совместно с П. М. Ершовым предложили свою классификацию потребностей человека, выделив среди них витальные (биологические), социальные и идеальные потребности (Симонов, 1975; Симонов, Ершов, 1984). Наша классификация определенно совпадает с классификацией деятельностей по В. Афанасьеву (1977), среди которых автор выделил материальную (производственную), социально-политическую и духовную разновидности.

Основанием для утверждения о самостоятельном происхождении перечисленных трех групп потребностей послужили как результаты изучения сложнейших безусловных рефлексов у животных (им мы посвятили первую главу книги), так и наблюдения за первоначальными этапами развития ребенка.

В миллионнолетней истории потребностей наиболее интересным, важным и вместе с тем чрезвычайно сложным для уяснения моментом является переход от потребностей (и реализующих эти потребности инстинктов) животных к социально детерминированным потребностям человека. Один из лидеров современной популяционной этологии (так называемой социобиологии) Е. Уилсон (Wilson, 1983) подчеркивает, что социальные качества человека принципиально отличны от качеств других живых существ и любые аналогии здесь могут быть приведены лишь с чрезвычайной осторожностью.

В данном пункте фокусируются интересы целого комплекса наук: теоретической биологии, эволюционной теории, сравнительной физиологии высшей нервной деятельности, антропогенеза и психологии.

Применительно к человеку говорить о биологическом и социальном как о присущем и животным, и человеку или одному лишь человеку, по-видимому, неправомерно. Если исключить период новорожденности и глубокую патологию мозга, у человека нет чисто биологических потребностей, поскольку их удовлетворение опосредовано влиянием социальной среды, очеловечено с самого раннего детства. С другой стороны, социальное и идеальное в человеке имеют свои филогенетические предпосылки, свою предысторию на дочеловеческих этапах эволюции. Представление о возможности приобретенного поведения без какой-либо, пусть отдаленной, вражденной основы несовместимо с наукой о высшей нервной деятельности. Сущность взаимодействия врожденного и приобретенного в высшей нервной деятельности человека прекрасно сформулировал Д. К. Беляев: «…формы и нормы общественного сознания, всецело определяемые формой общественного производства и идеологией (не биологией!)… воспринимаются и реализуются в качестве сущностных сил в социальной практике каждого индивидуума по-разному в зависимости от его природных сил – задатков, способностей, влечений… нет специальных генов, например, гуманизма или альтруизма или генов антисоциального поведения. Но есть генетически детерминированные свойства психики, сочетание которых, преломляясь через определенные социальные условия, способствует формированию либо человека с высоким чувством совести, испытывающего отвращение не только к преступной деятельности, но и к карьеризму и стяжательству, либо же человека, который плохо понимает, что такое совесть, со всеми вытекающими отсюда последствиями» (Беляев, 1981, с. 5, 15).

В процессе антропосоциогенеза прогресс шел главным образом по линии совершенствования средств удовлетворения потребностей. Общественный труд, формирование речи и понятийного мышления, а также тесно связанное с речью, хотя и пользующееся иной семиотической системой искусство привели к возникновению культурного наследования, качественно отличного от «сигнальной наследственности» животных – от передачи навыков охоты, гнездостроительства, пения и т. д. от родителей к молодняку. «Культурное наследие, – пишет эволюционист В. Грант, – или унаследование традиций, – это вся совокупность знаний, представлений, искусств, обычаев и технологических навыков, которыми располагает данное человеческое сообщество в любой данный момент своей истории. Вся сумма знаний и традиций – результат открытий и изобретений, сделанных предшествующими поколениями. Она передается и будет передаваться из поколения в поколение путем обучения в широком смысле этого слова» (Грант, 1980, с. 351).

Развитие производительных сил и культуры оказало мощное обратное влияние на расширение, трансформацию и возвышение потребностей человека, поскольку «сама удовлетворенная первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретенное орудие удовлетворения ведут к новым потребностям, и это порождение новых потребностей является первым историческим актом» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 27). «Тот факт, – писал Л. С. Выготский, – что он (человек. – П. С.) запасается орудием заранее, находится в несомненной связи с началом культуры. Действие человека, возникшее в процессе культурно-исторического развития поведения, есть свободное действие, т. е. независимое от непосредственно действующей потребности и непосредственно воспринимаемой ситуации, действие, направленное на будущее» (Выготский, 1984, с. 85). Заметим, что. подобная «независимость» действия от потребности лишь кажущаяся, поскольку действие продолжает побуждаться трансформированной, производной потребностью – вторичной, третичной и подобной по отношению к исходной. Хотя злак, которым человек засевает поле, будет удовлетворять его (или других людей) потребность в пище лишь через несколько месяцев, потребность, побуждающая сеятеля действовать, не утрачивает своего «продовольственного» происхождения.

В ходе исторического развития потребности человека приобрели качественно новые черты. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить человеческую потребность познания с исследовательским поведением животных, а стадную иерархию – с общественными отношениями, базирующимися, в свою очередь, на отношении к средствам производства и к распределению общественного продукта. Столь же велика дистанция между ритуальными «танцами», пением птиц, игровым поведением животных и человеческим искусством, представляющим специфическую ветвь потребности познания и способности к сопереживанию, отдаленные корни которой угадываются в феномене эмоционального резонанса.

Обнаружение и дальнейшее исследование филогенетических связей между сложнейшими безусловными рефлексами (инстинктами) животных и потребностями человека (при всем их качественном различии) способствует утверждению материалистического подхода к изучению деятельности человеческого мозга, ее высших (психических) форм и движущих сил поведения. Этот путь есть продолжение того направления в современной науке, которое мы связываем с именами Дарвина, Сеченова, Павлова, Ухтомского и Вернадского, путь уяснения великого перехода от биосферы к ноосфере на нашей планете. Обрыв филогенетических корней, «провал» между био– и ноосферой, иногда прикрываемый туманными ссылками на все объясняющую «социальность», неизбежно ведет к идеализму. Яркий пример тому – пессимизм такого выдающегося знатока деятельности мозга, как Дж. Экклс. Блестящее изложение данных современной нейрофизиологии, анализ роли социальной среды в формировании психики ребенка Экклс неожиданно заключает: «Можно подумать, что я перешел на чисто материалистические позиции, где биологическая эволюция, с одной стороны, и культурная эволюция – с другой, полностью объясняют человеческую личность… Я утверждаю, что мы должны понять уникальность личности как результат сверхъестественного творения того, что в религиозном смысле называется душой» (Eccles, 1979, р. 144).

Говорят, что Коперник своим открытием остановил Солнце и заставил вращаться Землю. Открыв значение потребностей как специфической (сущностной) силы живого, включая человека, как источника и побудителя активного освоения им окружающего мира и познания самого себя, наука материализовала душу и одухотворила материю. Высшие формы мотивации поведения животных – их зоосоциальные рефлексы и рефлексы саморазвития (исследовательский, имитационный, игровой) – явились той филогенетической предпосылкой, на базе которой труд и культурное наследование обусловили качественный скачок в развитии живой природы – возникновение ноосферы.

Итак, исходными, самостоятельными по происхождению, базисными по своим характеристикам являются следующие потребности.

1. Витальные (биологические) потребности в пище, воде, сне, температурном комфорте, защите от внешних вредностей и т. д. призваны обеспечить индивидуальное и видовое существование человека, принадлежащего живой природе на высшей стадии ее развития. Они порождают множество материальных квазипотребностей в одежде, жилище, технике, необходимой для производства материальных благ, средствах защиты от вредных воздействий и т. п.

К числу биологических относится и потребность в экономии сил, побуждающая человека искать наиболее короткий, легкий и простой путь к достижению своих целей. Принцип экономии сил лежит в основе изобретательства и совершенствования навыков, но может приобрести и самодовлеющее значение, трансформировавшись в лень.

2. Социальные потребности в узком и собственном смысле слова (поскольку социально опосредованы все побуждения человека), включающие потребность принадлежать к социальной группе (общности) и занимать в этой группе определенное (не обязательно лидирующее) место, пользоваться привязанностью и вниманием окружающих, быть объектом их уважения и любви. В. А. Ядов (1979) классифицирует социальные потребности по сфере общественных отношений, будь то семья, коллектив, социальная система в целом. Если в качестве подобной общности выступает племя, нация, этнос, возникает комплекс потребностей, которые можно назвать этническими, причем их роль в современном мире оказалась явно недооценена. Полагают, что, взаимодействуя с группой, субъект стремится к двум целям: слиться с социумом и вместе с тем выделить, отстоять свое «Я». Мы рассматриваем эти две тенденции как стремление принадлежать к группе и занимать в ней определенное место, соответствующее представлениям субъекта о справедливости.

Понятие о справедливости есть отражение в сознании субъекта исторически детерминированного соотношения прав и обязанностей, которое в мотивационной сфере субъекта репрезентировано потребностями «для себя» и «для других». Соотношение этих потребностей Б. Ф. Ломов (1984) определяет как направленность личности, как отношение того, что личность получает и берет от общества (имеются в виду и материальные, и духовные ценности), к тому, что она ему дает, вносит в его развитие. Заметим, что потребности «для себя» бессмысленно противопоставлять потребностям «для других» не только потому, что они объективно существуют, но и потому, что каждая из них несет свою социально полезную функцию. Потребность «для себя» порождает чувство собственного достоинства, независимость суждений, самостоятельность мысли. Потребность «для других» делает человека доброжелательным, способным к сочувствию, состраданию и сотрудничеству.

Среди социальных потребностей мы хотим особо выделить потребность следовать нормам, принятым в данном обществе, без которой существование социальных систем оказалось бы вообще невозможным. Г. Гегель (1968) рассматривал ее как потребность в религии, хотя правильнее было бы понимать ее более широко: как потребность в идеологии, нормирующей удовлетворение всех других витальных, социальных и духовных потребностей человека. Нормы формируются в результате сложнейшего взаимодействия исторических, экономических, национальных и других факторов, они получают отражение в общественном сознании, закрепляются господствующей идеологией, моралью и законодательством. Но соблюдение этих норм базируется на присущей членам сообщества социальной потребности следовать поведенческим, нравственным, эстетическим и тому подобным эталонам.

Хорошо упроченные нормы становятся привычкой, «второй натурой» и в определенный момент перестают контролироваться сознанием, переходят в сферу подсознания.

Человек уже не задумывается над тем, как ему следует поступить в том или ином случае. Глубоко усвоенная норма делает его поведение автоматическим, инстинктивным, хотя, разумеется, ни о каком инстинкте в строгом смысле здесь говорить нельзя, поскольку «инстинктивное» значит «врожденное». Инстинкты не осознаются изначально и потому не могут быть отнесены к подсознанию. Нормы усваиваются в процессе воспитания, их неосознаваемость исторически вторична и принадлежит подсознанию.

Свидетельством самостоятельного происхождения социальных потребностей человека служит развитие ребенка. Тщательные наблюдения показали, что актуализируемая в процессе общения потребность, обусловливающая привязанность и боязнь одиночества, не является производной ни от потребности в пище, ни от ранней сексуальности, как предполагал З. Фрейд. Более того, если функции удовлетворения витальных потребностей (кормление, уход, смена пеленок и т. д.) и общение в виде улыбок, «разговора», игры с ребенком разделить между двумя лицами, ребенок больше привязывается к тому человеку, который вступает с ним в контакт. В то же время он остается равнодушен к взрослому, бесстрастно удовлетворяющему его первейшие жизненные нужды. Замечательные наблюдения А. И. Мещерякова за развитием слепоглухонемых от рождения детей показали, что в основе ранней социализации ребенка лежат «совместно разделенные действия» (сравните с ролью труда в антропосоциогенезе!), благодаря которым ребенок из объекта забот превращается в деятельного субъекта, а от «языка» предметных действий постепенно переходит к словесному языку (Кондратов, 1982).

Третью и последнюю группу исходных потребностей составляют идеальные потребности познания окружающего мира и своего места в нем, познания смысла и назначения своего существования на земле как путем присвоения уже имеющихся культурных ценностей, так и путем открытия совершенно нового, неизвестного предшествующим поколениям.

И снова мы должны подчеркнуть, что потребность познания не является производной от биологических и социальных, хотя, разумеется, вторично связана с ними самым тесным образом. Потребность познания ведет свое происхождение от универсальной потребности в информации, изначально присущей всему живому наряду с потребностью в притоке вещества и энергии. Удовлетворение любой потребности требует информации о путях и способах достижения цели. Вместе с тем существует потребность в информации как стремление к новому, ранее неизвестному, безотносительно к его прагматическому значению в смысле удовлетворения каких-либо биологических и социальных нужд. Подобная точка зрения на природу познавательных потребностей приобретает все больше сторонников (например, Щербицкий, 1983).

Настаивая на самостоятельном происхождении социальных и идеальных (духовных) потребностей, мы, естественно, не можем принять тезис об их вторичности по отношению к потребностям материальным, о которой пишет, например, Б. Ф. Ломов: «Конечно, в основе всего многообразия человеческих потребностей лежат так называемые материальные потребности (в пище, одежде, жилище и т. д.). На этой основе в процессе исторического развития общества развиваются – в широком смысле слова – потребности духовные» (Ломов, 1981, с. 12).

Познавая действительность, человек стремится уяснить правила и закономерности, которым подчинен окружающий мир. Его загадочность так трудно переносится человеком, что он готов навязать миру мифическое, фантастическое объяснение, лишь бы избавиться от бремени непонимания, даже если это непонимание непосредственно не грозит ему ни голодом, ни опасностью для жизни. Постигая закономерности окружающего, человек кладет их в основу создаваемых им моделей мира, будь то научные теории или произведения искусства.

Войдя в общечеловеческий фонд культурных накоплений, идеи, теории, произведения искусства начинают жить своей собственной жизнью, подчас на столетия переживая породившего их творца. «Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире мой прах переживет…» (А. С. Пушкин). Идеи, теории, восприятие художественных произведений продолжают эволюционировать, видоизменяться, обогащаться представителями следующих друг за другом поколений. Открытие объективной реальности и относительной автономии так называемого «третьего мира» – мира идей – принадлежит отнюдь не К. Попперу (Popper, 1968), оно было предельно четко сформулировано В. И. Лениным: «Тут действительно, объективно три члена: 1) природа; 2) познание человека = мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории etc.» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. 1963. С. 164).

Витальные, социальные и идеальные (познавательные) потребности, в свою очередь, делятся на две разновидности: на потребности сохранения и развития (потребности «нужды» и «роста» по терминологии англоязычных авторов). Эти две разновидности репрезентируют на уровне индивидуального поведения диалектически противоречивый характер процесса самодвижения живой природы, который не сводится к одной лишь «борьбе за выживание», к уравновешиванию с окружающей средой, но предполагает освоение этой среды во все расширяющихся пространственно-временных масштабах. Признак для различения двух разновидностей потребностей – их отношение к господствующей общественно-исторической норме удовлетворения. Потребности сохранения удовлетворяются в пределах норм; потребности развития превышают норму, поскольку человек отличается «безграничностью своих потребностей и их способностью к расширению» (Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. Т. 2/7. М., 1935. С. 235). В сфере социальных потребностей потребность развития «для себя» проявляется стремлением улучшить свое общественное положение. Потребность развития «для других» требует совершенствования самих норм либо улучшения положения какой-либо социальной группы. В идеальных потребностях норма – это достигнутое к настоящему времени знание. Идеальная потребность сохранения удовлетворяется его присвоением, потребность развития побуждает стремиться к непознанному, ранее никому не известному.

Именно действенность потребностей сохранения и развития породила две основные формы эмоций – отрицательные и положительные. Механизм сохранения (выживания, уравновешивания) не нуждается в положительных эмоциях, он может работать за счет одних отрицательных, где само устранение тягостного состояния путем удовлетворения соответствующей потребности есть награда для действующего субъекта. Положительные эмоции – инструмент потребностей развития, вот почему их значение возрастает по мере перехода ко все более сложным и высшим формам мотиваций.

Специфика отношения эмоций к потребностям сохранения и развития имеет исключительное значение для практики воспитания. Народная наблюдательность давно отметила, что «охота пуще неволи», т. е. что стремление к награде сильнее стремления избежать наказания. Эксперименты на животных и наблюдения за детьми показали, что наказание за совершение какого-либо действия не исключает его повторения в будущем. Для надежного предотвращения нежелательных действий необходимо, чтобы эти действия утратили свою привлекательность для субъекта, перестали вызывать у него положительные эмоции.

Отрицательная эмоция, возникающая при угрозе неудовлетворения потребностей сохранения, переживается как тревога, а неудовлетворенность потребностей развития порождает так называемую фрустрацию. Оба состояния отрицательны, тягостны для субъекта, от обоих он стремится избавиться, но это разные состояния. В первом случае субъект испытывает ощущение нависшей угрозы, боязнь наказания, во втором – раздражение и тоску, порожденные отсутствием удач. Специфика неудовлетворенных потребностей лежит в основе трех основных разновидностей реактивных депрессий: апатии, тревоги и тоски. При апатии потребности ослаблены, желаний нет, предметное содержание эмоциональных переживаний отсутствует. Но это отсутствие желаний воспринимается рефлектирующим сознанием как явная неполноценность, бессмысленность существования и придает состоянию субъекта отрицательную эмоциональную окраску, подчас ведущую к суициду. Для тревожной депрессии характерно ощущение своей неспособности преодолеть, предотвратить жизненные трудности. Чувство вины, возникающее у субъекта в состоянии тоскливой депрессии, имеет своим источником нравственные критерии, представление о невыполненном долге (Драгунская, 1983). Иными словами, депрессия тревоги связана преимущественно с неудовлетворенностью потребностей сохранения, которые могут быть ориентированы как на себя, так и на других. Депрессия тоски – патология потребностей развития, потребностей, связанных с ценностями более высокого порядка.

Анализ основных потребностей человека приводит нас к формулировке одного из самых кратких и вместе с тем содержательных определений понятия «личность».

Личность данного человека определяется присущей ему выраженностью и соподчинением витальных, социальных и идеальных потребностей с их подразделением на потребности сохранения и развития, «для себя» и «для других».

Общество оценивает набор и иерархию потребностей, присущих данной личности, соотнося их с нормами удовлетворения этих потребностей, сложившимися в данной социальной среде. Однако многообразие и изменчивость исторически преходящих норм не означают их равноценности перед историей, потому что на каждом ее этапе наибольшую объективную ценность представляют такие нормы и способы удовлетворения потребностей, которые в наибольшей степени содействуют развитию общества в целом, а следовательно, смене норм и развитию составляющих это общество личностей. Вот почему в устных и литературных памятниках почти всех эпох человечество отдавало предпочтение тем из своих сынов и дочерей, у кого потребности «для других» и тенденции развития, по крайней мере, не уступали потребностям «для себя» и мотивациям самосохранения. Мы называем человека малодушным, если он отказывается от достижения удаленной цели в пользу ближайшей, продиктованной, как правило, потребностями сохранения своего личного благополучия, социального статуса, общепринятой нормы. Великодушен тот, кто, напротив, отклоняет легко достижимую цель (скажем, месть обидчика) ради удовлетворения более высокой потребности, например восстановить у обидчика веру в людей, вызвать у него сожаление о совершенном поступке.

Самый лучший человек тот, говорил Л. Н. Толстой, кто живет преимущественно своими мыслями и чужими чувствами, самый худший сорт человека – который живет чужими мыслями и своими чувствами…Из различных сочетаний этих четырех основ, мотивов деятельности – все различие людей (Маркуша, 1979). Если перевести эту классификацию на язык потребностей, то лучшим вариантом окажется социальная потребность «для других» в сочетании с потребностью познания, свободной от побочных влияний и не довольствующейся механически усвоенной нормой. Самый худший – эгоистически ориентирован на себя, а свои суждения подчиняет не объективной истине, но заимствованным и утилитарно выгодным для него взглядам. Заметьте, что Толстой говорит о наличии «четырех основ», из которых складывается «все различие людей». Иными словами, он выделяет не «типы», а параметры их оценки, систему координат, совпадающую с четырьмя вариантами потребностей – «мотивов деятельности».

Мы глубоко убеждены в том, что любая система личностных тестов будет практически эффективной в той мере, в какой ей удастся объективно диагностировать индивидуальные особенности соотношения потребностей сохранения и развития, «для себя» и «для других». К сожалению, существующие в настоящее время тесты носят чисто эмпирический характер. Не имея под собой научно обоснованной теории, они оперируют огромным количеством второстепенных факторов, как правило, не дотрагиваясь до самого главного в структуре личностных свойств. Еще меньше разработаны инструментальные психофизиологические методики дифференциальной диагностики личности. Здесь сделаны только самые первые шаги (Валуева, 1969; Грызлова, 1976; Milgram, 1974).

Наряду с тремя основными перечисленными выше группами потребностей существуют две дополнительные: потребность в вооруженности и потребность преодоления, обычно именуемая волей. Если индивидуальные особенности соотношения и иерархии основных потребностей определяют личность человека, то индивидуальные особенности силы и степени удовлетворения дополнительных (вспомогательных) потребностей лежат в основе его характера.

Для того чтобы удовлетворить свои многочисленные потребности, человек должен быть вооружен соответствующими способами и средствами. Овладение навыками во многом отчуждено от процесса удовлетворения основных (витальных, социальных, идеальных) потребностей и побуждается самостоятельной потребностью, которую иногда определяют как «мотивацию компетентности», как стремление к совершенствованию своих двигательных координаций, которое позднее трансформируется в стремление к мастерству, к развитию способностей, к возможности контролировать внешнюю среду (Yarrow, Messer, 1983).

Приобретение самых первых, самых элементарных умений маленьким ребенком не связано с его голодом и жаждой. Более того, голод, дискомфорт, вызванный мокрой пеленкой или охлаждением, прерывают и тормозят процесс приобретения навыков, которые, в сущности, понадобятся ребенку много позднее.

Попытки двигать руками и пальцами появляются уже через час после рождения. К концу четвертого месяца ребенок дотягивается и хватает видимые предметы, пытается ими манипулировать. По мере взросления все большее значение приобретает подражание действиям взрослого. В два месяца дети реагируют на проявляемое к ним внимание целой серией действий, включая улыбку, движения губ и языка. Некоторые авторы считают, что двухмесячный ребенок способен имитировать движения рта своей матери. В дальнейшем эта способность явится базой для обучения артикуляции и воспроизведению звуков речи. Дети способны десятки и сотни раз повторять одни и те же действия, единственным смыслом которых (разумеется, не сознаваемым ребенком) является тренировка их психофизиологического аппарата.

Осознание самостоятельности потребности в вооруженности, способной породить свои собственные положительные и отрицательные эмоции, умение актуализировать, разбудить, усилить эту специфическую потребность должно быть положено в основу теории трудового воспитания. Даже в том случае, когда деятельность лишена новизны и творчества, высокий уровень профессионализма, точность и совершенство исполнения, казалось бы, рутинных операций придают этой деятельности особую привлекательность за счет удовлетворения потребности в вооруженности и тех положительных эмоций, которые возникают на ее основе. К сожалению, педагогическая практика далеко не всегда и не в полной мере осознает реальность и значение этой потребности, не поддерживает и не культивирует ее. Стремясь сделать процесс обучения интересным, увлекательным для ребенка, педагог, как правило, апеллирует к его любознательности, опирается на потребность познания и… поощряет дилетантизм. Увлеченность оборачивается поверхностностью, любознательность – верхоглядством. В действительности радость узнавать должна постоянно дополняться радостью уметь и мочь, поскольку на потребность в вооруженности распространяется принцип ее незаменимости удовлетворением других мотиваций.

Степень удовлетворения потребности в вооруженности оказывает огромное влияние на формирование и черты характера. Высокий уровень вооруженности, осознаваемый или неосознанно ощущаемый субъектом, делает его спокойным, уверенным, независимым, сохраняющим самообладание в сложной и быстро изменяющейся обстановке. Недостаточная вооруженность в зависимости от доминирования тех или иных первичных (основных) потребностей сообщает характеру черты тревожности, озабоченности своим положением среди людей, ревнивого отношения к успехам других, зависимости от их покровительства и поддержки. Вместо того чтобы сетовать на «дурной» или «слабый» характер воспитуемого, вместо абстрактных призывов «исправиться», следует подумать о том, как вооружить данного человека способами удовлетворения тех его потребностей, которые представляют социальную ценность.

Потребность в вооруженности в значительной мере удовлетворяется путем подражания и с помощью игры, особенно на ранних стадиях индивидуального развития. Важнейшей чертой имитационного поведения служит его способность адресоваться непосредственно к подсознанию, что придает примерам, находимым ребенком в своем ближайшем микросоциальном окружении, силу, легко преодолевающую обращенные к сознанию призывы поступать хорошо и не делать того, что дурно. Именно на базе и с помощью механизмов имитационного поведения осуществляется та интериоризация социальных норм, которая превращает эти внешние по своему происхождению нормы во внутренние регуляторы поведения, именуемые совестью, чувством долга, зовом сердца и т. п. Совесть занимает в поведении человека должное место лишь тогда, когда ее веления исполняются как императивы, не требующие логических аргументов. То же самое относится к воспитанности, к ответственности, к точности выполнения обязательств, ставших чертами характера, а не прагматически выгодной формой поведения. В самом деле, воспитанность предполагает не просто знание норм поведения, не соблюдение этих норм с целью награды или ухода от наказания, а невозможность нарушения этих норм, ставших внутренними регуляторами действий и поступков. Как остроумно заметил один юрист, нормальный человек даже в гневе не посягает на жизнь другого не потому, что боится высшей меры, а потому, что им движет древняя заповедь «не убий». Человек, соблюдающий нормы во имя выгоды или страха перед возмездием, безнравственен. Расчеты по принципу «ты мне, я тебе» мало что оставляют от совести и морали.

Частным, хотя и своеобразным примером имитационного поведения с характерным для него ослаблением контроля сознания может служить гипноз. По образному выражению З. Фрейда, гипноз – это «толпа из двоих», где подвергающийся гипнозу «ведомый» некритически следует за лидером – гипнотизером. Уступая гипнотизеру ответственность за ситуацию и содержание внушений, освобождая себя от тяжкого бремени свободы выбора (Ф. М. Достоевский), субъект переживает свое состояние как явно положительное. Желание подчиниться приказам гипнотизера играет в механизме внушения существенную, если не решающую роль (Шерток, 1982). Мы еще вернемся к механизмам гипноза в связи с проблемой неосознаваемых проявлений высшей нервной деятельности.

Другим путем удовлетворения потребности в вооруженности служит игра. Отличительным признаком любой игры, будь то игра детей, спорт, «деловые игры» руководителей производства или игры военных штабов, служит одна и та же общая для всех черта: временное отчуждение действий от цели, достижению которой эти действия предназначены. Игра вооружает субъекта умениями, реальная нужда в которых появится лишь позднее.

Игра тренирует и развивает не только физические задатки, способности к осуществлению внешне реализуемых действий, волевые качества субъекта, но и воображение, фантазию, логику, творческую интуицию. Развивающим функциям игры весьма способствует ее «бескорыстие», относительная свобода от удовлетворения других потребностей прагматического, в том числе социально престижного, порядка. В результате потребность в вооруженности приобретает доминирующее положение, и творческая интуиция начинает «работать» почти исключительно на эту потребность, т. е. служить развитию природных задатков и способностей субъекта. Творческое начало, заложенное в природе игры, придает дополнительную привлекательность даже самой обыденной деятельности. Это важнейшее качество игры в полной мере оценил такой знаток детской психологии, каким был А. Гайдар. В самом деле, лишите Тимура и его команду той таинственности, которой они окружили помощь семьям фронтовиков, всех этих тайных встреч на сеновале, специальной сигнализации, анонимности добрых дел, усилившей их бескорыстие, и т. д. – и у вас останется рутинное «мероприятие», проводимое по инициативе и под контролем взрослых. Фантазеры и творцы уступят место более или менее добросовестным исполнителям.

Наряду с потребностью в вооруженности мы должны упомянуть еще одну потребность, дополнительную к основным, – присущую человеку потребность преодоления препятствий на пути к удовлетворению какой-либо иной потребности, первично инициировавшей поведение, т. е. волю. Мы уже говорили во введении о том, что подавляющее большинство современных авторов рассматривают волю как качество, производное от сознания, будь то «сознательная саморегуляция субъектом своей деятельности и поведения», «основа самоконтроля», «способность сознания направлять поведение» и т. д. и т. п. При этом как бы исчезает энергезирующий фактор, сила, побуждающая человека совершать продиктованные волей действия. Нельзя считать волей и наиболее сильную доминирующую потребность, потому что побуждению, пересиливающему все прочие, никакая воля не нужна. На том стою и не могу иначе – в ситуации, которую имел в виду М. Лютер, воле не находится места.

Л. С. Выготский (1982) видел проявление воли в действиях по инструкции, которую субъект дает самому себе: например, считая перед прыжком в воду «раз, два, три!». Здесь снова возникает вопрос: а что побуждает человека давать себе эту команду и выполнять ее?

Филогенетические предпосылки возникновения воли мы усматриваем в открытом И. П. Павловым у высших животных рефлексе свободы, памятуя, что, по словам К. Маркса, «преодоление препятствий само по себе есть осуществление свободы…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 2. С. 109). На самостоятельность воли как специфической потребности указывает ее способность порождать собственные эмоции в связи с преодолением преграды до того, как будет достигнута конечная цель. Для человека преградой на пути к цели может стать и конкурирующая потребность. Тогда доминирование одного из конкурирующих мотивов будет определяться не только его силой, но и возникновением активности, по отношению к которой субдоминантный мотив есть препятствие, внутренняя помеха.

Активность, вызванная преградой, в определенных ситуациях и у определенного типа людей может оттеснить первоначальное побуждение на второй план, и тогда мы встретимся с упрямством, с поведением, где преодоление стало самоцелью, а исходный мотив утратил свое назначение и даже забыт.

Удовольствие от преодоления – наиболее яркий показатель воли. Через эту положительную эмоцию и открывается путь к воспитанию воли, к ее усилению, чтобы человек не сникал под тяжестью неудач, но вновь и вновь испытывал радость преодоления препятствий даже в том случае, когда это препятствие на пути к достижению поставленной цели – он сам. Индивидуально варьирующая норма удовлетворения потребности в свободе – одна из основных черт характера. Не случайно в нашем представлении «человек с характером» означает «волевой», а «бесхарактерный» звучит как «безвольный». Проявить характер – значит настоять на своем, не отказаться от поставленной ранее цели, завершить начатое дело.

Таким образом, воля отнюдь не является регулятором поведения, расположенным над потребностями и эмоциями, поскольку она сама есть потребность, вооруженная своими способами удовлетворения и порождающая свой ряд эмоций. Самостоятельные по происхождению, но вместе с тем «обслуживающие» удовлетворение других побуждений потребности вооружения и преодоления препятствий наряду с индивидуально варьирующей потребностью в экономии сил определяют индивидуальные черты характера, делают его сильным, слабым, решительным, твердым и т. д.

Существуют деятельности, осуществление которых одновременно ведет к удовлетворению комплекса потребностей. Так, труд удовлетворяет материальную потребность в заработке, социальную потребность быть мастером-передовиком, примером для товарищей по труду, идеальную потребность познания и творчества, если работнику удается внести в свою деятельность элементы изобретательства, технологических открытий и т. п. Но гораздо чаще мы встречаемся с конкуренцией сосуществующих мотиваций, когда вектор поведения должен быть направлен на преимущественное или даже исключительное удовлетворение одной из них. Поскольку предметы удовлетворения потребностей находятся во внешней среде, вектором поведения не может быть одна лишь доминирующая в данный момент потребность: любое живое существо должно учитывать возможность удовлетворения своих потребностей путем взаимодействия с наличной внешней средой. Иными словами, значимость происходящих во внешней среде событий, важность появления или исчезновения тех или иных объектов (равно как и их сигналов-предшественников) определяются не только силой, остротой актуализированной потребности, ее местом среди других сосуществующих мотиваций, но и вероятностью (возможностью) удовлетворения потребностей в данной ситуации и в данный момент.

Ход эволюции объективно потребовал создания такого физиологического механизма, который был бы способен произвести интегральную оценку любого события, любого изменения в среде и в самом организме и на основе этой оценки вмешаться в конкуренцию мотиваций, определяя направление, цель поведенческого акта.

Такой универсальной мерой ценностей и предстают перед нами эмоции высших животных и человека во всем богатстве их отражательно-оценочных и регуляторных функций.

Глава 3

Отражательно-оценочная и регуляторные функции эмоций. Их нейроанатомические и нейрохимические основы

Несмотря на то что каждый из нас знает, что такое эмоции, дать этому состоянию точное научное определение невозможно… В настоящее время не существует единой общепризнанной научной теории эмоций, а также точных данных о том, в каких центрах и каким образом эти эмоции возникают и каков их нервный субстрат.

Физиология человека (1985, с. 211–212)

Поскольку подробному изложению физиологии, нейроанатомии и психологии эмоций посвящена наша предыдущая книга (Симонов, 1981), в настоящей главе мы ограничимся самым кратким напоминанием основных положений потребностно-информационной теории эмоций и сводкой новейших данных о мозговых механизмах эмоций человека.

Однако прежде всего мы хотим сформулировать те вопросы, на которые сегодня обязана ответить любая сколько-нибудь развитая и завершенная теория эмоций.

1. Если автор теории разделяет мнение о том, что эмоция представляет одну из форм отражения реальной действительности, он обязан определить, что именно отражает эмоция, чем она отличается от других разновидностей отражательной деятельности мозга. Сложность и нерешенность этого вопроса отметил В. К. Вилюнас. «При исследовании познавательных процессов обычно существует возможность опираться на два ряда явлений: объективный и субъективный, отражаемый и отраженный. По отношению к субъективному отражению первый ряд может служить своего рода образцом, «эталоном» того, что, например, должно или могло бы быть воспринято, запечатлено, постигнуто мышлением и т. п… При исследовании же эмоций такой возможности не существует. Эмоции выполняют функцию не отражения объективных явлений, а выражения субъективных к ним отношений… Поэтому данные о том или ином эмоциональном переживании мы можем сравнить лишь с данными о других эмоциональных переживаниях у одного и того же человека или у других людей, а не с некоторым объективным “эталоном“» (Рейковский, 1979, с. 7).

2. Любая новая теория эмоций должна, по нашему мнению, способствовать упорядочиванию, классификации наблюдаемых в жизни эмоций, предложив теоретический принцип подобной классификации. Можно, конечно, пойти и чисто эмпирическим путем, примером которого служит классификация Б. И. Додонова (1978). Опросив достаточно большое количество людей о том, какие именно эмоции они переживают особенно часто и какие из этих переживаний им представляются наиболее ценными, желательными, автор группирует полученные ответы и приходит к выводу о существовании альтруистических, коммуникативных, глорических, праксических, пунических, романтических, гностических, эстетических и акизитивных эмоций. Подобный прием описательной классификации без использования теоретически обоснованного классифицирующего принципа, по-видимому, специфичен для психологии эмоций и сильно отличает ее от других областей науки. Заметим для сравнения, что классификацию химических элементов в таблице Менделеева невозможно представить без открытия периодического закона нарастания атомного веса этих элементов. Что касается чисто описательных классификаций, то углубленный анализ показывает, например, отсутствие «альтруистических» эмоций как таковых, поскольку в основе альтруистического поведения могут лежать весьма различные мотивы: сопереживания и морального самоуважения. Соответственно и эмоции окажутся различными, а их объединение в одну и ту же группу – формальным.

3. Концепция, претендующая на то, чтобы именоваться теорией, должна ответить на вопрос о том, какую роль играют эмоции в жизнедеятельности живых существ, в организации их целенаправленного поведения. Каковы регуляторные функции эмоций и чем они отличаются от регуляторных функций сознания, мышления, памяти, воли.

4. Теория должна способствовать уяснению мозговых механизмов формирования и реализации эмоциональных реакций человека и высших млекопитающих животных. Благодаря успехам общей физиологии мозга, нейропсихологии и нейрохирургии мы имеем сегодня довольно длинный перечень мозговых структур, причастных к эмоциональным реакциям и состояниям. К числу этих мозговых образований относят передние и височные отделы новой коры, гиппокамп, миндалину, гипоталамус, перегородку, центральное серое вещество, неспецифические ядра таламуса и некоторые другие структуры. Вместе с тем остается далеко не ясным, какую именно роль играет каждое из этих образований в генезе и реализации эмоций. Ссылки на «системность» и даже на «голографическое» распределение функций, на деятельность «мозга в целом», с нашей точки зрения, малопродуктивны. Попытки вернуться к представлению об эмоциях как о конечном, далее неделимом психофизиологическом образовании можно было бы сравнить с призывом вернуться от современных представлений о многообразии элементарных частиц к «целостному» атому Демокрита.

5. Наконец, предлагаемая теория должна чем-то принципиально новым обогащать практику воспитания, практику профилактики и борьбы с нежелательными последствиями эмоционального стресса, его влияния на здоровье человека и эффективность выполняемой им деятельности. Универсальное значение практики как критерия истины в полной мере применимо к частному случаю изучения закономерностей и механизмов эмоций.

Отражательно-оценочная функция эмоций. На вопрос о том, что отражает эмоция, потребностно-информационная теория отвечает определенно и однозначно: эмоция есть отражение мозгом человека и высших животных какой-либо актуальной потребности (ее качества и величины) и вероятности (возможности) ее удовлетворения, которую субъект непроизвольно оценивает на основе врожденного и ранее приобретенного индивидуального опыта. В приведенном выше определении представлено и порождающее (через потребность) и отражающее (через вероятность ее удовлетворения) начало. Эмоция отражает предметы и события окружающей среды в их отношении к актуальным потребностям субъекта, откуда и возникает категория значимости этих предметов и событий, их субъективная оценка.

В самом общем виде правило возникновения эмоций можно представить в виде структурной формулы Э = f (П, (Ин – Ис)…), где Э – эмоция, ее степень, качество и знак; П – сила и качество актуальной потребности; (Ин – Ис) – оценка вероятности (возможности) удовлетворения потребности на основе врожденного и онтогенетического опыта; Ин – информация о средствах, прогностически необходимых для удовлетворения потребности; Ис – информация о существующих средствах, которыми реально располагает субъект. Репрезентация установленных зависимостей в виде формул широко используется в теоретической и экспериментальной психологии. В качестве примера приведем близкую к нашим работам формулу Мак-Граса (McGrath, 1976) S = C_0(D – С), где S – степень стресса; С_0 – степень важности требования; D – осознаваемое требование; С – осознаваемая возможность. Нетрудно видеть, что эта формула очень напоминает «формулу эмоций» с той разницей, что, появившись на двенадцать лет позднее, она касается лишь частного случая осознаваемой оценки ситуации, тогда как для огромного множества эмоций характерно прогнозирование вероятности достижения цели (удовлетворения потребности) на неосознаваемом уровне.

Можно ли проверить справедливость нашей формулы в прямом эксперименте? Да, можно. Правда, на уровне современной экспериментальной техники «структурная» формула эмоций становится «измерительной» только при исследовании сравнительно элементарных эмоциональных реакций. Так, мы можем измерять степень эмоционального напряжения по величине объективно регистрируемых физиологических сдвигов (частота сердцебиений, амплитуда и продолжительность кожно-гальванических реакций, суммарное напряжение тета-ритма электроэнцефалограммы и т. п.). В определенных пределах мы можем измерять потребность в пище продолжительностью голодания, а потребность избегания боли – силой болевого раздражения. Наконец, мы можем измерять объективную вероятность удовлетворения потребности различной вероятностью подкрепления условного сигнала. В наших книгах и статьях приводятся многочисленные примеры такого рода экспериментов, показавших закономерную зависимость степени эмоционального напряжения от силы потребности и вероятности ее удовлетворения (см. также Price, Barrell, 1984).

А. Я. Мехедова (1969) вырабатывала в нашей лаборатории классические условные рефлексы у собак, подкрепляя условный сигнал в различных сериях экспериментов: 1) 5 г мяса в 100 % случаев; 2) 50 г мяса в 100 %; 3) 5 и 50 г мяса в случайном порядке, но в равном отношении 1: 1. Оказалось, что при обычном пищевом режиме максимальная частота сердцебиений, по которой судили о степени эмоционального напряжения собаки, наблюдается при постоянном подкреплении большой порцией пищи (рис. 1, А), в то время как суточное голодание делает эмоционально напряженной ситуацию с подкреплением условного сигнала в случайном порядке (рис. 1, Б). Иными словами, эмоциогенна не сама по себе неопределенность экспериментальной ситуации, но прагматическая неопределенность, т. е. участие в генезе эмоционального напряжения как величины актуальной потребности, так и вероятности ее удовлетворения. По данным Д. Н. Меницкого и М. М. Хананашвили (1969), наибольшее эмоциональное напряжение у собак (визг, лай, чесание, царапание кормушки) наблюдалось при вероятностном подкреплении 1: 4, а по мере продолжения опыта – при 1: 2. Значение информационного фактора выступает особенно отчетливо в опытах со спаренными животными, когда оба партнера получают равное количество ударов током, но только один из них может предотвратить наказание соответствующей инструментальной реакцией. Именно у этого животного постепенно исчезают признаки страха, предотвращается изъязвление слизистой желудка и кишечника.

Установлено, что частота пульса у банковских служащих зависит от степени ответственности (счет банкнотов различного достоинства) и количества информации, содержащейся в одной операции. К. Перкис (Perkis, 1984) изменял в процессе опыта размер денежного штрафа за допущенные ошибки и их вероятность, не зависящую от усилий субъекта. Рост частоты сердцебиений закономерно коррелировал с изменением обоих факторов и был сильнее выражен у субъектов типа А.

Рис. 1. Динамика сердечного компонента условного рефлекса у собаки при постоянном подкреплении малой (1) и большой (2) порцией пищи и при случайном подкреплении с вероятностью 50: 50 (3)

А – при обычном пищевом режиме; Б – после пищевой депривации (по А. Я. Мехедовой)

Имеются сведения и о том, что две составляющие эмоционального напряжения по-разному сказываются на величине различных вегетативных сдвигов. В опытах с участием человека величина побуждения (размер платы за правильное решение) преимущественно влияла на частоту пульса, дыхания и уровень электрического сопротивления кожи, а трудность задачи (количество выборов) – на объемный пульс и кожно-гальванический рефлекс. Преимущественная связь кожно-гальванического рефлекса с информационным фактором обнаружена и в опытах, где кожно-гальванический рефлекс был слабее при ожидании болевого раздражения током с высокой вероятностью, чем при более редких, но труднопрогнозируемых ударах. Регистрация кожно-гальванической реакции и вызванных потенциалов в ответ на ориентировочный стимул показала, что мотивационные компоненты ориентировочного рефлекса в большей мере детерминированы генотипом исследуемого лица, чем информационные компоненты (Кочубей, 1985).

Впрочем, значение вероятности (возможности) удовлетворения актуальной потребности принимается во внимание далеко не всеми исследователями эмоций. «С точки зрения физиологической, – писал П. К. Анохин, – перед нами стоит задача раскрыть механизм тех конкретных процессов, которые в конечном итоге приводят к возникновению и отрицательного (потребность) и положительного (удовлетворение) эмоционального состояния» (Анохин, 1964, с. 355). Рассматривая генез эмоций, П. К. Анохин учитывал прогнозирование только содержания, семантики цели, предполагая, что в данный момент цель может быть одна, т. е. человек намеревается взять или стакан, или вилку, или тарелку (мы используем пример, который обычно приводил сам П. К. Анохин). П. К. Анохин отрицал прогнозирование вероятности достижения цели, хотя без такого прогноза трудно понять факт возникновения эмоций до начала каких-либо действий. Он писал: «…выражение “вероятностное (?) прогнозирование” просто не соответствует физиологическому смыслу событий и неправильно ориентирует читателей, интересующихся нашими работами. Вероятность прогноза, т. е. параметров акцептора действия, всегда максимальная и равна единице, поскольку она отражает потребность организма на данный момент. Наоборот, результат всегда менее вероятен по отношению к акцептору действия, и, следовательно, выражение “вероятностное прогнозирование” едва ли оказывается полезным при изучении живых систем» (Анохин, 1978, с. 272). Чтобы не возвращаться к «биологической теории эмоций» П. К. Анохина, подчеркнем наше согласие с автором теории в том, что касается прогнозирования содержания цели, связи эмоций с потребностями и генеза некоторых отрицательных эмоций. Вместе с тем мы считаем совершенно необходимым введение в модель возникновения эмоций механизма, прогнозирующего вероятность достижения цели, существенно расходимся с П. К. Анохиным в объяснении механизма положительных эмоций и, разумеется, не можем ограничиться применением модели только к биологическим потребностям, о чем свидетельствует само название теории П. К. Анохина.

Каким образом человек прогнозирует вероятность достижения цели (удовлетворения потребности)? Эксперимент и теоретический анализ показывают, что эта оценка осуществляется путем сопоставления информации о средствах, способах, времени и т. д., прогностически необходимых и реально имеющихся у субъекта. Вероятность удовлетворения оказывается интегральным показателем, результатом подобного сопоставления. Скажем, при встрече с тремя разъяренными хищниками вероятность благополучного исхода будет существенно различной в зависимости от того, имеет ли охотник автоматическую винтовку с полной обоймой или один-единственный патрон. Во многих экспериментах разницу между необходимым и имеющимся можно эмпирически измерять по суммарной величине допускаемых субъектом ошибок, что свидетельствует о степени его «информированности», куда входят не только теоретические знания того, что, как и когда надо делать, но и степень совершенства соответствующих практических навыков.

Соотношение необходимого и имеющегося можно рассматривать и в статике, как «мгновенный срез» степени информированности, и в динамике. В первом случае результат сравнения обернется дефицитом или избытком информации, во втором – возрастанием или падением вероятности достижения цели.

Универсальность механизма сравнения такова, что обнаруживается даже в генезе тех элементарных эмоций, которые принято именовать эмоциональным тоном ощущений. Так, эмоциональная окраска ощущений от пищи, находящейся во рту (вкусно, безразлично, неприятно), формируется только после того, как голодовое возбуждение (потребность) оказывается сопоставлено с афферентацией (информацией), идущей из полости рта и свидетельствующей о возрастании вероятности удовлетворения потребности в пище.

Вероятность удовлетворения может быть и субъективной и объективной. Разумеется, в формировании эмоций участвует только субъективная оценка вероятности достижения цели. Животное и человек могут существовать лишь потому, что субъективные оценки вероятности, как правило, адекватно отражают объективную вероятность тех или иных событий. В отдельных случаях субъективный прогноз оказывается ложным, и тогда эмоциональная оценка событий не соответствует их реальному значению («пьяному море по колено», «пуганая ворона и куста боится» и т. п.).

Неопределенность не может сочетаться с высокой вероятностью достижения цели, хотя максимальная неопределенность предстоящих событий (50 %) оставляет больше надежды на благополучный финал, чем заведомо низкая вероятность, равная 20 или 10 %.

Применительно к эмоциям мы встречаемся здесь с дополнительным фактором, который не представлен в формуле, подобно тому как в формуле не представлена динамика развертывания эмоциональных реакций во времени и многое другое. Речь идет об индивидуальных (типологических, характерологических) особенностях эмоциональности данного субъекта. Эксперименты нашей сотрудницы Л. А. Преображенской показали, что эмоциональное напряжение, о котором судили по частоте сердцебиений, у одних собак достигает наивысших значений при максимальной неопределенности подкрепления (рис. 2, А), а у других – при низкой его вероятности (рис. 2, Б). Встречаются и «вероятностно-безразличные» собаки (рис. 2, В). Сходные наблюдения мы нашли в исследованиях В. М. Русалова (1979), который обнаружил среди своих испытуемых три группы лиц, по-разному реагировавших на вероятностно организованную среду.

Индивидуальные особенности данного животного проявляются и в ситуации конфликта между качеством (ценностью) подкрепления и вероятностью удовлетворения соответствующей потребности. Эти два фактора Д. И. Меницкий (1983) называет активационным и информационным компонентами подкрепления. Совместно с Л. П. Руденко мы провели серию опытов на трех собаках в камере, где были установлены четыре кормушки (рис. 3). Каждая кормушка содержала восемь металлических чашечек, наполненных мясным фаршем. С помощью дистанционного устройства диск с чашечками можно было поворачивать так, чтобы одна из них появилась в окне кормушки.

Рис. 2. Частота сердечных сокращений в фоне (1), при появлении пустой кормушки (2) и процент двигательных реакций на условный сигнал (3) у трех собак (А, Б, В) при различной вероятности подкрепления (по Л. А. Преображенской)

Рис. 3. Расположение кормушек 1–4 в экспериментальной камере

А – вход для собаки; Б – окно экспериментатора

Каждую собаку поочередно впускали в камеру (десять раз в течение опыта) и открывали ей доступ к пище, когда она подходила к кормушке, «эффективной» в данной пробе согласно заранее составленной программе. Суть программы заключалась в том, что вероятность получения мяса при подходе к кормушке № 1 составляла 50 %, к кормушке № 3 – 30 %, к кормушке № 2 – 20 %, подходы к кормушке № 4 не подкреплялись. После семи первых дней условия опыта изменяли таким образом, что при подходе к кормушке № 1 собаки получали не мясо, а мясосухарный порошок, смоченный водой. Вероятность получения сухарей в кормушке № 1, а мяса в кормушках № 2 и 3 оставалась без изменений. В каждой из десяти проб собака могла получить подкрепление только из одной кормушки. Подходы к кормушкам экспериментатор наблюдал через окно. Кроме того, они регистрировались на самописце с помощью тензометрических платформ, установленных возле всех четырех кормушек.

Эксперименты показали (рис. 4), что начиная с 3–5-го дня опытов все собаки отдают предпочтение кормушке с наиболее высокой вероятностью появления пищи. В первые 3–4 дня у Икара и Динки (А и В на рис. 4) наметилось предпочтение кормушки № 2 с 20 %-ным подкреплением. Эту аномалию поведения можно предположительно объяснить размещением кормушки № 2 на пути к часто подкрепляемой кормушке № 1 (см. рис. 3), благодаря чему подход к кормушке № 2 становится компонентом подкрепляемого комплекса: кормушки № 2 и 1. На рис. 4 показано количество только первых подходов к кормушкам № 1, 2 и 3, когда собака, войдя в камеру, сразу же направляется к данной кормушке. Если же рассмотреть поведение собак в целом, то можно убедиться, что все три собаки осматривали кормушки в последовательности, соответствующей вероятности подкрепления.

Сначала они подходили к кормушке № 1 (50 % подкрепляемых подходов), затем – к кормушке № 3 (30 %), от нее – к кормушке № 2 (20 %), а кормушку № 4 (0 %) переставали посещать вообще.

Поведение собак существенно изменилось после того, как в часто подкрепляемой кормушке № 1 мясо заменили мясосухарным порошком (стрелка а на рис. 4). Количество подходов к этой кормушке стало падать, а число подходов к «мясной» кормушке № 2 возросло. Мы уже обсудили вопрос о том, почему кормушка № 2 оказалась более эффективным условным сигналом, чем кормушка № 3. Предпочтение редко подкрепляемой «мясной» кормушки № 2 по сравнению с часто подкрепляемой «сухарной» № 1 наблюдалось у Динки и Буяна (Б и В на рис. 4). После двухнедельной «борьбы вероятности подкрепления с его ценностью» (11-й и 12-й опыты) Икар продолжал отдавать предпочтение кормушке № 1. Только насыщение этой собаки сухарями перед опытом (17-й и 18-й дни) привело к отчетливому доминированию чаще подкрепляемой «мясной» кормушки № 3. Иными словами, в случае конфликта между вероятностью и ценностью подкрепления решающее значение приобретают уровень мотивации и индивидуальные особенности животного.

Рис. 4. Количество первых подходов к кормушкам № 1 (I), № 2 (II), № 3 (III) собак Икара (А), Динки (Б) и Буяна (В)

Абсцисса – дни опытов; стрелка а – замена мяса сухарями в кормушке № 1; стрелка б – насыщение сухарями

Изучение зависимости пищедобывательного поведения собак от вероятности и качества (ценности) подкрепления обнаружило сложные отношения между этими двумя факторами организации целенаправленного поведения. При неизменном уровне мотивации стратегия поиска пищи определяется вероятностью ее нахождения в той или иной точке пространства, причем эта вероятность прогнозируется на основе ранее приобретенного опыта. Дело существенно осложняется в случае возникновения конфликта между вероятностью и качеством подкрепления, поскольку сила потребности оказывает влияние не только на уровень эмоционального напряжения, но и на деятельность мозговых механизмов, оценивающих возможность удовлетворения потребности. Усиление мотивации, как правило, ведет к переходу к оптимальной стратегии, т. е. к реакциям, обеспечивающим максимальный суммарный выигрыш (Sigel, Goldstein, 1959). И. М. Фейгенберг (1972) экспериментально показал, что степень искажения зависимости времени реакции от вероятности появления сигнала может служить количественной мерой значимости этого сигнала для субъекта. Как мы уже отмечали, прогнозирование вероятности тех или иных событий в значительной мере определяется индивидуальными (типологическими) особенностями субъекта (Крауклис, Янсон, Шираев, Казаковская, 1979; Русалов, 1979).

Эксперимент и наблюдения показывают, что порождаемая потребностью эмоция оказывает обратное влияние на потребность и прогноз ее удовлетворения. Кстати, и прогноз способен существенно повлиять на силу потребности, свидетельством чему могут служить многочисленные эксперименты с так называемой «выученной беспомощностью». Разумеется, когда мы говорим о влиянии эмоций на потребность, а потребности на прогнозирование вероятности достижения цели, мы отнюдь не думаем, что эмоция и потребность могут расти беспредельно. Эти пределы не оговорены и не отражены в формуле эмоций, поскольку, повторим еще раз, формула представляет структурно-качественную модель и только в определенных, сравнительно простых случаях ее символы могут быть заменены эмпирически измеримыми величинами.

Вместе с тем формула наглядно воспроизводит сложную внутреннюю структуру эмоций, взаимозависимости эмоции, потребности и вероятности ее удовлетворения, которая осуществляется как на осознаваемом, так и на неосознаваемом уровне высшей нервной (психической) деятельности. М. А. Котик (1978) предложил методику оценки значимости события для субъекта как функции ценности (важности) этого события и его вероятности. Результаты, полученные с помощью данного метода, хорошо соответствуют формуле эмоций.

«Экспериментальные материалы, – пишут Г. Т. Береговой и В. А. Пономаренко (1983, с. 27), – касающиеся приема и переработки информации при частичных отказах техники, показали, что наибольшей “экстремальностью” обладает такое состояние системы “летчик—самолет”, когда необходима и осознается потребность вмешательства в управление, а информации (сигналов) для принятия решения летчиком недостаточно; главными факторами, дезорганизующими поведение, являются дефицит и неопределенность информации». Аналогичную оценку теории дает и В. И. Лебедев (1980, с. 51): «Эмоциональная напряженность при выраженной направленности на выполнение задания в условиях воздействия фактора риска и при отсутствии исчерпывающей информации о надвигающихся событиях полностью укладывается в информационную теорию эмоций, разрабатываемую П. В. Симоновым». Приведенные и подобные им свидетельства практиков утверждают нас в том, что теория адекватно воспроизвела объективные закономерности генеза эмоциональных состояний.

Классификация эмоций. Поскольку в основе любой эмоции лежит соответствующая потребность, поскольку в одно и то же время могут оказаться актуализированными несколько потребностей с разной вероятностью их удовлетворения («Мне грустно и легко, печаль моя светла…»), сколько-нибудь полная классификация эмоций представляется делом хотя и увлекательным, но безнадежным. Вот почему многие авторы пытаются выделить лишь ограниченное число «базальных» эмоций.

Информационная теория эмоций побуждает разделить их прежде всего на две традиционные группы: на положительные и отрицательные. Первые возникают в ситуации избытка прагматической информации по сравнению с ранее существовавшим прогнозом (при «мгновенном срезе») или в ситуации возрастания вероятности достижения цели (если генез эмоции рассматривается в его динамике). Вторые представляют реакцию на дефицит информации или на падение вероятности достижения цели.

Вероятность достижения цели в огромной мере зависит от эффективности действий субъекта, вот почему вторым принципом классификации эмоций оказывается характер взаимодействия живых существ с объектами, способными удовлетворить имеющуюся потребность. Взаимодействие может быть контактным, уже происходящим, или дистанционным в виде овладения, защиты и преодоления (борьбы). В подобной системе координат мы получаем всего четыре пары «базисных» эмоций: удовольствие – отвращение, радость – горе, уверенность – страх, торжество – ярость. Именно такую классификацию эмоций мы впервые опубликовали в 1966 г. (Симонов, 1966). Позднее к ней присоединился В. Д. Небылицын. Что касается качественной специфики эмоций наслаждения, радости, страха, гнева и т. д., то она целиком определяется потребностью, в связи с удовлетворением которой возникает данное эмоциональное состояние. Мы отнюдь не считаем предлагаемую классификацию эмоций наилучшей или исключающей другие возможные классификации. Нам важно подчеркнуть, что она с непреложностью вытекает из развиваемой нами теории.

Подкрепляющая функция эмоций. Будучи универсальной мерой ценности, значимости происходящих во внешней среде событий, эмоции принимают самое непосредственное участие в процессах обучения и памяти, в механизме формирования новых навыков, новых условных рефлексов. С эмоциями неразрывно связан феномен подкрепления, занимающий центральное положение в системе понятий науки о высшей нервной деятельности, поскольку именно от факта подкрепления зависят образование, существование, угашение и особенности любого условного рефлекса. Под подкреплением «Павлов подразумевал действие биологически значимого раздражителя (пищи, вредоносного раздражителя и т. п.), которое придает сигнальное значение другому, сочетанному с ним несущественному в биологическом отношении раздражителю» (Асратян, 1971, с. 5). Многочисленные факты показывают, что условный рефлекс можно выработать, сочетая и так называемые «индифферентные» раздражения, хотя скорость замыкания условной связи, ее стойкость и дальнейшая судьба в решающей мере зависят от видовых особенностей животного, интенсивности стимулов, их сенсорной модальности и порядка сочетаний (Schoenfeld, 1978). Заметим, что стимул, кажущийся безразличным для экспериментатора, может быть экологически важным для животного данного вида, не говоря уже о том, что исследовательская потребность (любопытство) чрезвычайно сильна у многих животных и делает «индифферентные» события «жизненно важными» (Berlyne, 1978).

В другом смысле подкреплением следовало бы называть действие второго по порядку сочетания во времени стимула, благодаря которому первый стимул начинает вызывать ранее несвойственную ему реакцию. Обсуждая этот вопрос, Э. А. Асратян особо подчеркивал, что выражение «“подкрепляющий рефлекс” полнее и точнее отражает суть дела, чем “подкрепляющий раздражитель”. Ведь безусловный раздражитель оказывает свое подкрепляющее действие не иначе, как через вызываемый им безусловный рефлекс, посредством этого рефлекса. Иными словами, подкрепляет рефлекс, а не порождающий его раздражитель… Нетрудно видеть логическую связь между данным нашим предложением и определением первичного условного рефлекса как продукта синтеза двух или большего числа безусловных рефлексов, предложенным нами почти два десятка лет тому назад…» (Асратян, 1977, с. 12). Подтверждением идеи Э. А. Асратяна о «подкрепляющем рефлексе» может служить тот факт, что обязательным условием необратимости запечатления (импринтинга) у утят является реакция их следования за движущимся объектом. Пассивного наблюдения за этим объектом оказывается недостаточно (Kertzman, Demarest, 1982). Поскольку любой безусловный рефлекс имеет, по представлениям Э. А. Асратяна, сложную «многоэтажную» морфофункциональную организацию, дальнейшая разработка этой идеи требует уточнения, какие именно компоненты подкрепляющего рефлекса имеют решающее значение для реализации феномена подкрепления.

Роль этих компонентов выступает достаточно отчетливо даже при моделировании условной связи путем прямого раздражения мозговых структур с целью изучения клеточно-синаптических механизмов замыкания.

В нашей лаборатории В. А. Маркевич совместно с Л. Л. Ворониным (Воронин, Маркевич, 1980) вырабатывали условный пирамидный ответ, сочетая одиночное биполярное электрическое раздражение с пачкой из 3–5 стимулов частотой 100 Гц. Обе пары электродов располагались в непосредственной близости друг от друга в сенсомоторной коре крысы в зоне представительства ее передней лапы. Это сочетание сопровождалось стимуляцией того пункта латерального гипоталамуса, который в предварительных опытах вызывал реакцию самораздражения. Регистрация ответов пирамидного тракта производилась на уровне продолговатого мозга (см. схему А на рис. 5). На фрагментах Б и В рис. 5 можно видеть, что процесс сочетания всех трех стимулов ведет к увеличению синаптических компонентов ответа при относительной стабильности прямого компонента. Эти изменения не наблюдаются в контрольных экспериментах, когда стимуляция гипоталамуса предшествует корковым стимулам (Г) или когда корковые раздражения сочетаются без дополнительной стимуляции эмоциогенных зон гипоталамуса (Д). Таким образом, участие эмоциогенных структур мозга оказывается существенно важным для выработки даже сравнительно простого аналога условного рефлекса.

Необходимость вовлечения мозговых механизмов эмоций в процесс выработки условного рефлекса становится особенно демонстративной в случае инструментальных условных рефлексов, где подкрепление зависит от реакции субъекта на условный сигнал. Всесторонне проанализировав природу выработки инструментальных рефлексов, В. Вырвицка (Wyrwicka, 1975) пришла к выводу о том, что непосредственным подкреплением в этом случае является не удовлетворение какой-либо потребности, но получение желательных (приятных, эмоциональноположительных) или устранение нежелательных (неприятных) стимулов. В зависимости от их интенсивности, функционального состояния организма и характеристик внешней среды приятными могут оказаться самые разнообразные «индифферентные» раздражители – световые, звуковые, тактильные, проприоцептивные, запаховые и т. п. С другой стороны, животные нередко отказываются от жизненно необходимых ингредиентов пищи, если она невкусная. У крыс не удалось выработать инструментальный условный рефлекс при введении пищи через канюлю в желудок (т. е. минуя вкусовые рецепторы), хотя такой рефлекс вырабатывается при введении в желудок морфина, который очень быстро вызывает у животного положительное эмоциональное состояние. Тот же морфин из-за своего горького вкуса перестает быть подкреплением, если его вводить через рот (Cytawa, Trojniar, 1976). В другой серии опытов авторы вырабатывали инструментальный пищевой условный рефлекс у крыс, а после его упрочения заменяли натуральную пищу введением питательного раствора в желудок через носоглоточную канюлю. Рефлекс нажатия на рычаг при этом угасал, но сохранялся, если в желудок вводили 0,05 %-ный раствор морфина (Trojniar, Cytawa, 1976).

Рис. 5. Выработка аналога условного рефлекса

А – схема локализации стимулирующих и отводящих электродов; наверху указаны интервалы (мс) между применяющимися раздражениями; Б – примеры записей усредненных ответов пирамидного тракта: 1 – до сочетаний, 2 – после сочетаний, 3 – после угашения; В – суммарные изменения прямого и синаптического (заштрихованные столбики) компонентов пирамидного ответа по данным семи опытов, ордината – изменения в процентах к контролю до сочетаний, принятому за 100 %, 1 – во время сочетаний, 2, 3, 4 – последовательные серии угашений; Г – влияние стимуляции гипоталамуса, предшествовавшей корковым стимулам (1), 2 и 3 – последействие; Д – сочетание корковых раздражений без стимуляции гипоталамуса, 2 и 3 – последействие. Остальные пояснения в тексте.

Мы полагаем, что результаты этих опытов хорошо согласуются с данными Т. Н. Ониани (1975), который использовал прямое электрическое раздражение лимбических структур мозга в качестве подкрепления для выработки условного рефлекса. При сочетании внешнего стимула с раздражением структур мозга, вызывавшим у сытой кошки потребность в еде, питье, агрессию, ярость и страх, после 5–50 сочетаний удалось выработать только условную реакцию избегания, сопровождающуюся страхом. Условных рефлексов еды и питья получить не удалось. Условнорефлекторный голод не удается получить и в натуральных условиях: обстановочные сигналы ситуации, в которой крыс заставляли голодать, вызывают у них не пищевое поведение, а страх и условную реакцию избегания (Mowrer, 1960). Аналогичная реакция наблюдалась в опытах Т. Н. Ониани при подкреплении условного раздражителя стимуляцией «центров агрессии».

С нашей точки зрения, результаты опытов Т. Н. Ониани еще раз свидетельствуют о решающей роли эмоций при выработке условных рефлексов. Страх имеет выраженную аверсивность для животного и активно минимизируется им путем реакции избегания. Раздражение пищевых и питьевых систем мозга у накормленных и не испытывающих жажды животных вызывает стереотипные акты еды и питья без вовлечения нервных механизмов эмоций, что исключает выработку условных рефлексов. Стимуляция центров агрессии генерирует при данной локализации электродов и параметрах тока эмоционально-отрицательное состояние, которое, так же как в случае с эмоцией страха, ведет к минимизирующей реакции избегания. Если агрессивное поведение кошек сопровождается вовлечением эмоционально-позитивных структур, то на базе их раздражения можно выработать условную реакцию самостимуляции, как это было показано А, В. Вальдманом, Э. Э. Звартау и М. М. Козловской (1976). Эмоционально-положительную окраску агрессивного поведения можно обнаружить и в натуральных условиях. Например, у мышей хорошо вырабатывается инструментальный условный рефлекс нажатия на рычаг, если это действие подкрепляется появлением в клетке другой мыши, немедленно атакуемой «исполнителем» (Connor, Watson, 1977).

После 110 сочетаний звука и света с раздражением питьевой зоны гипоталамуса у коз условный сигнал не ведет к питьевому поведению, хотя подкрепляющая стимуляция сейчас же вызывает питье (Милнер, 1973). С другой стороны, Э. Фонберг (Fonberg, 1967) удалось выработать инструментальный условный рефлекс у собак, подкрепляя его стимуляцией, которая побуждала есть сытое животное. Автор полагает, что в этих опытах электрический ток активировал не структуры голода, а энграммы признаков вкусной пищи, что и заставляло собак продолжать еду, несмотря на состояние насыщения.

С момента своего возникновения условнорефлекторная теория предполагала конвергенцию двух возбуждений: от условного раздражителя и от стимула, вызывающего безусловный рефлекс, например афферентацию из полости рта при поступлении в рот пищи. Тогда же выяснилось значение «наличного функционального состояния», пищевой возбудимости, которую сегодня мы можем рассматривать как результат возбуждения мозговых структур, активированных возникновением соответствующей потребности – состоянием голода. Однако ни афферентация из полости рта, ни голодовое возбуждение сами по себе не могут играть роли подкрепления, обеспечивающего формирование инструментального условного рефлекса.

Только интеграция голодового возбуждения с возбуждением от фактора, способного удовлетворить данную потребность, т. е. механизм, генерирующий положительную эмоцию, обеспечивает выработку условного рефлекса. При ином соотношении конвергирующих возбуждений, например при поступлении пищи в рот перекормленного животного, активация механизмов отрицательной эмоции приведет к оборонительной реакции избегания.

Что касается эмоций в момент воспроизведения условных связей, то они зависят от степени актуальности той потребности, на базе которой возникает данная эмоциональная реакция. Экспериментально показано, что дети 8 лет через 10 дней после первого опыта лучше воспроизводили тот словесный материал, который соответствовал мотиву, доминирующему в их личностной иерархии, будь то враждебность, лидерство, любознательность, привязанность и т. д.

Об эмоциональной памяти в «чистом виде» мы, по-видимому, вправе говорить только в тех особых случаях, когда ни внешний стимул, спровоцировавший воспоминание, ни извлеченная из памяти энграмма не получают отражения в сознании и возникшая эмоциональная реакция кажется субъекту беспричинной (Костандов, 1983).

На популяционном уровне роль побуждающих и подкрепляющих факторов могут играть сигналы эмоционального состояния другой особи того же вида (см. гл. 1). На базе механизмов «эмоционального резонанса» в процессе биологической, а позднее социально-исторической эволюции сформировалась поразительная способность человека к сопереживанию, к постижению субъективного мира другого существа путем его переноса на свой собственный внутренний мир. Тем самым оказалось возможным познание тех сторон действительности, которые в принципе недоступны дискурсивному мышлению, опирающемуся на систему вербализуемых понятий.

Переключающая функция эмоций. Если до сих пор мы рассматривали роль эмоций в формировании одиночного условного рефлекса, то теперь необходимо перейти к участию положительных и отрицательных эмоций в определении вектора поведения в случае конкуренции врожденных и приобретенных поведенческих актов, направленных на удовлетворение различных потребностей человека и животных.

Казалось бы, ориентация поведения на первоочередное удовлетворение той или иной потребности могла осуществиться путем непосредственного сопоставления силы (величины) этих потребностей. Но в таком случае конкуренция мотивов оказалась бы изолированной от условий окружающей субъекта среды. Вот почему конкурируют не потребности, а порождаемые этими потребностями эмоции, которые, как мы показали выше, зависят не от одной лишь потребности, но и от вероятности (возможности) ее удовлетворения. «Следует признать, по-видимому, – пишет А. С. Батуев, – что система эмоций – это единственная организация, способная осуществлять оценку степени релевантности действий организма в соответствии с доминирующей мотивацией и прогнозируемой вероятностью ее удовлетворения» (Батуев, 1980, с. 639). Иными словами, в процессе эволюции эмоции возникли и сформировались в качестве своеобразной «валюты» мозга, универсальной меры ценностей, сами по себе этой ценностью не обладая. Здесь наблюдается аналогия с функцией денег. Представляют ли деньги ценность для человека? Разумеется, да: ведь человек может стремиться к ним, старается их накопить, увеличить их количество и т. п. Но мы знаем, что дело не в банкнотах и монетах, а в их покупательной способности.

Далее, нужда в измерении ценностей возникает только при необходимости сопоставления разных ценностей. Если бы существовало нечто единственно ценное, то измерять его не было бы никакой нужды. Вот почему функция эмоций не сводится к простому сигнализированию воздействий, полезных или вредных для организма, как полагают сторонники «биологической теории эмоций». Воспользуемся примером, который приводит П. К. Анохин (1964, с. 342), а позднее – Дж. Экклс (Eccles, 1980, с. 120). При повреждении сустава чувство боли ограничивает двигательную активность конечности, способствуя репаративным процессам. В этом интегральном сигнализировании «вредности» П. К. Анохин видел приспособительное значение боли. Однако аналогичную роль мог бы играть механизм, автоматически, без участия эмоций тормозящий движения, вредные для поврежденного органа. Чувство боли оказывается более пластичным механизмом: когда потребность в движении становится очень велика (например, при угрозе самому существованию субъекта), движение осуществляется невзирая на боль.

Будучи мерой ценности, эмоции не являются ценностью сами по себе. Человек не может стремиться к удовольствию как таковому, потому что существуют разные удовольствия. Если мы имеем дело не с мазохистом или религиозным фанатиком, а с нормальным, психически здоровым субъектом, он, разумеется, не стремится максимизировать свои отрицательные эмоции. Вопрос стоит совершенно в иной плоскости: какие именно потребности, какие мотивы вступают в конкурентную борьбу «в доспехах» положительных и отрицательных эмоций?

В качестве решающего доказательства самоценности, эмоций Б. И. Додонов (1978, 1983) приводит якобы парадоксальное с позиций информационной теории стремление человека к повторному переживанию отрицательных эмоций в условиях информационного дефицита. Речь идет о всякого рода риске, острых ощущениях, намеренном создании критических ситуаций. Однако более тщательный анализ этих ситуаций показывает, что, создавая их, человек все же рассчитывает на благоприятный исход (повторяем, если он не самоубийца и психически нормален). Субъект намеренно создает дефицит прагматической информации, низкую вероятность достижения цели, чтобы в финале получить максимальный прирост вероятности, т. е. опять-таки положительные эмоции, а не просто старается лишний раз испытать страх или отчаяние. В приведенной в качестве примера поэтической цитате «поставить в радостной надежде на карту все, что приобрел с трудом» Б. И. Додонов явно не обратил внимания на значение «радостной надежды».

С физиологической точки зрения эмоция есть активное состояние системы специализированных мозговых структур, побуждающее изменить поведение в направлении минимизации или максимизации этого состояния. Поскольку положительная эмоция свидетельствует о приближении удовлетворения потребности, а отрицательная эмоция – об удалении от него, субъект стремится максимизировать (усилить, продлить, повторить) первое состояние и минимизировать (ослабить, прервать, предотвратить) второе. Этот гедонистический принцип максимизации – минимизации, равно применимый к человеку и животным, позволяет преодолеть кажущуюся недоступность эмоций животных для непосредственного экспериментального изучения.

Решающим критерием наличия у животного эмоции, а не какого-либо иного феномена высшей нервной деятельности является, по-нашему глубокому убеждению, отношение самого животного к своему состоянию. Прямое раздражение мозга электрическим током, как никакой иной методический прием, позволяет выявить положительное эмоциональное состояние, которое животное стремится максимизировать, т. е. усилить, продлить, повторить, или отрицательное эмоциональное состояние, которое животное стремится минимизировать, т. е. ослабить, прервать, предотвратить. Подчеркнем, что эмоцию у животного следует идентифицировать не по характеру внешнего фактора (пища может вызвать отвращение у сытого субъекта, а разрушительный наркотик – удовольствие), но по деятельному, выявляющемуся в поведении отношению к своему состоянию. Именно этот поведенческий критерий, а не экспрессия в виде оскала зубов, виляния хвостом, вокализации и т. п. служит для экспериментатора решающим указанием на отсутствие или наличие эмоционального состояния, на его положительную или отрицательную окраску.

Переключающая функция эмоций обнаруживается как в сфере врожденных форм поведения, так и при осуществлении условнорефлекторной деятельности, включая ее наиболее сложные проявления. Надо лишь помнить, что оценка вероятности удовлетворения потребности может происходить у человека не только на осознаваемом, но и на неосознаваемом уровне. Ярким примером неосознаваемого прогнозирования служит интуиция, где оценка приближения к цели или удаления от нее первоначально реализуется в виде эмоционального «предчувствия решения», побуждающего к логическому анализу ситуации, породившей эту эмоцию (Тихомиров, 1969). Именно в момент появления идеи решения, еще не оформленной в гипотезу, доступную проверке, автор зарегистрировал максимальное падение сопротивления кожи электрическому току. По мнению О. К. Тихомирова, эмоциональная активация связана с выявлением зоны поиска, где может быть найдено решение мыслительной задачи (Тихомиров, 1984).

Переключающая функция эмоций особенно ярко обнаруживается в процессе конкуренции мотивов, при выделении доминирующей потребности, которая становится вектором целенаправленного поведения. Так, в боевой обстановке борьба между естественным для человека инстинктом самосохранения и социальной потребностью следовать определенной этической норме переживается субъектом в форме борьбы между страхом и чувством долга, между страхом и стыдом. Зависимость эмоций не только от величины потребности, но и от вероятности ее удовлетворения чрезвычайно усложняет конкуренцию сосуществующих мотивов, в результате чего поведение нередко оказывается переориентированным на менее важную, но легко достижимую цель: «синица в руках» побеждает «журавля в небе». Постоянная угроза такой переориентации потребовала от эволюции формирования специального мозгового аппарата, способного купировать эту «ахиллесову пяту» эмоций в виде «рефлекса свободы» (потребности преодоления встретившихся препятствий), открытого И. П. Павловым. На уровне высшей нервной деятельности человека «рефлекс свободы» предстает перед нами в качестве физиологических механизмов воли.

Компенсаторная (замещающая) функция эмоций. Будучи активным состоянием системы специализированных мозговых структур, эмоции оказывают влияние на другие церебральные системы, регулирующие поведение, процессы восприятия внешних сигналов и извлечения энграмм этих сигналов из памяти, вегетативные функции организма. Именно в последнем случае особенно наглядно обнаруживается компенсаторное значение эмоций.

Дело в том, что при возникновении эмоционального напряжения объем вегетативных сдвигов (учащение сердцебиений, подъем кровяного давления, выброс в кровяное русло гормонов и т. д.), как правило, превышает реальные нужды организма. По-видимому, процесс естественного отбора закрепил целесообразность этой избыточной мобилизации ресурсов. В ситуации прагматической неопределенности (а именно она так характерна для возникновения эмоций), когда неизвестно, сколько и чего потребуется в ближайшие минуты, лучше пойти на излишне энергетические траты, чем в разгар напряженной деятельности – борьбы или бегства – остаться без достаточного обеспечения кислородом и метаболическим «сырьем».

Но компенсаторная функция эмоций отнюдь не ограничивается гипермобилизацией вегетатики. Возникновение эмоционального напряжения сопровождается переходом к иным, чем в спокойном состоянии, формам поведения, принципам оценки внешних сигналов и реагирования на них. Физиологически суть этого перехода можно определить как возврат от тонко специализированных условных реакций к реагированию по принципу доминанты А. А. Ухтомского. В. П. Осипов (1924) не случайно назвал «эмоциональной» именно первую стадию выработки условного рефлекса – стадию генерализации, которая по своим поведенческим, электрофизиологическим и микроструктурным характеристикам обнаруживает поразительное сходство с аналогичными проявлениями доминанты (Павлыгина, 1973).

Эмоционально возбужденный мозг начинает реагировать на широкий круг предположительно значимых сигналов, чье истинное значение, соответствие или несоответствие реальной действительности выясняется лишь позднее по мере сопоставления с этой действительностью. Здесь роль эмоций в индивидуальной творчески-поисковой деятельности мозга напоминает роль эмоционального стресса в эволюции мира живых существ, где стресс усиливает разнообразие подлежащего отбору генетического материала (Беляев, 1979, 1981).

Если процесс упрочения условного рефлекса сопровождается уменьшением эмоционального напряжения и одновременно переходом от доминантного (генерализованного) реагирования к строго избирательным реакциям на условный сигнал, то возникновение эмоций ведет к вторичной генерализации. «Чем сильнее становится потребность, – пишет Ж. Нюттен (1975, с. 89), – тем менее специфичен объект, вызывающий соответствующую реакцию». При этом усиление потребности скорее повышает реактивность к внешним стимулам, чем просто усиливает двигательное беспокойство. В информационно обедненной среде двигательная активность голодных крыс возрастала всего на 10 %, в то время как в обычных условиях она увеличивалась в четыре раза. Нарастание эмоционального напряжения, с одной стороны, расширяет диапазон извлекаемых из памяти энграмм, а с другой стороны, снижает критерии «принятия решения» при сопоставлении этих энграмм с наличными стимулами. Так, голодный человек начинает воспринимать неопределенные стимулы в качестве ассоциирующихся с пищей. Причем количество пищевых ассоциаций сперва нарастает, а через сутки депривации уменьшается. Полагают, что на этом этапе обнаруживается влияние механизма психологической защиты, который подавляет беспочвенные фантазии и переключает активность субъекта на поиск в более перспективном направлении (Levine, Chein, Murphy, 1942). Экспериментально показано, что тип ответа на нейтральный слайд в ряду эмоциональных (изменение частоты сердцебиений и плетизмограммы головы) зависит от степени тревожности субъекта. Чем сильнее тревога, тем чаще субъект отвечает на нейтральный слайд как на аверсивный (Hare, 1973). Физиологической основой подобного реагирования мы считаем активирование и усиление функционального значения обратных условных связей. В опытах на собаках оборонительное возбуждение животного ведет к нарастанию межсигнальных реакций и объективных проявлений обратных связей в системе двигательных оборонительных условных рефлексов (Иоффе, Самойлов, 1972).

Совершенно очевидно, что предположительное доминантное реагирование целесообразно только в условиях прагматической неопределенности. При устранении этой неопределенности субъект может превратиться в «пуганую ворону, которая и куста боится». Вот почему эволюция сформировала механизм зависимости эмоционального напряжения и характерного для него типа реагирования от размеров дефицита прагматической информации, механизм элиминирования отрицательных эмоций, по мере ликвидации информационного дефицита. Подчеркнем, что эмоция сама по себе не несет информации об окружающем мире, недостающая информация пополняется путем поискового поведения, совершенствования навыков, мобилизации хранящихся в памяти энграмм. Компенсаторное значение эмоций заключается в их замещающей роли.

Что касается положительных эмоций, то их компенсаторная функция реализуется через влияние на потребность, инициирующую поведение. В трудной ситуации с низкой вероятностью достижения цели даже небольшой успех (возрастание вероятности) порождает положительную эмоцию воодушевления, которая усиливает потребность достижения цели согласно правилу, вытекающему из формулы эмоций.

Положительные эмоции побуждают живые существа нарушать достигнутое «уравновешивание с окружающей средой». Стремясь к повторному переживанию положительных эмоций, живые системы вынуждены активно искать неудовлетворенные потребности и ситуацию неопределенности, где полученная информация могла бы превысить ранее имевшийся прогноз. Именно положительные эмоции позволяют дифференцировать потребности на две основные категории: потребности сохранения (нужды) и потребности развития (роста), которым в литературе соответствуют представления о побуждении и желании, о двух разновидностях мотиваций – отрицательных и положительных (аппетит).

Примером компенсаторной функции эмоций на популяционном уровне может служить подражательное поведение. Переход к имитационному поведению чрезвычайно характерен для эмоционально возбужденного мозга. В сущности, это частный случай доминантного реагирования на сигналы с малой (проблематичной) вероятностью их подкрепления, в данном случае на сигналы, исходящие от других особей. Когда субъект не располагает данными или временем для самостоятельного и вполне обоснованного решения, ему остается положиться на пример других членов сообщества. Поскольку целесообразность приспособительных реакций относительна, имитационное поведение далеко не всегда является оптимальным, а в случае массовой паники нередко ведет к катастрофическим последствиям.

Таков самый краткий обзор регуляторных – переключающих, подкрепляющих, компенсаторных – функций эмоций на индивидуальном и популяционном уровнях. Мы стремились показать, что регуляторные функции эмоций непосредственно вытекают из их отражательно-оценочной функции, обусловлены ею. В отличие от концепций, оперирующих категориями «отношение», «значимость», «смысл» и т. п., информационная теория эмоций точно и однозначно определяет ту объективно существующую реальность, тот «эталон», который получает субъективное отражение в эмоциях человека и высших животных: потребность и вероятность (возможность) ее удовлетворения. Именно эти два фактора делают события «значимыми» для субъекта, придают им «личностный смысл» и побуждают субъекта не только переживать, но и выражать, действенно реализовать свое «отношение» к окружающему миру и самому себе.

Нейроанатомия эмоций. Сведения о мозговых структурах, непосредственно ответственных за возникновение и реализацию эмоциональных реакций, были получены на животных с помощью разрушения или стимуляции определенных отделов мозга, а у человека – в связи с поражением этих отделов патологическим процессом, будь то опухоль, кровоизлияние, эпилептический очаг и т. п.

Среди различных мозговых образований наиболее «эмоциогенными» оказались передние и височные отделы новой коры, гиппокамп, ядра миндалевидного комплекса и гипоталамус, причем в последние годы накопилось большое количество данных о функциональной асимметрии больших полушарий головного мозга, в том числе относительно регуляции эмоций.

Значение передних отделов новой коры отмечено уже у высших животных. Так, удаление 9-го и 10-го полей префронтальной коры усиливает агрессивность гамадрилов, а поля 47-го – их боязливость и страх (Панина, 1983). Зона, повреждение которой наиболее существенно сказывается на агрессивности резусов, локализована в заднемедиальной части орбитальной коры (Butter, Snyder, McDonald, 1970). По данным А. И. Шумилиной (1950), удаление лобных областей коры препятствует развитию экспериментального невроза у собак.

Временное выключение левого полушария односторонним электросудорожным припадком ведет к ухудшению настроения больного, а правого – к его улучшению (Деглин, 1973). Этот эффект особенно характерен для височных областей и менее – для лобных. При выключении лобных областей как справа, так и слева в 16 % случаев возникает эмоциональная тупость, апатия, безразличие к окружающему (Трауготт, 1979). Больные с поражением левого полушария тревожны, озабочены своим состоянием и своим будущим. При правостороннем поражении больные легкомысленны и беспечны (Брагина, Доброхотова, 1977). Нарушение оценки своего состояния, преобладание положительных эмоций отмечено при поражении медиальных отделов правой лобной доли (Филиппычева, Фоллер, 1978). Поражение левой лобной доли снижает оценку своего состояния, усиливает фиксацию больного на своих переживаниях (Ольшанский, 1979). По данным Э. А. Костандова с соавторами, эмоциональное состояние благодушия, беспечности, безответственности, возникающее под влиянием алкоголя, связано с его преимущественным действием на правое полушарие мозга (Костандов, Арзуманов, Генкина, Рещикова, Шостакович, 1981). В. Л. Деглин (1973) предположил, что депрессивное состояние больных определяется повышенным тонусом субдоминантного (правого у правшей) полушария, а маниакальное состояние – активацией левого полушария. Действительно, по данным исследования постстимульной слуховой адаптации, снижение настроения у больных маниакально-депрессивным психозом сопровождается высоким тонусом правого полушария, а повышение настроения – высоким тонусом левого. Нормализация настроения ведет к выравниванию активности обоих полушарий (Асадова, 1985).

Разумеется, было бы упрощением думать, что «центры» положительных эмоций локализованы в левом полушарии, а «центры» отрицательных эмоций – в правом. Тогда чем же объясняется эмоциональная асимметрия больших полушарий мозга? Одна из наиболее правдоподобных трактовок принадлежит Л. Р. Зенкову (1978). По мысли автора, выключение левого полушария делает ситуацию непонятной, невербализуемой, а потому – эмоционально-отрицательной. Выключение правого полушария, напротив, делает ситуацию упрощенной, ясной, что ведет к преобладанию положительных эмоций: «…эмоциональные эффекты, возникающие при дифференцированных воздействиях на мозговые полушария, являются следствием информационных процессов, а не собственно эмоциогенных механизмов» (Зенков, 1978, с. 745).

В настоящее время разработано множество экспериментальных приемов для исследования функциональной, в том числе эмоциональной, асимметрии полушарий. Демонстрация фильмов разного содержания в правом и левом поле зрения с помощью контактных линз показала, что правое полушарие преимущественно связано с оценками неприятного, ужасного, а левое – с приятным и смешным (Dimond, Farrington, Johnson, 1976). Время реакции (регистрировали электроокулограмму) оказалось существенно меньшим при предъявлении слайдов с выражением радости в правом поле зрения, чем в левом, а при выражении печали соотношение было обратным (Reuter-Lorenz, Davidson, 1981). Впрочем, другие исследования свидетельствуют о более сложном участии полушарий в процессе опознания, нежели однозначная специализация на положительных и отрицательных эмоциях. Так, опознание эмоционально выразительных лиц происходит быстрее при их предъявлении в левом зрительном поле независимо от выражения счастья, горя или гнева (Suberi, McKeever, 1977). Распознавание эмоциональной окраски голоса улучшается (сокращается латентный период) при выключении левого полушария независимо от характера эмоции (Балонов, Деглин, 1976). Авторы полагают, что между полушариями существуют тонические тормозные регулирующие взаимоотношения. Тахистоскопическое предъявление нейтрального, счастливого и грустного лица на 5° влево или вправо от точки фиксации не выявило межполушарных различий. Вместе с тем оказалось, что правое полушарие лучше реагирует при наличии четкого признака эмоции, а левое – в конфликтной ситуации, требующей анализа и обоснованного решения (Buchtel, Campari, De Risio, Rota, 1976). Подача текста, где содержание не совпадает с эмоциональной окраской речи, на левое ухо ведет к предпочтению тона, а на правое – к предпочтению содержания. Если испытуемых просили оценивать и содержание и тон, более точные ответы зарегистрированы при прослушивании правым ухом. Этот опыт наглядно показывает, что участие левого (вербального) полушария делает более совершенной работу правого даже при анализе невербальных (интонационных) признаков эмоций (Safer, Leventhal, 1977).

Функциональная асимметрия полушарий проявляется и при регистрации экспрессивных компонентов эмоций, будь то движения глаз или электрическая активность мимической мускулатуры. Эмоциональное напряжение, вызванное волнующими субъекта вопросами, ведет к нарастанию частоты движений глаз влево, что свидетельствует об активации правого полушария (Schwartz, Davidson, Maer, 1975; Tucker, Roth, Arneson, Buckingam, 1977). Положительные эмоции сопровождаются более сильной электрической активностью m. zygomatic справа, чем слева. При произвольном воспроизведении эмоциональной мимики электромиограмма m. corrugator не зависела от знака эмоции: она всегда была больше слева, чем справа (Schwartz, Ahern, Brown, 1979). Преимущественная зависимость эмоциональной мимики от правого полушария обнаружилась и в случае предъявления фотографий, склеенных из двух правых или двух левых половинок. Эмоциональное состояние лиц на левосторонних фотографиях оценивалось наблюдателями как более интенсивное (Sackeim, Gur, 1978).

Уточнению вопроса о роли полушарий в восприятии эмоциональных стимулов содействует изучение электрической активности мозга. Судя по электроэнцефалограмме при положительных эмоциях сильнее активируется фронтальная область левого полушария. При отрицательных эмоциях – фронтальная область правого. Что касается париетальной области, то при любых эмоциях она сильнее активируется справа (Davidson, Schwartz, Saron, Bennett, Goleman, 1979). A. M. Иваницкий, И. В. Курницкая и С. Собутка (1985) регистрировали корковые потенциалы при телевизионной игре в теннис. По их данным, выигрыш ведет к увеличению волны N_600 в левой задней ассоциативной зоне, а проигрыш – к снижению амплитуды волны Р_800 в лобной области справа. У больной с вживленными электродами регистрировали бетаверетена частотой 16–26 Гц в нижней фронтальной коре. Они появлялись в момент психического напряжения и сопровождались урежением сердечного ритма (Ramp, Schrijer, Storm van Leeuwen, 1972). Исследование вызванных потенциалов на нейтральные и эмоциональные неосознаваемые субъектом слова привело Э. А. Костандова и Ю. Л. Арзуманова (1980) к выводу о преимущественном участии правого полушария в организации «безотчетных» эмоций, причина которых субъекту неясна. Будучи источником неосознаваемой мотивации, правое полушарие оказывает влияние на осуществление осознаваемых психических функций, делая подчас загадочным для субъекта их истинное происхождение (Dimond, Farrington, Johnson, 1976). Неосознаваемое эмоциональное слово генерирует в своем последействии одностороннюю активацию правого полушария, которая выявляется при тестировании нейтральным неосознаваемым словом. Латентный период волны Р_300 короче в левом полушарии, чем в правом, если эмоциональное слово осознается. При демонстрации неосознаваемого слова разницы нет. Сочетание условного зрительного сигнала с неосознаваемым эмоционально-отрицательным для субъекта словом ведет к угнетению коркового ответа на этот сигнал, максимально выраженному в левой задней ассоциативной зоне, соответствующей основному речевому центру Вернике. Э. А. Костандов (1983) считает, что в этом угнетении проявляется механизм психологической защиты от внешних воздействий, тягостных для наблюдателя.

Значительное количество работ посвящено распознаванию эмоциональной экспрессии больными с органическими поражениями мозга. При оценке результатов этих исследований нельзя забывать, что, помимо знака эмоции, здесь имеют большое значение факторы, принадлежащие собственно процессу опознания (информативность признаков, отношение сигнала к шуму и т. п.). В этом процессе правое полушарие играет преимущественную, но не исключительную роль. Так, восприятие знакомых лиц чаще страдает при двусторонних поражениях, особенно нижнезатылочных областей, а нарушения восприятия незнакомых лиц связаны с односторонними повреждениями правого полушария (Benton, 1980). Больные с поражением правого полушария узнавали знакомые лица не на основе их личностных характеристик, а по второстепенным признакам – по одежде, особенностям эмоциональной экспрессии и т. п. (Dricker, Butters, Berman, Samuels, Carey, 1978).

Многочисленные наблюдения показывают, что распознавание эмоциональной мимики в большей мере страдает при поражении правого полушария (Cicone, Wapner, Gardner, 1980; Bruger, 1981). По данным компьютерной томографии, узнавание эмоциональной мимики является функцией правополушарной височной коры (Benowitz, Bear, Rosenthal, Mesulam, Zaidel, Sperry, 1983). Но и повреждение левого полушария ухудшает эту функцию по сравнению с нормальными лицами, что можно объяснить разобщением «эмоциональных» областей правого полушария с речевыми структурами левого (De Kosky, Heilman, Bowers, Valenstein, 1980). Больные с поражением левой лобной доли допускали максимум ошибок при опознании эмоционально-положительной мимики; повреждение правой лобной доли сопровождалось максимальным нарастанием ошибок при опознании отрицательных эмоций (Ольшанский, 1979).

Повреждение патологическим процессом височной доли (особенно справа) нарушает опознание эмоциональной интонации речи (Тархан, Трауготт, Меерсон, 1981). Если предъявлять для опознания эмоционально окрашенный текст, интонацию и мимику, то для больных с односторонним поражением правого или левого полушария наибольшие трудности вызывает опознание интонации. Правополушарные больные хуже различают отрицательные эмоции, для положительных эмоций межполушарных различий не установлено (De Bastiani, Di Palma, Monetti, Palmonari, 1983). У левополушарных больных опознание мимики нарушено больше, чем опознание интонации; особенно затруднено опознание мимики по интонационному образцу. Эти данные показывают, что в отличие от интонации зрительное восприятие мимики вербализуется и требует участия речевых зон (Сидорова, 1979).

Тонким тестом функциональной асимметрии может служить чувство юмора. Больным предлагали выбрать самую смешную из набора сюжетных картинок. Поражение правого полушария делает юмор неразборчивым: пациенты готовы смеяться по поводу любой картинки. Юмор левосторонних пациентов больше сходен с юмором здоровых (Gardner, Ling, Flamm, Silverman, 1975). X. Браунэлл с соавторами считают, что оценка вербального юмора включает в себя два компонента: 1) выделение неожиданного в повествовании и 2) сопоставление этого неожиданного с содержанием всего рассказа. У больных с поражением правого полушария сохранен первый компонент, но нарушен второй (Brownell, Michel, Powelson, Gardner, 1983).

Результаты последней работы могут служить еще одним примером вторичности эмоциональной специализации полушарий. Дело отнюдь не в том, что левое полушарие более склонно к положительным эмоциям, а потому более «смешливо». За эмоциональностью полушарий кроются сложные информационные процессы оценки значимости внешних стимулов, сопоставление прогнозируемого с поступившим на вход. По мнению Ф. Е. Василюка (1984), трудность ситуации для субъекта оценивается путем сопоставления его более или менее сложного внутреннего мира (сферы мотиваций) с простым или сложным внешним. В самом общем виде можно сказать, что правое полушарие больше связано с мотивационными компонентами эмоций, а левое – с информационными компонентами. В пользу подобного предположения свидетельствуют и анатомические данные о преимущественной связи правого полушария с диэнцефальным отделом мозга, а левого полушария – с активирующими стволовыми образованиями (Доброхотова, Брагина, 1977). Образно говоря, человек с поражением левого полушария – это субъект с богатым набором потребностей и дефицитом средств их удовлетворения. Больной с поражением правого полушария располагает избытком средств для удовлетворения резко обедненной, суженной, упрощенной сферы мотивов. Отсюда вторично возникает склонность к преобладанию отрицательных или положительных эмоций, дурашливость, легкомыслие при альтерации правого полушария алкоголем и т. д. Наличие в структуре любой эмоции потребности и оценки перспектив ее удовлетворения наиболее логично объясняет эмоциональную асимметрию полушарий.

В любом случае поражение передних отделов новой коры ведет к наиболее сильному нарушению эмоциональной сферы человека по сравнению с другими областями неокортекса. Для повреждения лобных отделов характерны как синдром аспонтанности, эмоциональной тупости, безразличия, так и синдром растормаживания с признаками эйфории, неадекватной реальному состоянию субъекта. При этом преимущественно нарушаются высшие эмоции, связанные с деятельностью, социальными отношениями, творчеством, наряду с растормаживанием примитивных витальных влечений (Доброхотова, 1968). Характерные для эмоций сдвиги электроэнцефалограммы наиболее отчетливо выражены при отведении от лобных областей (Ковалев, Смирнов, Рабинович, 1976). При этом у лиц с доминированием положительных эмоций регистрируются альфа-ритм и медленные составляющие ЭЭГ, а у лиц с доминированием гнева преобладает бета-активность.

Передняя лимбическая кора контролирует эмоциональную окраску речи у человека и обезьян. После двустороннего нарушения кровообращения в этой зоне речь пациента стала эмоционально невыразительной (Carmon, Jürgens, 1983). Разнообразные эмоциональные нарушения зарегистрированы при поражении височных долей мозга (Bear, 1979). Правда, при этом каждый раз требуется уточнение, от чего зависит наблюдаемый дефект: от патологии новой коры, гиппокампа или ядер миндалевидного комплекса.

Стимуляция гиппокампа человека электрическим током не сопровождается ни страхом, ни гневом, ни удовольствием. Зарегистрированы только спутанность сознания, временная потеря контакта с врачом и эпизодически – страх в виде вторичной эмоциональной реакции субъекта на расстройство восприятия окружающего мира (Смирнов, 1976). Двусторонний инсульт в области гиппокампа вызвал нарушения свежей памяти, не затронув эмоциональные реакции больного (De Jong, Itabashi, Olson, 1969). В. M. Окуджава с сотрудниками пришел к выводу о том, что в случае эпилептического очага в гиппокампе аффективные нарушения возникают за счет распространения судорожного разряда на миндалину (Сараджишвили, Чхенкели, Окуджава, 1977). По данным С. В. Мадорского (1985), поражение правого гиппокампа дает сдвиг в сторону интроверсии, а левого – в сторону экстраверсии при тестировании пациентов с помощью вопросника Айзенка. Деструкция гиппокампа ведет к преимущественному реагированию на сигналы высоковероятных событий: вербальных – при сохранении левого гиппокампа и невербальных – при сохранении правого. Эту особенность человеческого мозга необходимо учитывать при сопоставлении результатов, полученных в клинике или в эксперименте на животных. Так, регистрация десинхронизации электрической активности в гиппокампе человека при умственном напряжении и парадоксальном сне привела к выводу об отсутствии у человека аналога гиппокампального тета-ритма животных (Halgren, Babb, Crandall, 1978). Однако дальнейшие исследования показали, что возрастание частоты, амплитуды и регулярности тета-ритма можно обнаружить и в гиппокампе человека, но только при адекватных для него словесных операциях и письме (Arnolds, Aitink, Bocyinga, Lopes da Silva, 1979). В заключение можно сказать, что гиппокамп относится скорее к «информационному», чем «эмоциональному», образованию головного мозга, его связь с эмоциями носит вторичный и опосредованный характер.

Более эмоциогенны ядра миндалевидного комплекса. В. М. Смирнов (1976) отметил, что при стимуляции ядер миндалины пациенты сообщают о возникновении состояний страха, гнева, ярости, изредка – удовольствия. Длительная стимуляция миндалины у больных эпилепсией частотой 50–100 Гц вызывает эмоционально окрашенные воспоминания, чаще всего воспоминания детства, начиная с 5–6 лет, причем повторные раздражения вызывают, как правило, воспоминания об одних и тех же событиях (Fernandez-Guardiola, 1977). При раздражении миндалины зарегистрированы галлюцинации, страх, тревога, висцеральные ощущения в желудке, причем эти эффекты зависели не столько от локализации электродов, сколько от личностных особенностей больных. Субъекты, сообщавшие о страхе, имели высокий индекс по шкале психастении теста MMPI, а больные с галлюцинациями – по шкале шизофрении (Halgren, Walter, Cherlow, Crandall, 1978). У пациентов с вживленными электродами высокочастотная активность в миндалине нарастала, когда они обсуждали эмоционально окрашенные события (Eidelberg, Woodbury, 1972). Эпилептическая активность зарегистрирована в дорсомедиальной части миндалины у больных височной эпилепсией, склонных к агрессивности.

Деструкция этого отдела делает пациента неагрессивным (Сараджишвили, Чхенкели, Окуджава, 1977).

Филогенетически молодой базолатеральный отдел миндалины, связанный в левом полушарии с речевыми структурами новой коры, вовлекается в формирование сложных мотиваций. При его поражении начинают преобладать потребности сохранения, эмоции тревоги и страха. Кортикомедиальный отдел, имеющий связи с древними структурами гипоталамуса, ответствен за более примитивные витальные потребности. Иными словами, патология миндалины сказывается на силе и направленности мотиваций. Одновременное поражение миндалины и гиппокампа справа ведет к более выраженным нарушениям эмоций, чем левосторонний патологический процесс, а двустороннее повреждение височной доли ослабляет различие между объективно регистрируемыми симптомами положительных и отрицательных эмоций (Мадорский, 1981).

При раздражении электрическим током переднего и заднего отделов гипоталамуса наблюдаются реакции тревоги и ярости (Смирнов, 1976), Если стереотаксическое вмешательство в интергеникулярной области таламуса устраняет только агрессивность, вызванную галлюцинациями, то воздействие на гипоталамус делает пациента неагрессивным при любых провоцирующих стимулах, что позволяет говорить о локализации в гипоталамусе исполнительных эмоциональных центров, ответственных за организацию соматических и вегетативных компонентов агрессивной реакции – «executive command system» (Nadvornik, Ondrejcakova, 1984).

При раздражении мезэнцефального отдела ствола и неспецифического таламуса возникают состояния повышенной активации или инактивации (Смирнов, 1976). Активационные состояния имеют положительную эмоциональную окраску, реже активно-отрицательную (гнев, злоба, но не тоска и печаль). Инактивационные состояния характеризуются успокоением и безразличием. Возникающие при этих двух функциональных состояниях ощущения необычной «легкости тела» или его «тяжести» не удалось непосредственно связать с изменениями мышечного тонуса или вестибулярных функций.

Помимо перечисленных выше эмоциональных состояний, пациенты В. М. Смирнова сообщали о кратковременных реакциях, возникавших в момент электрического раздражения. К ним относятся: чувство растерянности, недоумения (мезэнцефальные отделы ствола, субталамус, ретикулярное таламическое ядро); страх, причина которого субъекту неясна или связана с эмоциональной реакцией на соматические сдвиги (лимбикоретикулярная система); удовольствие в виде приятных, не всегда точно квалифицируемых ощущений; немотивированная радость, возникающая при стимуляции срединного центра таламуса, бледного шара, мезэнцефального отдела ствола. У больных с поражением мезэнцефально-диэнцефальных структур отмечены нарушения речи в результате дефекта мотивации: недостаточного побуждения к высказыванию, хотя сама речь у этих больных сохранена (Винарская, Мичурина, Никифоров, Носиков, 1980).

Стимуляция перегородки сопровождается, по данным В. М. Смирнова (1976), переживанием эйфории, наслаждения, полового возбуждения, общего подъема настроения, а раздражение структур среднего мозга вызывает широкий спектр эмоций – от гнева и напряжения до полового возбуждения с выраженной положительной окраской.

Заканчивая обзор имеющихся в литературе данных, подчеркнем, что результаты раздражения или деструкции различных мозговых образований, равно как регистрация их электрической активности, позволяют говорить только о том, что данное образование каким-то образом вовлечено в реализацию наблюдаемой эмоциональной реакции. Анализ полученных таким путем данных осложняется еще и тем обстоятельством, что состав вовлеченных в реакцию мозговых структур меняется в зависимости от силы эмоции, состояния пациента, изменений внешней обстановки и т. п. (Бехтерева, 1980). Для более конкретного суждения о специфическом вкладе каждого мозгового образования в генез и осуществление данной эмоции необходимо рассмотреть роль этого образования в интегративной деятельности мозга, в организации целостного поведенческого акта с учетом других функций, присущих интересующей нас структуре. Как тут не вспомнить справедливое замечание К. Уилкис о том, что неудача наложения психических функций на локальные мозговые структуры обусловлена неадекватным выбором самих функций (см.: Келле, Налетов, Соколов, 1984). Если учесть, что любая эмоция включает в свою внутреннюю организацию актуализированную потребность, оценку возможностей ее удовлетворения, мобилизацию следов (энграмм) тех внешних объектов, которые способны эту потребность удовлетворить, активацию структур, непосредственно реализующих данное эмоциональное состояние, и т. д., станет ясно, сколь сложны и неоднородны должны быть функции мозговых образований, участвующих в порождении и осуществлении эмоциональной реакции на то или иное значимое для субъекта событие. Абстрагируясь от этой реальной сложности, мы остаемся лишь регистраторами фактов, описывающими психофизиологические корреляты эмоций без проникновения в их подлинные механизмы.

Нейрохимия эмоций. Данные о нейрохимических основах эмоциональных реакций столь же многочисленны, сколь и противоречивы. Попытки возложить ответственность за реализацию определенных эмоций (например, положительных или отрицательных) на какую-либо из медиаторных систем, как правило, тонут в этих противоречиях. Если одни авторы приходят к выводу о том, что серотонинергическая система представляет ведущее звено в обучении на эмоционально-положительном подкреплении (пища), а норадренергическая – на эмоционально-отрицательном, болевом (Семенова, Векшина, 1977), то другие сообщают факты прямо противоположного порядка. Так, нажимая на рычаг, крысы выключали аверсивную стимуляцию покрышки среднего мозга. Ингибиторы синтеза катехоламинов не влияли на реакцию, а снижение уровня серотонина уменьшало скорость нажатия на рычаг, что привело авторов к выводу о зависимости отрицательных эмоций от серотонина и независимости от катехоламинов (Kiser, Lebovitz, 1975).

В настоящее время сложилось мнение о том, что в реализации любой эмоции участвуют все основные нейромедиаторные системы: норадренергическая, холинергическая, серотонинергическая, дофаминергическая плюс целый ряд нейропептидов, включая эндогенные опиаты. Такая точка зрения тем более правдоподобна, если вспомнить о сложной внутренней организации эмоций, о наличии потребностно-мотивационных, информационных и собственно подкрепляющих компонентов, не говоря уже об эффекторных – двигательных и вегетативных проявлениях эмоциональной реакции.

Хорошей экспериментальной моделью для изучения нейрохимии эмоций может служить феномен самораздражения мозга животных электрическим током. Было время, когда полагали, что феномен самостимуляции аналогичен мнимому кормлению, т. е. имитирует удовлетворение естественных потребностей животного путем активации «центров насыщения», «центров утоления жажды» и т. п. Однако далеко не все факты поддаются такому объяснению. Голод и жажда могут влиять, а могут и не влиять на самораздражение структур головного мозга. В латеральном гипоталамусе имеются нейроны, импульсная активность которых при самостимуляции воспроизводит импульсную активность при пищевом подкреплении голодного животного. Однако самораздражение прилегающего ядра такого эффекта не дает (Sasaki, Ono, Nishino, 1983). В том же латеральном гипоталамусе можно найти нейроны, чья активность тормозится как при еде, так и при самораздражении медиального переднемозгового пучка. Активность других нейронов тормозится только при еде и усиливается при самостимуляции. По-видимому, нейроны первого типа связаны с механизмами мотивации, а нейроны второго типа – с механизмами эмоционально-положительного подкрепления (Sasaki, Ono, Muramoto, Nishino, Fukuda, 1984). Тот факт, что холицистокинин угнетал самораздражение независимо от степени голода, свидетельствует скорее об его аверсивных качествах, чем об имитации насыщения (Ettenberg, Koob, 1984).

Механизм, побуждающий животное вновь и вновь нажимать на педаль, связан скорее не с голодом, жаждой и т. д., но со следовым возбуждением структур эмоционально-положительного подкрепления, активированных в момент действия тока. Непродолжительность этого следового возбуждения объясняет и сравнительную легкость угашения реакций при их неподкреплении, и необходимость «затравочных» стимуляций у животных, обученных нажимать на педаль. Дж. Олдс (Olds, 1976) сравнивал феноменологию самораздражения не с голодом, а со стремлением к вкусной пище. Крысы могут стимулировать структуры голода и жажды, но только при наличии пищи и воды в экспериментальной обстановке, когда высокая вероятность удовлетворения натуральных потребностей гарантирует возникновение положительных эмоций в процессе еды и питья. Что касается прерывания стимуляции, то в зависимости от локализации электрода и параметров тока она может быть обусловлена как привыканием к действию тока, так и вовлечением механизмов отрицательных эмоций (Звартау, Паткина, 1974; Григорьян, 1978).

Пункты самостимуляции совпадают с локализацией норадренергических и дофаминергических структур, непосредственно вовлеченных в феномен самораздражения. Участие холинергических механизмов носит опосредованный характер, причем подавление никотин-холинергических элементов усиливает самораздражение при неповрежденной катехоламиновой системе (German, Bowden, 1974). Подчеркнем, что участие норадренергической системы в механизмах самостимуляции не связано с актуализацией натуральных потребностей животного в пище, воде и т. п. Введение дисульфирама, резко снижающее уровень норадреналина в мозге крыс, устраняет консуматорные эффекты стимуляции (еда, питье, грызение), повышая частоту самораздражений и снижая порог самостимуляции (Михайлова, Стайкова, Черешаров, 1979). По данным С. А. Борисенко (1977), фенамин и кокаин облегчают самораздражение гипоталамуса и перегородки, одновременно подавляя пищевые и питьевые реакции животного.

Норадреналин облегчает, а серотонин подавляет самораздражение латерального гипоталамуса у крыс, причем трудно сказать, чем именно определяется влияние серотонина: его тормозными свойствами или причастностью к механизмам отрицательных эмоций, к системе «наказания» (Stein, Wise, 1974). Ряд данных свидетельствует об участии в реакции самораздражения дофаминергических структур (van Wolfswinkel, van Ree, 1984). Введение 6-оксидофамина в зону восходящих мезокортикальных дофаминергических волокон полностью прекращает самостимуляцию префронтальной коры у крыс (Clavier, Gerfen, 1979). Л-ДОФА восстанавливает самостимуляцию после введения резерпина. Апоморфин восстанавливает двигательную активность, но не самораздражение. Эти данные говорят о том, что дофаминергическая система связана не с двигательной реакцией крысы, нажимающей на педаль, но с механизмом подкрепления движений активацией эмоционально-позитивных элементов (Vanderwolf, Gutman, Baker, 1984).

Итак, феномен самораздражения реализуется с участием двух основных медиаторных систем: норадренергической и дофаминергической. Можно предполагать, что норадреналин связан с побуждающими, мотивирующими компонентами этой реакции, а дофамин – с подкрепляющим, «награждающим» эффектом. Замечу, что, по мнению X. Маттиеса (Matties, 1982), подкрепляющая функция эмоций реализуется через дофаминергическую систему, обеспечивая долговременную память.

О преимущественном отношении норадреналина к механизмам мотивации свидетельствует и тот факт, что норадреналин возбуждает большую часть нейронов гипоталамуса у сытых крыс и тормозит у голодных (Dean, Dyer, 1984). Введение норадреналина в перифорникальную область передней части латерального гипоталамуса можно сделать подкрепляющим фактором для обучения сытых крыс предпочитать один из рукавов лабиринта. Дело в том, что норадреналин побуждал крыс есть, вторично активируя механизм положительных эмоций, связанных с актом еды, и делал привлекательными для животного пищевые стимулы (Cytawa, Jurkowlaniec, 1978; Cytawa, Jupkowlaniec, Bialowas, 1980). Интересно, что в отличие от гипоталамуса введение норадреналина в дорсомедиальную часть миндалины могло служить подкреплением для выработки условного рефлекса только у голодных крыс и теряло эти свойства у сытых (Jurkowlaniec, Bialowas, 1981). Мы склонны объяснять этот эффект следующим образом. При введении в миндалину норадреналин сохраняет свои побуждающие функции, но в отличие от гипоталамуса проявляет их только в отношении доминирующей, ранее актуализированной потребности, в данном случае голода.

Роль холинергической системы отчетливо проявляется в агрессивном поведении животных (Закусов, 1972), причем холинергический триггерный механизм агрессии испытывает на себе модулирующее влияние других медиаторных систем, в том числе норадреналина (Johansson, 1974; Romaniuk, Golebiewski, 1979). По мнению А. X. Алликметса (Allikmets, 1974), норадреналин ответствен за эффекторные проявления агрессии. Иными словами, он сохраняет свои побуждающие свойства и в отношении оборонительного поведения. При сочетании звука с ударами тока введение адреналина позволяет выработать условный рефлекс у крыс, находящихся под пентобарбиталовым наркозом (Weinberger, Gold, Sternberg, 1984). Что касается холинергической системы, то она преимущественно обеспечивает информационные компоненты поведения. Показано, что холинолитики влияют на пищедобывательные действия животного, на преодоление препятствий, на выбор пищи, но само состояние голода сохраняется (Вальдман, Козловская, 1972). Холинолитики нарушают совершенство и точность двигательных рефлексов избегания, не устраняя реакцию на боль.

К. Нолл и Дж. Дэвис (Noll, Davis, 1982) предлагают следующую функциональную классификацию нейромедиаторных систем. Возбуждающими медиаторами положительных эмоций («награды») являются катехоламины, отрицательных эмоций («наказания») – ацетилхолин. Серотонин играет роль тормозного медиатора в отношении обеих систем. К мнению об универсальном тормозящем влиянии серотонина на эмоциогенные структуры присоединяются и другие исследователи (Panksepp, 1982). Ослаблением тормозного влияния серотонина склонны объяснять повышенную агрессивность. Так, агрессивные мыши имеют более низкий уровень содержания серотонина в гипоталамусе, миндалине и гиппокампе по сравнению с неагрессивными (Serri, Ely, 1984). Содержание серотонина в среднем мозге и гипоталамусе ручных лисиц в 2 раза, а в гиппокампе в 1,5 раза выше, чем у диких (Попова, 1983). Введение предшественника дофамина повышает агрессивность крыс, а введение предшественника серотонина угнетает ее. Возможно, что первый эффект объясняется блокадой серотонинергической системы (Алликметс, Жарковский, 1976). Подавление серотонинергической системы усиливает половое поведение крыс, в то время как повреждение норадрен– и дофаминергической систем нарушает механизмы половой мотивации и удлиняет постэякуляторный период (McIntosh, Barfield, 1984). Р. Ш. Ибрагимов (1980) объясняет облегчение выработки условных пищевых рефлексов при введении серотонина в мозг его тормозным влиянием на механизмы ориентировочного рефлекса.

Представлениям об универсальном тормозном действии серотонина противоречат данные о его важной роли в процессах обучения на биологически отрицательном подкреплении. Введение р-хлорамфетамина нарушает выработку и сохранение реакций активного и пассивного избегания у крыс (Ogren, Johansson, Johansson, Archer, 1982). Исследования на моллюсках показали, что пластические изменения в центральной нервной системе связаны с увеличенным выходом серотонина из пресинаптического нейрона (Brunelli, Demontis, 1984). Серотонин участвует в ответах нейронов большого ядра шва мозга крыс на болевое раздражение (Dickenson, Goldsmith, 1984). П. М. Балабан с соавторами в опытах, поставленных в нашей лаборатории, показал, что дегенерация серотонинергических нейронов, вызванная введением 5,7-диокситрипта-мина, препятствует сенситизации безусловных оборонительных реакций виноградной улитки и выработке условного оборонительного рефлекса на пищевой раздражитель. С другой стороны, аппликация серотонина может быть использована в качестве подкрепления при его сочетании с пищевым стимулом. Возможно, что подкрепляющее действие серотонина связано с его влиянием на проводимость кальциевых каналов мембраны нервных клеток.

Можно предложить два объяснения противоречивым данным о роли серотонина в процессах обучения на эмоционально-отрицательном (болевом) подкреплении. Первое из них сводится к тому, что серотонинергические механизмы связаны не столько с выработкой условных рефлексов, сколько с их фиксацией, с процессами консолидации следов памяти независимо от эмоциональных характеристик подкрепляющего фактора (Кругликов, 1978). Второе объяснение состоит в следующем. Условные рефлексы на эмоционально-положительном подкреплении требуют специфического медиатора. Им является дофамин. Кроме того, здесь, по-видимому, участвуют энкефалинсодержащие нейроны (Stein, 1978; Cytawa, Trojniar, 1978). Лей-энкефалин облегчает реакцию самораздражения и угнетает реакцию избегания при стимуляции центрального серого вещества, а введение налоксона снижает частоту самораздражения эмоционально-позитивных структур. Что касается выработки оборонительных условных рефлексов, то здесь подкреплением служит сам факт устранения эмоционально-отрицательного состояния. Специальный нейрохимический фактор «награды» оказывается не нужен. Необходимо лишь закрепить, зафиксировать факт прекращения «наказания». Эту фиксирующую, стабилизирующую («успокаивающую») роль и играет тормозный медиатор – серотонин. Не случайно нейроны околоводопроводного серого вещества, чувствительные к опиатам, существенны для обезболивающего, но не «награждающего» действия морфина (Bozarth, 1983).

Таким образом, можно предложить следующую гипотетическую схему нейрохимической организации эмоций, опирающуюся на потребностно-информационную теорию. Информационные компоненты любой эмоции реализуются главным образом за счет холинергических структур. Для побуждающих, мотивационных компонентов наиболее существенна норадренергическая система. Что касается собственно эмоционального подкрепляющего звена, то в случае положительного подкрепления им является дофамин плюс эндогенные опиаты. При эмоционально-отрицательном подкреплении важную роль играет серотонин.

Данные, полученные на животных, хорошо согласуются с результатами клинических исследований. В опытах Дж. Эллисона (Ellison, 1975) снижение уровня норадреналина в мозге крыс делало их вялыми в знакомой обстановке и бесстрашными в новой, где новизна оказывалась мощным мотивирующим фактором. Снижение уровня серотонина давало обратный эффект: ослабление тормозного (стабилизирующего) влияния превращало новую ситуацию в чрезмерный, стрессирующий фактор, подавляя активность животных. Автор рассматривает эти два варианта в качестве моделей патологического состояния человека, где падение уровня серотонина порождает немотивированную тревогу, а дефицит норадреналина – депрессию. Действительно, мозг больных, покончивших с собой в состоянии депрессии, оказался обедненным как норадреналином, так и серотонином, причем дефицит норадреналина проявляется депрессией тоски, а дефицит серотонина – депрессией тревоги (Нуллер, 1981; Maas, Fawcett, Dekirmenjian, 1972; Sachar, Baron, 1979).

Для действия холинолитиков характерен психоз с преимущественным поражением интеллектуальных (информационных) процессов (Селиванова, Голиков, 1975).

Анализируя нейроанатомические и нейрохимические основы эмоций, мы убедились в том, что противоречивость имеющихся в настоящее время данных не удается преодолеть, рассматривая эмоции как автономный, замкнутый на себя феномен. Их изучение должно быть включено в более широкий контекст организации целенаправленного поведения, высшей нервной (психической) деятельности и еще шире – в контекст эволюции живой природы, а для человека – в процесс его культурно-исторического развития. Эта настоятельная необходимость и определила содержание следующей главы, где мы вынуждены вернуться к рассмотрению фактов, полученных преимущественно в опытах на животных.

Впрочем, такие переходы от экспериментов на животных к исследованиям с участием человека и обратно представляют одну из характернейших черт творческого метода И. П. Павлова.

Глава 4

Физиологические механизмы организации целенаправленного поведения

Поведением мы называем такую форму жизнедеятельности человека и животных, которая изменяет вероятность и продолжительность контакта с внешним объектом, способным удовлетворить имеющуюся у организма потребность. Прерывание или предотвращение вредоносного воздействия на организм, удовлетворяя потребность сохранения особи, ее потомства, вида в целом, представляет частный случай целенаправленного поведения.

Рассматривая индивидуальное поведение как момент, звено процесса самодвижения и саморазвития живой природы, а индивидуальную творческую деятельность человека как фрагмент эволюции культуры, мы должны указать на физиологические механизмы, определяющие, с одной стороны, активность поведения живых систем, а с другой – приуроченность этого поведения к реально существующим условиям окружающей внешней среды. Такими двумя механизмами являются, с нашей точки зрения, доминанта А. А. Ухтомского и формирование условных рефлексов по И. П. Павлову. В едином процессе организации поведения, приобретения новых навыков механизм доминанты обнаруживается в виде стадии генерализации условных рефлексов (Павлыгина, 1973; Досталек, 1980).

Феномен генерализации как стадии активного поиска жизненно важных объектов постоянно встречается в естественном поведении животных. Только что вылупившиеся цыплята клюют любые контрастирующие с фоном предметы, соразмерные с величиной их клюва. Позднее они обучаются клевать только те, которые могут служить кормом. Реакцию улыбки у ребенка вначале вызывает любой приблизившийся к нему человек, затем – только знакомое лицо. Если медвежонок теряет мать, он начинает ходить кругами, постепенно увеличивая их радиус, и в конце концов натыкается на след. Случаи спасения дельфинами людей и животных объясняются не их «разумом» и «альтруизмом», а генерализацией родительского инстинкта: самки дельфинов рожают в воде и первое время поддерживают детенышей на своих спинах.

Одна из характернейших черт доминанты – способность доминирующей в данный момент рефлекторной системы откликаться на самый широкий круг внешних стимулов, в том числе впервые встретившихся в жизни животного и человека. Вместе с тем возникающие при этом реакции отнюдь не хаотический перебор случайных проб и ошибок. Осуществляя поисковое поведение, животное использует действия, извлекаемые из прошлого опыта. Минимум два фактора канализируют и лимитируют доминантный поиск. Во-первых, это качество доминирующей потребности. Так, испытывающие жажду крысы становятся чувствительными к любым сигналам, связанным с водой (Schallert, 1982). Вторым лимитирующим фактором служат экологическая адекватность (или неадекватность) стимулов и ранее накопленный опыт. При создании у кролика доминантного очага методом поляризации мозговой коры постоянным током, по В. С. Русинову, соответствующую реакцию легче получить на шелест бумаги, чем на звучание тона. Если обезьяна убедилась, что палка для доставания приманки из глубокой щели оказалась слишком тонкой и короткой, она выбирает следующую палку толще и длиннее, но не наоборот. Ранее накопленный опыт ограничивает и канализирует поиск, а поиск в свою очередь обогащает и трансформирует нервные связи (ассоциации), хранящиеся в памяти.

Процесс трансформации доминанты в упроченный специализированный условный рефлекс мы попытались схематически изобразить на рис. 6. Под влиянием побуждающего безусловного стимула (например, голодового возбуждения) специфическая пищедобывательная реакция приобретает доминантный характер: ее может вызвать самый широкий круг внешних раздражителей. Но только тот из них, чье действие один или несколько раз совпадет во времени с приходом афферентации от подкрепляющего безусловного стимула (пищи), становится условным сигналом. Подчеркнем, что здесь непременно вовлекаются нервные механизмы эмоций, сопоставляющие эту афферентацию с уровнем пищевой возбудимости.

Рис. 6. Схема взаимодействия доминанты (прерывистые линии) и условного рефлекса (сплошные линии)

I – прямая условная связь; II – обратная активирующая условная связь; III – обратная тормозящая связь; черные кружки – тормозные элементы; тонкая линия – побуждающее влияние подкрепляющего стимула; заштрихованная линия – инструментальный условный рефлекс; С – Сн – индифферентные стимулы; УС – условный стимул; ИБС – инициирующий безусловный стимул; ПБС – подкрепляющий безусловный стимул; А – афферентные элементы рефлексов; Э – эфферентные элементы рефлексов; ОР – ориентировочная реакция; СР – специфическая реакция; ЭМ – эмоция

Именно наличие доминанты и ее устранение после действия условного сигнала (им может быть и собственная реакция животного) является условием быстрого (после одного, максимум двух сочетаний) образования условного рефлекса (Павлыгина, 1982; Павлыгина, Соколов, 1983). Напомним один из опытов Р. А. Павлыгиной (рис. 7).

После включения подпорогового постоянного тока, действующего в области коркового представительства левой лапы кролика, ранее индифферентные раздражители (тон, шелест) начинали вызывать движение этой лапы. Доминанта достигала своего оптимума через 20–25 мин после включения тока. В качестве показателя оптимального состояния в доминантном очаге для осуществления суммации учитывали наличие двигательной реакции конечности на три подряд примененных раздражителя и только после этого производили раздражение струей воздуха левого глаза животного. Если такая процедура вызывала не только мигание, но и движение соответствующей конечности, доминанту прекращали, выключая постоянный ток. Создание доминантного состояния спустя 20–30 мин в том же опыте приводило к произвольному миганию левым глазом, т. е. кролик совершал реакцию, направленную на прекращение доминантного состояния. Постоянный ток после этого выключали. Произвольное прекращение доминантного состояния закономерно наблюдалось в первом и во всех последующих опытах. Кролик мигал левым глазом через разные временные интервалы после включения постоянного тока. Это время измерялось минутами, а иногда секундами. Интервал между пробами был от двух до десяти минут. В первых опытах произвольное мигание иногда сопровождалось движением левой конечности. В последующих опытах движение конечности отсутствовало, что свидетельствовало о сужении рецептивного поля доминанты.

Рис. 7. Формирование целенаправленных реакций на основе стадии завершения доминанты

а – мигательный рефлекс на струю воздуха, направленную в глаз; б – общее движение животного; в – изолированное движение левой передней конечности; г – произвольное мигание; одна черточка – применение звукового раздражителя, две черточки – струи воздуха в глаз; вертикальная черта вниз – включение постоянного тока, вертикальная черта вверх – выключение постоянного тока; ордината – время (с); А – время появления произвольного мигания после включения постоянного тока; I–VI – дни опытов (по Р. А. Павлыгиной)

Открытие Р. А. Павлыгиной имеет принципиальное значение для физиологии высшей нервной деятельности.

Экспериментально обнаруженный ею феномен может служить наиболее адекватной моделью истинно произвольного движения, инициированного не внешним стимулом, как это имеет место в случае инструментальных условных рефлексов, а динамикой внутреннего состояния мозговых структур. Исследование электрической активности мозга кролика обнаружило перестройку потенциалов, которая предшествует произвольному акту (рис. 8). На рисунке видно, что при направлении струи воздуха в глаз кролик мигает. При этом в изученных зонах регистрируется вызванный потенциал (ВП), особенно выраженный во фронтальных отделах коры. При произвольном прекращении доминанты кролик мигает, но в этот момент ВП отсутствуют или же возникают с небольшой амплитудой. Вместе с тем на электроэнцефалограмме имеются потенциалы, сходные по форме с ВП, но предшествующие миганию. При непрерывной записи по появлению этих потенциалов можно судить о скором появлении произвольного мигания. Регистрируемые потенциалы по своей сущности близки к потенциалам готовности, описанным многими авторами при произвольном движении человека. Хотя по своим параметрам потенциалы, изученные Р. А. Павлыгиной, и отличаются от потенциалов готовности у человека, автор сочла возможным обозначить их как потенциалы готовности произвольного мигания.

Уместно вспомнить, что существование потенциалов готовности рассматривается рядом ученых (в том числе Дж. Экклсом) как одно из оснований дуалистического взгляда на соотношение мозга и психики (Костюк, 1985). Исследования Р. А. Павлыгиной могут служить еще одним свидетельством нейрофизиологических основ произвольности, не требующей привлечения каких-либо понятий, лежащих за пределами нейрофизиологии.

Рис. 8. Электрическая активность разных зон неокортекса при рефлекторном мигании, вызываемом струей воздуха, направленной в глаз. (А), и при произвольном мигании (Б)

1 – время (с); 2 – ЭЭГ фронтальной зоны правого полушария; 3 – ЭЭГ сенсомоторной и 4 – теменной зон этого же полушария; 5 – ЭЭГ фронтальной и 6 – сенсомоторной зон левого полушария; 7 – активность мышц века; 8, 9 – активность мышц правой и левой конечностей (по Р. А. Павлыгиной)

Одновременная регистрация электрической активности мозговых структур, связанных с миганием, позволила установить определенную последовательность во времени перестройки потенциалов перед произвольным миганием. Раньше всего перестройка частотного спектра в сторону преобладания дельта-частот происходит в подкорковых центрах (за 8–4 с). Она более выражена по сравнению с перестройкой в коре перед самым миганием. Характерно, что преобладание дельта-частот в электрической активности подкорки сохраняется после выключения постоянного тока, в то время как в коре уже устанавливается доминирование тета-частоты. Можно думать, что вовлечение подкорковых образований мозга представляет существенный момент быстрого формирования условнорефлекторных связей после одного сочетания. По данным Р. Ю. Ильюченка (1981), для выработки условной реакции избегания после одного сочетания необходима сохранность миндалевидного комплекса и центрального серого вещества.

Условные рефлексы, формирующиеся после одного сочетания, встречаются достаточно часто. Так, пчела запоминает цвет кормушки после единственного посещения и сохраняет память о нем в течение 5–6 дней. Решающее значение для таких рефлексов имеют биологическая ценность (сила) подкрепления и экологическая адекватность стимула. Условное пищевое отвращение («эффект приманки»), когда подкрепляющее отравление возникает через несколько часов после действия условного сигнала, формируется в том случае, если этим сигналом служит вкусовой раздражитель, но не звук, освещение и т. п. Существует тенденция выделять рефлексы, замыкающиеся после одного сочетания, в особую разновидность высшей нервной деятельности, именуемую «психонервной» или «поведением, направляемым образами внешних объектов». Эксперименты Р. А. Павлыгиной побуждают тщательно проследить: в какой мере мы имеем дело с доминантным состоянием человека и животных во всех тех случаях, где наблюдается быстрое формирование новых условных связей? Целый ряд экспериментальных фактов, полученных другими авторами, делают это предположение весьма правдоподобным. Например, слабое болевое подкрепление не приводило к выработке реакции избегания у мышей и крыс. Предварительное воздействие болевым стимулом («сеанс страха») надолго, до 2 недель, облегчает последующее формирование условного рефлекса (Абуладзе, 1985). Предварительная навязанная стимуляция одного из позитивно-эмоциогенных образований мозга ускоряет выработку инструментальной реакции самораздражения этой или близкой к ней структуры (Орджоникидзе, 1985).

Наконец, исследования Р. А. Павлыгиной приближают нас к уяснению физиологических механизмов «закона эффекта» Торндайка, согласно которому однократное подкрепление пищей, прекращением болевого раздражения и т. д. фиксирует то движение животного, которое привело к достижению цели, хотя неэффективное движение повторялось до этого десятки и сотни раз.

Но вернемся к рассмотрению нашей схемы формирования условного рефлекса (см. рис. 6). После совпадения во времени действия условного раздражителя с приходом афферентации от подкрепляющего безусловного стимула начинает функционировать система обратных условных связей. При этом активирующая обратная связь избирательно повышает чувствительность структур, воспринимающих условный сигнал, в то время как тормозная устраняет эффекторные проявления «собственной» безусловной реакции на раздражитель, превратившийся в условный. Подкрепляющая афферентация тормозит влияние побуждающей (феномен «сенсорного насыщения»), но на ранних этапах удовлетворения соответствующей потребности она может усилить побуждение по принципу «аппетит во время еды». Наконец, зависимость подкрепления от реакций субъекта превращает классический условный рефлекс в его инструментальную разновидность.

Взаимодействие прямых и обратных условных связей Э. А. Асратян положил в основу своей рефлекторной теории мотивации поведения (Асратян, 1974). Это взаимодействие Э. А. Асратян рассматривал в качестве фундаментального общенейрофизиологического принципа интегративной деятельности мозга (Асратян, 1981). Об универсальности механизма двусторонних условных связей свидетельствует его наличие у беспозвоночных, что было показано при регистрации как поведенческих реакций (Максимова, 1979; Alexander, Audesirk, Audesirk, 1982), так и активности соответствующих нейронов (Максимова, Балабан, 1983; Балабан, Максимова, Галанина, 1985). Выработка пищевых условных рефлексов показала, что старые улитки способны обучаться только при наличии голода. Молодых улиток можно обучить и в сытом состоянии, но условный рефлекс проявляется у них лишь после пищевой депривации (Audesirk, Alexander, Audesirk, Moyer, 1982).

Экспериментальным подтверждением идеи Э. А. Асратяна о роли обратных условных связей в мотивации поведения может служить тот факт, что количество обратных связей уменьшается по мере насыщения животного, как это было показано В. Н. Семагиным (1983) на примере питьевых инструментальных реакций у крыс (рис. 9, А, В). После выработки инструментального двигательного рефлекса, где нажатие на рычаг подкреплялось подачей небольшой порции воды, крысе начинали раз за разом давать в поилку 2 мл воды. Слизывая воду, животное одновременно нажимало на рычаг (рис. 9, А). По мере утоления жажды время удержания рычага вначале возрастало («аппетит во время питья»), а затем падало вплоть до полного исчезновения двигательных реакций (рис. 9, В).

Хорошим методическим приемом для исследования роли обратных условных связей в организации поведения может служить анализ пространственной синхронизации электрической активности мозговых структур по М. Н. Ливанову (1972), в том числе при самостимуляции крыс слабым постоянным током (Павлыгина, Труш, Михайлова, Симонов, 1977). На рис. 10 показан процент случаев регистрации значимой когерентности (Р меньше 0,05) на частотах альфа– и тета-диапазонов при наличии соответствующей частоты в потенциалах сравниваемых мозговых образований: эмоционально-позитивный пункт гипоталамуса – двигательная область коры (1), эмоционально-негативный пункт гипоталамуса – двигательная область коры (2), двигательная кора, зрительная кора (3). Анализ проводился на следующих этапах поведения: I – спокойное состояние животного, II – непосредственно перед нажатием на педаль, III – во время пребывания на педали, IV – период ухода с педали, V – после ухода с педали. Рассматривая рисунок, можно убедиться, что непосредственно перед нажатием на педаль резко (более чем в 3 раза) возрастает процент случаев статистически значимой когерентности электрической активности эмоционально-позитивного пункта гипоталамуса с моторной областью коры. Возросшая когерентность свидетельствует о готовности нервных путей к проведению возбуждения по трем каналам обратных условных связей: от ранее раздражавшегося эмоционально-позитивного пункта к двигательной коре, к зрительной коре, а также между зрительным анализатором, воспринимающим условный сигнал будущего подкрепления (вид педали, ее местонахождение в камере и т. п.), и двигательной корой, поскольку именно вид педали будет направлять движение животного, инициированное следовым возбуждением эмоционально-позитивной зоны.

Рис. 9. Обратные условные связи при питьевом поведении крысы

А – двигательные реакции нажатия на педаль (а) и лизание поилки (б) при последовательной подаче малых порций воды (1–16); Б – средняя продолжительность удержания педали (с) при повторной подаче малых порций воды: 1–24 – подача поилки с водой (по В. Н. Семагину)

Рис. 10. Процент случаев статистически значимого изменения когерентности электрической активности мозговых структур на различных этапах самораздражения крыс

I – спокойное состояние: II – перед посадкой на педаль; III – на педали; IV – перед уходом с педали; V – сразу же после ухода; 1 – эмоционально-положительный пункт гипоталамуса – двигательная область неокортекса; 2 – эмоционально-отрицательный пункт – двигательная область неокортекса; 3 – двигательная область – зрительная область неокортекса (по Р. А. Павлыгиной, В. Д. Трушу, Н. Г. Михайловой, П. В. Симонову)

В период пребывания крысы на педали когерентность падает, животное получает подкрепление и становится совершенно пассивным. Непосредственно перед уходом впервые возрастает когерентность негативного пункта и моторной области коры: возбуждение негативных структур готово к трансформации в двигательную реакцию избегания. После ухода животного с педали процент случаев достоверного возрастания когерентности возвращается к исходным цифрам. Только следы эмоционально-негативного состояния все еще обнаруживаются при сопоставлении электрической активности негативного пункта с двигательной областью коры.

Механизм обратной условной связи объясняет не только целенаправленность внешне реализуемых действий, но и природу таких явлений, как, например, феномен избирательного внимания. Наряду с условно-рефлекторным воспроизведением эффекта первого в сочетанной паре раздражителя тоническая обратная условная связь «может ограничиться одним лишь повышением возбудимости центральных структур последнего», настроив соответствующий анализатор к селекции строго определенных стимулов (Асратян, 1974, с. 14).

Концепция обратных условных связей позволяет объяснить классические и инструментальные (оперантные) условные рефлексы с единых теоретических позиций (Руис, 1984). «Благодаря работам ученика Павлова Асратяна, – пишут И. Гормезано и Р. Тейт, – гипотеза двусторонней условной связи стала центральным пунктом для павловского подхода к объяснению как классических, так и инструментальных условных рефлексов» (Gormezano, Tait, 1976). Обратным условным связям придается важное значение в трактовке целого ряда явлений, обнаруженных при изучении высшей нервной деятельности человека (Костандов, Важнова, Генкина, Захарова, Иващенко, Погребинский, 1984).

Итак, мы имеем веские основания рассматривать взаимодействие доминанты и условного рефлекса в качестве функциональной единицы индивидуально приобретаемого поведения. Уместно поставить вопрос: в какой мере эта теоретическая схема может быть «наложена» на морфофункциональную организацию реально существующего мозга?

Как было показано выше (см. гл. 3), экспериментальный и теоретический анализ генеза эмоциональных реакций человека и высших животных привел нас к выводу о решающем значении двух факторов, детерминирующих любое поведение. Мы имеем в виду наличие актуализированных потребностей и возможность их удовлетворения благодаря взаимодействию с внешней средой. Значимость стимулов, поступающих из внешней среды, зависит от их отношения к потребностям, имеющимся у организма, причем все эти стимулы можно разделить на две основные категории: на стимулы с высокой вероятностью их подкрепления факторами, непосредственно удовлетворяющими ту или иную потребность, и на стимулы с низкой вероятностью подкрепления. Среди актуальных потребностей, в свою очередь, выделяются наиболее острые доминирующие потребности, требующие первоочередного удовлетворения, и субдоминантные потребности, динамически сосуществующие с доминантной или конкурирующие с ней.

Экспериментальные данные, полученные в нашей лаборатории, а также почерпнутые из литературы, показали, что именно таким представлениям об организации поведения соответствует взаимодействие четырех мозговых образований, играющих решающую роль в оценке поступающих из внешней среды сигналов и выборе реакций. К ним относятся передние отделы новой коры, гиппокамп, миндалина и гипоталамус.

Поскольку в гипоталамусе были обнаружены структуры, связанные с актуализацией потребностей и с возникновением эмоций, можно сказать, что гипоталамус участвует и в самых ранних стадиях организации поведения и на более поздних его этапах, где окончательно оформляется внешне реализуемый ответ.

Ранняя (доминантная) стадия выработки нового условного рефлекса характеризуется широким вовлечением структур лимбической системы (Morrell, Barlow, Brazier, 1960), причем изменения нейронной активности и медленных потенциалов возникают в этих структурах раньше, чем в новой коре (Rebert, 1972; Linseman, Olds, 1973). Важнейшая роль в инициировании поведения принадлежит гипоталамусу (Судаков, 1971), поскольку двустороннее разрушение латерального гипоталамуса вызывает общее расстройство произвольного поведения (акинезию и каталепсию), которое включает афагию, но не ограничивается ею (Stricker, Andersen, 1980). Для таких животных характерны симптомы малоподвижности, вялости, застывания в одной и той же подчас необычной позе, т. е. признаки своеобразного «безволия». Хотя гипоталамус находится как бы у «истоков» поведенческого акта, его деятельность вторична по отношению к потребностно-мотивационным механизмам нижележащих отделов головного мозга и представляет сравнительно высокий уровень интеграции. Полагают, что в гипоталамусе нет собственно «вегетативных центров», а его влияние на вегетатику реализуется через эмоциогенные структуры, интегрирующие двигательные и вегетативные компоненты эмоций (Поляков, Талан, Черниговский, 1978).

В гипоталамусе обезьян обнаружены нейроны, реагирующие на вид только воды или только пищи, причем латентный период нейронов, реагирующих на вид пищи, равен 150–200 мс, а латентный период нейронов, реагирующих на прием пищи, составляет 300 мс (Rolls, Rolls, 1982). Стимуляция латерального гипоталамуса усиливает активность нейронов ядра одиночного пути, связанных со вкусовыми стимулами, и снижает активность нейронов, связанных с тепловой или механической чувствительностью языка (Matsuo, Shimizu, Kusano, 1984).

Степень голодового возбуждения оказывается решающим фактором для вовлечения структур гипоталамуса в процесс обучения и в реакции на внешние объекты, способные удовлетворить пищевую потребность. Только у голодных обезьян в латеральном гипоталамусе найдены нейроны, отвечавшие на вид и запах пищи, на вид шприца с глюкозой или скорлупу ореха (Mora, Rolls, Burton, 1976), причем введение глюкозы понижало реактивность нейронов на эти натуральные пищевые стимулы (Burton, Rolls, Burton, 1976). Чувствительные к введению глюкозы нейроны гипоталамуса вовлекаются в процесс пищедобывательного поведения: их активность резко возрастала у обезьян за 2–0,8 с перед нажатием на рычаг для получения пищи (Nishrino, Ono, Sasaki, Muramoto, 1979). Чувствительные к глюкозе нейроны связаны с норадренергической системой. Их импульсная активность подавлялась во время нажатий на рычаг для получения пищи. Нейроны, нечувствительные к введению глюкозы, напротив, усиливали свою активность при выполнении двигательных реакций. Это позволяет рассматривать нейроны первого типа как принадлежащие к побуждающей, мотивирующей поведение системе. Нейроны второго типа уместнее связать с выполнением двигательного акта или с предвосхищением предстоящего подкрепления (Aou, Oomura, Nishino, 1983). Полагают, что нейроны латерального гипоталамуса преимущественно участвуют в дискриминации пищевых и непищевых объектов и в инициировании пищедобывательного движения (Опо, 1981). Часть чувствительных к глюкозе нейронов изменяют свою импульсную активность в ответ на условный сигнал, большинство – на подкрепление пищей (Aou, Oomura, 1984).

Нейроны латерального гипоталамуса обезьян отвечают через 150–200 мс после открывания заслонки для подачи пищи, в то время как активность нейронов бледного шара изменяется только спустя 300 мс вместе с электромиографическими признаками двигательной реакции (Rolls, Roper-Hall, Sanghera, 1977). Аналогичная последовательность событий наблюдается и в процессе выработки нового условного рефлекса. Изменение частоты разрядов нейронов гипоталамуса возникает после 10–20 сочетаний звука с пищей, а поведенческие признаки нового рефлекса – только после 40–50 проб (Olds, 1973).

Исследования механизмов жажды и морфинизма у крыс показали, что нейроны латерального гипоталамуса активируются возникновением потребности (драйвом) и тормозятся ее удовлетворением (подкреплением). В медиальном гипоталамусе наблюдаются противоположные эффекты. Нейроны базальных отделов переднего мозга крыс весьма избирательно реагируют на значимые для животного объекты, будь то сексуальный партнер (медиальная преоптическая область), вода (латеральная перегородка), рука экспериментатора (латеральная преоптическая область) и т. п. (Mink, Sinnamon, Adams, 1983).

По сравнению с гипоталамусом функции второго мозгового образования, относимого к разряду «мотивационных», – ядра миндалевидного комплекса – в еще большей мере зависят от факторов внешней среды и наличной ситуации удовлетворения актуальных потребностей. Регуляция веса тела, потребление пищи и воды, ответ на уровень глюкозы в крови и продолжительность пищевой депривации существенно не изменяются после повреждения миндалины. Ее сохранность важнее для аппетита, для различения вкусной и невкусной, новой и знакомой пищи, т. е. для ответов на экстероцептивные пищевые стимулы, в том числе после короткой пищевой депривации, когда в организме еще не возникли метаболические сдвиги (Schoenfeld, Hamilton, 1981). Крысы с разрушением базолатерального ядра миндалины теряют способность избегать употребления неприятного для интактных крыс раствора (Rolls, Rolls, 1982). При выработке условнорефлекторного вкусового отвращения зарегистрирована реакция нейронов миндалины в ответ на условный сигнал. Возможно, что именно в миндалине происходит конвергенция вкусовых (условных) и висцеральных подкрепляющих сигналов (Буреш, Бурешова, 1979).

По-видимому, за счет миндалины животные, переставшие реагировать на тканевую жажду и падение уровня глюкозы в крови после разрушения латерального гипоталамуса, продолжают отвечать на условные сигналы воды и пищи. Базолатеральная часть миндалины связана с влиянием прошлого опыта утоления жажды, а не с «тканевой жаждой» (Rolls, Rolls, 1973). Разрушение вентральной части медиального ядра нарушает пищевые и особенно питьевые инструментальные условные рефлексы, не сказываясь сколько-нибудь существенно на потреблении воды и пищи (Korczynski, Fonberg, 1976). Аналогичные последствия повреждения миндалины наблюдаются и в сфере оборонительных реакций, где амигдалэктомия нарушает поведение, вызванное страхом, и не влияет на порог болевого раздражения (Ursin, 1965; Reeves, Martin, Ghiselli, 1977). Преимущественная связь функций миндалины с внешними, а не с внутренними мотивирующими стимулами хорошо согласуется с особенностями ее морфологических связей. Миндалина имеет мощные пути к гипоталамусу и более слабые – от него наряду с развитыми путями от лобных и височных зон неокортекса. Эта система (неокортекс – миндалина – гипоталамус) функционально формируется в процессе онтогенеза и играет важную роль в индивидуальных особенностях поведения (Чепурнов, Чепурнова, 1981).

Старая кортикомедиальная часть миндалины получает афферентные волокна от гипоталамуса, таламуса, продолговатого мозга, перерабатывающих висцеральные и ноцицептивные сигналы. Базолатеральная часть связана со структурами конечного мозга и таламуса. Таким образом, существуют два афферентных входа в миндалину: со стороны височной коры и со стороны ствола через задние ядра таламуса. Прямой путь более древний. Путь через кору эволюционирует параллельно с развитием неокортекса (Гончар, 1984). Исследование пространственной организации биопотенциалов новой коры, гиппокампа и миндалины у собак показало, что при упроченном инструментальном пищевом условном рефлексе возрастают когерентные функции дельта– и тета-диапазонов электрической активности в парах: миндалина – фронтальная кора, миндалина – сенсомоторная кора. Миндалина и гиппокамп взаимодействуют слабо, что, по-видимому, отражает их различную роль в организации поведения (Алексанов, Вайнштейн, Преображенская, 1984).

Суммируя имеющиеся данные о функциях миндалины и ее роли в организации поведения, П. Глур приходит к выводу о том, что «главный дефект, вызываемый повреждением амигдалы, можно описать как расстройство мотивационного механизма, который в норме позволяет выбрать поведение, приобретенное в данной ситуации» (Gloor, 1960, р. 1416). Миндалина оказывается необходима для перестройки поведения в соответствии с изменившимися условиями подкрепления (Richardson, 1973). Принимая этот вывод, необходимо уточнить, что сама миндалина относительно «безразлична» к вероятности подкрепления, к его информационному компоненту. Переход к 50 %-ному подкреплению вызывает фрустрацию у контрольных и септальных крыс, не оказывая влияния на амигдалэктомированных животных, в том числе на процесс угашения условных рефлексов, подкрепляемых в 50 % проб (Henke, 1977). М. Л. Пигарева (1978) вырабатывала пищевые условные двигательные рефлексы у крыс после двустороннего разрушения миндалин (рис. 11). Оказалось, что скорость выработки рефлексов у этих животных не отличается от аналогичных показателей у интактных крыс ни при высокой (100 и 50 %), ни при низкой (25 %) вероятности подкрепления. Только вероятность 33 %, для которой характерен максимум возникающего при этом эмоционального напряжения, сопровождается некоторым замедлением процесса формирования условного рефлекса (рис. 12).

Рис. 11. Реконструктивная схема повреждения миндалевидного комплекса у 10 крыс

Рис. 12. Процент пищевых условных реакций у контрольных (1) и амигдалоэктомированных (2) крыс при различной вероятности подкрепления условного сигнала

Абсцисса – дни опытов (по М. Л. Пигаревой)

Двустороннее разрушение миндалины не препятствует выработке как пищевого, так и оборонительного условных рефлексов у крыс (рис. 13). По данным Р. Расселла и Р. Томпсона (Russell, Thompson, 1984), миндалина не играет ключевой роли в выработке мигательного условного рефлекса на тон у кроликов.

Однако картина коренным образом меняется в случае конкуренции сосуществующих мотиваций, когда становится необходимым выделение доминирующей потребности, подлежащей первоочередному удовлетворению.

Рис. 13. Процент оборонительных (А) и пищевых (Б) условных реакций у контрольных (1) и амигдалоэктомированных (2) крыс (по М. Л. Пигаревой)

Хорошей экспериментальной моделью такой ситуации может служить выработка условнорефлекторного переключения разнородных рефлексов по Э. А. Асратяну, когда один и тот же сигнал (в опытах М. Л. Пигаревой – звук) утром подкрепляется пищей, а вечером – болевым раздражением. Двустороннее разрушение миндалин у крыс не позволяет добиться переключения на протяжении сорока дней (рис. 14). Выработка переключения оказалась возможной только при сочетании слабого болевого раздражения с высокой пищевой возбудимостью или, напротив, при сочетании кратковременной пищевой депривации с сильным болевым подкреплением оборонительного рефлекса.

Рис. 14. Процент правильных оборонительных (1) и пищевых (2) условных реакций при выработке условнорефлекторного переключения у амигдалоэктомированной крысы (по М. Л. Пигаревой)

Многие дефекты условнорефлекторной деятельности и естественного поведения, возникающие у животных после повреждения миндалины, можно объяснить именно конкуренцией мотиваций. Крысы с повреждением кортикомедиальной области позже начинают есть в новой обстановке, поскольку их пищевая активность подавляется исследовательским поведением (Sclafani, Belluzzi, Grossman, 1970). Нарушения пищевых и питьевых условных рефлексов у крыс после разрушения медиальной части миндалины становятся особенно сильными в случае конкуренции мотиваций, созданной определенной продолжительностью соответствующего депривирования (Korczynski, Fonberg, 1976). Стимуляция миндалины у кошек ослабляет кожно-гальваническую реакцию (КГР) на малозначимые звуковые сигналы (щелчки) и усиливает КГР на щелчки, сочетавшиеся с болевым раздражением (Гилинский, 1985). Повреждение вентромедиальной миндалины не нарушает пищевые инструментальные условные рефлексы и потребление пищи, но подавляет охотничье поведение кошки. Повреждение дорзолатеральной части дает противоположный эффект (Zagrodska, Fonberg, 1979). Разрушение дорзальной области не влияет на ловлю и поедание мышей при одиночном поведении кошки. Присутствие другого кота подавляет хищническую реакцию на появление мыши (Zagrodska, Brudnias-Stepowska, Fonberg, 1983). Исследование пищедобывательного поведения крыс в различных ситуациях привело авторов к выводу о том, что кортикобазомедиальная миндалина контролирует отношения между пищевой мотивацией и другими, сосуществующими с ней побуждениями (Lukaszewska, Korczynski, Kostarczyk, Fonberg, 1984).

Таким образом, вывод о принадлежности миндалины к системе структур, определяющих выбор поведения, можно принять с уточнением, что миндалина участвует в этом выборе путем «взвешивания» конкурирующих эмоций, порожденных конкурирующими потребностями. Миндалина вовлекается в процесс организации поведения на сравнительно поздних этапах этого процесса, когда актуализированные потребности уже сопоставлены с перспективой их удовлетворения и трансформированы в соответствующие эмоциональные состояния.

Прогнозирование вероятности удовлетворения потребности (вероятности подкрепления) осуществляется с участием преимущественно «информационных» мозговых структур – гиппокампа и передних отделов новой коры.

Гиппокамп рассматривают как центр системы мозговых образований, моделирующих мир в трехмерном эвклидовом пространстве. При участии гиппокампа события, происходящие в окружающей среде, фиксируются во времени и пространстве: в гиппокампе свободно движущихся крыс найдены нейроны, кодирующие местоположение внешних объектов (Keefe, Nadel, 1979). Японским макакам красным светом показывали одну из двух кнопок. После периода задержки обезьяна должна была нажать на ранее показанную ей кнопку для того, чтобы получить порцию фруктового сока. Были выделены нейроны, изменявшие импульсную активность 1) во время освещения кнопки, 2) в период задержки, 3) в момент выбора кнопки, 4) при нажатии на кнопку и 5) при подкреплении или его отсутствии (Watanabe, Niki, 1985). Полагают, что основной функцией гиппокампа является «рабочая» (свежая, промежуточная и т. п.) память независимо от того, идет ли речь о фиксации пространственного или временного материала (Olton, Becker, Handelmann, 1979), причем эти функции сходны у человека и высших животных (Sahgal, 1980).

Гиппокамп вовлекается в процесс обучения на самых ранних его этапах (Segal, Olds, 1972). При выработке пищевых условных рефлексов на звук коротколатентные ответы нейронов были зарегистрированы в гиппокампе, а длиннолатентные условные ответы – в височной коре. По мнению авторов, гиппокамп является первым пунктом конвергенции условных и безусловных возбуждений. Именно в гиппокампе и латеральном отделе перегородки были найдены клетки, активность которых изменялась только при спаренных стимулах. Заметим, что разрушение дорзального и вентрального гиппокампа у крыс не нарушает их способность к обучению и даже облегчает выработку условнорефлекторного переключения (Пигарева, 1978). На рис. 15 можно видеть, что после десяти дней безуспешных попыток выработать переключение оборонительного и пищевого условных рефлексов у трех крыс двусторонняя гиппокампэктомия (рис. 16) на протяжении двух недель привела к формированию стабильного условнорефлекторного переключения.

Наиболее ярким дефектом гиппокампэктомированных животных оказалась их чувствительность к ситуациям с низкой вероятностью подкрепления условных сигналов (Kimble, Kimble, 1970; Jarrard, Becker, 1977; Devenport, Hollowy, 1980). По данным M. Л. Пигаревой (1978), при вероятности подкрепления пищевых условных рефлексов, равной 100 и 50 %, гиппокампэктомированные крысы хотя и отстают от интактных, но все же справляются с задачей. Выработка условных рефлексов при вероятности 33 и 25 % оказалась для них недоступной (рис. 17). Выпадение реакций на сигналы с низкой вероятностью подкрепления ведет к тому, что гиппокампэктомированные крысы превосходят контрольных в различении сигналов с разной вероятностью их подкрепления (Means, Walker, Isaacson, 1970; Stevens, 1973), частным случаем чего является облегчение у этих животных выработки условнорефлекторного переключения.

Рис. 15. Динамика выработки условнорефлекторного переключения у трех крыс до и после двустороннего повреждения гиппокампа (показано стрелкой)

1 – оборонительные реакции; 2 – пищевые (по М. Л. Пигаревой)

Рис. 16. Реконструктивная схема двустороннего разрушения гиппокампа

Заштрихован максимальный объем повреждения, черным цветом показан минимальный объем

Нарушения эмоциональной сферы при повреждении гиппокампа, как правило, незначительны (Карамян, Соллертинская, 1982). Вместе с тем стимуляция дорзального гиппокампа тормозит эмоциональные реакции собак, вызванные прямым раздражением гиппокампа (Петров, 1974), а стимуляция вентрального гиппокампа кролика подавляет самораздражение латерального гипоталамуса (Koreli, 1977). Повреждение вентрального гиппокампа кролика извращает эффекты прямой электрической стимуляции медиального гипоталамуса: эмоционально-отрицательные реакции избегания сменяются самораздражением тех же самых структур (Давитулиани, Корели, 1982).

Рис. 17. Процент правильных условных пищевых реакций у контрольных (1) и гиппокампэктомированных (2) крыс при различной вероятности подкрепления условного сигнала

Абсцисса – дни опытов (по М. Л. Пигаревой)

Таким образом, гиппокамп оказывает регулирующее влияние на эмоциогенные структуры гипоталамуса. О функциональных связях гиппокампа с гипоталамусом свидетельствует и тот факт, что повреждение заднего гипоталамуса изменяет электрическую активность гиппокампа в стадии быстрого сна (Гветадзе, 1980).

Будучи структурой, где мотивационное возбуждение от заднего и переднелатерального гипоталамуса сопоставляется с информацией, поступающей из внешней среды (через перегородку), равно как и со следами ранее накопленного опыта (из коры), гиппокамп, по-видимому, осуществляет двойную функцию. Во-первых, он играет роль входного фильтра информации, подлежащей или не подлежащей регистрации в долговременной памяти (Виноградова, 1975). С другой стороны, гиппокамп участвует в извлечении следов из памяти под влиянием мотивационного возбуждения для использования этих следов в организации текущего поведения (Hirsh, 1974). Метод корреляционного анализа электрической активности позволил установить, что на ранних стадиях выработки условного рефлекса тета-волны в гиппокампе опережают тета-волны височной коры, т. е. импульсы возбуждения следуют из гиппокампа в кору. После упрочения условной связи тета-волны энторинальной коры опережают волны в гиппокампе, импульсы возбуждения распространяются из коры в гиппокамп (Adey, Walter, Hendrix, 1961). Подчеркнем, что следы могут быть извлечены из памяти независимо от внешних стимулов и обеспечить ожидание этих стимулов по механизму тонических обратных условных связей (Асратян, 1974).

Электрофизиологическим коррелятом механизма, квантующего поток извлекаемых из памяти энграмм, является тета-ритм, столь характерный для электрической активности гиппокампа. Все ситуации, в которых мы наблюдаем усиление тета-ритма, будь то ориентировочный рефлекс, поисковое поведение, организация сложных неавтоматизированных движений, появление признаков эмоционального напряжения и т. п., обладают одной общей для них чертой: перечисленные случаи требуют активной мобилизации ранее выработанных условных связей, извлечения хранящихся в памяти энграмм для сопоставления с поступающими извне сигналами или для пересмотра, рекомбинации следов в целях построения новых приспособительных действий (Gray, 1982).

Изложенное выше позволяет говорить о важной роли гиппокампа в творческой деятельности мозга, в порождении гипотез, тем более что у человека гиппокамп доминантного полушария вовлекается в анализ словесных сигналов, а гиппокамп правого полушария – в анализ невербальных стимулов. Подобная функциональная асимметрия противоречит представлению о гиппокампе как о древнем и потому примитивном образовании, способном только к осуществлению элементарных функций.

По мнению А. С. Батуева (1981), мотивационное возбуждение распространяется из лимбической системы в лобную и частично в теменную кору. В сущности, лобную область можно рассматривать как неокортикальное продолжение лимбической системы (Nauta, 1964). Сведения о внешней среде поступают в ассоциативные системы неокортекса через ассоциативные ядра таламуса и транскортикальным путем от сенсорных проекционных зон. На основе этой информации и извлеченных из памяти энграмм фронтальная кора строит вероятностный прогноз, а таламопариетальная система обеспечивает селективное внимание к значимым факторам внешней среды и к ведущим звеньям предстоящего двигательного акта. Иными словами, теменная кора осуществляет приурочивание двигательных реакций к пространственной организации внешнего мира.

Решающее значение передних отделов новой коры для прогнозирования вероятности предстоящих событий установлено у крыс, кошек, собак, обезьян и человека. Нарушение вероятностного прогноза после повреждения лобной коры сохраняется у обезьян в течение трех с половиной лет. Двустороннее повреждение теменной коры вызывает нарушение этой функции с быстрым (на протяжении одного – полутора месяцев) ее восстановлением (Малюкова, 1981). Повреждение префронтальной ассоциативной коры у кошек нарушает предпочтение кормушки с высокой вероятностью подкрепления, в то время как удаление теменной коры не дает такого дефекта (Батуев, Куликов, 1983). Возможно, что именно нарушением механизмов вероятностного прогнозирования объясняется отвлекаемость больных на малозначимые для них стимулы при опухолях лобных долей мозга (Белый, 1979). Вместе с тем вероятностная структура среды получает отражение в активности нейронов и ряда других областей неокортекса. В опытах Д. Г. Шевченко (1982) кролик в ответ на вспышку справа или слева нажимал на педаль и получал пищу из соответствующей кормушки. Вспышки подавались с двух сторон с вероятностью 100 и 50 %. Реакция нейронов зрительной коры отличалась в зависимости от вероятности появления вспышки перед нажатием на педаль и не отличалась на других этапах поведения.

Подчеркнем, что в отличие от гиппокампа, сохранность которого необходима для поддержания реакций на сигналы с низкой вероятностью подкрепления, фронтальная кора важна для ориентации поведения на сигналы высоковероятных событий. Так, после удаления фронтальных отделов неокортекса у крыс и собак значение часто и редко подкрепляемых условных сигналов как бы уравнивается: все сигналы становятся в одинаковой мере эффективными (Андреев, 1969; Пигарева, 1983). На рис. 18 показана динамика выработки пищевых условных рефлексов у крыс при различном подкреплении до (рис. 18, А) и после разрушения передних отделов новой коры (рис. 18, Б; 19). Видно, что процесс формирования условного рефлекса замедляется при высокой вероятности подкрепления и ускоряется – при низкой. Иными словами, сигналы с различной вероятностью их подкрепления пищей становятся одинаково эффективными. Этот результат представляет тем больший интерес, что, судя по имеющимся данным, фронтальные области коры головного мозга крыс не отличаются по своим основным функциям от фронтальной коры высших позвоночных, включая приматов (Kolb, 1984).

В процессе экспериментов с вероятностным прогнозированием В. М. Русалов обнаружил три группы обследованных им лиц. Представители первой группы адекватно отражают характеристики вероятностной среды (вероятностное соответствие). Представители второй группы занижают частоту более частого события (вероятностное безразличие), а представители третьей – завышают ее (стратегия максимализации). Эксперименты на животных с последовательным выключением мозговых структур позволяют предположить, что субъекты первой группы обладают хорошо сбалансированными функциями лобной коры и гиппокампа, у лиц второй группы относительно преобладают функции лобной коры, а у представителей третьей – функции гиппокампа. В результате субъективная оценка вероятности событий у представителей последних двух групп не соответствует объективной вероятности редких и частых событий (Русалов, 1979). Эффективность совместного прогнозирования лицами, принадлежащими к противоположным группам, скорее подкрепляет высказанное предположение, чем противоречит ему (Русалов, 1982). В литературе имеются сведения о том, что вероятностная структура среды более адекватно отражается правым полушарием мозга человека, в то время как левое полушарие одинаково реагирует на сигналы с высокой и низкой вероятностью (Крауклис, Янсон, Ширяев, Казаковская, 1979).

Способность фронтальной коры производить селекцию высокозначимых сигналов, отсеивая второстепенные для доминирующей мотивации стимулы, возможно, осуществляется с участием хвостатого ядра, чьи нейроны вовлекаются в процесс выработки тормозных условных рефлексов быстрее, чем в реакции на положительные сигналы (Суворов, Данилова, Дрягин, Шуваев, 1981). Отметим, что у собак нарушение вероятностного прогнозирования наблюдается после удаления дорзолатеральных, а не медиобазальных областей префронтальной коры (Мехедова, 1974). Таким образом, в пределах лобного неокортекса обнаруживается преимущественная причастность дорзолатеральных отделов к «информационной» системе мозговых образований, а медиобазальных отделов – к «мотивационной» системе. Такому разделению функций хорошо соответствуют анатомические связи этих двух частей лобной коры: дорзальной части – с гиппокампом, а вентральной – с миндалиной (Nauta, 1972). Лобная кора может влиять на гиппокамп через пучок волокон к поясной извилине. Префронтальная кора – единственная неокортикальная область, которая получает иннервацию из вентральной части покрышки и миндалины (Divac, Kosmal, 1978). Исследования показали, что нейронная активность дорзолатеральной префронтальной коры обезьян зависит от интеграции сенсорных процессов, необходимых для организации поведения, в то время как нейроны орбитофронтальной коры связаны с мотивацией, их активность зависит от качества подкрепления (Aou Shuji, 1982). Реакции некоторых из этих нейронов чрезвычайно специализированны: они отвечают на апельсин, на змею, на паука и т. д., хотя большинство нейронов избирательно реагирует только в зависимости от пищевых или аверсивных качеств стимула (Thorpe, Rolls, Maddison, 1983).

Рис. 18. Процент двигательных пищевых условных реакций у контрольных (А) и лобэктомированных (Б) крыс при различной вероятности подкрепления

Абсцисса – дни опытов (по М. Л. Пигаревой)

Рис. 19. Реконструктивная схема удаления фронтальных областей неокортекса у крыс

Мотивирующие влияния поступают во фронтальную кору из латерального гипоталамуса (Oomura, Takigawa, 1976). По данным Э. Роллса и С. Купера (Rolls, Cooper, 1973), в отличие от других областей неокортекса нейроны префронтальной коры крыс реагировали на стимуляцию тех структур мозга, которые вызывают феномен самостимуляции. В префронтальной коре имеются нейроны, которые у голодных обезьян отвечают на появление пищи в кормушке до начала пищедобывательного движения (Орлов, Пирогов, Шефер, 1979). Активность этих нейронов ослабевает по мере насыщения, но вновь возникает при замене пищи на более вкусную (Батуев, 1985). При исследовании инструментальных пищевых отсроченных условных реакций у обезьян обнаружены: 1) нейроны моторных программ, реагирующие на открытие экрана, которое служит сигналом начала движения; 2) нейроны сенсорных программ, разряжающиеся во время отсрочки; 3) нейроны подкрепления, чья активность изменяется при появлении пищи (Батуев, 1984). Во фронтальной коре зарегистрированы нейроны, которые реагируют на отсутствие подкрепления при осуществлении инструментальной реакции, причем эти нейроны не отвечают на отсутствие подкрепления в ситуации классического обусловливания, когда появление пищи не зависит от действий обезьяны. Нейроны ошибочных реакций локализованы в медиовентральных зонах префронтальной коры (Niki, 1982). Таким образом, передние отделы новой коры оказываются причастны и к программированию поведенческого акта, и к оценке его результатов. Нейроны ростральной дорзолатеральной префронтальной коры преимущественно участвуют в процессах мотивации, а нейроны каудальной части – в сенсорном анализе вкуса и качества пищевого подкрепления (Inoue, Oomura, Aou, Nishino, Sikdar, 1985).

Первые сдвиги клеточной активности при выработке нового условного рефлекса отмечены во фронтальной, сенсомоторной коре и в гиппокампе. Нейроны сенсомоторной коры реагируют через 20 мс после звукового условного сигнала, подкрепляемого миганием, т. е. одновременно с нейронами первичной слуховой коры (Батуев, 1984).

Наличие первичных пластических перестроек в нейронах новой коры побуждает некоторых авторов различать два механизма выработки навыков, один из которых связан, а второй не связан с лимбической системой. Последний механизм формируется у обезьян к 3–4 месяцам, в то время как система памяти с участием лимбических структур созревает медленно и не достигает уровня взрослых даже через год после рождения (Bachevalier, Mishkin, 1984). Следует различать «лимбическую» память как активное извлечение информации, необходимой для удовлетворения потребности, и феномен напоминания, ограничивающийся выбором знакомого стимула из ряда предъявленных. Последний механизм не страдает до тех пор, пока сохранена височная кора (Malamut, Saunders, Mishkin, 1984).

Анализируя функции неокортекса, необходимо учитывать их литерализацию, наметившуюся уже у животных и испытывающую влияние раннего индивидуального опыта. У цыплят, певчих птиц, крыс и приматов левое полушарие оказалось сильнее вовлечено в процессы коммуникации, а правое ответственно за ориентировку в пространстве и эмоции (Denenberg, 1981). Исследование восприятия значимых внутривидовых сигналов у японских макак обнаружило преимущество реакций на сигналы, подаваемые в правое ухо. Подача сигналов, принадлежащих другому виду, литерализации не выявила (Peterson, 1978, 1984). Отсасывание коры правой лобной доли у крыс вызывает их гиперактивность и падение уровня норадреналина в коре обоих полушарий. Экстирпация левой лобной доли таких изменений не дает (Pearlson, Robinson, 1981). По данным В. Л. Бианки (1985), к функциям правого полушария у крыс следует отнести восприятие пространства и конкретных признаков внешних объектов, одновременную обработку информации, явления дедукции. К функциям левого полушария – восприятие времени и абстрактных признаков, последовательную обработку информации, явления индукции. Стадия генерализации условных рефлексов теснее связана с деятельностью правого полушария. Динамический стереотип лучше воспроизводится левым. Интересно, что у человека левое полушарие активировано сильнее при первых реализациях задания, связанного, например, с мысленным воспроизведением значимых ситуаций. По мере повторения этой процедуры возникает асимметрия уровня активации в пользу правого полушария (Русалова, 1983).

Завершая обзор функций передних отделов новой коры, гиппокампа, миндалины и гипоталамуса, мы приходим к выводу о том, что взаимодействие этих четырех структур оказывается необходимым и достаточным для организации поведения в системе координат «потребности – вероятность их удовлетворения в окружающей внешней среде». Все остальные образования мозга играют исполнительную или вспомогательную роль, будь то сенсорные системы, механизмы построения движений (пирамидные и экстрапирамидные), системы регуляции уровня бодрствования и вегетативных функций. Что касается других структур лимбической системы, то перегородка настолько тесно объединена с гиппокампом, что большинство исследователей предпочитают говорить о единой септо-гиппокампальной системе (Gray, 1982). Центральное серое вещество специфически связано с оценкой аверсивности стимулов, с организацией реакций избегания, например, при раздражении медиального гипоталамуса (Sandner, Schmitt, Karli, 1982). Неспецифический таламус служит местом конвергенции сенсорных и мотивационных импульсов (Casey, Keene, 1973), и его значение не выходит за пределы передаточно-релейных функций. Хотя в таламусе обезьян обнаружены нейроны, частота разрядов которых уменьшается или возрастает и стойко удерживается при выработке условных рефлексов, большой скрытый период (200 мс после предъявления условного сигнала) позволяет рассматривать эти реакции как вторичный отзвук событий, разыгрывающихся в каких-то других образованиях мозга. Иными словами, именно перечисленные выше четыре структуры определяют, на какие внешние стимулы и какой поведенческой реакцией в каждый данный момент ответит живой организм. По мнению Могенсона с соавторами, связь лимбической системы с двигательной осуществляется через вентральный отдел покрышки среднего мозга и прилегающее ядро с бледным шаром (Mogenson, Jones, Yim Chi Yiu, 1980). Разрушение прилегающего ядра увеличивает латентный период реакции избегания у крыс и снижает их стремление к доминированию, не влияя на двигательную активность в открытом поле и пищедобывательное поведение (Fantin, Bottecchia, 1984).

Что же касается согласованной деятельности «принимающих решение» структур, то к ним в полной мере относится глубокая мысль А. А. Ухтомского о том, что «соподчинение физиологических приборов в порядке их нервной увязки есть процесс вынужденный и не предполагает для себя вмешательства какого-либо дополнительного, специального “координирующего центра”» (Ухтомский, 1954, с. 127).

Последовательно рассмотрев функциональную специализацию отдельных мозговых структур, попытаемся представить динамику их взаимодействия в целом (рис. 20).

Внутренние (метаболизм) и внешние (боль, запах и т. д.) побуждающие безусловные стимулы активируют мотивационные структуры гипоталамуса, который, в свою очередь, активирует гиппокамп и передние отделы новой коры. Благодаря гиппокампу широкий круг внешних стимулов усиливает доминантное состояние. В случае совпадения этих стимулов с действием подкрепляющих безусловных раздражителей гиппокамп оказывается первым местом встречи сочетаемых афферентаций.

При сформированном поведенческом акте в результате совместной деятельности гиппокампа и фронтальной коры отбираются те внешние стимулы или их энграммы, которые ранее сопровождались удовлетворением данной потребности.

Путем сопоставления мотивационного возбуждения с наличными стимулами и энграммами, извлеченными из памяти (через височную кору?), в миндалине формируется эмоциональная окраска этих стимулов и энграмм, что ведет к выделению доминирующей мотивации, подлежащей первоочередному удовлетворению.

Сложившаяся во фронтальной коре программа действия поступает в стриатум, где путем взаимодействия с теменной корой «вписывается» в пространственные координаты предстоящего действия. Регистрация вызванных потенциалов показала, что на стадии формирования условного рефлекса теменная кора связана преимущественно с кортикальным представительством сенсорных систем, а по мере стабилизации – с моторной корой (Попова, Гнеушев, Деревягин, 1982). Изменения нейронной активности полосатого тела, бледного шара и черной субстанции предшествуют движениям и возникают в ответ на внешние сенсорные стимулы только в тех случаях, где эти стимулы и движения имеют поведенческое значение (Evarts, Kimura, Wurtz, Hikosaka, 1984). Авторы заключают, что инициация двигательных актов опосредована активностью базальных ганглиев и связанной с ними фронтальной корой. Импульсация из базальных ганглиев и мозжечка приходит в кору через таламус. В ответ на сигнал к движению зубчатые нейроны мозжечка разряжаются через 30 мс, а нейроны коры – через 40 мс после сигнала. Нигростриальные пути участвуют в подготовке и регуляции движений, но не в их мотивации (Rolls, Rolls, 1982). Из фронтостриатной системы возбуждение через моторную кору поступает на эффекторные органы, реализующие целенаправленное поведение.

Рис. 20. Схема взаимодействия мозговых структур в процессе организации поведенческого акта

Внутренние (метаболизм) и внешние (боль, запах и т. д.) побуждающие безусловные стимулы активируют мотивационные структуры гипоталамуса (ГТ), который, в свою очередь, активирует гиппокамп (ГИП) и передние отделы новой коры (влияние гипоталамуса на миндалину выражено слабее). Благодаря гиппокампу широкий круг внешних стимулов усиливает доминантное состояние. В случае совпадения этих стимулов с действием подкрепляющих безусловных раздражителей гиппокамп оказывается первым местом встречи сочетаемых афферентаций. При сформированном поведенческом акте в результате совместной деятельности гиппокампа и фронтальной коры (ФК) отбираются те внешние стимулы или их энграммы, которые ранее сопровождались удовлетворением данной потребности. Путем сопоставления мотивационного возбуждения с наличными стимулами и с энграммами, извлеченными из памяти, в миндалине (М) формируется эмоциональная окраска этих стимулов и энграмм, что ведет к выделению доминирующей мотивации, подлежащей первоочередному удовлетворению. Сложившаяся во фронтальной коре программа действия поступает в базальные ганглии, где путем взаимодействия с теменной корой «вписывается» в пространственные координаты предстоящего действия. Отсюда через моторную кору возбуждение поступает на эффекторные органы, реализующие целенаправленное поведение. Сплошные линии – информационная афферентация, прерывистые – мотивационные влияния, двойные – эмоционально окрашенная афферентация

Разумеется, предлагаемая схема организации поведения носит крайне обобщенный характер, нуждается в дальнейшем уточнении и экспериментальном подтверждении применительно к различным видам высших млекопитающих. Вместе с тем она дает возможность рассмотреть интегративную деятельность мозга в целом, не противореча имеющимся фактическим данным и анатомически прослеженным связям между структурами головного мозга. Мы можем обсуждать эту деятельность, оставаясь на физиологической почве и не прибегая к понятиям, заимствованным из других областей знания, типа «моделирование внешнего мира», «принятие решения», «рассудочная деятельность» и т. д. и т. п.

С другой стороны, уточнив роль различных мозговых структур в организации поведения, мы приобретаем возможность рассматривать индивидуальные особенности поведения человека и высших животных как результат индивидуальных – врожденных и приобретенных – особенностей взаимодействия этих структур. Подобный подход к проблеме индивидуальных (типологических) различий был в свое время намечен И. П. Павловым и заслуживает дальнейшей экспериментальной и теоретической разработки.

Глава 5

Проблема и ндивидуальных (типологических) различий

Говоря об индивидуальных особенностях человека, проявляющихся в его социальном поведении, обычно пользуются тремя терминами: «темперамент», «характер», «личность». Согласно определению, которое приводится в последнем, третьем издании Большой советской энциклопедии, темперамент есть «характеристика индивида со стороны динамических особенностей его психической деятельности, т. е. темпа, ритма, интенсивности отдельных психических процессов и состояний. В структуре темперамента можно выделить три главных компонента: общую активность индивида, его двигательные проявления и эмоциональность» (БСЭ, 1976, т. 25, с. 415). Характер есть «целостный и устойчивый индивидуальный склад душевной жизни человека, ее тип, «нрав» человека, проявляющийся в отдельных актах и состояниях его психической жизни, а также в его манерах, привычках, складе ума и свойственном человеку круге эмоциональной жизни. Характер человека выступает в качестве основы его поведения…» (Там же, 1978, т. 28, с. 193).

В первый момент кажется, что определения темперамента и характера практически совпадают, однако в своей повседневной житейской практике мы вряд ли спутаем темперамент человека с его характером. Именно характер, а не темперамент мы назовем сильным, слабым, твердым, мягким, тяжелым, плохим, настойчивым, труднопереносимым и т. д. Интуитивно ощущаемое различие, несовпадение темперамента и характера подсказывает, что в основе этого различия лежат какие-то существенно разные проявления индивидуальности.

В темпераменте преимущественно выражается отношение человека к происходящим вокруг него событиям. Характер проявляется в действии – активном, целеустремленном, нерешительном, покорно-подражательном и т. д. Общее же между ними состоит в том, что ни темперамент, ни характер ничего не говорят нам о социальной ценности данного человека, они относятся к тому, что В. М. Русалов (1985) называет формально-динамическим аспектом психики в отличие от ее содержательного аспекта, обнаруживающегося в личности, поскольку личность есть «устойчивая система социально значимых черт, характеризующих индивида как члена того или иного общества или общности» (БСЭ, 1973, т. 14, с. 578). Личность включает в себя и темперамент, и характер, и способности человека (его интеллект), но не ограничивается ими, поскольку личность – «ядро, интегрирующее начало, связывающее воедино различные психические процессы индивида и сообщающее его поведению необходимую последовательность и устойчивость» (там же, с. 579).

«Личность человека, – писал И. П. Павлов, – определяется как биологической наследственностью, так и средой. Сила нервной системы (темперамент) – прирожденное свойство, характер (форма поведения) во многом состоит из приобретенных привычек» (Павлов, 1954, с. 618). Подчеркнем, что физиологическая организация мозга, индивидуальные особенности его функционирования и содержательная сторона психики, формирующаяся в результате социального воспитания, – не абсолютно самостоятельные категории. Выводить содержательную сторону психики из наследственных задатков столь же нелепо, как отрицать роль этих задатков в особенностях усвоения субъектом социального опыта. Прямолинейный детерминизм здесь заранее обречен. Иное дело, если мы перейдем на позиции системного детерминизма, признавая, что один и тот же социальный опыт, предлагаемый окружающей средой, будет усваиваться различно в зависимости от индивидуальных, в том числе «формально-динамических» особенностей психики субъекта.

Рассматривая потребности человека как первоисточник и движущую силу его поведения, мы считаем, что каждую человеческую личность определяет индивидуально неповторимая композиция и внутренняя иерархия основных (витальных, социальных и идеальных) потребностей данного человека, включая их разновидности сохранения и развития, «для себя» и «для других» (см. гл. 2). Наиболее важной характеристикой личности служит тот факт, какие из этих потребностей и сколь длительное время занимают доминирующее положение в иерархии сосуществующих мотивов, на какую из потребностей «работает» механизм творческой интуиции – сверхсознания, по терминологии К. С. Станиславского, о котором мы будем говорить в следующей главе. Выше мы уже ссылались на Л. Н. Толстого, гениально угадавшего, что именно из «мотивов деятельности» возникает «все различие людей». Личностные тесты будущего – это система методических приемов, дающая возможность ответить на вопрос о том, в какой мере ценностные ориентации данной личности определяются ее витальными, социальными и идеальными потребностями, направленностью на себя и на других, тенденциями сохранения и развития. Главенствующая, т. е. чаще других и продолжительнее других доминирующая потребность – «сверх-сверхзадача жизни» данного человека, по определению Станиславского, – вот подлинное ядро личности, ее самая существенная черта. Полноту удовлетворения этой главенствующей потребности обычно называют счастьем, что делает представление о счастье пробным камнем тестирования данной личности. «Альфой и омегой моей педагогической веры, – говорил В. А. Сухомлинский, – является глубокая вера в то, что человек таков, каково его представление о счастье» (цит. по: Овчинникова, 1976, с. 3). Трудность вербализации этого представления, принадлежащего сфере сверхсознания, получила отражение в поговорке, согласно которой счастье – это состояние, когда человек не спрашивает о том, что такое счастье.

Если исходные, основные потребности структурируют личность человека, то индивидуальная выраженность и композиция дополнительных потребностей (преодоления, вооруженности, подражания и экономии сил) определяют его характер. Потребность преодоления лежит в основе волевых качеств человека, степень удовлетворения потребности в вооруженности придает ему черты уверенности, решительности, устойчивости в экстремально складывающихся ситуациях. Склонность к подражанию определяет меру самостоятельности совершаемых человеком поступков, а потребность в экономии сил делает характер энергичным, целеустремленным или, напротив, пассивным, ленивым, тяготеющим к праздному времяпрепровождению.

Подобно тому как потребности человечества в целом есть продукт всемирной истории, набор и соотношение потребностей каждого отдельного человека есть продукт истории его жизни, индивидуальных условий его воспитания, его онтогенетического развития. При всем значении природных задатков и способностей личность и характер формируются под решающим влиянием конкретной социальной среды. С индивидуальными особенностями строения и функций головного мозга наиболее непосредственно связан темперамент, или тип высшей нервной деятельности, по терминологии И. П. Павлова.

В подходе Павлова к проблеме индивидуальных различий психики и поведения можно выделить два уровня анализа, разработанных самим Павловым далеко не в одинаковой мере.

Во-первых, это, если можно так выразиться, макроуровень, т. е. свойства процессов возбуждения и торможения нервных клеток – их сила, уравновешенность и подвижность. Результаты экспериментов с условными рефлексами и многолетние наблюдения за поведением собак привели Павлова к мысли о том, что типы нервной системы, аналогичные темпераментам античных авторов, являются общими для человека и высших млекопитающих животных. В классификации Павлова холерику соответствует сильный возбудимый неуравновешенный тип, а меланхолику – слабый. Сангвиник – сильный уравновешенный подвижный тип по Павлову, а флегматик – сильный уравновешенный инертный. Со свойственной ему наблюдательностью Павлов отметил характерные черты эмоциональности, присущие каждому из основных типов. По мнению Павлова, сильный неуравновешенный тип склонен к ярости, слабый – к страху, для сангвиника характерно преобладание положительных эмоций, а флегматик вообще не обнаруживает сколько-нибудь бурных эмоциональных реакций на окружающее. Павлов писал: «Возбудимый тип в его высшем проявлении – это большей частью животные агрессивного характера… Крайний тормозный тип – это то, что называется трусливое животное» (Павлов, 1973, с. 321).

Основывая свою классификацию на свойствах возбуждения и торможения, Павлов не ограничивается этим уровнем. Он понимал, что путь от элементарных нервных процессов к внешне реализуемому поведению лежит через взаимодействие макроструктур – различных функционально специализированных отделов головного мозга. Считая крайние типы – сильный неуравновешенный и слабый – основными «поставщиками» нервно-психических заболеваний, прежде всего неврозов, Павлов подчеркивал, что для истерии весьма характерна эмотивность, «а эмотивность есть преобладание… функций подкорковых центров при ослабленном контроле коры… истерический субъект живет в большей или меньшей степени не рассудочной, а эмоциональной жизнью, управляется не его корковой деятельностью, а подкорковой» (Павлов, 1973, с. 323, 406). Выделив «специально человеческие типы художников и мыслителей» с преобладанием первой (конкретно-образной) или второй (речевой, абстрактно обобщенной) сигнальной системы действительности, Павлов видел в основе классификации опять-таки особенности функционирования мозговых макроструктур. У «художников, – писал Павлов, – деятельность больших полушарий, протекая во всей массе, затрагивает всего меньше лобные их доли и сосредоточивается главнейшим образом в остальных отделах; у мыслителей, наоборот, – преимущественно в первых» (Павлов, 1973, с. 411).

Сегодня мы, по-видимому, предпочтем рассматривать павловские «специально человеческие» типы как результат функциональной асимметрии больших полушарий головного мозга, где «художественному типу» будет соответствовать относительное преобладание правого (неречевого) полушария. Открытие специализации функций правого и левого полушарий головного мозга явилось подлинным триумфом идеи Павлова о «художественном» и «мыслительном» типах как полюсах, между которыми располагается все многообразие промежуточных форм высшей нервной деятельности человека.

Применительно к человеку павловская типология подверглась наиболее систематической экспериментальной и теоретической разработке в трудах Б. М. Теплова и В. Д. Небылицына. Результаты этих исследований в самом кратком их изложении сводятся к следующим принципиальным пунктам.

Теплов и Небылицын пришли к обоснованному выводу о том, что следует говорить скорее не о типах, а о свойствах нервной системы, комбинация которых характеризует ту или иную индивидуальность. Выяснилось, что число этих свойств следует существенно расширить, что о силе и подвижности нервных процессов нужно говорить раздельно по отношению к возбуждению и торможению, а перечень свойств дополнить параметром динамичности, от которого зависит скорость выработки новых условных рефлексов.

Школа Теплова убедительно объяснила, почему в процессе эволюции сохранился так называемый слабый тип, почему он не был элиминирован естественным отбором. Если сильный тип обнаруживает высокую устойчивость в экстремальных ситуациях, то повышенная чувствительность слабого типа представляет не менее ценное качество в иных условиях, где требуется способность к быстрому и точному различению внешних сигналов. Специальные эксперименты показали, что представители разных типов нервной системы решают одни и те же задачи в равной мере успешно, только каждый из них использует свою тактику деятельности.

По мере исследований становилось все более очевидным, что экспериментальные методики, традиционно используемые для определения типов, выявляют только частные свойства нервной системы. Методика, адресованная, скажем, к зрительному анализатору, позволяла диагностировать у субъекта сильный тип, в то время как тестирование слухового анализатора характеризовало того же субъекта как представителя слабого типа. Аналогичные противоречия обнаружились в опытах на животных. Так, по данным В. Н. Думенко и В. И. Носарь (1980), способность к выработке инструментальных двигательных рефлексов у собак не коррелирует с типом их нервной системы, определяемым по секреторной методике. В результате к началу 60-х годов в области типологии (дифференциальной психофизиологии) человека возникла поистине кризисная ситуация. Стремясь найти выход из этого кризиса, В. Д. Небылицын ввел понятие об общих свойствах нервной системы, к числу которых отнес два основных параметра: активность и эмоциональность (Небылицын, 1968). В. Д. Небылицын полагал, что в основе активности лежат индивидуальные особенности взаимодействия активирующей ретикулярной формации мозгового ствола и передних отделов неокортекса, в то время как эмоциональность определяется индивидуальными особенностями взаимодействия передних отделов новой коры с образованиями лимбической системы головного мозга. К сожалению, трагическая гибель В. Д. Небылицына прервала его творческий путь на пороге принципиально нового этапа развития дифференциальной психофизиологии.

К сходным представлениям о морфофизиологических основах типологии человека пришла группа английских исследователей, которую мы связываем прежде всего с именами Г. Айзенка (Eysenck, 1981) и Дж. Грея (Gray, 1972).

С помощью специально разработанных тестов Г. Айзенк (Eysenck, Eysenck, 1976; Eysenck, 1981) выделил три основных параметра: 1) экстраинтроверсивность, 2) эмоциональную устойчивость и противостоящий ей невротицизм, а также 3) психотицизм, противоположным полюсом которого является устойчивое следование социальным нормам. Айзенк характеризует экстраверта как открытого, социабельного, разговорчивого, активного субъекта, а интроверта – как необщительного, замкнутого, пассивного. Эти характеристики напоминают параметр активности в классификации В. Д. Небылицына (1968). Высоконевроидный субъект характеризуется как тревожный, озабоченный, легко склонный к гневу, эмоционально неустойчивый. Ему противостоит эмоционально устойчивая личность. Нетрудно видеть, что невротицизм весьма близок «эмоциональности» по Небылицыну. Наконец, высокопсихоидный тип Айзенка предстает как эгоцентричный, холодный, безразличный к окружающим и агрессивный субъект, в то время как низкопсихоидный есть дружелюбный, сочувствующий, считающийся с правами других альтруист.

Типология Айзенка может служить еще одним примером существования, хотя далеко не ясных и не очевидных, связей между нейродинамическими и содержательными характеристиками личности. Экстраинтроверсивность – формально-динамический параметр. Вместе с тем имеется выраженное тяготение этих типов к преимущественному удовлетворению определенных потребностей, особенно у личностей, склонных к невротицизму. Так, экстраверты высоко ценят активную, деятельную жизнь, интроверты – свободу и самоуважение, а невроиды – внутреннюю гармонию, менее заботясь о внешнем успехе (Furnham, 1984).

По мнению Айзенка, в основе экстраинтроверсии лежат индивидуальные особенности взаимодействия активирующей ретикулярной формации и передних отделов новой коры. Дж. Грей (Gray, 1972) добавил к этим двум структурам гиппокамп и медиальную часть перегородки. У интроверта более развита септо-гиппокампальная, тормозящая поведение система; у экстраверта – побуждающая система, образованная латеральным гипоталамусом и медиальным пучком переднего мозга. Степень невротицизма определяется, по Айзенку, индивидуальными особенностями взаимодействия лимбических структур с образованиями новой коры. Согласно Айзенку, эмоционально нестабильный экстраверт соответствует холерическому темпераменту античных авторов, стабильный экстраверт – сангвинику, нестабильный интроверт – меланхолику, а стабильный интроверт – флегматику.

Хотя определение степени экстраинтроверсивности производится главным образом с помощью вопросников, имеются данные экспериментального изучения этого типологического параметра. Если субъекту, находящемуся в камере, дать возможность по своему усмотрению включать усиление освещенности и звуковой стимул, то интроверты предпочитают большую часть времени находиться в тишине и затемненном помещении, а экстраверты – наоборот (Eysenck, 1975). В отличие от экстравертов интроверты лучше воспроизводят предъявленный для запоминания материал спустя некоторое время после экспозиции. Согласно Дж. Грею, экстраверты более чувствительны к награде, а интроверты – к наказанию (Wilson, 1978). У интровертов обнаружены более сильные кожно-гальванические реакции на эмоционально значимый вопрос (Gudjonsson, 1982). Частота и амплитуда альфа-ритма электроэнцефалограммы выше у экстравертов по сравнению с интровертами, в то время как уровень невротицизма не коррелирует с этим показателем (Deakin, Exley, 1979; Gilliland, Andress, Bracy, 1981). Регистрация слуховых вызванных потенциалов привела авторов к выводу о том, что различие между экстра– и интровертами проявляется как на корковом, так и на подкорковом уровне (Andress, Church, 1981). Исследуя индивидуальные особенности ряда характеристик электроэнцефалограммы, Д. Робинсон (Robinson, 1982) предположил, что в основе параметра силы нервной системы по Павлову и экстра-интроверсии по Айзенку лежит взаимодействие нейронных популяций диффузной таламокортикальной системы. В ходе обследования больных с поражением медиобазальных структур височной доли мозга С. В. Мадорский (1982) обнаружил, что поражение справа сопровождается сдвигом в направлении интроверсии, а поражение слева – экстраверсии, поскольку больные с правосторонним патологическим процессом более чувствительны к болевым стимулам, особенно если в процесс вовлечена миндалина. Сопоставление особенностей вызванных потенциалов на световые стимулы и сердечно-сосудистых реакций с уровнем невротицизма привело к выводу о том, что эти особенности можно объяснить взаимодействием передних отделов новой коры, гиппокампа, миндалины и гипоталамуса (Полянцев, Румянцева, Куликов, 1985).

В последние годы появились попытки найти аналоги экстраинтроверсии, невротицизма и психотицизма у животных, главным образом у крыс. В качестве экспериментального приема здесь обычно используют методику открытого поля, где исследовательская активность служит показателем экстравертированности, а так называемая «эмоциональность» (количество уринаций и дефекаций) – показателем невротицизма. Степень агрессивности рассматривают в качестве аналога психотицизма (Garcia-Sevilla, 1984). М. Цукерман считает, что в основе индивидуальных особенностей поведения лежит уровень катехоламинов (Zuckerman, 1984). Показано, что активность в открытом поле положительно коррелирует с быстротой выработки оборонительного условного рефлекса в челночной камере, зато пассивные крысы лучше сохраняют память о болевом раздражении при однократном его применении (Чайченко, 1982).

Поведение в открытом поле связано с функционированием неокортекса и гиппокампа. Об этом свидетельствуют результаты работ по выведению линий мышей с различным объемом мозговых структур. Малый объем гиппокампа и большой неокортекса позитивно коррелирует с двигательной активностью в открытом поле. Малоподвижные мыши с большим гиппокампом быстрее обучаются пассивному избеганию (Ширяева, Вайдо, 1980; Wimer, Wimer, Roderick, 1971). С другой стороны, последствия разрушения лимбических структур мозга зависят от генетических характеристик животного (Isaacson, McClearn, 1978; Isaacson, 1980).

Специализация функций передних отделов неокортекса, гиппокампа, миндалины и гипоталамуса, о которой мы подробно рассказали в предыдущей главе, дала нам основание для предположения о том, что индивидуальные особенности активности каждой из этих структур и тем более особенности их взаимодействия во многом определяют индивидуальные (типологические) особенности поведения животных, сопоставимые с классификацией Айзенка.

Опыты были поставлены на 40 беспородных взрослых белых крысах-самцах, содержавшихся в виварии совместно по 10 особей в достаточно просторных клетках. Экспериментальная камера (рис. 21) представляла собой деревянный ящик размерами 33 × 41 × 34 см. Внутри ящика имелись: 1) относительно просторная часть площадью 33 × 23 см; 2) плексигласовый «домик» площадью 16 × 14 см с постоянно открытой дверью и полом-педалью, давление на которую автоматически включало счетчик времени; 3) расположенное рядом с «домиком» за тонкой прозрачной звукопроницаемой перегородкой помещение для партнера с полом в виде металлической решетки. Вся камера освещалась рассеянным светом от лампы мощностью 100 Вт, установленной под потолком комнаты.

Исследуемое животное ежедневно помещали в большое отделение камеры на 5 мин и регистрировали время его пребывания в «домике» на педали, а также количество появлений в «домике». В течение первых 5 дней каждое появление крысы в «домике» приводило к включению дополнительного освещения лампой 100 Вт, расположенной в 45 см от пола камеры, и звукового стимула – тона частотой 220 Гц и громкостью 80 дБ. На протяжении следующих 5 дней вход в «домик» сопровождался электрическим раздражением лап крысы-«жертвы» силой 1–2 мА. Раздражение «жертвы» продолжалось 3–5 с с пятисекундными интервалами до тех пор, пока исследуемая крыса находилась на педали. Последние 5 дней вход в «домик» снова усиливал освещение и включал звук.

Рис. 21. Схема камеры для изучения реакций избегания крика боли партнера

Объяснения в тексте

Показателем чувствительности к крику боли другой особи того же вида (психотицизм по терминологии Айзенка) мы считали время пребывания на педали, замыкавшей электрическую цепь. Об экстраинтроверсии судили по сравнительной эффективности двух аверсивных воздействий: усиления освещенности и звучания тона или сигналов оборонительного возбуждения партнера (крик, движения, выделение специфических пахучих веществ). Общее среднее время пребывания в «домике» с педалью при действии как искусственных, так и зоосоциальных аверсивных стимулов и количество перебежек из открытого пространства камеры в «домик» и обратно свидетельствовали об уровне эмоциональной устойчивости (невротицизма).

Были приняты следующие критерии. Крыса считалась чувствительной к крику боли, если она находилась на педали менее 1 мин. Экстраверсия диагностировалась в случае, когда время пребывания на педали при действии света и звука не менее чем на 1 мин превосходило время при болевом раздражении другой крысы. Противоположные отношения расценивались как интроверсия. Остальные крысы считались амбивертами. Мы определяли крысу как эмоционально стабильную (низконевроидную), если общее среднее время пребывания на педали при действии аверсивных стимулов превышало 1 мин 30 с.

Примеры крыс с перечисленными выше характеристиками приводятся в табл. 1. Ясно, что такое деление является весьма условным: индивидуальные особенности поведения данной крысы характеризуют абсолютные величины избранных нами показателей, а не условные границы между экстравертами, интровертами и амбивертами. Эти границы нужны только для статистических выкладок, характеризующих популяцию или сравнительную устойчивость к невротизирующим воздействиям, о чем речь пойдет ниже. Соотношение различных типов поведения в популяции из 40 обследованных крыс представлено в табл. 2.

Таблица 1. Типичные примеры индивидуальных особенностей поведения крыс

Таблица 2. Соотношение различных типов поведения в популяции из 40 взрослых крыс-самцов

Трудно сказать, в какой мере эти индивидуальные особенности поведения зависят от генетических или средовых факторов, хотя имеются сведения о том, что частота нажатий на рычаг, подкрепляемых включением света и ослаблением шума, на 71 % детерминирована у лабораторных крыс генетически (Oakeshott, Glow, 1980).

В исследовании, проведенном совместно с М. Л. Пигаревой, В. Н. Мац и Т. И. Михеевой (Simonov, 1981), мы обнаружили зависимость перечисленных выше параметров от сохранности или повреждения ряда лимбических структур. На рис. 22 график I показывает среднее время пребывания на педали семи интактных крыс, для которых сигналы оборонительного возбуждения партнера (крик, движения, выделение специфических пахучих веществ) были более эффективным стимулом, чем усиление освещенности и звучание тона. После двусторонней коагуляции фронтальных отделов новой коры и гиппокампа (рис. 23) у этих крыс наблюдались прямо противоположные отношения: время пребывания на педали при действии звука и света уменьшилось, а при крике «жертвы» – возросло (см. график II на рис. 22). Пять крыс с двусторонним повреждением фронтальной коры, латерального и вентромедиального гипоталамуса (рис. 24) оказались в равной мере чувствительными и к комбинации звука с усилением освещенности, и к сигналам оборонительного возбуждения партнера (см. график III на рис. 22). Эти животные отличались пугливостью, повышенной агрессивностью, бурными реакциями на прикосновение наряду с признаками ослабления аверсивности открытого пространства. Крысы медленно и редко заходили в «домик», а при включении света и звука или при крике партнера выходили из «домика» спустя 10–20 с. Если что-либо отвлекало крысу (например, она начинала чистку шерсти), свет, звук и крик «жертвы» теряли свою эффективность.

Таким образом, одновременное повреждение структур «информационной» системы (фронтальный неокортекс и гиппокамп) делает крыс высокочувствительными к ранее малоэффективным искусственным стимулам (свет и звук) и в то же время снижает их реактивность по отношению к зоосоциальным сигналам о состоянии другой особи того же вида. Что касается повреждения фронтальной коры, латерального и вентромедиального гипоталамуса, то усиленная «невротическая» реакция на любой внешний стимул сочетается у этих животных с неспособностью избирательно реагировать на сигналы различного биологического значения.

Рис. 22. Среднее время пребывания на педали при действии света и звука (А, В) или крика партнера (В) у интактных крыс (I) после повреждения фронтальной коры и гиппокампа (II), после повреждения фронтальной коры и гипоталамуса (III)

Абсцисса – дни опытов, ордината – время в минутах

Рис. 23. Реконструктивная схема повреждения передних отделов новой коры и гиппокампа у крыс. Обозначения те же, что на рис. 19 (по М. Л. Пигаревой и В. Н. Мац)

Рис. 24. Реконструктивная схема повреждения передних отделов новой коры,

Рис. 25. Гипотетическая схема зависимости параметров экстра-интроверсии и эмоциональной стабильности (невротицизма) от индивидуальных особенностей взаимодействия мозговых структур

Оценивая всю совокупность имеющихся в настоящее время фактов, мы склонны высказать предположение о том, что индивидуальные особенности соотношения «информационной» системы (фронтальная кора и гиппокамп) с «мотивационной» системой (миндалина и гипоталамус) лежат в основе параметра экстра-интроверсии (рис. 25). Соотношение систем фронтальная кора – гипоталамус и миндалина – гиппокамп определяет другой параметр индивидуальных особенностей поведения, близкий по своим характеристикам параметру невротицизма –  эмоциональной стабильности. С этой точки зрения павловская шкала силы или слабости нервной системы больше соответствует шкале невротицизма, а не экстра-интроверсии, как полагает Айзенк (Eysenck, Levey, 1972).

В настоящее время мы не располагаем данными о том, в какой мере все исследованные нами параметры коррелируют с устойчивостью крыс к невротизирующим воздействиям. В лаборатории М. Г. Айрапетянца был использован только один из них: чувствительность к крику боли другой особи того же вида (Хоничева, Вильяр, 1981). На рис. 26 представлены три группы крыс, различающихся по этому признаку. Стрессирующее воздействие заключалось в выработке оборонительного условного рефлекса с низкой вероятностью избегания болевых раздражений. Это воздействие оказало существенно различное влияние на инструментальные пищевые условные рефлексы, по тяжести нарушения которых судили о степени невротизации. Наиболее стрессоустойчивыми оказались крысы с высокой чувствительностью к крику боли партнера и низким уровнем тревожности (малое число перебежек из одного отсека камеры в другой). Наименее устойчивы крысы, у которых средняя чувствительность к зоосоциальным сигналам сочеталась с высокой тревожностью, с неспособностью к выделению доминирующей мотивации, будь то аверсивность открытого пространства или мотивация, побуждающая избегать болевое раздражение другой особи.

Рис. 26. Среднее время пребывания на педали (а) и число переходов с педали и на педаль (б) у трех групп крыс (I–III). Ордината – минуты

Ранее мы показали, что высокая чувствительность к сигналам оборонительного возбуждения партнера положительно коррелирует с малым количеством перебежек из одного отсека камеры в другой, с высокой двигательной активностью в тесте открытого поля, с низкой «эмоциональностью», если судить о ней по количеству уринаций и дефекаций в открытом поле, и с низкой агрессивностью при болевом раздражении двух крыс (Симонов, 1976). Эти данные дают основание предполагать, что параметры типологии Айзенка, модифицированные для оценки индивидуальных особенностей поведения крыс, окажутся пригодными для прогнозирования устойчивости или неустойчивости этих животных к невротизирующим воздействиям. Тем самым станет яснее вопрос о роли индивидуальных особенностей поведения в патогенезе экспериментальных неврозов.

Дальнейшие исследования призваны уточнить и вопрос о генетических детерминантах описанных выше типов поведения. Генетические компоненты стрессоустойчивости ныне не вызывают сомнений (Беляев, 1979; Судаков, Душкин, Юматов, 1981). Наконец, вполне очевиден и тот факт, что между мотивационным конфликтом, непереносимым для данного типа нервной системы, и нарушением взаимодействия лимбических структур, ведущим к невротическим расстройствам высшей нервной деятельности, имеется ряд промежуточных нейрофизиологических и нейрохимических звеньев, трансформирующих психогенное воздействие в устойчивое патологическое состояние мозга. Поиск этих звеньев представляет сейчас наиболее важную и наименее разработанную область экспериментальной неврологии. Одним из таких промежуточных звеньев, по-видимому, является гипоксия мозга, обнаруженная при экспериментальном неврозе в лаборатории М. Г. Айрапетянца (Айрапетянц, Вейн, 1982). По данным М. Г. Айрапетянца и его сотрудников, невротизирующие воздействия ведут к снижению скорости локального мозгового кровотока и микроморфологическим сдвигам, характерным для гипоксического состояния. В этих условиях наблюдается компенсаторная активация системы перекисного окисления липидов, нарушающая структуру и функции биологических мембран. Введение антиоксидантов устраняет транзиторную гипертензию и гипертрофию сердца, предотвращает повышение активности цитохромоксидазы в новой коре и гиппокампе невротизированных крыс (данные Н. В. Гуляевой).

Таким образом, намечается следующая последовательность событий. Хроническое эмоциональное напряжение, порожденное мотивационным конфликтом, ведет к снижению скорости локального мозгового кровотока, вызывает гипоксическое состояние мозга, которое, в свою очередь, нарушает нормальное функционирование лимбических структур. Характер нарушения решающим образом зависит от индивидуальных особенностей взаимодействия этих структур, обусловленных врожденными факторами и периодом раннего онтогенеза. Эти особенности и определяют то направление, в котором будут развиваться симптомы невротического срыва.

Подчеркнем, что интерес к индивидуальным особенностям взаимодействия макроструктур головного мозга ни в коей мере не отменяет необходимость анализа нейрофизиологических основ индивидуальных различий на микроуровне процессов возбуждения и торможения нервных клеток. Примером такого подхода может служить исследование Л. А. Преображенской (1981) электрической активности гиппокампа при выработке условнорефлекторного переключения у собак. У четырех собак сначала вырабатывали инструментальный пищевой рефлекс надавливания правой передней лапой на педаль в ответ на звуковой условный сигнал (тон). Затем тот же условный сигнал, подаваемый на фоне действия сигнала-переключателя (шум и мелькание лопастей вентилятора), начинали подкреплять болевым раздражением задней лапы электрическим током. Это раздражение собака могла прервать или полностью предотвратить подъемом левой передней лапы до определенного уровня.

Металлические электроды вживляли под нембуталовым наркозом в дорзальный отдел гиппокампа по координатам атласа Лима. Электрическую активность гиппокампа считали ритмической, если регулярные колебания продолжались не менее 1 с. На записи электрогиппокампограммы подсчитывали число регулярных колебаний в последовательных односекундных отрезках, сверяя это число с колебаниями, выделенными анализатором. В каждой ситуации (оборонительной и пищевой) производили не менее 30 измерений, вычисляли среднее значение частоты колебаний и его ошибку.

На рис. 27 представлены гистограммы распределения каждой частоты ритмической активности гиппокампа у четырех собак в пищевой и оборонительной ситуациях опытов с переключением условных рефлексов. Можно видеть, что при переходе от пищевой ситуации к оборонительной происходит учащение гиппокампального тета-ритма у всех собак: гистограммы смещаются вправо. Вместе с тем каждое животное характеризуется своим диапазоном изменений частотного спектра регулярной активности, и этот диапазон коррелирует с динамикой выработки переключения условных рефлексов (рис. 28). У собак с более частым тета-ритмом выработка переключения произошла сравнительно быстро и легко: они стали реагировать на условный сигнал в соответствии с наличной ситуацией после 5–6 опытов (I и III на рис. 28). Иная картина наблюдалась у собак, где условнорефлекторная деятельность носила неустойчивый, волнообразный характер с тенденцией к невротизации (II и IV на рис. 28). Аналогичные данные были получены и в опытах с другими четырьмя собаками. Животные с относительно медленным гиппокампальным тета-ритмом отличались малой общительностью, безразличным отношением к экспериментатору. Они испытывали затруднения и при решении других задач, связанных с изменением рода деятельности.

Рис. 27. Гистограммы распределения частот электрической активности гиппокампа у четырех собак в пищевой и оборонительной ситуациях опытов с переключением условных рефлексов

Абсцисса – частота колебаний, с; ордината – процент к общему числу измерений (по Л. А. Преображенской)

Полученные факты совпадают с имеющимися в литературе данными о корреляции доминирующей частоты гиппокампального тета-ритма у крыс с уровнем исследовательской активности, характерным для каждого животного (Irmis, Radil-Weiss, Lat, Krekule, 1970). Оба эти показателя достаточно стабильны у одной и той же крысы. Таким образом, можно сказать, что индивидуально типичный для данного животного диапазон изменений частоты гиппокампального тета-ритма отражает параметр, который Павлов обозначил как инертность (или, напротив, подвижность) нервной системы. Если учесть ту роль, которую, согласно современным представлениям (Andersen, Eccles, 1962), играют механизмы возвратного торможения в генезе аритмических колебаний биопотенциалов, то положение Павлова о подвижности нервных процессов возбуждения и торможения наполняется конкретным нейрофизиологическим содержанием. С другой стороны, влияние гипоталамуса на электрическую активность гиппокампа дает основания предположить, что для фактора подвижности в павловском ее понимании большое значение имеет активность макроструктурной системы гипоталамус – гиппокамп и ее соотношение с системой миндалина – фронтальный неокортекс. Установлено, что тета-ритм, сопровождающий профессиональную деятельность человека, отличается индивидуальной устойчивостью по частоте, амплитуде и представленности среди других ритмов электроэнцефалограммы (Cheliout, Sgouropoulos, Hazemann, Lille, 1979). Постоянство интенсивности основных ритмов электроэнцефалограммы отмечено у лиц с высокими показателями подвижности нервных процессов (Шевко, 1980).

В целом наша гипотеза сводится к тому, что индивидуальные особенности взаимодействия передних отделов новой коры, гиппокампа, миндалины и гипоталамуса лежат в основе типов, выделенных И. П. Павловым.

Рис. 28. Динамика выработки переключения пищевых (а) и оборонительных (б) условных рефлексов у четырех собак (А, Б, В, Г)

Абсцисса – дни опытов; ордината – процент условных реакций по отношению к числу применений условного сигнала (по Л. А. Преображенской)

Какие черты будут характеризовать поведение субъекта с относительным функциональным преобладанием системы фронтальная кора – гипоталамус? Это будет субъект с четко выраженным доминированием той или иной потребности, целеустремленно направленный на сигналы объектов, способных ее удовлетворить. При этом он склонен игнорировать и конкурирующие мотивы, и сигналы, отвлекающие его от продвижения к намеченной цели. А теперь сопоставим нашу гипотетическую характеристику с описанием конкретного мальчика Саши П., которого В. С. Мерлин и Б. А. Вяткин (1976) приводят в качестве примера холерического темперамента – сильного возбудимого типа по Павлову. Его интересы постоянны и устойчивы, он не теряется при встрече с трудностями, упорен в их преодолении. На уроках мальчик сосредоточенно слушает и работает, не отвлекаясь.

Согласно приведенным выше данным, функциональное преобладание системы миндалина – гиппокамп будет сопровождаться трудностью выделения доминирующего мотива и готовностью реагировать на самый широкий круг объективно малозначимых сигналов. Отсюда сочетание нерешительности, бесконечных колебаний с повышенной чувствительностью, с переоценкой значимости внешних событий. Не таков ли Коля М. – по мнению В. С. Мерлина и Б. А. Вяткина, типичный меланхолик, или слабый тип, по терминологии И. П. Павлова? Коля болезненно чувствителен к мелочам, легко теряется, смущается, не уверен в себе.

Преобладание системы гипоталамус – гиппокамп должно вести к несколько парадоксальной комбинации четкого выделения доминирующих мотивов с генерализованными реакциями на сигналы маловероятных событий, на сигналы с невыясненным значением. И снова на память приходит описание типичного сангвиника (сильный, уравновешенный, подвижный тип) Сережи Т., который настойчив, энергичен, работоспособен, но только на интересных для него уроках (доминирующий мотив! – П. С.). На неинтересных уроках легко отвлекается, увлекается посторонними вещами. Сережа легко привыкает к новой обстановке, его нетрудно дисциплинировать.

Если в системе четырех структур преобладает подсистема миндалина – лобная кора, мы получим субъекта с хорошо сбалансированными потребностями без особого акцентирования одной из них. Подобный субъект игнорирует множество происходящих вокруг него событий.

Побудить к деятельности его могут только высокозначимые сигналы. Не такова ли Аида Н., описанная Мерлиным и Вяткиным в качестве примера флегматика – сильного, уравновешенного, инертного типа? Она терпелива, выдержанна, хорошо владеет собой. На уроках спокойна, не отвлекается. Эта инертность имеет и свою оборотную сторону: девочка трудно переключается на решение новых задач, долго привыкает к новой обстановке.

Мы рассмотрели четыре варианта функционального преобладания структурных «пар» и обнаружили их соответствие психологическим характеристикам типов Павлова. Остаются еще два возможных варианта: лобная кора – гиппокамп и гипоталамус – миндалина.

Преобладание первой «информационной» пары даст гипотетического субъекта, преимущественно ориентированного на внешнюю среду и поведенчески зависимого от происходящих в этой среде событий. По-видимому, его можно назвать экстравертом, с характерной для последнего общительностью, стремлением к другим людям, склонностью к переменам, движению, освоению среды (Смирнов, Панасюк, 1977). Иные черты обнаружатся у субъекта с преобладанием «мотивационной» системы. Здесь сфера внутренних мотивов и установок окажется достаточно ригидна по отношению к внешним влияниям. И действительно, по описанию В. М. Смирнова и А. Ю. Панасюка, интроверты склонны придерживаться ранее усвоенных этических норм, они выдержанны, стремятся к порядку, застенчивы, малообщительны с окружающими.

Нетрудно видеть, что концепция «четырех структур» позволяет интегрировать классификацию Павлова с параметром экстра-интровертированности. При этом нет необходимости ни отождествлять экстравертированность с параметром силы нервной системы, ни рассматривать экстра-интровертированность совершенно изолированно от павловской типологии. Концепция «четырех структур» постулирует существование экстра– и интровертов с такой же необходимостью, как темпераменты античных авторов и типы нервной системы по Павлову.

Разумеется, все перечисленные выше типы есть абстракция. Реальная жизнь предъявляет нам бесконечное разнообразие промежуточных вариантов взаимодействия четырех мозговых структур. Здесь мы полностью солидарны с Б. М. Тепловым и В. Д. Небылицыным, которые предложили говорить не о типах, а о свойствах, характеризующих ту или иную индивидуальность. Отмеченную еще И. П. Павловым тенденцию различных типов преимущественно реагировать одной из базальных эмоций мы пытаемся понять с позиций развиваемой нами теории эмоций и основанной на ней классификации (см. гл. 3).

Поскольку холерик (сильный безудержный тип) движим устойчиво доминирующей потребностью, его действия, как правило, обладают чертами преодоления и борьбы с характерными для этих действий эмоциями гнева, ярости, агрессивности. Меланхолик (слабый тип), напротив, всегда тяготеет к обороне, к защите, нередко окрашенным эмоциями страха, неуверенности, растерянности. Обладающий выраженной мотивационной доминантой и одновременно любознательный, ищущий, открытый среде сангвиник (сильный подвижный тип) чаще других испытывает положительные эмоции. Что касается флегматика, то при всей его эмоциональной индифферентности он тем не менее опять-таки тяготеет к положительным эмоциям. И снова мы обязаны подчеркнуть, что речь идет именно о тенденции, о предпочтительной склонности, поскольку представители любого типа наделены всем арсеналом человеческих эмоций.

Мы полагаем, что к индивидуальному набору и динамической иерархии потребностей могут быть применены параметры, разработанные И. П. Павловым для характеристики нервных процессов, т. е. сила, уравновешенность и подвижность. Жизнь показывает, что сила (острота, напряженность) тех или иных потребностей варьирует у разных личностей в весьма широких пределах. Параметр уравновешенности определяется явным доминированием одной из потребностей или их относительной сбалансированностью. С другой стороны, степень уравновешенности свидетельствует о наличии конфликтных, конкурентных отношений между потребностями или об их гармоничном сосуществовании. Наконец, подвижность характеризует не только быстроту и скорость смены мотивационных доминант, но и диапазон трансформации первичных побуждений во вторичные, производные потребности, пластичность иерархии потребностей, присущих данному субъекту.

Если индивидуальные особенности функционирования четырех структур головного мозга, несомненно, имеют врожденный компонент, подвергающийся затем онтогенетической трансформации, то вопрос о генетическом элементе в формировании иерархии потребностей остается открытым. Впрочем, различная легкость социализации экстра-и интровертов позволяет думать, что взаимодействие четырех структур определенным образом коррелирует с индивидуальным набором потребностей. Вероятность принятия функций лидера субъектом холерического темперамента выше, чем у меланхолика – слабого типа нервной системы по классификации Павлова. И все же решающая роль в формировании структуры потребностей, бесспорно, принадлежит воспитанию микро-и макросоциальным окружением. Даже у животных черты лидерства определяются не врожденными задатками, но отношениями, складывающимися в зоосоциальной группе (см. гл. 1). Исследования этологов показали, что доминирующую особь формируют главным образом проявления подчиненности со стороны субдоминантных членов группы. Поистине «короля играет его свита».

Сказанное о роли воспитания тем более относится к содержательной стороне потребностей, к предметам их удовлетворения. Доминирование социальных потребностей в структуре данной личности ничего не говорит нам о том, имеем ли мы дело с революционером, стремящимся к справедливому переустройству мира, или с политическим маньяком, одержимым идеей мирового господства. В равной мере доминирование идеальных потребностей не исключает бескорыстной проповеди ложных идей. Здесь человек предстает как сын своей эпохи, своего класса, как «совокупность общественных отношений», и начинается сфера компетенции других наук, нежели наука о высшей нервной деятельности и психология. Впрочем, каждая эпоха являла миру титанов и карликов, героев и трусов, рыцарей и подлецов. Одной лишь принадлежностью к эпохе этот высший суд истории не объяснишь.

Наконец, результаты опытов на животных с последовательным или одновременным повреждением различных мозговых структур наводят на мысль о том, что индивидуальные особенности взаимодействия четырех структур в случае их патологического нарушения определяют основные разновидности человеческих неврозов, описанные клиницистами.

По данным Всемирной организации здравоохранения, количество заболеваний неврозом за последние полвека многократно возросло. Причину столь резкого скачка иногда усматривают в особенностях жизни, характерных для населения промышленно развитых стран, в негативных последствиях научно-технической революции. Этиологическое значение таких факторов, как необходимость переработки больших количеств информации при строго ограниченном времени для принятия ответственных решений, ускоренный темп жизни, нарушение биологических суточных ритмов в результате сменной организации производства, дальних авиационных полетов и т. п. плюс недостаточная двигательная активность лиц умственного, операторского и управленческого труда, привело к представлению об «информационных неврозах» и даже «информационной патологии» высшей нервной деятельности человека (Хананашвили, 1978, 1983).

Признавая важную роль этих факторов в генезе хронического эмоционального напряжения (что находится в полном согласии с информационной теорией эмоций), нам вместе с тем трудно принять гипотезу о росте числа неврозов как непосредственном следствии научно-технического прогресса. «Интенсификация производственного процесса, – пишет Б. Д. Карвасарский, – так же как и самой жизни, сама по себе не является патогенной. Именно поэтому миллионы людей, находящихся в самой гуще научно-технической революции, не заболевают неврозами, а заболевают ими чаще как раз те, кто стоит в стороне от социально-производственной жизни… уровень распространенности неврозов среди занятых трудом лиц ниже, чем среди иждивенцев и пенсионеров» (Карвасарский, 1982). По данным Г. К. Ушакова (1978), неврастения вследствие переутомления – исключительно редкое заболевание.

Что же является причиной невротических заболеваний человека? На этот вопрос в свое время проницательно ответил И. П. Павлов. По свидетельству Л. А. Орбели, Павлов «пытался найти причину возникновения неврозов… в крайнем напряжении физиологических реакций, которое, однако, обусловлено не действием каких-нибудь физических факторов, а действием социальных конфликтов, пережитых данным человеком. Этим социальным конфликтам, служебным, семейным, классовым и т. п., Иван Петрович, конечно, придавал в психической деятельности человека гораздо большее значение, чем простым физическим явлениям» (Орбели, 1964, с. 349). Анализируя причины возникновения неврозов, Ф. Бассин, В. Рожнов и М. Рожнова (1974) обоснованно выдвигают на первый план влияние межличностных конфликтов – семейных, возрастных, бытовых, служебных и т. п. Несложившиеся судьбы, драматические коллизии человеческих взаимоотношений, хроническое эмоциональное напряжение житейских неурядиц, подчас тянущихся годами, – вот типичнейшие ситуации, с которыми сталкивается врач, беседуя с больным, страдающим неврозом. По данным Ленинградского психоневрологического института имени В. М. Бехтерева, среди психотравмирующих факторов преобладают конфликты семейно-бытового и межличностно-производственного характера (Карвасарский, 1982). Подчеркнем, что вопреки мнению З. Фрейда, усматривавшего причину неврозов чуть ли не исключительно в дисгармонии сексуальных отношений, доминирование сексуальных конфликтов отмечено только в 15 % случаев у больных в возрасте от 19 до 50 лет. Клиника неврозов практически не встречается с отрицательными эмоциями, возникающими на базе неудовлетворения чисто биологических потребностей. Эмоциональный конфликт невротика, как правило, социален по своей природе, причем для каждой разновидности невроза характерна своя психотравмирующая ситуация (Воскресенский, 1980).

В настоящее время можно считать наиболее обоснованным и общепринятым определение неврозов как психогенных заболеваний, в развитии которых существенную роль играет столкновение особо значимых, эмоционально насыщенных отношений личности с непереносимой для нее жизненной ситуацией. Нарушенные отношения личности формируются на базе индивидуальных свойств нервной системы под влиянием неблагоприятной социально-бытовой среды, прежде всего дефектов воспитания в семье (Зачепицкий, 1983). Это определение, восходящее к взглядам В. Н. Мясищева, разделяют Б. Д. Карвасарский, М. М. Кабанов, В. В. Ковалев, А. Е. Личко, Н. И. Фелинская и многие другие.

В приведенном определении хотелось бы уточнить то реальное содержание, которым можно наполнить расплывчатый термин «отношение». Согласно В. Н. Мясищеву, «психическое отношение выражает активную избирательную позицию личности, определяющую индивидуальный характер деятельности и отдельных поступков» (Мясищев, 1960). Как мы показали выше, в основе системы отношений, характеризующих ту или иную личность, лежит присущая данному человеку структура его витальных, социальных и идеальных потребностей, их динамическая иерархия с выделением ситуативных доминант, равно как и мотивов, устойчиво доминирующих на протяжении длительных периодов жизни данного субъекта.

Напомним, что конкуренция одновременно актуализированных и зачастую несовместимых друг с другом потребностей реализуется после трансформации этих потребностей в соответствующие эмоции, т. е. с учетом вероятности (возможности) их удовлетворения в данной конкретной ситуации. Оценка вероятности удовлетворения, в свою очередь, может происходить как на осознаваемом, так и на неосознаваемом уровне высшей нервной деятельности. «История развития невроза, – пишет А. М. Вейн, – является историей формирования потребностей и возможностей их удовлетворения…» Невроз – «болезнь неудовлетворимых или неудовлетворяемых потребностей» (Вейн, 1974, с. 105).

Два фактора представляются нам решающими для возникновения невроза: ситуация трудного выбора, субъективно зависящего от человека, и типологические особенности нервной системы, располагающие к невротической реакции. Невроз не возникает, если выбор субъекта предопределен явным доминированием какой-либо потребности. В случае невроза вектор поведения, как правило, размещен между конкурирующими побуждениями или конкурирующими путями удовлетворения одной и той же потребности. Ситуация требует от субъекта выбора, и этот выбор оказывается для него непосилен. В опытах на животных мы экспериментально показали, что сила эмоционального напряжения прямо пропорциональна суммарной величине конкурирующих мотиваций и обратно пропорциональна разности между ними. Напряжение сравнительно невелико при выраженном преобладании одного из сильных мотивов и может достичь высоких значений, если конкурирующие мотивации умеренной силы оказываются примерно равны (Симонов, 1976).

Конечный результат воздействия психотравмирующей ситуации определяется индивидуальными (типологическими) особенностями человека. «Следует полагать, – пишет Г. К. Ушаков, – что ни неврозы, ни психозы не могут возникнуть без предшествующей конституциональной или приобретенной недостаточности соответствующих функциональных систем мозга» (Ушаков, 1978, с. 323). На значение расстройства функций лимбической системы при неврозах указывает в своих работах А. М. Вейн (1974).

При неврастении ослабление волевых побуждений сочетается с обостренной чувствительностью, раздражительностью. Любое неожиданное событие – стук в дверь, телефонный звонок, телеграмма – способно вызвать состояние тревоги, сердцебиение, потливость, мышечный тремор.

Не указывают ли эти симптомы на известное ослабление мотивационных структур (прежде всего гипоталамуса) наряду с усиленным функционированием гиппокампа, поддерживающего реакции на сигналы объективно маловероятных событий?

Для истерии, напротив, характерна сверхценная идея, занимающая господствующее положение в жизни субъекта. Истерик навязывает среде свою версию истолкования внешних событий. Здесь снова можно заподозрить патологически усиленное функционирование гиппокампа, но теперь уже сочетающееся с мощной мотивационной доминантой, реализуемой системой гипоталамус – неокортекс правого полушария (у правшей).

Характернейшая черта психастении – нерешительность, неспособность быстро принять решение и руководствоваться им (патологическое нарушение функций миндалины?). Этой нерешительности сопутствуют мнительность, навязчивое мудрствование, навязчивые страхи, ипохондрия. Последняя группа симптомов заставляет думать о дефекте функций лобных отделов левого полушария.

Если принять общее положение И. П. Павлова о том, что основными «поставщиками» неврозов являются крайние типы – сильный неуравновешенный и слабый, и совместить это положение со схемой ваимодействия четырех структур, то окажется следующее. Патология системы лобная кора – гипоталамус дает истерию по гипоталамическому варианту или невроз навязчивых состояний в случае преимущественного дефекта передних отделов новой коры. Вызванное болезнью нарушение функций системы гиппокамп – миндалина приведет к неврастении, которая, как правило, не затрагивает высших интеллектуальных функций, свидетельствуя о полноценной деятельности неокортикальных структур. Вовлечение в патологический процесс передних отделов неокортекса в сочетании с нарушенным функционированием миндалины поведет к психастенической симптоматике.

До сих пор, говоря о доминирующей потребности и субдоминантных мотивах, мы абстрагировались от их качества. Но подобное абстрагирование становится невозможным, как только мы вступаем в область невротических заболеваний человека. Выраженный «социальный эгоизм» истерика качественно отличен от «биологического эгоизма» психастеника, сосредоточенного на малейших признаках своих внутренних болезненных ощущений. Тем более сложное происхождение имеют чувства неясной вины и обостренной ответственности, столь характерные для ряда случаев неврастении.

Иными словами, индивидуальные особенности взаимодействия четырех мозговых структур при всем их значении далеко не полностью определяют симптоматику невротических заболеваний. В поведении истерика, ожесточенно требующего к себе внимания окружающих, в его вычурной театральности отчетливо проступает болезненно трансформированная социальная потребность «для себя».

Озабоченность своим здоровьем, при которой весь мир оказывается заслонен малейшими признаками (подчас несуществующих!) заболеваний, есть не что иное, как утрированная биологическая потребность «для себя» – основа ипохондрических состояний. Другое дело – чувство болезненной ответственности, преследующей субъекта вины, тревога и отчаяние при мысли о том, что «ничего у меня не получается и ничто мне не удается». Здесь уже доминирует хронически неудовлетворенная социальная потребность «для других».

Не менее отчетливо значение качества потребностей обнаруживается в генезе невротических депрессий. Мы имеем в виду две их распространенные разновидности: депрессию тревоги и депрессию тоски. В основе депрессии тревоги лежит хроническое неудовлетворение потребностей сохранения с типичными для этих потребностей эмоциями тревоги, ощущения какой-то постоянной угрозы, неведомой опасности, нависшей над субъектом, его положением в семье и на работе, над его близкими. Депрессия тоски порождается неудовлетворенностью потребностей развития, продвижения, улучшения своей жизненной позиции.

Подчеркнем, что потребности осознаются человеком лишь частично и далеко не адекватно их реальному содержанию. Когда пациент жалуется на чувство постоянной тревоги или беспричинной тоски, он отнюдь не подозревает, что речь идет о потребностях сохранения и развития. «В случае человека, – писал И. П. Павлов, – …надлежит отыскать вместе с больным или помимо его, или даже при его сопротивлении, среди хаоса жизненных отношений те разом или медленно действовавшие условия и обстоятельства, с которыми может быть с правом связано происхождение болезненного отклонения, происхождение невроза» (Павлов, 1973, с. 389). Мы ни на шаг не продвинемся вперед в нашем понимании этиологии и патогенеза неврозов, игнорируя сферу неосознаваемых проявлений высшей нервной деятельности человека.

Глава 6

Сознание и неосознаваемые проявления высшей нервной деятельности человека

Из всех существующих определений наиболее адекватным для естественно-научного анализа нам представляется такое, где сознание определяется как знание, которое с помощью слов, математических символов и обобщающих образов художественных произведений может быть передано, может стать достоянием других членов общества. Сознание – это знание вместе с кем-то (сравним с со-чувствием, co-переживанием и т. п.). Осознать – значит приобрести потенциальную возможность сообщить, передать свое знание другому, в том числе другим поколениям в виде памятников культуры. Сознание объединяет все то, что коммуницируется или может коммуницироваться. Неосознаваемо все то, что не может быть сообщено другим людям (Paritsis, Destouris, 1982).

Передавая свое знание другому, человек тем самым отделяет себя и от этого другого и от мира, знание о котором он передает. Коммуникативное происхождение сознания обусловливает способность мысленного диалога с самим собой, т. е. ведет к появлению самосознания. Внутреннее «я», судящее о собственных поступках, есть не что иное, как интериоризованный «другой», поскольку человек смотрится, как в зеркало, в другого человека (К. Маркс). Мы хотим подчеркнуть именно коммуникативную функцию сознания, по отношению к которой речь является важнейшим, ведущим, но все же одним из средств, если вспомнить о грандиозной системе образов художественных произведений, которые, не будучи полностью вербализуемы, безусловно, принадлежат сфере сознания.

Представления И. П. Павлова о двух сигнальных системах действительности потребовали уточнения и по отношению к животным, и при исследовании высшей нервной деятельности человека. Л. А. Фирсов относит к первой сигнальной системе, существующей у антропоидов, как «первичный язык» чувственно непосредственных конкретных образов, так и «вторичный язык» довербальных понятий. Вторую сигнальную систему образуют вербальные понятия, присущие исключительно человеку (Суворов, Фирсов, 1975). Таким образом, у высших обезьян существуют способность к формированию понятий и сигнализация конкретных событий в окружающей их среде, но нет сигнализации понятий (Кликс, 1980).

С другой стороны, высшая нервная деятельность человека не исчерпывается системой конкретных образов (общей, по мысли Павлова, с животными) и специально человеческой речью. В. П. Куранов и В. М. Русалов (1984) использовали в своих экспериментах цветовой интерференционный тест Струпа, где окраска букв словесного обозначения того или иного цвета совпадала или не совпадала с названием цвета. В результате исследования, помимо вербально-лексического и наглядно-перцептивного факторов, авторы выявили третий фактор, связанный с процессами воображения, мысленного представления, названный ими имажинарным. Мы уже упомянули выше о невозможности отнести обобщающие образы искусства к первой сигнальной системе действительности, общей для человека и животных. О специфике «языка искусства» мы будем специально говорить ниже, а пока подчеркнем, что в любом случае речь, ее мозговые механизмы составляют первую и главную основу человеческого сознания. «События в мозгу, – утверждают С. Спрингер и Г. Дейч (1983, с. 203), – воспринимаемые нами как сознательные, являются событиями, обрабатывающимися языковой системой мозга». «Языковая форма, – пишет французский лингвист Э. Бенвенист, – является не только условием передачи мысли, но прежде всего условием ее реализации. Мы постигаем мысль уже оформленной языковыми знаками. Вне языка есть только неясные побуждения, волевые импульсы, выливающиеся в жесты и мимику. Таким образом, стоит лишь без предвзятости проанализировать существующие факты, и вопрос о том, может ли мышление протекать без языка или обойти его, словно какую-то помеху, оказывается лишенным смысла» (цит. по: Панов, 1984, с. 35–36). А. Р. Лурия различал несколько последовательных стадий формирования речевого высказывания, где мотив порождает его замысел, субъективный смысл. Последний с помощью внутренней (свернутой, телеграфной) речи трансформируется в систему объективных значений, а затем – в развернутую и грамматически оформленную речь (Лурия, 1979).

О решающей роли функционирования речевых структур головного мозга в феномене сознания свидетельствуют исследования нейрофизиологов. Тщательный анализ восстановления сознания после длительной комы у больных с тяжелой черепно-мозговой травмой позволил выделить несколько характерных стадий. Первым, хотя и отдаленным, признаком возвращающегося сознания служит открывание глаз. На этой стадии внутриполушарные связи с левой (речевой) височной областью (по данным электроэнцефалографии) выражены еще незначительно. Затем следуют фиксация взора, выделение близких лиц, хуже выраженное у больных с поражением правого полушария, понимание речи и, наконец, собственная речь (Доброхотова, Гриндель, Брагина, Потапов, Шарова, Князева, 1985). Возвращение способности понимания речи совпадает с восстановлением связей между моторно-речевыми зонами левого полушария и другими областями коры. Эти связи диагностируются по альфа-ритму электроэнцефалограммы в передних лобно-височноцентральных зонах левого полушария и пику на частоте альфа в левой височной области. При переходе к активной речи в моторно-речевой зоне формируются усиленные циклы возбуждения (Гриндель, 1985). На основании своих систематических исследований Э. А. Костандов пришел к выводу о том, что «активация связей гностических корковых участков с двигательной речевой зоной является решающим звеном в структурно-функциональной организации механизмов, обеспечивающих осознание раздражителя» (Костандов, 1984, с. 408).

Открытие функциональной асимметрии головного мозга оказало поистине революционизирующее влияние на изучение естественно-научных основ сознания. Вместе с тем было бы неоправданным упрощением приурочить сознание и речь исключительно к левому (у правшей) полушарию. В действительности здесь наблюдаются более сложные отношения. Так, исследование больных после одностороннего применения электрошока показало, что цвета лучше различаются правым полушарием, однако словесное обозначение воспринятых этим полушарием цветов крайне бедно и ограничивается основными цветами: красным, синим, желтым, зеленым. Цветовой словарь левого полушария гораздо богаче за счет предметных (салатный, кофейный) и редких (палевый) названий (Николаенко, 1982). Угнетение левого полушария ведет к доминированию родного языка и к игнорированию языка, которому субъект обучился позднее. При угнетении правого полушария наблюдаются обратные отношения. Начальные этапы порождения высказывания на родном языке связаны с правым полушарием, а окончательное оформление – с левым. Все этапы высказывания на втором языке требуют участия левого полушария (Черниговская, Балонов, Деглин, 1982). В. Л. Деглин (1984) пришел к выводу о том, что функциональная специализация полушарий есть специализация семиотическая: правое полушарие строит иконические модели, левое – символические. Правое осуществляет перцептивное отражение пространства, левое – концептуальное. Это относится и к отражению времени.

Вопрос об участии сознания в процессах обучения, выработки новых условных рефлексов у человека остается предметом дискуссий. М. Даусон и М. Биферно (Dawson, Biferno, 1973), используя пять звуковых стимулов, маскировали связь некоторых из них с электрокожным подкреплением. Им удалось выработать классический условный кожно-гальванический рефлекс только у лиц, осознавших связь определенного тона с болевым раздражением. Если мигание подкреплять вспышкой света, то отсутствие осознания (человек не понимает, почему время от времени загорается свет) исключает выработку условного мигательного рефлекса: частота мигания в периодах с подкреплением и без подкрепления оказалась одинаковой (Jones, Hochhaus, 1976). Одновременное предъявление цветовых стимулов с подпороговой экспозицией их словесных обозначений привело к выводу об отсутствии эффекта подсознательного воздействия на процесс восприятия (Severance, Dyer, 1973), а тщательная проверка так называемой «подпороговой рекламы» завершилась отрицательным результатом (George, Jennings, 1975).

Однако имеются факты, прямо противоположные перечисленным выше. В конце 40-х годов Г. В. Гершуни был открыт новый класс условных рефлексов на неощущаемые звуковые раздражения (Гершуни, Кожевников, Марусева, Чистович, 1948). В опытах М. Райзера и Дж. Блоча (Reiser, Block, 1965) субъекту предъявляли круг и десятиугольник при постепенно усиливающемся освещении и подкреплении экспозиции круга электрическим током. Было показано, что кожно-гальванический рефлекс начинает соответствовать появлению значимого сигнала до момента его словесной идентификации. Испытуемые словесно определяли этот стимул лучше не сразу же после экспозиции, а через 10–11 с. Если человек перечисляет детали предъявленного ему рисунка, а спустя определенное время называет фрагменты, отсутствовавшие в первом отчете, мы имеем все основания говорить о наличии неосознаваемого восприятия и непроизвольной памяти, т. е. о следах, лишь позднее проникающих в сферу сознания (Бухтадзе, Кадасишвили, Кеуба, Каландаришвили, 1971).

Достаточно дискуссионны и вместе с тем принципиально важны результаты исследований, где в качестве методического приема изучения высших функций мозга используется регистрация его электрической активности. На основании своих систематических исследований Э. Дончин с соавторами (Donchin, McCarthy, Kutas, Ritter, 1983) пришли к выводу о том, что вызванные потенциалы (ВП) у человека связаны с порогом восприятия, содержанием стимула и уровнем сознания. При этом компонент Н_100 зависит от направления внимания, Н_200 реагирует на редкие и неожиданные стимулы, П_300 – на стимулы, релевантные поставленной перед субъектом задаче, а условная негативная волна отражает ожидание пускового сигнала. При регистрации электроэнцефалограммы с 48 пунктов поверхности черепа М. Н. Ливанов и Н. Е. Свидерская (1984) показали, что генерализованная синхронизация может служить мерой трудности выполняемого интеллектуального задания, перестройка межполушарной асимметрии соответствует изменениям эмоционального состояния субъекта, выраженность локальной синхронизации коррелирует с его умственной деятельностью, с наличием или отсутствием ошибок.

Зависимость качества деятельности, связанной с опознанием зашумленных зрительных образов, от колебаний состояния человека была найдена в опытах с регистрацией медленных (минутных) изменений пространственной синхронизации электроэнцефалограммы и частоты сердечных сокращений (Simonov, Frolov, 1985). Перед успешным опознанием значимого светового стимула предстимульная электрическая активность двигательных и зрительных областей обоих полушарий мозга характеризуется уменьшением в общем спектре доли медленных и увеличением быстрых волн, уменьшением коэффициента кросс-корреляции потенциалов двигательной и зрительной коры в левом полушарии при увеличении его в правом. Ситуация правильного опознания находит свое отражение в увеличении амплитуды и укорочении латентного периода позднего компонента вызванного потенциала Н_140 (Потулова, Васильев, 1985).

Хотя М. Шварц (Schwartz, 1976) пришел к выводу о том, что ВП на осознаваемый и подпороговый стимулы не отличаются друг от друга, многолетние опыты Э. А. Костандова с сотрудниками свидетельствуют об обратном (Костандов, 1984). Латентный период волны П_300 при экспозиции неосознаваемого слова на 25–45 мс больше, чем при экспозиции осознаваемого. При подаче эмоционально нейтрального слова после экспозиции неосознаваемого эмоционально значимого увеличение амплитуды компонента П_300 в правом полушарии оказалось больше, чем в левом. Латентный период компонента П_300 короче в левом полушарии, чем в правом, при предъявлении осознаваемого эмоционально значимого слова.

А. М. Иваницкий выделяет в процессе восприятия внешнего стимула три основных этапа: 1) анализ физических характеристик раздражителя, 2) синтез сенсорных и внесенсорных факторов, извлекаемых из памяти, в результате чего возникает субъективное ощущение, и 3) этап категоризации стимула, его отнесение к определенному классу внешних явлений с участием понятийно-вербальных механизмов мозга. Таким образом, процесс восприятия как бы повторяет историю развития психики от элементарной раздражимости до понятийного мышления (Иваницкий, Стрелец, Корсаков, 1984). Поскольку нервные импульсы приходят в кору через 20–30 мс после подачи сигнала, а субъективное ощущение появляется только спустя 120–180 мс, авторы полагают, что возникновение ощущения совпадает с этапом синтеза двух видов информации: из внешнего мира и от структур, хранящих ранее установленное значение этого сигнала (Иваницкий, Стрелец, 1981). В настоящее время большинство авторов согласны с тем, что ранние компоненты ВП определяются физическими характеристиками стимула, в то время как поздние компоненты, развивающиеся спустя 100–120 мс, отражают его значение для субъекта (John, 1967; Иваницкий, 1976).

Этот вывод подтверждается результатами исследования Ю. Д. Кропотова (1984), который регистрировал частоту разрядов нейронных популяций зрительного бугра и стриопаллидарной системы (бледный шар, хвостатое ядро и др.). Было обнаружено два типа нейронных реакций на зрительный стимул: реакции с коротким латентным периодом, зависящие от физических свойств раздражителя и не зависящие от его значения, от факта его осознания, и поздние реакции, отражающие значимость внешнего сигнала, его субъективный смысл. По данным Л. М. Пучинской (1974), мысленное представление об усилении яркости световых стимулов, физически остающихся неизменными, сказывается на поздних компонентах ВП. Если субъекту дать задание реагировать на тусклые вспышки и не реагировать на яркие, а потом предъявить вспышку средней интенсивности, ВП будет зависеть от того, отнесет ли наблюдатель эту вспышку к разряду ярких или тусклых (Begleiter, Porjesz, 1975). Вариативность ВП в двух полушариях почти одинакова при активном внимании и асимметрична при пассивном наблюдении. Эти факты свидетельствуют о том, что внимание связано с вовлечением подкорковых механизмов, синхронизирующих активность корковых элементов (Robinson, Strandburg, 1973).

Применение современных электрофизиологических методик с широким использованием вычислительной техники сделало проблему сознания, ранее монопольно принадлежавшую философии и описательной психологии, предметом повседневной экспериментальной практики.

Непосредственное отношение к обсуждаемой проблеме имеет вопрос о возможности обучения во сне. Тщательный контроль за глубиной сна с помощью электроэнцефалографии показал, что усвоение новой информации во время сна невозможно (Bloch, 1975). Впрочем, имеются данные, позволяющие говорить о гипнопедии как о частном случае «диссоциированного обучения»: информация, полученная во время сна, может быть извлечена из памяти во время сна же. Ее не удается обнаружить в состоянии бодрствования (Ароне, Васильева, Тиунова, 1985). Установленное с помощью электроэнцефалографии преобладание правого полушария связывают с характерным для естественного сна понижением уровня сознания (Murri, Stefanini, Navona, Domenici, Muratorio, Goldstein, 1982).

Хотя изменения в гипнозе сильно отличаются от ЭЭГ сна и дремоты уменьшением медленных и нарастанием альфа– и бета-волн (Ulett, Akpinar, Itil, 1972), у субъектов с высокой внушаемостью сильнее выражена асимметрия альфа-ритма при выполнении логических и пространственных тестов, свидетельствуя о сдвиге в пользу правого полушария (MacLeod-Morgan, Lack, 1982). В состоянии бодрствования человек лучше различает музыкальные стимулы левым ухом, а вербальные – правым. В гипнозе определение музыкальных стимулов левым ухом улучшалось еще больше, а точность опознания вербальных стимулов не изменялась. Иными словами, гипноз преимущественно повлиял на состояние правого полушария (Levine, Kurtz, Lauter, 1984).

Сравнительное изучение кожно-гальванических и двигательных реакций на звук у лиц с повышенной внушаемостью показало, что КГР на левой руке была сильнее, чем на правой, а время реакции правой рукой короче, чем левой. При гипнозе КГР ослабевала, асимметрия вегетативных и двигательных реакций извращалась. Авторы пришли к выводу о том, что торможение левого полушария, доминировавшего в состоянии бодрствования, ведет к преобладанию правого полушария (Gruzelier, Brow, Perry, Phonder, Thomas, 1984). Процессы в левом полушарии важны для введения пациента в состояние гипноза, в то время как в гипнозе левое полушарие тормозится и правое выходит из-под его контроля (Gruzelier, Brow, Perry, Rhonder, Thomas, 1984a). Регистрация вызванных потенциалов на звуковые раздражители показала, что у внушаемых субъектов гипнотизация ведет к наибольшему активированию правого полушария в центральной области, а левого – в височной. Субъекты с низкой внушаемостью не обнаружили асимметрии. Сделан вывод о том, что ослабление тормозного влияния левого полушария на правое проявляется особенно отчетливо в центральной зоне (Golds, Jutai, Gruzelier, 1984).

Результаты электрофизиологического анализа, свидетельствующие о выходе правого полушария из-под регулирующих влияний «речевого» левого, поразительно точно совпадают с картиной, описанной И. П. Павловым более полувека тому назад: «…при самых первых степенях гипнотического состояния… вместо обычно первенствующей в бодром состоянии работы второй сигнализационной системы выступает деятельность первой… освобожденной от регулирующего влияния второй системы. Отсюда хаотический характер этой деятельности, не считающейся больше или мало считающейся с действительностью и подчиняющейся главным образом эмоциональным влияниям подкорки» (Павлов, 1973, с. 412). Формулировка Павловым физиологической природы гипноза почти текстуально совпадает с представлениями наших дней. Так, согласно гипотезе В. С. Ротенберга, впервые предложенной в 1978 г., «суть гипнотического изменения сознания сводится к относительному превалированию образного мышления в условиях ингибиции вербального мышления» (Ротенберг, 1985, с. 131).

Преобладание правого полушария, его выход из-под контроля левого – не причина, а следствие возникновения гипнотического состояния. Мы уже говорили о том, что гипноз – частный случай имитационного поведения. Гипнотизируемый охотно и с облегчением принимает на себя роль ведомого, некритически следующего приказам гипнотизера. Человек в гипнозе отказывается от самостоятельности и переносит ответственность за ситуацию на лидера, сохраняя ответственность перед ним за выполнение внушения (Hunt, 1979). Одним из важных звеньев древнего механизма подражательного поведения и является освобождение «мотивационно-эмоционального», «иконического» (т. е. оперирующего наглядными образами) правого полушария от регулирующих влияний «информационного», «концептуального» левого. Впрочем, это освобождение имеет свои пределы, потому что нормальный субъект, как правило, отвергает инструкции, противоречащие его основным этическим установкам, его системе ценностей.

Рассматривая отношения гипнотизера и гипнотизируемого как отношения лидера и ведомого, мы не можем уклониться от сравнительной оценки их волевых качеств. По мнению автора соответствующей статьи во втором издании Большой советской энциклопедии, «внушаемость – восприимчивость к внушению; в более широком смысле – одно из проявлений слабо развитой воли… Внушение – способ психического воздействия одного человека на другого, осуществляемого в бодрствующем и гипнотическом состояниях… Внушение бывает сопряжено с ослаблением воли того, кто подвергается внушению, и подчинением его воле внушающего» (1951, т. 18, с. 306). Аналогичное определение внушаемости как качества, противоположного сильной воле, можно найти и в последнем, третьем издании Большой советской энциклопедии (1971, т. 5, с. 169). Эта черта сближает механизмы гипноза человека с механизмом так называемой гипнотизации животных, в основе которой лежит острое угашение рефлекса свободы (см. гл. 1).

Впрочем, подобная точка зрения решительно оспаривается другими авторами. В. С. Ротенберг считает, что гипноз человека не имеет ничего общего с так называемым животным гипнозом. «Пассивно-оборонительное поведение, – пишет Ротенберг, – в принципе противоположно тому активному расширению собственных психических возможностей субъекта, которое достигается при активации образного мышления во время гипноза» (Ротенберг, 1985, с. 132). Хотелось бы заметить, что общность исходного механизма – торможение «рефлекса свободы», который у человека приобрел качественно новые черты человеческой воли, отнюдь не исключает видовых (экологических) особенностей внешнего выражения подобного тормозного состояния. В сложной ситуации, где возникает так называемый гипноз животных, биологически целесообразна общая неподвижность, каталепсия, благодаря которой животное становится незаметным для противника или блокирует его агрессивность. В случае человека оказался более выгодным переход к имитационному поведению, отказ от собственного выбора и следование за лучше ориентирующимся, решительным и компетентным лидером.

Теперь об активации творческих возможностей. Роль правого полушария, наглядно-образного мышления в решении творческих задач действительно весьма велика (Martindale, Hines, Mitchell, Covello, 1984). Активация правого полушария в состоянии гипноза, ослабление тормозных влияний со стороны левого полушария, несомненно, могут способствовать выявлению творческих потенций личности. Любому из нас приходилось наблюдать, как человек, обладающий определенными навыками, знанием иностранного языка, умением рисовать и т. п., не реализует эти навыки в силу стеснительности, внутренних «зажимов», нерешительности, сомнения в своих способностях. Опытные педагоги снимают эти «зажимы» с помощью разнообразных приемов. Гипноз – один из таких приемов, отнюдь не исключительный и не единственный, хотя подчас весьма эффективный.

Давний спор о том, играет ли гипнотизируемый заданную ему роль (White, 1946) или полностью верит в реальность внушаемого, в значительной мере разрешен изящными экспериментами И. М. Фейгенберга (1980, 1985). Испытуемому внушали слепоту на один глаз и убеждались в том, что он действительно не видит предметов, расположенных в соответствующем поле зрения. Затем ему надевали очки с поляризационными светофильтрами и предъявляли слово, к примеру – «матрос», таким образом, чтобы слог «ма» попадал в «невидящий» глаз. Разумеется, субъект ничего об этом подвохе не знал. Казалось бы, он должен был прочитать слово «трос», однако испытуемый читал «матрос». Таким образом, опыт показал, что внушенная в гипнозе слепота на один глаз не связана с торможением нервных структур зрительного анализатора. Спрашивается, видит или не видит субъект мнимо ослепшим глазом?

И. М. Фейгенберг справедливо указывает, что вопрос поставлен неправильно. Загипнотизированный человек субъективно слеп с позиций его рефлексирующего сознания и объективно зряч, с точки зрения стороннего наблюдателя. Иначе говоря, речь идет о феномене, требующем применения принципа дополнительности. Именно этот принцип был привлечен нами к решению проблемы свободы выбора, так называемой самодетерминации поведения, к рассмотрению которых мы обратимся ниже.

На примере гипноза мы могли еще раз убедиться в реальном существовании сферы неосознаваемого психического, которое достаточно произвольно именуют то предсознанием, то подсознанием, то бессознательным и т. п.

Сразу же скажем, что термин «бессознательное» представляется нам крайне неудачным для обозначения неосознаваемых проявлений высшей нервной (психической) деятельности человека. О «непригодности понятий бессознательного» писал в свое время Д. Н. Узнадзе (1919, с. 178). Против его использования возражают и современные авторы (Григолава, 1984). Находящимся в бессознательном состоянии мы называем того, кто в результате тяжелой травмы, обморока, отравления и т. д. обнаруживает признаки жизни, утратив какие бы то ни было проявления высших психических функций. Что же касается неосознаваемого психического, будь то подсознание или сверхсознание (на их дефиниции мы остановимся позднее), то их функционирование неразрывно связано с деятельностью сознания. В процессе эволюции человека и его последующего культурно-исторического развития под– и сверхсознание возникли вместе с сознанием, теснейшим образом взаимодействуют с ним. Без сознания они просто-напросто не существуют.

Исторически случилось так, что неосознаваемое психическое (или бессознательное, досознательное, предсознательное и т. п.) превратилось в своеобразный «большой мешок», куда без разбора помещают все, что не осознается: от неосознаваемых субъектом влияний циркулирующих в крови гормонов на его психику до ответственнейших этапов научного и художественного творчества. Опасность такого «обобщения» обнаружилась в теоретических просчетах самого З. Фрейда. В обширной сфере неосознаваемого психического необходимо различать минимум две группы явлений. К первой принадлежит все то, что было осознаваемым или может стать осознаваемым в определенных условиях. К этой группе прежде всего относятся хорошо автоматизированные и потому переставшие осознаваться навыки и вытесненные из сферы сознания мотивационные конфликты, суть которых становится ясна только благодаря специальным усилиям врача-психотерапевта. За этим классом явлений целесообразно сохранить традиционный термин «подсознание».

В сферу подсознания входят и глубоко усвоенные субъектом социальные нормы, регулирующая функция которых переживается как «голос совести», «зов сердца», «веления долга». Важно подчеркнуть, что ассимиляция внутренним миром субъекта внешних по своему происхождению социальных норм придает этим нормам ту чрезвычайную императивность, которой они не обладали ранее. «Суд людей презирать нетрудно, – писал А. С. Пушкин, – суд собственный презирать невозможно». «Когда никто не увидит и никто не узнает, а я все-таки не сделаю – вот что такое совесть» (В. Г. Короленко). «Совесть – есть память общества, усвояемая отдельным лицом» (Л. Н. Толстой). Межличностное происхождение совести закреплено в самом названии феномена: со-весть, т. е. весть, в которой незримо присутствует некто иной или иные, помимо меня посвященные в содержание данной «вести». Нетрудно видеть, что «сверх-Я» Зигмунда Фрейда, которое представляет в психике индивида требования общества, его запреты, его веления, будучи безусловно отличным от биологических влечений, целиком принадлежит сфере подсознания и не может рассматриваться как аналог сверхсознания, о котором подробнее речь пойдет ниже.

К подсознанию мы относим и те проявления интуиции, которые не связаны с порождением новой информации, но предполагают лишь использование ранее накопленного опыта. Когда знаменитый клиницист, мельком взглянув на больного, ставит правильный диагноз, он нередко сам не может объяснить, какие именно внешние признаки болезни побудили его прийти к такому заключению. В данном случае он ничем не отличается от пианиста, давно забывшего, как именно следует действовать тем или иным пальцем. Заключением врача, как и действиями пианиста, руководит его подсознание.

Подчеркнем, что ранее осознававшийся опыт, будь то система двигательных навыков, знание симптомов тех или иных заболеваний, нормы поведения, принятые в данной социальной среде, и т. д., представляет отнюдь не единственный канал, наполняющий подсознание конкретным, внешним по своему происхождению содержанием. Имеется и прямой путь, минующий рациональный контроль сознания. Это механизмы имитационного поведения. Именно прямое воздействие на подсознание приводит к тому, что пример взрослых и сверстников из непосредственного окружения ребенка нередко формирует его личность в большей мере, чем адресующиеся к интеллекту разъяснения полезности и социальной ценности того или иного поступка.

Если «язык» сознания – это понятия и обобщенные представления, материализуемые в словах, математических символах, художественных произведениях (мы имеем в виду ту их сторону, которая адресуется к сознанию воспринимающего), то «язык» подсознания – чувственно-конкретные образы в широком смысле термина «образ». Так, при осуществлении автоматизированных (неосознаваемых) двигательных навыков мозг оперирует кинестетическими «образами» ранее осознававшихся движений. Так, опытный врач интуитивно (неосознаваемо) ставит диагноз, потому что его мозг хранит следы признаков (окраска белков глаз, характерная мимика, походка, цвет кожи и т. п.), типичных для данного заболевания. Так, ребенок за счет имитации неосознанно фиксирует эталоны поведения, находимые в своем ближайшем окружении, которые со временем становятся внутренними регуляторами его поступков.

В процессе длительной эволюции подсознание возникло как средство защиты сознания от лишней работы и непереносимых нагрузок. Идет ли речь о двигательных навыках пианиста, шофера, спортсмена и т. д., которые с успехом могут реализоваться без вмешательства сознания, или о тягостном для субъекта мотивационном конфликте, подсознание освобождает сознание от стрессирующих перегрузок. Поясним сказанное примером, который мы заимствуем в одной из работ И. С. Кона. Человек завидует другому, но сознает, что чувство зависти унизительно и постыдно. И тогда он неосознанно начинает искать те отрицательные черты, действительные и мнимые, которые могли бы оправдать его недоброжелательное отношение. Он искренне верит, что его неприязнь вызвана именно недостатками другого, хотя на самом деле единственная причина недоброжелательности – зависть.

Подсознание всегда стоит на страже добытого и хорошо усвоенного, будь то автоматизированный навык или социальная норма. Консерватизм подсознания – одна из наиболее характерных черт. Благодаря подсознанию индивидуально усвоенное (условно-рефлекторное) приобретает императивность и жесткость, присущие безусловным рефлексам. Отсюда возникает иллюзия врожденности некоторых проявлений неосознаваемого, например иллюзия врожденности грамматических структур, усвоенных ребенком путем имитации задолго до того, когда он осознает эти правила на школьных уроках родного языка. Сходство подсознательного с врожденным получило отражение даже в житейском лексиконе, породив метафоры типа «классовый инстинкт», «голос крови» и тому подобные образные выражения.

Теперь мы перейдем к анализу второй разновидности неосознаваемого психического, которую в отличие от подсознания и вслед за К. С. Станиславским можно назвать сверхсознанием или надсознанием по терминологии М. Г. Ярошевского (1973). В представлении о надсознательном «нет ничего мистического, выводящего психические процессы за пределы материального субстрата, в котором они совершаются. Подсознательное, сознательное, надсознательное – это различные уровни духовной жизни целостной человеческой личности, изначально исторической по своей природе, реализующей в материальном и духовном производстве свои сущностные силы посредством иерархии психофизиологических систем» (Ярошевский, 1973, с. 76). Мы будем пользоваться в дальнейшем термином «сверхсознание», поскольку он непосредственно связан с творчеством, с представлениями Станиславского о сверхзадаче и сверхсверхзадаче творческого процесса. Именно этот термин был использован нами в ранее опубликованных работах (Симонов, 1975, 1978).

Функционирование сверхсознания, порождающего новую, ранее не существовавшую информацию путем рекомбинаций следов полученных извне впечатлений, не контролируется осознанным волевым усилием: на суд сознания подаются только результаты этой деятельности (Адамар, 1970). К сфере сверхсознания относятся первоначальные этапы всякого творчества – порождение гипотез, догадок, творческих озарений. Если подсознание защищает сознание от излишней работы и психических перегрузок, то неосознаваемость творческой интуиции есть защита от преждевременного вмешательства сознания, от чрезмерного давления ранее накопленного опыта. Не будь этой защиты, здравый смысл, очевидность непосредственно наблюдаемого, догматизм прочно усвоенных норм душили бы «гадкого утенка» (смелую гипотезу, оригинальный замысел и т. п.) в момент его зарождения, не дав ему превратиться в прекрасного лебедя будущих открытий. Вот почему за дискурсивным мышлением оставлены важнейшие функции формулировки проблемы и постановки ее перед познающим умом, а также вторичный отбор порождаемых сверхсознанием гипотез сперва путем их логической оценки, а затем в горниле экспериментальной, производственной и общественной практики.

Специфическое проявление деятельности сверхсознания – механизм сновидений. Их адаптивное значение пока неясно, хотя гипотеза В. С. Ротенберга (1982) о сновидениях как разновидности поисковой активности представляется весьма правдоподобной. Касаясь роли сверхсознания в генезе сновидений, мы не раз подчеркивали, что «содержание сновидений лишь вероятностно определяется характером мотивационной доминанты, сообщающей содержательной стороне сновидений некоторую тенденцию, направление, в рамках которого следы комбинируются и варьируются достаточно случайно» (Симонов, Ершов, 1984, с. 85–86).

Наряду с участием в генезе научных открытий и создании художественных произведений сверхсознание играет важнейшую роль в происхождении мифов, суеверий, верований, которые, не будучи объективным отражением действительности, тем не менее фиксируются в сознании людей, удовлетворяя их потребность в упорядочивании представлений об окружающем мире, в канонизации социальных норм, неистребимую потребность в «чуде, тайне и авторитете» (Ф. М. Достоевский).

Наконец, мы можем встретить и патологически измененное взаимодействие сознания с под– и сверхсознанием, их болезнь в виде бреда, галлюцинаций, образов, возникающих под влиянием психотропных веществ типа ЛСД и других галлюциногенов.

Будучи вероятностным по природе, сверхсознание отнюдь не калейдоскоп, не бросание орла и решки. Его деятельность трижды канализирована: 1) ранее накопленным опытом, включая присвоенный опыт предшествующих поколений; 2) задачей, которую перед сверхсознанием ставит сознание, натолкнувшееся на проблемную ситуацию; 3) доминирующей потребностью.

Функции сверхсознания не сводятся к одному лишь порождению «психических мутаций и рекомбинаций» (Симонов, 1966), т. е. к чисто случайному рекомбинированию хранящихся в памяти следов. Впрочем, вопрос о случайности генетических мутаций также гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. «Случайность мутаций относительна, – пишут С. В. Мейен и Ю. В. Чайковский в предисловии к книге А. А. Любищева. – Они случайны в том смысле, что их появление и результат, как правило, не удается связать с воздействием внешней среды. В то же время мутации как-то детерминированы работой самой генетической системы организма. Каждая мутация случайна в том смысле, что может привести к реализации любого допустимого аллеля, но ее можно считать и детерминированной, поскольку сам набор аллелей закономерен» (Мейен, Чайковский, 1982, с. 17). По каким-то, еще неведомым нам законам сверхсознание производит первичный отбор возникающих рекомбинаций и предъявляет сознанию только те из них, которым присуща известная вероятность их соответствия реальной действительности. Вот почему даже самые «безумные идеи» ученого принципиально отличны от патологического безумия душевнобольных и фантасмагории сновидений.

Современная нейрофизиология располагает знанием ряда механизмов, способных привести к замыканию временных нервных связей между следами (энграммами) ранее полученных впечатлений, чье соответствие или несоответствие действительности выясняется лишь вторично после сопоставления с объективной реальностью. Среди механизмов, подробно рассмотренных нами ранее (Симонов, 1981), особое место занимает принцип доминанты А. А. Ухтомского. В настоящее время можно считать установленным, что сверхсознание (творческая интуиция) всегда «работает» на удовлетворение потребности, устойчиво доминирующей в иерархии мотивов данного субъекта. Так, карьерист, жаждущий социального успеха, может быть гениален в построении своей карьеры, но вряд ли подарит миру научные открытия и художественные шедевры. Здесь не следует впадать в дурную одномерность. Великий художник (или ученый) может быть достаточно честолюбив, скуп, играть на бегах и в карты. Он человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Важно лишь, чтобы в определенные моменты бескорыстная потребность познания истины и правды безраздельно овладевала всем его существом. Именно в эти моменты доминирующая потребность включит механизмы сверхсознания и приведет к результатам, не достижимым никаким иным рациональным способом. «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…» – А. С. Пушкин гениально угадал эту диалектику деятельности сверхсознания.

Подобно тому как имитационное поведение способно адресоваться к подсознанию, минуя контроль рационального мышления, важнейшим средством тренировки и обогащения сверхсознания является детская игра. Будучи свободной от достижения утилитарных, а до определенного возраста и социально престижных целей, игра обладает той самоцельностью и самоценностью, которые направляют ее на решение бескорыстно-творческих задач. Детская игра мотивируется почти исключительно потребностями познания и вооруженности – под последней мы понимаем потребность приобретения знаний, навыков и умений, которые понадобятся лишь в дальнейшем (см. гл. 2). Именно эти две потребности – познания и вооруженности – питают деятельность детского сверхсознания, делая каждого ребенка фантазером, первооткрывателем и творцом. По мере взросления потребности познания все чаще приходится конкурировать с витальными и социальными потребностями, а сверхсознанию – отвлекаться на обслуживание широкого спектра самых разнообразных мотиваций. Не случайно подлинно великие умы характеризуются сохранением черт детскости, что было замечено давно и не один раз.

Е. Л. Фейнберг (1981) подробно рассмотрел отличия интуиции-догадки (порождение гипотез) от интуиции – прямого усмотрения истины, не требующего формально-логических доказательств. Примером интуиции последнего типа может служить заключение ученого о достаточности количества экспериментов или заключение судьи о достаточности объективных доказательств виновности. Напомним, что закон требует от судьи выносить приговор согласно «внутреннему убеждению», не предписывая заранее то или иное количество доказательств. Не случайно в законе наряду с дискурсивной «буквой» присутствует интуитивный «дух». Мы полагаем, что в генезе двух разновидностей интуиции есть нечто принципиально общее, а именно дефицит информации, необходимой и достаточной для логически безупречного заключения. В первом случае (интуиция-догадка) этой информации еще нет, ее предстоит найти в ходе проверки возникающего предположения. В случае с интуицией – прямым усмотрением истины получить такую информацию вообще невозможно, какое количество экспериментов ни поставил бы ученый и какое количество доказательств ни собрал бы судья. Для нас важно, что пример с интуицией – усмотрением истины еще раз оправдывает термин «сверхсознание». В самом деле, дискурсивное мышление поставляет материал для принятия решения, предлагает сознанию реестр формализуемых доказательств, но окончательное решение принимается на уровне интуиции и формализовано быть не может.

Материал для своей рекомбинационной деятельности сверхсознание черпает и в осознаваемом опыте, и в резервах подсознания. Тем не менее в сверхсознании содержится нечто именно «сверх», т. е. нечто большее, чем сфера собственно сознания. Это «сверх» есть принципиально новая информация, непосредственно не вытекающая из ранее полученных впечатлений. Силой, инициирующей деятельность сверхсознания и одновременно канализирующей содержательную сторону этой деятельности, является доминирующая потребность. Мотивационные ограничения изначально наложены на деятельность сверхсознания. Вот почему интуиция отнюдь не калейдоскоп, не игра случайности: она исходно канализирована качеством доминирующей потребности и объемом ранее накопленных знаний. Никакое «генерирование идей» не привело бы к открытию периодического закона без обширнейших знаний свойств химических элементов.

Если позитивная функция сверхсознания заключается в порождении нового, то его негативная функция состоит в преодолении существующих и общепринятых норм. Ярким примером негативной функции сверхсознания может служить чувство юмора и его внешнее выражение в виде смеха. Смех возникает непроизвольно и не требует логического уяснения субъектом, почему смешное смешно. Будучи положительной эмоцией, смех возникает по универсальной схеме рассогласования между прединформированностью (прогнозом) и полученной в данный момент информацией. Но в случае смеха поступившая информация не просто превосходит существовавший ранее прогноз, а отменяет, перечеркивает его. Классический пример тому – структура любого анекдота, всегда состоящего из двух частей: ложного прогноза и отменяющей его концовки. Мотивационную основу юмора составляют потребности познания и экономии сил. Остроумный ход ищущей мысли не только приближает к истине, но и ведет к решению логической задачи неожиданно коротким путем. В юморе всегда торжествует превосходство нового знания над несовершенством, громоздкостью устаревших норм. Присоединение к потребностям познания и экономии сил других побочных мотиваций – биологических и социальных – придает смеху множество дополнительных оттенков, делает его добродушным, злорадным, надменным, умным, глупым, беззаботным и т. д., превращая тем самым смех в «самую верную пробу души» (Ф. М. Достоевский).

Взаимодействие сознания и сверхсознания сопоставимо с ролью отбора и непредсказуемой изменчивости в процессе биологической эволюции. Подчеркнем, что речь идет не об аналогии, но об универсальном принципе всякого развития, который проявляется и в «творчестве природы» (происхождение новых видов), и в организации индивидуального поведения (см. гл. 4), и в творческой деятельности человека, и в эволюции культуры. Здесь нелепо говорить о каком-то «перенесении» биологических законов на социально детерминированную психику или на историю человеческой цивилизации в целом. Наука не раз встречалась с подобного рода универсальными принципами. Достаточно вспомнить регуляторные функции обратной связи, которые обнаруживаются и в регуляции кровяного давления (даже в биохимических процессах!), и в управлении промышленным производством. Это отнюдь не значит, что мы «перенесли» физиологические эксперименты на экономику или законы общественного развития на биологические объекты. Дело не в «переносе», а в существовании общих правил теории управления.

То же самое мы встречаем и в динамике происхождения нового, где бы это новое ни возникало: в процессе филогенеза, в индивидуальном (научном, техническом, художественном) творчестве человека, в истории человеческой культуры. Процесс возникновения нового с необходимостью предполагает наличие четырех обязательных компонентов: 1) эволюционирующую популяцию, 2) непредсказуемую изменчивость эволюционирующего материала, 3) отбор, 4) фиксацию (наследование в широком смысле) его результатов. В творческой деятельности человека этим четырем компонентам соответствуют:

1. Опыт субъекта, который включает присвоенный им опыт современников, равно как и опыт предшествующих поколений.

2. Деятельность сверхсознания (интуицию), т. е. такие трансформации и рекомбинации следов (энграмм) ранее полученных впечатлений, чье соответствие или несоответствие реальной действительности устанавливается лишь позднее.

3. Деятельность сознания, подвергающего гипотезы (своеобразные «психические мутации и рекомбинации») сначала логическому отбору, а затем экспериментальной производственной и общественно-практической проверке.

4. Закрепление результатов отбора в индивидуальной памяти субъекта и в культурном наследовании сменяющихся поколений.

В случае развития цивилизации эволюционирует культура в целом, однако новое (идея, открытие, изобретение, этическая норма и т. д.) первоначально возникает не в абстрактном межличностном и надличностном пространстве, а в индивидуальном материальном органе – мозге конкретного человека, первооткрывателя и творца. А. А. Любищев писал: «…творчество природы имеет большое сходство с творчеством человека. Давно уже в разных науках говорят об эволюции не только организмов, но, например, об эволюции оружия, технических предметов, машин, автомобилей и т. д. Все это примеры именно творческой эволюции в подлинном смысле слова “творчество”… Между последующими стадиями эволюции какого-нибудь оружия мы не имеем прямой генетической связи: примитивный автомобиль не превратился непосредственно через ряд стадий в современный, превращение претерпевала идея автомобиля в умах последовательного ряда изобретателей, и на этом “корневище идей” отпочковывались последовательные этапы усовершенствования автомобилей» (Любищев, 1982, с. 180) (подчеркнуто нами. – П. С.). Сказанное уместно сопоставить с тем фактом, что, хотя эволюционирующей единицей в биологии является популяция, отбор может действовать только через отдельных особей. Непредсказуемость открытия, защищенность «мутагенеза» и «психических рекомбинаций» от вмешательства сознания и воли представляют необходимое условие развития, подобно тому как непредсказуемость мутаций обязательна для биологической эволюции. Полная рациональность (формализуемость) и произвольность первоначальных этапов творчества сделали бы это творчество невозможным и означали бы конец развития цивилизации.

Поясним сказанное примером. Допустим, что успехи генной инженерии и усовершенствованная система воспитания позволили нам формировать идеальных людей. Но ведь они будут идеальны с точки зрения наших сегодняшних исторически преходящих и неизбежно ограниченных представлений об этом идеале. Тем самым идеально запрограммированные люди могут оказаться крайне уязвимыми при встрече с будущим, которое потребует от них не предусмотренных нами качеств. К счастью, в области психофизиологии творчества мы встречаемся с одним из тех запретов природы, преодоление которых было бы нарушением законов этой природы, подобно закону сохранения энергии и’принципу дополнительности. Вот почему все попытки формализации и кибернетизации творчества напоминают попытки создать вечный двигатель или одновременно определить импульс и положение электрона на орбите.

Поскольку сверхсознание питается материалом, накопленным сознанием и частично зафиксированным в подсознании, оно в принципе не может породить гипотезу, совершенно свободную от этого опыта. В голове первобытного гения не могла родиться теория относительности или замысел «Сикстинской мадонны». Гений нередко опережает свое время, но дистанция этого опережения исторически ограничена. Иными словами, человечество берется за решение только тех задач, к которым оно относительно подготовлено. Здесь вновь мы встречаемся с непредсказуемой неслучайностью «психических мутаций». Вместе с тем общественное развитие реализуется через активно преобразующую мир деятельность конкретных личностей, через деятельность их сверхсознания, где зарождаются научные и технические открытия, новые этические нормы и замыслы художественных произведений. Сугубо индивидуальная находка в области технологии позднее оборачивается промышленной революцией, в свою очередь меняющей ранее существовавшие производственные отношения. Так, высшая нервная деятельность человека, ядром которой являются его витальные («биологические»), социальные и идеальные (творчески-познавательные) потребности, становится, по выражению В. И. Вернадского (1940), великой планетарной и космической силой среди других сил.

Неполное, лишь частичное осознание человеком движущих им потребностей снимает мнимое противоречие между объективной детерминированностью человеческого поведения и субъективно ощущаемой свободой выбора. Эту диалектику поведения в свое время проницательно разглядел Бенедикт Спиноза. «Люди только по той причине считают себя свободными, – писал Спиноза (1932, с. 86), – что свои действия они сознают, а причин, которыми они определяются, не знают». Поведение человека детерминировано его наследственными задатками и условиями окружающей среды, в первую очередь условиями социального воспитания. Науке не известен какой-либо третий фактор, способный повлиять на выбор совершаемого поступка. Вместе с тем вся этика, и прежде всего принцип личной ответственности, базируется на безусловном признании абсолютно свободной воли (Гегель, 1970, с. 120). Отказ от признания свободы выбора означал бы крушение любой этической системы и нравственности.

В своей широко известной книге «По ту сторону свободы и достоинства» Б. Ф. Скиннер (Skinner, 1971) доводит до логического конца идею механистического детерминизма. По Скиннеру, личность не ответственна за поступки, поскольку они всецело предопределены внешними обстоятельствами, условиями воспитания. Классифицируя что-либо как порок или добродетель, общество просто определяет, что оно будет наказывать, а что – поощрять. Понятия свободы воли и моральной ответственности должны быть так же изгнаны из науки о поведении, как в свое время физика рассталась с «теплородом», астрономия – с представлением о Земле – центре Вселенной, биология – с «жизненной силой», а психология – с мифом о бессмертной душе.

Столь решительные заявления Скиннера вызвали крайне болезненную реакцию даже со стороны естествоиспытателей. «Я верю, что как человеческие существа мы обладает свободой и достоинством. Теория Скиннера и техника инструментальных условных рефлексов основаны на его экспериментах с голубями и крысами. Так пусть они им и принадлежат!» (Eccles, 1973, р. 223).

Вместе с тем приходится констатировать, что аргументация защитников «свободы выбора», как правило, уступает логической стройности скиннеровских построений. Вот что пишет, например, К. А. Новиков в специальной статье, посвященной проблеме свободного выбора: «…в конкретных выборных ситуациях субъект зачастую “работает” не на тот исход, который в данных условиях имеет наибольшую вероятность реализации, а на тот, который по своему содержанию наиболее соответствует глубинной динамике социального процесса» (Новиков, 1972, с. 109). Поскольку «глубинная динамика социального процесса» сама по себе требует дополнительных разъяснений, механизм ее влияния на выбор субъекта повисает в воздухе. Ничего не привнесла в решение проблемы и широко разрекламированная «когнитивная революция» в психологии. Вот один из образцов когнитивного подхода. Поведение человека определяется: 1) его генетикой, 2) обучением, 3) ситуацией и 4) когнитивной оценкой. Первые три фактора обусловливают детерминированность поведения, четвертый – возможность выбора альтернативных схем действий (Knowlton, Rottschaefer, 1979). Здесь уместно спросить: а что определяет ту или иную «когнитивную оценку»? Почему субъект предпочитает одну схему действия и отвергает другие? Суть дела снова тонет в словах.

Все попытки оторвать действия человека от удовлетворения его потребностей удаются только при крайне узком представлении о потребностях, игнорирующем их многообразные трансформации во вторичные, третичные и т. п. производные побуждения. «Действие человека, – писал Л. С. Выготский, – возникшее в процессе культурно-исторического развития поведения, есть свободное действие, т. е. независимое от непосредственно действующей потребности и непосредственно воспринимаемой ситуации, действие, направленное на будущее» (Выготский, 1984, с. 85). Но разве заблаговременное изготовление орудий для охоты, рыбной ловли, обработки поля под будущий урожай не мотивировано, не продиктовано потребностью в пище, хотя в момент производства орудий человек может и не испытывать чувства голода?

Одной из последних попыток преодолеть реально существующее противоречие между детерминизмом и свободой выбора является обращение к понятию самодетерминации поведения. «Свободный выбор, – пишет Д. И. Дубровский (1980, с. 210), – …это особый тип детерминации – само-детерминация, присущая определенному классу высокоорганизованных материальных систем». Современное естествознание знает два источника детерминации поведения живых существ. Это либо врожденные формы поведения, детерминированные процессом филогенеза, либо индивидуально приобретенный опыт, детерминированный влиянием внешней (для человека прежде всего социальной) среды, т. е. воспитанием в широком смысле. Откуда же берется, что из себя представляет загадочное «третье», дающее основание говорить о самодетерминации?

Оно исчезает, как только исследователь пытается сколько-нибудь детально обсудить вопрос об источниках самодетерминации. В качестве примера приведем рассуждение Р. Сперри – одного из первооткрывателей функциональной асимметрии головного мозга. «Принятие решений человеком не индетерминировано, но самодетерминировано. Каждый нормальный субъект стремится контролировать то, что он делает, и определяет свой выбор в соответствии со своими собственными желаниями… Самодетерминанты включают ресурсы памяти, накопленные во время предшествующей жизни, систему ценностей, врожденных и приобретенных, плюс все разнообразные психические факторы осознания, рационального мышления, интуиции и т. п.» (Sperry, 1980, р. 200). Но ведь и память, и структура потребностей («желаний»), присущих данной личности, детерминированы, как признает сам Сперри, врожденными задатками и «предшествующей жизнью». При чем же здесь «самодетерминация»?

Считается, что поведение является тем более свободным, чем лучше и полнее познаны объективные законы действительности. Но ведь в случае познания объективных законов поведение начинает детерминироваться этой познанной необходимостью. Познанная необходимость определяет и выбор поступка, действия, принимаемого решения. Какая уж тут «самодетерминация» и «свобода выбора»!

Реально существующее противоречие между детерминизмом и свободой выбора может быть снято только путем привлечения принципа дополнительности. Вопрос, свободен человек в своем выборе или нет, не имеет однозначного ответа, потому что ответ на него зависит от позиции наблюдателя. Человек несвободен (детерминирован) с точки зрения внешнего наблюдателя, рассматривающего детерминацию поведения генетическими задатками и условиями воспитания. Вместе с тем и в то же время человек свободен в своем выборе с точки зрения его рефлексирующего сознания. По-видимому, именно это имел в виду Шопенгауэр, остроумно заметивший, что детерминизм, отрицающий свободу выбора, есть философия людей, которые забыли взять в расчет самих себя (см.: Eccles, 1979, р. 236). Эволюция и последующее культурно-историческое развитие породили иллюзию этой свободы, упрятав от сознания человека движущие им мотивы. Субъективно ощущаемая свобода и вытекающая из нее личная ответственность включают механизмы всестороннего и повторного анализа последствий того или иного поступка, что делает окончательный выбор более обоснованным (Симонов, 1982). Чувство личной ответственности, как и механизм прогнозирования последствий, формируется в процессе онтогенеза. Вот почему до определенного возраста мы не считаем ребенка ответственным за свои поступки и перекладываем его вину на родителей и воспитателей.

Практическая мотивационная доминанта, непосредственно определяющая поступок («вектор поведения» по А. А. Ухтомскому), представляет интеграл главенствующей потребности, устойчиво доминирующей в иерархии мотивов данной личности (доминанта жизни или сверхсверхзадача по К. С. Станиславскому), и той или иной ситуативной доминанты, актуализированной экстренно сложившейся обстановкой. Например, реальная опасность для жизни актуализирует ситуативную доминанту – потребность самосохранения, удовлетворение которой нередко оказывается в конфликте с доминантой жизни – социально детерминированной потребностью соответствовать определенным этическим эталонам. Сознание (как правило, с участием подсознания) извлечет из памяти и мысленно «проиграет» последствия тех или иных действий субъекта. Кроме того, в борьбу мотивов окажутся вовлечены механизмы воли – потребности преодоления преграды на пути к достижению главенствующей цели, причем преградой в данном случае окажется инстинкт самосохранения. Каждая из этих потребностей породит свой ряд эмоций, конкуренция которых будет переживаться субъектом как борьба между естественным для человека страхом и чувством долга, стыдом при мысли о возможном малодушии и т. п. Результатом подобной конкуренции мотивов и явится либо бегство, либо стойкость и мужество.

В данном примере нам важно подчеркнуть, что мысль о личной ответственности и личной свободе выбора тормозит импульсивные действия под влиянием сиюминутно сложившейся обстановки, дает выигрыш во времени для оценки возможных последствий этого действия и тем самым ведет к усилению главенствующей потребности, которая оказывается способной противостоять ситуативной доминанте страха.

Таким образом, не сознание само по себе и не воля сама по себе определяют тот или иной поступок, а их способность усилить или ослабить ту или иную из конкурирующих потребностей. Это усиление реализуется через механизм эмоций, которые, как было показано выше, зависят не только от величины потребности, но и от оценки вероятности (возможности) ее удовлетворения. Ставшая доминирующей потребность (практическая доминанта) направит деятельность интуиции (сверхсознания) на поиск оптимального творческого решения проблемы, на поиск такого выхода из сложившейся ситуации, который соответствовал бы удовлетворению этой доминирующей потребности. Анализ мемуаров выдающихся летчиков Отечественной войны показывает, что виртуозное боевое мастерство с принятием мгновенных и неожиданных для противника решений человек проявлял при равной степени профессиональной квалификации (запасе навыков) не в состоянии страха (потребность самосохранения) и не в состоянии ярости (потребность сокрушить врага любой ценой), а в эмоционально-положительном состоянии боевого азарта, своеобразной «игры с противником», т. е. при наличии компонентов идеальной потребности творчески-познавательного характера, сколь бы странной она ни казалась в условиях борьбы не на жизнь, а на смерть.

Напомним, что деятельность сверхсознания (творческой интуиции) может представить в качестве материала для принятия решения такие рекомбинации следов предварительно накопленного опыта, которые никогда не встречались ранее ни в деятельности данного субъекта, ни в опыте предшествующих поколений. В этом и только в этом смысле можно говорить о своеобразной самодетерминации поведения как частном случае реализации процесса самодвижения и саморазвития живой природы.

Если главенствующая потребность (доминанта жизни) настолько сильна, что способна автоматически подавить ситуативные доминанты, то она сразу же мобилизует резервы подсознания и направляет деятельность сверхсознания на свое удовлетворение. Борьба мотивов здесь фактически отсутствует, и главенствующая потребность непосредственно трансформируется в практическую доминанту. Примерами подобной трансформации могут служить многочисленные случаи самопожертвования и героизма, когда человек не задумываясь бросается на помощь другому. Как правило, мы встречаемся здесь с явным доминированием потребностей «для других», будь то родительский инстинкт или альтруизм более сложного социального происхождения.

Формирование практической доминанты может оказаться тяжкой задачей для субъекта, когда главенствующая и ситуативная доминанты примерно равны по силе и находятся в конфликтных отношениях. Такого рода конфликты лежат в основе многих произведений классической литературы. С другой стороны, отсутствие практической доминанты (у пенсионера, у человека, оказавшегося не у дел) переживается отдельными личностями исключительно тяжело. Не менее печально по своим последствиям отсутствие главенствующей потребности (доминанты жизни), в результате чего человек становится игрушкой ситуативных доминант. «Отклоняющееся» поведение подростков, алкоголизм и наркомания дают множество примеров такого рода. Подчеркнем, что человек, как правило, не осознает подлинную причину тягостного для него состояния, давая самые разнообразные объяснения своему бесцельному и пустому времяпрепровождению.

Итак, высшая нервная (психическая) деятельность человека имеет трехуровневую структуру, включая в себя сознание, подсознание и сверхсознание. Если подсознание может быть в известной мере сопоставлено с «личным бессознательным» К. Юнга и «сверх-Я» З. Фрейда, то сверхсознание не имеет своих аналогов в ранее предлагавшихся классификациях неосознаваемого психического.

Сознание оперирует знанием, которое актуально или потенциально может быть передано другому, может стать достоянием других членов сообщества. Как показали многочисленные исследования функциональной асимметрии головного мозга, для осознания внешних стимулов или событий внутренней жизни субъекта необходимо участие речевых зон больших полушарий. В сфере творчества именно сознание формулирует вопрос, подлежащий разрешению, и ставит его перед познающим действительность умом.

К сфере подсознания относится все то, что было осознаваемым или может стать осознаваемым в определенных условиях. Это хорошо автоматизированные навыки, глубоко усвоенные социальные нормы и мотивационные конфликты, тягостные для субъекта. Подсознание защищает сознание от излишней работы и психических перегрузок.

Деятельность сверхсознания (творческой интуиции) обнаруживается в виде первоначальных этапов творчества, которые не контролируются сознанием и волей. Неосознаваемость этих этапов представляет защиту рождающихся гипотез («психических мутаций и рекомбинаций») от консерватизма сознания, от чрезмерного давления ранее накопленного опыта. За сознанием остается функция отбора этих гипотез путем их логического анализа и с помощью критерия практики в широком смысле слова. Нейрофизиологическую основу сверхсознания представляет трансформация и рекомбинация следов (энграмм), хранящихся в памяти субъекта, первичное замыкание новых временных связей, чье соответствие или несоответствие действительности выясняется лишь в дальнейшем.

Деятельность сверхсознания всегда ориентирована на удовлетворение доминирующей потребности, конкретное содержание которой канализирует направление «психического мутагенеза». Таким образом, «психические мутации» изначально носят непредсказуемый, но не случайный характер. Вторым канализирующим фактором является ранее накопленной опыт субъекта, зафиксированный в его сознании и подсознании.

Взаимодействие сверхсознания с сознанием есть проявление – на уровне творческой деятельности человека – универсального принципа возникновения нового в процессе биологической и культурной эволюции. Функции сверхсознания и сознания соответствуют взаимодействию непредсказуемой изменчивости и отбора в происхождении новых видов живых существ. Подобно тому как эволюционирующая популяция рождает новое через отбор отдельных особей, эволюция культуры наследует в ряде сменяющихся поколений идеи, открытия и социальные нормы, первоначально возникающие в голове конкретных первооткрывателей и творцов.

Неполное осознание субъектом движущих им потребностей снимает мнимое противоречие между объективной детерминированностью поведения человека наследственными задатками, условиями воспитания, окружающей средой и субъективно ощущаемой им свободой выбора. Эта иллюзия свободы является чрезвычайно ценным приобретением, поскольку обеспечивает чувство личной ответственности, побуждающее всесторонне анализировать и прогнозировать возможные последствия того или иного поступка. Мобилизация из резервов памяти такого рода информации ведет к усилению потребности, устойчиво главенствующей в иерархии мотивов данной личности, благодаря чему она обретает способность противостоять ситуативным доминантам, т. е. потребностям экстренно актуализированным сложившейся обстановкой.

Сведение психической деятельности человека к одному лишь сознанию не в состоянии объяснить ни диалектику детерминизма и свободы выбора, ни механизмы творчества, ни подлинную историю культуры. Только признание важнейших функций неосознаваемого психического с выделением в нем принципиально различных феноменов под– и сверхсознания дает возможность естественно-научного материалистического ответа на самые жгучие вопросы человековедения.

Исследование неосознаваемого психического как предмета науки должно отвечать всем требованиям, предъявляемым к любому научному исследованию, к числу которых относятся безусловная воспроизводимость полученных фактов, их количественный анализ, использование современной экспериментальной техники и т. п. Примером подлинно научного, строго объективного изучения неосознаваемых проявлений высшей нервной деятельности человека могут служить неоднократно упоминавшиеся нами работы Г. В. Гершуни, Э. А. Костандова, Р. Сперри, других советских и зарубежных авторов.

Но неосознаваемое психическое получает отражение и в искусстве как специфической разновидности познания человека, его внутреннего мира, его взаимодействия с постигаемой и преобразуемой им действительностью. Если результат научного познания адресуется только к сознанию других людей, то произведение искусства наряду с сознанием обращается к под– и сверхсознанию воспринимающего субъекта. Искусство вызывает подсознательные ассоциации у зрителя, мобилизует его подсознательный опыт, формирует наряду с осознаваемым и неосознаваемое отождествление себя с героями художественного произведения.

Еще более важную роль в процессе восприятия произведений искусства играет их воздействие на сверхсознание зрителя, предполагающее встречное сотворчество воспринимающего субъекта. Процесс сотворчества делает выдающееся произведение искусства поистине неисчерпаемым источником информации, которую извлекает из него каждый зритель – носитель индивидуально-неповторимого жизненного опыта, каждое новое поколение, обращающееся к великим произведениям искусства на протяжении тысячелетий. Именно к сверхсознанию зрителя (читателя, слушателя) адресуется непереводимое с языка образов на язык логики «сообщение» художника, то, что К. С. Станиславский назвал сверхзадачей художественного произведения. Наличие неосознаваемых компонентов художественного восприятия получило отражение в эмпирическом утверждении о том, что при созерцании (прослушивании) произведения надо стремиться не столько вдуматься, сколько вчувствоваться в его содержание, в его сокровенный смысл. В искусстве важнее не знать, а догадываться, утверждал В. Э. Мейерхольд. Поскольку каждый предмет имеет общее для всех представителей данной культуры значение и сугубо индивидуальный «личностный смысл», искусство, по мнению А. Н. Леонтьева, «есть та единственная деятельность, которая отвечает задаче открытия, выражения и коммуникации личностного смысла действительности, реальности» (Леонтьев, 1983, с. 237).

Как специфическая форма познания действительности, искусство обладает чертами, отличными от фундаментальных принципов современного научного познания, а именно:

• невоспроизводимостью, поскольку каждое подлинное произведение искусства уникально и неповторимо;

• принципиальной неизмеряемостью, поскольку искусство оперирует качеством, а не количественной мерой познаваемых им явлений;

• непереводимостью на язык логики, на язык дискурсивного мышления;

• относительной независимостью от «приборного вооружения», поскольку «инструмент» художника – это прежде всего он сам.

Подобно тому как достижения науки, технологические открытия, социальные нормы, системы этических ценностей и т. п. формируют то, что мы называем общественным сознанием, произведения искусства фиксируют и передают следующим поколениям элементы неосознаваемого, под– и сверхсознательного психического. Это дает нам право говорить о наличии «общественного неосознаваемого». Если сюда добавить и тот неосознаваемый опыт, который ребенок впитывает путем имитации, то «общественное неосознаваемое» в нашем понимании может быть противопоставлено «коллективному бессознательному» К. Юнга, полученному неведомо каким путем от далеких предков.

Вот почему совершенно не обязательно «заменять» парадигмы научного познания принципами постижения неосознаваемого психического, якобы принадлежащими исключительно дзен-буддизму, медитации и древним восточным верованиям (Налимов, Дрогалина, 1984), поскольку эти принципы присущи искусству на всем протяжении его тысячелетней истории.

В культурно-историческом процессе возникновения искусства огромную, если не решающую, роль сыграла потребность (инстинкт) подражания, не ограничивающегося воспроизведением действий других членов социальной группы. Потребность подражания может реализоваться и в форме воспроизведения звуков природы, пения птиц, голосов других людей, в попытках воспроизвести картины окружающей жизни в виде рисунков, скульптурных фигурок, собственных движений, повторяющих действия охотников или поведение животных. Это удвоение окружающего мира (его моделирование – скажем мы сегодня) есть один из способов познания мира, поскольку, воспроизводя, человек неизбежно анализирует, уточняет, постигает суть воспроизводимых им явлений.

Минимум три черты характеризуют человеческую деятельность, имитирующую окружающий мир. Во-первых, воспроизводя данное явление, человек намеренно или непроизвольно выражает свое отношение к этому явлению, подчеркивает его угрожающий, радостный, пугающий и т. п. смысл. Отражение значимости явления важнее буквального сходства, формальной точности модели моделируемому объекту.

Во-вторых, воспроизведение нередко приобретает символический, образно-абстрактный характер. Так, объективное существование в природе ритмически повторяющихся событий находит свое отражение в форме достаточно условного орнамента, элементы которого могут сохранять следы своего происхождения, напоминая цветы, листья и т. п., а могут трансформироваться и в чисто абстрактный ритмический рисунок.

Наконец, в-третьих, воспроизведение (моделирование) окружающей действительности осложняется еще одной, присущей человеку мотивацией – потребностью к игре. Автор начинает играть с созданной им моделью, видоизменяя, трансформируя, преобразуя ее, наслаждаясь своей властью над моделью, которой он не обладает в отношении моделируемого объекта. Так, грозного врага, страшного хищника он может сделать маленьким, смешным, ничтожным, а самого себя или покровительствующее ему божество – могучим и непобедимым.

И все же мы пока не имеем ответа на вопрос о том, существует ли потребность, которая может быть удовлетворена той и только той информацией, что несут в себе произведения искусства. Что это за потребность? Лишь ответив на поставленный вопрос, мы обнаружим класс эмоций, специфических для процесса восприятия художественных произведений.

В поисках ответа сравним два изображения дерева: на рисунке, иллюстрирующем учебник по ботанике, и на пейзаже, написанном живописцем. Рисунок в учебнике должен предельно точно воспроизвести характерные признаки, присущие данному виду деревьев. Предмет, отражением которого является иллюстрация в учебнике ботаники, есть дерево. Что служит предметом, получившим отражение в пейзаже живописца? Дерево? Ни в коем случае! Предмет пейзажа – человек, созерцающий дерево, с его индивидуальным и вместе с тем чем-то близким нам жизненным опытом, с его настроением, с кругом его ассоциаций, привязанностей, раздумий. «О, я хочу безумно жить, все сущее – увековечить, безличное – очеловечить, несбывшееся – воплотить», – писал поэт Александр Блок.

Искусство дает нам уникальную возможность увидеть окружающее глазами другого, удвоить свое собственное видение бытия, сопоставить свое восприятие с восприятием другого человека, проникнуть в его внутренний субъективный мир. Искусство есть разновидность познания той стороны действительности, которую невозможно познать никаким иным способом.

Это постижение внутреннего субъективного мира других людей достигается путем его переноса на наш собственный внутренний мир благодаря сходству нашей телесной организации, нашей высшей нервной деятельности, опыта всей предшествующей жизни, включающего присвоенный нами опыт многих поколений. Здесь обнаруживается «познавательная функция сопереживания» (Симонов, 1979).

Ф. Энгельс писал, что мы никогда не узнаем того, какими видят муравьи химические лучи. Кого это огорчает, со свойственным ему юмором заметил Энгельс, тому ничем нельзя помочь. Впрочем, утверждение Энгельса справедливо не только для муравьев, но и для любого, в том числе высокоразвитого, существа, если у него отсутствуют качества, присущие нам. Поясним свою мысль примером, заимствованным у Д. И. Дубровского.

…Представим, что на Землю прибыл высокоинтеллектуальный инопланетянин, для того чтобы исследовать, что такое боль, причем сам исследователь чувства боли лишен (предположение не столь фантастическое, потому что отсутствие чувства боли можно встретить и у людей при некоторых нервных заболеваниях). Ему удалось установить, что при достижении самыми разнообразными стимулами – механическими, термическими, звуковыми и т. п. – определенной интенсивности у человека закономерно возникает ряд объективно регистрируемых физиологических реакций. Повышается кровяное давление, выделяются в кровь биологически активные вещества, возникают характерная мимика, слезы, плач и т. д., вплоть до специфических изменений активности определенных нервных клеток. Собрав все эти сведения, наш инопланетянин отправился на свой инопланетный ученый совет делать доклад о том, что такое боль.

Спрашивается, располагая всеми этими сведениями, понял он, что такое боль, так, как понимаем это мы? Разумеется, нет. «Боль не может быть объективирована, – утверждает Дж. Экклс. – Только межличностная коммуникация подтверждает каждому из нас, что боль, которую мы чувствуем, есть реальность, а не иллюзия. Все другие люди обладают аналогичным чувством» (Eccles, 1979, р. 176). Сущность возникающих здесь ограничений хорошо сформулировал американский психолог Р. Липер: «…основная трудность состоит в том, что, даже когда имеются субъективно различаемые признаки, с помощью которых каждый из нас способен до известной степени определять, испуган он, сердит, страдает от одиночества или переживает что-то еще, никто не располагает средствами для описания подобных субъективных состояний, чтобы сообщить с их помощью свое знание другим. Вместо этого человеку приходится описывать ситуацию, которая вызвала его эмоциональную реакцию, содержание мыслей, возникающих в этой ситуации, либо обусловленное ею поведение» (Липер, 1984).

Помимо сознания как обобществленного, разделяемого с другими знания мы обладаем не менее важной способностью к сопереживанию, сочувствию, состраданию – способностью своеобразного эмоционального резонанса, когда факторы, определяющие эмоциональное состояние другого живого существа, активируют нервные механизмы собственных эмоций (Симонов, 1979).

Почему мы говорим именно о резонансе, а не о «передаче чувств» с помощью внешнего выражения эмоций? Потому что феномен сопереживания не отменяет универсальное правило возникновения эмоций путем информации, адресованной соответствующей потребности. Как бы органично и правдоподобно ни рыдал злодей, огорченный неудавшимся злодейством, мы не зарыдаем вместе с ним. Сопереживать – значит разделить повод возникновения у наблюдаемого нами лица (в жизни или на сцене) данного эмоционального состояния. Сопереживание базируется не на сходстве эмоций, но на сходстве потребностей, эти эмоции породивших.

Можно возразить, что мы часто откликаемся на выражение печали или радости на лице другого человека, ничего не зная о причине его радости или огорчения. Однако подобная «прямая» передача чувств есть лишь иллюзия обыденного сознания. Дело в том, что мы непроизвольно и неосознанно приписываем наблюдаемому субъекту повод, который мы готовы разделить. Здесь мгновенно и интуитивно мобилизуется весь наш жизненный опыт, наше отношение к детям, в том числе к своим (если плачет ребенок), к своим родителям (если огорчен пожилой человек), извлекаются из памяти сходные ситуации, которые нам пришлось пережить самим, и т. п.

Итак, в окружающей нас действительности существуют две реальности. Во-первых, это объективный мир, включающий человека как телесное материальное существо при всей чрезвычайной сложности его организации. Этот мир познает наука во всеоружии своих методов и понятийно-теоретического аппарата. Но существует и субъективное отражение этого мира в человеческой голове – как сторона, ипостась единого в своей основе нейродинамического мозгового отражательного процесса. Присущая человеку потребность познания окружающего его мира, в том числе познания других, сходных с ним человеческих существ, не ограничивается научным познанием, аналогичным познанию всех прочих объектов природы. Людям свойственно желание узнать, каким видят, слышат, воспринимают мир другие люди, чтобы проверить свое собственное восприятие окружающей действительности, обогатить его опытом восприятия себе подобных. Ограниченность научного (вербализуемого, дискурсивного) познания внутреннего мира человека способна привести к мысли о невозможности его познания вообще. «Каждый из нас знает уникальность своего внутреннего мира. Становление каждой уникальной индивидуальности лежит за пределами научных исследований» (Eccles, 1979, р. 144) (подчеркнуто нами. – П. С.).

Но процесс познания не исчерпывается наукой. За пределами научных исследований лежит… искусство.

Нет ничего нелепее представления о том, что искусство относится к науке как нечто более простое и неразвитое к более сложному и могущественному. Система образов и техническая вооруженность, используемые современным искусством для постижения внутреннего мира человека, по своей изощренности не уступают теоретическому аппарату и методам современной науки. Просто они познают разные стороны бытия, сосуществуя на принципе своеобразной дополнительности, исключающем возможность замены науки искусством, а искусства – научным знанием о человеке.

Сообщение художника о мире и человеке, о прекрасном и страшном, о возвышенном и ничтожном лишь частично переводимо с языка образов на язык логики. Может быть, самое главное и самое ценное в этом сообщении исходно невербализуемо, что особенно очевидно при создании и восприятии музыкальных произведений. Подобное сообщение К. С. Станиславский назвал сверхзадачей, а потребность сообщения – сверх-сверхзадачей артиста. Вместе с тем было бы ошибкой считать, что искусство адресуется только к неосознаваемой сфере человеческой психики, поскольку оно, безусловно, вовлекает и сферу сознания. Ведь мы определили сознание как знание, которое может быть передано другому, а знание о мире, содержащееся в образах художественного произведения, становится достоянием множества людей подчас на протяжении тысячелетий.

Упрощением выглядят и попытки приурочить восприятие художественных образов только к правому полушарию головного мозга. Сообщение художника содержит в себе и дискурсивные (вербализуемые) и невербализуемые компоненты. Следовательно, его восприятие требует согласованной деятельности обоих полушарий. Это сообщение (сверхзадача по К. С. Станиславскому) характеризуется следующими чертами.

Будучи тесно связанной с общим мировоззрением художника, сверхзадача не тождественна ему, потому что представляет категорию, специфическую для художественной деятельности человека. Сверхзадача отнюдь не означает «перевода» логически сформулированной идеи на язык художественных образов, она изначально возникает в виде системы этих образов и лишь в очень ограниченной своей части может быть пересказана словами.

Подобно тому как объективно существующая истина является целью научного познания, проверяемого критерием практики, объективно существующей целью истинного искусства является правда. Критерием правдивости художественного произведения, глубины и значительности постижения им человека служит практика общественного потребления искусства, т. е. тот факт, сколь большое количество людей на протяжении сколь длительного времени признают это произведение великим творением художественного таланта. Ни кратковременная массовая популярность, ни длительное почитание узким кругом не свидетельствуют о выдающейся ценности произведения. Великие творения служат веками многим поколениям людей.

Процесс реализации сверхзадачи, процесс создания художественного произведения, характеризуется вовлечением всех трех проявлений высшей нервной деятельности человека: его сознания, подсознания и сверхсознания. Художник неосознанно использует накопления своего жизненного и профессионального опыта, в том числе те навыки мастерства, которые первоначально приобретались им под контролем сознания, но, будучи автоматизированы, перешли в сферу подсознания, обеспечив творческую раскрепощенность и возможность полностью сосредоточиться на воплощении содержательной стороны своего замысла.

Поскольку искусство есть форма познания действительности, оно должно содержать в себе открытие нового, ранее неизвестного людям. Отсутствие открытия – явный признак того, что данное явление не может быть отнесено к разряду истинно художественных произведений. Вот почему в процессе художественного творчества столь важную роль играют механизмы сверхсознания, в результате деятельности которого возникает принципиально новая информация, не существовавшая в культурных накоплениях человечества.

В процессе создания художественного произведения сознание, подсознание и сверхсознание взаимодействуют в весьма разнообразных формах. Так, многие, в том числе великие, произведения создавались по заказу, с достаточно четким указанием на то, что именно, а подчас и как именно должно быть изображено. Но подобный заказ, целиком принадлежащий сфере сознания художника, еще не есть сверхзадача, сообщение, которое будет нести зрителю будущее произведение. Заказ, поступивший извне, или замысел, принадлежащий самому автору, лишь очерчивает зону поиска художественного решения. Это решение, как правило, возникает интуитивно и на первых стадиях своего формирования не контролируется сознанием. В большинстве случаев мы имеем дело с серией возможных решений, подвергающихся сознательному отбору и требовательной критике, – стадия, многократно описанная как «муки творчества». Впрочем, окончательный выбор снова принадлежит сверхсознанию.

Даже если художник пытается логически объяснить и обосновать свой выбор, к его словам следует относиться с большой осторожностью. Мы уже говорили о том, что сверхзадача непереводима с языка образов на язык логики, следовательно ее выбор принципиально не может иметь исчерпывающего логического обоснования. Правда, бывают случаи и вполне рационального выбора, продиктованного факторами внехудожественного порядка, однако художественное открытие может сделать только тот, у кого мотивационной доминантой является потребность познать «жизнь человеческого духа» (К. С. Станиславский) и сообщить о результатах своего познания зрителю (слушателю, читателю). Если художественная деятельность служит средством удовлетворения каких-то иных потребностей, связанных с карьерой, положением, приобретением материальных благ и т. п., творческая интуиция будет работать в соответствующем направлении, подчас весьма успешно. Призыв К. С. Станиславского любить искусство в себе, но не себя в искусстве базируется на описанной выше закономерности.

Сверхсознание черпает материал для своей деятельности и во вполне осознаваемом опыте, и в запасниках подсознания, где концентрируются технологические навыки профессионального мастерства. Вот почему так важно неустанное пополнение этих резервов, богатство и разнообразие жизненных впечатлений, профессиональный тренинг, столь хорошо знакомый каждому настоящему художнику, каких бы высот в своей творческой деятельности он ни достиг.

Что касается процесса восприятия художественных произведений, то сообщение художника также адресуется не только к сознанию, но одновременно к подсознанию и сверхсознанию зрителя. Апелляция к подсознанию мобилизует опыт зрителя, ранее контролировавшийся сознанием, но позднее столь органично усвоенный субъектом, что вмешательство сознания становится ненужным. В самом деле, подчас зритель (слушатель) не в состоянии объяснить, что именно в данном произведении вызвало у него тот или иной эмоциональный отклик, круг ассоциаций, смену настроения. Не менее важно в этом процессе участие сверхсознания, встречное сотворчество зрителя, в результате чего каждый зритель воспринимает одно и то же произведение искусства в значительной мере по-своему, сугубо индивидуально.

Закономерность, установленная наукой, вывод, математическая формула едины по своему содержанию для любого воспринимающего, адресуются только к сознанию, и всякая неясность, двусмысленность, возможность различных толкований свидетельствуют о том, что работа ученого не завершена. Произведение художника допускает бесчисленное множество толкований и в этом смысле неисчерпаемо[1]. Каждое поколение зрителей включает сообщение художника в контекст своего опыта, своей культуры, своей системы ценностей. Способность прямого воздействия на подсознание и сверхсознание зрителя представляет одну из самых характерных черт искусства, придает ему особую убедительность, избавляет художника от необходимости логических доказательств истинности своего сообщения о мире и человеке. Вот почему в отличие от науки, ограничивающейся добыванием относительных объективных истин, искусство способно удовлетворять присущую человеку потребность в абсолютной истине. Эту особую убедительность художественных образов отметил Г. Гегель. «Искусство, – пишет Гегель, – имеет своей задачей раскрывать истину в чувственной форме и, следовательно, носит свою конечную цель в самом себе… Его целью является чувственное изображение самого абсолютного» (Гегель, 1938, с. 50–52).

Впрочем, сказанное не означает, что любое сообщение художника будет восприниматься с полным доверием и утратой какой-либо критичности. Подобно тому как критерием правильности научного познания является объективная истина, критерием художественного познания служит правда, выясняемая общественной практикой восприятия произведения искусства. Ложь в искусстве – занятие столь же безнадежное, как изобретение вечного двигателя, противоречащее объективным законам природы. «Нельзя изобретать и выдумывать все что угодно, – утверждал Габриель Гарсиа Маркес, – поскольку это чревато опасностью написать ложь, а ложь в литературе даже опаснее, чем в жизни. Внутри кажущейся свободы, предоставляемой творчеством, действуют свои строгие законы» (Маркес, 1982, с. 15).

Теперь мы можем рассмотреть вопрос о природе эмоций, возникающих при восприятии искусства. Тиражированная в сотнях сочинений версия выглядит примерно так. Художник переживает чувства. Эти чувства он кодирует в образах своего произведения и передает зрителю (читателю, слушателю), который проникается этими чувствами и сопереживает автору. Но еще Шопенгауэр заметил, что истинные музыканты не чувства выражают в музыке, а музыку превращают в чувство. «Переживания актера, – писал Л. С. Выготский, – его эмоции, выступают не как функции его личной душевной жизни, но как явление, имеющее объективный общественный смысл и значение, служащее переходной ступенью от психологии к идеологии» (Выготский, 1984, с. 328).

Каким образом это происходит?

Как мы стремились показать выше, задача художника состоит не в переживании чувств и возбуждении этих чувств у зрителя, а в познании окружающего очеловеченного им мира, в «открытии неведомых его граней и в сообщении результатов своего познания другим людям. Поскольку зрители обладают аналогичной потребностью познания, в том числе познания внутреннего мира другого человека, информация, содержащаяся в произведении, способна удовлетворить потребность зрителей. Согласно информационной теории эмоций, прирост информированности вызовет положительные эмоции удовлетворения, наслаждения, которые принято называть «эстетическими эмоциями». Если предынформированность зрителя окажется значительнее, чем сообщение художника, если зритель не получит нечто новое, превышающее то, что он ожидал, зритель останется равнодушен или будет испытывать отрицательные эмоции: разочарование, скуку, раздражение. Способность генерировать эмоции, происхождение которых далеко не всегда очевидно для воспринимающего художественное произведение, в просторечии определяется как обращение не только к уму, но и к сердцу зрителя.

Поскольку искусство адресуется к целому ряду потребностей человека и удовлетворение каждой из них способно породить свой собственный эмоциональный отклик, в результате возникает сложный полифонический эмоциональный аккорд. Так, творения культового искусства утрачивают для последующих поколений свой религиозный смысл и перестают вызывать соответствующие эмоции, сохраняя эстетическую ценность. Аналогична роль социальных потребностей, в том числе той их разновидности, которую можно определить как потребность в справедливости. Исторически преходящие, классово детерминированные нормы удовлетворения этой потребности способны породить сильнейшие эмоции негодования, восхищения героем художественного произведения, презрения к его врагам. Способность апеллировать к социальным потребностям человека во все времена делала искусство оружием острейшей идеологической борьбы, в бурях которой одни произведения горели на кострах, а другие становились знаменем, ведущим в битвы, подобно «Марсельезе» и «Интернационалу».

Но как быть с повторным переживанием эмоций при многократном восприятии одного и того же произведения? Каким образом здесь возникает прирост информированности, столь необходимый для эстетического наслаждения? Мы уже говорили о практической неисчерпаемости толкования великих произведений. При повторном восприятии зрителю каждый раз открываются все новые и новые стороны, грани, оттенки художественного сообщения. Эти открытия определяются и изменением его собственной предынформированности, связанной с приобретением жизненного и эстетического опыта. Если речь идет об исполнительском искусстве (музыка, танец, драма), то новизна привносится и личностью исполнителя, особенностями его трактовки. Отсюда сохраняющаяся эмоциональность восприятия даже хорошо знакомых произведений.

Что касается переживаний самого художника, который не может взволновать зрителя, оставаясь холодным, то под этим житейским описанием подразумевается присутствие у художника достаточно сильной потребности познать и воплотить наряду с его безусловной вооруженностью природными способностями и профессиональным мастерством. Эту истину хорошо понял К. С. Станиславский, отказавшийся от «искусства переживания» в пользу сверхзадачи и «физических действий», поскольку в его случае речь шла о драматическом искусстве, для которого действие аналогично слову для поэта, звукам для музыканта, краскам для живописца. Перестаньте заботиться о чувствах, призывал Станиславский, они придут сами собой при значительной сверхзадаче и правдивости осуществляемых действий.

Впрочем, процесс восприятия искусства глубоко диалектичен. Информация, содержащаяся в художественном произведении, не только удовлетворяет соответствующие потребности зрителя, но и актуализирует, пробуждает, формирует их. Человек, пришедший в театр, чтобы поразвлечься или посмотреть на знаменитого артиста, может уйти потрясенный открывшейся ему правдой о мире, о людях, о добре и зле. Здесь обнаруживается воспитательная функция искусства, его способность обогащать, расширять и возвышать сферу человеческих потребностей, а возникающие при этом эмоции будут вернейшим показателем наличия (или отсутствия) пробудившихся потребностей, степени их удовлетворения или неудовлетворения, но отнюдь не самоцелью художественного воздействия.

Глава 7

Воспитание как мотивирование

Исследование закономерностей и мозговых механизмов эмоций человека, их зависимости от потребностей и мотивов, от условий удовлетворения этих многообразных, непрерывно развивающихся и усложняющихся потребностей чрезвычайно важно для формирования научных основ воспитания начиная с самого раннего возраста. В ходе реализации школьной реформы стал особенно очевидным ныне существующий разрыв между обучением и воспитанием, накоплением знаний и формированием эмоционально-мотивационной сферы детей и подростков.

Существование любого человеческого общества невозможно без соблюдения его членами исторически обусловленных норм поведения, регламентирующих разнообразные права и обязанности. Цель воспитания в широком смысле и состоит в том, чтобы каждый вновь входящий в общество юный гражданин знал эти нормы и следовал им. Иными словами, воспитание предстает перед нами как частный случай обучения.

Но очевидное для любого наблюдателя сходство воспитания с обучением таит в себе неожиданные парадоксы и порождает серьезные трудности. Дело в том, что знание норм само по себе не обеспечивает следования этим нормам. Философ А. Харчев писал недавно на страницах журнала «Коммунист»: «…система социалистических ценностей, о которых рассказывается на уроках, оказывает недостаточное влияние на практическое поведение учащихся. Иначе, говоря, информируя о ценностях, школа не занимается (или очень мало занимается) формированием индивидуальных ценностных ориентаций своих питомцев, не имеет ни методики, ни систематизированного и научно обобщенного опыта в этой области» (Харчев, 1984, с. 48). Аналогичную оценку положения вещей мы находим и в передовой статье газеты «Правда», посвященной воспитанию чувств. «Культура чувств не сводится к усвоению тех или иных правил, нравственных норм. Ведь бывает и так: человек их знает, а в конкретном поведении им не следует. Жизненная сила норм и правил социалистического общежития обнаруживается тогда, когда они «перешли» в живое чувство, стали непосредственным побуждением и мотивом деятельности личности» («Правда». 1984. № 330. С. 1).

Как всякое обучение, требование следовать существующим нормам подкрепляется поощрением и наказанием, т. е. положительными и отрицательными эмоциями. Здесь-то и обнаруживается источник серьезных дефектов практики повседневного воспитания.

Ведь эмоции сами по себе не имеют социальной (в том числе воспитательной) ценности, поскольку последняя целиком зависит от потребности, в связи с удовлетворением или неудовлетворением которой возникает данное эмоциональное состояние. Мы же нередко оказываемся крайне неразборчивы в выборе средств поощрения за соблюдение принятых в нашем общежитии норм. Не зная и, как правило, не задумываясь над тем, что именно представляет главную ценность для данного ребенка в данном возрасте, многие родители глубоко убеждены, что вкусная пища, хорошая одежда, карманные деньги, магнитофоны, книги и т. п. вполне достаточны для того, чтобы ребенок отплатил им благодарностью и неукоснительным соблюдением норм, характеризующих воспитанного человека.

Парадокс состоит в том, что намеченные нами средства для формирования желательного поведения могут легко превратиться в его цель. Потребность экономии сил играет не последнюю роль в стремительном сокращении пути к получению желаемого вознаграждения или к избеганию возможного наказания. «За тридцать лет работы в школе, – вспоминает В. А. Сухомлинский, – мне довелось разбирать сто как будто бы совершенно одинаковых поступков: подросток скрыл от родителей неудовлетворительные оценки, поставленные учителем. Но в каждом случае есть свои причины, свои нравственные и эмоциональные мотивы…» (Сухомлинский, 1979, с. 49). Сказанное справедливо отнюдь не только для избегания наказания или получения материальных благ. Даже социальное одобрение, похвала со стороны взрослых, превратившись в цель, может породить нарочитую демонстрацию своего послушания, заискивание и угодничество. На эту опасность своевременно указал В. А. Сухомлинский: «…очень важно, чтобы положительная общественная оценка достоинства личности выражалась не в премиях, наградах и т. п., не сравнением достоинств одного с недостатками другого. Такая оценка вместо коллективизма воспитывает детский карьеризм, опасный тем, что он таит в себе духовный заряд на всю жизнь: из маленького карьериста вырастает большой негодяй» (Сухомлинский, 1979, с. 58).

Итак, первым принципом продуктивной теории воспитания должен стать решительный переход от обучения одному лишь знанию норм поведения к его более глубоким основам – к формированию такого набора и такой иерархии потребностей воспитуемого, которые наиболее благоприятны для развития общества и реализации личности во всем богатстве ее потенциальных возможностей.

Но каким образом мы можем формировать социально желательную структуру потребностей, если по самой природе своей они не подвластны прямому воздействию сознания и воли, если, по меткому замечанию Шопенгауэра, человек может делать то, что он хочет, но он не может хотеть того, что хочет, если сфера потребностей в значительной своей части принадлежит неосознаваемому психическому.

В известном смысле можно сказать, что в отличие от обучения, адресующегося почти исключительно к сознанию субъекта, воспитание направлено прежде всего и главным образом на подсознание воспитуемого. Именно благодаря подсознанию внешние по отношению к субъекту социальные нормы становятся внутренними регуляторами его поведения, приобретая в процессе этой интериоризации ранее несвойственную им императивность. Как же добиться того, чтобы социально ценные нормы поведения стали чувством долга, велением сердца, голосом совести, – вот вопрос, на который должна ответить научно обоснованная теория воспитания.

Пока нам известен только один способ прямого воздействия на подсознание – сила непосредственного примера, базирующаяся на потребности в подражании, особенно ярко выраженной в раннем детском возрасте. Могущество эталонов поведения, которые ребенок встречает в своем ближайшем окружении, хорошо иллюстрирует эпизод, приведенный С. Соловейчиком. «Мой товарищ так ответил на вопрос о его воспитании: – Отец мною совсем не занимался. Но когда бы я среди ночи ни проснулся, я видел щелочку света под дверью его комнаты. Он работал… Вот эта щелочка меня и воспитывала!» (Соловейчик, 1985, с. 194). С другой стороны, имитационное поведение (особенно групповое) легко преодолевает все доводы, которые мы адресуем сознанию воспитуемого, все объяснения преимуществ «хорошего» и «полезного» по сравнению с «вредным» и «плохим». Если бы ребенок с раннего детства находил вокруг себя примеры только должного, соответствующего нормам поведения, воспитание социально ценной личности перестало бы быть предметом специальных забот. Однако реальная действительность далека от этого утопического идеала. Как здесь не вспомнить призыв К. Маркса не забывать о том, «что воспитатель сам должен быть воспитан» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 2).

Ограниченность способов прямого воздействия на подсознание, равно как и их уязвимость (поскольку подражательное поведение с легкостью воспроизводит и фиксирует примеры социально неприемлемых действий), побуждает искать опосредованные пути к сфере потребностей и мотивов. Выше мы не раз говорили о том, что важнейшим механизмом трансформации потребностей, их конкуренции друг с другом являются эмоции, порождаемые информацией о средствах и способах удовлетворения тех или иных побуждений. Значит, путь к потребностям все же лежит через сознание субъекта, точнее, через его вооружение такой информацией, которая содействовала бы развитию и укреплению социально ценных мотиваций, исключая их социально неприемлемые, уродующие личность трансформации. И об этом опять-таки очень точно сказал Сухомлинский: «Противоречие между богатством желаний, с одной стороны, и ограниченностью сил, опыта, возможностью для осуществления их – с другой, представляет сложный процесс самоутверждения» (Сухомлинский, 1979, с. 55).

«Безоружность» бурлящих в подростке витальных, социальных и идеальных потребностей – вот истинная и единственная причина объективной и субъективной «трудности» этого возраста, которой посвящены сотни публикаций. На вопрос: «Хотели бы Вы вернуться в свои 16 лет?» – академик Э. Андроникашвили ответил: «Не хотел бы, так как разрыв между огромным объемом желаний, с одной стороны, и возможностями их осуществления – с другой, порождал в те годы чувство страшной неудовлетворенности» (Андроникашвили, 1979, с. 2). Значит, первая задача воспитания состоит в том, чтобы вооружить ребенка такими средствами удовлетворения его естественных, неустранимых, органически присущих ему потребностей, которые были бы дважды полезны как для общества, так и для самого субъекта. Пусть он соперничает, но в труде и спорте, а не в уличной драке, пусть утверждает себя в глазах сверстников благородным поступком, а не хулиганской выходкой, пусть демонстрирует свое повзросление зрелостью принимаемых им решений, а не курением и опытом общения с бутылкой. Необходимость социально приемлемой «канализации» потребностей ребенка вместо бессмысленной борьбы с самими потребностями афористично сформулировал Януш Корчак: «Ты вспыльчив, – говорю я мальчику, – Ладно, дерись, только не слишком больно, злись, но только раз в день. Если хотите, в этой одной фразе я изложил весь педагогический метод, которым я пользуюсь» (Корчак, 1978, с. 13). Разум не осуждает природные инстинкты, утверждал Гегель, но направляет и облагораживает их. Эту же мысль развивает Н. И. Лобачевский: «Всего обыкновеннее слышать жалобы на страсти, но как справедливо сказал Мабли: чем страсти сильнее, тем они полезнее в обществе; направление их может быть только вредно» (Лобачевский, 1976, с. 41).

Процесс канализации удовлетворения потребностей в желательном для воспитателя направлении облегчается тем обстоятельством, что дополнительная потребность в вооруженности как таковой занимает доминирующее положение в иерархии мотивов детей и подростков на протяжении многих лет жизни. Тренируя свои двигательные координации в «бесцельной», с нашей точки зрения, возне, подражая действиям взрослых, воспроизводя их поведение в своих играх, ребенок непрерывно вооружается ради самой вооруженности, неосознанно накапливая навыки и умения, большая часть которых ему понадобится лишь в дальнейшем. К сожалению, мы далеко не всегда различаем эту специфическую потребность и пользуемся ею в педагогической практике, хотя потребность уметь и мочь не менее сильна, чем потребность знать, а удовлетворение этой потребности способно быть источником не менее ярких положительных эмоций, чем удовлетворение детской любознательности.

Превращение творческого труда в жизненную потребность, в источник наслаждения, радости жизни, в средство развития способностей справедливо рассматривают как важнейшее проявление ленинского «закона возвышения потребностей» (Печенев, 1976). В иерархии человеческих ценностей труд по способностям занимает одно из высших мест (Мазур, 1984). Однако не секрет, что на данном этапе развития социалистической цивилизации общество объективно нуждается в значительном количестве явно нетворческого, рутинного и «непрестижного» труда. Означает ли это, что единственными стимулами трудовой деятельности такого рода остаются материальное вознаграждение и общественный долг? Мы полагаем, что нет.

Высокая степень квалификации, мастерское владение своей профессией, удовлетворяя присущую человеку потребность в вооруженности, способны стать источником положительных эмоций при выполнении любой работы. Как правило, мы говорим о престижности профессий, сравнивая их между собой, и гораздо меньше уделяем внимания престижности «по вертикали», внутри одной и той же профессиональной деятельности человека. Нам могут напомнить о «лучших по профессии», о конкурсах лесорубов, доярок, парикмахеров и т. п. Но в этих конкурсах упор, как правило, делается на социальные мотивации, труд как средство достижения целей, с самим процессом труда непосредственно не связанных. Мы же ведем речь об удовольствии, возникающем от ощущения своего мастерства, свободного владения орудиями производства, артистизма выполнения, казалось бы, самых обыденных и рутинных операций.

Высокая степень профессиональной вооруженности оказывает огромное влияние на формирование характера человека, самоутверждение личности, чувство собственного достоинства. Необходимо с ранних лет формировать у детей и подростков убеждение в том, что быть первоклассным представителем любой специальности не только почетнее, но и приятнее, радостнее, чем оказаться посредственностью с престижным дипломом в кармане.

Итак, потребностно-информационный подход к теории воспитания базируется на следующих исходных положениях. Не существует потребностей хороших и плохих, низших и высших, разумных и неразумных. Все основные потребности органически присущи каждому человеку: их нельзя ни уничтожить, ни искусственно насадить. Разумными и неразумными, возвышенными и низменными могут быть только формы удовлетворения этих потребностей, только их трансформации, гармоническое сочетание или уродливое доминирование одних мотиваций в ущерб удовлетворению других.

Отсюда первейшая задача воспитания заключается в таком канализировании потребностей, которое способствовало бы максимальному раскрытию способностей личности, ее развитию, находясь в соответствии с реально достигнутым уровнем и потребностями дальнейшего развития общества в целом. Канализация удовлетворения потребностей в желательном для общества направлении достигается двумя путями: 1) непосредственным воздействием на сознание и подсознание субъекта с помощью имитационного воспроизведения поведенческих эталонов и 2) через вооружение субъекта социально ценными способами и средствами удовлетворения его потребностей.

И тогда возникает центральный вопрос: какие именно потребности следует вооружать в первую очередь и главным образом, обеспечивая тем самым их доминирование в мотивационной структуре личности? Ясно, что этот вопрос не имеет универсального ответа. Каждая эпоха и каждое общество создают свой идеал личности, наиболее ярко воплощающий систему принятых в этом обществе ценностей. Для нашего общества таким идеалом служит моральный кодекс строителя коммунизма. Поскольку он исторически аккумулировал высшие достижения человеческой цивилизации, мы можем использовать для дальнейшего анализа идею Л. Н. Толстого о лучшем человеке как таком, который живет преимущественно чужими чувствами и своими мыслями.

«Доминанта на другого», о которой писал А. А. Ухтомский (1973, с. 384), есть, в сущности, доминирование потребности «для других», развитая способность к сочувствию и сопереживанию. Выше мы говорили о том, что филогенетические корни этой способности обнаруживаются уже на дочеловеческих этапах эволюции в виде феномена так называемого эмоционального резонанса. Полемизируя с социобиологами, Дж. Экклс предлагает различать врожденный псевдоальтруизм и истинный альтруизм, которому надо учиться, как учатся языку (Eccles, 1980). Дележ пищи, по Экклсу, есть первое известное антропологам проявление истинного альтруизма. Другим его примером может служить поддержание жизни индивидуума усилиями других членов группы. В 1971 г. были найдены скелеты двух неандертальцев, существовавших 60 тыс. лет тому назад, которые прожили два года после травмы только благодаря заботам своих собратьев.

О роли обучения в развитии способности к восприятию сигналов эмоционального состояния другого человека свидетельствует следующий эксперимент. Из ста матерей, имеющих детей в возрасте 8–12 месяцев, только треть замечала эмоциональные реакции своих детей и могла хорошо объяснить их значение. Вторая треть научилась распознавать эти сигналы после инструкции. Тем более важно целеустремленное развитие способности к сопереживанию, состраданию, сочувствию у детей, которое В. А. Сухомлинский образно назвал «трудом души». «“Труд души”, – писал Сухомлинский, – это значит страдать, болеть страданиями и болями человека – прежде всего матери, отца, сестры, дедушки, бабушки. Не бойтесь открывать юную душу для этих страданий – они благородны. Пусть девятилетний сын ночь не спит у постели заболевшей матери или отца, пусть чужая боль заполнит все уголки его сердца. Одна из самых мучительно трудных вещей в педагогике – это учить ребенка труду любви» (Сухомлинский, 1971, с. 4). Важно, чтобы ребенок не просто ощущал некий эмоциональный дискомфорт при виде больного или несправедливо обиженного человека, не просто стремился к устранению этого тягостного для него самого «сопереживания», но приходил на помощь и переживал положительные эмоции, которые приносит успех действий, направленных на облегчение участи другого. «Любовь мечтательная, – говорил Достоевский, – жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели… Любовь же деятельная – это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука» (Достоевский, 1958, с. 75).

Потребности «для себя» и «для других» нелепо противопоставлять как исключающие друг друга не только потому, что они объективно существуют, но и потому, что «для себя» обладает важнейшими социальными функциями. Если потребность «для других» делает человека доброжелательным, т. е. исходно прогнозирующим в каждом новом встречном хорошее (хотя этот прогноз может, разумеется, и не оправдаться), то потребность «для себя» порождает чувство собственного достоинства, независимость суждений, самостоятельность мысли. Вспомним, что «самый лучший человек», по Толстому, живет чужими чувствами, но отнюдь не чужими мыслями.

Важность формирования нравственной самостоятельности, критического отношения к поведению окружающих хорошо сформулировали супруги Никитины: «Мы стремимся воспитать ребенка так, чтобы в сложных случаях он научился действовать не из страха или какой-нибудь выгоды, не по принципу «наших бьют!» и не потому, что «хочу, чтобы было по-моему!», а по справедливости. Чтобы умел оценить каждую ситуацию, решить, кто прав, кто виноват, на чьей стороне выступить. Умел правильно ориентироваться в нравственных ценностях» (Никитина, Никитин, 1979, с. 6–7). Именно так поступил мальчик Сережа из кинофильма «Солнце в кармане»: когда весь класс проголосовал за наказание первоклассницы Веры, переделавшей тройку на пятерку, он встал и сказал: «Хочу, чтоб простили!» Позднее героиня фильма Аня расскажет дома о том, как она вместе со всеми подняла руку, и про то, как поступил Сережа. «Какая счастливая у Сережи мама», – заметит ее мать.

Выбор Сережи был продиктован его мотивационной доминантой. Может быть, это было сочувствие, может быть, утверждение своего права на мнение, отличное от других, может быть, что-нибудь иное. Но в любом случае эта мотивационная доминанта заставила работать сверхсознание, заставила искать нестандартное, нетривиальное решение – «свою мысль» о происходящем.

Для формирования и развития сверхсознания (интуиции, творческого воображения) огромное значение имеет игровая деятельность детей. Соревновательные игры требуют от ребенка смекалки, поиска неожиданных решений, способных поставить в тупик стереотипно действующего соперника. Недооценка потребности в игре, особенно в определенном возрасте, влечет за собою весьма серьезные отрицательные последствия. Даже у высших животных лишение возможности играть резко и подчас необратимо ухудшает в дальнейшем их способность к приобретению сложных навыков. Игра ценна и тем, что приучает ребенка к самостоятельному накоплению сведений об окружающем его мире, к активному поиску ответов на возникающие вопросы вместо пассивного потребления добытых другими знаний.

Сколь бы ни были значительны будущие успехи научно обоснованной теории воспитания, его практика всегда останется искусством, а деятельность воспитателя сохранит черты сходства с творчеством художника. Минимум два обстоятельства лежат в основе этого сходства.

Во-первых, в отличие от обучения, адресующегося почти исключительно к сознанию ребенка, воспитание, как и искусство, призвано воздействовать на подсознание и сверхсознание воспитуемого. Подлинная воспитанность предполагает не одно лишь знание норм, не соблюдение принятых в обществе правил с целью награды или ухода от наказания, а невозможность нарушения принципов, ставших внутренними регуляторами действий и поступков. В субъективной неосознаваемости объективных преимуществ просоциального поведения суть моральной диалектики.

Во-вторых, это несопоставимо большая, нежели при обучении, индивидуализация воспитательных воздействий. Ведь каждый воспитуемый – уникальная, неповторимая личность, а процесс ее формирования действительно напоминает создание единственного в своем роде «произведения» ума и таланта воспитателя. Вот почему необходимо четко различать «технологию воспитания», более или менее универсальную и потому могущую быть представленной в виде свода научно обоснованных правил, и воспитание как творчество, ориентированное на каждого конкретного воспитанника, где составление общих для всех рецептов столь же бессмысленно, сколь и непродуктивно. Интуиция, неожиданный «ход», единственно необходимый в данном случае прием всегда должны быть в арсенале подлинно талантливого воспитателя.

Вместо заключения

Естественно-научное обоснование ключевых понятий общей психологии[2]

К области общественных наук следует отнести и науку о высшей нервной деятельности человека… По мере развития науки о высшей нервной деятельности, несомненно, возникнут еще более тесные связи ее с общественными науками…Только на этой научной базе можно создать организации для правильного воспитания и обучения людей. Только на этой научной базе можно искать правильные формы организации труда и досуга человека. И главное, только на научной базе можно создать здоровую и эффективную структуру общества.

П. Л. Капица (1981, с. 419)

Сложнейшие безусловные рефлексы, инстинкты – врожденная, специфическая для данного вида животных форма поведения, становление которой завершается в постнатальном онтогенезе под влиянием и при взаимодействии с условными рефлексами. Сложнейшие безусловные рефлексы – целостный поведенческий комплекс, системное морфофизиологическое образование, включающее в себя побуждающие и подкрепляющие компоненты (подготовительные и исполнительные рефлексы по Конорски).

Сложнейшие безусловные рефлексы можно разделить на три группы. Реализация витальных рефлексов не требует участия другой особи того же вида, а неудовлетворение соответствующей потребности ведет к физической гибели. К их числу относятся пищевой, питьевой, регуляции сна, оборонительный, экономии сил и т. п. Ролевые (зоосоциальные) безусловные рефлексы могут быть реализованы только путем взаимодействия с другими особями своего вида. Эти рефлексы лежат в основе полового, родительского, территориального, иерархического и т. п. поведения, где отдельно взятое животное выступает в роли брачного партнера, родителя или детеныша, «хозяина» территории или «пришельца», вожака или ведомого. Безусловные рефлексы саморазвития не связаны с индивидуальной и видовой адаптацией к наличной, в данный момент существующей ситуации, но способствуют освоению новых пространственно-временных сред, будь то исследовательское поведение, рефлекс свободы (сопротивления принуждению), имитационный и игровой. Сложнейшие безусловные рефлексы животных образуют филогенетическую предысторию потребностей человека, качественно преобразованных процессом культурно-исторического развития.

Потребность – специфическая (сущностная) сила живых организмов, обеспечивающая их связь с внешней средой для самосохранения и саморазвития, источник активности живых систем в окружающем мире. Сохранение и развитие человека – проявления этой силы, возможны лишь потому, что в мире существуют «предметы его потребностей;…существенные для проявления и утверждения его сущностных сил предметы» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 42. С. 163). Благодаря нейрофизиологическому механизму активации следов (энграмм) внешних объектов, способных удовлетворить имеющуюся у организма потребность, и тех действий, которые ранее приводили к ее удовлетворению, потребность трансформируется в мотивацию, становится «опредмеченной» потребностью. Потребности человека можно разделить на три основные, независимые друг от друга по своему происхождению группы: витальные, социальные и идеальные потребности познания и творчества. В каждой из этих групп выделяются потребности сохранения и развития, а в группе социальных – потребности «для себя» (права) и «для других» (обязанности). Удовлетворению любой из перечисленных выше потребностей способствуют исходно самостоятельные дополнительные потребности в вооруженности (средствами, знаниями, умениями) и потребность преодоления препятствий на пути к цели, обычно именуемая волей. Потребность в вооруженности в значительной мере удовлетворяется путем подражания и с помощью игры, особенно на ранних стадиях индивидуального развития. «Размер так называемых необходимых потребностей, равно как и способов их удовлетворения, сами представляют собой продукт истории» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 182). Потребность – фундаментальное явление высшей нервной (психической) деятельности, движущая сила поведения вплоть до преобразующей мир деятельности человека.

Личность – индивидуально неповторимая композиция и внутренняя иерархия основных (витальных, социальных, идеальных) потребностей данного человека, включая их разновидности сохранения и развития, «для себя» и «для других». Наиболее важной характеристикой личности служит тот факт, какие из этих потребностей и сколь длительное время занимают доминирующее положение в иерархии сосуществующих мотивов, на какую из потребностей «работает» механизм творческой интуиции (сверхсознания по терминологии К. С. Станиславского). Главенствующая, т. е. чаще других и продолжительнее других доминирующая потребность, сверх-сверхзадача жизни данного человека (Станиславский) – вот подлинное ядро личности, ее самая существенная черта. «Если человек совершает тот или иной нравственный поступок, то он этим еще не добродетелен; он добродетелен лишь в том случае, если этот способ поведения является постоянной чертой его характера» (Гегель, 1934, с. 186). Вот почему личностные тесты должны быть системой методических приемов, дающих возможность ответить на вопрос о том, в какой мере ценностные ориентации данной личности определяются ее витальными, социальными и идеальными потребностями, направленностью на себя и на других, тенденциями сохранения и развития. Подобно тому как потребности человечества в целом есть продукт всемирной истории, набор и соотношение потребностей каждого отдельного человека есть продукт истории его жизни, индивидуальных условий его воспитания, его онтогенетического развития. При всем значении природных задатков и способностей личность формируется под решающим влиянием конкретной социальной среды.

Воля – присущая человеку потребность преодоления препятствий на пути к удовлетворению какой-либо иной потребности, первично инициировавшей поведение. На самостоятельность воли как специфической потребности указывает ее способность порождать собственные эмоции в связи с преодолением или непреодолением преграды до того, как будет достигнута конечная цель. Филогенетическим предшественником воли является рефлекс свободы, открытый И. П. Павловым у высших животных и позднее описанный этологами как «мотивация» сопротивления принуждению». Для человека преградой на пути к цели может стать и конкурирующая потребность. Тогда доминирование одного из конкурирующих мотивов будет определяться не только его силой, но и возникновением активности, по отношению к которой субдоминантный мотив есть препятствие, «внутренняя помеха». Активность, вызванная преградой, способна оттеснить первоначальное побуждение на второй план, и тогда преодоление становится самоцелью, а воля трансформируется в упрямство. В качестве антипода воли можно назвать внушаемость, в том числе предрасположенность к гипнозу, что позволяет использовать внушаемость как тест для оценки волевых характеристик личности.

Характер – индивидуальная выраженность и композиция дополнительных потребностей преодоления, вооруженности, подражания и экономии сил, присущих данному человеку. Потребность преодоления лежит в основе волевых качеств субъекта, а степень удовлетворения потребности в вооруженности придает ему черты уверенности, решительности, устойчивости в экстремально складывающихся ситуациях. Высокий уровень вооруженности, осознаваемый или неосознанно ощущаемый субъектом, делает его спокойным, независимым, сохраняющим самообладание в сложной и быстро изменяющейся обстановке. Недостаточная вооруженность в зависимости от доминирования тех или иных основных потребностей сообщает характеру черты тревожности, озабоченности своим положением среди людей, ревнивого отношения к успехам других, зависимости от их покровительства и поддержки. Склонность к подражанию определяет меру самостоятельности совершаемых человеком поступков, а потребность в экономии сил делает характер энергичным, целеустремленным или, напротив, пассивным и ленивым. «Сила нервной системы (темперамент), – писал И. П. Павлов (1954, с. 618), – прирожденное свойство, характер (форма поведения) во многом состоит из приобретенных привычек».

Эмоция – отражение мозгом человека и высших животных какой-либо актуальной потребности и вероятности (возможности) ее удовлетворения. Оценку вероятности субъект производит на основе врожденного и ранее приобретенного индивидуального опыта, непроизвольно сопоставляя информацию о средствах, времени, ресурсах, прогностически необходимых для достижения цели (удовлетворения потребности), с информацией, поступившей в данный момент. Прогнозирование вероятности достижения цели у человека может осуществляться как на осознаваемом, так и на неосознаваемом уровне высшей нервной деятельности. Возрастание вероятности достижения цели в результате поступления новой информации порождает положительные эмоции, активно максимизируемые субъектом с целью их усиления, продлевания, повторения. Падение вероятности по сравнению с ранее имевшимся прогнозом ведет к отрицательным эмоциям, которые субъект стремится минимизировать, т. е. ослабить, прервать, предотвратить. Таким образом, эмоция в нейрофизиологическом смысле термина есть активное состояние системы специализированных мозговых образований, побуждающее субъекта изменить поведение в направлении максимизации или минимизации этого состояния, что определяет подкрепляющую, переключающую и компенсаторную (замещающую) функции эмоций в организации целенаправленного поведения. Потребностно-информационный подход к изучению эмоций позволил выделить среди мозговых структур, участвующих в порождении и осуществлении эмоциональной реакции, наряду с так называемыми исполнительными центрами (гипоталамус, центральное серое вещество) структуры, преимущественно связанные с мотивационными (миндалина) и информационными (передние отделы новой коры, гиппокамп) компонентами эмоций. Стала очевидной и вторичность эмоциональной специализации больших полушарий, за которой кроются сложные информационные процессы, преимущественная связь правого полушария с мотивационными, а левого – с когнитивными компонентами эмоций. Человек с поражением левого полушария – это субъект с богатым набором потребностей и дефицитом средств их удовлетворения, в то время как больной с поражением правого полушария располагает избытком средств для удовлетворения резко обедненной сферы мотивов. Отсюда вторично возникает склонность к преобладанию отрицательных или положительных эмоций.

Поведение – такая форма жизнедеятельности человека и животных, которая изменяет вероятность и продолжительность контакта с внешним объектом, способным удовлетворить имеющуюся у организма потребность. Прерывание или предотвращение вредоносного воздействия на организм, удовлетворяя потребность сохранения особи, ее потомства, вида в целом, представляет частный случай поведения. Сложнейшие безусловные рефлексы (инстинкты), состоящие из побуждающих и подкрепляющих рефлекторных звеньев, представляют врожденные формы поведения. Функциональной единицей индивидуально приобретаемого поведения служит взаимодействие доминанты А. А. Ухтомского и условного рефлекса И. П. Павлова. Синтез механизмов доминанты с механизмами формирования условного рефлекса обеспечивает оба фактора, необходимых и достаточных для организации целенаправленного поведения: его активный, творческий характер (доминанта) и точное соответствие объективной реальности (упроченный, тонко специализированный рефлекс). В организации индивидуального поведения доминанта, условный рефлекс и память играют ту роль, которая в процессе филогенеза принадлежит изменчивости, отбору и наследованию его результатов.

Тип высшей нервной деятельности (темперамент) – совокупность индивидуальных особенностей психики и поведения человека, проявляющихся главным образом в его отношении к окружающему миру и к самому себе. Тип данного человека складывается из так называемых общих свойств нервной системы, характеризующихся параметрами: 1) экстра-интроверсии; 2) эмоциональной стабильности – невротицизма, близкого павловской шкале силы-слабости нервной системы; 3) параметром, который Павлов обозначил как подвижность (или, напротив, инертность) нервных процессов. Эксперименты на животных с последовательным разрушением ряда макроструктур головного мозга, равно как и выведение линий с различным объемом мозговых образований, позволяют высказать предположение о том, что в основе индивидуальных особенностей, описанных в виде темпераментов античных авторов, типов нервной системы по Павлову и параметров Айзенка, лежат индивидуальные особенности взаимодействия передних отделов новой коры, гиппокампа, миндалины и гипоталамуса. Соотношение «информационной» системы (фронтальная кора и гиппокамп) с «мотивационной» системой (миндалина и гипоталамус) определяет степень экстра-интроверсии, а от соотношения систем фронтальная кора – гипоталамус и гиппокамп – миндалина зависит уровень эмоциональной стабильности, или силы нервной системы по терминологии Павлова. Для фактора подвижности (инертности) в павловском ее понимании большое значение имеет активность системы гипоталамус – гиппокамп и ее соотношение с макроструктурной системой миндалина – фронтальная кора. Одним из показателей подвижности может служить индивидуально типичный для данного субъекта диапазон изменений частоты и амплитуды тета-ритма, его представленность среди других ритмов электроэнцефалограммы. Павловские «специально человеческие» типы можно, по-видимому, рассматривать как результат индивидуальных вариаций функциональной асимметрии больших полушарий головного мозга, где «художественному типу» соответствует относительное преобладание правого («неречевого», конкретно-образного) полушария.

Сознание – специфически человеческая форма отражения действительности, оперирование знанием, которое с помощью второй сигнальной системы (слов, математических символов, образов художественных произведений) может быть передано другим людям, в том числе другим поколениям в виде памятников культуры. Передавая свое знание другому, человек тем самым отделяет себя и от этого другого и от мира, знание о котором он передает. Коммуникативное происхождение сознания обусловливает способность мысленного диалога с самим собой, т. е. ведет к появлению самосознания. Внутреннее «я», судящее о собственных поступках, есть не что иное, как интериоризованный «другой». Исследования последних лет, в том числе исследования литерализации функций больших полушарий, показали, что сохранение связей гностических зон коры с речевыми структурами мозга представляет обязательное условие функционирования сознания.

Подсознание – разновидность неосознаваемого психического, к которой принадлежит все то, что было осознаваемым или может стать осознаваемым в определенных условиях, а именно: хорошо автоматизированные и потому переставшие осознаваться навыки, вытесненные из сферы сознания мотивационные конфликты, глубоко усвоенные субъектом социальные нормы, регулирующая функция которых переживается как «голос совести», «зов сердца», «веление долга» и т. п. К подсознанию относятся и проявления интуиции, не связанные с порождением новой информации, но использующие лишь ранее накопленный опыт. Подсознание защищает сознание от излишней работы и психических перегрузок. Наряду с ранее осознававшимся опытом, наполняющим подсознание конкретным, внешним по своему происхождению содержанием, имеется и прямой канал воздействия на подсознание в виде имитационного поведения. Так, ребенок за счет имитации неосознанно фиксирует эталоны поведения, находимые в своем ближайшем окружении, которые со временем становятся внутренними регуляторами его поступков.

Сверхсознание (творческая интуиция) обнаруживается в виде первоначальных этапов творчества, не контролируемых сознанием и волей. Неосознаваемость этих этапов представляет защиту рождающихся гипотез («психических мутаций и рекомбинаций») от консерватизма сознания, от чрезмерного давления ранее накопленного опыта. За сознанием остается функция отбора этих гипотез путем их логического анализа и с помощью критерия практики в широком смысле слова. Нейрофизиологическую основу сверхсознания представляет трансформация и рекомбинация следов (энграмм), хранящихся в памяти субъекта, первичное замыкание новых временных связей, чье соответствие или несоответствие действительности выясняется лишь в дальнейшем. Деятельность сверхсознания всегда ориентирована на удовлетворение доминирующей потребности, конкретное содержание которой канализирует направление «психического мутагенеза». Вторым канализирующим фактором является ранее накопленный опыт субъекта, зафиксированный в его сознании и подсознании. Взаимодействие сверхсознания с сознанием есть проявление на уровне творческой деятельности человека универсального принципа возникновения нового в процессе биологической и культурной эволюции. Функции сверхсознания и сознания соответствуют взаимодействию непредсказуемой изменчивости и отбора в происхождении новых видов живых существ. Подобно тому как в эволюционирующей популяции новое возникает через отбор отдельных особей, эволюция культуры наследует в ряду сменяющихся поколений идеи, открытия и социальные нормы, первоначально возникшие в голове конкретных первооткрывателей и творцов.

Свобода выбора (воли) – противостоящее детерминизму представление о лишь частичной, неполной зависимости поведения человека от его наследственных задатков и формирующих влияний окружающей социальной среды. Реально существующее противоречие между детерминизмом и свободой выбора может быть снято только путем привлечения принципа дополнительности. Человек несвободен (детерминирован), с точки зрения внешнего наблюдателя, рассматривающего поведение как результат генетических задатков и условий воспитания. Вместе с тем и в то же самое время человек свободен в своем выборе с точки зрения его рефлексирующего сознания. Эволюция и последующее культурноисторическое развитие породили иллюзию этой свободы, упрятав от сознания человека движущие им мотивы. Субъективно ощущаемая свобода выбора и порождаемое ею чувство личной ответственности включают механизмы всестороннего и повторного анализа последствий того или иного поступка, что делает окончательный выбор более обоснованным. Мобилизация из резервов памяти такого рода информации ведет к усилению потребности, устойчиво главенствующей в иерархии мотивов данной личности, благодаря чему она обретает способность противостоять ситуативным доминантам, т. е. потребностям экстренно актуализированным сложившейся обстановкой. Чувство личной ответственности, как и механизм прогнозирования последствий, формируется в процессе онтогенеза. Вот почему до определенного возраста мы не считаем ребенка ответственным за свои поступки и перекладываем его вину на родителей и воспитателей. При выборе поступка деятельность сверхсознания может представить в качестве материала для принятия решения такие рекомбинации следов предварительно накопленного опыта, которые никогда не встречались ранее ни в деятельности данного субъекта, ни в опыте предшествующих поколений. В этом и только в этом смысле можно говорить о своеобразной «самодетерминации» поведения как частном случае реализации процесса самодвижения и саморазвития живой природы.

Воспитание – формирование такого набора и такой иерархии потребностей воспитуемого, которые наиболее благоприятны для развития общества и реализации личности во всем богатстве ее потенциальных возможностей. Канализация удовлетворения потребностей в желательном для общества направлении достигается двумя путями: 1) непосредственным воздействием на сознание и подсознание субъекта с помощью имитационного воспроизведения поведенческих эталонов и 2) через вооружение субъекта социально ценными способами и средствами удовлетворения его потребностей, исключающими их уродливые социально неприемлемые трансформации. В отличие от обучения, адресующегося почти исключительно к сознанию ребенка, воспитание (как и искусство!) призвано воздействовать на подсознание и сверхсознание воспитуемого. Подлинная воспитанность предполагает не одно лишь знание норм, не соблюдение принятых в обществе правил с целью награды или ухода от наказания, а невозможность нарушения принципов, ставших внутренними регуляторами действий и поступков. В субъективной неосознаваемости объективных преимуществ просоциального поведения суть моральной диалектики.

Душа, духовность – с материалистической точки зрения и в современном словоупотреблении этих понятий обозначают индивидуальную выраженность в структуре данной личности двух фундаментальных потребностей человека: идеальной потребности познания и социальной потребности «для других». Под духовностью преимущественно подразумевается первая из этих потребностей, под душевностью – преимущественно вторая.

Отвергнув религиозно-мистические представления о душе, о ее божественном происхождении и загробном существовании в потустороннем мире, мы в своей повседневной жизни не можем обойтись без употребления таких понятий, как «душа» и «духовность». Нас окружают люди душевные и равнодушные, мы ценим богатый духовный мир и обеспокоены бездуховностью некоторых людей, мы восхищаемся великодушием и с сожалением смотрим на малодушие, проявленное в сложной жизненной ситуации.

В публикуемых в печати статьях многократно упоминается о «духовном факторе созидания», «духовном богатстве», «духовной культуре», «духовной жизни», «духовном развитии», «духовном росте», «духовном освоении реального мира». Среди многообразных видов человеческой деятельности выделяют три основные группы: материальную (производственную), социально-политическую и духовную. В воплощении «жизни человеческого духа» К. С. Станиславский видел главную задачу художественного творчества. Много лет назад философ А. Шопенгауэр остроумно заметил, что отрицание души есть философия людей, которые забыли взять в расчет самих себя.

Несомненно, что за понятиями «душа» и «дух» стоят реалии, мимо которых не может пройти диалектико-материалистическое мировоззрение. «Я не отрицаю психологии как познания внутреннего мира человека, – утверждал великий материалист И. П. Павлов. – Тем менее я склонен отрицать что-нибудь из глубочайших влечений человеческого духа» (Павлов, 1973, с. 881). Так что же такое «душа» с точки зрения современной материалистической науки? Согласно энциклопедическим изданиям последних лет в диалектическом материализме слово «душа» употребляется только как синоним слова «психика» и по содержанию соответствует понятиям «психика», «внутренний мир», «переживание», а понятие духа употребляется обычно как синоним сознания. Будучи справедливым в целом, такие определения требуют конкретизации и уточнения. Ведь «психика» – чрезвычайно широкое понятие, включающее в себя все формы отражательной деятельности: ощущения, восприятия, представления, мышление, эмоции, волю, разум, интеллект и т. д. Разве «бездушный» человек не мыслит? Разве вопиющая бездуховность морально опустошенного субъекта лишает его наслаждения от своих низменных удовольствий? Поставить знак равенства между психикой и душой в современном понимании слова «душа» не удается.

Не меньшие трудности возникают и с термином «сознание». Дело в том, что обладание большим запасом знаний особенно в какой-либо специальной области не обязательно связано с великодушием, духовным богатством. И, наоборот, неграмотный, проживший всю жизнь в глухом «медвежьем углу» человек вдруг оказывается способен на необыкновенное величие человеческого духа. Образами таких людей наполнена классическая русская литература.

Разумеется, примитивность интересов, незнание богатств, накопленных человеческой культурой, интеллектуальная ограниченность несоединимы с формированием духовно богатой личности. И все же простое присвоение добытых другими знаний само по себе не ведет к вершинам духа. В понятиях «дух» и «душа» наряду со стремлением к истине, к познанию окружающего мира мы интуитивно ощущаем присутствие категории добра.

Ни сумма знаний, которой располагает человек, ни его мышление, ни сознание не исчерпывают понятия о душе. Сам по себе ум не только не гарантирует высоких душевных качеств человека, но зачастую услужливо предлагает сознанию весьма убедительное оправдание неблаговидных поступков. Так, бросив товарища в беде, человек способен уверять других и, что особенно важно – искренне поверить сам в необходимость и целесообразность такого поступка, оправдывая его своей попыткой позвать на помощь, бессмысленностью собственной гибели в случае, если бы он остался рядом с потерпевшим, необходимостью сохранить себя для важного дела и т. д.

Мы ни на шаг не приблизимся к уяснению сущности души и духа, пытаясь просто-напросто заменить их понятиями «психика» и «сознание».

Может сложиться впечатление, что в современном словоупотреблении понятие «душа человека» совпадает с понятием «личность». Выше мы определили личность как индивидуально неповторимую композицию и иерархию всех основных потребностей человека. Однако витальные («биологические») и многочисленные вторичные потребности в пище, одежде, жилище, в средствах их производства и т. п. безусловно отличны от духовных потребностей. Более того, не все социальные потребности человека ассоциируются с его душой.

По-видимому, речь может идти только о таких качествах личности, которые представляют неоспоримую социальную ценность, ибо само существование категорий души и духа на протяжении почти всей истории человеческой цивилизации (при исторической изменчивости конкретного содержания этих категорий) указывает на фундаментальное, непреходящее значение этих ценностей.

Во-первых, это та разновидность социальных потребностей человека, которую мы обозначали как потребность «для других» и которая подчас побуждает субъекта действовать вопреки и в ущерб своим личным интересам, продиктованным собственными витальными, материальными и социально-престижными потребностями.

Вторым качеством, ассоциирующимся с понятием духовности, с богатством и величием духовного мира личности, является потребность познания, точнее, та ее разновидность, которая связана с развитием, не довольствующимся простым присвоением имеющихся знаний, не ограничивающим себя рамками ныне существующих норм, но стремящимся раздвинуть эти нормы, освоить новые сферы действительности.

Для духовной деятельности человека характерно ее бескорыстие, причем бескорыстие двоякого рода. Деятельность «для других» осуществляется без расчета на немедленное социальное вознаграждение, а познание не преследует конкретных прагматических целей.

Мы прекрасно понимаем, что без объединения усилий, без сотрудничества и взаимопомощи существование общества невозможно. Точно так же результаты познания окружающего мира обеспечивают совершенствование технологии, средств и способов производства материальных благ, необходимых для удовлетворения витальных и социальных потребностей. Но объективная полезность духовной деятельности человека диалектически сочетается с ее субъективным бескорыстием. Именно это «освобождение» познавательной и социально-альтруистической деятельности от сиюминутной конкретизации ее целей, от вопроса «зачем?» создает возможность развития цивилизации, открытия новых явлений (которые позднее будут поставлены на службу практике), формулировки новых норм общественной жизни, соответствующих изменившимся условиям существования.

Итак, потребностно-информационный подход приводит нас к гипотезе о том, что с материалистической точки зрения понятия «душа» и «духовность» человека обозначают индивидуальную выраженность в структуре личности двух фундаментальных потребностей: идеальной потребности познания и социальной потребности «для других». Под духовностью преимущественно подразумевается первая из этих потребностей, под душевностью – преимущественно вторая.

В самом деле, каждый раз, когда мы говорим о душевности, равнодушии, бездушии и т. п., мы подразумеваем отношение человека к окружающим его людям, т. е. заботу, внимание, любовь, привязанность, готовность прийти на помощь, подставить плечо, разделить радость и горе. Это отношение вторично распространяется и на дело, выполняемое внимательно, заинтересованно, с любовью, т. е. с «душой». Поскольку потребности «для себя» и «для других» присущи любому из нас, их соотношение получило отражение в представлениях о «размере души». Проявить малодушие – значит отказаться от достижения важной, но удаленной и трудно достижимой цели в пользу потребностей сохранения своего личного благополучия, социального статуса, общепринятой нормы. Заметьте, что мы не назовем малодушием отказ от достижения той же цели, если он продиктован заботой не о себе, а о других. Руководителя группы путешественников, отказывающегося рисковать жизнью своих товарищей, мы готовы упрекнуть в чрезмерной осторожности, в нерешительности, но… в малодушии – вряд ли.

Великодушие – это всегда примат высших идеальных или социальных потребностей, примат истины и добра над заботой о себе, о том, как я выгляжу в глазах других в соответствии с принятой в моем окружении нормой. Великодушие – всегда поступок в пользу другого (или других), отказ от обычной, близлежащей нормы поведения в пользу нормы более высокого порядка, способствующей совершенствованию и развитию человеческих отношений.

С категорией духовности соотносится потребность познания – мира, себя, смысла и назначения своей жизни. «Не зная, для чего ему жить, человек скорее истребит себя, даже если кругом его все будут хлебы… ибо тайна человеческого бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить», – пишет Достоевский в «Братьях Карамазовых». Великие и вечные вопросы о сущем и должном, об истине и правде ставит действительность перед человеческим умом. Человек духовен в той мере, в какой он задумывается над этими вопросами и стремится получить на них ответ.

Может показаться, что сводя понятия духа и души к познанию и альтруизму, мы обедняем поистине безграничный внутренний мир человека. Но это не так. Ведь потребность познания и потребность «для других» существуют и непрерывно взаимодействуют со всеми остальными потребностями данной личности, с ее сознанием, подсознанием и сверхсознанием. В результате этого взаимодействия возникает бесконечное множество оттенков, граней, аспектов духовной жизни. Так, доминирование социальной потребности в утверждении норм трансформирует потребность познания в поиск все новых и новых подтверждений справедливости и незыблемости однажды сложившихся постулатов. Трудно отказать в духовности и проповеднику, догматически преданному символам своей веры, если, разумеется, его проповедь не преследует чисто социальных целей, а его преданность вере не стала средством личного преуспевания.

Сказанное в полной мере относится к тому, что можно было бы назвать интеллектуальной, познавательной ипостасью души, отнюдь не сводимой к ее потребностно-мотивационной и аффективной основе. Ведь побуждения человека получают отражение в его рефлексирующем сознании, хотя это отражение тысячелетиями имело форму мифологических представлений о духовном мире человека, о его бессмертной душе. Трудный путь самопознания, запечатленный в этих представлениях, – специальная тема научного человековедения. Вместе с тем именно неосознаваемость всей сложности сил, движущих человеком, сыграла решающую роль в возникновении представлений о душе и духе как категориях, отличных от тела и противопоставляемых его нуждам. На это обстоятельство со всей определенностью указал Ф. Энгельс: «Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путем с течением времени возникло то идеалистическое мировоззрение, которое овладело умами, в особенности со времени гибели античного мира» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 493).

Потребностно-информационный подход к духовному миру человека, обнаружение в основе представлений о душе и духовности потребностей познания и альтруизма создают возможность материалистического понимания тех явлений высшей нервной (психической) деятельности, которые длительное время находились за пределами естественно-научного анализа. Тем актуальнее попытка обнаружить за покровом тысячелетиями складывающихся представлений их рациональное ядро, реальность, побуждающую нас заботиться о формировании духовно богатой и душевно щедрой личности.

В предисловии к последнему прижизненному изданию своего классического труда «Интегративная деятельность нервной системы» (Л.: Наука, 1966, с. 26) выдающийся нейрофизиолог XX столетия Чарльз Шеррингтон писал: «…свойственный организму с незапамятных времен принцип самосохранения как бы отменяется новым порядком вещей: новые формы существования отрицают формы, предшествующие им; на горизонте появляются новые моральные ценности. Возникает принцип альтруизма… Этот новый дух, по-видимому, в значительной мере соответствует развитию человека на нашей планете. Лорд Актон намеревался создать «Историю свободы», между тем не менее стоящим было бы создание «Истории альтруизма». Это может быть сочтено отходом от физиологии, однако я думаю, что это не так… В той мере, в какой физиология включает в себя человека как физиологический фактор на нашей планете, это противоречие, главным действующим лицом которого он является, не лежит вне границ физиологической науки».

Как мы показали в первой главе, уже у высших млекопитающих животных существуют две «бескорыстные» потребности, которые можно рассматривать в качестве филогенетических предшественников потребности познания и потребности «для других». Это – исследовательское поведение и способность к эмоциональному резонансу в ответ на сигналы об эмоциональном состоянии другой особи того же вида, т. е. способность к сопереживанию.

Здесь надо остановиться и уточнить вопрос о бескорыстии. Мы употребляем это выражение в том смысле, что действия, побуждаемые потребностью в информации и потребностью прервать или предотвратить поток сигналов о неблагоприятном состоянии другой особи, не связаны с удовлетворением каких-либо иных витальных и зоосоциальных потребностей. И те и другие действия имеют только внутреннее подкрепление, сопоставимое с состраданием у человека или с тем удовольствием, которое ему доставляет процесс познания окружающего мира. Мы уже упоминали о том, что исследовательское поведение сопровождается активацией нервных клеток центров положительных эмоций и повышением содержания в ткани мозга эндогенных опиатов. С другой стороны, наша сотрудница Л. А. Преображенская зарегистрировала у собак, наблюдающих болевое раздражение другой собаки, объективные признаки эмоционально-отрицательного напряжения – учащение сердечных сокращений и нарастание суммарной мощности электрической активности гиппокампа мозга (его тета-ритма). Устранение этого напряжения в случае, когда собака-«зритель» специальным рычагом выключает раздражение партнера, и является «наградой» для исполнителя, подкреплением условного рефлекса.

Иными словами, «корысть» при осуществлении исследовательского или альтруистического поведения состоит в появлении у действующего животного положительных или в устранении отрицательных эмоций, подобно тому как следование велениям души порождает у человека чувство удовлетворения выполненным долгом или угрызения совести, если он остался глух к ее голосу.

Но человек не только действует, побуждаемый своими потребностями, в том числе потребностями познания и альтруизма. Будучи наделен рефлексирующим сознанием, способностью к отражению своих собственных побуждений, он пытается понять причины своих поступков и положить это понимание в основу своей социальной практики, влияния на поведение других людей, воспитание новых поколений.

Вооружившись потребностно-информационным подходом, мы предполагаем в дальнейшем исследовать, какие качественно новые черты приобрели потребности познания и альтруизма в процессе антропосоциогенеза и последующего культурно-исторического развития человека, какое отражение они получали в сознании людей, в их представлениях о своей собственной природе, о движущих ими силах на различных этапах исторического развития. Наконец, как происходит пробуждение и развитие духовных потребностей ребенка, какие факторы содействуют или препятствуют формированию духовно богатой личности, способной сохранить и улучшить окружающий ее мир.

Литература

Введение

Беляев Д. К. Некоторые генетико-эволюционные проблемы стресса и стрессируемости // Вестн. АМН СССР. 1979. № 7. С. 9–14.

Беляев Д. К. Современная наука и проблемы исследования человека // Вопр. философии. 1981. № 3. С. 3–16.

Бехтерева Н. П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека. М.: Медицина, 1971.

Вернадский В. И. Размышления натуралиста. М.: Наука, 1975. Кн. 1.

Выготский Л. С. Собрание сочинений. М.: Педагогика. 1982. Т. 1.

Гиляров М. С. Некоторые методологические проблемы теории эволюции в биологии // Материалы III Всесоюз. совещ. по филос. вопр. соврем. естествознания. М.: Наука, 1981. Вып. 1. С. 125–134.

Келле В. Ж., Налетов И. 3., Соколов Е. Н. Философские основания психологии и общественных наук // Вопр. философии. 1984. № 2. С. 34–49.

Лурия А. Р. Основы нейропсихологии. М.: Изд-во МГУ, 1973.

Малиновский А. А. К вопросу о путях исследования условий творческого процесса // Научное творчество. М.: Наука, 1969. С. 281–290.

Павлов И. П. Полное собрание трудов. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 3, кн. 1.

Павлов И. П. Павловские клинические среды. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. 1.

Павлов И. П. Неопубликованные и малоизвестные материалы И. П. Павлова. Л.: Наука, 1975.

Симонов П. В. Эмоциональное возбуждение и «психический мутагенез» // Второй симпоз. по пробл. «Человек и машина». М.: Науч. – техн. об-во им. А. С. Попова, 1966. С. 28–35.

Смирнов В. М. Стереотаксическая неврология. Л.: Медицина, 1976.

Тимирязев К. А. Сочинения. М.: Сельхозгиз, 1939. Т. 6.

Allport G. Fruits of eclectizm // Proc. Intern. Congr. Psychol. Amsterdam, 1964.

Ayer A. The Central Questions of Philosophy. L.: Weidenfeld and Nicholson, 1973.

Changeux J., Heidmann T., Patte P. Learning by selection // Biology of Learning. Berlin: Springer, 1984. P. 115–133.

Delgado J. Physical Control of the Mind. N. Y.: Harper and Row, 1969.

Eccles J. The Human Psyche. Heidelberg: Springer, 1980.

Galambos R. Changing concepts of the learning mechanism // Brain Mechanisms and Learning. Oxford: Blackwell Sci., 1961.

Heath R. Electrical self-stimulation of the brain in man // Amer. J. Psychiat. 1963. Vol. 120, N 6. P. 571–577.

Lumsden Ch., Wilson E. Precis of genes, mind, and culture // Behav. and Brain Sci. 1982. Vol. 5, N 1. P. 1–37.

Milestones in Motivation / Ed. W. A. Russell. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1970.

Plotkin H., Odling-Smee F. A multiple-level model of evolution and its implications for sociobiology // Behav. and Brain Sci. 1981. Vol. 4, N 2. P. 225–268.

Popper K., Eccles J. The Self and its Brain. N. Y.: Springer, 1977.

Pringle J. On the parallel between learning and evolution // Behaviour. 1951. Vol. 3. P. 174–215.

Rime B. Les théories des émotions // Cah. psychol. cognitive. 1984. Vol. 4, N 1. P. 5–8.

Russel W. Evolutionary concepts in behavioural science. The evolution of behaviour in the individual animal, and the principle of combinatorical selection // Gen. Syst. 1961. Vol. 6. P. 51–91.

Russel W. Evolutionary concepts in behavioural science. The analogy between organic and individual behavioural evolution and the evolution of intelligence // Ibid. 1962. Vol. 7. P. 157–193.

Sem-Jacobson C. Depth-Electrographio-Stimulation of the Human Brain and Behaviour. Springfield: Tomas, 1968.

Skinner B. Selection by consequences // Behav. and Brain Sci. 1984. Vol. 7, N 4. P. 477–481.

Sperry R. Mind-brain interaction: Mentalism yes; dualism no // Neuroscience. 1980. Vol. 5, N 2. P. 195–206.

The Biology of Learning / Ed. P. Marler, H. Terrace. Berlin: Springer, 1984.

Volkenstein M. About the freedom of will // J. Soc. and Biol. Struct. 1980. Vol. 3. P. 67–72.

Глава 1

Айрапетянц M. Г., Хоничева Н. М., Мехедова А. Я., Ильяна Вильяр X. Реакция на умеренные функциональные нагрузки у крыс с индивидуальными особенностями поведения // Журн. высш. нервн. деятельности. 1980. Т. 30, № 5. С. 994–1002.

Алликметс Л. X., Дитрих М. Е. Влияние разрушений в лимбической системе на эмоциональные реакции и условные реакции у крыс // Журн. высш. нервн. деятельности. 1965. Т. 15, № 1. С. 86–91.

Асратян Э. А. Лекции по некоторым вопросам нейрофизиологии. М.: Изд-во АН СССР, 1959.

Баскин Л. М. Экологические аспекты поведения копытных млекопитающих: Автореф. дис… д-ра биол. наук. М.: Ин-т биол. развития АН СССР, 1975.

Беленков Н. Ю., Шалковская Л. Н., Гонсалес Б. О различиях поведенческих актов, вызываемых естественным путем и электрической стимуляцией мозга // Журн. высш нервн. деятельности. 1982. Т. 32, № 1. С. 20–24.

Бианки В. Л., Филиппова Е. Б., Мурик С. Э. Межполушарная асимметрия «эмоционального резонанса» у крыс // Там же. 1985. Т. 35, № 2. С. 261–266.

Буров Ю. В. Фармакологический анализ механизмов влечения и зависимости к этанолу и поиск средств для лечения алкоголизма: Автореф. дис… д-ра мед. наук. М.: Ин-т фармакологии АМН СССР, 1980.

Буров Ю. В., Кампов-Полевой А. Б., Салимов Р. М. Влияние фармакологических веществ на рефлекс избегания в групповом эксперименте у крыс // Журн. высш. нервн. деятельности. 1977. Т. 27, № 3. С. 530–533.

Буров Ю. В., Сперанская Н. П. Влияние психотропных веществ на выработку оборонительного условного рефлекса при экспериментальном неврозе // Бюл. эксперим. биологии и медицины. 1977. Т. 83, № 6. С. 696–698.

Вальдман А. В., Игнатов Ю. Д. Центральные механизмы боли. Л.: Наука, 1976.

Вальдман А. В., Звартау Э. Э., Козловская М. М. Психофармакология эмоций. М.: Медицина, 1976.

Вернадский В. И. Размышления натуралиста. М.: Наука, 1977. Т. 2.

Выгвицкая Л. В. Синтез ДНК в мозге крыс, выращенных в сенсорно обогащенной и обедненной среде // Журн. высш. нервн. деятельности. 1983. Т. 33, № 4. С. 773–775.

Грант В. Эволюция организмов. М.: Мир, 1980.

Джалагония Ш. Л., Узунян Л. А., Вавилова В. П., Бабаянц Б. С. Методика создания конфликтной ситуации на основе пищевого поведения у обезьян // Журн. высш. нервн. деятельности. 1983. Т. 33. № 4. С. 776–779.

Дьюсбери Д. Поведение животных. М.: Мир, 1981.

Ерофеева М. Н. Электрическое раздражение кожи собаки как условный возбудитель работы слюнных желез: дис… д-ра мед. наук. СПб., 1912.

Конорски Ю. Интегративная деятельность мозга. М.: Мир, 1970.

Кряжев В. Я. Высшая нервная деятельность животных в условиях общения. М.: Медгиз, 1955.

Кузнецова Л. М. Исследование роли средовых и генотипических факторов в способности крыс к экстраполяции: Автореф. дис… канд. биол. наук. М.: МГУ, 1982.

Лоренц К. Кольцо царя Соломона. М.: Знание, 1970.

Майоров Ф. П. История учения об условных рефлексах. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954.

Меннинг О. Поведение животных. М.: Мир, 1982.

Миллер Дж., Галантер Е., Прибрам К. Планы и структура поведения. М.: Прогресс, 1965.

Новиков С. Н. Экспериментальный анализ этолого-физиологических механизмов формирования иерархии у лабораторных мышей: Автореф. дис… канд. биол. наук. Л.: ЛГУ, 1979.

Орбели Л. А. Избранные труды. М.; Л.: Наука, 1964. Т. 3.

Павлов И. П. Полное собрание сочинений. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 3, кн. 1/2.

Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. М.: Наука, 1973.

Попугаева А. Г. Импринтинг (запечатление). Л.: Наука, 1973.

Пошивалов В. П. Групповое поведение мышей в коммуникативном аппарате // Журн. высш. нервн. деятельности. 1977. Т. 27, № 5. С. 1011–1019.

Пошивалов В. П. Фармакологический анализ иерархических отношений у мышей // Там же. 1979. Т. 29, № 1. С. 167–173.

Протопопов В. П. Условия образования моторных навыков и их физиологическая характеристика. Киев; Харьков: Госмедиздат УССР, 1935.

Протопопов В. П. Исследование высшей нервной деятельности в естественном эксперименте. Киев: Геомедиздат УССР, 1950.

Симонов П. В. О характере и вероятном механизме гиппотизации животных путем обездвиживания // Журн. высш. нервн. деятельности. 1963. Т. 13, № 1. С. 140–146.

Симонов П. В. Что такое эмоция? М.: Наука, 1966.

Симонов П. В. Теория отражения и психофизиология эмоций. М.: Наука, 1970.

Симонов П. В. (ред.) Нейроэтологический подход к анализу внутривидового поведения. М.: Наука, 1976.

Симонов П. В. Два к одному: индивидуальные особенности условной реакции избегания у крыс при болевом раздражении другой особи // Механизмы интегративной деятельности мозга. М.: Наука, 1981. С. 292–301.

Симонов П. В. Эмоциональный мозг. М.: Наука, 1981.

Симонов П. В. Сложнейшие безусловные рефлексы как потребностно-эмоциональная основа поведения животных // Механизмы поведения. М.: Наука, 1983. С. 53–55.

Симонов П. В., Ершов П. М. Темперамент. Характер. Личность. М.: Наука, 1984.

Слоним А. Д. Инстинкт. Л.: Наука, 1967.

Солбриг О., Солбриг Д. Популяционная биология и эволюция. М.: Мир, 1982.

Тинберген Н. Поведение животных. М.: Мир, 1985.

Фабри К. Э., Филиппова Г. Г. К проблеме имитационного научения у животных // Вестн. МГУ. Сер. 14, Психология. 1982. № 2. С. 55–61.

Фирсов Л. А. Поведение антропоидов в природных условиях. Л.: Наука. 1977.

Хайнд Р. Поведение животных. М.: Мир, 1975.

Черкес В. А. Инстинктивные и условные реакции у кошек с удаленными миндалевидными ядрами // Журн. высш. нервн. деятельности. 1967. Т. 17, № 1. С. 70–78.

Штемберг А. С. Острое угашение ориентировочно-исследовательских реакций у крыс разных линий в тесте «открытого поля» // Там же. 1982. Т. 32, № 4. С. 760–762.

Шулейкина К. В. Системная организация пищевого поведения. М.: Наука, 1971.

Ярошевский М. Г. А. А. Ухтомский и проблема мотивации поведения // Вопр. психологии. 1975. № 3. С. 3–17.

Adams D. Defence and territorial behaviour dissociated bv hypothalamic lesions in the rat // Nature. 1971. Vol. 232, N 5312. P. 573–574.

Albert D., Welsh M. Medial hypothalamic lesions in the rat enhance reactivity and mouse killing but not social aggression // Physiol. and Behav. 1982. Vol. 28, N 5. P. 791–795.

Albert D., Welsh M., Ryan J., Siemens Y. Mouse killing in rats: a comparison of spontaneous killers and rats with leasions of the medial hypothalamus or the medial accumbeus nucleus // Ibid. Vol. 29, N 6. P. 989–994.

Alexander B., Roth E. The effects of acute crowding on the aggressive behaviour of Japanese monkeys // Behaviour. 1971. Vol. 39, N 2/4. P. 73–90.

Alexander M., Perachio A. The influence of target sex and dominance on evoked attack in rhesus monkeys // Amer. J. Phys. Anthropol. 1973. Vol. 38, N 2. P. 543–547.

Anthouard F. Comportement social d’un groupe de rats blancs place dans une situation d’apprentissage // C. r. Acad. sci. 1970. Vol. 270, N 26. P. 3260–3263.

Anthouard F. Privation sociale prêcoce et apparêtion du phenomene de «parasitisme» chez le rat blanc adulte // lbid. 1971. Vol. 272. P. 2009–2012.

Anthouard F. Comportement des rats sanvages en semi-liberte // Rev. comport, anim. 1971. Vol. 5. P. 3–18.

Beatty W., Dodge A., Traylor K., Donegan J., Codding Ph. Septal lesions increase play fighting in juvenile rats // Physiol. and Behav. 1982. Vol. 28, N 4. P. 649–652.

Beck J. A positive correlation between male and female response latencies in the mutually reinforced instrumental sexual responses in rats // Acta neurobiol. exp. 1978. Vol. 38, P. 153–156.

Berg D., Baenninger R. Predation: separation of aggressive and hunger motivation by conditioned aversion // J. Comp. and Physiol. Psychol. 1974. Vol. 86, N 4. P. 601–606.

Berger B., Mesch D., Schuster R. An animal modes of «cooperation» Iearning // Neural Mechanisms of Goal-Directed Behaviour and Learning. N. Y.: Acad. press, 1980. P. 481–492.

Berlyne D. Curiosity and learning / Motivat. and Emot. 1978. Vol. 2, N 2. P. 97–176.

Berlyne D. Information and motivation / Human Communication: Theor. Explorat. N. Y.: Hillsdale, 1974. P. 19–45.

Bulger A. The evolution of altruistic behaviour in social carnivores // Biologist. 1975. Vol. 57, N 2. P. 41–51.

Bunnell B., Sodetz F., Shalloway D. Amygdaloid lesions and social behaviour in golden hamster / Physiol. and Behav. 1970. Vol. 5, N 2. P. 151–161.

Busch D., Barfield R. A failure of amygdaloid lesions to alter agonistic behaviour in the laboratory rat // Ibid. 1974. Vol. 12, N 5. P. 887–892.

Capriglione M., Flavio L., Moreir S., Masur I. Correlation between individual differences in rats performance and the outcome of social worker-parasite relationship / Psychol. Rep. 1979. Vol. 45, N 2. P. 631–637.

Carr W., Kimmel K., Anthony S., Schlocker D. Female rats prefer to mate with dominant rather than subordinate males // Bull. Psychonom. Soc. 1982. Vol. 20, N 2. P. 89–91.

Chamove A., Eysenck H., Harlow H. Personality in monkeys: factor analyses of rhesus social behaviour // Quart. J. Exp. Psychol. 1972. Vol. 24, N 4. P. 496–504.

Church R. M. Emotional reactions of rats to the pain of others // J. Comp. Physiol. Psychol. 1959. Vol. 52. P. 132–134.

Coe Ch., Levin R. Dominance assertion in male chimpanzees // Aggres. Behav. 1980. Vol. 6, N 2. P. 161–174.

Colman A., Liebold K., Boren J. A method for studying altruism in monkeys // Psychol. Rec. 1969. Vol. 19, N 3. P. 401–405.

Connor J., Watson P. A device for presenting attack opportunity as a reinforcer for operant behaviour //Behav. Res. Meth. and Instrum. 1977. Vol. 9, N 4. P. 349–352.

Danquir J., Nicolaidis S. Protèction d’un rat naif de la consommation d’une solution par des congènères ayant appus à la refuser // C. r. Acad. sci. D. 1975. Vol. 280, N 22. P. 2595–2598.

Dlag J. Aggression and submission in monkey societes // Anim. Behav. 1977. Vol. 25, N 2. P. 465–474.

Deets A., Harlow H., Singh S., Blomquist A. Effects of bilateral lesions of the frontal granular cortex on the social behaviour of rhesus monkeys // J. Comp. Physiol. Psychol. 1970. Vol. 72, N 3. P. 452–461.

Eccles J. The Human Mystery. Berlin; Heidelberg: Springer Intern., 1979.

Eccles J. The Human Psyche. Heidelberg: Springer Intern., 1980.

Einon D. Pats at play // New Sci. 1980. Vol. 85, N 1199. P. 934–936.

Eisenberger R. Explanation of rewards that do not reduce tissue needs // Psychol. Bull. 1972. Vol. 77, N 5. P. 319–339.

Fonberg E., Kostarczyk E., Prechtl J. Training of instrumental responses in dogs socially reinforced by humans // Pavlov J. Biol. Sci. 1981. Vol. 16, N 4. P. 183–193.

Frank R., Stutz R. Behavioural changes induaed by basolateral amygdala self-stimulation // Physiol. and Behav. 1982. Vol. 28, N 4. P. 661–665.

Gemberling G. Ingestion of a novel flavor before exposure to pups injected with lithium chloride produces a teste aversion in mother rats // J. Comp. Psychol. 1984. Vol. 98, N 3. P. 285–301.

Greene J. Altruistic behaviour in the albino rat // Psychonom. Sci. 1969. Vol. 14, N 1. P. 47–48.

Harlow H., Harlow M. The affectional systems // Behaviour of Nonhuman Primates. N. Y.: Acad. press, 1965.

Huntley M., Newton J. Effects of environmental complexity and locomotor activity on brain weight in the cat // Physiol. and Behav. 1972. Vol. 8, N 4. P. 725–727.

Kanui J., Martin T., Sinnaman H. Activity of neurons in the anteriomedial cortex during rewardings brain stimulation, saccharin consumption and orienting behaviour // Behav. and Brain Res. 1983. Vol. 8, N 1. P. 69–84.

Katz R., Gebbart J. Endogenous opiates and behavioural responses to environmental novelty // Behav. Biol. 1978. Vol. 24, N 3. P. 338–348.

Kaufman L. Foraging cost and meal patterns in ferrets // Physiol. and Behav. 1980. Vol. 25, N 1. P. 139–141.

Kaufman L., Collier G., Hill W., Collins K. Meal cost and meal patterns in an uncaged domestic cat // Ibid. P. 135–137.

Kavanau J. Behaviour of captive white-footed mice // Science. 1967. Vol. 155. P. 1523–1539.

Kling A. Effects of amygdalectomy on social-affective behaviour in non-human primates // Neurobiology of the Amygdala. N. Y.; L.: Plenum press, 1972. P. 511–536.

Koeb B. Social behaviour of rats with chronic prefrontal lesions // J. Comp. Physiol. Psychol. 1974. Vol. 87, N 3. P. 466–474.

Konopasky R., Telegdy G. Conformity in the rat: a leader selection of door color versus a learned door-color disrimination // Percept. and Mot. Skills. 1977. Vol. 44, N 1. P. 31–37.

Koolhaas J. Hypothalamically induced intraspecific aggressive behaviour in the rat // Exp. Brain Res. 1978. Vol. 32, N 3. P. 365–375.

Lawick-Goodall J. Exemples de comportement agressif dans un groupe de chimpanzee vivant en liberte // Rev. intern, sci. soc. 1971. Vol. 23, N 1. P. 102–111.

Legrand R., Fielder R. Role of dominance-submission relationships in shock induced fighting of mice // J. Comp. Physiol. Psychol. 1973. Vol. 82, N 3. P. 501–506.

Levinson D., Reeves D., Buchanan D. Reductions in aggression and dominance status in guinea pigs following bilateral lesions in the basolateral amygdala or lateral septum // Physiol. and Behav. 1980. Vol. 25, N 6. P. 963–971.

Lockwood J., Turney Th. Social dominance and stress-induced hypertension: strain differences in inbred mice // Ibid. 1981. Vol. 26, N 3. P. 547–549.

Lorenz K. On Aggression: A Bantam Book. 1967.

Mackay-sim A., Laing D. Discrimination of odors from stressed rats by non-stressed rats // Physiol. and Behav. 1980. Vol. 24, N 4. P. 699–704.

Maeda H. Influence of amygdaloectomy on anger in cats // Fukuoka acta med. 1976. Vol. 67, N 10. P. 374–390.

Maler P. Avian and primate communication: the problem of natural categories // Neurosci. and Biobehav. Rev. 1982. Vol. 6, N 1. P. 87–94.

Masson M. Comment l’enfant s’attache à sa mère // Sci. et avenir. 1976. N 351. P. 480–485.

Masserman J., Wechkin S. Terris W. «Altruistic» behaviour in rhesus monkeys // Amer. J. Psychiat. 1964. Vol. 121. P. 584–585.

Masur J., Aparecida da Silva V. Fighting behaviour displayed during the development of a worker-parasite relationship between rats // Behav. Biol. 1977. Vol. 20, N 1. P. 51–59.

Masur J., Aparecida da Silva V., Radicchi M. An attempt to prevent the development of a worker-parasite relationship between rats // Ibid. Vol. 19, N 3. P. 380–388.

Masur J., Candida Ch., Pestana M. Worker-parasite relationship: attempt to induce worker behaviour in naive and in parasite rat // Rev. brasil. biol. 1978. Vol. 38, N 4. P. 775–782.

Masur J., Struffaldi G. Division of labor between rats: influence of differential social rearing conditions // Behav. Biol. 1974. Vol. 12, N 2. P. 233–241.

Mitchell D., Fish R., Galica D. Rats respond for food in the presence of free food: how free is the «free» food/Learning and Motivat. 1982. Vol. 13, N 2. P. 257–263.

Pinel J., Gorzalka B., Ladak F. Codaverine and putrescine initiate the burial of dead conspecifics by rats // Physiol. and Behav. 1981. Vol. 27, N 5. P. 819–824.

Rice G., Gainer P. «Altruism» in the albino rat // J. Comp. Physiol. Psychol. 1962. Vol. 55, N 1. P. 123–125.

Rijksen H. Infant killing: a possible consequence of a disputed leader role // Behaviour. 1981. Vol. 78, N 1/2. P. 238–268.

Rowell T. The concept of social dominance // Behav. Biol. 1974. Vol. 11, N 2. P. 131–154.

Schneirla T. An evolutionary and developmental theory of biphasic process underlying approach and withdrawal // Current Theory and Research in Motivation. Lincoln: Univ. Nebraska press, 1959.

Scott J. Critical periods in behavioural development // Science. 1962. Vol. 138, P. 949–958.

Scott J. Critical periods in organizational processes // Human Growth. N. Y.; L. 1979. Vol. 3. P. 223–241.

Scott J., Stewart J., De Ghett V. Separation in infant dogs // Separation and Depression. AAAS. 1973. P. 3–32.

Seligman M. Helplessness. San Francisco: Freeman, 1975.

Severova M. Die Entwicklung frühkindlicher Spiele und Analyse ihrer Motivation // Ztschr. Psychol. 1982. Bd. 190, N 3. S. 294–302.

Shipley J., Kolb B. Neural correlates of species – typical behaviour in the Syrian golden hamster // J. Comp. Physiol. Psychol. 1977. Vol. 91, N 5. P. 1056–1073.

Smith P. Does play matter? Functional and evolutionary aspects of animal and human play // Behav. and Brain Sci. 1982. Vol. 5 N 1 P. 139–184.

Strobel M. Social facilitation of operant behayiour in satiated rats // J. Comp. Physiol. Psychol. 1972. Vol. 80, N 3. P. 502–508.

Suboski M., Bartashunas C. Mechanisms for social transmission of peeking preferences to neonatal chicks // J. Exp. Psychol. Anim. Behav. Process. 1984. Vol. 10, N 2. P. 182–194.

Summerlin C., Wolfe J. Social influences on exploratory behaviour in the cotton rats // Communs Behav. Biol. 1971. Vol. 6, N 2. P. 105–109.

Tinbergen N. Social Behaviour in Animals Methuen. L., 1953.

Vargens M. Amygdaloid control over interspecies aggression in the rat // Limbic Epilepsy and Discontrol Syndrome: Proc. 1st Intern. Symp. Sydney. 1980. P. 85–92.

Wasman M., Flynn J. Directed attack elicited from hypothalamus // Arch. Neurol. 1962. Vol. 6, N 3. P. 220–227.

White N., Weingarten H. Effects of amygdaloid lesions on exploration by rats // Physiol. and Behav. 1976. Vol. 17, N 1. P. 73–79.

White R. Motivation reconsidered: the concept of competence // Psychol. Rev. 1959. Vol. 66. P. 297–333.

Wyrwicka W., Long A. The effect of companion on consumption of ethanol solution in cats // Pavlov J. Biol. Sci., 1983, Vol. 18, N 1. P. 49–53.

Zagrodzka J., Brudnias-Stepowska Z., Fonberg E. Impairment of social behaviour in amygdalar cats // Acta neurobiol. exp. 1983. Vol. 43, N 2. P. 63–77.

Zagrodzka J., Fonberg E. Amygdalar area involved in predatory behaviour in cats // Ibid. 1977. Vol. 37, N 2. P. 131–136.

Zagrodzka J., Fonberg E. Predatory versus alimentary behaviour amygdal lesions in cats // Physiol. and Behav. 1978. Vol. 20, N 5. P. 523–531.

Глава 2

Афанасьев В. Человек в управлении обществом. М.: Политиздат, 1977.

Баканов Е. Н., Иванников В. А. О природе побуждения // Вопр. психологии. 1983. № 4. С. 146–154.

Беляев Д. К. Современная наука и проблемы исследования человека // Вопр. философии. 1981. № 3. С. 3–16.

Валуева М. Н. Пороги обнаружения звуковых сигналов, сочетаемых с болевым раздражением наблюдателя или его партнера // Журн. высш. нервн. деятельности. 1969. Т. 19, № 4. С. 714–715.

Выготский Л. С. Собрание сочинений. М.: Педагогика, 1982. Т. 1.

Выготский Л. С. Собрание сочинений. М.: Педагогика, 1984. Т. 6.

Гегель Г. Эстетика. М.: Искусство, 1968. Т. 1.

Грант В. Эволюция организмов. М.: Мир, 1980.

Грызлова И. Н. Соотношение особенностей перцептивной деятельности в эмоциогенных ситуациях разного типа и некоторых личностных характеристик // Нейрофизиологический подход к анализу внутривидового поведения. М.: Наука, 1976. С. 143–157.

Дилигенский Г. Г. Проблема теории человеческих потребностей // Вопр. философии. 1977. № 2. С. 111–117.

Дилигенский Г. Г. Кризис капитализма и проблема потребностей // Вопр. философии. 1982. № 2. С. 95–102.

Драгунская Л. С. Эмоциональное реагирование при различных типах депрессий // Журн. невропатологии и психиатрии. 1983. № 4. С. 555–559.

Кондратов Р. Р. Теоретические вопросы психологического развития индивида в исследованиях И. А. Соколянского и А. И. Мещерякова // Вопр. психологии. 1982. № 2. С. 41–50.

Ломов Б. Ф. Личность в системе общественных отношений // Психол. журн. 1981. Т. 2, № 1. С. 3–17.

Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

Маркуша А. Откровенно говоря // Наука и жизнь. 1979, № 3. С. 66.

Рубинштейн. С. Л. Проблемы общей психологии. М.: Педагогика, 1976.

Симонов П. В. Высшая нервная деятельность человека: Мотивационно-эмоциональные аспекты. М.: Наука, 1975.

Симонов П. В., Ершов П. М. Темперамент. Характер. Личность. М.: Наука, 1984.

Шерток Л. Непознанное в психике человека. М.: Прогресс, 1982.

Щербицкий Г. И. Информация и познавательные потребности. Минск: Изд-во Белорус. ун-та, 1983.

Ядов В. А. (ред.). Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности. Л.: Наука, 1979.

Eccles J. The Human Mystery. Berlin; Heidelberg: Springer Intern., 1979.

Milgram S. Obedience to Authority. N. Y., 1974.

Popper K. On the theory of the obective mind // Akten 14. Intern. Kongr. Philos. Vienna: Herder, 1968. Bd. 1. S. 25–53.

Wilson E. Sociobiology and human beings // Psychohist. Rev. 1983, N 11. P. 2–3, 5–14.

Yarrow L., Messer D. Motivation and cognition in infancy // Origins of Intellegence. N. Y.; L.: 1983. P. 451–477.

Глава 3

Алликметс Л. X., Жарковский А. М. Влияние 1-ДОФА на эмоциональные реакции и обмен серотонина у крыс // Бюл. эксперим. биологии и медицины. 1976, № 2. С. 134–137.

Анохин П. К. Эмоции // БМЭ. 1964. Т. 35. С. 339–343.

Анохин П. К. Философские аспекты теории функциональной системы. М.: Наука, 1978.

Асадова М. С. Межполушарные взаимоотношения при стойких изменениях эмоционального состояния // Физиология человека. 1985. Т. 11, № 3. С. 443–447.

Асратян Э. А. К физиологии подкрепления условного рефлекса // Журн. высш. нервн. деятельности. 1971. Т. 21, № 1. С. 3–13.

Асратян Э. А. Очерки по высшей нервной деятельности. Ереван: Изд-во АН АрмССР, 1977.

Балонов Л. Я., Деглин В. Л. Слух и речь доминантного и недоминантного полушарий. Л.: Наука, 1976.

Батуев А. С. Программирование целенаправленного поведения и ассоциативные системы мозга // Физиол. журн. 1980. Т. 66, № 5. С. 629–641.

Беляев Д. К. Некоторые генетико-эволюционные проблемы стресса и стрессируемости // Вестн. АМН СССР. 1979. № 7. С. 9–14.

Беляев Д. К. Современная наука и проблемы исследования человека // Вопр. философии. 1981. № 3. С. 3–16.

Береговой Г. Т., Пономаренко В. А. Психологические основы обучения человека-оператора готовности к действиям в экстремальных условиях // Вопр. психологии. 1983. № 1. С. 23–32.

Бехтерева Н. П. Здоровый и больной мозг человека. Л.: Наука, 1980.

Борисенко С. А. Влияние психотропных веществ на реакцию самостимуляции // Бюл. эксперим. биологии и медицины. 1977. Т. 83, № 4. С. 429–432.

Брагина Н. Н., Доброхотова Т. А. Проблема функциональной асимметрии мозга // Вопр. философии. 1977. № 2. С. 135–150.

Вальдман А. В., Козловская М. М. Психофармакологический анализ как метод аналитической нейрофизиологии эмоций // Экспериментальная нейрофизиология эмоций. Л.: Наука, 1972. С. 211–243.

Вальдман А. В., Звартау Э. Э., Козловская М. М. Психофизиология эмоций. М.: Медицина, 1976.

Василюк Ф. Е. Психология переживания. М.: Изд-во МГУ, 1984.

Винарская Е. И., Мичурина К. А., Никифоров А. С., Носиков С. М. Ценностный аспект проблемы эмоциональной напряженности: (Психолингвистическое исследование) // Психол. журн. 1980. Т. 1, № 5. С. 113–117.

Воронин Л. Л., Маркевич В. А. Аналог условного рефлекса с регистрацией ответа пирамидного тракта на прямую стимуляцию коры // Докл. АН СССР. 1980. Т. 253, № 4. С. 1005–1009.

Григорьян Г. А. Современные представления о механизмах самостимуляции // Успехи физиол. наук. 1978. Т. 9, № 3. С. 73–94.

Деглин В. Л. Клинико-экспериментальное изучение унилатеральных электросудорожных припадков // Журн. невропатологии и психиатрии. 1973. Т. 73, № 11. С. 1609–1621.

Доброхотова Т. А. К патологии эмоциональной сферы при опухолевом поражении лобных долей мозга // Журн. невропатологии и психиатрии. 1968. Т. 68, № 3. С. 418–422.

Доброхотова Т. А., Брагина Н. Н. Функциональная асимметрия и психопатология очаговых поражений мозга. М.: Медицина, 1977.

Додонов Б. И. Эмоция как ценность. М.: Политиздат, 1978.

Додонов Б. И. О так называемой «информационной теории эмоций» // Психол. журн. 1983. Т. 4, № 2. С. 104–116.

Закусов В. В. Общие принципы действия нейротропных веществ: Четвертое Сеченовское чтение. М., 1972.

Звартау Э. Э., Паткина Н. А. Мотивационные компоненты и самостимуляция при поведенческих реакциях, вызванных электрической стимуляцией гипоталамуса кошек // Журн. высш. нервн. деятельности. 1974. Т. 24, № 3. С. 529–535.

Зенков Л. Р. Некоторые аспекты семиотической структуры и функциональной организации «правополушарного мышления» // Бессознательное. Тбилиси: Мецниереба, 1978. Т. 1. С. 740–750.

Ибрагимов Р. Ш. Участие серотонинергической иннервации базолатеральных ядер миндалевидного комплекса в осуществлении и формировании условных и безусловных пищевых рефлексов: Автореф. дис… канд. биол. наук. Баку: Ин-т физиологии АН АзССР, 1980.

Иваницкий А. М., Курницкая И. В., Собутка С. Электрические реактивные потенциалы на события, имеющие положительную и отрицательную окраску // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 3. С. 413–419.

Иоффе М. Е., Самойлов М. И. Обратные связи в сложных оборонительных рефлексах // Журн. высш. нервн. деятельности. 1972. Т. 22, № 3. С. 466–470.

Келле В. Ж., Налетов И. 3., Соколов Е. Н. Философские основания психологии и общественных наук // Вопр. философии. 1984. № 2. С. 34–49.

Ковалев А. Н., Смирнов Л. М., Рабинович Л. А. О связи внутренней структуры электроэнцефалограммы с эмотивностью // Новые исследования в психологии. № 1(14). М.: Педагогика, 1976. С. 88–91.

Костандов Э. А. Восприятие и эмоции. М.: Медицина, 1977.

Костандов Э. А. Функциональная асимметрия полушарий мозга и неосознаваемое восприятие. М.: Наука, 1983.

Костандов Э. А., Арзуманов Ю. Л. Полушарная асимметрия волны Р_300 на неосознаваемые эмоциональные слова // Журн. высш. нервн. деятельности. 1980. Т. 30, № 3. С. 467–475.

Костандов Э. А., Арзуманов Ю. Л., Генкина О. А. и др. Влияние алкоголя на межполушарные функциональные отношения // Журн. высш. нервн. деятельности. 1981. Т. 31, № 3. С. 451–463.

Котик М. А. О методе оценки осознанного и неосознанного в факторе значимости // Бессознательное. Тбилиси: Мецниереба, 1978. Т. 2. С. 651–659.

Кочубей Б. И. Влияние генотипа и среды на индивидуальные особенности ориентировочной реакции человека // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 3. С. 428–434.

Крауклис А. А., Янсон В. Н., Ширяев Д. А., Казаковская И. А. Индивидуальные особенности вероятностного прогнозирования при умственных и сенсомоторных нагрузках // Высшие функции мозга в норме и патологии. Л.: ИЭМ, 1979. С. 35–44.

Кругликов Р. И. Процесс консолидации и некоторые его нейрохимические механизмы // Успехи физиол. наук. 1978. Т. 9, № 3. С. 3–27.

Лебедев В. И. Этапы психической адаптации в измененных условиях существования // Вопр. психологии. 1980. № 4. С. 50–59.

Мадорский С. В. Экспериментальное изучение эмоциональных реакций у больных с деструкцией медиобазальных структур височной доли мозга // Журн. высш. нервн. деятельности. 1981. Т. 31, № 1. С. 33–39.

Мадорский С. В. Эмоциональные нарушения при поражении медиобазальных структур височной доли мозга. М.: Наука, 1985.

Меницкий Д. Н. Анализ информационных и активационных компонентов подкрепления в условнорефлекторном эксперименте // Журн. высш. нервн. деятельности. 1983. Т. 33, № 5. С. 803–812.

Меницкий Д. Н., Хананашвили М. М. Изменения компонентов эмоциональных реакций у собак при вероятностном подкреплении условных раздражителей и угашении условных рефлексов // Журн. высш. нервн. деятельности. 1969. Т. 19, № 5. С. 876–878.

Мехедова А. Я. Оценка вероятности подкрепления и вегетативные реакции у собак // Нервное напряжение и деятельность сердца. М.: Наука, 1969. С. 185–203.

Милнер П. Физиологическая психология. М.: Мир, 1973.

Михайлова Н. Г., Стайкова Р. М., Черешаров Л. П. Влияние катехоламинов на мотивационный и подкрепляющий эффекты зон самораздражения // Журн. высш. нервн. деятельности. 1979. Т. 29, № 4. С. 815–822.

Нуллер Ю. Л. Депрессия и деперсонализация. Л.: Медицина, 1981.

Нюттен Ж. Мотивация // Экспериментальная психология. М.: Прогресс, 1975. Вып. 5. С. 15–110.

Ольшанский Д. В. Методика экспериментально-психологического исследования эмоциональных состояний больных с локальными поражениями мозга // Вопр. психологии. 1979. № 6. С. 121–123.

Ольшанский Д. В. Нейропсихологический анализ нарушений эмоционально-личностной сферы: Автореф. дис… канд. мед. наук. М.: МГУ, 1979.

Осипов В. П. О физиологическом происхождении эмоций // Сборник, посвящ. 75-летию акад. И. П. Павлова. Л., 1924. С. 109–110.

Павлыгина Р. А. Доминанта и условный рефлекс на стадии генерализации // Журн. высш. нервн. деятельности. 1973. Т. 23, № 4. С. 687–696.

Панина П. С. Нарушения последовательных специализированных движений в цепном условном рефлексе после удаления отдельных полей префронтальной коры у павианов-гамадрилов // Журн. высш. нервн. деятельности. 1983. Т. 33, № 4. С. 645–653.

Попова Н. К. Метаболизм серотонина мозга при доместикации животных // Механизмы поведения. М.: Наука, 1983. С. 28–30.

Преображенская Л. А. Изменения инструментальных пищевых рефлексов при переходе от постоянного к вероятностному режиму подкрепления // Журн. высш. нервн. деятельности. 1974. Т. 24, № 5. С. 965–972.

Рейковский Я. Экспериментальная психология эмоций. М.: Прогресс, 1979.

Русалов В. М. Биологические основы индивидуально-психологических различий. М.: Наука, 1979.

Сараджишвили П. М., Чхенкели С. А., Окуджава В. М. О роли миндалевидного комплекса в деятельности центральных механизмов эмоциональных реакций // Физиология человека. 1977. Т. 3, № 2. С. 195–201.

Селиванова А. Т., Голиков С. Н. Холинергические механизмы высшей нервной деятельности. Л.: Медицина, 1975.

Семенова Т. П., Векшина Н. Л. Особенности обучения крыс на эмоционально-различном подкреплении в условиях направленного изменения уровня мозгового серотонина и норадреналина // Бюл. эксперим. биологии и медицины, 1977. Т. 84, № 8. С. 131–133.

Сидорова О. А. Распознавание мимических и интонационных признаков эмоций больными с поражением речевой зоны коры головного мозга // Журн. высш. нервн. деятельности. 1979. Т. 29, № 4. С. 840–843.

Симонов П. В. Что такое эмоция? М.: Наука, 1966.

Смирнов В. М. Стереотаксическая неврология. Л.: Медицина, 1976.

Тархан А. У., Трауготт Н. Н., Меерсон Я. А. Распознавание эмоциональных и просодических характеристик голоса и сложных неречевых звуков больными с локальными поражениями мозга // Журн. высш. нервн. деятельности. 1981. Т. 81, № 12. С. 1790–1795.

Тихомиров О. К. Структура мыслительной деятельности человека. М.: Изд-во МГУ, 1969.

Тихомиров О. К. Психология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1984.

Трауготт Н. Н. (ред.) Унилатеральный электросудорожный припадок. Л.: Наука, 1979.

Фейгенберг И. М. Мозг. Психика. Здоровье. М.: Наука, 1972.

Физиология человека. М.: Мир, 1985. Т. 1.

Филиппычева Н. А., Фоллер Т. О. О функциональном значении медиальных отделов лобных долей мозга человека // Локализация и организация церебральных функций. М., 1978. С. 172–173.

Шумилина А. И. Влияние удаления лобных областей коры головного мозга на условнорефлекторную деятельность собаки, находящейся в состоянии экспериментального невроза // Бюл. эксперим. биологии и медицины. 1950. № 1. С. 35–39.

Allikmets L. Н. Cholinergic mechanisms in aggressive behaviour // Rev Art. Med. biol. 1974. Vol. 55. P. 19–30.

Arnolds D., Aitink J., Bocyinga P., Loies da Silva F. EEG hippocam pique de l’homme, du chien et du chat // Rev. èlèctroencephalogr. et neurophysiol. clin. 1979. Vol. 9, N 4. P. 326–334.

Bear D. The temporal lobes: an approach to the study of organic behaviour changes // Handbook of Behaviour Neurobiology. N. Y.; L., 1979. Vol. 2. P. 75–95.

Benton A. The neuropsychology of facial recognition // Amer. Psychol. 1980. Vol. 35, N 2. P. 176–186.

Benowitz L., Bear D., Rosenthal R. et al. Hemispheric specialization in nonverbal communication // Cortex. 1983. Vol. 19, N 1. P. 5–11.

Berlyne D. Curiosity and learning // Motivat. and Emot. 1978. Vol. 2, N 2. P. 97–176.

Bozarth M. Opiate reward mechanism mapped by intracranial self-administration // The Neurobiology of Opiate Reward Processes. Amsterdam: Elsevier, 1983. P. 331–359.

Brownell H., Michel D., Powelson J., Gardner H. Suprise but not coherence: sensitivity to verbal humor in right-hemisphere patients // Brain and Lang. 1983. Vol. 18, N 1. P. 20–27.

Brunelli M., Demontis G. Modulation of intercellular communication in the C. N. S. // Boll. Soc. ital. biol. sper. 1984. Vol. 60, N 4. P. 65–69.

Bruyer R. Perception d’éxpressions faciales émotionnelles et lesion cérébrate: influence de la néttete du stimulus // Intern. J. Psychol. 1981. Vol. 16, N 2. P. 87–94.

Buchtel H., Campari F., De Risio C., Rota R. Hemispheric differences in discrimiative reaction time to facial expressions: preliminary observations // Boll. Soc. ital. biol. sper. 1976(77). Vol. 52, N 18. P. 1447–1452.

Butter Ch., Snyder D., McDonald J. Effects of orbital frontal lesions on oversive and aggressive behaviours in rhesus monkeys // J. Comp. Physiol. Psychol. 1970. Vol. 72, N 1. P. 132–144.

Carmon D., Jürgens U. The anterior cingulate cortex, and the phonatory control in monkey and man // Neurosci. and Biobehav. Rev. 1983. Vol. 7, N 3. P. 423–425.

Cicone M., Wapner W., Gardner H. Sensitivity to emotional expressions and situations in organic patients // Cortex. 1980. Vol. 16, N 7. P. 145–158.

Clavier R., Gerfen C. Self-stimulation of the sulcal prefrontal cortex in the rat: direct evidance for ascending dopaminergic mediation // Neurosci. Lett. 1979. Vol. 12, N 2/3. P. 183–187.

Connor J., Watson P. A device for presenting attack opportunity as a reinforcer for operant behaviour // Behav. Res. Meth. and Instrum. 1977. Vol. 9, N 4. P. 349–352.

Cytawa J. The nature of reinforcement in ingestive instrumental conditioning // Abstr. Symp. Instrum. Condit. Jablonna, 1979.

Cytawa J., Jurkowlaniec E. Noradrenergic stimulation of the lateral hypothalamus as a reinforcement in T-maze learning in rats // Acta neurobiol. exp. 1978. Vol. 38, N 4. P. 209–213.

Cytawa J., Jurkowlaniec E., Bialowas J. Positive reinforcement produced by noradrenergic stimulation of the hypothalamus in rats // Physiol. and Behav. 1980. Vol. 25. P. 615–619.

Cytawa J., Trojniar W. The state of pleasure and its role in the instrumental conditioning // Acta nerv. super. 1976. Vol. 18, N 1/2. P. 92–96.

Cytawa J., Trojniar W. Hedonesthesia: the nervous process determining motivated ingestive behaviour // Acta neurobiol. exp. 1978. Vol. 38, N 2/3. P. 139–151.

Davidson R., Schwartz G., Saron C. et al. Frontal versus parietal EEG asymmetry during positive and negative affect // Psychophysiology. 1979. Vol. 16, N 2. P. 202–203.

Dean A., Dyer R. Fasting reverses the response of neurones in the mediobasal hypothalamus of female rats to electrical stimulation of the ventral noradrenergic tract (VNAT) // J. Physiol. (Gr. Brit.). 1984. Vol. 353. P. 101.

De Bastiani P., Di Palma G., Monetti V., Palmonari M. Perceiving emotional conditions in brain damaged and normal people // Behav. and Brain Res. 1983. Vol. 8, N 2. P. 236–238.

De Kosky S., Heilman K., Bowers D. Valenstein E. Recognition and discrimination of emotional faces and pictures // Brain and Lang. 1980. Vol. 9, N 2. P. 206–214.

De Jong R., Itabashi H., Olson J. Memoryloss due to hippocampal lesions // Arch. Neurol. 1969. Vol. 20, N 4. P. 339–348.

Dickenson A., Goldsmith G. Involvement of serotonin in the responses of neurones in rat raphe magnusto noxious peripheral stimuli // J. Physiol. (Gr. Brit.). 1984. Vol. 350. P. 23.

Dimond S., Farrington L., Johnson P. Differing emotional response from right and left hemispheres // Nature. 1976. Vol. 261, N 5562. P. 690–692.

Dricker J., Butters N., Berman G. et al. The recognition and encoding of faces by alcoholic Korsakoff and right hemisphere pationts // Neuropsychologia. 1978. Vol. 16, N 6. P. 683–695.

Eccles J. The Human Psyche. Heidelberg: Springer Intern., 1980.

Eidelberg E., Woodbury C. // Neurobiology of the Amygdala. N. Y.; L.: Plenum press, 1972. P. 609.

Ellison G. Behaviour and the balance between norepinephrine and serotonin // Acta neurobiol. exp. 1975. Vol. 35, N 5/6. P. 499–515.

Ettenberg A., Koob G. Different effects of cholecystokinin and satiety on lateral hypothalamic self-stimulation // Physiol. and Behav. 1984. Vol. 32, N 1. P. 127–130.

Fernandez-Guardiola A. Reminiscences elicited by electrical stimulation of the temporal lobe in humans // Neurobiology of sleep and Memory. N. Y.: Acad. press, 1977. P. 273–280.

Fonberg E. The motivational role of hypothalamus in animal behaviour // Acta neurobiol. exp. 1967. Vol. 27, N 3. P. 303–318.

Gardner H., Ling P., Flamm L., Silverman J. Comprehension and appreciation of humorous material following brain damage // Brain. 1975. Vol. 98, N 3. P. 399–412.

German D., Bowden D. Catecholamine systems as a neural substrate for intracranial self-stimulation: a hypothesis // Brain Res. 1974. Vol. 73. P. 381–419.

Halgren E., Walter R., Cherlow D., Crandall P. Mental phenomena evoked by electrical stimulation of the human hippocampal formation and amygdala // Brain. 1978. Vol. 101. P. 83–117.

Halgren E., Babb Th., Crandall P. Human hippocampal formation EEG desynchronizes during attentiveness and movement // J. EEG and Clin. Neurophysiol. 1978. Vol. 44, N 6. P. 778–781.

Hare R. Orienting and defensive responses to visual stimulus // Psychophysiology. 1973. Vol. 10, N 5. P. 453–464.

Johansson G. Relation of biogenic amines to aggressive behaviour // Med. Biol. 1974. Vol. 52. P. 189–192.

Jurkowlaniec E., Bialowas J. Rewarding effect of noradrenergic stimulation of the amygdala in food deprived rats // Physiol. and Behav. 1981. Vol. 27, N 1. P. 27–31.

Kamp A., Schriier C., Storm van Leeuwen W. Occurrence of «beta bursts» in human frontal cortex related to psychological parametres // J. EEG and Clin. Neurophysiol. 1972. Vol. 33. P. 257–267.

Kertzman C., Demarest J. Inreversibility of imprinting after active versus passive exposure of the object // J. Comp. Physiol. Psychol. 1982. Vol. 96, N 1. P. 130–142.

Kiser R., Lebovitz R. Monoaminergic mechanisms in aversive brain stimulation // Physiol. and Behav. 1975. Vol. 15, N 1. P. 47–53.

Levine R., Chein L., Murphy G. The relation of the intensiry of a need to the amount of perceptual distortion // J. Psychol. 1942. Vol. 13.

Maas J., Fawcett J., Dekirmenjian H. Catecholamine metabolism, depressive illness and drug response // Arch. Gen. Psychiat. 1972. Vol. 26. P. 252–262.

Matties H. Plasticity in the neurons system – an approach to memory research // Neuronal Plasticity and Memory Formation. N. Y.: Raven press, 1982. P. 1–15.

McIntosh T., Barfield R. Brain monoaminergic control of male reproductive behaviour // Behav. and Brain Res. 1984. Vol. 12, N 3. P. 275–281.

Mowrer H. Learning theory and behaviour. N. Y., 1960.

Nadvornik P., Ondrejcakova G. Prispevok k funcnemu vzfahu bimbickej sustavy a hypothalamu // Čs. psychiat. 1984. RoČ. 80, N 2. S. 86–90.

Noll K., Davis J. Stress, learning and neurochemistry in affective disorder // Behav. and Brain Sci. 1982. Vol. 5, N 1. P. 117–119.

Ogren S., Johansson C., Johansson G., Archer T. Serotonin neurones and aversive conditioning in the rat // Scand. J. Psychol. Suppl. 1982. Vol. 1. P. 7–15.

Olds J. Behavioural studies of hipothalamic functions: drives and reinforcements // Biological Foundations of Psychiatry. N. Y.: Raven press, 1976. P. 321.

Panksepp J. Toward a general psychobiological theory of emotions // Behav. and Brain Sci. 1982. Vol. 5, N 3. P. 407–422.

Perkis K. Heart rate change in type A and type В males as a function of response cost and task difficulty // Psychophysiology. 1984. Vol. 21. N 1. P. 14–21.

Price D. Barrell J. Some general laws of human emotion: Interrelationship between intensites of desire, expectation and emotional feeling // J. Person. 1984. Vol. 52. P. 389–409.

Reuter-Lorenz P., Davidson R. Differential contributions of the two cerebral hemispheres to the perception of happy and sad faces // Neuropsychologia. 1981. Vol. 19, N 4. P. 609–613.

Robinson D. Properties of the diffuse thalamocortical system and human personality: a direct test of Pavlovian / Eysenckian theory // Person Indiv. Diff. 1982. Vol. 3. P. 1–16.

Romaniuk A., Golebiewski H. Adrenergic modulation of the hypothalamic cholinergic mechanism in the control of emotional-defensive behaviour in the rat // Acta neurobiol. exp. 1979. Vol. 39, N 5. P. 313–326.

Sachar E., Baron M. The biology of affective disorders // Annu. Rev. Neurosci. 1979. Vol. 2. P. 505–518.

Sackeim H., Gur R. Lateral asymmetry in intensity of emotional expression // Neuropsychologia. 1978. Vol. 16, N 4. P. 473–481.

Safer M., Leventhal H. Ear differences, in evaluating emotional tones of voice and verbal content // J. Exp. Psychol. Human Percept. and Perform. 1977. Vol. 3, N 1. P. 75–82.

Sasaki К., Ono T., Muramoto K.-I. et al. The effects of feeding and rewarding brain stimulation on lateral hypothalamic unit activity in freely moving rats // Brain Res. 1984. Vol. 322, N 2. P. 201–211;

Sasaki К., Ono T., Nishino H. Relationship between lateral hypothalamic unit activity, foodreward and brain stimulation reward // Neurosci. Lett. Suppl. 1983. N 13. P. 18.

Schoenfeld W. «Reinforcement» in behaviour theory // Pavlov J. Biol. Sci. 1978. Vol. 13, N 3. P. 135–144.

Schwartz G., Ahern G., Brown S. Lateralized facial muscle response to positive and negative emotional stimulus // Psychophysiology. 1979. Vol. 16, N 6. P. 561–571.

Schwartz G. Davidson R., Maer F. Right hemisphere lateralization for emotion in the human brain: Interactions with cognition // Science. 1975. Vol. 190 P. 286–288.

Serri G., Ely D. A comparative study of aggression related changes in brain serotonin in mice // Behav. and Brain Res. 1984. Vol. 12, N 3. P. 283–289.

Sigel S., Goldstein D. Decision making behaviour in a two-choice uncertain outcome situation // J. Exp. Psychol. 1959. Vol. 57, N 1.

Stein L. Reward transmitters: Catecholamines and opioid peptides // Psychopharmacology: A Generation of Progress. N. Y.: Raven press, 1978. P. 569–581.

Stein L., Wise D. Serotonin and behavioural inhibition // Serotonin – New Vistas: Biochemical and Behavioural and Clinical Studies. N. Y., 1974. P. 281–291.

Suberi M., McKeever W. Differential right hemisphere memory storage of emotional and non-emotional faces // Neuropsychologia. 1977. Vol. 15, N 6. P. 757–768.

Trojniar W., Cytawa J. Transfer from extero– to interoceptive reinforcement in the course of instrumental conditioning in rats // Acta neurobiol. exp. 1976. Vol. 36, N 4. P. 455–462.

Vanderwolf C., Gutman M., Baker G. Hypothalamic self-stimulation: the role of dopamine and possible relations to neocortical slow wave activity // Behav. and Brain Res. 1984. Vol. 12, N 1. P. 9–19.

van Wolfswinkel L., van Ree J. Hippocampus modulates self-stimulation reward from the ventral tegmental area in the rat // Brain Res. 1984. Vol. 322, N 1. P. 162–166.

Weinberger N., Gold P., Sternberg D. Epinephrine enables Pavlovian flear conditioning under anesthesia // Science. 1984. Vol. 223, N 4636. P. 605–607.

Wyrwicka W. The sensory nature of reward in instrumental behaviour // Pavlov. J. Biol. Sci. 1975. Vol. 10, N 1. P. 23–51.

Глава 4

Абуладзе Г. В. Влияние предварительной эмоциогенной нагрузки на формирование долгосрочной памяти // Совр. проблемы физиологии нервн. и мыш. систем. Тбилиси: Изд-во Тбил. ун-та, 1985. С. 6.

Алексанов С. И., Вайнштейн И. И., Преображенская Л. А. Соотношение электрических потенциалов гиппокампа, миндалин и неокортекса при инструментальных условных рефлексах у собак // Журн. высш. нервн. деятельности. 1984. Т. 34, № 4. С. 694–702.

Андреев Л. Н. К вопросу о механизме гиперактивности у лобэктомированных и каудатэктомированных животных // Журн. высш. нервн. деятельности. 1969. Т. 19, № 6. С. 1082–1083.

Асратян Э. А. Рефлекторная теория и проблема мотиваций // Основные проблемы электрофизиологии головного мозга. М.: Наука, 1974. С. 5–20.

Асратян Э. А. Двусторонняя связь как общенейрофизиологический принцип // Журн. высш. нервн. деятельности. 1981. Т. 31, № 1. С. 3–11.

Балабан П. М., Максимова О. А., Галанина Г. Н. Клеточные реакции при выработке обратной условной связи у виноградной улитки // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 3. С. 497–503.

Батуев А. С. Программирование целенаправленного поведения и ассоциативные системы мозга // Физиол. журн. 1980. Т. 66, № 5. С. 629–641.

Батуев А. С. Высшие интегративные системы мозга. Л.: Наука, 1981.

Батуев А. С. Нейрофизиология коры головного мозга. Л.: Изд-во ЛГУ, 1984.

Батуев А. С. Ассоциативные системы и программирующая деятельность мозга // Ассоциативные системы мозга. Л.: Наука, 1985.

Батуев А. С., Куликов Г. А. Введение в физиологию сенсорных систем. М.: Высш. шк., 1983.

Белый Б. И. О синдроме аспонтанности при опухолях лобных долей // Журн. невропатологии и психиатрии. 1979. Т. 79, № 7. С. 901–907.

Бианки В. Л. Асимметрия мозга животных. Л.: Наука, 1985.

Буреш Я., Бурешова О. Усповнорефлекторное вкусовое отвращение как модель краткосрочной и долгосрочной памяти // Механизмы управления памятью. Л.: Наука, 1979. С. 73–81.

Виноградова О. С. Гиппокамп и память. М.: Наука, 1975.

Гветадзе Л. Б. Влияние электрического повреждения заднего гипоталамуса на цикл бодрствование – сон // Центр. и перифер. механизмов вегетативной нервной системы. Ереван, 1980. С. 46–49.

Гилинский М. А. Участие миндалевидного комплекса в модуляции электрокожных ответов при угашении ориентировочной реакции у кошек // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 3. С. 578–580.

Гончар Ю. А. Организация афферентных входов в миндалевидный комплекс кошки: Автореф. дис… канд. биол. наук. Киев: Ин-т физиологии АН УССР, 1984.

Давитулиани Д. Ш., Корели А. Г. Влияние диазепама на эмоциональные реакции кролика, вызванные стимуляцией ядер гипоталамуса // Сообщ. АН ГССР. 1982. Т. 105, № 2. С. 377–380.

Досталек С. Анализ динамики выработки условного рефлекса // Формирование и торможение условных рефлексов. М.: Наука, 1980. С. 276–279.

Ильюченок Р. Ю. (ред.). Миндалевидный комплекс. Новосибирск: Наука, 1981.

Карамян А. И., Соллертинская Т. Н. Значение структур лимбического мозга в условнорефлекторной деятельности у кроликов // Физиол. журн. 1982. Т. 68, № 7. С. 868–884.

Костандов Э. А., Важнова Т. Н., Генкина О. А. и др. Влияние словесного подкрепления на вызванную корковую активность // Журн. высш. нервн. деятельности. 1984. Т. 34, № 5. С. 833–840.

Костюк П. Г. Методологические проблемы современной нейрофизиологии // Биология и медицина. М.: Наука. 1985. С. 37–46.

Крауклис А. А., Янсон В. Н., Ширяев Д. А., Казаковская И. А. Индивидуальные особенности вероятностного прогнозирования при умственных и сенсомоторных нагрузках // Высшие функции мозга в норме и патологии. Л.: ИЭМ, 1979. С. 35–44.

Ливанов М. Н. Пространственная организация процессов головного мозга. М.: Наука, 1972.

Максимова О. А. Формирование двигательной пищедобывательной условной реакции с двусторонней связью у виноградной улитки // Журн. высш. нервн. деятельности. 1979. Т. 29, № 4. С. 793.

Максимова О. А., Балабан П. И. Нейронные механизмы пластичности поведения. М.: Наука, 1983.

Малюкова И. В. Эволюция сложных форм поведения у позвоночных: Автореф. дис… д-ра биол. наук. Л.: Ин-т физиологии АН СССР, 1981.

Мехедова А. Л. Оценка вероятности подкрепления у собак после экстирпации префронтальной коры // Журн. высш. нервн. деятельности. 1974. Т. 24, № 3. С. 506–512.

Орджоникидзе Ц. А. Влияние предварительного электрического раздражения структуры на скорость выработки реакции самостимуляции мозга // Современные проблемы физиол. нерв, и мыш. систем. Тбилиси: Изд-во ТГУ, 1985. С. 136–137.

Орлов А. А., Пирогов А. А., Шефер В. И. Сравнительная характеристика активности нейронов лобной и моторной коры обезьян при осуществлении движения // Физиол. журн. 1979. Т. 65, № 12. С. 1727–1733.

Павлыгина Р. А. Доминанта и условный рефлекс на стадии генерализации // Журн. высш. нервн. деятельности. 1973. Т. 23, № 4. С. 687–696.

Павлыгина Р. А. Доминанта и ее значение в поведении животного // Успехи физиол. наук. 1982. Т. 13, № 2. С. 31–47.

Павлыгина Р. А. Стадия специализации доминанты и целенаправленное поведение // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 4. С. 611–624.

Павлыгина Р. А., Соколов С. С. Роль доминанты в целенаправленном поведении животных // Электрофизиологические исследования стационарной активности в головном мозге. М.: Наука, 1983. С. 34–54.

Павлыгина Р. А., Труш В. Д., Михайлова Н. Г., Симонов П. В. Взаимоотношение электрической активности мозговых структур в процессе мотивированного поведения // Функциональное значение электрических процессов головного мозга. М.: Наука, 1977. С. 58–67.

Петров Е. С. Роль гиппокампа в регуляции эмоционального возбуждения // XXIV Всесоюз. совещ. по пробл. высш. нервн. деятельности: Материалы секц. докл. М.: Наука, 1974. С. 68.

Пигарева М. Л. Лимбические механизмы переключения (гиппокамп и миндалина). М.: Наука, 1978.

Пигарева М. Л. Экспериментальная нейропсихология эмоций: Автореф. дис… д-ра биол. наук, М.: Ин-т ВНД и НФ АН СССР, 1983.

Поляков Е. Л., Талан М. И., Черниговский В. Н. Организация влияний гипоталамуса на вегетативные функции // Локализация и организация церебральных функций. М.: Наука, 1978. С. 132–133.

Попова Н. С., Гнеушев Г. Н., Деревягин В. И. Вызванные потенциалы структур мозга при формировании реакции избегания // Журн. высш. нервн. деятельности. 1982. Т. 32, № 1. С. 10–19.

Руис Р. О двух типах условных рефлексов // Журн. высш. нервн. деятельности. 1984. Т. 34, № 5. С. 822–832.

Русалов В. М. Биологические основы индивидуально-психологических различий. М.: Наука, 1979.

Русалов В. М. О взаимоотношении свойств темперамента и эффективности индивидуальной и совместной деятельности // Психол. журн. 1982. Т. 3, № 6. С. 50–59.

Русалова М. Н. Роль эмоций в регуляции уровня бодрствования: Дис… д-ра биол. наук. М.: Ин-т ВНД и НФ АН СССР, 1983.

Семагин В. Н. О зависимости прямых и обратных связей в питьевых инструментальных рефлексах у крыс от уровня мотивации // Журн. высш. нервн. деятельности. 1983. Т. 33, № 2. С. 368–371.

Судаков К. В. Биологические мотивации. М.: Медицина, 1971.

Суворов Н. Ф. Данилова Л. К., Дрягин Ю. М., Шуваев В. Т. Орбито-каудатный уровень организации условного рефлекса // Физиол. журн. 1981. Т. 67, № 10. С. 1437–1452.

Ухтомский А. А. Очерк физиологии нервной системы // Собр. соч. Л.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. 4.

Чепурнов С. А., Чепурнова Н. Е. Миндалевидный комплекс мозга. М.: Изд-во МГУ, 1981.

Шевченко Д. Г. Отражение вероятностной структуры среды в активности нейронов зрительной коры кроликов // Журн. высш. нервн. деятельности. 1982. Т. 32, № 5. С. 973–976.

Adey W. R., Walter D. Е., Hendrix С. Computer techniques in correlation and spectral analyses of cerebral slow waves during discriminative behaviour // Exp. Neurol. 1961. Vol. 3, N 6. P. 501–524.

Alexander J., Audesirk T., Audesirk G. Rapid, nonaversive conditioning in a freshwater gastropod. II: Effects of temporal relationships of learning // Behav. and Neural Biol. 1982. Vol. 36. P. 391–402.

Aou Sh. Нейронная активность префронтальной коры обезьян в процессе мотивационного поведения и влияние фармакологических веществ (япон.) // Fukuoka acta med. 1982. Vol. 73. N 6. P. 308–327.

Aou Sh., Oomura Y. Behavioural significance of monkey hypothalamic glucosesensetive neurons // Brain Res. 1984. Vol. 302, N 1. P. 69–74.

Aou Sh., Oomura Y., Nishino H. Role of requlatory substances on the monkey lateral hypothalamic neuron activity during feeding behaviour // Neurosci. Lett. Suppl. 1983. N 13. P. 19.

Audesirk T., Alexander J., Audesirk G., Moyer C. Rapid, nonaversive conditioning in a freshwater gastropod. I: Effects of age and motivation // Behav. and Neural Biol. 1982. Vol. 36. P. 379–390.

Bachevalier J., Mishkin M. An early and late developing system for learning and retention in infant monkeys // Behav. Neurosci. 1984. Vol. 98, N 5. P. 770–778.

Burton M. J., Rolls E. F., Mora F. Effects of hunger on the responses of neurons in the lateral hypothalamus to the sight and taste of food // Exp. Neurol. 1976. Vol. 51, N 3. P. 668–677.

Casey K. L., Keene J. J. Unit analysis of the awake animal: pain and self-stimulation // Brain Unit Activity during Behaviour. Springfield, 1973. P. 115–129.

Denenberg V. H. Hemispheric laterality in animals and the effects of early experience // Behav. and Brain Sci. 1981. Vol. 4, N 1. P. 1–49.

Devenport L., Hollowy F. The rat’s resistance to superstition: role of the hippocampus // J. Comp. Physiol. Psychol. 1980. Vol. 94, N 4. P. 621–705.

Divac I., Kosmal Q. Subcortical projections to the prefrontal cortex in the rat as revealed by the horseradish peroxidase technique // Neuroscience. 1978. Vol. 3. P. 785–796.

Evarts E., Kimura M., Wurtz R., Hikosaka О. Behavioural correlates of activity in basal ganglia neurons // Trends Neurosci. 1984. Vol. 7, N 11. P. 447–453.

Fantin G., Bottecchia D. Effect of nucleus accumbens distruction in rat // Experientia. 1984. Vol. 40, N 6. P. 573–575.

Gloor P. Amygdala // Handbook of Physiology. Wash. (D. C.): Amer. Physiol. Soc., 1960. Vol. 2. Neurophysiology. P. 1395–1420.

Gormezano I., Tait R. The Pavlovian analysis of instrumental conditioning // Pavlov. J. Biol. Sci. 1976. Vol. 11, N 1. P. 37.

Gray J. The Neuropsychology of Anxiety: an Enquiry into the Functions of the Septohippocampal system. Oxford; N. Y.: Oxford Univ. press, 1982.

Henke P. G. Dissociation of the frustration effect and the partiel reinforcement extinction effect after limbic lesions in rats // J. Comp. Physiol. Psychol. 1977. Vol. 91, N 5. P. 1032–1038.

Hirsh R. The hippocampus and contextual retrieval of information from memory: a theory // Behav. Biol. 1974. Vol. 12, N 4. P. 421–444.

Inoue M., Oomura Y., Aou Sh., Nishino H., Sikdar S. Reward related neuronal activity in monkey dorsolateral prefrontal cortex during feeding behaviour // Brain Res. 1985. Vol. 326, N 2. P. 307–312.

Jarrard L., Becker I. The effects of selective hippocampal lesions on DRL behaviour in rats // Behav. Biol. 1977. Vol. 21, N 3. P. 393–404.

Keefe J., Nadel L. The hippocampus as a cognitive map // Behav. and Brain Sci. 1979. Vol. 2. P. 487–533.

Kimble D., Kimble R. The effect of hippocampal lesions on extinction and «hypothesis» behaviour in rat // Physiol. and Behav. 1970. Vol. 5, N 7. P. 735–738.

Kolb B. Functions of the frontal cortex of the rat: a comparative review // Brain Res. Rev. 1984. Vol. 8, N 1. P. 65–98.

Korczynski R., Fonberg E. Instrumental reactions and food and water intake in medial amygdal rats // Acta neurobiol. exp. 1976. Vol. 36. P. 667–686.

Koreli A. Influences of dorsal and ventral hippocampus on hypothalamic self-stimulation // Physiol. and Behav. 1977. Vol. 19. P. 713–717.

Linseman M. A., Olds I. Activity changes in rat hypothalamus, preoptic area and striatum associated with pavlovian conditioning // J. Neurophysiol., 1973. Vol. 36, N 6. P. 1038–1050.

Lukaszewska I., Korczynski R., Kostarczyk E., Fonberg E. Food-motivated behaviour in rats with cortico-basomedial amygdala damage // Behav. Neurosci. 1984. Vol. 98, N 3. P. 441–451.

Malamut B., Saunders R., Mishkin M. Monkeys with combined amygdalo-hippocampal lesions succeed in object discrimination learning despite 24-hour intertrial intervals // Ibid. N. 5. P. 759–769.

Matsuo R., Shimizu N., Kusano K. Lateral hypothalamic modulation of oral sensory afferent activity in nucleus tractus solitarius neurons in rats // J. Neurosci. 1984. Vol. 4, N 5. P. 1201–1207.

Means L., Walker D., Isaacson R. Faciltated single – alternation go, no-go acquisition following hippocampectomy in the rat // J. Comp. Physiol. Psychol. 1970. Vol. 72, N 1. P. 278–285.

Mink J., Sinnamon H. Adams D. Activity of basal forebrain neurons in the rat during motivated behaviours // Behav. and Brain Res. 1983. Vol. 8, N 1. P. 85–108.

Mogenson G., Jones D., Yim Chi Yiu. From motivation to action functional interface between the limbic system and the motor system // Progr. Neurobiol. 1980. Vol. 14, N 2/3. P. 69–97.

Mora F., Rolls E. T., Burton M. J. Modulation during learning of the responses of neurons in the lateral hypothalamus to the sigh of food // Exp. Neurol. 1976. Vol. 53, N 2. P. 508–519.

Morrell F., Barlow J., Brazier M. Analysis of conditioned repetitive response by means of the average response computer // Recent Advances in Biology and Psychiatry. N. Y.; L.: Grune and Stratton, 1960. P. 123–137.

Nauta W. Some efferent connections of the prefrontal cortex in the monkey // The Frontal Granular Cortex and Behaviour. N. Y., 1964. P. 397.

Nauta W. Neural associations of the frontal cortex // Acta neurol. exp. 1972. Vol. 32. P. 125–140.

Niki H. Reward-related and error-related neurons in the primate frontal cortex // Learning and Memory Drugs Reinforcer. Amsterdam, 1982. P. 22–34.

Nishino H., Ono T., Sasaki K., Muramoto K. Characterishes of glucose-sensitive neurons in monkey feeding center // J. Physiol. Soc. Jap. 1979. Vol. 41, N 8/9. P. 316.

Olds M. E. Short-term changes in the firing pattern of hypothalamic neurons during Pavlovian conditioning // Brain Res. 1973. Vol. 58, N 1. P. 95–116.

Olton D., Becker J., Handelmann G. Hippocampus, space, and memory // Behav. and Brain Sci. 1979. Vol. 2. P. 313–365.

Ono T. Responses of lateral hypothalamus and amygdala neurons to food and nonfood stimulus // Integrative Control Function of Brain. Tokyo; Amsterdam, 1981. Vol. 3. P. 323–325.

Oomura Y., Takigama M. Input-output organization between the frontal cortex and the lateral hypothalamus // Mechanisms in Trans Mission of Signals for Conscious Behaviour / Ed. T. Dsiraju. Amsterdam: Elsevier, 1976. P. 163–192.

Pearlson G., Robinson R. Suction lesions of the frontal cerebral cortex in the rat induce assymmetrical behavioral and catecholaminergic responses // Brain Res. 1981. 218 (1–2) 233–242.

Peterson M. Neural lateralization of species-specific vocalizations by Japanese Macaques // Science. 1978. Vol. 202. P. 324–327.

Peterson M. Neural lateralization of vocalization by Japanese Macaques: communicatine significance is more important than acoustic structure // Behav. Neurosci. 1984. Vol. 98, N 5. P. 779–790.

Rebert Ch. S. Cortical and subcortical slow potentials in the monkeys brain during a preparatory interval // J. EEG and Clin. Neurophysiol. 1972. Vol. 33, N 4. P. 389–402.

Reeves D., Martin Ch., Ghiselli W. Influence of amygdaloid lesions of self-punitive behaviour in rats // Physiol. and Behav. 1977. Vol. 18, N 6. P. 1089–1093.

Richardson J. S. The amygdala: historical and functional analysis // Acta neurol. exp. 1973. Vol. 33, N 3. P. 623–648.

Rolls E. T., Cooper S. Activation of neurons in the prefrontal by brainstimulation reward in the rat // Brain Res. 1973. Vol. 60, N 2. P. 351–368.

Rolls B., Rolls E. T. Effects of lesions in the basolateral amygdala of fluid intake in the rat // J. Comp. Physiol. Psychol. 1973. Vol. 83, N 2. P. 240–247.

Rolls B., Rolls E. T. Thirst. Cambridge: Cambridge Univ. press, 1982.

Rolls E. T., Roper-Hall Q. Sanghera M. K. Activity of neurones in the substantia innominate and lateral hypothalamus during the initiation of feeding in the monkey // J. Physiol. (Gr. Brit.). 1977. Vol. 272, N 1. P. 24.

Russell R., Thompson R. Amygdaloid unit activity during classical conditioning of the nictitating membrane response in rabbit // Physiol. and Behav. 1984. Vol. 32, N 4. P. 527–539.

Sahgal U. Functions of the hippocampal system // Trends Neurosci. 1980. Vol. 3, N 5. P. 116–119.

Sandner G. Schmitt P., Karli P. Effect of medial hypothalamic stimulation inducing both escape and approach on unit activity in rat mesencephalon // Physiol. and Behav. 1982. Vol. 29, N 2. P. 269–274.

Schallert T. Adipsia produced by lateral hypothalamic lesions: facilitation of recovery by preoperative restriction of water intake // J. Comp. Physiol. Psychol. 1982. Vol. 96, N 4. P. 604–614.

Schconfeld Th., Hamilton W. Disruption of appetite but not hunger or satiety following small lesions in the amygdala of rats // Ibid. 1981. Vol. 95, N 4. P. 565–587.

Sclafani A., Belluzzi J., Grossman S. Effects of lesions in the hypothalamus and amygdala on feeding behaviour in the rat / Ibid. 1970. Vol. 79. P. 394–403.

Segal M., Olds J. Behaviour of units in hippocampal circuit of the rat during learning // J. Neurophysiol. 1972. Vol. 35, N 5. P. 680–690.

Stevens R. Probability discrimination learning in hippocampectomized // Physiol. and Behav. 1973. Vol. 10, N 6. P. 1023–10.

Stricker E., Andersen Q. The lateral hypothalamic syndrome: comparison with the syndrome of anorexia nervosa // Life Sci. 1980. Vol. 26, N 23. P. 1927–1934.

Thorpe S., Rolls E., Maddison E. The orbitofrontal cortex: neuronal activity in the behaving monkey // Exp. Brain Res. 1983. Vol. 49, N 1. P. 93–115.

Ursin H. Effect of amygdaloid lesions on avoidance behaviour and visual discrimination in cats // Exp. Neurol. 1965. Vol. 11. P. 298–317.

Watanabe T., Niki H. Hippocampal unit activity and delayed response in the monkey // Brain Res. 1985. Vol. 325, N 1/2. P. 241–254.

Zagrodska J., Fonberg E. Alimentary instrumental responses and neurological reflexes in amygdalar cats // Acta neurobiol. exp. 1979. Vol. 39, N 3. P. 143–156.

Zagrodska J., Brudnias-Stepowska Z., Fonberg E. Impairment of social behaviour in amygdalar cats // Ibid. 1983. Vol. 43, N 2. P. 63–77.

Глава 5

Айрапетянц M. Г., Вейн А. М. Неврозы в эксперименте и клинике. М.: Наука, 1982.

Бассин Ф., Рожнов В., Рожнова М. Некоторые вопросы эмоциональной напряженности // Коммунист. 1974. № 14. С. 60–70.

Беляев Д. К. Некоторые генетико-эволюционные проблемы стресса и стрессируемости // Вестн. АМН СССР. 1979. № 7. С. 9–14.

Вейн А. М. Лекции по неврологии неспецифических систем мозга. М., 1974.

Воскресенский Б. А. Клинико-статистические данные о психотравмирующих переживаниях при некоторых формах психогений // Журн. невропатологии и психиатрии. 1980. Т. 80. № 8. С. 1191–1195.

Думенко В. Н. Носарь В. И. Пищевые инструментальные условные рефлексы у собак с разным типом нервной системы // Журн. высш. нервн. деятельности. 1980. Т. 30, № 5. С. 927–936.

Зачепицкий Р. А. К вопросу об эпидемиологических исследованиях клинических форм неврозов // Журн. невропатологии и психиатрии. 1983. Т. 83, № 11. С. 1721–1724.

Карвасарский Б. Д. Медицинская психология. Л.: Медицина, 1982.

Мадорский С. В. Эмоциональный тон ощущений при стимуляции кожи электрическим током у больных с поражением медиобазальных структур височной доли мозга // Журн. высш. нервн. деятельности. 1982. Т. 32, № 2. С. 218–223.

Мерлин В. С., Вяткин Б. А. Общая психология. М.: Просвещение, 1976.

Мясищев В. Н. Личность и неврозы. Л., 1960.

Небылицын В. Д. К вопросу об общих и частных свойствах нервной системы // Вопр. психологии. 1968. № 4. С. 29–43.

Овчинникова И. Представление о счастье // Сов. экран. 1976. № 17. С. 3–4.

Орбели Л. А. Избранные труды. М.; Л.: Наука, 1964. Т. 3.

Павлов И. П. Письмо к Г. К. Кованько // Физиол. журн. 1954. Т. 40, № 5. С. 618.

Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. М.: Наука, 1973.

Полянцев В. А., Румянцева А. Г., Куликов М. А. Исследование особенностей эмоциональных реакций у лиц с различным уровнем нейротизма // Физиология человека. 1985. Т. 11, № 4. С. 594–605.

Преображенская Л. А. Индивидуальные особенности гиппокампальной электрической активности и условнорефлекторной деятельности у собак // Журн. высш. нервн. деятельности. 1981. Т. 31, № 3. С. 479–488.

Русалов В. М. О природе темперамента и его месте в структуре индивидуальных свойств человека // Вопр. психологии. 1985. № 1. С. 19–32.

Симонов П. В. Условные реакции эмоционального резонанса у крыс // Нейрофизиологический подход к анализу внутривидового поведения. М.: Наука, 1976. С. 6–26.

Смирнов В. М., Панасюк А. Ю. Методы экспериментально-психологического исследования // Методы клинической нейрофизиологии. Л.: Наука, 1977. С. 231–259.

Судаков К. В., Душкин В. А., Юматов Е. А. Генетические и индивидуальные различия сердечно-сосудистых нарушений у крыс при экспериментальном эмоциональном стрессе // Вестн. АМН СССР. 1981. № 12. С. 32–39.

Ушаков Г. К. Пограничные нервно-психические заболевания. М.: Медицина, 1978.

Хананашвили М. М. Информационные неврозы. Л.: Медицина, 1978.

Хананашвили М. М. Патология высшей нервной деятельности (поведения). М.: Медицина, 1983.

Хоничева Н. М., Ильяна Вильяр. Характер поведения в ситуации избегания как критерий оценки типологических особенностей крыс // Журн. высш. нервн. деятельности. 1981. Т. 31, № 5. С. 975–983.

Чайченко Г. М. Зависимость обучения крыс от их общей возбудимости // Журн. высш. нервн. деятельности. 1982. Т. 32, № 5. С. 980–982.

Шевко Г. И. Типологические характеристики высшей нервной деятельности и особенности электрической активности головного мозга: Автореф. дис… канд. биол. наук. Киев: Ин-т физиологии АН УССР, 1980.

Ширяева Н. В., Вайдо А. И. Генетика нейроанатомических признаков и возможная связь с особенностями поведения животных // Журн. высш. нервн. деятельности. 1980. Т. 30, № 1. С. 71–79.

Andersen Р., Eccles J. Inhibitory phasing of neuronal discharge // Nature. 1962. Vol. 96, N 4855. P. 645.

Andress D., Church M. Differences in brainstem auditory evoked responses between introverts and extraverts as a function of stimulus intensity // Psychophysiologia. 1981. Vol. 18, N 2. P. 156–157.

Cheliout F., Sgouropoulos P., Hazemann P., Lille F. Rythme thêta postérieur au cours de la veille active chez l’homme // Rev. élétroencephalorg. et neurophysiol, clin. 1979. Vol. 9, N 1. P. 52–57.

Deakin J., Exley K. Personality and malefemale influences oh the EEG alpha rhythm // Biol. Psychol. 1979. Vol. 8, N 4. P. 285–290.

Eysenck H. Human typology, higher nervous activity and factor analysis // Biological bases of individual behaviour. N. Y.; L.: Acad. press, 1972. P. 165–181.

Eysenck H. The measurement of emotion: psychological parameters and methods // Emotions: their Parameters and Measure. N. Y.: Raven press, 1975. P. 439–467.

Eysenck H. Personality and psychosomatic diseases // Acta nerv. super. 1981. Vol. 23, N 2. P. 112–129.

Eysenck H., Eysenck S. Psychoticism as a Dimension of Personality. L.: Hodder and Stoughton, 1976.

Eysenck H. Levey A. Conditioning, introversion-extraversion and the strength of the nervous system // Biological Bases of Individual Behaviour. N. Y.; L.: Acad. press, 1972. P. 206–220.

Garcia-Sevilla L. Extraversion and neuroticism in rat // Person. and Individ. Diff. 1984. Vol. 5, N 5. P. 511–532.

Gilliland K., Andress D., Bracy S. Differences in EEG alpha index between extraverts and introverts // Psychophvsiology. 1981. Vol. 18, N 2. P. 156.

Gray J. The psychophysiological nature of introversion-extraversion: a modification of Eysenck’s theory // Biological Bases of Individual Behaviour. N. Y.; L.: Acad. press, 1972. P. 182–205.

Gudjonsson G. Extraversion and the defection of deception: comments of the paper by Bradley and Janisse //Person. and Individ. Diff. 1982. Vol. 3, N 2. P. 215–216.

Furnham A. Personality and values // Ibid. 1984. Vol. 5, N 4. P. 483–485.

Irmis F., Radil-Weiss T., Lat J., Krekule I. Inter-individual differences in hippocampal theta activity during habituation // J. EEG and Clin. Neurophysiol. 1970. Vol. 28, N 1. P. 24–31.

Isaacson R. Limbic system contributions to goal-directed behaviour // Neural Mechanisms of Goal-Directed Behaviour and learning. N. Y.: Acad. press, 1980. P. 409–423.

Isaacson R., McClearn G. The influence of brain damage on locomotor behaviour of mice selectively bred for high or low activity in the open field // Brain Res. 1978. Vol. 150. P. 559–567.

Oakeshott J., Glow P. Genetic and environmental determinants of sensory contingent bar pressing in laboratory rats // Austral. J. Psychol. 1980. Vol. 32, N 1. P. 31–43.

Simonov P. V. Role of limbic structures in individual characteristic of behaviour // Acta neurobiol. exp. 1981. Vol. 41. P. 573–582.

Wilson G. Introversion / Extraversion / Dimensions of Personality. L.; Wiley, 1978. P. 217–261.

Wimer C., Wimer R., Roderick T. Some behavioural differences associated with relative size of hippocampus in the mouse // J. Comp. Physiol. Psychol. 1971. Vol. 76, N 1. P. 57–65.

Zuckerman M. Sensation seeking: a comparative approach to a human trait // Behav. and Brain Sci. 1984. Vol. 7, N 3. P. 413–471.

Глава 6

Адамар Ж. Исследование психологии изобретения в области математики. М.: Сов. радио, 1970.

Аронс Е. К., Васильева В. М., Тиунова А. А. Исследование ЭЭГ и двигательных показателей восприятия и возможности переноса информации из второй стадии в фазу быстрого сна у человека // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 2. С. 228–231.

Бухтадзе И. М., Кадагишвили Л. Г., Кеуба М. Н., Каландаришвили Т. В. Эксперименты по определению феномена бессознательного на основе квантово-волновой теории мышления // Материалы IV Всесоюз. съезда психологов. Тбилиси, 1971. С. 124.

Вернадский Л. С. Биогеохимические очерки. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940.

Выготский Л. С. Собрание сочинений. М.: Педагогика, 1984. Т. 6.

Гегель Г. Лекции по эстетике // Сочинения. М.: Соцэкгиз, 1938. Т. 12, кн. 1.

Гегель Г. Работы разных лет // Вопр. философии. 1970. № 5. С. 121.

Гершуни Г. В., Кожевников В. А., Марусева А. М., Чистович Л. А. Об особенностях образования временных связей на неощущаемые звуковые раздражения у человека // Бюл. эксперим. биологии и медицины. 1948. Т. 26, № 3. С. 205.

Григолава В. В. Бессознательное и установка // Вопр. психологии. 1984. № 3. С. 145–150.

Гриндель О. М. Межполушарные отношения в коре большого мозга по показателю когерентности ЭЭГ при восстановлении сознания и речи после длительной комы // Журн. высш. нервн. деятельности. 1985. Т. 35, № 1. С. 60–67.

Деглин В. Л. Функциональная асимметрия мозга человека: Автореф. дис… д-ра мед. наук. Л.: Ин-т физиологии АН СССР, 1984.

Доброхотова Т. А., Гриндель О. М., Брагина Н. И. и др. Восстановление сознания после длительной комы у больных с тяжелой черепномозговой травмой // Журн. невропатологии и психиатрии. 1985. Т. 85, № 5. С. 720–726.

Дубровский Д. И. Информация. Сознание. Мозг. М.: Высш. шк., 1980.

Иваницкий А. М. Мозговые механизмы оценки сигналов. М.: Медицина, 1976.

Иваницкий А. М., Стрелец В. Б. Поиск причинных связей между мозговыми и психическими явлениями при исследовании восприятия // Физиология человека. 1981. Т. 7, № 3. С. 528–540.

Иваницкий А. М., Стрелец В. Б., Корсаков И. А. Информационные процессы мозга и психическая деятельность. М.: Наука, 1984.

Кликс Ф. Об эволюции когнитивных процессов и возможностей // Психол. журн. 1980. Т. 1, № 6. С. 3–17.

Костандов Э. А. Сознание и бессознательное как проблема высшей нервной деятельности человека // Журн. высш. нервн. деятельности. 1984. Т. 34, № 3. С. 403–411.

Костандов Э. А. О латерализации эмоциональных функций // Физиол. журн. 1984. Т. 70, № 7. С. 976–982.

Кропотов Ю. Д. Нейрофизиологические механизмы опознания и памяти у человека: Автореф. дис… д-ра биол. наук. Л.: НИИ ЭМ АМН СССР, 1984.

Куранов В. П., Русалов В. М. Структура формально-динамических свойств психики человека в процессе взаимодействия сигнальных систем // Психол. журн. 1984. Т. 5, № 1. С 45–54.

Леонтьев А. Н. Избранные психологические произведения. М.: Педагогика, 1983. Т. 2.

Ливанов М. Н., Свидерская Н. Е. Психологические аспекты феномена пространственной синхронизации потенциалов // Психол. журн. 1984. Т. 5, № 5. С. 71–83.

Липер Р. У. Мотивационная теория эмоций // Психология эмоций: Тексты. М.: Изд-во МГУ, 1984.

Лурия А. Р. Язык и сознание. М.: Изд-во МГУ, 1979.

Любищев А. А. Проблемы формы, систематики и эволюции организмов. М.: Наука, 1982.

Маркес Г. Г. Поэзия и трезвость фантазии // Лит. газ. 1982. № 47. С. 15.

Мейен С. В., Чайковский Ю. В. О работах А. А. Любищева по общим проблемам биологии // Любищев А. А. Проблемы формы, систематики и эволюции организмов. М.: Наука, 1982.

Налимов В. В., Дрогалина Ж. А. Вероятностная модель бессознательного. Бессознательное как проявление семантической вселенной // Психол. журн. 1984. Т. 5, № 6. С. 111–122.

Николаенко Н. Н. Асимметрия полушарий мозга и цветовосприятие // Вопр. эволюц. физиологии. Л.: Наука, 1982. С. 229.

Новиков К. А. О некоторых аспектах проблемы свободного выбора // Вопр. философии. 1972. № 12. С. 102–111.

Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. М.: Наука, 1973.

Панов Е. Н. Знаки. Символы. Языки. М.: Знание, 1984.

Потулова Л. А., Васильев Я. А. Предстимульные ЭЭГ и вызванные потенциалы человека при опознании значимого светового стимула // Физиология человека. 1985. Т. 11, № 4. С. 580–585.

Пучинская Л. М. Вызванные потенциалы при мысленном представлении изменения интенсивности световых стимулов // Журн. высш. нервн. деятельности. 1974. Т. 24, № 1. С. 18–28.

Ротенберг В. С. Адаптивная функция сна. М.: Наука, 1982.

Ротенберг В. С. Гипноз и образное мышление // Психол. журн. 1985. Т. 6, № 2. С. 128–133.

Рубцов А. В. О «многозначности» искусства и «однозначности» науки // Вопр. философии. 1985. № 7. С. 107–115.

Симонов П. В. Эмоциональное возбуждение и «психический мутагенез» // Второй симпоз. по пробл. «Человек и машина». М.: НТО им. А. С. Попова, 1966. С. 28–35.

Симонов П. В. Высшая нервная деятельность человека. Мотивационно-эмоциональные аспекты. М.: Наука, 1975.

Симонов П. В. Категории сознания, подсознания и сверхсознания в творческой системе К. С. Станиславского // Бессознательное. Тбилиси: Мецниереба, 1978. Т. 2. С. 518–528.

Симонов П. В. О познавательной функции сопереживания // Вопр. философии. 1979. № 9. С. 137–142.

Симонов П. В. Эмоциональный мозг. М.: Наука, 1981.

Симонов П. В. Неосознаваемое психическое: подсознание и сверхсознание // Природа. 1983. № 3. С. 24–31.

Симонов П. В., Ершов П. М. Темперамент. Характер. Личность. М.: Наука, 1984.

Спиноза Б. Этика. М.: Наука, 1932.

Спрингер С., Дейч Г. Левый мозг, правый мозг. М.: Мир, 1983.

Суворов И. Ф., Фирсов Л. А. Приматологический аспект в сравнительно-физиологическом изучении поведения // Проблемы высшей нервной деятельности и нейрофизиологии. Л.: Наука, 1975. С. 87–106.

Узнадзе Д. Н. Место бессознательного в психологии // Вестн. Тбил. ун-та. 1919, № 1. С. 178.

Фейгенберг И. М. Зрительный феномен, требующий применения принципа дополнительности в описании // Докл. АН СССР. 1980. Т. 253, № 2. С. 500–502.

Фейгенберг И. М. Принцип дополнительности в описании психических явлений // Природа. 1985. № 2. С. 94–101.

Фейнберг Е. Л. Кибернетика. Логика. Искусство. М.: Радио и связь, 1981.

Черниговская Т. В., Балонов Л. Я., Деглин В. Л. Эволюционно-физиологический анализ мозговой организации билингвизма // Вопр. эволюц. физиологии. Л.: Наука, 1982. С. 319–320.

Ярошевский М. Г. Категориальная регуляция научной деятельности // Вопр. философии. 1973. № 11. С. 74–86.

Begleiter Н., Porjesz В. Evoked brain potentials as indicators of decision-making // Science. 1975. Vol. 187, N 4178. P. 754–755.

Bloch V. Le sommeil et les processus d’acquisition // Courr. CNPS. 1975. N 15. P. 13–16.

Dawson M., Biferno M. Concurrent measurement of awareness and electrodermal classical conditioning // J. Exp. Psychol. 1973. Vol. 101. N 1. P. 55–62.

Donchin E., McCarthy G., Kutas M., Ritter W. Event-related brain potentials in the study of consciousness // Consciousness and Self-Regulation. N. Y.; L., 1983. Vol. 3. P. 81–121.

Eccles J. The Understanding of the Brain. N. Y.: McGraw-Hill, 1973.

Eccles J. The Human Mystery. Berlin; Heidelberg: Springer, 1979.

George S., Jennings L. Effect of subliminal stimulus on consumer behaviour: negative evidence // Percept. and Mot. Skills. 1975. Vol. 41, N 3. P. 847–854.

Golds J., Jutai J., Gruzelier J. Asymmetric hemispheric activity during hypnosis as measured by auditory evoked potentials // Intern. J. Psychophysiol. 1984. Vol. 2, N 3. P. 212.

Gruzelier J., Brow T., Perry A. et al. Hypnotic susceptibility and cerebral asymmetries under hypnosis // Ibid. P. 224.

Gruzelier J., Brow T., Perry A. et al. Hypnotic susceptibility a lateral predesposition and altered cerebral asymmetrv under hypnosis // Ibid. N 2. P. 134–139.

Hunt S. Hypnosis as obedience behaviour // Brit. J. Soc. Clin. Psychol. 1979. Vol. 18, N 1. P. 21.

John E. R. Mechanism of Memory. N. Y.: Acad. press, 1967.

Jones F., Hochhaus L. The role of awareness in the operant conditioning of eye blinks // Bull. Psychonom. Soc. 1976. Vol. 8, N 5. P. 374–376.

Knowlton W., Rottschaefer W. A cognitive social learning theory perspective on human freedom // Behaviourism. 1979. Vol. 7, N 1. P. 17–22.

Levine J., Kurtz R., Lauter J. Hypnosis and its effects on left and right hemisphere activity // Biol. Psychiat. 1984. Vol. 19, N 10. P. 1461–1475.

MacLeod-Morgan C., Lack L. Hemispheric specificity: a physiological concomitant of hypnotizability // Psychopnysiology. 1982. Vol. 19, N 6. P. 687–690.

Martindale C., Hines D., Mitchell L., Covello E. EEG alpha asymmetry and creativity // Person. and individ. diff. 1984. Vol. 5, N 1. P. 77–86.

Murri L., Stefanini A., Navona C. et al. Automatic analysis of the hemispheric EEG relationships during wakefulness and sleep // Res. Communs Psychol., Psychiat. and Behav. 1982. Vol. 7, N 1. P. 109–118.

Paritsis H., Destounis N. Bewusste und unbewusste Motivation zu Interaktion und Entwicklung // Dyn. Psychiat. 1982. Bd. 15, N 5/6. S. 227–239.

Reiser M., Block J. Discrimination and recognition of weak stimulus. III: Further experiments on interaction of cognitive and autonomic-feedback mechanisms // Psychosom. Med. 1965. Vol. 27, N 3. P. 274–285.

Robinson D., Strandburg R. Differences in inter-hemispheric variance in brain responses of attentive and inattentive human subjects // Percept. and Mot. Skills. 1973. Vol. 36, N 3, pt. 2. P. 1099–1102.

Schwartz M. On testing specific hypotheses about subliminal perception: a reply to shevrin // Psychophysiology. 1976. Vol. 13, N 1. P. 27–31.

Severance L., Dyer F. Failure of subliminal ward presentations to generate interference to color naming // J. Exp. Psychol. 1973. Vol. 101, N 1. P. 186–189.

Simonov P. Frolov M. Slow oscillations of psychophysiological parameters in human operator during monotony // Aviat. Space and Environ. Med. 1985. Vol. 56, N 5. P. 503.

Skinner B. F. Beyond Freedom and Dignity. N. Y.: Knopf, 1971.

Sperry R. Mind-brain interaction: mentalism: yes; dualism, no // Neuroscience. 1980. Vol. 5, N 2. P. 195–206.

Ulett G., Akpinar S., Itil T. Quantitative EEG analysis during hypnosis // J. EEG and Clin. Neurophysiol. 1972. Vol. 33, N 4. P. 361–368.

White R. A preface to the theory of hypnotism // Contemporary Psychopathology. Boston: Harvard Univ. press, 1946. P. 479.

Глава 7

Андроникашвили Э. Вопросы взрослому // Комс. правда. 1979. 29 дек. С. 2.

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. М.: Наука, 1958. Т. 9.

Корчак Я. Лит. газ. 1978. № 30. С. 13.

Лобачевский Н. И. О важнейших предметах воспитания // Наука и жизнь. 1976. № 5. С. 41.

Мазур В. К непосредственно-общественному производству – сущность скачка и этапы становления // Коммунист. 1984. № 15. С. 37–49.

Никитина Л., Никитин Б. Диалектика воспитания // Смена. 1979. № 12. С. 6–7.

Печенев В. Возвышение потребностей и формирование нового человека // Коммунист. 1976. № 18. С. 58–69.

Симонов П. В. Эмоции и воспитание // Вопр. философии. 1981. № 5. С. 39–48.

Соловейчик С. Педагогические размышления // Новый мир. 1985. № 3. С. 179–199.

Сухомлинский В. А. Труд души // Комс. правда. 1971. № 53. С. 4.

Сухомлинский В. А. Рождение гражданина. М.: Мол. гвардия, 1979.

Ухтомский А. А. Письма // Пути в незнаемое. М.: Советский писатель, 1973. С. 384.

Харчев А. Школа воспитывающая // Коммунист. 1984. № 3. С. 46–57.

Eccles J. The Human Psyche. Heidelberg: Springer, 1980.

Вместо заключения

Гегель Г. Сочинения. М.; Л.: Политиздат, 1934. Т. 7.

Капица П. Л. Эксперимент. Теория. Практика. М.: Наука, 1981.

Павлов И. П. Письмо к Г. К. Кованько // Физиол. журн. 1954. Т. 40, № 5. С. 618.

Примечания

1

Вопрос о «многозначности» искусства и «однозначности» науки обстоятельно проанализирован в статье А. Н. Рубцова (1985).

2

Определяемые понятия следуют не в алфавитном порядке, а в соответствии с содержанием книги.

Content

Павел Симонов
Мотивированный мозг. Высшая нервная деятельность и естественно-научные основы общей психологии

Введение

Глава 1 Сложнейшие безусловные рефлексы высших животных – филогенетическая предыстория потребностей человека

Глава 2 Опыт классификации потребностей человека

Глава 3 Отражательно-оценочная и регуляторные функции эмоций. Их нейроанатомические и нейрохимические основы

Глава 4 Физиологические механизмы организации целенаправленного поведения

Глава 5 Проблема и ндивидуальных (типологических) различий

Глава 6 Сознание и неосознаваемые проявления высшей нервной деятельности человека

Глава 7 Воспитание как мотивирование

Вместо заключения Естественно-научное обоснование ключевых понятий общей психологии

Литература

Примечания