Лев Наумов

Пловец Снов

© Наумов Л. А., 2021

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Омега-Л», 2021

* * *

За приют, тепло и поддержку в дни работы над этой книгой автор благодарит

Международный дом писателей и переводчиков (Вентспилс, Латвия)

Имение Ингмара Бергмана (Форё, Швеция)

Особняк князя Шамони (Северная Голландия, Нидерланды)

1

«Точка!» – внезапно раздалось в комнате. Эхо повторило звучное слово ещё как минимум дважды, будто оно стремглав вбежало, влетело, ворвалось в помещение и, пару раз ударившись об стены, без остановки умчалось прочь. Словно кто-то решительно и звонко выплюнул в стакан вишнёвую косточку. Впрочем, со стороны могло показаться, что Георгий выкрикнул его сам, но засвидетельствовать это было некому. Он сидел один в комнате, откинувшись на спинку недорого офисного стула. Довольный, Горенов глядел в экран ноутбука. Его руки бессильно свисали вниз. Видимо, он здорово устал. Создавалось впечатление, будто конечности удлинились и едва не касались пола. Однако в их немощном покачивании не было отчаяния. Они висели торжественно, как флаги тронного зала.

Сам Георгий определённо стал бы настаивать, что слово произнёс кто-то другой, угадав, а точнее предопределив тот самый момент, когда он решительно нанесёт вожделенный последний удар по клавише, объединяющей триумфально провозглашённую точку с запятой, косой чертой, а также совершенно неуместным в данном случае вопросительным знаком. Это принципиальный момент, поскольку ему, как и многим другим авторам, важно было не сомневаться, что всякий раз, когда он берётся за своё дело, то оказывается перед светящимся экраном не в одиночестве. Будто с ним рядом неизменно находится некий невидимый и, возможно, великий спутник, который диктует. А если диктует, то какие могут быть вопросы?.. Сказано – пиши. Впрочем, вопросов всегда возникало множество, но вера в том и состоит, чтобы не сомневаться в ответах, выбранных порой наугад, по наитию, по привычке или в лучшем случае по традиции.

Слово «точка», произнесённое невидимым Кем-то и услышанное лишь Гореновым, звучало ликующе, с отскоком, словно перед ним стоял не ноутбук, а пишущая машинка. Как команда, обращённая ко всему сущему, после чего мир вокруг озарился светом полной чёрной луны, взошедшей в конце последней строки.

Как долго автор ждал её! Сколько отчаяния вызывала боязнь того, что она так и не явится, а значит, весь путь сквозь сонмы букв окажется унизительно бессмысленным издевательством над собственной природой. Писать всё-таки, как ни жаль, дело противоестественное. Человек, проводящий много времени в сидячем положении, согнув шею, активно двигая только пальцами, наживает себе массу болезней. Невзирая на количество увлечённых этим занятием людей, эволюция отказывается делать шаг им навстречу, как когда-то она помогла, например, с прямохождением. В результате «человеки пишущие» с годами перемещаются в поликлиники и больницы.

Но всё это не так важно. Сейчас Георгий был счастлив и доволен собой. Он вывел свою книгу из бухты первой, надутой, словно парус на мачте, буквы «Р» и теперь вошёл на ней в порт заключительного знака препинания. Откуда все эти флотские сравнения? Просто всякий раз, когда в его жизни происходило что-то важное, он обязательно вспоминал о море. Думал о нём как о возможной, предначертанной, но не случившейся своей судьбе.

Горенов родился в Таганроге. В большинстве воспоминаний детства отец носит китель, словно нет никакой другой одежды. «Папа, можно я кортик возьму?» Они с матерью хором: «Только осторожно…» После этого отец добавляет: «Не урони». Игрушечные кораблики – одноцветные непотопляемые пластмасски и очень красивые реалистичные модели, которые следовало сначала долго собирать, а потом беречь от воды.

Казалось, всё чётко и грамотно написано на роду. Откуда взялась в его судьбе эта маленькая квартира в Адмиралтейском районе? Детство и отрочество в Таганроге, юность в Ростове, мореходное училище, потом опять Таганрог, свой собственный китель, свой кортик… Сына у Георгия так и нет. Ну, разве что близость Адмиралтейства можно было предугадать.

Слово «моряк» не везде значит одно и то же. В Севастополе это гордый титул, но когда Горенов с товарищами шли по родному городу, чаще они слышали вслед: «О, гляди-ка, „поплавки“ шагают». А в детстве почему-то все уверены, будто «моряк» везде звучит по-севастопольски.

Это казалось странным, но в годы службы, возвращаясь из плаваний, он радовался вовсе не так, как сейчас, сидя в промозглом городе за неприятным столом из шведского магазина. Неплохо было для разнообразия ступить на твёрдую землю, обнять жену и крошку-дочь, но тогда Георгий ни секунды не сомневался, что вернётся домой. Благодаря современным приборам выживание в море перестало быть вопросом жизни и смерти, не зависело в той же мере от благосклонности Фортуны, доброжелательности Посейдона, внимания Господа или сделки с дьяволом. А вот допишет ли он текст? Поставит ли вожделенную, продиктованную высшим телеграфом точку? Горенов бы не поручился, потому радовался, словно капитан XVIII века или даже как средневековый мореплаватель, когда мир ещё оставался загадкой, а далёкие земли только ждали своих первооткрывателей. Он был Колумбом, приплывавшим не туда, куда собирался, но ликовавшим, будто именно вожделенная цель достигнута. Георгий был и Магелланом, пожертвовавшим девятью десятыми своего экипажа, лишь бы добраться до суши. Да что там, он ощущал себя Одиссеем, годами сражавшимся за своё право существовать! И вот, наконец, Горенов сошёл на берег Итаки.

В Таганроге ему тоже казалось, что греческий скиталец совсем рядом: Керченский пролив, Босфор, Дарданеллы да ещё несколько тысячелетий. Теперь же он был ещё ближе. Георгий высоко ценил порядок, потому и книги дома расставлял по алфавиту. Гомер, затем ещё несколько томов и, наконец, Г. Горенов. Его радовала мысль, что по тому же принципу издания сортировались в библиотеках, магазинах, на складах. Значит, они с Одиссеем действительно соседи.

О чём только не заставила его задуматься одна-единственная точка. Пусть сегодня предстояло водрузить ещё немало таковых в письмах электронной почты и других текстах. Вероятно, несколько штук придётся поставить от руки на клочках бумаги и в блокноте. Да, совсем забыл, много раз нужно будет изобразить крошечные кругляшки на форзацах и первых страницах собственных книг, которые он будет подписывать вечером. Но именно эта останется особенной.

Вообще говоря, суть своей работы Георгий видел именно в том, чтобы правильно и вовремя ставить точки, тем самым доводя последовательность букв до завершения. Иначе слова можно длить и длить, без конца и смысла. Такая позиция – «точка зрения» – тоже вытекала, словно река, из его пристрастия к порядку. Конечно, другие терминальные знаки препинания также подходили, чтобы обрывать предложения, однако они зачастую несли эмоции, которые совершали излишнее насилие над значением слов. Все эти восклицания, вопросы… А уж чего он совсем не терпел, так это трёх точек подряд.

О названии только что законченного сочинения говорить непросто. То ли Горенов всё ещё не мог его выбрать, то ли определиться было принципиально невозможно, то ли по каким-то ещё причинам, но даже сам автор пока предпочитал именовать свой труд условно – «книгой G». Звучит в духе архаичных богословских традиций. Интуитивно ясно, что здесь ему нужна была буква из какого-то другого алфавита, не из кириллицы. Но почему именно G? Связано ли это со словами «god», «gloria», «grazie»? Остаётся лишь гадать. Хотя для Георгия скорее значение имело начертание: литера напоминала гиппократову чашу… или смертоносный хвост скорпиона.

Впрочем, сейчас Горенов волновался вовсе не из-за названия. Всё казалось таким удивительным! Он написал немало книг, но в данный момент его наполняли какие-то новые чувства. Прежде не возникало трудностей с выбором того, что будет значиться на обложке… Вдобавок, как правило, он никому не давал читать свои рукописи до того, как они выйдут из типографии, но впервые такое решение вызывало тревогу, неуверенность, сомнения… Наверное, действительно точка была особенной. В ней – его радость, его ключевой аргумент в споре об осмысленности бытия.

Георгий был настоящим писателем от природы или, возможно, даже от Бога. По крайней мере, с определённого момента – незадолго до переезда в Петербург – он принялся убеждать в этом себя, природу и всех окружающих, включая отдельных издателей. То, что убеждать, в общем, удавалось, подтверждает небезосновательность его претензий. При этом морское прошлое становилось не контраргументом, а, напротив, дополнительным доводом и стимулом. Ведь он попытался найти себя в самом прекрасном, что снилось ему с детства. За годы службы море щедро напитало его своими дарами – восторгом красоты, ощущением мужественности, радостью свершения… Оно давало ему то же, что любимая женщина. Вот только любить – это не работа и тем более не профессия. Любить – это судьба. Самое прекрасное из проявлений природы не приносило чувства удовлетворения и осмысленности. Потому решительным шагом Георгий перечеркнул всё, что, казалось, было суждено ему и его домочадцам.

Впрочем, кое-что изменить не удалось. И Таганрог, и Петербург были основаны Петром I. Это не просто города, а воплотившиеся фантазии, ожившие сны бушующего царя. Один вырос в первую военно-морскую базу России. Другой, основанный пятью годами позже, положил начало всему. На Таганроге император опробовал европейский метод строительства по регулярному плану и в Петербурге воплотил его в совершенстве. Но Таганий Рог – место с мощной духовной историей. Тут находили едва ли не древнегреческие артефакты. Воли Петра, сколь бы значительна она ни была, не хватило, чтобы переломить это, превозмочь, затмить. Его роль не отлилась в названии. Таганрог оставался Таганрогом всегда, и в царские времена, и в советские. Петербург же был создан из ничего. Город вырос нигде, на не приспособленном для этого месте. Город вопреки.

А двенадцатичасовой залп он подхватил у Севастополя. Любимое детище царя будто впитало всё, став квинтэссенцией русского морского оплота. Впрочем, не только русского, сколько здесь из Голландии, Италии, Англии, Франции…

Неожиданно для себя Горенов открыл и принялся обдумывать эти обстоятельства спустя несколько лет после переезда. Однако вскоре стало понятно вот что: ему хотелось жить необычной, выдающейся жизнью, отличаться от окружающих. В Таганроге он попал на флот, как подавляющее большинство его знакомых. Но и в том, чтобы числиться литератором в Петербурге, оказалось мало оригинального.

Что такое быть писателем? В XIX веке это значило принадлежать к некой особой касте, обладать прекрасным образованием и передовой способностью суждений. Спустя два столетия ситуация изменилась кардинально. Словесность более не играла в обществе той роли. В глазах людей, далёких от литературы, новость о том, что перед ними стоит сочинитель, вызывала спектр эмоций в ассортименте от недоумения до сочувствия. Сочувствие преобладало. Положим, способность производить впечатление на женские сердца частично сохранялась, но в остальном… Писателя-небожителя более не существовало. Дистанция между авторами и читателями сократилась сначала до нуля, а потом «потребитель литературы» оказался в более влиятельном положении. Мода и потребности рынка теперь диктовали то, что раньше отражало несколько менее сиюминутные процессы – веяния времени, шёпот истории или волю автора.

Георгий знал это очень хорошо и нередко удивлялся тому, как многим его коллегам удавалось думать, будто с упомянутых благословенных времён – так называемого «золотого века русской литературы» – не изменилось решительно ничего. Однажды он стал невольным свидетелем разговора на неком писательском мероприятии. Один пожилой автор мечтательно признавался другому:

– Когда я тебя читаю, то всякий раз думаю о Толстом…

Вопроса о том, который Толстой имеется в виду, возникнуть не могло, поскольку исключительно Лев Николаевич был достоин упоминания в этом кругу. Тем не менее после услышанного выражение лица собеседника стало сложным. Чтобы не обидеть товарища, первый торопливо добавил:

– …но не будем сравнивать, у тебя – своё… Конечно, своё…

Главное здесь – та самая гримаса. Имелись в ней штрихи польщённости, можно было решить, будто коллега тронут. Но в то же время присутствовала очевидная нота обиды и оскорблённого достоинства.

В те времена Горенова это ещё удивляло. Неужели уровень серьёзности отношения к себе был таким, что в подобных словах второй мог увидеть что-то, кроме иронии? Впрочем, трудно уловить иронию там, где её нет. Первый не шутил хотя бы потому, что точно такие же слова могли прозвучать и в его собственный адрес. Беседа шла между двумя полностью взаимозаменяемыми в литературном и бытийном отношении людьми, походившими друг на друга даже внешне: пузики, обтянутые свитерками, очки, небольшие бородки – не толстовские, скорее тургеневские – милые домовитые и ревнивые жёны, уверенные, будто их супругов было к кому ревновать, поскольку облако похоти непременный спутник исполинского таланта, дети на филфаке, вечно ломаные зонтики… Этих писателей ничего не стоило перетасовать и выдавать друг за друга, если бы не два обстоятельства: в устной речи один частенько путал слова «графоман» и «граммофон». Через него последняя вокабула вошла в обиход Георгия, обозначая автора, преобразующего выпитую массу водки в речевые потоки. В каком-то смысле это понятие противопоставлялось «графоману», то есть человеку, тяготевшему к безудержному письменному изложению. Другой же отличался тем, что во время собственных выступлений, читая свои тексты, нередко пускал скупую мужскую слезу, восхищаясь мастерством автора. Было здесь что-то трогательное и важное, сродни пушкинскому «ай да сукин сын», которое, в свою очередь, сродни божественному «увидел, что это хорошо», потому Горенов никогда над этим не иронизировал.

Имелось множество подтверждений весьма своеобразного отношения писателей к действительности. Например, один автор долго себя нахваливал, очерчивая необозримые границы собственного творческого архипелага, а когда Георгий уточнил, сколько же у него в конечном итоге книг, то услышал недовольный ответ: «Дружочек, бывают тексты опубликованные, а бывают готовые. Так вот, у меня восемнадцать готовых романов!» Выяснилось, что напечатаны только два из них, да и то за счёт самого возмущённого оратора, ни секунды не сомневающегося в собственном литературном величии. Иногда Горенов завидовал такой уверенности…

Чем эти авторы не готовые герои книг? Даже «доделывать» ничего не надо. Георгий давно обратил внимание, что многие писатели стали бы весьма колоритными персонажами. Словно стоило человеку впустить литературу в свою жизнь, как она заполняла повседневность, будто вода, и всё теперь казалось в ней не таким уж случайным, проступал некий если не смысл, то умысел. Жаль, что подобные действующие лица нужны были только в определённых, не самых востребованных жанрах. Горенову они не пригождались. Читателей более интересовали поверхностные любовные истории, а редкий литератор подходил на роль мачо. Спросом также пользовались примитивные детективы, но из гуманитариев получались скверные преступники и неумелые убийцы. Георгий пробовал, поскольку книгами в этом жанре, пусть вопреки собственным желаниям, и промышлял.

Горенов был автором успешным так как, с одной стороны, обладал способностями, а с другой – рядом «сопровождающих» качеств. Он был усидчив, умел концентрироваться и не рассеивать внимание. Опять же, высоко ценил порядок. Огромное значение имело и то, что Георгий оказался довольно везуч…

До поры его жену изрядно забавляла такая метаморфоза: будучи ещё моряком, он никому не позволял даже гвоздя забить в собственном доме, сам изготавливал мебель, прокладывал водопровод, стелил полы. В Петербурге же всё изменилось до неузнаваемости и приняло, пожалуй, болезненные формы. Горенов отказывался делать по хозяйству что бы то ни было. Правда, «отказываться» вскоре стало не перед кем, поскольку они разошлись.

Собственными детективами он не гордился. Напротив, как человек разумный и честный, смотрел на свои книги чрезвычайно скептически. Впрочем, совесть, а также ощущение призвания довольно скоро заставили их презирать. Жена долгое время хотела, чтобы он, раз уж стал писателем, посвятил ей какое-нибудь из сочинений. Сначала Надежда намекала, потом говорила об этом прямо, позже стала обижаться… А ведь на самом деле Георгий просто тогда очень любил её, и потому подобная затея представлялась ему странной. Он был убеждён, что ни одна из написанных им книг не достойна его супруги.

Многие люди живут, презирая свою работу. Большая их часть с годами осваивает нехитрую науку закрывать на это глаза, смиряется, но Горенов так и не смог. Он едва ли не ненавидел себя за то, что вынужден писать детективы. Потому на долгие годы именно книга G стала для него смыслом и оправданием. Он жил, дышал, засыпал и просыпался ради неё, ради неё писал бульварные истории, повторяя себе, что кормиться какой ни есть, но всё-таки литературой – не самый худший вариант. Действительно, вот и Сименон считал, что главные его сочинения – это вовсе не книги о Мегрэ, а, как он сам их называл, «психологические романы». Такая же ситуация с Конаном Дойлом, который, мягко говоря, недолюбливал приключения Шерлока Холмса, считая вершиной собственного творчества историческую прозу, а также пьесы и стихи.

Ручной труд же – Георгий не был в этом уверен, но опасался – мог нарушить хрупкий и таинственный ритуал творческого бытия. Меньше всего он хотел лишиться тех мгновений, когда ощущал, словно кто-то водит его рукой. Это восхитительное чувство, будто автор вовлекается в некую стихию, которая, как морской поток, играет с ним, не кидая, но нежно перенося из стороны в сторону. Пучина, могущая погубить любого, то ли по недосмотру, то ли по умыслу сохраняет ему жизнь, бережёт его. За эти эмоции Горенов был готов отдать многое, но пока, то ли по забывчивости, то ли по милости, никто не требовал жертв.

Вопреки известным биографиям крупных авторов, Георгий решил, что современный литератор обязательно станет избегать домашних дел. Писателя же должны считать белоручкой и «неприспособленным к жизни». А как это, если он в любой момент может устранить протечку или, скажем, сделать стол с живописным ландшафтом под эпоксидкой?..

– Сом, ты что, не слышишь? Иди есть! – раздался раздражённый женский голос с кухни.

– Минуту! – ответил он с озорной улыбкой, которую всё так же было некому засвидетельствовать. Ему хотелось ещё немного побыть с долгожданными чувствами.

Сом – это сокращение от «Свет очей моих». Горенов придумал себе такое прозвище ещё в Таганроге, когда отучал жену называть себя по имени. Формы «Гоша», «Жорик», «Гога», «Гарик», «Гера», «Георгин», «Жорж» и тому подобные ему совсем не нравились. Георгия же он просто ненавидел. Почему мама назвала его так? Ведь всё на свете должно что-то значить, особенно – имя. Какой он земледелец?! С детства Горенов не любил дачу и все связанные с ней трудовые повинности. А уж победителем его тем более назвать нельзя.

Одно время он носился с идеей, будто давать детям имена следует не раньше десятилетнего возраста, когда становится хоть приблизительно понятно, что они за люди. Да, будут определённые трудности в школе и детском саду, но это, ей-богу, не так страшно, как откликаться потом всю жизнь на неподходящее, чужое слово.

То, что Гоша – не победитель, стало ясно довольно рано. Из многочисленных историй о тумаках, отобранных игрушках, неспособности настоять на своём чаще других вспоминался эпизод, произошедший лет в девять. Ему уже доверяли ключи от квартиры, чтобы он мог самостоятельно прийти из школы, пока взрослые на работе. Дорога от дверей учебного заведения до подъезда составляла в тот злополучный день всего шестьсот семнадцать шагов, их число неумолимо сокращалось с каждым месяцем. Вернувшись вечером, мама обнаружила маленького Горенова сидящим на скамейке у подъезда. Слёзы на лице Гоши уже высохли, но глаза оставались опухшими. Он тщетно пытался делать уроки, но было темновато, да и старухи не давали покоя.

– Оль, так он… нам ничего не говорит… – то ли жаловалась, то ли оправдывалась пожилая соседка. – Молчит, как партизан, и рыдает… Ты потом расскажи, что случилось-то, ладно?

Дома мама узнала, что ключи от квартиры он поменял на самодельный деревянный пистолетик со стволом из медной трубки для отопления, украшенный вставками из оргстекла. Впрочем, слово «украшенный» не совсем подходило: без них «оружие» выглядело бы гораздо лучше. А если убрать и медное дуло, стало бы совсем хорошо.

К юному Горенову подошёл мальчик и предложил обмен. Пистолетик Гоше решительно не нравился, он не мог понравиться никому. Более того, подобная игрушка была ему совершенно не нужна. При этом паренёк не казался хулиганом, не настаивал, не давил, но Георгий представить себе не мог, как ответить «нет». Он не нашёл сил возражать даже тогда, когда из всех его вещей тот выбрал для обмена именно ключи от квартиры. Зачем они понадобились маленькому незнакомцу, тоже непонятно. Разумеется, не для грабежа. Вероятно, дело в том, что металлические, качественно отфрезерованные блестяшки всегда производят на мальчиков большое впечатление.

Горенов осознал произошедшее только после сделки. Он начал отчаянно предлагать бывшему владельцу деревянного оружия обратный обмен, но тот был всем доволен и достаточно уверенно отказался. «Вам меня жалко?» – спрашивала потом Гошина мама, пересказывая знакомым эту историю.

О победных качествах Георгия говорить не приходилось ещё и потому, что взрослые слишком часто ставили его в пример. В мальчишеском детстве это скорее видится поражением.

По прошествии лет кажется, будто уже тогда в его апатичном поведении угадывалось что-то «рыбное». Сразу вспоминается, что у него рано и густо начали расти усы, и плавать он научился чуть ли не в младенчестве… В общем, Сом – имя со смыслом.

Георгий был типичным сомом! Детская мягкость позже оборачивалась жестокой агрессией, за которую ему бывало стыдно, но акулой он так и не стал. Горенов не обладал силой кита, изворотливостью угря. Не был наделён и энергией ската или скоростью парусника… Не корабля, а рыбы-парусника. Кстати, группу «Аквариум» он тоже полюбил ещё в Таганроге. Это потребовало больших усилий и долгого противостояния вкусам ровесников. В Петербурге же, наоборот, труднее было не любить Гребенщикова и компанию. Так вот, он очень хорошо знал ответ на риторический вопрос: «Какая рыба в океане плавает быстрее всех?» Это рыба-парусник, никакого секрета здесь нет. Георгий не только видел, но даже пробовал её, угощал однокашник, служивший на Курилах. Вообще морское прошлое позволяло ему находить ответы на многие вопросы.

Свою фамилию Горенов тоже воспринимал чужеродной. В ней ему мерещилось то ли горе, то ли пламя. Второе его не устраивало, поскольку он был апологетом иной стихии. Однако она пришла в их семью от отца, и, исходя из того, как сложилась судьба матери, фамилия происходила скорее именно от «горя».

В ней будто заключалась какая-то злая шутка, она сама заставляла перепутать в себе одну букву. Действительно, иногда Георгий чувствовал себя Горюновым. Это были такие моменты, когда не хотелось ни с кем разговаривать. Случалось ощущать себя и Горяновым и Гориновым… В любом случае ему очень не нравилось, когда к нему обращались по фамилии.

– Остынет – греть будешь сам, – из кухни вновь донёсся голос дочери.

Лена сейчас жила у него. На секунду показалось, словно это говорит жена… Или правильнее сказать – «бывшая жена»? Кто поймёт, что здесь правильно, а что нет. Такое прилагательное появляется не после развода, оно может войти и заявить о себе ещё в браке. Иные «бывшие» остаются вместе на всю жизнь. Так и живут «бывшие» с «бывшими». В книгах Георгия подобные люди возникали часто, потому что на них легко завязывать конфликт.

Его супруги здесь, конечно, не было, но с каждым годом различать голоса Нади и Лены становились всё труднее… Да и внешнее сходство проявлялось чётче. Если бы не короткая стрижка, серая кофта… Мать никогда такое не носила, предпочитая подчёркивать свою женственность. Чёрт, она подчинила себе всё, даже дочь сделала своей копией… Георгий давно заметил: многие вещи давались ему с трудом или не давались вовсе, тогда как под Надины желания бытие охотно подстраивалось само. Это происходило без насилия, оно не прогибалось с треском и скрежетом, но будто заново отливалось в формы, шёпотом диктуемые её волей. Не удивительно, что жена привыкла и не терпела, когда ей перчили…

Единственный раз Горенова уступила мужу, тогда они переехали в Петербург. Впрочем, это трудно назвать уступкой, просто в кои-то веки их желания совпали. Она и сама хотела, чтобы он бросил море, сама мечтала оставить Таганрог. На самом деле Надя грезила о Москве, но тут уж извините.

Лена приехала неделю назад. Не позвонив в звонок, она принялась раздражённо молотить ногой в дверь, как это обычно делал Макарыч. Пьяница за стенкой – не самое приятное соседство. Георгий реагировал на его визиты по-разному. Случалось, даже спускал бедолагу с лестницы, однако в тот раз миролюбиво отправился открывать, прихватив с собой двести рублей. Хватило бы и ста пятидесяти, но настроение у Горенова было хорошее.

Увидев на пороге дочь с большим туристическим рюкзаком и сумкой, он удивился.

– Пустишь, – это не было вопросом, она решительно вошла в квартиру, сбросила обувь и направилась в гостиную. – Мне нужно отдохнуть от мамы… – О, это были волшебные слова.

Казалось, Лена не расстроена. Скорее зла. Никаких слёз, никаких эмоций на виду, этим она тоже походила на мать. Георгий мог легко и охотно понять любого человека, ощутившего острую необходимость отдохнуть от Нади. Дочь приезжала к нему под таким предлогом уже не в первый раз. Она оставалась на несколько недель, схема знакомая. Единственное, сейчас Лена была молчаливее обычного… Может, побудет подольше?

В таких визитах Горенов находил некое оправдание их разводу, подтверждение тому, что никто не решал опрометчиво и сгоряча. Хотя, разумеется, без труда можно было сделать и противоположный вывод: дескать, любыми средствами следовало сохранять семью, а не заставлять ребёнка метаться между родителями.

Впрочем, где здесь ребёнок? Девушка недавно окончила школу, и сейчас в квартире Георгия живёт уже почти взрослый человек. Скоро поступать… Скоро замуж!..

Хоть это, безусловно, создавало определённые проблемы, Горенов любил, когда Лена оставалась у него. Она неплохо готовила, а в последние годы ему не так часто случалось поесть домашнего. Обычно рацион модного писателя составляли магазинные блюда, разогреваемые в микроволновке. Впрочем, пока дела шли настолько хорошо, что нередко он питался в окрестных кафе и ресторанах.

– Ты университет-то выбрала? – спросил Георгий, усаживаясь завтракать.

Лена красноречивым взглядом попыталась купировать продолжение разговора в этом направлении.

– На филфак? – улыбнулся отец.

Это была семейная шутка. Лена тоже хихикнула.

– Как «дочь того самого Горенова»?

В том, что ей нечего делать на этом факультете, были солидарны все члены их семьи. Редкий случай, между прочим. В школе Георгий писал сочинения за неё. У девочки совсем не получалось, хотя помощи она не просила. Никто не просил, если не считать постоянных Надиных упрёков: «Ты ничего не делаешь для ребёнка». А многое ли он мог предложить? Ему казалось, что сочинения – самое очевидное. Написав её работы по литературе несколько раз, Горенов понял, что ему нравится. Интересно представляться маленьким человеком… потом – подростком. Приятно писать о своём мнении, о прочтении каких-то книг. Рассуждать, о чём хочется, а не обживать тесные рамки детективных серий. Однако скандал не заставил себя долго ждать. Лену быстро разоблачили, поскольку учителям тоже было известно то, что она «дочь того самого». Правда, они с мамой решили отцу ничего не говорить. Георгий продолжал кропать свои сочинения, но в школе девочка сдавала другие, которые писала с мамой.

Почему-то вопрос о высшем образовании Лены волновал его больше, чем многие другие аспекты происходящего с ней. Ему было важно помочь дочери найти или по крайней мере не потерять себя… Звучит банально, но какой отец не примет эти слова как модус операнди. К тому же он помнил, как, измождённый сомнениями, когда-то не заблудился, не пропал именно благодаря ей. В то сумрачное время Горенов приходил домой и задавал крошке один и тот же вопрос: «А где папа?» – она маленькой ручкой тыкала в него пальцем. Тогда Георгий понял, что всегда сможет спросить дочь об этом. Он ошибался. Как обратиться с ним к восемнадцатилетней девушке? А ведь сомнений меньше не стало, наоборот, они усиливались и заполоняли всё вокруг, к ним добавлялась злость, кризис среднего возраста, личная неустроенность, неоправдавшиеся надежды… Не оправдывавшаяся Надежда…

«Точка – дочка», – вертелось у него в голове. Нет, всё-таки славно, что не сын. Зачем нужен «продолжатель (этого) дела»?.. «Наследник (каких-то) идей»?.. Чему несчастный «победитель» мог бы его научить?

Из всех профессий писательская стоит особняком по множеству причин. Одна из них в том, что литератор делится мыслями и тем самым влияет на некую аудиторию, состоящую не только из близких родственников. Пусть широта охвата всё равно смехотворна по сравнению, скажем, с телевизионщиками или киношниками, но есть два существенных отличия. Во-первых, сочинительство – дело одинокое, а не коллективное, как производство фильмов, и уж тем более не корпоративно-государственное, как телевидение. А во-вторых, это влияние не ограничено по времени. Бывает, что тексты восстают через много лет после смерти автора и начинают наводнять головы. Хотелось бы, конечно, при жизни, но и такой шанс дорогого стоит. Правда, в любом случае подобное происходит с другими произведениями, не с детективной литературой… Но теперь у Горенова имелась книга G! Можно ли её уже называть книгой? Сам текст существует хоть пока и без бумаги, без обложки, без читателей, без выходных данных… «Готовые, но не опубликованные!» Тьфу, как все похожи друг на друга, даже противно. Впрочем, пока есть надежда… Надежда… Как раз сегодня после презентации будет удобно поднять этот вопрос.

Одеваясь во всё парадное, Георгий думал о том, что случайно вычитал вчера в Ленином журнале, в котором заголовки писали розовыми буквами. «Шоколад с содержанием какао менее 35 % относится к молочным… В том случае, если концентрация какао превосходит 40 % – это чёрный шоколад». Взгляд сразу споткнулся о совершенно неуместное в женском издании слово «концентрация». Но главное, что беспокоило собирающегося на презентацию автора: а как же шоколад от тридцати пяти до сорока? Какой он? Как называется? Разве его не существует? А если так, то существует ли сам Горенов?

2

Станция метро находилась рядом, но когда живёшь здесь, глупо ездить под землёй. Люди прилетают издалека, преодолевают тысячи километров, чтобы прогуляться каждодневными маршрутами местных. Но петербуржцы, населяющие центр, равно как и обитатели острова Сите, Трастевере, Вестминстера и других исторических районов великих городов, нередко забывают об этом. Горенов помнил.

Иногда всё-таки и ему приходилось спускаться в метро. Тогда к его услугам была расположенная совсем близко станция «Технологический институт» – он терпеть не мог фамильярного названия «Техноложка» – а чуть дальше «Садовая-Спасская-Сенная». Все ветки рядом, кроме зелёной. И, разумеется, Надежда жила на «Елизаровской». Как иначе? Сейчас следовало пройти всего три-четыре километра. По его меркам, принимая во внимание любовь к прогулкам – пешеходное расстояние.

Выйдя из подъезда, Георгий кивнул своему любимому тополю, росшему во дворе. Их спилили почти везде, этот остался последним. Тополь, тополь, Севастополь, Таганрог, бараний рог. Конечно, не последний. Вот рядом ещё один, но будем считать, что сосед – предпоследний, а гореновский фаворит – самый особенный, самый главный тополь Петербурга. Потому что любимый.

Он прошёл дворами, потом свернул на Крюков канал. Однажды Георгий написал о каком-то своём герое: «Во всех городах мира он вздрагивал в полдень, будто слышал пушечный залп». Пунктик приезжего. Правда, где он это написал? Предложение так нравилось автору, что ни в один детектив оно пока не попало. Клише, стоящее в центре сентенции, не позволяло включить его и в книгу G. Однако фраза давно вела жизнь увидевших свет слов, так и не покинув сознания Горенова. В какой-то момент у него возникло ощущение, что раз она не подходит никому из персонажей, то это сказано о нём самом.

В этих словах умещалось многое: любовь к городу, испуг, дискомфорт, важность ритуалов, чувство времени, которое на флоте у Георгия развилось едва ли не до состояния совершенного механизма. Но штука в том, что с переездом в Петербург он будто бы перестал работать. То ли сломался, то ли забыли смазать. Течения минут Горенов более не ощущал. В Таганроге не было случая, чтобы он опаздывал, теперь же случалось всякое.

Это одна из тех загадок города, которые весьма его занимали. Впрочем, устраивавший Георгия ответ уже был найден. Петербург населён не только людьми, но и традициями, в числе которых «полуденный выстрел» – одна из самых примечательных. Обычное дело для крепостей – залпом маркировать знаковые события: наводнение, рождение ребёнка в царской семье, крупную военную победу на дальнем пограничье… Но здесь им принято обозначать каждый начинающийся день. Очень русская привычка – деньги на ветер. Фейерверки, залпы… не по особым случаям, а просто так.

Как и многое другое, этот сигнал задумал ещё Петр I. Он же поручил французскому астроному Жозефу-Николя Делилю разработать научную базу, произвести необходимые расчёты. Собственно, воля императора фактически имела статус государственного указа, но бумаги о высочайшем повелении всплыли почему-то только, когда Петра уже не было. Делиль всё сделал быстро, однако показать царю не успел. Француз принёс свой труд Екатерине, а ей было совсем не до того. Неизвестно, представлял ли учёный выкладки и проект Петру II, но вот к Анне Иоанновне приходил точно. Та ответила суровой резолюцией: «Людям поганым времени знать и вовсе не положено!» Двор же, дескать, слуги разбудят, когда нужно. Являлся Делиль и к последующим правителям, но никто из родных людей, из потомков мятежного мечтателя Петра не поддерживал замысел великого предка. Семья подвела даже его.

Уже после смерти французского астронома его труд принесли Павлу I… Тот шума вообще не терпел, а потому стрелять запретил категорически. Вдобавок повелел сделать мосты деревянными, чтобы по ним колёса не дребезжали.

Больше века мёртвым грузом пролежала работа Делиля. Лишь в 1865 году Александр II воплотил её в жизнь. Правда, стреляли тогда из Адмиралтейства, и не в самом залпе была суть. Каждый день, перед тем, как заряжать пушку, в воздух поднимали огромный белый шар. Полуденное сообщение должны были не столько слышать, сколько видеть в самых дальних уголках города. А сигнал точного времени тогда поступал из недавно открывшейся Пулковской обсерватории. По системе зеркал его передавали сначала в Кунсткамеру, а оттуда уже через Неву в Адмиралтейство.

В 1872 году по велению того же Александра II пушки и ритуал перенесли на Нарышкин бастион. Об этом мало кто знает, историю старались замолчать, но в 1905-м у орудия разорвало затвор, погибли канониры. Пока это единственная трагедия, связанная с традиционным залпом, но не единственная, имеющая отношение к Петропавловской крепости…

По её периметру было установлено более трёхсот пушек, но принято считать, будто боевых выстрелов они никогда не производили. Это не так. После сигнала «Авроры» с приплеска на Заячьем острове пьяная матросня принялась палить по Зимнему дворцу. Разумеется, попала, дело не хитрое, да и близко совсем. Экскурсовод Эрмитажа в угловом кабинете-библиотеке Александра III обязательно расскажет, что в дни революции стена была пробита снарядом, но, скорее всего, умолчит о том, откуда стреляли.

В 1934 году ритуальный залп заклеймили «буржуазным» и отменили. Возродился он в 1957-м. Сигнал точного времени всё ещё получали из Пулковской обсерватории, но уже по телефону. Прямо от астрономов он приходил в институт метрологии на Московском проспекте, а туда уже ежедневно звонил комендант Петропавловской крепости. Получив отмашку, он нажимал кнопку на пульте. Тогда использовался электрический запал, всё управлялось дистанционно. Быть может, сыграла роль трагедия 1905 года.

Позже связь с обсерваторией упразднили, потому что время стоит денег… Да и много ли смысла получать сверхточный отсчёт до одной квадриллионной доли секунды, чтобы потом принимать сигнал по телефону? Это же ритуал, педантичность здесь не важна. Кроме того, летит звук медленно. У Литейного моста он будет только через шесть секунд, а у Большеохтинского – почти через двадцать. По техническим причинам залп иногда задерживался и на минуту.

Несмотря на то что традиция восходит к петровским временам, законный статус выстрел получил только в середине прошлого века. А в уставе города его зафиксировали лишь в 2002 году, хотя кажется, будто нет более незыблемого петербургского ритуала…

Сейчас, Георгий знал это наверняка, для пальбы использовались две гаубицы Д-30 сто двадцать второго калибра. Забавно, энциклопедии вразнобой называют годы их выпуска и почти ни одна не угадывает. Первая произведена в 1970-м, а вторая… неизвестно в каком. Даже канониры не могут разобрать, что на ней написано – «1975» или «1973», а может, «1978». Она потерялась во времени. Но суть не в этом. Горенов как-то увидел, что на стволах обоих орудий красуется тринадцать звёзд. Тринадцать, понимаете? Чему после этого можно удивляться? Эти гаубицы никогда не воевали, но они каждый день сражаются со временем. Они получают награды в виде алых пятиконечников не за сбитые самолёты, не за попадание в цель, а за прожитые годы. Но когда-нибудь, рано или поздно – скорее рано – эти пушки потерпят окончательное поражение, как и все их предшественницы. Как все орудия на свете, как все люди.

Гаубиц две, и на слух никто из горожан не определит, какая сегодня стреляла – правая или левая. А ведь, может статься, вся жизнь в Петербурге течёт по той или иной траектории в зависимости от того, которая из них нынче подала голос. Или обе? Обе звучат чаще, чем вы думаете. Вот приехало много почётных гостей в город, и надо, чтобы не один, не двое, а четверо дёрнули за спусковой рычаг, тогда они разделяются по парам и стреляют синхронно. А в другие дни… зачесалась левая рука у канонира – палит из левой. Застоялась правая пушка – её и заряжает. Если одна даст осечку, вторая подстрахует, выручит напарницу, но и грохот разлетится по городу чуть позже.

Кстати, про грохот… До гаубиц Д-30 использовали орудия 1938 года калибром бо́льшим на три сантиметра. От них отказались, поскольку закончились старые снаряды, но дело не только в этом… Из-за выстрелов таких крупных пушек, когда ветер совпадал с направлением залпа, на Васильевском острове регулярно вылетали стёкла. Звуковая волна очень хорошо отражается от воды. Разбивались окна и в Эрмитаже, в результате чего срабатывала сигнализация, потому несколько раз полуденным залпом пользовались грабители. Как всё в жизни взаимосвязано… Но эти истории тоже не афишировались.

Издалека казалось, будто на перекрёстке произошла авария, а потом началась потасовка прямо на проезжей части. Тут всегда что-то случается, проблемное перепутье. Крики и шум усиливались, вокруг собралась толпа. Движимый рефлексом любопытства, Горенов ускорил шаг.

Кто-то уже снимал происходящее на телефон. Ни полиция, ни скорая помощь ещё не подъехали, хотя издалека доносились сирены. Опытный автор детективов сразу увидел картину так: два больших чёрных автомобиля с тонированными стёклами столкнулись. Удар оказался не очень сильным, да и машины были крепкими, потому сначала в аварии никто особенно не пострадал, что сыграло впоследствии злую шутку. Люди выскочили и без лишних слов принялись разбираться друг с другом. Сейчас их тела лежали на асфальте, только один из участников инцидента – нестарый ещё человек – медленно ходил между разбитыми автомобилями. Точнее возраст оценить затруднительно, поскольку его лицо, руки и одежда были залиты кровью. Он смотрел по сторонам жутким взглядом, который казался скорее звериным. Пару раз бедолага издал звук, похожий на вой, потом схватился за голову.

В какой-то момент его всё-таки посетила мысль скрыться с места преступления. Он сделал рывок к своей машине, но увидел вывороченное колесо. К тому же толпа почти сомкнулась в кольцо. Уехать точно не получится. Он попытался побежать, но через три метра остановился. То ли полиция была уже слишком близко, то ли что-то ещё… Он закрыл руками глаза, причём как-то странно, с усилием, будто пытался выдавить их.

Рассмотрев всё внимательно, Георгий сделал вывод, что нестарый человек ехал один, тогда как все остальные – четверо – находились в другом автомобиле. Горенов не мог точно сказать, кто был виноват в столкновении. Немолодой водитель второй машины лежал снаружи с разбитой головой. Возле него, раскинув руки, остывало тело пассажира, сидевшего за ним, то есть слева сзади. Те же двое, что занимали места у правого борта, успели добежать до первого автомобиля, там и полегли. Все выглядели мёртвыми, хотя следов применения огнестрельного оружия видно не было. На асфальте валялись трубы, монтировки и ещё какие-то железяки.

Наверняка в толпе нашлось бы немало людей, наблюдавших произошедшее с самого начала, засвидетельствовавших столкновение и то, как «нестарый» крушил головы остальным. Однако у Георгия было такое докучливое свойство: он всегда выделялся на фоне других, привлекая внимание в первую очередь. Холостому мужчине это качество скорее полезно. Но как автор детективов, Горенов знал, что оно крайне обременительно и даже опасно для преступника. Так или иначе, он совершенно не удивился, услышав за спиной:

– Уважаемый, поняты́м будете?

У каждого дела особый словарь. Впрочем, не только у дела. Люди отдельных социальных слоёв, возрастов и профессий используют одни и те же понятия, наделяя их совершенно разными смыслами. Сотрудники полиции, например, знают о почтении и респектабельности что-то, превращающее в их устах вокабулу «уважаемый» едва ли не в междометие. Или, например, весь город увешен объявлениями: «Помощь попавшим в сложную ситуацию». Слово «помощь» выделено жирным и крупным начертанием, чтобы люди, узнав знакомую последовательность букв, подумали, что здесь спасение, а на самом деле – нет… Георгий видел, как слова вокруг теряли значения, это всерьёз беспокоило его.

– Нам машины нужно обыскать. Будете поняты́м?

Горенов обернулся. Перед ним стоял невысокий человек в чёрной куртке и чёрной водолазке. «Такой бы легко затерялся в толпе», – подумал он. На лице мужчины застыла странная гримаса… Казалось, ему то ли больно, то ли неприятно смотреть на окружающих. Или он щурился от солнца, но ведь уже вечерело… Старая одежда, неухоженный вид… Ещё немного, и его можно было бы принять или выдать за бездомного, недавно попавшего на улицу, а потому пока не запаршивевшего, но удостоверение следователя в руках расставляло всё по местам.

В сознании Георгия мелькнул незатейливый каламбур о том, что лучше быть не «поняты́м», а «по́нятым», но озвучивать его он не решился. Мужчина ждал ответа.

– …Можете и свидетелем… Видели, что произошло?

– Извините, я тороплюсь, – промямлил Горенов и резко начал пробираться через толпу.

– В смысле? Все вы такие торопливые, когда не с вами… – проскрежетал следователь вдогонку.

«Уж точно, „уважаемый“», – подумал Георгий и зашагал дальше.

Он не соврал, ему действительно нужно было спешить. При большом желании он мог задержаться на несколько минут, но этого времени вряд ли бы хватило на обыск, опись, протокол и всё прочее. В любом случае большого энтузиазма перспектива выступить поняты́м у него не вызывала. Казалось бы, писателю детективного жанра такие вещи должны быть небезынтересны, но подобных предложений он избегал и в прошлом. Более того, Горенов никогда не консультировался с полицией, обходясь собственным житейским опытом, а также тем, что узнавал из интернета, книг, фильмов и газет. Особенно газет! Он очень любил читать прессу, отыскивая в ней какой-то неповторимый, своеобразный род событийности. Но главное, Георгий был убеждён в том, что бескомпромиссная достоверность – не самое важное качество книги. В конце концов, его читатели – не судмедэксперты, следователи и полицейские. А если такие и есть, то их наверняка меньшинство.

Кроме того, свидетелем Горенов не мог быть в принципе. Такие люди не способны пересказывать случившееся у них на глазах. Суть вовсе не в том, видел он столкновение или нет. Последовательность событий не представляла для него никакой загадки. Покидая место аварии, он был убеждён: выживший молодой водитель – сын старого, хотя ни тот, ни другой об этом не догадывались. Не ведая, что творит, несчастный убил отца и его спутников на перекрёстке дорог. Дальнейшая судьба этого человека тоже была хорошо известна. Как свидетелем мог быть тот, кто знал всё, включая последующие события? Зачем вносить в протокол сюжет Софокла?

Горенову везде виделась литература. Это не было помешательством. Скорее – мнением. Скажем, имелся у него друг-автомобилист, который на трассах нередко отказывался обгонять другие машины по встречной полосе, даже если пустая дорога просматривалась на многие сотни метров. Почему? Потому что мистическое сознание подсказывало ему опасность такого манёвра, ведь на него могут мчаться невидимые автомобили. Сам Георгий тоже имел склонность искать и находить таинственные стороны бытия, но всё-таки относил подобные суждения к разряду психических отклонений. А ведь, с другой стороны, и это – не более чем мнение.

Сейчас он безуспешно пытался вспомнить, как звали друга-автомобилиста, где он жил, когда они виделись в последний раз… Может, его и не было вовсе? Может, это один из героев его книг?.. Очевидно, эпизодических, не главных. Для главного у него слишком серьёзные закидоны, на психе непросто строить детектив. С годами Горенову становилось всё труднее различать выдуманных и реальных людей.

Мистика, магия, эзотерика – люди часто смешивают и путают эти понятия, хотя на деле между ними мало общего. Георгий же, как ему казалось, знал разницу, а потому, если нужно было что-то обойти – люк, столб или автомобиль – он старался заходить справа, делая это против часовой стрелки. Если нужно было на что-то наступить – на полоску зебры, дорожную плитку или поребрик – он, если возможно, опускал ногу на правый верхний угол. Ведь его дело правое. Обсессивно-компульсивное расстройство? Безусловно, но это серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд. Подобное «заболевание» восходит к самой природе человека, к тем далёким временам, когда для поддержания нормы жизни люди справляли ритуалы. Древнему представителю того же вида, предку Горенова, требовалось совершать обряды, чтобы был хороший урожай, чтобы дети не болели, чтобы избежать нелепой, несправедливой смерти… Тогда это не считалось отклонением. Так почему же теперь многие глядят на него искоса?

С момента переезда в Петербург Георгий начал обходить справа и писать книги. Вдруг если прекратить одно, то закончится и другое? Даже пробовать страшно. Недальновидно считать странностью или чудачеством то, что вполне может быть ничем иным, как проявлением дара.

Иногда Горенов сам задавался вопросом о том, насколько он серьёзен в тех случаях, когда использует слово «дар» применительно к себе. Часто казалось, будто это просто такая игра, а временами что нет, что всё по-настоящему. Разумеется, вслух, другим людям Георгий ничего подобного не сообщал. Это было немыслимо, да и некому… На самом деле о таких вещах он мог говорить лишь с одним человеком – с Борисом.

Наверное, Борис был самым давним его другом в Петербурге. Они – два начинающих ещё писателя – познакомились, когда Горенов только приехал. Гостеприимный Боря – коренной житель города – на первые месяцы приютил у себя собрата по перу вместе с женой и ребёнком. Потому относительно него Георгий практически не сомневался, реальный это человек или вымышленный. Реальный… почти наверняка. Собственно, они познакомились тогда, когда он и придумать-то толком ещё ничего не умел.

Борис обладал редкой литературной фамилией – Живаго, сразу вспоминаются и доктор Юрий из романа, и выдающийся писатель-фронтовик Аркадий, которым Гоша зачитывался ещё в таганрогской школе. Мог ли он в те времена предположить, что подружится с его внуком?

Боря сразу стал для Горенова человеком крайне важным. И дело вовсе не только в том, что без него Георгий и его семья буквально пропали бы в незнакомом городе, им было бы нечего есть и нечем платить за жильё. Тогда существеннее казалось другое: именно с ним они могли обсуждать то, о чём с другими заговаривать было странно, глупо, да и вообще непонятно зачем…

Эти два очень разных человека редко соглашались друг с другом. Георгия такое обстоятельство скорее радовало и воодушевляло, а Борис огорчался, всё более убеждаясь в том, что даже близкий товарищ его не понимает. Чего уж тогда ожидать от посторонних читателей?.. Эх, поговорить бы сейчас с ним… Но они не виделись давно. Пожалуй, около года. Звонить первым «морской волк» – так раньше с усмешкой называл его Боря – Горенов не решался. Да и как позвонить? Мобильного телефона у старого друга никогда не было по принципиальным соображениям, а городской он отключил. Когда-то Георгий записывал на всякий случай номер его родителей, но в их возрасте разыскивать товарища через маму с папой… Увольте. Лучше всего было столкнуться с ним случайно. Уж тогда он бы выговорился! Борис с его возвышенным взглядом на вещи, автор, который скорее бы голодал, чем стал писать бульварные детективы, точно развеял бы его сомнения.

Горенов почувствовал, что старый друг – самый нужный ему в данный момент человек. Это всегда легко определить: как правило, больше всех необходим именно тот, кого нет рядом. Впрочем, в подобных «лёгких» выводах, как и в наполнении случайных событий эфемерным смыслом, нужно проявлять предельную аккуратность. Бодлер, а за ним Мандельштам повторяли, что люди заблудились в лесу символов. «Природа – некий храм, где от живых колонн / Обрывки смутных фраз исходят временами…» И один из критериев цельности, зрелости личности состоит в том, насколько развит навык сопротивления навязчиво всплывающим на поверхность знакам.

Георгий не любил лес… Море прекрасно уже потому, что заблудиться в нём нельзя. Можно утратить ориентиры, потерять курс, попасть в шторм и даже утонуть, но оно не давит своим самоподобием, не воздействует мшисто-плесневым запахом тлена, не манит в чащу, как в капкан.

Горенов считал, что критически относится к приметам и совпадениям. Однако в то же время существовали вещи, игнорировать которые он не мог. Скажем, несколько дней назад у него возникло странное предчувствие: что-то обязательно должно произойти. Такое ощущение ни из чего не следовало, ничто конкретное на это не указывало, он просто знал. Будто кости ломило перед штормом. Хотя сказать «странное предчувствие» – всё равно что не сказать ничего. «Что-то» происходит постоянно. Плохое чуть чаще, чем хорошее. Большинство людей, а в особенности русских людей, каждый день живут в ожидании неприятностей, а то и бед. Но даже если сделать скидку на это ожидание, также не чуждое Георгию, то в данный момент он действительно чувствовал нечто другое. Да ещё сегодняшний сон…

Под утро Горенову снилось, как он идёт на гору, совершает восхождение. Это было странно само по себе, ведь ему никогда не доводилось бывать в горах. Он не занимался альпинизмом, не интересовался им, но во сне ему казалось, будто он любит это дело и всё умеет. Георгий видел массу подробностей своего пути. Сначала он шёл по подлеску, нижней части склона. Выше следовала открытая местность, здесь деревья уже не росли. Потом начались скалы, которые сновидец преодолевал весьма мастеровито. Вдалеке показались снега и льды, но вершина ему так и не открылась. Во сне Горенов очень устал. Он шёл в одиночестве, налегке, с собой не было ни рюкзака, ни фляги с водой. Последнее не составляло проблемы, поскольку по пути ему всё время попадались колодцы, и иногда он останавливался, чтобы напиться из них.

Сон был крайне реалистичными, довольно длинным, а потому однообразным. Из него Георгий узнал, что если в кино альпинизм – захватывающее приключение, то в жизни… точнее, во сне, это муторная тяжёлая работа, пусть и на фоне прекрасного пейзажа. Лишь незадолго до того, как будильник разразился петушиным криком, ему пришло в голову, что колодцы на горе – это, вообще говоря, довольно странно, а уж в таком количестве…

Они встречались слишком часто. Гораздо чаще, чем было нужно любому путнику, в том числе и самому Горенову. Все аккуратные, каменные, один к одному, с обязательным ведром на блестящей цепочке без следа ржавчины и иного изъяна. Внешнее совершенство – верный признак, чтобы отличить сон от яви. По пути Георгий не видел никаких рек, водопадов и других источников воды, при этом все колодцы были полны. В предгорье, наверное, действительно можно встретить такие, но он поднялся довольно высоко и, взглянув вверх, заметил их даже в снежной зоне.

Горенов проснулся, недоумевая, откуда они взялись? Кто их построил и для кого? Кто поддерживает колодцы в таком прекрасном состоянии? Когда он пробудился окончательно и наконец понял, что походы по горам – лишь ночное видение, пришёл главный вопрос: в чём его смысл? Что оно может значить? Далее последовали гигиенические процедуры, утренний моцион, работа, книга G, «точка», потом Лена позвала завтракать, и Георгий вяло зашагал на кухню. Дочь давно накрыла на стол, уже пила кофе, а рядом с ней лежала книга по истории живописи, раскрытая на странице с картиной «Истина». Его внимание привлекло не название, а само изображение: обнажённая женщина с недобрым лицом и какой-то палкой – то, что это плётка, он узнал позднее – вылезала из колодца… Из колодца!

Лена подумывала поступать в Академию художеств. Отцу не очень нравилась её затея, но, право слово, в данный момент Горенова занимало другое. Пододвинув книгу к себе, он прочитал полное название полотна: «„Истина, выбирающаяся из колодца, вооружённая плетью для наказания человечества“, Жан-Леон Жером, 1896 год». Случайность? Совпадение? Может, и так, но сейчас Горенов шёл по городу, и оно не выходило у него из головы… Что не только сон, но всё это вместе может значить?..

А вот и канал Грибоедова, некогда – Екатерининский. Бытует мнение, будто в 1923 году протоку переименовали не в честь литератора и дипломата Александра Сергеевича, а дабы запечатлеть его однофамильца Константина Дмитриевича – военного инженера и большого специалиста по водоснабжению. На самом деле роль последнего в судьбе этой артерии трудно переоценить, ведь Екатерининский канал вполне мог быть засыпан ещё в 1904-м из-за антисанитарии и наводнений в центре города. Кстати, тогда на его месте проложили бы ветку новомодных по тем временам трамваев, которая вполне могла стать едва ли первым подобным маршрутом в Петербурге, сыграв заметную историческую роль. Но Константин Грибоедов сумел объяснить, что здесь необходимо сохранить именно водную протоку, а также предложил использовать современные технические решения, опробованные им в Царском селе.

Так что же важнее – литература или реальность, проза жизни? В Петербурге – всегда литература. На самом деле канал получил фамилию именно от Александра Сергеевича. Это известно наверняка, поскольку до 1931 года он назывался «писателя Грибоедова». Вот ведь несправедливость: инженер его спас, сохранил, а литератор-то что сделал? Всего-то пожил в доме Вальха, носящем номер 104 по набережной. Да и сколько пожил? Очень недолго, меньше двух лет. Кто, проходя мимо этого здания, вспоминает теперь квартиранта, написавшего здесь самое начало «Горя от ума»? Кто знает, что у него в гостях собирались декабристы? Строение воспринимается исключительно как место жительства старухи-процентщицы. Снова парадокс! Тут обитал живой человек, здесь происходили исторические разговоры, а здание в устах молвы и экскурсоводов ассоциируется в первую очередь с литературным персонажем. Связь эта в наше время выглядит нерасторжимой, хотя, в общем-то, из текста Достоевского не вытекает, будто он имел в виду именно этот «преогромнейший дом, выходивший одною стеной на канаву, а другою в – ю улицу». Именно «-ю» становится важнейшим аргументом, если не прямым указанием на конкретное строение и Подьяческую улицу, коих было и есть во множестве. Казалось бы, всего-то дефис и самая странная буква, похожая то ли на соску, то ли на ключ… Нет, это рым, за который текст прицеплен к городу! А ведь если знако-буквенную конструкцию «-ю» повернуть против часовой стрелки на четверть оборота, то получится священный для египтян крест Анкх, символ жизни, объединяющий мужское и женское начало… Георгий вспомнил «Египетский крест» Эллери Квина – один из любимых своих детективов, классику жанра.

Самый «обиженный» в этой истории, разумеется, фабрикант Иван Вальх. Человек имел столько денег, недвижимости, в том числе этот дом – «владелец заводов, газет, пароходов» – но его имя теряется, рассыпается в прах и не значит ничего. А всё почему? Он уксус производил. Кислое дело… Впрочем, и уксус может кого-то сделать счастливым. Анкх – Вальх, здесь чувствуется какая-то робкая рифма.

У Горенова было много причин любить Петербург. Одна из них состояла в том, что город всегда мог отвлечь его от тягостных мыслей. Предложить тему, увести в какие-то рассуждения, перенести в древний Египет или Италию эпохи Возрождения. Как там в хорошей песне? «… За то, что мне не скучно с ним». Георгию с детства нравилось «Достояние республики», но тогда в Таганроге, смотря его с дворовыми друзьями, мог ли он предположить, что позже от этих слов будет щемить сердце?

Который час? Хоть чувство времени пропало у Горенова без следа, очевидно, он шёл слишком задумчиво, плюс задержка из-за аварии на перекрёстке… Есть шанс опоздать. Без него, конечно, не начнут, но Люма будет недовольна… Она всегда такая смешная, когда пытается его ругать. Многие авторы побаивались её всерьёз, но к Георгию эта женщина неизменно была слишком добра. Как порядочный человек, он предпочитал делать вид, будто не понимает почему.

Вот и Мойка. Горенова забавлял тот факт, что название происходит то ли от финского, то ли от ижорского слова «муя» – «грязь», «слякоть». Каждый петербургский пацан знал это со школы, из уроков истории города, но Георгию пришлось нагонять самостоятельно. В силу естественных языковых метаморфоз имя реки приняло такую форму, которая в сознании связывает этимологию скорее с чистотой, а не с грязью. Это, в общем, справедливо. Главная задача воды – смывать. Смывать всё, в том числе смыслы, иллюзии… Когда смотришь на реку или море, становится ясно, что ни один человек не сможет этому соответствовать. Кого-то осознание такой истины сделает несчастным, но кто-то только тогда почувствует время как своего друга и партнёра, а не как убийцу. Так что инженер Грибоедов был прав: не нужна здесь трамвайная ветка.

Горенов не оставлял страсть к плаванию или это она не покидала его. Всякий раз, шагая вдоль воды, следуя береговой линией, каменной набережной или песчаным пляжем, он представлял себя погружённым в стихию, охваченным ею. Не было сомнений, что плавание – одно из лучших «малых» дел, доступных человеку. Словно схема самой жизни, модель бытия в миниатюре, оно состоит в методичном повторении одного и того же. Правой, левой, правой, левой… Вдох, выдох, вдох, выдох… Буква, буква, буква, буква…

Море позволяет этому научиться… Кто знает, быть может, его гладь и создана для того, чтобы спокойно и довольно безопасно давать свои уроки… Почему безопасно? Потому что в солёной воде утонуть всё-таки непросто. По крайней мере, это почти не зависит от навыка: человек, который хорошо плавает, и тот, кто робко делает первые гребки возле берега, имеют примерно равные шансы. Опытные тонут на глубине, а неумехи – на мелководье. Снова всё как в жизни: удача важнее, чем мастерство. Скажем, если в воде столкнуться с голодной акулой, то не так уж важно, сколь быстро ты умел загребать руками. Конечно, шансы невелики. Вероятность не больше, чем получить на суше удар небесного электричества во время грозы. Но ведь у Горенова был знакомый, который с гордостью демонстрировал на своём измученном теле целых четыре следа от молнии. Один раз она вошла в него через левое плечо, выйдя из правой пятки. Также имелась точка входа на груди и выход на левой стопе. В этого бедолагу Перун попал дважды, причём не сразу, а с интервалом в три года. То есть и без того мизерную вероятность несчастному удалось возвести в квадрат своего чудовищного «везения».

Ещё бывают судороги. Они опасны не столько сами по себе, болью и потерей контроля над мышцей, сколько страхом и смятением, которое могут вызвать у пловца. Тем не менее Горенов относил их скорее к дворовой мифологии из детства, чем к медицинским фактам. Как только он научился хорошо держаться на воде, то сразу стал заплывать довольно далеко. Тогда мама принялась активно стращать его рассказами о том, как сводит ноги. Пугала, потому что очень боялась сама. А Гоша не боялся. Совсем.

По чьему-то совету он начал носить булавку в трусах. Дескать, в случае чего нужно уколоть окаменевшую мышцу, и тогда сразу «отпустит». Но начнём с того, что отцепить её, а потом всадить в икру или в бедро, находясь в воде, не так уж и просто. А уж от судорог в спине она точно не поможет. Во-вторых, одна хорошая медсестра объяснила Горенову: булавка вообще редко оказывает эффект. В-третьих, у него был товарищ, дважды ударенный молнией, но не было ни одного знакомого, у кого хоть раз свело бы мышцы в воде.

То, что уплывать нужно обязательно далеко, Георгий понял сразу. Самое главное – не запаниковать. Опять-таки, как в жизни. Когда ты один, такой маленький, мокрый, в жалких плавках, далеко от берега, в каждом тёмном пятне легко увидеть чудовище, ощутить фантомные прикосновения, потерять надежду от усталости, но нужно лишь повторять ритмичные и спокойные движения. Правой, левой, правой, левой… Вдох, выдох, вдох, выдох… Ноги работают синхронно или независимо, но тоже – левой, правой, левой, правой… Собственно, всё, что нужно для продолжения бытия – повторяющиеся методичные движения. Однообразно, даже скучно, но иначе не выжить.

Кто-то рассказал Горенову, что причина гибели большинства пловцов – не что иное, как сердечный приступ. Наверное, он прочитал об этом в какой-то газете. Снова всё как в жизни. Человек отплыл от берега, и вдруг – закололо. Следом подоспела паника, и привет. На берегу таблеточку бы положил под язык или по крайней мере лёг бы на спину, расправил грудную клетку. А что делать, когда за спиной – километры воды, а впереди – ещё больше?..

Размышления об утопленниках пришлось прервать, поскольку Георгий наконец добрался до книжного магазина, где уже должна была начаться презентация его нового детектива.

3

В сумраке зала собралось довольно много людей, Георгий не ожидал. «Ого!» – воскликнул то ли он, то ли вновь кто-то, стоящий за плечом.

– Гошенька, Гошенька, наконец-то! Полчаса, так же нельзя, мы уже говорили с тобой об этом… – засуетилась вокруг него главный редактор издательства, которая пришла, чтобы провести встречу с автором.

– Людочка, прости, попал на аварию, засмотрелся, – Горенов развёл руками, как большой ребёнок. – Ты себе не представляешь…

– Тс-с-с! – остановила она его. – Вот выйдешь и всё это им расскажешь. Что уже начал собирать материал для нового романа. Люди любят трудолюбивых. Женщины любят. У нас опять – полный курятник. Причешись. Кстати, – она нежно взяла его за грудки и спросила шёпотом: – Как там с продолжением? Прошу тебя, не тяни. Мы хорошо подготовили рынок, не делай паузы…

Лицо Георгия переменилось. Оно стало не детским, а скорее старческим, измождённым. За следующий детектив он пока не брался вообще. До того ли ему сейчас? Планы были другими. Горенов лелеял надежду, что больше такие книги писать не придётся. Надо было поговорить с ней об этом, но как? Когда? Пожалуй, не сегодня…

– Гошенька, я тебя прошу, не подведи нас… Ты же понимаешь, нам нужна серия… Твоя серия.

Людмила Макаровна Орлова существовала как бы во множественном числе, потому что была не только человеком, но и издательством. «Великой и ужасной» её величали многие. Людочкой же могли называть лишь избранные, в числе которых Горенов был самым молодым автором. Остальные бы не посмели.

Частенько её фамильярно именовали Люмой, но, разумеется, исключительно за глаза. На деле Орлова не была ни великой, ни ужасной. Просто люди склонны к повторению клише и цитат, состоящих не более чем из трёх-четырёх слов. А главное, все любят сказку про Гудвина.

Выпускаемые ею книги – бульварные романы и детективное чтиво – исключали величие. А ужасная?.. Скажем так, она бывала сердита, сурова, несправедлива, легко повышала голос, иногда позволяя себе унижать людей, но это можно попытаться понять. Высокий профессионализм Орловой заставлял её всем сердцем болеть за своё дело, как бы она сама к нему не относилась. Люма работала вовсе не ради денег… Это было что-то вроде монашеского пострига с отпечатком средневековой трагической обречённости. Она оставалась верна своему «обету», хоть и разочаровалась в нём давно и бесповоротно. Людмила Макаровна являла печальный, но достойный пример человеческой преданности тому, что когда-то про себя, не вслух, называла высокопарными словами «предназначение», «миссия». Правда, тогда она выпускала совсем другие книги.

Нынче её авторов можно было подразделились на три базовых лагеря. Первый – это графоманы. Разумеется, Орлова принимала только тех, кто мог внятно излагать в интересующих её жанрах. Однако при наличии определённого навыка такие писатели представляли собой наиболее предпочтительный для неё вариант. Больших художественных высот они не покоряли, но в том и не было нужды. Значение имело другое: эти люди сочиняли безудержно, поскольку иначе не могли. Издательству же, как правило, серия книг со сквозными персонажами существенно интереснее, чем отдельная история. Вдобавок подобным авторам можно было почти ничего не платить.

Вторая группа – это по-настоящему талантливые писатели, острой нуждой подталкиваемые к созданию книг, которыми они, сложись жизнь иначе, растапливали бы печь своего имения. Но на дворе был не XIX век, а суровый XXI-й, и в эту эпоху им буквально нечего было есть… С людьми, находящимися на грани, работать заметно труднее, но сюжеты они предлагали лучше, интереснее. Дружбы она категорически не допускала, предпочитая, напротив, создавать непреодолимую дистанцию, исключающую теплоту отношений и какое-либо давление с их стороны. А третий лагерь – это Горенов. Он был единственным исключением, автором, по которому она скучала, встреч с которым ждала и специально готовилась к ним, посещая салоны красоты.

В любом случае никакая не «великая и ужасная». Более того, узнай она о том, что за глаза её называют Люмой, ей было бы скорее приятно. Предметом подлинной гордости Орловой являлась не работа, а действительно примечательная, в особенности для её возраста, талия. «Как у Гурченко», – думала она всякий раз, вертясь возле зеркала, словно ей нет и восемнадцати. Не сорок восемь сантиметров, но тем не менее…

Упомянутое прозвище было прекрасно уже тем, что вполне могло сойти не за Людмилу Макаровну, а за Людмилу Марковну. Если бы она услышала его, ей бы показалось, будто кто-то кроме неё повторяет эту мантру: «Как у Гурченко»… Так хотелось, чтобы кто-нибудь произнёс эти слова, чтобы они прилетели со стороны, из-за плеча или в лицо, а не шептать самой… Но, как назло, все молчали. Ничего не говорил муж, старый полковник, любящий собаку и дачу больше не только жены, но и Родины. Помалкивал взрослый уже сын… Впрочем, если бы он отметил талию матери, это скорее показалось бы ей странным. Да и откуда ему знать Гурченко? Нет, пусть кто угодно, кроме него. И как-то однажды вечером – она прекрасно помнила тот момент, и бокал вина в руке, и странное ощущение тошноты, нежелание читать, смотреть телевизор, бессонницу, нарастающее беспокойство, какой-то жар… Это вообще было похоже на болезнь, лёгкую, потешную, не заслуживающую упоминания, но вот именно тогда Люма почему-то поняла, что более всего ей хотелось, чтобы именно Горенов сказал: «Как у Гурченко». Почему? Литературное ли дарование стало тому причиной или округлые ягодицы пловца, а также прошлое «морского волка»… У него ведь и китель с кортиком, наверное, есть.

Нет нужды изображать интригу, хотя Георгий старательно это делал. Сейчас он будто не обращал внимания на то, как глубоко и недвусмысленно она запустила свою руку в его волосы. Орлова начала практиковать подобное поведение сразу после того, как ей стало известно, что он разведён. Вероятно, целью было поправить причёску перед выступлением, не иначе…

В любом случае город и Люма немного отвлекли Горенова от его переживаний по поводу Истины, вылезающей из колодца в гневе и глядящей прямо на него. Из-за опоздания автора презентация началась слишком торопливо, сумбурно, но далее пошла размеренно – Людмила Макаровна мастерски выровняла темп. Между делом она подчеркнула, что представляемая книга прекрасна, как никакая другая на свете. Это не было реверансом в сторону фаворита, поскольку подобные минимальные сведения Орлова сообщала решительно о каждом выпущенном ею издании.

Всё, что она произносила, имело предельно общий характер, потому могло предварять выступление любого автора в диапазоне от Сорокина до Чехова, а также прозвучать применительно к книге произвольного жанра и качества. Горенов давно подметил и высоко ценил Люмин профессионализм. Вскоре микрофон перешёл в его руки.

Сам он тоже был человеком опытным, и потому заговорил довольно бодро. Есть старый проверенный способ, как представлять романы, о которых, в сущности, нечего сказать. Сначала нужно сообщить публике, что автор не намерен говорить ничего о содержании своего сочинения, после этого следует незамедлительно начать пересказывать сюжет. Важно делать это путанно, ни в коем случае не последовательно. Это позволит без труда придать аромат таинственности тому, в чём нет никакой загадки. Ведь основной вопрос, который, по мнению Георгия, будет мучить читателя на протяжении нескольких сотен страниц, о чём же можно написать, когда всё ясно с самого начала.

Кстати сказать, тут Горенов заблуждался. Это в очередной раз показывает – правда, не ему – что собственных читателей автор частенько представляет себе превратно. Всё дело в том, что те люди, которые покупали его книги, любили их и охотно погружались в текст перед сном, в электричках, на дачах, пока спали малые дети – этот блаженный час в середине дня – пока варились каши, пока они ждали своей очереди к врачу, который вряд ли чем-то обрадует, пока сидели в банке, чтобы заплатить ни за что, или в приёмной у начальника… В общем, все они читали, вовсе не пытаясь предугадать развитие событий. Это не значит, что речь идёт о скверных или недалёких людях. В том-то и суть – его читатели были разными: плохими и хорошими, умными и глупыми, беспросветно несчастными и теми, кто иногда чувствовал себя счастливым, одинокими и семейными, порядочными и жуликоватыми… Если их что-то и объединяло, то лишь одно обстоятельство: они все покупали книги Горенова, причём совсем не для того, чтобы почувствовать себя умнее автора, не затем, чтобы посоревноваться с ним в прозорливости.

Самому Георгию было трудно это понять, поскольку он состязался везде и во всём. В последнее время он часто не дочитывал романы и не досматривал фильмы до конца, так как казалось, будто ему уже известен финал истории. На самом деле Горенов, как правило, ошибался, мерещившаяся ему развязка вовсе не соответствовала подлинной, однако узнать об этом писателю было не суждено, а значит, ничто не мешало ощущать себя победителем. Вследствие такого непрекращающегося состязания от Георгия ускользало одно из важнейших обстоятельств: те люди, которые читали его книги, зачастую любили их, а также самого автора, заметно больше, чем он сам.

Но в данный момент Горенов не думал об этом. В сущности, он вообще не думал, поскольку рассуждал хоть и боевито, но чуть ли не автоматически. Когда поток необходимых и достаточных слов начал иссякать, Люма предложила перейти к вопросам от публики, и вверх взмыл десяток аккуратных маникюров, а также браслетов и колец…

На встречах с писателями аудитория всегда бывала преимущественно женской. В случае мероприятий, посвящённых книгам детективного жанра, этот гендерный перекос мог бы оказаться чуть менее выраженным, но ведь вдобавок автор был мужчиной, а также моряком – этот факт стал широко известен поклонницам – так что одно нивелировало другое.

Безотносительно Горенова, как правило, дамы читают значительно больше. Причин много. Злые языки непременно заговорили бы здесь о праздности или мечтательности домохозяек, но суть не в том. Женщины куда сильнее интересуется духовной сферой жизни, потому что им важнее, чтобы она существовала. Чтобы в этом мире было что-то ещё. Иначе ради чего они, разочарованные и усталые, приносят в него новых людей? Зачем все эти муки? Ради чего терпеть рядом с собой мужчину, пульсирующий сгусток несовершенства, чувства к которому остывают значительно быстрее, чем Вселенная и овсяная каша на столе. Противоположный пол чаще вызывает у них жалость, чем любовь, потому многие дамы всерьёз перестают различать эти эмоции. Но энергии подобные отношения дают совсем немного. Может, хватит лет на десять… Кому-то – на пятнадцать… Тем не менее, как ни парадоксально, в женской, очень далёкой от истины позиции, будто миром правит любовь, куда больше надежды и даже практической пользы, чем в мужской, состоящей в том, что миром правят дебилы.

Оригинальных вопросов, на которые Георгию не приходилось отвечать прежде, на этот раз почти не было. Обычный набор:

– Как вы придумываете сюжеты?

– Вы сами могли бы сами совершить преступление?

– У вас есть связи в полиции? Они приглашают вас на интересные случаи?

Людей традиционно интересовало и то, как ему удаётся сочинять «не хуже Донцовой» или «на уровне Марининой». Горенов отшучивался, хотя именно из-за таких вопросов ненавидел презентации.

Мужчин занимало другое:

– Я хочу быть писателем, как вы. С чего мне начать? – спросил юноша с пространным взглядом и запахом изо рта. Он поднялся с последних рядов, и аромат никак не мог донестись до Георгия, но порой слишком многое о человеке можно сказать по внешнему виду. Парня, скорее всего, звали Михаилом. Что ему ответить?

– Поделитесь своим опытом, – не унимался юноша.

Его опыт был слишком странным. Горенову пришлось бы начать с того, что в первую очередь придётся полюбить море, потом проучиться, например, в Ростовском училище, далее обязательно бросить всё, создать крепкую семью и разрушить её, разметать в руины. И вот тогда что-то начнёт… может начать происходить… Но стоит ли? Зачем быть писателем, «как он»? Чтобы потом сочинять и печатать не то, что хочешь? Отвечать на постылые вопросы, а в свободное время разгадывать непонятные сны? Зачем и кому это нужно? Кроме того, откуда этот мальчик может знать, какой он писатель? И как юноша представляет себе эту профессию? Ему вчера в школе описывали будни Пушкина с Толстым, и он во что-то там поверил? Дурной магнетизм, тяга оказаться в самой чаще сумрачного леса…

Всё это мазутным поездом прогромыхало в голове Георгия, но ответил он то, что было «положено». «Главное – писать», «не душить в себе», «давать выход идеям» и далее в таком духе. Кто велел это говорить? Хорошо, если тот, кто сегодня утром громогласно провозгласил в его комнате: «Точка». А если нет? Обязательно ещё вспомнить про «быть честным» и «настоящим». Словно существовала негласная договорённость между писателями, никогда не сообщать на эту тему ничего конструктивного, осмысленного… Хранить секрет… Не говорить правду…

– Как быстро вы пишете? – поинтересовались с первого ряда. – Сколько страниц в день?

Горенов опешил. Сам по себе вопрос был распространённым и, помимо прочего, обнажал совершенное непонимание: страницы страницам рознь. Но в данном случае имело значение, кто спрашивал. Изящное создание с аккуратной чёлкой и светлыми волосами интересовалось производительностью его труда. Внешне она лишь чуть старше его дочери и вовсе не поражала многократно воспетым в литературе сочетанием невинности и порока. Зачем, собственно, Георгию невинность? Её роль для зрелого мужчины существенно преувеличена, тогда как важность порока трудно переоценить. Гумберт Гумберт юными девами не столько удовлетворял плоть, сколько заговаривал время. Горенов справлялся с этим при помощи моря. «Нежность воды надёжней всего, что я знаю». Значит, сейчас им двигал не слепой инстинкт самосохранения, помноженный на половой и возведённый в степень болезненной развратности. Он просто был восхищён сказочно-странной грацией и хотел эту женщину. Влечение без лишних арифметических действий.

Вообще, при чём здесь Гумберт? Речь же шла о взрослой девице, а не о подростке. Откуда тогда все эти сомнительные и жалкие литературные мысли? Но, будучи отцом, Георгий понимал, что у каждой женщины где-то есть мужчина, для которого она всегда будет маленькой девочкой. Потому мысли о Гумберте неизбежно возникали у него, чтобы оправдаться перед самим собой. Делать это приходилось нередко.

Едва ли не всякий раз, когда в поле зрения Горенова попадала привлекательная женщина, в его голове сразу возникали недвусмысленные фантазии. В первую очередь, исходя из телосложения, объёма груди и лепки лица барышни, он мгновенно «слышал», как бы та сладострастно стонала в постели. Георгий отчётливо представлял тембр, периодичность и характер этого звука. Иногда воображение вдобавок порождало картины того, как бы она выглядела в ходе полового акта, как её волосы, тщательно собранные в элегантную причёску, расплескались бы по подушке…

Подобные мысли кому-то непременно показались бы странностью или патологической озабоченностью. Любая женщина, скорее всего, сразу пришла бы к такому выводу, но важно иметь в виду, что появлением этих картин Горенов совсем не управлял. Они возникали сами собой, как акт приветствия представительниц противоположного пола. Что-то вроде физиологической реакции организма. Появилась барышня – в ту же секунду на это отвечала фантазия.

Правда, в последнее время такие картины и звуки стали посещать Горенова заметно реже. И дело не в возрасте, не в здоровье. Просто почему-то в молодых дамах ему всё чаще виделись знакомые лица… Загадочным образом он замечал в случайно встреченных женщинах черты матерей или тёток одноклассников, гостий отцовского дома, маминых таганрогских подруг… А если знакомство уходило корнями в настолько далёкое прошлое, то воображать стоны барышни было как минимум странно.

Однако девушку, задавшую вопрос, Георгий определённо видел впервые. Его обезоруживал сам факт присутствия такого создания на презентации детективного романа. Неужели она читает? Сколько он ни пытался представлять себе свою аудиторию, ни разу фантазия не порождала никого подобного. Что ей ответить? Как сделать так, чтобы она ещё раз открыла свой ротик? Почему вообще её мог интересовать такой вопрос? Она что, тоже – писатель?.. Писательница… Нет, уж в это поверить, извините, невозможно. Лучше приврать, преувеличить или, наоборот, поскромничать? Пожалуй, перед такой скромничать не надо.

– Знаете, давайте не будем вмешиваться в работу нашего дорогого… – Люма пришла на выручку, прервав затянувшуюся паузу. Возможно, у неё были и свои причины вступить в разговор.

– Много!.. – перебил её Горенов. – А стараюсь ещё больше! Но, поймите, куда важнее, сколько из этого потом остаётся в книге.

Посыпались другие вопросы. Беседа набирала обороты, так как автор в ответах стал красноречив и напорист, думая только о том, как заставить незнакомку снова спросить о чём угодно… Важно ли о чём?

Георгий предпочёл бы не сводить с неё глаз, но это было рискованно, потому с усилием он оглядывался по сторонам, заставляя себя смотреть на Орлову, на паренька со смрадным дыханием, на остальных… Через сорок минут Люма решительно объявила последний вопрос, прошептав ему: «Прости, я не готова сидеть здесь до ночи».

Далее последовали автографы. Люди подходили с приобретёнными книгами, раскрытыми на титульном листе, а Горенов прилежно наносил на них свою подпись и дату, уточняя, к кому именно следует адресоваться. Он подписывал экземпляр за экземпляром, но в то же время ждал и рыскал глазами по толпе. Больше всего хотелось, чтобы и она подошла к нему. Тогда он узнает её имя, а может… Ошеломлённая фантазия внезапно прервала свою работу, поскольку девушка действительно оказалась перед ним. К чёлке и волосам прибавились точёные скулы, острый подбородок. Он сидел, она стояла. Живописцы явно недооценивают подобный ракурс – взгляд на женщину снизу вверх.

Георгий наивно попытался изобразить самообладание.

– Кому? – спросил он спокойно и сразу улыбнулся.

– Ольге и Уильяму, – ответила барышня. Её хладнокровие выглядело обезоруживающе неподдельным.

Горенов совладал с собой и начертил-таки: «Ольге и Уильяму, дружески, от автора». Что делать теперь? Вернуть книгу и потерять её навсегда? Угомонись, как можно потерять женщину, которая не твоя. А кольца-то на пальце нет… И следа от кольца тоже не видно… След – лучше всего, значит, многие иллюзии уже в прошлом, а если сняла специально – значит, чего-то хочет… В любом случае есть же у неё какой-то там свой Шекспир…

Георгий хотел предпринять что-то, дабы их знакомство – а ведь это уже вполне можно считать знакомством, раз он знает как её зовут, а ей известно его имя – не оборвалось так бездарно и непоправимо. Если она уйдёт?.. Удастся ли найти её потом? А искать, похоже, придётся, ни одна женщина давно не производила на него такого впечатления, не казалась столь незнакомой и желанной.

– У меня маму тоже Ольгой зовут, – промямлил Горенов.

– М-м-м, – кивнула она, улыбаясь ему всё более дружелюбно. Наверное, точно так же девушка смотрела бы на душевнобольного. Разглядеть за этой улыбкой вспыхивающую взрывом страсть не позволяла даже богатая фантазия. Незнакомка взяла подписанную книгу и исчезла в толпе ещё не одарённых автографом читателей.

Георгий продолжил торопливо наносить свою загогулину на экземпляры, желая лишь стремительно бежать за ней. Он уже не спрашивал, кому адресоваться, оставляя на титульных листах только подпись и дату, подпись и дату, подпись и дату. Четверть часа он жил надеждой на то, что Ольга ждёт его у выхода.

Юношеские мысли энергичного ловеласа удивляли даже самого Горенова. Через мгновение ещё сильнее его поразило другое: он уже давно совсем не думал про Истину, вылезающую из колодца. Будто в один момент времени его мысли могла занимать только одна женщина, реальная или более чем реальная… Незнакомка стала его истиной? Нет, конечно, она для этого слишком красива. Может, наоборот, прелестная читательница – искушение, зловещий субститут, который коварно «подослали» к нему, чтобы отвлечь от того загадочного и важного, что начало происходить с утра? Тоже вряд ли… Хотелось думать, что Ольга слишком красива и для этого. Кроме того, если всё так, то какая инстанция стала бы её отправлять?

Ответ на вопрос о том, кто мог диктовать слова, точки и другие знаки препинания, не был сформулирован, но казался понятным в общих сумрачных чертах. В данном же случае дело представлялось куда более таинственным. Георгий не сомневался, что величественные тёмные персонажи вроде дьявола не стали бы заниматься подобными вещами. Однако ему было известно наверняка, что на свете существует очень мощная сила, даже стихия, имеющая целью… Скорее всего, у неё множество целей, но одна из них состоит в том, чтобы не дать писателю закончить текст. Если на ранних этапах ей не удалось помешать открыть, нащупать, сформулировать базовую идею, то потом она проявит максимум изобретательности, чтобы не позволить воплотить, закончить, не давая сидеть на месте, склоняя в сон или поражая соблазнами и сомнениями.

«Сопротивление бытия» – название странное, абстрактное, электротехническое, но именно потому очень точное. Не сговариваясь, его упоминают многие литераторы. Это заставляет задуматься о том, что некто могущественный всё-таки воспринимает текст как синтетическое «небытие», как восковые фигуры мертвецкого розово-жёлтого цвета. Следовало ли об этом рассказывать зловонному юнцу?

Допустим, Ольга оттуда… Тогда и с именем всё встаёт на свои места: естественно, ему подослали девицу, которую зовут так же, как его мать. В таком случае тем более важно найти её, причём скорее. Быть может, удастся спросить… Только как сформулировать вопрос? «Скажите, вы, случайно, не „часть той силы, что вечно хочет зла“?..»

Люди неспешно покидали зал, помещение почти опустело. Стремительно прогрессирующая близорукость не позволяла Георгию разглядеть лицо, но у двери действительно кто-то ожидал… Тёмная фигура, заметно более крупная, чем изящная Оленька… «Чёрный человек»? Рановато пришёл.

– Гошенька, что ты завис? Пойдём, пожалуйста. Сколько мы здесь ещё будем сидеть?.. – ласково поманила его Люма. – А то меня Павлик дома заждался, он же один и поесть не сможет, – торопливо добавила она.

Не будучи опытной изменницей, Орлова испугалась, что её «мы» и «пойдём» Горенов воспримет слишком прямолинейно и безотлагательно. Иными словами, услышит то, чего ей и хотелось. Потому от внезапно нахлынувшей паники Люме пришлось «подбросить» в это смысловое поле полковника Павлика. Хотя знает ли Георгий, как, собственно, зовут её мужа?

Адюльтеры случались в жизни Орловой и прежде, но всегда как-то суетно и неказисто, не принося с собой ни утешения, которого она ждала, ни особого удовольствия. Больше назойливых волнений и хлопот. Они происходили скорее от скуки и отчаяния, но с Гореновым всё должно было сложиться иначе. К нему её манило что-то другое. Она сторонилась высокопарных слов, особенно заканчивающихся на мягкий знак. Не сейчас. Она скажет, но никак не раньше, чем будет готова. И не надо её торопить! «Ты меня понял, Гошенька?» – будто спрашивала Люма своим влажным взглядом.

Но Гошенька был погружён в свои нелёгкие противоречивые мысли, и если о ком-то в данный момент не думал вовсе, то именно о ней. Торопливо собравшись, он предложил Орловой руку, чтобы подняться. Это был рефлекс галантности, хотя она так пылко схватилась за неё, что, очевидно, восприняла жест иначе. Горенов быстро повёл её к выходу, к своему «чёрному человеку», и когда пара спустилась со сцены, а фигура у двери сделала несколько шагов навстречу, Георгий не поверил своим глазам.

Причин было две. Во-первых, перед ним стоял Борис, которого он так хотел увидеть. А во-вторых, и это ранило в самое сердце, на первом ряду, на том самом стуле, который всё ещё хранил тепло Ольгиной попы, лежал экземпляр его детектива. Значит, она не ждёт за дверью… А может, вернётся за забытой книгой?

– Здравствуй, Горенов, – протянул Борис, опуская глаза. Со стороны, такое приветствие могло показаться странным. То ли он пришёл с неловкой просьбой, то ли ему совестно за что-то, совершённое им в прошлом, то ли, напротив, стыдно из-за того, что Георгий декламировал недавно со сцены… Но они дружили слишком много лет, и оба знали, таков обычный модус поведения застенчивого Бориса.

– Добрый вечер… – сказал он на этот раз Орловой. Теперь ему было неловко оттого, что не поздоровался в первую очередь с дамой.

– Привет! Как же я рад тебя видеть! Людочка, это Борис Живаго, я вас уже знакомил, кажется, – здесь он ошибался, Горенов лишь рассказывал ей о своём «талантливом друге». – Боря, нам обязательно надо поговорить, только подожди, кто-то книгу забыл…

Георгий попытался сделать шаг к Ольгиному стулу. Оставалась последняя надежда, вдруг на титульном листе его ждал номер телефона, молящий: «Позвони мне!» Или адрес электронной почты. Или ссылка на соцсети… Хоть что-нибудь, кроме надписи «Ольге и Уильяму, дружески, от автора». Но Люма оказалась проворнее. На ходу она успела сказать:

– Да-да, я помню. Думаю, вам есть что обсудить, а книгу я поставлю на полку. – Орлова была скорее рада появлению незнакомца, которое счастливо избавляло её от страстного напряжения и необходимости здесь и сейчас принимать всё ещё нелёгкое решение. Забытый детектив удачно помогал вдобавок избежать разговора с Борисом. Хоть Людмила Макаровна и видела его впервые, она отлично помнила, как Георгий пытался сосватать ей друга в качестве автора. Здесь важно было не дать слабину. Нельзя допускать, чтобы её отношение к Горенову влияло на работу и политику издательства. Она готова ему отдаваться, но не подчиняться! Да и взгляните на этого Бориса со странной фамилией: человек даже не понимает, что если он настолько неряшлив, то ему нельзя носить светлую одежду. Валится у тебя всё изо рта, так к чему этот бежевый, почти белый пуловер? Надень пёстрый свитер, и никто не увидит твоё меню. Что может написать автор, который не осознаёт такие очевидные вещи? Разумеется, только интеллектуальные романы и философскую прозу. Этот никогда не стал бы сочинять детективы и истории любви. Что он знает о страсти и преступлениях? Что он знает о жизни, кроме вычитанного в чужих книгах? Вот Гошенька не такой…

– Как на полку? – забеспокоился Горенов. – А если там автограф?

– Я проверю, не волнуйся. Ступайте. Спасибо тебе, ты был прекрасен как всегда… Или как никогда, – отпустила она шутку напоследок, но Георгию в этих словах померещилось что-то жуткое.

– С тобой я тоже хотел поговорить… – раздосадованно добавил он. Обе беседы были важными и безотлагательными. Впрочем, с Люмой можно встретиться в любой момент… по будням, в рабочие часы. А чтобы увидеться с Борисом, требовалось благоволение каких-то особых сил.

Орлова встрепенулась. Как и многие другие женщины, она была уверена, будто её сердце обмануть нельзя. Разбить можно, ввести в заблуждение – никогда.

– Тогда приезжай завтра в издательство… Ой, нет, – это, пожалуй, слишком быстро. Маникюр, причёска, маски, шеллак, в спа сходить неплохо бы… – Давай послезавтра.

«Победитель» стоял и безучастно смотрел, как Люма взяла Ольгину книгу и проследовала с ней в направлении выхода. Его надежда осталась где-то там, под обложкой или между страницами. Странное дело, сегодня ни в одной ситуации он не мог управлять происходящим, неизменно оказываясь даже не в положении ведо́мого, скорее импонирующем автору, но в роли случайного наблюдателя, присутствие которого здесь и сейчас – не более чем стечение обстоятельств.

– На самом деле я давно хотел поговорить… – начал вяло Борис. – Только как тебя найти? Звонить было неудобно… А тут услышал по радио, что будет презентация, и решил…

– Да, видишь, все со всеми хотели поговорить. Ладно, пойдём, – ответил Горенов, озабоченно провожая Орлову взглядом.

– Понимаешь, – друг стоял на месте, – мне, пожалуй, нужен совет… или даже помощь.

– Понимаю, понимаю, пойдём, говорю, чего ты застыл?

– Куда?

– Мы здесь будем разговаривать?

– А где?

– Тут ресторан хороший есть неподалёку, пойдём.

– Слушай, я на мели. – Борису стало неловко ещё по одному поводу.

– А когда было иначе? Не переживай, я угощаю.

В этих словах не было надменности и чувства превосходства. Напротив, они были полны дружеской теплоты и радости от встречи до такой степени, что даже сам Георгий поразился. Сегодня всё было удивительным. Как же он соскучился по этому нелепому, но дорогому человеку. Встретить его именно в тот день, когда кто-то будто забрал из его рук рычаг управления происходящим… Когда ему показали Ольгу и отняли, быть может, навсегда… Когда из колодца высунула своё недовольное лицо сама Истина… Определённо за этим стояло что-то куда более значительное, чем удача.

4

Борис тоже считал себя писателем от природы, однако ему, в отличие от Горенова, никого убеждать в этом не приходилось. Напротив, убеждали его. Убедили. Коренной петербуржец, родившийся в семье, состоящей сплошь из филологов, переводчиков и литераторов, уже в школьной творческой студии он не сомневался в своём призвании. Иногда ему казалось, будто этот путь начался с яслей для отпрысков творческих работников, место в которых выхлопотал ему дед. Нынче такого заведения не существует, а раньше оно находилось возле Матвеевского садика на Петроградской стороне. Правда, Бориса озадачивало то обстоятельство, что, кроме него, больше никто из тамошних карапузов, с которыми они сначала сидели на одних горшках, а потом вместе отмечали дни рождения друг друга, передавая многословные и витиеватые поздравления от родителей, с литературой свою судьбу не связал. Такое впечатление, будто в их семьях детям объясняли не то же, что ему…

Часто династии продолжаются поневоле, по инерции. Картина мира целой семьи тисками десятилетий сужается до профессиональной сферы, пока, наконец, у потомственных врачей не появляется выродок, не способный сопереживать и категорически лишённый желания быть полезным другим. В результате череда прерывается позже, чем должна была, оставляя напоследок вереницу несчастий, страданий, а то и смертей. А если не профессия? Скажем, люди из поколения в поколение занимаются альпинизмом. С детства ребёнок слышит истории о том, как это интересно и замечательно. В доме – картины и календари с заснеженными вершинами. Малышу нравится, какое внимание всякий раз привлекают к себе отец и дедушка, когда рассказывают про горы. Но у него самого способностей к этому делу нет. Человека ожидала совсем другая судьба, но он не знал, что в выходные можно не ездить на скалы, а лето проводить не в альпинистских лагерях. Просто у них в семье так было заведено. Кроме того, снаряжения и экипировки хватит даже его внукам. Другого хобби квартира не выдержит. Знаете, сколько всего нужно, чтобы лазать по горам? Куда, спрашивается, всё это девать, если никто не будет пользоваться? Так легко запутаться и по ошибке принять призвание близких за своё собственное. Но высшую механику не обманешь, и в конце концов хороший парень, который мог бы стать врачом, куда лучшим, чем упомянутый потомственный медик, разбивается насмерть. Ну, не было у него той концентрации, надёжных физических кондиций и ощущения ответственности, которые обычно прилагаются к настоящим альпинистским способностям. Ладно ещё, если один погиб, а вдруг был в связке? Плохо забил крюк и кого-то утащил за собой… А у того второго, может, как раз и была судьба ходить по горам до старости, но если пристегнулся к тому, кто ошибся с выбором, то – пиши пропало… В общем, неверно найденное призвание, профессия или хобби, полученные по наследству, часто играют дурные шутки. Но Борис был писателем настоящим. Сам по себе. И всё их семейное прошлое иногда казалось ему лишь тяжёлым и неудобным заплечным мешком. Вовсе не бесполезным, нет, однако он и без него стал бы литератором, хоть и другим. Вот разве уроки деда… Их он с гордостью нёс за спиной.

Вследствие воспитания литературный труд Борис воспринимал не иначе как служение. Более того, с малых лет множеством назидательных примеров он был абсолютно убеждён в пророческих и провидческих свойствах подлинного искусства. Повзрослев, писатель решил использовать это на практике, потому предусмотрительно сочинил множество романов, если не на все, то на многие случаи жизни. В одном из них, например, главного героя с очень редкой болезнью сердца – автор определял именно его как своё слабое место – счастливейшим образом, вопреки прогнозам и ожиданиям, исцелял хирург, мировое светило. Более того, за уникальную операцию он не взял ни копейки, потому что, по его собственным словам, как только ему сообщили о пациенте, врач сразу ощутил необходимость спасти этого человека. Так, согласно идеализированным представлениям Бориса, функционировал духовный телеграф.

Помимо общей литературной защиты на случай серьёзных проблем со здоровьем, упомянутый роман сулил ещё и такую красивую ситуацию: пока автор будет лежать на операционном столе или в коме, журналисты непременно откопают текст и начнут в один голос повторять: «Он знал! Он предвидел!» Хирург, быть может, захочет получить с пациента столь обязательную нынче мзду, но тоже узнает о книге и сразу поймёт высший намёк. Красота!

А если ничего подобного в жизни Бориса не произойдёт? Что ж, на эти случаи он заготовил другие произведения. В одном из них героиня – персонажи не обязательно должны быть мужчинами – выживала в чудовищной авиакатастрофе. Автор написал этот текст вскоре после окончания университета. К тому времени летать на самолётах ему не приходилось: дорого и страшно. Но после публикации романа боязнь погибнуть по вине техники пропала полностью, хотя проблемы с деньгами остались. Это обстоятельство повлекло за собой следующую книгу, герой которой – простой художник, не стяжатель, не барыга, не халтурщик. В самом начале произведения его кошелёк пуст, живописец едва не умирает от голода, но средства на всё необходимое внезапно начинают находить его сами собой. Даже делать ничего не приходится. В свою очередь, герой не тратит стихийные заработки бездумно, как обычно поступают его коллеги, получившие шальные копейки. С их помощью он, помимо прочего, начинает помогать другим. Имелась в сюжете и любовная линия – художник находит себе жену, красивую и покладистую, которая, хоть и появилась тогда, когда он уже не бедствовал, пришла вовсе не из-за денег, а от восхищения талантом.

Может сложиться впечатление, будто всё это поверхностные истории. Вовсе нет, поскольку кроме упомянутой общей канвы происходящего имелись и другие линии, а также смыслы. Борис писал заметно более глубокие и изощрённые произведения, чем детективы его друга – это было ясно обоим – а потому его книги трудно издавались, не снискали популярности и пылились на полках магазинов годами.

Тем не менее он оставался верен себе. Последовали романы о чрезвычайно талантливых детях, которые вдобавок никогда не болеют, о небольшой группе искренних творческих единомышленников, в которой все вместе могут куда больше, чем каждый по отдельности, об огромном доме, одаривающем своего хозяина счастьем, о случайных выигрышах в лотерею и о многом другом, чего так никогда и не случилось в жизни Бориса.

Стоило только взглянуть на него, как становилось ясно, что он одинок, беден, обитает в какой-то старой квартире, бо́льшую часть которой сдаёт для прокорма, потому до сих пор так ни разу и не летал на самолётах, хоть уже совершенно этого и не боится. Парадокс его судьбы состоял в том, что он, будучи писателем от природы, всей своей жизнью опровергал – ни много ни мало – радостную и торжественную «легенду о литературе», которую в его семье передавали по наследству от отца к сыну.

Этот вывод можно считать пределом его амбициозности. Прежде чем прийти к нему, Борис сочинил и историю с трагической страстью, и еще несколько романов о болезнях – всё-таки ипохондрия дело серьёзное – и текст о стихийном бедствии, поглотившем выдающегося скульптора вместе с горой, из которой он ваял своё монументальное творение. Однако решительно ничего такого в его жизни не произошло. В том числе не случилось ни одной заметной неприятности. В качестве панацеи он начал писать нон-фикшн – документальную литературу, биографии, то есть уже сбывшиеся истории. Но и это не приносило успокоения.

Для того чтобы не разочароваться окончательно, чтобы оправдать перед самим собой всё, что лежало в основе его воспитания и в каком-то смысле в фундаменте веры, теперь требовалось, наконец, создать текст, который оказался бы сбывшейся правдой. При этом весь прошлый творческий и жизненный опыт Бориса подсказывал, что единственный путь – писать о безнадёжной тщете усилий и невозможности влияния посредством работы духа. О том, что ничто не стоит ничего, что все причинно-следственные связи, более сложные, чем нанесение удара и получение сдачи – либо обман, либо фикция, либо заблуждение. Его собственная биография подсказывала, будто в этих выкладках всё верно, хотя возникало твёрдое ощущение какого-то изъяна, от которого он сам избавиться не мог. Словно такой взгляд лишал не литературу, а его самого чего-то главного. Кроме того, он боялся, что если сядет писать такой текст, то вот тогда-то и начнётся… Болезни, стихийные бедствия…

С этими проблемами Борис и отправился на презентацию нового детектива своего друга. Признаться, сочетая в себе бремя патологической скромности с крайним снобизмом, он был убеждён, что чтение, равно как и написание такого рода книг – занятие недостойное представителей вида Homo sapiens, поскольку оно разлагает личность и атрофирует мозг. Но, вот ведь ирония, бредя рядом с Гореновым, он видел, что тот, судя по всему, не деградировал. Шли годы, а Георгий оставался таким же живым и, в общем, неглупым… По крайне мере значительно умнее своих сочинений.

Борис вспоминал их первую встречу много лет назад, в литературном клубе на Литейном проспекте, возле «Большого дома», возведённого архитектором по фамилии Троцкий. С тех времён его спутник стал значительно лучше, куда интереснее, он, безусловно, прогрессировал. Похоже, если кто-то из них двоих разлагался, то точно не Горенов.

За прошедшие годы Георгий часто и много выручал Бориса советами, деньгами, вещами и не только… Без него непутёвый друг пропал бы наверняка. Уж квартиру бы потерял точно. Был случай, когда лишь сообразительность и быстрота реакции Горенова спасла его от «чёрных риелторов». А лишиться жилища значило бы погибнуть. Выживать он не умел.

«Помогая другим, мы помогаем себе», – повторял дед Аркадий, рассказывая очередную фронтовую историю. Внуку не нравилась эта фраза, в ней был какой-то расчёт. Будто просто так выручать никто бы не стал. Потом он обратил внимание: мама никогда не подавала милостыню на улицах, но стоило Бореньке заболеть, простудиться или подхватить грипп, как она начинала делать это безудержно, при всяком удобном случае. Ребёнок выздоравливал, и она вновь переставала.

Вообще во всём, что приобретает афористический, универсальный статус, сквозит неискренность. Говорят, например, будто человек становится лучше, если хорошо относится к тем, кто плохо относится к нему. Это же просто замаскированная последняя надежда, откладывание неизбежного, не более того…

Со своей стороны, Борис считал, что сам он помог Георгию лишь единожды, приютив его тогда, в начале их дружбы. Во сколько крат больше сделал для него Горенов, всегда оказывавшийся рядом, когда нужно. Ведь это такая удача, встретить его именно сегодня. Понятно, никто не считает, кто кому сколько раз пришёл на выручку, но как можно прогнать эти мысли из головы?

Борис боялся… Он очень боялся, что рано или поздно ему тоже придётся писать бульварное чтиво. Но пример Георгия – реальный и яркий прецедент того, как человек может заниматься этим, оставаясь собой, не истлевая, не превращаясь в пепел. Однако вся прошлая жизнь подталкивала к выводу: если что-то под силу Горенову, значит, Борис наверняка не сможет. Не вывезет. Страшно.

Тем временем они пришли в ресторан и даже успели расположиться за столиком в углу. Георгий любил это заведение, а его спутник, разумеется, здесь никогда не бывал, хотя посещал музей-квартиру Некрасова неподалёку. Друзья уже опрокинули насколько рюмок, без тостов, потому что пока каждая была «за встречу».

– Может, я не прав, как ты считаешь? – рассуждал Борис заметно менее застенчиво, поскольку быстро охмелел. – Может, я с рождения заблуждаюсь? Или меня неправильно научили?.. Понимаешь, всё то, что я ощущаю внутри, всё это искусство, оно настолько чище того, что я вижу вокруг… Что встречаю вовне… Ради того, что внутри, я могу хотеть жить, но это значит жить ради себя и больше ни для кого и ни для чего. А разве так можно?

Борис умел не только писать, но и произносить слово «искусство» без кавычек, чтобы оно оказывалось на своём месте и выглядело довольно значительно. Но сейчас это не помогало. Георгий смотрел на него скептически. Тот продолжал:

– Ладно, допустим, так можно и правильно. Но ведь только я могу захотеть жить ради того, что во мне. Никто другой не захочет. А мне очень нужно, чтобы захотели, понимаешь? Но как это сделать, если не удаётся вынести из себя ничего важного… Если невозможно вынести даже невозможность вынести… Такое впечатление, будто я пишу для единственного человека. Догадайся, для кого… Это меч Экскалибур может торчать из камня и ждать одного рыцаря, избранного, назначенного судьбой. А текстов, нацеленных на единственного читателя, быть не может.

– Успокойся, – произнёс Горенов, наливая другу очередную рюмку. – Все через это проходили, понимаешь? Издержки профессии. Ты же писатель! Вот скажи: «Я – писатель!»

– Оставь, пожалуйста! – Борис поморщился. – Нельзя так говорить о себе: «Я – писатель». Это не этично. Можно сказать только: «Он – писатель».

Георгий пожал плечами. Ему легко было согласиться, что неловко говорить о себе «я – хороший писатель», но даже это звучит ничуть не более жалко, чем утверждения «я – хороший врач» или «я – хороший любовник».

– Тогда сядь перед зеркалом и повторяй: «Он – писатель». Сам посуди, ты пишешь много часов в день, без выходных. Я тоже. А когда не пишешь, то читаешь… чтобы потом писать. А когда не читаешь, то думаешь о том, что напишешь. Сочиняешь. Так кто ты после этого? Повар? Плотник? Водитель? Вот врать, Боря – это не этично. В том числе и самому себе. Просто не нужно вкладывать в название ремесла больше, чем оно значит на самом деле. Ты действительно писатель, тут уж ничего не поделать, но это такая же работа, как другие.

В завершение фразы Горенов выпил и хлопнул дном рюмки об стол. Банально, но эффектно. Трудно было сказать, от чего он поморщился – от водки или от собственных суждений. Именно этого так не доставало Борису – умения выйти победителем даже тогда, когда твои позиции куда более зыбки и ущербны. Сделать вид, что под тобой есть почва, поверить в это самому и смело шагнуть… Не сомневаться до такой степени, чтобы даже нога не провалилась, чтобы и зыбкая болотистая жижа поверила, будто она – твердь. Тогда удастся сделать следующий шаг, потом следующий… Тогда можно идти, не сомневаясь: другие люди непременно полюбят то, что внутри тебя. Зачем же он пишет чудовищные детективы, если ему под силу создавать всё что угодно?..

Борис не мог произнести: «Я – писатель», хотя в своём призвании был убеждён гораздо сильнее, чем Горенов. Собственную судьбу он никогда не менял. Здесь, вероятно, и таилась проблема. Уверенность потомственного литератора в том, что духовный и материальный миры представляют собой сообщающиеся сосуды, переживала не лучшие времена. По его мнению, у автора должны формироваться какие-то особые отношения с бытием, а потому он постоянно чего-то ждал. Какого-то подарка: идеи, вдохновения, выигрыша в лотерею, скидки, снисхождения. Борис ощущал, будто он у кого-то на содержании, на окладе в какой-то высшей канцелярии. А уж если и там нынче не платят вовремя, то как вообще жить?

Георгию тоже стало неловко. Друг был не в форме, стыдно смотреть на это, когда не в силах помочь. Он решил не продолжать, так будет только хуже. Сам Горенов старался подходить ко всему, как к морю. Каких подарков ждать от стихии? Хорошо, если она смилостивится и не убьёт сегодня, но тут многое зависит и от тебя самого. Если сидеть на берегу, то наверняка не утонешь… но и помрёшь на том же берегу. Помогли бы Борису такие рассуждения?

– Ты знаешь, я давно понял, что нет никакого таланта. То есть, может, он и есть, но на самом деле каждому под силу развить в себе творческие способности. И, пожалуй, первое, что нужно для этого сделать – полностью зациклиться на собственном «я». Сколько себя помню, мне всегда хотелось писать, но, чем дольше я этим занимаюсь, тем чаще вижу вокруг одни руины.

Друзья сидели, глядя в разные стороны. Георгий уставился на обои со сложным геометрическим узором, а Борис – на людей за окном, потому было не совсем понятно, кто из них произнёс последнюю фразу.

– Что ты замолк? Опять блуждаешь глазами по лабиринту? Ваше обсессивно-компульсивное расстройство давно следует признать инвалидностью, – если уж Борис о чём-то и пытался шутить, то в первую очередь – о болезнях.

Горенов улыбнулся, не отрывая взгляд от стены. Он действительно заблудился в орнаменте.

– Инвалидностью, не инвалидностью… Может, если бы все обращали на внимание не на ерунду, а на то, что важно, весь мир был бы другим. И жили бы иначе… И книги хорошие читали…

Георгий говорил несерьёзно. Однако даже шутя, он всё равно побеждал в споре. Борис начинал сердиться. Не столько от несогласия, сколько от бессилия.

– А у тебя, можно подумать, всё в порядке! Вот ты пишешь свою ахинею и всем доволен? Умеешь всё устроить! Знаешь, как надо!

Внешне Горенов сохранял спокойствие, настроение друга всегда колебалось, словно натянутая струна. К тому же он изрядно выпил. Хотя столь явных ноток зависти и злости прежде вроде бы не звучало. Что изменилось? Слух Георгия или его собеседник? Быть может, он прав в том, что никогда прежде не рассказывал ему про книгу G? Ведь если бы, зная о ней, он повёл себя так же, сейчас не удалось бы сдержаться. Наверное, и не стоит пока говорить. Не время. Да и может ли что-то посоветовать ему этот изломанный человек, так не похожий на его старого друга?

Раньше Горенов обязательно показывал ему каждый свой текст. Немыслимо было этого не сделать. Советы товарища значили много для них обоих. Георгий заглянул в глаза напротив. Там открывался не лабиринт, а тоннель… Колодец с загадкой на дне: куда всё делось? Прежде Борис тоже признавал, что для него нет человека ближе Горенова, что он всегда будет прислушиваться к его мнению… Видимо, «всегда» уже прошло и осталось позади. Интересно, как он считает теперь? Размышляет ли о том, почему, куда и когда всё сгинуло? Где то, что раньше заставляло их радоваться и смеяться, восхищаться и завидовать. Наверняка он убеждён, будто Георгий променял это на детективы, деньги и успех, который ему кажется то ли эфемерным, то ли токсичным. Если так, то Борис в данный момент не сомневается, что перед ним не тот человек, с которым он познакомился много лет назад совсем неподалёку. А значит, может, и перед Гореновым вовсе не старый друг, а кто-то другой. Тогда определённо не стоит ничего говорить про Истину.

– Да ну тебя, – Георгий попытался сгладить острую реакцию, хотя ему было неприятно. – Что я знаю? Знал бы, думаешь, сидел бы сейчас здесь с тобой? – закончил он двусмысленно.

Стало совестно вдвойне. Немощному Борису было под силу причинить настоящую боль только тем, кто был к нему неравнодушен и добр. Для всех прочих от оставался абсолютно безобидным и беспомощным до ничтожности. Ссориться окончательно не хотелось. Что ж, имелся проверенный способ, как спасти ситуацию. Борис хорошо освоил его ещё в детстве: нужно начать жаловаться на собственную слабость. На такого никто сердиться не станет. От скольких тумаков и неприятностей его уберёг этот нехитрый метод. Поможет и теперь.

– Понимаешь, я не представляю жизнь до такой степени… Подумалось недавно, ведь даже если бы у меня на одни сутки появились какие-то сверхспособности – например, летать бы научился – я не знаю, что с этим делать? Как воспользоваться удивительным шансом? Скажем, как достать огромные деньги, чтобы потом жить нормально. Ты пойми, я не смог бы ограбить банк, даже если бы умел летать или становиться невидимым. Мне и чудо не поможет стать счастливее. А уж без чуда…

Борису не пришлось ничего выдумывать, всё так и было. Как же сильно он изменился… Наверное, это произошло из-за нищеты. Сколько они не виделись? Безденежье чудовищно портит литературу. Многие писатели теряют из-за него нравственные ориентиры и совесть.

– А чего ты всё про материальные ценности? – попытался сбить градус накала Горенов.

Борис засмеялся, потом покраснел, но выглядел уже не так жалко, хотя продолжал ныть:

– Может, с такими возможностями нужно было бы совершить что-то совсем другое, но я не знаю что… Глупо в тот единственный день, когда ты умеешь летать, сидеть у себя дома за письменным столом. Но, скорее всего, я бы так и поступил.

– А ты представляешь, сколько полёт может дать?.. – напрашивалось слово «вдохновения», но Георгий сдержался. С давних пор у них было не принято использовать подобные несостоятельные термины. – …Дать тебе как автору. Можно же написать роман от лица птицы.

Борис махнул рукой:

– Это никому не интересно… Ты уже давно мог бы написать текст от лица рыбы, но почему-то не пишешь. – Он взбодрился, найдя такой крепкий контраргумент. В голосе появились нотки гордости.

– В том-то и проблема, Боря, ты странно смотришь на жизнь. Думаешь, что если не смошенничать, то счастливым стать не получится. Ты воспринимаешь спокойное существование как какой-то немыслимый трюк. А тебе нужно писать и не волноваться.

– Гоша, я не знаю, что делать… Я хочу просто жить…

– То-то и оно! Ты хочешь просто жить, но думаешь о том, как сжульничать. Как обхитрить судьбу. А жульничают те, кто хочет большего, чем «просто жить». Те, кто хочет победить. Хочет, но не может. Тогда они подделывают результаты, принимают допинги, воруют, присваивают чужое… Если действительно хочешь просто жить? Просто живи! Успокойся, Боря! – Горенова медленно наполняла зависть. Он сам бы хотел оказаться на месте своего собеседника. Чтобы кто-то поговорил с ним в таком тоне. Не поддержал, а скорее «прочистил мозги». Какая это, в сущности, сказочная роскошь – сомневаться, советоваться… Но на свете теперь не было человека, который мог бы ему с этим помочь.

– Что ты! – отмахнулся Борис. – Я не хочу победить. Это лишнее, баловство. Но тебе не кажется, что иногда нужно сжульничать для того, чтобы просто не пропасть? Или чтобы проиграть окончательно и дать начаться другой игре?

Георгий не хотел отвечать. Он сердито чокнулся с рюмкой, стоящей возле друга, выпил и продолжил рассуждать так, как ему было удобно:

– Я никогда не мог понять, почему ты не хочешь выиграть.

– Потому что слабое сильнее всего. И надёжнее всего. Любой победитель рано или поздно проиграет. Послушай… – стало видно, что Борис начал сочинять. При этом его лицо всякий раз становилось увереннее и спокойнее. – Ты говоришь, кто-то жульничает, чтобы выиграть. Но что, если обманщик окажется неумехой или неудачником, а потому в результате потерпит поражение? Значит, может случиться и наоборот: кто-то станет хитрить, чтобы проиграть, а в результате победит. Сейчас же вообще – «время наоборот». Теперь бы не дьявол пришёл к Богу, а Бог пришёл к нему и предложил: отдай мне хотя бы одного…

– Нет, – Горенов поморщился, – я тоже люблю ставить с ног на голову, но всё перевернуть не удастся. Если ты пытаешься проиграть в шахматы, отдавая собственного ферзя даром, ты вряд ли сможешь случайно выиграть.

– А в покер? – Бориса всё сильнее охватывал азарт. – Это же зависит от игры, Гоша. От её правил. Хочешь поражения, сбрасываешь тузов, а в результате тебе приходит стрит или флеш!

Он не был картёжником, но в каждой писательской голове хранится множество странных сведений на случай: авось пригодится. Вот и пригодилось. Такой Борис, вошедший в творческий раж, был куда милее Георгию. Он напоминал старого друга. Точнее попросту был им.

– Там другая стратегия… Может быть, ты и прав, но каковы шансы?..

– Шансы малы, но они, безусловно, есть! Не нужно, чтобы это случалось всегда или даже часто. Достаточно одного-единственного раза, но чтобы так произошло именно с тобой!.. Со мной!

Похоже, тот самый собеседник, которого не хватало, внезапно вернулся. Но где же он пропадал? Часто ли этот человек посещает неряшливое и дряблое тело, сидящее напротив? Всё-таки сегодня заговорить об Истине и книге G Горенов уже не решался.

– Ты пишешь сейчас? – спросил Георгий, чтобы переменить тему. Впрочем, ответ его интересовал чрезвычайно.

– Да, конечно, – Борис не понял постановку вопроса.

– Вот и всё. Это самое главное… Ты же пишешь сейчас самое главное?

– Да, конечно, – друг ответил ещё растеряннее.

– Конечно… – повторил Горенов за ним. – Пиши, не думай о лишнем. – Советчик внутренне усмехнулся собственным словам. Ладно, можно врать в лицо юноше с запахом изо рта, но этот-то сочинил немало романов и прорву документальных книг. Зачем вновь и вновь произносить глупости, давать невыполнимые советы? Боря не мог этого не почувствовать. Он опустил глаза. Неужели из-за услышанного?

– Гош, ты не мог бы одолжить мне денег? – друг тоже давно собирался переменить тему.

– Конечно… – произнёс Георгий уже от себя. Он успокоился. Всё сказанное прежде стало не так важно. – Что-то случилось? И сколько тебе нужно?

Борис назвал не слишком крупную сумму, но в кошельке Горенов столько не носил.

– Никаких проблем. Писатель вообще – существо, живущее в долг. Мы же одалживаемся у всех и вся. Даже у немощной старухи можем порой кредитоваться. Берём обстоятельства судьбы, факты, события, идеи… А уж деньги – это совсем ерунда… – попытался он успокоить друга.

– У настоящего писателя главный кредитор – Бог.

Георгий подумал, что кредит – не самый худший вариант. Зачастую автор – вор или побирушка, присваивающий забытое, потерянное или плохо лежащее. А у Бога украсть не получится. Он может только оставить, приготовить что-то для тебя и сделать вид, будто отвернулся. Это не воровство, это дар.

– Не у настоящего, Боря, а у везучего. Для этого нужна очень большая удача в твоём покере… Ты же в своей работе наверняка заметил, как наследники писателей и переводчиков зачастую алчны. Они просто обижены. Им кажется, что их родственник сильно страдал, что ему «недодавали». И только после смерти, наконец… Они будто отыгрываются за не своё прошлое. А ведь эти чуждые ремеслу люди и не догадываются, сколько их предки на самом деле задолжали… Я только в толк не возьму, если настоящий одалживается у Бога, почему ты просишь у меня? – закончил Горенов недовольно.

– Я, наверное, ненастоящий… – друг опустил глаза и пожал плечами. – Представляешь, у меня вчера сломалась кнопка «я» на клавиатуре. Сколько слов мне теперь не написать…

– Боря, это тоже не проблема, ставь вместо неё, например «@», а потом автоматически заменишь. Пойми, всё то, из-за чего ты переживаешь, в сущности, даже не неприятности.

– Гоша, – Борис поднял глаза, – у меня нет «я». А «собака» вместо «я» – разве это решение? Пустая подмена. Так иные женщины заводят детей после тридцати пяти, когда уже понимают, что сами ничего не смогли: пусть другие, новые люди разбираются, а её задача расплодиться, и вроде всё неплохо. Но ведь через три десятилетия отпрыски этих женщин окажутся точно в таком же положении… Они тоже ничего не смогут. Зачем тогда всё это? К чему? За последний год я столько всего прошёл, ты себе не представляешь. Мне больше не страшна Виржиния Вулф, пусть она меня боится.

Борис здорово опьянел. Странно, Горенову казалось, что сам он выпил значительно больше. Ладно, продолжать нет никакого смысла, пора расходиться. Главное, больше ему не наливать, иначе придётся везти домой, а это никак не входило в планы – лишняя трата времени. Жаль, очень жаль, что разговор пошёл таким странным путём.

Георгий схватил собеседника за шею и резко наклонил к себе. Они едва не столкнулись лбами. Горенов многократно видел подобный жест в кино. Как правило, так поступали старые друзья или отцы по отношению к сыновьям. Ещё его использовали следователи на допросах.

– Боря, посмотри вокруг. Кто эти люди? Что они делают? О чём говорят? Как ты думаешь, кто-нибудь, кроме нас, рассуждал в этом ресторане о Боге? Они ездят на метро, возят с собой кредитные карты, жратву и барахло. А мы возим романы и идеи, понимаешь? Тексты, которые никто, кроме нас, не напишет. А может, и мы не напишем… Хватит ли сил? Но мы стараемся, Боря. Я тебя прошу, не переставай стараться, хорошо.

– Гош, а им это надо?

– Кому?

– Ну, этим людям. Им надо, чтобы мы старались?.. Чтобы мы написали? Им это нужно, ты считаешь? Они же всё равно не читают… А если читают, то всякое говно. А я не могу писать говно, чтобы не утонуть. Физически не могу.

Не принимать сказанного на свой счёт становилось всё труднее. Тем более, в сущности, Борис был прав.

– Ладно, – ответил смурной Горенов. – Денег у меня всё равно с собой нет, приходи ко мне завтра. Стой! Знаешь, давай послезавтра… Вечером.

Георгий решил отложить их следующую встречу, чтобы хорошенько обдумать эту. Кроме того, пусть она состоится после разговора с Люмой. Быть может, возникнут и другие темы для обсуждения. Хотя как говорить с ним теперь о главном?.. Впрочем, больше всё равно не с кем. А если послать его куда подальше? Ну, помрёт Боря от голода, кому будет лучше? Кроме того, Горенов не сомневался, что совсем скоро другу в любом случае станет стыдно за свои слова. Он в этом не признается, но наверняка будет так.

– Послезавтра? – робко спросил собеседник и полез во внутренний карман за потёртой книжечкой с пожелтевшими страницами. Георгий улыбнулся, он вспомнил что тот вечно ходил с такой. Трогательно.

– Странная вещь, Борь. Бывает, покупаешь какую-то безделицу, вроде записной книжки, по случаю, не выбирая, просто внезапно понадобилась. Или наоборот, долго ищешь, но хорошую так и не находишь, остаёшься недовольным, хотя приобретаешь всё равно, поскольку ведь срочно нужна. Думаешь: «Потом обязательно отыщу получше и сразу поменяю». Но вспоминаешь об этом только лет через двадцать. У тебя та же книжка, которая никогда не нравилась. Она лежит на столе и будто говорит, что уже всё… Менять поздно… У тебя адрес-то мой новый есть?

– Что? А, нет… Это ежедневник, не записная книжка.

Горенов присмотрелся. На потрескавшейся от времени обложке было выдавлено: «Тысяча девятьсот девяносто…» – дальше не разобрать. Кажется, «1996».

– На какой год? – удивился Георгий.

– Так дни-то одинаковые.

Георгий сразу вспомнил 1996-й. Он был високосным. Значит, календарь если и совпадал, то только в первые два месяца. Неужели Боря не заметил? Стоит ли сообщать ему об этом? Как вообще можно обижаться на такого несуразного человека? Как он живёт? Чем руководствуется? Диктуют ли ему?

– Ты, кстати, помнишь, что послезавтра Мишин день рождения? – встрепенулся друг и потряс ежедневником.

– Точно? – трудно было верить книжке, отстающей более чем на двадцать лет.

Собеседник кивком показал, что это само собой разумеется.

– Тогда и Мишу помянем заодно? – сконфуженно уточнил Георгий. Слово «заодно» было, конечно, лишнее.

– Да, выпьем, – ответил Борис столь решительно, будто его на мгновение подменили.

Горенов продиктовал адрес, друзья встали из-за стола и направились к выходу. До двери шли молча, слишком много лишнего было сказано, а главное – обойдено вниманием. В тишине спускались по лестнице и шагали по коридору. На улице им тоже оказалось по пути, но молчание стало слишком гнетущим. Георгий всё же решил попытаться нащупать подход к важной для него теме, чтобы обсудить её послезавтра:

– Боря, тебе снятся сны?

– Конечно, – ответил тот неуверенно. – А как же?

– Что тебе снится?

– Всякое… – тот вздрогнул. – В последнее время я часто умираю или меня убивают во сне. И знаешь, это вовсе не кошмары. На моей смерти, как правило, действие не заканчивается, я умираю в самом начале, сразу…

– А что происходит дальше? – Горенов заинтересовался.

– Ну, нет, Гош… Такие сны нельзя рассказывать. Плохая примета.

– Почему? Не сбудется? Это же не предсказания, а сны…

– Серьёзно, плохая, поверь. Чёрная кошка, разбитое зеркало и баба с пустым ведром – шалости по сравнению с этим. Я пойду, извини. До послезавтра. Пока.

Борис резко развернулся и зашагал в другую сторону. Пройдя метров пятьдесят, он остановился и побежал обратно.

– Слушай, ты купи, пожалуйста, водки какой-нибудь… Не для меня, для Миши… А то я на мели, сам понимаешь. А помянуть очень надо…

Не дождавшись ответа, он кивнул и стремительно исчез в подворотне. Было совершенно очевидно, что ему совсем не туда нужно.

Вот и весь сказ. Что теперь делать с женщиной, вылезающей из колодца? По сути, собеседник закрыл тему ночных грёз раз и навсегда. Откуда вообще могла взяться такая примета? Неужели люди настолько часто обсуждают свои сны, чтобы подобное поверье возникло? Почему Горенов сам никогда о нём не слышал? Уж не выдумал ли его Борис? А если выдумал, то зачем? Всё обернулось как-то странно, ведь это он собирался рассказывать другу свой сон, а не наоборот…

Кстати говоря, как раз Истина, вылезающая из колодца, была наяву. Она – элемент реальности. Но как о ней говорить, не обсуждая ночное видение? Георгий запутался. Надо навести порядок. Во-первых, нет, он пишет детективы не для того, чтобы не утонуть! Это следовало сразу сказать Борису! Где он? Может, догнать? Он сочиняет свои книги, потому что в них царят закон и справедливость. Там всё понятно, всё строго и прямо, как Гороховая улица. Почему Гороховая? Она Горенову никогда не нравилась, а в данный момент было достаточно паршиво, чтобы вспомнить о ней.

В книге G порядок тоже играл важную роль, но не такую, как в детективах. В ней он присутствовал и рушился на глазах читателей, а потому текст казался ещё правдивее. Мир главного сочинения Георгия был строен, но уменьшался, складывался многократно, словно листок бумаги. Выхватишь тут кусок, там чуть-чуть, и это больше не рукопись, а снежинка, детское украшение на стекле школы. Горенов чувствовал себя уязвлённым, растерянным и обиженным. Он плыл по ночному городу домой. Так скверно в море прежде ему не бывало никогда.

5

И на следующее утро настроение оставалось ни к чёрту. Хорошо бы позавтракать, а то вчера пили, но почти не ели. Одной ногой Георгий нащупал тапки на полу, выдвинул их и медленно принял положение сидя. Всё это сопровождалось каким-то непривычным скрипом и скрежетом. Кровать была относительно новой, он купил её специально для этой квартиры, потому вполне могло статься, что звуки рождались в организме. Тревожно.

Похоже, шум донесся до кухни, потому дверь открылась, и показалось озорное Ленино лицо.

– Сом, ты проснулся? Каша на столе.

– Лена, мать твою, ты можешь стучаться?! – Горенов ненавидел эту семейную привычку: все, кроме него входили без стука даже в ванную.

– Да, мама звонила раза три.

– Чего хочет?

– Откуда я знаю? Я не буду с ней разговаривать, – голова исчезла в дверном пройме. – Иди есть.

На полке в коридоре Георгий обнаружил свой телефон. Три непринятых вызова, все от Нади. Наверняка что-то случилось, она давно уже не звонила. Прошлый раз Гореновы разговаривали, когда Лена только приехала. А до того, может, месяца четыре назад. Что ей нужно? Три раза… Не похоже на неё. Впрочем, если что-то и случилось, что с того? Какое это имеет к нему отношение? Не нужно перезванивать! Или нужно?.. Георгий сплюнул кровавую зубную пасту в раковину.

– Сом, каша остынет.

Присутствие Лены до сих пор иногда казалось ему чем-то неожиданным. Потому он и сказал: «Мать твою». Вырвалось. Неожиданным и волнительным. Горенов чувствовал себя, словно на экзамене. Будто дочь приехала для ревизии: «Папа, а как ты живёшь? Вот ты воспитывал меня, а сам чего добился?» Не убрано у тебя здесь… Женщины бывают? Бывают – плохо. Не бывают – ещё хуже. «Папа, ну разве это жизнь?»

Удивительно, как этот человек, который, будучи крошкой, пробуждал в нём такую невообразимую нежность, стал одним из главных «цензоров» его судьбы. Почище, чем Николай Павлович для Пушкина. По крайней мере, сам Георгий воспринимал ситуацию именно так. Вот, папа, гастрит у тебя бушует, как же ты докатился… Мне всё говорил, ешь суп, больше свежих овощей, хорошо жуй, а сам?.. Что ты, собственно, нажил, кроме гастрита?

В Таганроге Горенов мог питаться чем угодно, желудок работал как часы. Часы тоже работали как часы… В Петербурге пищеварение испортилось сразу. Врачи сказали, от слишком кислой воды. Лена тогда его чуть ли не спасла. Надя не успевала, не могла или не хотела готовить диетическое, хотя кухарила хорошо. Дочь же с малых лет научилась и полюбила кормить папу. Это было что-то большее, чем банальные женские навыки. Талант? Пожалуй. Дар заботы.

Георгий сел за стол и начал есть овсянку, запивая её какао. Когда дети вырастают, родители, если им повезло, если они многое сделали правильно, оказываются в детстве. Ненадолго, на считанные мгновения, но как это здорово, овсянка с какао.

Лена сидела рядом, уставившись в телефон. Он чувствовал, что жить при ней сейчас нужно как-то по-особенному, набело. Жевать, будто успешный человек. Уминать, словно подлинная личность.

– Очень вкусно, – сказал Горенов, забыв предварительно проглотить кашу.

– Не разговаривай, пожалуйста, с набитым ртом, – серьёзно ответила Лена, не отрываясь от экрана.

Георгий стыдливо затих. Кто бы мог подумать, что с годами это всё обернётся против него.

– Не пишет? – не выдержал отец и спросил с игривой улыбкой.

– Нет, – ответила дочь спокойно. – Ну его, я считаю.

Она отложила телефон и внимательно посмотрела на Горенова. Тот совершенно не ожидал, что его шуточная реплика приведёт к серьезной реакции. Вообще говоря, ему не очень нравилось это противное ощущение, словно дочь заметно старше него. Тем не менее оно было лучше того, что внушала ему Надежда, будто любая женщина «взрослее» любого мужчины.

«Все бабы – одна банда», – сказал как-то капитан судна, на котором служил Георгий. Тогда это ещё походило на шутку, нарочито неудачную, настолько беспомощно несмешную, что ей оказалось выгоднее стать правдой. Впоследствии Горенов часто вспоминал эту фразу, принимая её уже скорее не за чужое мнение, а едва ли не за собственное житейское наблюдение.

Цели и задачи женщин, их представления о счастье от века сходны, и на этом основании они априорно согласны друг с другом. Разумеется, есть исключения. Бывает конкуренция, зависть и ненависть – эти умеют ненавидеть, как сильному полу и не снилось! – но в целом они действуют слаженно, коалицией. У мужчин же каждый сам за себя. И каждый по-своему не прав. Чего бы он ни хотел – много денег, спортивную машину, огромный дом, построить бизнес, полететь в космос, сделать изобретение, написать роман, погрузиться на дно Марианской впадины, совершить кругосветное путешествие, всё это, очевидно, вторично по сравнению с великой женской миссией продолжения человеческого рода. Особенно хорошо это понимают те дамы, которые зимой, в ущерб красоте, решаются надевать страшноватые комбинезоны.

Так или иначе, в споре о важности целей мужчины обречены на поражение. Они движимы идеями, и у каждого она своя. У женщин же идея общая, одна на всех, причём не ими придуманная, а традиция и вера всегда сильнее мысли. Потому цена не имеет значения, они неудержимы. Оттого для дам так важны салоны красоты, фитнес, йога и тому подобное. Без этих процедур их невозможно было бы различать. Две вещи – внешность и хобби, временное малозначительное увлечение, – лежат в фундаменте женской индивидуальности. Тогда как мужская зиждется на знаниях, комплексах, сомнениях, заблуждениях, навыках, желаниях… Это довольно сложная микстура. И «сложная» в данном случае вовсе не значит, что она хоть чем-то лучше.

Многие находили взгляды Горенова едва ли не сексистскими, но в его гендерной доктрине не было и нотки пренебрежения. Напротив, он являлся убеждённым женообожателем. В каждой своей пассии он любил ещё и эту согласованность действий, порядок, верность общему замыслу. Наряду с внешней грацией ценил несгибаемую стройность мировоззрения. Особое значение имело и то, что подобные пристрастия не требовали от него верности каждой конкретной женщине.

Грядущий визит Бориса обретал дополнительное значение: пусть Лена посмотрит на других писателей и тогда, может, поймёт, каков её отец… Гастрит – не самое страшное!.. Противная, низкая мысль. Будто в сопли вляпался рукой. Тем не менее надо сделать так, чтобы гость не просто забрал деньги в дверях, а прошёл, посидел за столом… Ах да, Мишин день рождения. Вот и повод. Водку покупать ни к чему, дома она имелась в изобилии. Горенов почти никогда не выпивал в одиночестве, а приходили к нему в основном женщины, которые предпочитали другие напитки. Кроме того, стало как-то модно не пить.

Телефонный звонок возник плавно, словно пиратский корабль из тумана. В жизни с джентльменами удачи Георгий никогда не сталкивался, они казались ему таким же мифом, как судороги, но, с другой стороны, у Горенова на руках сейчас было слишком много сокровищ – его книга, его размышления, его проблемы… Писательство – редкое ремесло, в котором проблемы могут оказаться ценным ресурсом и пойти в дело. Неужели Борису это до сих пор невдомёк?

– Сом, ответь ей уже, так ведь и будет трезвонить, – Лена раздражённо положила телефон перед отцом.

Говорить с Надеждой совершенно не хотелось, но дочь сняла трубку.

– Сама ответь.

– Не валяй дурака, она тебе звонит. Вдруг что-то случилось.

«Какие все взрослые!» – подумал он и нехотя приложил аппарат к уху.

– Алё.

– Наконец-то! Боже мой, ты всё-таки приучил её называть тебя рыбным именем? – хихикнула Надя.

– Я не приучал, – Горенов вздохнул, стараясь сохранять спокойствие, – но, ты знаешь, Мой-компас-земной, мне нравится такое обращение.

Он с трудом переносил иронию, но это ничто в сравнении с тем, как Надежда ненавидела, когда Георгий называл её так. Шлягер Пахмутовой и Добронравова она воспринимала чрезвычайно болезненно. Для неё песня была не про разлуку. Уж чего она, жена моряка, могла не знать о расставании?!.. Дело в том, что там шли через запятую: Надежда – компас, Удача – награда, и только «Песни довольно одной»… Все в данной композиции намекало на измену, на то, что она не единственная, а одна из многих…

Не нравилась ей и сладенькая форма собственного имени «Надюша». Муж с таким внимание относился к тому, как его называют, что и жена переняла эту своеобразную навязчивую идею. «Лучше бы чему другому научилась», – думал он.

«Надежда» звучало монументально и величественно, даже судьбоносно. С тех пор как они уехали из Таганрога, она не соглашалась довольствоваться меньшим. Важная черта характера: к Гореновой не прилипали никакие прозвища, не подходили и общие ласковые слова. Называть её «зайкой», «котёнком», «милой», даже «любимой» не хотелось. Все эти обращения словно проскальзывали мимо в поисках какой-то другой женщины. Только по имени.

Григорий Горин как-то приписал Сократу афоризм: «Женись непременно. Попадётся хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом». Многие находили в этой фразе успокоение и облегчение. Иные специально выбирали плохих супруг, поскольку в литературоцентричной стране соблазн ремесла мыслителя слишком силён. Вот, кстати, фамилия «Горин», в ней полыхает пламя, и нет никакого несчастья. Георгий тоже хотел стать философом. Не в научном, а в литературном смысле. Однако в Таганроге он не сомневался, что женился удачно, а потому потребовалось всей семьёй перебираться в Петербург.

Как счастливы они были тогда, когда она ждала его из рейсов. Горенов задумался: а жаждал ли тот моряк, вчерашний выпускник училища, изменить свою судьбу? О философии ли он грезил, глядя на море с борта корабля? Нет, что-то произошло позже. Может, именно Надежда, именно разлад их отношений подтолкнул его к литературе? Может, он обязан жене ещё и за это? Может, она действительно его компас?

Разрушаться семья начала уже здесь, в Петербурге, когда все основные решения относительно их будущего давно были приняты. Кроме одного: ещё сомневались, как назвать дочь. Долго выбирали имя. Родственники по телефону и в письмах не могли понять и очень волновались, что малышка живёт безымянной… В чём проблема вообще?! В конце концов решили назвать Еленой. Надя настаивала, поскольку так звали её бабушку. Георгий – из-за Троянской войны. Уже тогда они не сразу догадались, что, в сущности, согласны. Быть может, в последний раз.

Горенов не всегда понимал, отчего жена сердилась. Вряд ли из-за самого переезда, таким изменениям в жизни она, безусловно, была рада. А то, что Ленка – «первая в нашем роду петербурженка», стало излюбленным шутливым хвастовством отца и матери. Пусть родилась она не здесь, но имя-то получила на берегах Невы. Не коренная петербурженка, а «молочная»…

Казалось, на новом месте Надежда потеряла связь со словарём. Она то сообщала Горенову, будто не любит его, то утверждала, будто любит, а иногда – что любит, но жить с ним не может. Нужно было выбирать: либо верить всем её словам, в том числе и отрицанию чувств, либо не верить ничему из сказанного. Оба варианта хуже.

Георгий, впрочем, решил иначе, убедив себя, будто у жены помутнение рассудка. Именно потому она говорит то одно, то другое. Вообще, он не понимал, как можно сказать: «Я тебя не люблю» – и спокойно жить дальше, словно ничего не случилось. Такие слова не забываются.

Тогда, кстати, ему открылось удивительное свойство супруги: обычно женщина вдохновляет мужчину своей любовью, нежностью, верой в него, заботой… Надежде всё это не удавалось, но она мастерски вдохновляла причиняемой ею болью.

В то время он писал один из первых своих детективов о серийном убийце. Приходилось много читать про самых известных маньяков мира. Горенов всегда был скрупулёзен и педантичен в работе. Надя видела распечатки с фотографиями расчленённых тел на столе мужа. Георгию казалось, что после этого она стала смотреть на него иначе. Её взгляд был полон страха, будто супруга не сомневалась: рано или поздно он обязательно убьёт их с дочерью. Очень неприятно считать дурой женщину, с которой у тебя ребёнок. И ведь даже не скажешь ничего, обидится.

Она сама объясняла себе расстройство их отношений иначе – из Надежды Клунной он с годами сотворил Надежду Горенову. Этим всё сказано. Никуда не денешься, фамилии тоже передаются половым путём. Многие перемены в жизни ей нравились. То, что она выходила за моряка, а стала женой писателя, представлялось скорее позитивной метаморфозой, но Клунная была лучше… Сколько красоты, изящества изгиба, ночной загадочности и ясного белого света оказалось безвозвратно утраченным вместе в её девичьей фамилией. А теперь она – Горенова, и это навсегда. Развод ничего не исправит, новое замужество не поможет – возраст не тот. Если носила чужое родовое имя больше двадцати лет, то меняй или не меняй, на коже уже проступила печать горя. Именно горя, никакого пламени Надежда здесь не видела.

– Что случилось? – спросил, наконец, Георгий.

– Я так понимаю, этот вопрос не от тебя, – она говорила спокойно, но с тем привычным уже напором, который появился несколько лет назад. – Передай Лене, что ничего не случилось. Всё в порядке. Я звоню узнать, как вы? Какие новости? Новая книга вышла, я слышала. Поздравляю, рада за тебя. Предупреждали, что ночью может быть наводнение, не ходите гулять. За неделю вы могли мне хотя бы смс-ку отправить? Я Ленке звонила раз двадцать…

«Ей мать двадцать раз звонила, а она меня попрекает, что я трижды трубку не взял?!» – Горенов сердито посмотрел на дочь, та листала вчерашнюю книгу по истории живописи.

– У нас всё в порядке, Надюша, не волнуйся. Мы завтракаем, – сказал он, изображая довольное умиротворение.

Вышло убедительно, оттого напористый кураж супруги сошёл на нет. Она продолжила не сразу и неожиданно робко:

– …Я еду к вам… Что-то нужно купить?

– Нет, Надя, ты к нам не едешь, – продолжил Горенов, ощущая возникающий перевес в свою пользу. – У меня сегодня много работы…

Жена, безусловно, опешила, нужно было выждать момент и именно в тот миг, когда она уже соберётся орать, закончить фразу… Рано… Ещё мгновение… Пора!

– …но ты можешь приехать завтра. – Лена, возражая, замахала руками, но отец продолжал: – Днём меня не будет, давай вечером. Кстати, ещё Боря должен зайти, вы давно не виделись.

Георгий представил себе лицо Нади. Совсем не страшно. А уж по сравнению с физиономией Истины, вылезающей из колодца… Дочь как раз открыла ту самую страницу. Фигура у супруги была значительно лучше, чем у женщины на картине, этого не отнять. Разумеется, Горенов не хуже, чем Жан-Леон Жером, понимал, что чистая, неприкрытая Истина должна выглядеть непривлекательно и, пожалуй, в чём-то противоестественно. Художник показал это чрезвычайно удачно и тонко. Поза у дамы вроде обычная, но с какой-то странностью. То ли нефизиологический выворот правой ноги, то ли слишком длинные руки. Так и не скажешь… Но посмотришь, подумаешь, и вскоре возникает вопрос: на чём же она стоит левой конечностью?.. Огромный, необъятный зад, широченный таз, созданный, казалось бы, для того, чтобы рожать, но совсем маленькая грудь. Не женщина, а воплощённый парадокс. Может ли Истина дать потомство? А если даст, то выкормит ли? Удастся ли её плоду выжить? Отталкивающая нагота, хочется отвернуться и перелистнуть страницу не из стыдливости, а потому что противно. Словно боковым зрением заметил собственную бабушку, вылезающую из ванны.

Помимо всего прочего, разгневанное лицо казалось Горенову знакомым. Конечно же! В нём угадывались черты горгоны Медузы с решётки Летнего сада. Всё это Георгий видел и понимал, а Ленке нужно было бы долго растолковывать. Какая тогда, к чёрту, Академия художеств?!

Хоть дочь и не задавала вопросов, сегодня объяснять некогда. Хорошо, что визит Нади перенёсся на завтра. Вдобавок у этого имелось и стратегическое значение: не нужно, чтобы она продолжала думать, будто всё по-старому. Больше она не может делать что хочет! Кроме того, действительно было важно собраться с мыслями и перечитать текст перед завтрашней встречей с Люмой.

– Хорошо, – тихо ответила Надя. – А как там Вадим?

В интонации, с которой прозвучал вопрос, Горенов безошибочно ощутил подвох, но он не успел отреагировать и спросил по инерции:

– Кто?

– Ну, Вадим, – чувство, будто инициатива уходит из рук, усиливалось. Начиналась ответная атака, а Георгий всё ещё праздновал свою маленькую победу.

– Не знаю… Кто это?

Теперь пришлось слушать дальше.

– Это? – жена зазвучала напористо и грозно. – Это мальчик твоей дочери. Возможно, отец твоих будущих внуков, причина слёз и аборта, не дай бог. Ты, может, не заметил, у тебя девочка живёт неделю. Думаешь, она просто так ушла из дома? Нет, дело в том…

Горенов не был намерен давать ей высказаться до конца:

– Во-первых, здесь у неё такой же дом, как у тебя…

Надежда перегруппировалась:

– Только почему-то в твоём «своём доме» она за эти годы меньше месяца прожила.

Это, конечно, было не так, но не стоило опускаться до того же уровня.

– Захочет, может переехать!

– А, то есть ты всё ещё один живёшь? А готовит тебе кто? Как твой гастрит?

Георгий закипал:

– Мой гастрит передаёт тебе большой привет и сердечную благодарность за то, что ты о нём не забываешь. Я всё-таки закончу… А во-вторых, она ушла, поскольку не может более жить с тобой… Или по другой причине. У меня, как ты знаешь, нет привычки лезть людям в душу. Ни посторонним, ни членам моей семьи. Захотела и приехала. Пусть живёт сколько угодно. Всё, Надя, до встречи, мы очень, – он филигранно акцентировал это слово, наполнив его «полицейским уважением», – ждём тебя завтра.

Мастерство «бросать трубку» руками собеседника пришло к Горенову с опытом семейной жизни. Разговор вроде даже не прерван, но другой стороне уже не вставить ни слова. Надя что-то буркнула в ответ и попрощалась.

Вадим… Ну, надо же. Георгий вспомнил, как маленькая Лена приходила к нему, показывала пластмассовую букву «У» на магните и спрашивала: «Папа, а она добрая?» Он отвечал: «Да» – хотя вовсе так не считал. «Тогда поиграй с ней», – повелевала крошка. Может, именно с тех пор у него и возникло желание играть с буквами? Может, это не Надя, а Лена подтолкнула его сюда?

Наверняка! Глубже всего ему в память запала история о том, как в три года дочь сообщила: «Писать я уже умею… Я хорошо пишу… Только буквы у меня получаются непонятные». Всё это прямо про него.

А ещё однажды Лена спросила, кто такой Бог. Какой ты отец, если не можешь объяснить своему ребёнку эти вещи? Горенов не запомнил, что тогда ответил, но дочь кивнула и произнесла: «А, понятно… Это тот, кто вырыл Чёрное море». Почему именно Чёрное? Она не могла помнить Азовского, а других ещё не видела, но откуда-то знала, кто такой Бог лучше, чем её отец.

И вот теперь у неё появился Вадим… Настораживал не сам факт его существования – Лениных мальчиков Георгий видел и прежде, помнил муки, связанные с первой любовью… Серьёзные волнения вызывало то, что Надя назвала его не «Вадиком». Значит, тут действительно что-то большое, не детское. Хотя вряд ли речь идёт уже о внуках, это, конечно, для красного словца…

На кухне он уже давно остался один.

– Лена, пойди сюда.

Ответа не последовала, но Горенов не повторял. У них так не было принято. Дочь придёт.

– Слушай, а кто такой Вадик?

– О боже… – ответила она со злой усталостью в голосе.

– Ты сама захотела, чтобы я поговорил с матерью, – произнёс он самодовольно.

– Но не обо мне же.

– А о ком ещё, ты думаешь, она собиралась разговаривать? Про меня она и не спрашивала, – Георгий сразу признался себе, что несправедлив.

– Папа, – начала Лена серьёзно, – мне так нравится, что в отличие от неё, ты считаешь меня взрослым человеком. Пусть всё так и останется, ладно?

«А может, ей на психолога пойти? Хорошая профессия для девочки», – подумал Горенов.

– Хоть кто он?

– Тренер по йоге.

«Грехи мои тяжкие…»

– Сильно старше тебя?

– Нет.

– Насколько?

– Папа… – ответила она с раздражением, но сразу успокоилась. – Не сильно.

– Сильно младше меня?

– Конечно, – Лена улыбнулась.

– Мужчина-йог? – всё-таки не удержался Георгий и, поморщившись, покачал головой.

– Не йог, а тренер по йоге. Два года назад он весил больше ста килограммов, но смог похудеть и привести себя в форму. Он полностью владеет телом.

«Чьим?» Нет, про дочь так шутить нельзя.

– Ты нас познакомишь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что мы с ним больше не вместе, Сом. Но ты можешь сходить к нему на тренировку и отстань от меня, пожалуйста.

А действительно, что он, собственно, прицепился? В Горенове будто начал действовать яд Надежды, её упрёка. Главное, парень примерно ровесник, а значит, Лена умнее, она всё сделает правильно. Тем более, похоже, уже и делать ничего не надо. Молодец! Йог, конечно, не пара.

Однако после всех этих разговоров сосредоточиться на книге G уже не получалось. До вечера Георгий пытался что-то редактировать, но заменил лишь несколько слов и добавил десяток запятых. Все точки остались на своих местах, их количество даже немного приросло, поскольку отдельные восклицательные знаки лишились летящих вверх капель. Это были слёзы наоборот, а лишние эмоции не нужны.

Завтра должно стать ясно, положит ли заветная, торжественно продиктованная ему «чёрная луна» начало чему-то важному или… Думать про «или» было слишком тяжело. Он волновался до самого утра. Заснул с большим трудом, проснулся позже и, уходя, то ли забыл, то ли не успел побриться.

6

Горенов опаздывал, но всё равно отправился в путь пешком. Когда его спрашивали, почему он так много ходит, Георгий отшучивался. Отвечал либо: «Потому что нельзя плыть», либо, что экономит на проезде. Зачем объяснять? Дураки верили. Но, вообще, кто знает, может, именно из-за того, что он почти никогда не пользовался наземным общественным транспортом, ему и не доставались счастливые билеты?

По дороге в издательство Горенов думал, отчего вся его теперешняя жизнь проходит в разговорах и размышлениях, а не в действиях и событиях. Раньше в ней случалось то, что потом было волнительно вспоминать. Как правило, все такие вещи оказывались связанными с морем. Штормы, передряги, авралы, поломки на судне… Не так уж опасно, но почему-то всё равно они всплывали в памяти в статусе каких-никаких, но приключений… Георгий не мог понять, тоскует ли он по своей прошлой жизни? В любом случае модус бытия изменился радикальнее, чем он того ожидал.

Теперь Горенов привык смотреть, слушать, замечать, не обнаруживая себя. Он наблюдал за событиями, переворачивающими жизни, – вроде той аварии с Эдипом – оставаясь в стороне, на безопасном расстоянии. Эта дистанция измерялась не только в метрах, но и в минутах, часах, годах… Чаще он просто читал о происшествиях… А потом писал… О других, вымышленных, но чем-то неразрывно связанных с реальными. Он был свидетелем, чья фамилия, минуя протоколы, карабкалась сразу на вершину, на обложки книг и афиши литературных встреч… Такая жизнь ему нравилась, но внутри нарастал неутолённый голод до поступков, потребность совершить что-то головокружительное. Однако внешние обстоятельства его теперешнего существования – полный штиль. Если он и плыл, то им повелевало какое-то очень слабое и размеренное течение.

Георгий шёл через мост над Большой Невой. Вчера в новостях действительно предупреждали о наводнении, Надя была права. Сегодня же газеты и телепрограммы в один голос кричали, что, дескать, дамба в очередной раз всех спасла. Навстречу брели грустные люди, обиженно и тоскливо оглядывающиеся по сторонам. Что у них случилось? Наверное, «Медный всадник» сорвался.

В это время Люма сидела у себя в кабинете и думала о Екатерине Алексеевне Фурцевой. Вчера на совещании, оценивая высокие профессиональные достижения Орловой, директор издательства сравнил её с легендарным секретарём ЦК, ставшей впоследствии министром культуры СССР, чем нанёс удар такой сокрушительной силы, что она не могла открыть рот до конца встречи. Мечты о сходстве с советскими актрисами – тут уж не до Гурченко, подошёл бы кто угодно – посыпались вниз, словно выбитые зубы. Людмиле Макаровне были свойственны подобные мужские ассоциации, но конкретно эту простенькую метафору она вы́читала в одном из недавно изданных ею детективов.

Особенно расстраивало, что сравнение с Фурцевой представлялось, в общем, небезосновательным, не новым, а значит, как ни жаль, напрашивающимся. Когда Орлова только делала свои первые успешные шаги, будущий супруг – кажется, тогда он был ещё майором – обнял её и сказал: «Ты моя Фурцева!» Удивительнее всего, что в те времена ей это показалось скорее приятным. Сейчас же хотелось выть, словно раненой кунице – волки Люме никогда не нравились, а у этих мех такой нежный – хотелось кричать: «Я же моложе!» Но делать замечание начальству недопустимо для таких людей, как она… и Екатерина Алексеевна. Кроме того, это прозвучало бы глупо, как можно быть моложе мёртвого человека? В жизни министра, чего скрывать, случались моменты, когда и ей было меньше пятидесяти. Да и вообще она считалась дамой небезынтересной.

Вчерашний инцидент существенно повышал ставки. Слишком многое для Люмы зависело теперь от встречи с Гореновым тет-а-тет. Грубо говоря, она хотела понять, может ли ещё называться женщиной или уже только главным редактором. Краеугольный вопрос: быть или не быть? Звучит по́шло. Если бы кто-то принёс ей рукопись, в которой сомнения персонажа были бы выражены таким образом, она бы собственноручно подчеркнула и дала автору понять, что он далеко не Шекспир. Но это же не литература, а жизнь, и Люма сама на её страницах. Неужели она не заслужила?!

Начитанный человек никогда не одинок… Ну, или почти никогда. И если ты вдруг ощутила себя «вместе» с Гамлетом, то, может, всё не так плохо? Может, судьба не летит под откос, как могло бы показаться тебе самой, а идёт своим мудрым, проторённым классиком чередом? И не так важно, чем кончилась пьеса, потому что, ещё раз повторяю: это не литература!

Безусловно, Орлова была женщиной культурной, но всё-таки не согласилась бы мерить свою жизнь произведениями Метерлинка или Гамсуна. Это могло бы оказаться куда точнее, но ох уж эта Северная Европа… Как-то у них всё нервно, рискованно, на грани патологии… Шекспир надёжнее. Надёжнее Шекспира могли быть только древние греки, но амбиции Люмы не простирались так далеко.

Всякий раз подобные размышления приводили к тому, что, словно грязная, коварная мышь в хранилище элитного сыра, в её сознание проникал вопрос: а сама она стала бы издавать подобные сочинения? Те, на которые можно опереться? Которые оказывают поддержку, являвшуюся, в её понимании, одной из задач словесности? Приходилось признать, что скорее нет. И всё потому, что к своим изданиям высокий титул «литература» отказывалась применять даже она сама. У этих книг есть целевая аудитория.

Людмила Макаровна не понимала собственных читателей, но, по её глубокому убеждению, кое-что знала о них. Эти люди не станут искать помощи в книгах. Почему? Ну, может быть, потому, что они не испытывают одиночества, обрастая, как затонувшие корабли водорослями, толстым слоем одноклассников, однокурсников, соседей по всем домам, где доводилось квартироваться, отпускных знакомых, случайных встречных… Орлова считала странным видеть потенциального товарища в каждом человеке. По её мнению, это – признак неразборчивости, если не глупости. Развитая личность, безусловно, предпочтёт ощущать себя забытой песчинкой в холодном космосе, но такие люди не станут покупать «эти книги». Итак, её читатели не будут искать в романах поддержки, однако им приходится стоять в очередях с постылыми детьми или ездить в электричках на надоевшую дачу. Ладно, может, не «постылыми» и не на «надоевшую», но думать так было удобнее и проще. Невысокое мнение об аудитории позволяло видеть в своей работе что-то героическое, считать, будто она трудится не благодаря, а вопреки. Вдобавок можно не печься о качестве изданий. Нет, безусловно, Люма не была халтурщицей, но всё-таки, работая для такого контингента, нечего особенно переживать, а спокойствие – залог здоровья и красоты. Да и кто бы мог в наши дни написать книги-опоры? Шекспиров-то нет.

На презентациях и встречах с читателями Орлова видела совсем других людей. Это могли быть трогательные девочки с глазами раненных совят, будто живущие ради тех эмоций, которыми набухали влажные тексты её любовных серий. Несмотря на возраст, они уже достаточно разочаровались и были убеждены, что в действительности испытать подобное им не доведётся. Или, скажем, старик с удивительно мудрым лицом, запоями читавший детективы. Это увлечение началось вскоре после смерти жены. Книги буквально спасали его от горя и тоски. Когда Люма встречалась с ними, она загадочным образом ещё больше убеждалась в своей правоте, повторяя предельно бессмысленную и безнравственную максиму: «Исключения подтверждают правило». Орлова совершенно не задумывалась о том, как так может быть.

Но сейчас сердце стучало, словно у школьницы перед свиданием или перед экзаменом. В её возрасте разница казалась пренебрежимой. Женщина или редактор? Профессионал или старуха?.. Трудно и обидно пытаться быть не тем, кто ты есть. Ещё больнее засвидетельствовать собственное роковое заблуждение. Кто же она?

Прошлое Орловой таило один эпизод. В старшей школе и университете Людочка любила хвалиться, будто здорово играет на пианино. Это была мечта её отца, которую ей так и не удалось осуществить. Он настаивал, чтобы дочь с детства училась музыке, но то одно, то другое, то усидчивости не хватало, а потом папа исчез. Мама печально повторяла, что он ушёл в море. Юная Орлова тогда не задумывалась, зачем именно врач-гинеколог отправился туда. Важно другое: даже когда через много лет ей стало известно, что у отца есть семья и две дочери в Израиле, она продолжала считать его морским врачом. Это нехитрый трюк, которому её научили хорошие женские романы.

Но вернёмся к музыке. Итак, Людочка настойчиво убеждала всех, будто умеет прекрасно играть на фортепиано… и скрипке. Чего бы нет? Таким образом она становилась воплощенной папиной мечтой. При этом демонстрировать своё мастерство товарищам, а также участвовать в самодеятельности девушка под разными предлогами отказывалась наотрез. Собственно, почти никто не верил. Все понимали, что она врёт. Смущало, кстати, и то, что у «виртуоза» не было дома никаких музыкальных инструментов. Ложь, конечно, не бог весть какая значительная, но и она, если исходит от близкого человека, всё равно неприятна. Тогда друзья решили подарить ей пианино.

Это было вполне под силу молодым людям, поскольку прекрасные инструменты по объявлениям традиционно отдавались даром. Один из товарищей Орловой занимался в училище при консерватории. Он помог выбрать лучший «Красный октябрь», хотя сам, честно говоря, настаивал на фортепиано «Estonia». Тем не менее коллегиально было решено, что осенью лучше подойдёт «октябрь». В сущности, музыкальные качества подарка не имели никакого значения. Однако правильнее было преподнести хороший инструмент, чтобы Людочке потом было легче его сбыть. Играть-то она всё равно не умеет. Это забота настоящих друзей.

В тот день юная Орлова ждала чего-то искреннего, праздничного. Что мальчики будут романтичными, нежными и красивыми, а они с размаха ткнули её лицом в собственную ложь. Зачем? Она ведь прекрасно знала, что врёт.

Если бы принесли скрипку, масштаб эффекта был бы, разумеется, не тот. Как Людочка потом рыдала… Позже, не при гостях. Кстати, никого из дарителей девушка не прогнала, нет. Все были приглашены войти, хотя инструмент остался стоять на лестничной клетке. Так за один вечер можно перековать характер. Друзей у неё больше не было.

История имела довольно мрачное продолжение. На празднике мальчики сильно напились, разошлись поздно, и один из них не вернулся домой. Тело нашли утром в километре от дома Орловой. Автобусы уже не ходили, его «настоящие друзья» уехали на такси – всем им было в другую сторону, а этот побрёл к себе. Вероятно, кто-то счёл шатающегося юношу лёгкой добычей и решил ограбить. Много ли можно было найти у него в карманах? Никто никогда не узнал, что именно подумала Людочка по этому поводу. Она хорошо умела хранить секреты.

С тех самых пор Люма решила больше ничего не выдумывать. Ни про себя, ни вообще. Словно отключила воображение. Может, потому Орлова и стала потом издавать книги, сочинять которые, в сущности, не было нужды? Так женщина или только редактор? Выдумывать нельзя!

Два дня она занималась лишь собой и ни слова, ни мысли, ни одного разговора о работе. Придя сегодня в издательство, Людмила Макаровна сообщила секретарю, что её нет ни для кого. Через несколько минут сообразила, выглянула из кабинета и добавила: «Когда Горенов придёт, его пригласите». Через четверть часа ощущение несусветной пошлости всей ситуации одолело Орлову окончательно, и она отпустила секретаря домой, повесив на двери приёмной записку, что сегодня встречи только по предварительной договорённости. Догадается.

Записку он так и не увидел. Когда взволнованный предстоящим разговором Георгий только поднимался по лестнице, Люма почувствовала его приближение и открыла дверь. Женщина! Конечно, женщина! Сердце не подведёт, когда всё так важно, словно в последний раз.

– Гошечка, проходи! – крикнула она, лишь только тот возник на горизонте, прочерченном офисным плинтусом.

Из коридора сразу послышался шелест сорочьих смешков. «Почему они ещё на работе?!.. Но нельзя же отпустить всё издательство».

– Как ты добрался?

Горенов удивился, Орлова никогда прежде не интересовалась транспортными вопросами, но сам он тоже робел сразу переходить к делу.

– Спасибо, успешно… Прекрасно выглядишь сегодня, Люда. Я хотел поговорить…

– Гошечка, это я поняла, ты не волнуйся так, – сказала она, глотая отдельные звуки из-за неровного дыхания.

Георгий решил начать с простейшего из своих двух вопросов.

– Кстати, помнишь, позавчера на презентации кто-то книжку забыл?.. Как там? Она её забрала?

– Кто? – спросила Орлова удивлённо.

– Читательница…

– Какая читательница?.. Её вернули на полку… Ты об этом пришёл поговорить?

– Нет, конечно. А в ней ничего не было?

Люма растерялась окончательно.

– А что в ней могло быть?

– Не знаю, Люда. Я её не подписывал разве?

– Думаю, в магазине проверили… Почему это тебя так интересует?

Значит, кто-то теперь мог найти Ольгин телефон и позвонить ей… Какой-нибудь молодой нахал уведёт девушку у Уильяма, у них начнётся страстный роман… Да, неприятная история. Георгий яростно захотел, чтобы это оказалась не её книга… А чья тогда? Какая разница… Свою озабоченность Горенов даже не пытался скрыть.

– Гоша, в чём дело, что случилось? – Люма подошла к нему.

– Прости, я не знаю, как начать этот разговор…

Вот это уже лучше. «Какой он всё-таки скромный», – умилилась Орлова.

– И не торопись… – сказала она с воодушевлением. – Может, пойдём отсюда? По дороге ты соберёшься с мыслями и всё мне расскажешь.

«Поддавайтесь соблазну, ведь он может и не повториться», – посоветовала Люме с утра многообещающая картинка в Фейсбуке. На всякий случай она сразу купила два билета в театр и два в кино. Кто знает, как сложится вечер? Вообще, конечно, это должен делать мужчина, но для первого раза сойдёт и так… Правда, Орлова бы предпочла, чтобы билеты пропали, а они вдвоём отправились к нему домой. Если же всё-таки театр, то спектакль начинался совсем скоро, потому «не торопись» она сказала напрасно.

Люма подошла к Горенову ещё ближе, почти вплотную, аккуратно присев на край своего рабочего стола. Впервые. Сама удивилась. Она никогда прежде так не делала. Неудобно, жёстко, но этому учили романы. Теперь он мог лучше почувствовать аромат её духов и коснуться где угодно. Дотронуться до руки, до бедра, взять за талию, ниже талии… Горенов, выбирай, не робей! Мог даже повалить на стол. Специально для этого Орлова днём разобрала залежи книг и бумаг, скопившиеся со дня основания издательства. Не слишком ли она готовилась, спрашивала Людмила Макаровна сама себя? Нет, теперь уже ничто не слишком.

Конечно, если бы он сейчас полез на неё, его следовало бы резко оттолкнуть. Быть может, стоило повысить голос, возмущённо прикрикнуть, но не сильно. Это – самый короткий путь к успеху. Вопроса «женщина или редактор» более бы не существовало, а чуть позже они вместе отправились бы к нему.

Любитель приме́т, символов и знаков, Горенов, разумеется, всё прекрасно понимал. Поведение Орловой будто подталкивало его к началу разговора. Потому что сколько можно! И ему казалось, будто он находится в эпицентре пошлейшего любовного романа о том, как начальница хочет завалить подчинённого… Или садовника. А ведь людям нужны совсем другие тексты! И потому он написал книгу G.

Георгий резко встал и отошёл к двери.

– Люда, мы уже об этом говорили… – начал он, не поворачиваясь к ней лицом.

«Разве?» – Орлова удивилась и смутилась в своих мыслях.

– …это всё одно и то же, понимаешь… – Горенов, наконец, повернулся. – Зачем мы делаем это?

– Господи, хороший мой… – она сделала шаг к нему. «Что ж ты не побрился-то сегодня».

– Люда, пожалуйста, не надо ко мне так близко подходить! – вспылил он и снова отошёл. – Я не могу понять, для чего… Я часто об этом думаю, но… Эти книги, они же все одинаковые! Это игра по известным законам, в которой у каждого слишком много прав на ошибку. Потому никто, вообще никто не отвечает за свои слова! Обложки разные, а внутри всё одно и то же.

Будто нарочно на глаза ему попался роман Доминика Петухова. Автор многочисленных бестселлеров, это был один из флагманов и самых плодовитых писателей «гнезда Орловой». В своих интервью он частенько рассуждал о порядочности и этике, но Георгий знал его с другой стороны. Когда много лет назад Горенов собирался менять их с Надей таганрогское жильё на петербургскую квартиру, Доминик как раз продавал свою. Они встретились, и тот начал расхваливать собственные хоромы, наполняя фантазию приезжего автора россказнями о том, что сюда к его предкам заходили Зощенко, Чуковский, Булгаков «и все остальные»… Возможно, это даже было правдой. Такие истории подействовали на неофита, словно афродизиаки, и хотя квартира имела крайне неудачную, непосредственно граничащую с идиотизмом планировку, у неё было такое прошлое, что Горенов всерьёз подумывал её купить. Он спросил Петухова о цене, тот ответил, приговаривая, что, дескать свой любимый дом хотел бы, разумеется, продать тому, «кто понимает», коллеге и соратнику, духовному брату. Воодушевлённый Георгий рассказал обо всём жене, и та открыла «Бюллетень недвижимости». Выяснилось, что квартира для того «кто понимает» стоила на двести тысяч дороже, чем для совершенно посторонних людей. Видимо, это была скидка читателям, которые, безусловно, превыше духовного братства.

Горенов не мог взять в толк, на что, в сущности, Доминик рассчитывал, завышая цену? Если бы дело дошло до сделки, покупатель, очевидно, наверняка узнал бы об этом. А если Петухов не собирался продавать ему своё жильё, то к чему весь разговор? Чуковским похвастаться? Дурак и сволочь! Сволочь не потому, что обманул, а из-за того, что публично и настойчиво претендовал на роль моралиста! А ведь его книги Люма неизменно держала в своём кабинете на самом видном месте.

Орлова чувствовала, будто стоит нагая, готовая на всё, но… То ли в неё летят помои, то ли холодный ветер пронзает тело, то ли на неё никто не смотрит… Известные клише, кочующие из романа в роман, наполнили сознание Людмилы Макаровны, однако тут она не могла их вымарать, запретить, заставить переписать. Кроме того, они совсем не помогали понять собственные ощущения. Но стало совершенно ясно: редактор… Только редактор, не более…

– Что ты хочешь этим сказать? – ответила она холодно, пытаясь совладать с собой и вернуть беседу в деловое русло, раз уж Горенову так угодно.

– Люда, я написал книгу… Не ту, которую обещал, прости, виноват… Другую книгу.

– Гоша, – Орлова почувствовала, что может не выдержать, а слёзы нельзя показывать никому, – уйди, пожалуйста…

Она ответила очень тихо и медленно начала обходить стол, чтобы занять своё кресло. Георгию стало неловко. Ранить её он совсем не хотел.

– Не обижайся, прошу тебя. Но… Пойми, мне вот это всё, – Георгий махнул рукой в сторону шкафа, хранившего образцы продукции издательства, – поперёк горла. У меня дочь живёт, и гастрит обострился… – верный дуэт, чтобы оттолкнуть женщину. – Давай поговорим, прошу тебя… Я написал совсем не то, что ты от меня ждёшь, но… это очень важная для меня книга. Посмотри, пожалуйста, я бы хотел узнать твоё мнение. Может быть, ты согласишься её напечатать?

– Гоша, выйди немедленно.

Она говорила спокойно и холодно, как тогда, на своём дне рождения. Наглец! И он смеет просить о понимании?! Что это? Глупость? Эгоизм? Чёрствость? Хамство? Лучше всего, если глупость…

– Хорошо. Я тебе оставлю тут рукопись. Позвони, пожалуйста, как прочитаешь, – Георгий опустил жёлтую папку на сукно. Этот прямоугольник крайне нелепо смотрелся на зелёном фоне, как раз там, где в фантазиях Орловой паутиной сплетались её волосы.

Внутри у Горенова что-то ёкнуло. Быть может, он вошёл в этот кабинет в последний раз. А если теперь их рабочие отношения прервутся навсегда? Готов ли он к такому?

– А детектив, о котором мы договаривались, я уже пишу, – решил Георгий соврать на всякий случай.

– Горенов, уйди, наконец… – выдавила из себя Люма, закрыв руками лицо.

7

Домой он отправился ещё более длинным маршрутом, собираясь обстоятельно обдумать произошедшее. Сразу возникло ощущение, что, хоть он и возвращался с пустыми руками, сегодняшние события – тяжёлая ноша. Вновь ничего не случилось так, как Горенов задумывал и представлял себе. Флирт с Орловой до поры приносил чувство приятной уверенности в завтрашнем дне, но прежде совершенно не обременял. И вдруг всё внезапно вышло из-под контроля. Что будет дальше?

С другой стороны, в любом случае сочинять постылые детективы он больше не собирался ни при каких обстоятельствах. Может, как говорят те люди, которые не привыкли управлять своей жизнью: всё к лучшему? Правда, зачем тогда было врать напоследок? Вылезающей из колодца Истине это бы не понравилось. Помнится, у Платонова в «Котловане»: «…Вощеву дали расчет… В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нём и задумчивости среди общего темпа труда». В сущности, всё правда. В Георгии набирала крепость эта невозможность далее работать в том же русле. Ему нравился Вощев. Но тот вряд ли понял бы гореновские переживания.

А может, стоило её трахнуть? Подавляющее большинство мужчин на его месте поступило бы именно так. Да и сам он ещё несколько дней назад вряд ли стал бы сомневаться. Не в его правилах отказываться от женщины, которая готова. Георгий обязательно взял бы её прямо на столе… если бы не было законченной книги G. Теперь же выходило, будто он переспал бы с ней для того, чтобы его произведение увидело свет. Так наверняка решила бы Люма. Так считал бы и он. Так было бы на самом деле. Мрачной кляксой это обстоятельство расползлось бы по его тексту. Недопустимо!

Прежде подобные вещи никогда его не беспокоили. Случалось всякое… Однако после того самого знака препинания казалось – нельзя. Похоже, литература и правда может влиять на людей. Хотя воздействие книги G пока коснулось только её автора. Словно кто-то поставил точку в конце прежнего Горенова, и теперь она темнела на его остывающем теле, как чёрное от спекшейся крови пулевое отверстие. Но в то же время родился новый он, над которым кто-то – Кто-то! – водрузил её в качестве сияющего светила. Что это был за свет? Она горела как нимб, как солнце или как глаз Люцифера? Вопрос стоял интересно, но для ответа на него пока не хватало сведений. Впрочем, произведение способствовало воздержанности Георгия, так что последний вариант, скорее всего, стоило отбросить.

Тем не менее ситуация представлялась довольно тревожной. Орлова и её издательство давали стабильную работу. Да и как же серия, будь она неладна? Кто допишет? Петухов? Как бы там ни было, писатель на вольных хлебах – утлая лодчонка посреди океана. Отдельно огорчало, что Ольгины следы растворились в тумане. Где теперь её искать? И что делать с текстом книги G? Люма ведь небось даже читать не станет.

Вдали оттенками голубого переливалась вывеска «Рыба». Собаки бегут на запах, мотыльки летят на свет, Горенов пошёл на слово. В ноздри резко ударил жуткий аромат. Может ли так пахнуть то, что когда-то жило в море? Георгий с тоской осмотрел обильно заваленный прилавок. Ему казалось, там лежали создания, ничуть не менее несчастные, чем он. А главное, они были так же немы, так же безъязыки и беспомощны перед чужой волей. Да и безработные к тому же.

Что Горенов мог сделать для них, чем помочь, как выручить своих? Понятно, всех купить не удастся, потому он выбрал самую красивую рыбу, оплатил и забрал с собой. Шагая с вонючим свёртком под мышкой, Георгий раздумывал, что делать с ней: выбросить – слово «отпустить» здесь не подходило – в Неву или же запечь в духовке? Примерно так же стоял для него вопрос о собственном будущем.

Он взошёл на Литейный мост. Поразительное безветрие, большая редкость для Петербурга в это время. Внезапно погасли фонари. Только этого не хватало. Горенов брёл вперёд, в темноту, не глядя по сторонам. А ведь далёкие фасады горели яркой современной подсветкой во мраке. Когда он только переехал, ему требовалось не меньше сорока минут, чтобы перейти здесь с одного берега Невы на другой. Слишком красиво.

Литейный мост – один из самых таинственных в городе. И дело вовсе не в легенде про камень Атакан, привезённый с древнего капища, который якобы покоится под ним. Дело в тридцать восьмом троллейбусе. Ходит ли он сейчас? Не так важно. Это имело значение, когда Георгию было десять лет. Они с отцом приехали в Ленинград в дни школьных каникул. Мама осталась в Таганроге. Она хотела отправиться с ними, но папа настрого запретил. Мол, едем сугубо мужской компанией… Вдвоём. Жили тогда «у дядьки», который, как выяснилось впоследствии, вовсе не приходился Гореновым кровным родственником. В прошлом он был сослуживцем отца.

Его гостеприимная квартира располагалась не совсем на краю города, но всё же далеко не в центре, потому каждый день Гоша с папой катались на тридцать восьмом троллейбусе. Случалось, что они выезжали с утра на другом транспорте, поскольку дела у родителя бывали в разных концах Ленинграда, но вечерами неизменно оказывались в районе «Владимирской» и оттуда возвращались на тридцать восьмом.

Тридцать шесть – число игры. Тридцать семь – возраст тех, кто пережил Христа на четыре года. Да и вообще, две волшебные цифры подряд – тройка и семёрка. Впрочем, такие ли уж они «счастливые» в Петербурге? Три семёрки ознаменовали страшное наводнение, которое город пережил в 1777 году. По легендам, именно оно убило княжну Тараканову, заточённую в полностью затопленном подвале комендантского дома Петропавловской крепости. На деле к тому моменту несчастная женщина уже два года лежала в могиле, скончавшись от чахотки, но известная картина Флавицкого, запечатлевшая то, как камеру узницы заливает Нева, традиционно затмила подлинную историю. Так или иначе, число тридцать восемь тоже пахнет волшебством. А вот тридцать девять – нет. Трижды тринадцать – это уж точно проблема.

Георгий помнил, как маленький Гоша, проезжая через Литейный мост в сумерках, вглядывался в тусклые фонари и огни далёких окон. Никакой подсветки тогда, разумеется, не было и в помине. Он вспоминал ощущение титанического, почти бесконечного по его детским провинциальным меркам города вокруг. Колосса, которого он толком не видел, но то ли угадывал, то ли ощущал кожей, то ли предчувствовал. Этот гигант не был страшным в своём исполинском могуществе, он скорее казался огромной загадкой, фантастической игрой. Тогда, переезжая мост изо дня в день, Гоша чувствовал, как становится старше. Много ли было этих дней? Штук восемь, не больше, но вырос он за это время здорово. И понял, что будет… точнее, что очень хочет жить здесь. Для моряка – не бог весть какая несбыточная мечта. Но судьбе было угодно сыграть с Гореновым куда более сложную партию.

Теперь смотреть по сторонам не хотелось совсем. Привык? Стал местным? В таких случаях Георгий вспоминал, как ненавидит костлявую недорыбу корюшку, которая считалась излюбленным лакомством горожан. Ряпушку он тоже ни во что не ставил, но она сама куда-то пропала…

Нельзя сказать, будто ощущение того, что он в городе «свой» или, точнее, восприятие города как «своего» нравилось Горенову. Скорее настораживало и удивляло. «В любом месте нужно чувствовать себя приезжим», – сказал ему кто-то. Такая незатейливая мысль нравилась Георгию. Чьи это слова? Вычитал? Похоже на Конфуция. А может, сам придумал. Или море нашептало.

Неужели теперь он останется здесь навсегда? Поверить невозможно. Если Петербург – его дом, то почему он чувствует себя здесь таким уязвимым и уязвлённым? Это дома-то! Горенов шёл вперёд с красивой рыбой и тревожными мыслями, пока кто-то не гаркнул слева:

– Сом… Сом!

Он остановился. В темноте никого не было видно. Показалось? Но слишком уж отчётливо Георгий услышал своё заветное, тайное имя. Это был кто-то не чужой. Быть может, ещё не знакомый, но важный… Даже – самый главный. Потому, не разобравшись, уходить отсюда нельзя. Горенов долго вглядывался в темноту. Фары проезжающих мимо машин не высветили никого, кроме бездомной собаки. Странно это всё.

Он двинулся дальше. Обратно стоило поехать на метро. Сейчас Георгий пребывал в том редком для себя настроении, когда прогулка расстраивала ещё больше. Каждый барельеф, каждая скульптура – особенно кариатиды – лишь прибавляли тревоги и сомнений своей каменной гармонией, переживающей людей и пережёвывающей время. Стоило спуститься под землю прямо у издательства. В метро иногда удаётся забыть, что ты в Петербурге, взять передышку. Горенов решил сесть на ближайшей станции и отклонился от запланированного маршрута.

По этой улице он ходил редко, уж слишком здесь многолюдно. В иных обстоятельствах Георгий наверняка выбрал бы другой путь, но хотелось как можно скорее добраться до подземки. Вывеска ювелирного магазина на противоположной стороне улицы привлекла его своим голубым сиянием. Казалось, Горенову там ничего не было нужно, но почему-то он всё равно направился к двери. Оттенок света витрины полностью совпадал с недавним рыбным. Занятно. Откуда ни возьмись, возникло желание сделать подарок дочери. Единственная приятная мысль за сегодня. Возможно, такая идея пришла даже раньше, чем Георгий увидел магазин, но теперь уж кто разберёт?

Он вошёл едва ли не инстинктивно, не отдавая себе отчёта в происходящем, не зная, что конкретно собирается купить. Голова полнилась разрозненными соображениями, объединёнными минорной тональностью, однако, когда Горенов оказался перед прилавком, в ярком свете разноглазых галогеновых ламп, все их смыло набежавшей невесть откуда волной. На некоторое время он вообще потерял способность думать, потому что перед ним стояла Ольга.

При хорошем освещении в ней обнаруживалось заметно меньше красоты, стали видны изъяны на коже, болезненная бледность, совершенно не модная в наше время. При этом проявилось ещё больше душеубийственной вульгарности – как раз того, что делало её такой соблазнительной. Хватит книжных дам с замками из песка и облаков!

В отсутствие клиентов девушка стояла с довольно глупым выражением лица. Тем не менее оно гармонировало в ней со странной грацией, которая будто бутон или словно пасть змеи раскрывалась, стоило Ольге вспомнить про улыбку и начать двигаться. «Мама, что мы будем делать, когда она двинет собой?»

Горенов отметил это завораживающее качество: на каждый новый недостаток в ней незамедлительно находилось превосходящее его достоинство. Он был готов наблюдать этот волнообразный процесс самосовершенствования бесконечно. По счастью, на физиономии Георгия не проявилось дураковатой улыбки под стать мыслям. Впрочем, какая уж тут улыбка? Восхищение плавно отступало перед нарастающей тревогой. Действительно жутковато: совпадения совпадениями, но это уже почти материализация идей.

Девушка не могла не ощутить на себе взгляд такого небритого мужчины. Тем более что о его визите её предупредил дверной колокольчик. Заметив гостя, она немедленно вернула лицу выражение приветливой игривости.

– Добрый вечер, я могу вам чем-нибудь помочь, – фраза вовсе не звучала как вопрос, однако подразумевала ответ.

– Да… Здравствуйте. Вы знаете, я ищу подарок.

Горенов не был мерзляком, потому всё ещё не носил перчаток в это время года. Не касаясь последствий данного обстоятельства для галантерейной промышленности, следует отметить, что в деле торговли ювелирными изделиями оно позволяло сэкономить время. Барышня мастерски за мгновение нашла взглядом оба безымянных пальца. Проверять нужно всегда два, поскольку перепутать, где право, а где лево, может и покупатель, и продавец.

– Что бы вы хотели? Кольцо? Серьги? Брошь? Простите за такой вопрос, но, если вы скажете мне, сколько лет вашей девушке, я смогу подыскать что-то более подходящее.

– Это не для девушки… – Такой вариант надо было немедленно и резко отрицать. – Я думал… Подождите… Вы же – Ольга?

Обескураженный Георгий решил играть ва-банк. Очевидно, она его не узнала. Что ж, придётся изображать, будто с трудом вспомнил её имя. Хотя кто кого здесь должен узнавать?! В его фантазии события развивались иначе. Барышня говорит: «Ваше лицо мне кажется знакомым. Я могла вас видеть раньше?» А он: «Смотря где… Если во сне, то это точно был я».

– Нет… – ответила девушка и моментально сняла улыбку с лица, словно немодный бант.

– Как нет? Вас же Ольгой зовут?

– Нет, говорю вам, – ответила она и инстинктивно сделала небольшой шаг в сторону.

Воцарилась тишина. Похоже, их знакомство уже ничто не могло спасти. А уж как это унизительно! Доводить абсурд до предела, рассказывая ей, кто он такой и где они совсем недавно виделись, Горенов не решился. «Что ж за день?!» Ладно, в конце концов теперь ему известно место её работы, а значит, ничто не помешает снова прийти в этот магазин с букетом цветов… Побрившись… Правда, не очень понятно, зачем это делать, если она отрицает собственное имя. А признает ли, что её мужика зовут Уильям?

Из последних сил Георгий изобразил достоинство, пожал плечами и направился к выходу.

– Подождите… – вечно модная брошь улыбки вновь засияла. – Я вас вспомнила. Вы – писатель. Я у вас книжку подписывала… Это было для мамы…

Наконец-то, первое за сегодня подобие успеха. Горенов вернулся к прилавку.

– Так вас не Олечкой зовут, – прозорливо предположил он, глядя на прелестное дитя Шекспира.

– Нет, это моя мама. А Уильям – отчим. Они в Испании живут. Она там читает ваши книжки. Говорит, без них ей было бы совсем тоскливо за границей. Мама в интернете увидела, что будет презентация и попросила меня сходить за автографом.

С отцом опять вышла промашка, но это не так важно. Сколько магнетического смущения внезапно открылось в ней!

– А ваше имя?..

– Вика.

– Ах вот как… И вы, стало быть, меня никогда не читали? – спросил Георгий, уже по-хозяйски опершись на прилавок, с лёгким как бы упрёком. Неужели сегодняшняя полоса препятствий осталась позади? Уф-ф-ф. Барышню удалось смутить, это важно!

– Не читала… – призналась она. – Но я обязательно прочитаю.

– Это обнадёживает… А почему вы тогда спросили о том, сколько я пишу в день? – наступал Горенов.

– Даже не знаю… – девушка пожала плечами. – Мама любит ваши книги… Часто говорит он них… А вы так хорошо рассказывали… Мне хотелось о чём-то вас спросить, но я совсем не знала о чём.

– И вы подумали, что любой труд измеряется количественно, – закивал Георгий снисходительно и как бы понимающе.

– Наверное, – улыбнулась она так трогательно и беззащитно.

Дальше идти в этом направлении рискованно, так можно было закрыть тему постели навсегда, оставшись в статусе недосягаемой вершины. Нужен был резкий скачок в сторону, куда-то подальше.

– А что же вы не живёте с родителями в Испании?

Девушка замялась.

– Я бывала там… Мне не очень нравится, честно говоря…

Удобно, если по лицу так отчётливо видно, когда она врёт. Барышня не совсем откровенна, и это тоже нравилось Георгию. Что вообще ему в ней не нравилось?! Правильно, правильно, нечего первому встречному выкладывать всё, как есть. Ты же ещё ничего о нём не знаешь, хотя, быть может, догадываешься, что у него на уме. Значит, не дура.

Судя по цвету кожи, Испания была давно. Конфликт в семье? Скорее всего – с отчимом. У матери другие дети? Родители – ламанчские бомжи, тратящие всю милостыню на книги Горенова? Уильям – растлитель и извращенец, потому Ольга скрывает дочь? Опять какая-то «Лолита» получается. В Испании они содержат небольшой бордель и не хотят, чтобы Вика об этом узнала? Масса сюжетов.

– А вы собирались купить что-то? Показать вам какое-нибудь украшение? – девушка тоже торопливо сменила тему. Умница! – Если вам ничего здесь не понравится, я принесу ещё…

Как она себя ощущает в этих стенах? Что для неё значат окружающие блестящие предметы? Отечественные продавцы преимущественно рассуждают о трудоустроивших их магазинах отстранённо и индифферентно. Словно место работы для них ничуть не менее чужое, чем для переступивших порог потенциальных покупателей. Георгия поражало, как на Западе каждый сотрудник даже самого заштатного супермаркета на вопрос: «У вас есть то-то?» – отвечал: «У меня есть. Пойдёмте, покажу». Пусть этого продавца взяли на работу вчера, он уже воспринимает всё вокруг своим. Сколько смысла в этом «у меня». В России, как максимум, можно услышать «у нас», да и то… С какой стати «у меня»?! За подобное отношение велик шанс и от начальства схлопотать…

Как многие особенности речи, это обнажало другой взгляд на другой мир. Он был не лучше и не хуже, просто дважды другой. Русский продавец, казалось, сообщал: дорогой гость, мы с тобой одной крови, мы оба здесь чужие, и мне тут нравится ничуть не больше, чем тебе.

– Во-первых, больше всего я хотел найти вас, – на этот раз Горенов нисколько не лукавил. – Видите ли, я переживал… Всё-таки на тот вопрос мне пришлось отвечать слишком торопливо… Да и было много людей. В общем, я готов рассказать подробнее, если хотите.

Девушка опустила глаза. Перебор?.. Не перегибай палку, ты уже не мальчик, чтобы нести такую нелепицу. Кстати, может, эту карту тоже стоит разыграть – что ты не мальчик?

– Кроме того, мне действительно нужны серёжки…

Теперь – пауза. Вика не поднимала взгляд. Вообще говоря, это тревожный знак.

– …для дочери. Она примерно ваших лет, ей семнадцать, – примитивный комплимент. Никто бы не дал девушке меньше двадцати одного. Пару годков она пока взяла у времени взаймы, значит, ей где-то двадцать три. Отдаст потом. В любом случае не тот возраст, в котором особенно приятно слышать подобные слова.

– А что она обычно носит?

Вика немного оживилась и взглянула заинтересованно. В беседе появились для неё хоть какие-то перспективы. Георгий же оказался в тупике. Про серую кофту он решил не упоминать.

– Знаете, вы с ней очень похожи. Кстати, какие у вас прекрасные серьги! Быть может, мне стоит купить такие же?

Золотые серёжки витиеватой формы, в которой можно было увидеть хоть корягу, хоть изгиб ладони, кисти руки или ягодицы, не шли даже Вике с её миниатюрными ушками. Правда, это скорее давало надежду, ведь то, что хорошо одной женщине, редко в равной мере подходит другой. Горенов прекрасно понимал, что несёт ахинею, они с Леной были практически антиподами, но он сейчас говорил не для Истины, а для Вики.

Серьги оказались не из дешёвых. Отец никогда не делал дочери таких дорогих подарков, но идти на попятный было немыслимо. Повезло же Ленке! И ему. Ничто так не сближает современных людей, как оформление сделки, хоть самой пустяковой. В ходе разговора, упаковки, пробивания чека они смеялись, он предложил перейти на ты, она оставила свой номер телефона.

– Я позвоню. Скоро увидимся, – радостно пообещал Георгий.

– Подожди. Давай сделаем селфи, можно?..

Горенов с улыбкой изобразил неудовольствие, но согласился.

– Давай там, у зеркала. Не волнуйся, я не буду нигде выкладывать, только маме отправлю.

В голове Георгия мгновенно родилось ещё больше сюжетов из их семейной жизни.

8

Теперь ему снова не хотелось ехать на метро. Он вернулся к первоначальному маршруту и энергично зашагал в сторону дома. Вообще, отступать от планов, нарушать придуманный или даже спонтанный, возникший по наитию порядок Горенов не любил. Что заставило его отклониться от курса? Нет, это, безусловно, было замечательное и верное решение, но как оно пришло к нему? Мост, темнота, собака… С чего всё началось? Ах да, Истина, вылезающая из колодца. Наконец можно вернуться к размышлениям о ней. С Ольгой… то есть с Викой всё решено. Через некоторое время он ей позвонит. А что до книги G, то пока дело за Люмой… Честно говоря, слишком многое зависело от того, совладает ли она с обидой.

Георгий попытался сосредоточиться на своих снах и картине, но его ждало неприятное открытие. Про колодцы думать было, собственно, нечего. Новых сведений не поступало, намёки отсутствовали, интуиция безмолвствовала. Просто гора, на ней – каменные жерла. Потом, наяву – книга, в ней – женщина. И что? Бессилие раздражало и мучило. В море во время шторма ты тоже не можешь ничего сделать, будучи не более чем щепкой во власти стихии, однако подобное ощущение бессилия там почему-то его не посещало никогда.

Горенов резко свернул во двор-колодец. Внезапный порыв. Казалось, он ничего не выбирал, это была первая попавшаяся арка, но… Что за чудо, именно сюда они когда-то заходили с отцом. В центре тогда стояла какая-то будка с решёткой. Папа рассказывал, что это вход в бомбоубежище. Маленький Гоша был поражён: как всё продумано! Как славно и мудро устроено! Его воображение рисовало огромные подземные города с реками и садами. Люди, всемогущие «взрослые», предусмотрели и построили необходимое на любые случаи жизни! Война и мир, счастье и несчастье, потоп и беспощадный огонь, но мы будем в порядке всегда!

Теперь взрослым оказался он сам, а будка – это либо какая-то вентиляция, либо трансформаторная подстанция. Разобраться уже невозможно, потому что её давно нет. Не нужна. Но почему отец тогда говорил про бомбоубежище? Он действительно так считал? Трудно предположить, будто папа в своём возрасте верил в подземные города. Или ему хотелось впечатлить сына, «заразить» таким совершенным и безопасным Ленинградом, куда Горенову-старшему переехать так и не удалось.

Было ли это всё? Георгию шёл четвёртый десяток, и далёкие воспоминания существовали в его голове в столь же летучем, газообразном состоянии, что и сны. Может, никогда не возвышалось здесь никакой будки, не было отца, не было детства. Всё приснилось. Или, скажем, детство всё-таки имело место, даже папа случался, но посреди двора стоял колодец. Такой широкогорлый, каменный, крепкий, из которого тогда на Гошу впервые бросила беглый взгляд Истина. Потом Горенов об этом накрепко забыл. Колодец снесли и засыпали. Не нужен. Много раз с тех пор Георгий приезжал в этот город с надеждами. Почти все – с маленькой буквы, но одна – его молодая жена – была с большой. И теперь он начал вспоминать. Медленно, постепенно. Наверное, дело в том, что однажды во время прогулки черты Медузы на решётке Летнего сада показались ему неумолимо знакомыми и всколыхнули прошлое. Всего, кстати, парковый ансамбль огораживают тридцать шесть столбиков с одинаковым лицом. Вот оно, число игры. На какой из них ставить? Каковы правила?

Новые мысли клубились в голове, но не прибавляли ясности. Всё усиливалось ощущение, точнее уверенность, будто сон с колодцами, быть может, – самое важное из случившегося с ним за последнее время.

Не хотелось сомневаться в том, что это как-то связано и с книгой G. Горенов знал: море, которое владеет автором, впадает в тёмный океан, где писателям и поэтам плавать нельзя. Люди не выживут. Так далеко тексты отправляются одни. Разумеется, не любой последовательности букв это под силу. Там они сами за себя и активно противостоят собственной невозможности, своему естественному небытию. Но как провести границу между морем и океаном? Как по ошибке не заплыть слишком далеко?

В голове возник один случай из давнего прошлого. Помнится, таганрогские газеты долго его обсуждали. Однажды на пляж пришёл некий человек. Его никто не знал. Видимо, он был не из местных. Приезжий. Почти у самой воды неизвестный нашёл местечко между разморившимся на солнце семьями. Аккуратнейшим образом он сложил одежду и полотенце в полиэтиленовый пакет, придавил его камнем, после чего отправился купаться. Человек входил в воду медленно, словно сомневаясь. Впрочем, это, зная конец истории, кажется, будто он не был уверен. Шёл шаг за шагом, а когда стало глубоко, оттолкнулся от дна. Он плыл и плыл всё дальше от берега. Никто не смотрел на него, никто не заметил, как голова медленно исчезает из вида. Только вечером, когда на пляже остался один пакет, люди поняли, что кто-то не вернулся.

Потом все наперебой говорили про самоубийство. Добавляли, будто одно только выражение его физиономии указывало на намерения свести счёты с жизнью. Само лицо при этом никто не запомнил, потому портрет составить не смогли. Но, во-первых, если всё так, почему окружающие не попытались его остановить? Во-вторых, человеку, умеющему плавать, утонуть специально нелегко. А в-третьих, зачем он столь аккуратно складывал вещи в пакет, если не собирался вернуться?

Теперь Горенов уже знал, что большинство писателей входит в море именно с таким выражением лица и неопределёнными намерениями. Они не знают, что будет, потому на всякий случай оставляют вещи бережно собранными. Аккуратность – важный спутник литературы, тогда как «творческий беспорядок» – не более чем ещё одно распространённое заблуждение относительно писательского труда.

Что до колодца, двора, будки и Истины… Тут Георгию вспоминался другой случай, уже из его собственной жизни. Повторяя ритмичные движения, не сбивая дыхание, он заплыл довольно далеко. Не дальше обычного, но на такой дистанции от берега, как правило, больше людей нет. Вдруг Горенов заметил, что рядом с ним плыла рыба. Совсем крохотная рыбёшка. Ничего страшного, но… странно. Она сопровождала его не меньше получаса, иногда делая виражи вокруг головы, следуя то справа, то слева. Когда пловец останавливался, чтобы передохнуть, спутница ждала его, вертелась вокруг. Один раз Георгию удалось поймать юркую в ладошку. Что с ней делать? Разумеется, он отпустил её, после чего они двинулись дальше… вдвоём.

Георгий часто вспоминал тот заплыв, поскольку не мог взять в толк, что это было. Хладнокровный инстинкт? Любовь рыбы к человеку? Может, в мальке заключался дух кого-то из его ушедших друзей? Или – такая идея тоже посещала – кого-то из друзей будущих? Мысли о том, будто в море писателя преследовал некто из великих предшественников – Достоевский или, например, Бальзак – приходили к нему только в подпитии, однако очень нравились, потому оставались надолго. Кстати, плавать пьяным категорически нельзя! В этом обстоятельстве заключается одно из фундаментальных отличий жизни в море и на суше.

Что, если действительно это была любовь? Удивительное и таинственное рыбье чувство. Быть может, самое чистое и подлинное на свете, поскольку оно лишено кровной обусловленности и даже теоретической возможности плотской страсти.

Именно после того случая Горенов пришёл к выводу, что самая главная связь, которая возникает между людьми, не имеет ничего общего ни с родственными узами, ни с половым влечением. Женщин выбирает инстинкт. Родных не выбирает никто. Получается, что именно тех людей, которые входят в нашу жизнь иными путями, мы определяем и умом, и сердцем. Узы с ними не случайны, а мотивированы и наполнены смыслом. Как правило, это близкие друзья одного с нами пола, и их Георгию очень не хватало.

Чем пловец мог тогда ответить рыбе на её любовь? Голый, посреди моря, кругом вода… Как проявить взаимность одинокому, практически бессильному по сравнению со средой существу? Горенов решил проглотить малька, чтобы молекулы полюбившего его создания навсегда остались внутри. Очень человеческая идея! Рыбёшка была такой крохотной, что её можно отправить в желудок, не жуя. Пару раз он едва не захлебнулся, пытаясь сделать это. Ничего не вышло, а отважное… или слишком влюблённое создание всё не отставало.

Ситуация с Истиной казалось чем-то сродни. Как тот малёк, суровая женщина неотрывно следовала за ним, не давая никаких намёков на то, чего, собственно, она хочет.

– Уважаемый, поняты́м будете? – внезапно раздался знакомый голос за спиной. Тот же самый, что два дня назад. Георгий запомнил его, что не удивительно. Но следователь тоже узнал случайного встречного, чего вряд ли можно было ожидать.

– А, торопливый… Ладно тогда… – он едва заметно махнул рукой.

– Что случилось? – поинтересовался Горенов спокойно и благожелательно. На этот раз он никуда не спешил, да и настроение было хорошим.

– Не торопишься? В смысле «не торопитесь»? – чрезмерное уважение упорно мешало отказаться от обращения «ты». – Там двое… Понимаешь, тут в основном женщины да старухи ходят, а нужен кто-то… покрепче. Месиво, будь здоров. Пойдёте? Второй уже есть.

– Кто второй?

– В смысле? Ну, мужик какой-то. Не тупи… те? Пойдёшь?

Нужно как минимум два человека, сообразил автор детективов и кивнул. Он вдруг подумал, что в его сюжетах не бывало понятых. Возможно, ему никогда в жизни не приходилось писать это слово.

Шли дворами довольно долго. Колодцы, колодцы…

– Да говорю, мужиков, чтоб один, мало ходит. Либо с семьёй, либо с девочкой. Повезло, что вы снова… Живёте, что ли, тут где-то?

«Хорошенькое дело, – подумал Георгий, – он меня по пути допрашивать будет? Хотя, наверное, в протоколе всё равно придётся указывать адрес».

– Позавчера не здесь шли… – размышлял следователь вслух. – Ладно, не обращай внимание. Не обращайте.

– Можно на ты, – смилостивился Горенов.

– Да? – обрадовался собеседник. – Нам не положено. Я-то тоже не против, чтобы ты меня на ты называл, но… не положено. Скажут потом, что я знакомого приволок. Время такое… Нехорошо может выйти.

Подошли к очень грязному подъезду. Назвать его парадной не поворачивался язык.

– Трупы видел раньше? – спросил следователь.

– Да.

– Ну, всё равно… В общем, если что – дыши глубоко.

Они начали подниматься по заплёванной и прокуренной лестнице. Георгий обошёл справа лужицу какой-то студенистой гадости. Он уже давно перестал удивляться такому, но здесь был явный перебор. Странно, люди согласны жить в подобных условиях, а ведь отмыть и покрасить немудрено. Неужели тут остались только старики и алкаши? Лучше, если так. Иначе попадётся кто приличный, ничего не сможет поделать да ещё и проклянёт всё на свете.

Перед дверью квартиры стояли полицейские и, по всей видимости, второй понятой. Впрочем, кто из них первый, а кто второй? Следователь остановился, посмотрел каждому в глаза, будто проверял.

– Ну, все готовы?

Горенов кивнул, его внезапный коллега тоже, и дверь перед ними распахнулась. Жуткая картина открывалась с порога. Прямо в коридоре на животе лежал молодой мужчина в луже собственной крови. Её было действительно много. Откуда столько? Так бывает? Это правильно? Полиция уже набросала своего рода гать из обуви и тряпья. Густое море, омывающее мебель, пахло скверно и другого понятого сразу начало тошнить. Теперь ясно, кто тут первый, а кто второй. Маленькая победа.

– Так, разошлись, – скомандовал следователь своим, – блеватория нам тут не надо, на выход. Дышим, дышим его на лестнице.

Когда несчастного вывели, знакомый Георгия спросил у своего коллеги:

– Ты где его подобрал?

– Живёт в соседнем дворе. С женой и дочкой гулял. Их домой отправили.

– Да, не того мужик ждал сегодня вечером, – улыбнулся следователь.

– Этот тоже не того ждал, – ответили ему с кухни.

О ком говорили, Горенов не понял. Может, о покойнике? На всякий случай он принял сказанное не на свой счёт.

Георгий сам удивился, но кровавая картина не производила на него сильного впечатления. Он внимательно осмотрел труп. Столько раз ему приходилось описывать их. Собственно, всё так, как он бы себе представлял, если бы подобная сцена возникла в книге. Даже хорошо, что здесь столь ужасный смрад. Живой человек так пахнуть не может.

Горенов пригляделся. Казалось, будто пятно крови под телом по форме напоминало Австралию. Это могло что-то значить? Безусловно… Примерно всё что угодно. Труп лежал лицом вниз… Можно так сказать? На шее виднелось множество хаотичных ножевых ран. Убит неумело, нервно.

– Ему сонную артерию перерезали? – спросил писатель.

– Так, понятой, – резко, но с улыбкой ответил его знакомый, – выводов не делаем, следствие не ведём. Ему много всего порезали. Вас пригласили, чтобы подтвердить описание места преступления. Смотрим, подписываем протокол.

– Я ещё не всё осмотрел, – обидчиво ответил Георгий.

– Вы сюда потом зайдите, – другой полицейский указал в сторону кухни.

Там лежало тело молодой женщины. Горенов почувствовал, что её почему-то было жалко существенно больше. Голова, видимо, разбита табуретом, брошенным в углу. Ножевое отверстие одно, в животе. Вот это уже жутко: лицо то ли отекло, то ли исказилось от боли и ужаса до такой степени, что даже нельзя сказать, красивой она была или нет. Запах крови и намокшего от неё пола почти не доносился из коридора. Его не хватало для того, чтобы придать происходящему черты литературной игры. Напротив, здесь пахло едой – мясом, каким-то супом, картошкой и салатом под майонезом. Иными словами – недавней жизнью, трудом, заботой, кухонными разговорами. Это мешало отогнать мысль о том, что изуродованное тело было человеком. По крайней мере, фигура хорошая… Почему женщину всегда жалко больше?

Нож, орудие убийств, лежал в раковине, притворяясь обычной грязной посудой, но кое-что его выдавало. Это был старый советский прибор с деревянной ручкой на дюралевых заклёпках, резко контрастировавший с блестящей новизной прочей утвари. Очевидно, убийца принёс его с собой.

Скорее всего, этот человек совершил подобное преступление впервые. Слишком непрофессионально, судорожно, истерично. Возможно, идя сюда, злоумышленник собирался только напугать, но несколько мгновений спустя, отступать оказалось поздно, и он стал убийцей. Сам был потрясён. Ужасно глупый нож, выбрать такой для дела невозможно. Неужели другого не нашлось?

Наверное, преступник не догадывался, что встретит здесь кого-то, кроме мужчины. Девушка погибла случайно. Гость совсем не был готов к её появлению, потому ударил сначала табуретом. Можно назвать его «гостем»? По полу были рассыпаны красивые вилки и ножи. Видимо, она оборонялась, но ни один так и не взяла в руку, швырнула в него ящиком.

Кровавые следы вели из кухни в другие комнаты. Очевидно, злоумышленник, после неожиданной встречи с девушкой, решил проверить оставшиеся помещения.

– Я пойду там посмотрю, – сказал Горенов.

– В смысле? – встрепенулся следователь, но его коллега одобрительно махнул рукой.

Внутреннее убранство квартиры контрастировало с тем, что Георгий увидел в подъезде так же, как смертоносный нож – с остальной посудой. Это жилище казалось совершенно неуместным в таком доме. Всё светлое, чистое… Нет, вовсе не шикарное, местами очень «дешёвое» – полно пластмассы, мебели из ламинированного ДСП и МДФ. Однако ни трещинки, ни чёрточки на дверном косяке, словно здесь никто и никогда не вырос. А разве так может быть в вековом доме, который своими глазами видели Ленин и Николай II или даже Александр III? В квартире будто не было никакой истории, кроме того, что случилось сегодня. Как обычно, летопись начинается с трагедии. Но более всего Георгия поразило другое: ни в одной из трёх комнат он не нашёл книг.

Впрочем, на диване в гостиной лежал «Лёгкий способ бросить курить» Аллена Карра. Кто-то его ещё читает? Разве это книга? Безусловно, нет! Даже по меркам сочинений самого Горенова. Кроме того, на полках валялось несколько пачек сигарет и ещё целый блок. Значит, литература опять не помогла, не выручила, не справилась, вновь осталась в большом долгу.

– Что-то ты засмотрелся, – не выдержал следователь и заглянул в комнату. – Давайте уже подписывать. Как, значит, зовут?

Георгий ответил.

– А по профессии?

– Писатель.

– В смысле, «писатель»?

Полицейские растерянно переглянулись. Горенов вспомнил разговор с одной из коллег, получившей повестку в суд в качестве присяжной. Та рассказывала, что явилась в назначенное время, но стоило ей ответить на вопрос о роде занятий, её сразу поблагодарили и отпустили восвояси. Видимо, на этот случай тоже существовала какая-то должностная инструкция, как и по поводу обращения на ты.

– Ладно, – нехотя согласился следователь, – пусть. Второй уж дома блюёт поди.

– Адрес есть, я схожу, подпишу у него потом, – сказал другой.

Георгию протянули протокол.

– Читать будешь?

Он вновь кивнул и начал изучать документ. Описано всё было довольно точно и просто, но слишком коротко и поверхностно. А ведь здесь столько «говорящих» деталей! Хотя, понятно, полицию книга о том, как бросить курить, не интересовала.

Горенова смутила лишь стандартная фраза, имевшая отношение к нему самому: «До начала осмотра вышеуказанным лицам разъяснено их право присутствовать при всех действиях, проводимых при осмотре, и делать заявления, подлежащие внесению в протокол, а также объявлено о применении в процессе осмотра фотоаппаратуры, возможном применении тех или иных средств»… Кто помешал заменить второе «применение» на «использование»? И зачем «осмотр» столько раз?

Никакого инструктажа перед началом, разумеется, не было. Да и «действий» полицейские особо не производили, но Георгий решил не связываться и безропотно подписал.

– Я могу быть свободен?

– В смысле? Не надо так официально, – улыбнулся следователь. – Спасибо за помощь! – он протянул руку.

Попрощавшись, Горенов вышел из квартиры и побрёл вниз по лестнице, вляпавшись в остатки стресса второго горе-понятого. Навыки, знание темы и множество хорошо известных сюжетов позволили понять кое-что в сути преступления, но ему было совсем нечего сказать о тех двоих, которые жили в окружении пластмассы, стружечных панелей и прекрасной посуды. В их собственном доме о хозяевах не говорило ничего. Георгий узнал только, что кто-то боролся с пагубной привычкой. Но какие это были люди? Почему их убили? Мотивы и связи не возникали. Их нетрудно было придумать, привнести, но реальность не давала подсказок. Возможно, причина в том, что на полках не стояло ни одной книги.

– Подожди! – Горенов услышал приближающийся голос следователя и быстрые шаги. Он остановился и посмотрел назад.

– Слышь… – несколько мгновений полицейскому потребовалось, чтобы отдышаться. Много курит, наверное. – Андрей, – он вновь протянул руку недавнему понятому, на этот раз для знакомства.

– Георгий.

– Да я знаю. А ты правда писатель?

– Правда.

Собеседник хмыкнул.

– И про это напишешь?

– Слушай, я уже столько раз про это писал… А что там случилось, ты знаешь?

– В смысле? Да с соседом поругался. Тот курил на лестнице, как паровоз, а парень сделал ему замечание. Он вообще не простой парень-то, сын депутата какого-то, что ли. Там остальные квартиры в подъезде – коммуналки почти все. А сосед бухой был, взял нож да и пошёл разбираться, воспитывать. Разобрался… Дерзкий, наверное, парень был. Привык, чтобы всё, как он хочет.

Горенов задумался. Никакой литературы, никакого смысла, ничего не было в этом сюжете, кроме злобы и случайности. Показалось, будто Георгий выпал из жизни и провалился в один из собственных детективов. Зачем он здесь, если не в качестве автора?

Значит, всё-таки сочинение Карра сыграло свою роль. Можно было догадаться или хотя бы предположить. Обидно. Словно книга его и убила – бросал курить, распсиховался. А вот что сын депутата имел мебель из ДСП – это странно. Напиши Горенов так, Люма бы заставила исправлять. Как бы он ей тогда возражал? Может, парень с характером? Хотел жить с девушкой на свои? Сам зарабатывал, а не сидел на отцовской шее. Не верится.

– Завтра газеты растрезвонят. Громкое дело. Народ у нас любит такое.

– Какое? – не понял Георгий.

– Ну, когда «богатые тоже плачут». Девку только жалко очень. Она-то, понятно, просто под горячую руку попала.

Горенов кивнул.

– Его нашли уже?

– В смысле? Убийцу? Конечно. Он прямо в подъезде сидел и выл, когда мы приехали. Слушай, а чего ты пишешь?

Георгий рассказал вкратце примерно то же, что и на презентациях. Потом он решился спросить Андрея, не согласится ли тот сообщать ему о каких-то особо интересных случаях и приглашать на места преступлений.

– Да ничего такого у нас… Всё – пьянка, бытовуха, наследство, баба не дала… Ты звони. Если будет – расскажу… Только фамилии не пиши…

– А ты мне их не говори, – усмехнулся Горенов. – Придумать, как звали людей – плёвое дело.

Ему показалось, будто следователь польщён просьбой. По крайней мере Андрею было то ли приятно, то ли интересно. Наверное он, как и все, хотел когда-нибудь оказаться на страницах книги.

– Я, кстати, никогда не видел живого писателя… До тебя. Думал, они все умерли давно.

– Да видел, точно… Ты не представляешь, сколько их вокруг.

– Вот, знаешь, я уже два десятка лет работаю, и у нас никогда такого не было, чтоб потерпевший или преступник из ваших. Что ж, писатели не как все люди что ли?

Они проболтали ещё несколько минут, обменялись телефонами и разошлись. Андрею предстояло встречать убитого горем депутата, а Горенов отправился домой. Что хотела всем этим подсказать ему его недобрая Истина, так и оставалось загадкой.

9

Георгий вернулся значительно позже, чем планировал. На пороге его встретила Надя в переднике.

– Ты мог хотя бы сегодня не опаздывать? – спросила она так, словно Гореновы и не расставались.

– Как можно опоздать к себе домой?

И почему «хотя бы сегодня»? У него, понятно, особый день, но она-то что может знать об этом?

– Тут Боренька. Между прочим, он не ел ничего. Сидит, ждёт тебя. Ну и мы, естественно, тоже голодные. Мой руки быстро, я вам накладываю. Ленка приготовила лобио. Я сама не буду. Пучит меня от фасоли.

– Спасибо, что сообщила… А чего ты возмущаешься, если всё равно есть не будешь?

Георгию показалось, будто Надя тем не менее рада его видеть. Похоже, она соскучилась и сейчас растеряна, поскольку совсем не может этого скрывать. И про фасоль небось упомянула, как бы намекая: дескать, есть человек, перед которым ей важно не оконфузиться.

У Горенова, разумеется, совсем вылетело из головы, что он приглашал гостя.

– Лена, я рыбу купил. Привет, Боря.

Они пожали друг другу руки.

– Сом, – удивилась дочь, – я это есть не буду. У меня же аллергия. И чистить не стану!

Над её загадочной непереносимостью рыбы и морепродуктов ломали голову многие врачи. Георгий очень хотел разобраться. Как такое могло возникнуть в его семье? Откуда?! Надька вроде тоже этим никогда не страдала. Эскулапы постановили, что так бывает, и ничего страшного здесь нет. Кому как. Сом очень переживал, ему виделось тут нечто мрачное, противоестественное. Нарушение закона природы, которому подчинялся он сам. Некоторое время Горенов даже сомневался, его ли это девочка… Серьёзно? Из-за аллергии?! Как глупо!.. Но мысли приходили, ничего не поделаешь. Они исчезли после одного случая. Года в четыре дочь прибежала к нему вся чумазая, испачканная фломастерами, гуашью и закричала: «Папа, я искрасилась!» «Каким цветом?» – холодно спросил Георгий, не отрывая глаз от стола. «Всеолетовым!» Она стояла такая довольная, радостная… Сколько нежности разлилось по нему в тот момент. С тех пор, если было грустно, когда грязно-серая петербургская повседневность не давала вздохнуть, он вспоминал, что на самом деле всё вокруг всеолетовое. Как многому Сома может научить ребёнок с аллергией на рыбу. Вообще дети – это испытание для писателя. Тебе как бы сразу показывают твой творческий предел, абсолютный потолок. Прекраснее их ты уже ничего никогда не создашь. Не всякий смирится.

– Можешь мне суп из неё сварить?

– А если костью уколюсь? Проходили уже…

Точно, лучше не рисковать. В прошлый раз от крохотной царапинки при разделке рыбы у неё начался панариций. Много времени тогда потеряли: Лена не сразу рассказала, а потом они с Надей долго соображали, в чём дело. Указательный палец опух, стал жёстким и начал темнеть. Изнутри он наполнился кроваво-гнойной смесью. Стал всеолетовым.

В больнице хирург вывел родителей из палаты и сказал, что, возможно, придётся ампутировать. Жена рухнула в обморок. Горенов её не поймал, поскольку сам был словно парализован. Подхватил врач. По счастью, доктора справились, немного разрезали, откачали гной. Обошлось, хоть и больно Лене было люто, местный наркоз почти не действовал. Остался лишь небольшой шрам длиной два сантиметра. Нет, ни за что! Пропади пропадом эта рыба, какой бы красивой она ни была. Как Георгий мог забыть? Шок тогда оказался настолько сильным, что сознание пыталось делать вид, будто ничего такого никогда не было. Какая аллергия? Нет, не знаю.

Он протянул свёрток Наде.

– Положи, пожалуйста, в холодильник. Я сам потом в духовке запеку… Нет, постой, – он остановил её, чтобы бывшая жена не пропустила момент. – Леночка, это тебе.

Из кармана Горенов вытащил тряпичный мешочек с серьгами. Такую упаковку Вика дала бесплатно. Коробочку он покупать не стал.

– Спасибо, папа, – обескуражено ответила дочь. – По какому поводу?

Как тут объяснишь? Всё представлялось слишком сложным, тесно взаимосвязанным или по крайней мере требовало многословного пространного разговора. Георгий решил, что достаточно просто кивнуть.

– Покажи-ка, – попросила мать, и принялась разглядывать украшение, вернув рыбу мужу. Что ж, пришлось убирать её в холодильник самостоятельно.

Борису, сидящему за накрытым в комнате столом, всё это время было неловко. Ему казалось, что он случайно попал на какое-то семейное торжество, где его присутствие терпят, хоть оно и неуместно. Кстати, до прихода Горенова такого ощущения не возникало.

Гость действительно ничего не ел и уже изрядно проголодался, заливая урчание в животе странной жидкостью с травянистым запахом. Друзья знали эту его «особенность»: он всегда приходил со своим «чаем». Георгий считал такую привычку милым интеллигентским заскоком, а саму заварку называл исключительно «соломой» или «сеном». Запах и цвет намекали, что так оно и есть. Сам же застенчивый Борис никогда не спорил, поскольку совершенно не хотел давать никому пробовать своё дорогостоящее снадобье, а подобная рекомендация Горенова обычно резко сокращала количество любопытных.

Однажды он по секрету всё-таки рассказал Георгию, что этот целебный сбор помогает ему работать… и жить. Готовили гербарий чуть ли не специально для него некие знакомые из средней полосы России. «Из соломенной Рязани?» – пошутил тогда Горенов.

Футболка со словами «Таинственная надпись», которой Борис сам стеснялся, а потому надевал исключительно под кофту, загадочный напиток, страсть к чужим старым вещам… Всё это было каким-то наивным, старательным, а потому пустым, тщетным, формальным заигрыванием с метафизикой. И он ещё станет заявлять, что обсессивные ритуалы друга кажутся ему глупостью?! Никто не признаёт никакие причуды, кроме своих собственных.

Растерянность гостя заметила и Надежда.

– Боренька, ты что-то собирался нам рассказать, когда Гоша придёт?

– Да… – замялся он ещё сильнее. – У меня книга выходит новая. Сегодня днём как раз был в издательстве и подписал договор.

Георгий поник. Радоваться за других ему, безусловно, было по плечу, но в данный момент почему-то не удалось. Он хотел бы сам объявить за столом нечто подобное, такое же отрадное, только про себя… А получилось, будто «его» слова произнёс Борис…

– И что интересно, – продолжал гость, немного приободрившись, – вышел я с подписанными бумагами, сел в метро и, представляете, встретил в поезде главного редактора другого издательства, которое уже два года собиралось выпустить эту самую мою книгу. У них всё никак не складывалось, что-то они там думали, просили перезвонить позже, сначала зимой, потом летом, потом снова зимой… И сегодня, увидев меня, этот человек сразу начал в который раз объяснять, что пока не выходит, что надо ещё подождать и не стоит грустить…

– Вы ему не сказали? – спросила Лена. – Ждать уже нечего!

– Зачем? – вставила своё мнение Надя. – Ругань бы пошла. Он проворонил своё счастье. Упустил… Правда, Боренька?

– Борь… Это здорово! – высказался, наконец, Горенов.

– Спасибо, Гоша. Я так давно ждал…

– Поздравляю тебя, безусловно… И вот эта история отличная. Рад за тебя.

– Какая история? – не понял гость.

– Ну, про редактора… Про встречу в метро.

– В каком смысле?.. – совсем растерялся Борис. – Я это не выдумал…

– Понятно. В том-то и дело! Оцени шансы, что в тот же день именно этот человек сядет в тот же вагон примерно в то же время? Подумай!

– Только не начинай опять, я тебя умоляю, – ему вновь стало неловко. Не хотелось спорить с хозяином дома, но как промолчать, если столь решительно не согласен? – Обычное совпадение, не более того…

– Потрясающе, Борис! – когда Георгий был недоволен, он рефлекторно называл друга полным именем. – Просто потрясающе! Твой мир устроен настолько сложно, что долгие годы ты не сомневался, будто Навальный – это обязательно проект Госдепа или Кремля, но событие, которое требует, чтобы сошлись десятки головокружительных и маловероятных обстоятельств, ты считаешь чистой случайностью. Твой мир замысловат не как чудо, а как мясорубка – много деталек… Кажется, все подогнаны, но ничего хорошего не выйдет, один фарш… в который, поверь мне, обычно перемалывают не самое лучшее мясо.

Борис совсем расстроился. Но огорчился и Горенов: нет, они больше не поймут друг друга. Никогда? Может, и никогда… Он вскочил, подошёл к окну, открыл форточку и закурил.

– Гоша, не надо, – Надя вступилась за гостя, но Георгий принял это на свой счёт.

– Давай я сам буду решать, где курить в моём доме?

– Боренька, а что это за книга будет? Роман?

– Нет, биография одного художника, умершего десять лет назад довольно молодым. Нон-фикшн. Впрочем, сейчас такие книги всё меньше отличаются от романов… Вокруг путаница, ничего не понятно. Заходишь в книжный, читаешь на корешке: «Борис Гройс Александр Дейнека». Кто здесь герой? Кто автор? Кто о ком написал? Кто важнее для этого текста? Благодаря кому он появился? Всё перемешалось.

Он с тоской посмотрел на Горенова. Похоже, ему тоже хотелось закурить, но что-то мешало попросить сигарету.

– Знаешь, Надя, я несколько раз ездил к нему домой… К семье своего художника. Как-то мы с ними сошлись, подружились, начали общаться, причём не только по поводу книги… И я понял, что, наверное, он бы очень хотел оказаться на моём месте. Это так странно… Я прихожу в его дом. Мне дают надевать его халат после душа. Я вижу его маму, читающую в кресле. Он бы тоже наверняка хотел видеть свою маму, а не лежать в земле. И Дейнека бы хотел быть Гройсом… Хотя бы потому, что он живой… Эти люди становятся нашими героями, но обязательно ненавидели бы нас, если бы не умерли. Завидовали бы, если бы могли. Малоприятная работа… И не только поэтому. Живописец, о котором я пишу, скончался от… страшной болезни. Даже называть не хочу, но ты понимаешь… – Надя кивнула. – И вот я изо дня в день вынужден перемалывать в тексте его диагнозы, описывать, как ему становилось хуже, искать причины и следствия, не медицинские, а творческие. Иными словами, я копался в том, как человек умирал.

– Боренька, – она погладила его руку, – от этого уходят миллионы. Так же нельзя, ты себя изводишь.

– Когда пишешь, всегда становишься на их место. Потому вся жизнь у меня начала вертеться вокруг смерти, вокруг этого чудовищного диагноза. Словно в доме повешенного все устроились работать на верёвочную фабрику… или на мыловарню.

Георгий затаил дыхание. Можно ли курить, затаив дыхание? Вопрос не в том. Он был потрясён. Как Надежде это удалось? Как она его разговорила? За давностью лет Горенов уже позабыл, когда друг в прошлый рассказывал ему что-то подобное о работе. Более того, казалось, будто жене крайне интересно. Почему она внимала ему так, как никогда не слушала своего мужа? Может, ей просто жалко Бориса? Хорошее объяснение, убедительное.

– Боренька, а ведь для того, чтобы писать такие тексты… исторические, биографические, нужно опираться на какие-то материалы, верно? Нужны документы, доступ к архивам…

– Конечно. Приходится отправлять запросы в разные инстанции. Но, знаешь… Верный признак: если ты пишешь «правильную», «настоящую» книгу, то необходимые бумаги тебя не дожидаются. Они погибают раньше, – Борис внимательно посмотрел на Георгия. Одному показалось, что это был многозначительный и торжественный взгляд профессионального превосходства. Другой же ждал милости одобрения и понимания. – Обычно лет за пять до того, как приходит твой запрос, в организации обязательно что-то случается. Если архив в Петербурге, то скорее всего – потоп. Если в Москве, то пожар. В каждом городе свои традиции.

А хорошо, пусть Надя слушает. Авось это поможет ей что-то понять. Понять Горенова в конечном итоге…

– Расскажи ей про Марину Влади, – попросил Георгий, напомнив об одной из своих любимых Бориных историй.

– Да… – гость воодушевился. – В такой работе действительно важны не только документы, но и живые воспоминания людей. Беседуешь с очевидцами, собираешь по крупицам мемуары. Мне для одной книги нужно было узнать, что помнит Марина Влади.

– Ух ты! – восхитилась Надежда и с восторгом посмотрела сначала на Бориса, потом на Горенова, потом опять на Бориса.

– Да… Она любезно согласилась, но захотела общаться письменно. Причём не по электронной почте, а по обычной. Хорошо, спешки не было, и на самом деле мне так только лучше. Я отправил ей вопросы, их получилось довольно много. Марина сразу ответила, что придётся подождать: «…Вы хотите, чтобы я вам целую книгу написала!» Ударение она не поставила, потому мой взгляд сразу выхватил из письма слово «целу́ю». Остальное уже не имело значения. С тех пор я считаю себя поцелованным ею.

Надя расхохоталась.

– Я тоже хочу чмокнуть того, кого целовала Марина Влади! – она схватила гостя за шею и притянула к себе.

Лена, улыбаясь, отвела глаза. Георгий отлично помнил, что Боря жил тогда не один. У него была какая-то женщина… Едва ли не невеста. Кажется, по имени Оля. Она особо звонко смеялась над этой историей и повторяла, что увела мужчину у жены Высоцкого. Света и обаяния этой без преувеличения великой актрисы хватало на всех.

– Боренька, а как ты считаешь, женщина может стать великим писателем?.. Вот он, – Надя указала на Горенова, – всегда мне говорил, что нет.

– Кончай свои феминистские происки, – Георгий шутливо поморщился. – Из этого вовсе не следует, будто вы хуже. Наоборот, женщины значительно лучше, в том числе и потому, что не могут или не станут всерьёз заниматься литературой… И ещё потому, что куда реже плюют под ноги на улицах города, правда?

Он вернулся к столу и вновь наполнил рюмки.

– Не знаю… – покачал головой Борис. Было неловко отвечать, ведь что ни скажи, кто-нибудь из Гореновых обидится.

– Однако результаты Нобелевской премии заставляют задуматься… – наседал хозяин. – История литературы началась задолго до Сельмы Лагерлёф.

– Можно подумать, эта премия такая уж правильная… и непредвзятая… – фыркнула Надя.

– Вот-вот, – неожиданно согласился муж. – Она же шведская писательница, и премия шведская.

– Литература вообще началась задолго до Нобелевской премии, – пожал плечами гость.

– Тут дело даже не в том, – начал рассуждать Георгий, покачав головой – а в самой природе пола. У меня есть знакомая – неплохая, должен признать, писательница. Сотрудничала с крупным издательством, которое выпустило множество её книг, снискавших определённую известность и круг читателей. А потом кто-то из главных возьми да и скажи ей, что она должна с ним спать. Что всё это было только ради секса. Что из неё «лепили» популярного автора, раскручивали вовсе не потому, что она пишет хорошо. Качество текстов, все мириады её букв тут ни при чём. Аудитория у неё появилась исключительно из-за того, что она обладает интересующей издателя формой гениталий и соответствующими изгибами. Каково такое услышать? Просто представь…

– Ужасно, – негодующе вставила Надя.

– А ведь человек она, ещё раз повторяю, безусловно, талантливый. В этом кроется огромная проблема всех женщин: с ними не работают причинно-следственные связи, непосредственная логика, критерии качества. От них всегда могут хотеть чего-то ещё. Потому что есть чего хотеть. И сколько бы ни возмущались общественные организации, это никуда не денется. Всегда есть риск возникновения мотива, не имеющего отношения к личности, к способностям, к мастерству, к чему-то «высокому», но обусловленного природой в самом низком смысле. Но важно другое: многие женщины видят в этом не проблему, а преимущество. И, скорее всего, они правы.

– Хорошо… – вздохнул Борис. – А Вирджиния Вулф?

Надя уверенно закивала. Лена с надеждой посмотрела на отца.

– Кого вспомнил!.. – усмехнулся Горенов. – Ты же сам говорил, что перестал её бояться. Осмелел?

– Я так не говорил…

– Разумеется, есть замечательные писательницы, речь не о том. Мужчины в литературу приходят с открытым забралом. Значение имеют только их тексты. Именно Вулф отмечала: «У каждой женщины, если она собирается писа́ть, должны быть средства и своя комната». Так вот у женщины это, скорее всего, есть. Потому для неё литература – хобби, могущее стать основным занятием. Комфортная, предпочтительная среда обитания. А для мужчины – это война, отнимающая всё. Последняя битва добра со злом! Сражение с хаосом, с несправедливостью, со смертью, с чем угодно!

Георгий разгорячился, потому, когда хор сидящих вокруг стола несогласных начал приводить свои контраргументы, он купировал их резко, изложив теорию о том, как писателю трудно спорить. Ведь и истинный священник не стал бы проповедовать. Невозможно настойчиво и рьяно объяснять очевидные вещи. Глупо отстаивать то, что для тебя яснее ясного. Особенно если ты даже не видишь смысла никого переубеждать, поскольку нет решительно никакой нужды в лишних сторонниках для укрепления собственной позиции, коль скоро противники совершенно бессильны её поколебать. Это цельное мировоззрение, из-за которого, кстати, многие домочадцы считают, будто литераторы трудны в быту.

За столом воцарилась тишина. В комнате не было тех, кто полностью согласился бы с Гореновым, но что же делать, если спорить, как выяснилось, бессмысленно?

– Хорошо бы родиться раньше. Жить, пусть не в золотом веке, но хотя бы лет восемьдесят назад, – мечтательно произнёс Борис.

– Почему восемьдесят? – удивилась Лена. – Тогда же война была…

– Это, наверное, чтобы потом издали мою переписку со Сталиным, – рассмеялся Горенов.

– Да нет… – гость резко закачал головой. – Тогда книги играли какую-то роль. Даже во время войны… Тогда было понятно, зачем мы…

– Ты не жил в те времена. Откуда мы знаем, что было понятно, а что нет… Об этом документы в архивах точно умалчивают.

Борис затих, потом по-хозяйски взял бутылку водки и сам налил каждому. Предложил в том числе и Лене, но мать быстро вмешалась.

– Ладно, помянем…

В воздух взмыли две стопки, рюмка и стакан с соком.

Надежда тоже хорошо помнила Мишу… Или так только казалось? С годами даже близкими людьми он начал восприниматься как чуть ли не мифический персонаж, истории о котором передавались из уст в уста. Герой легенд, особенно дорогих для Георгия и Бориса.

На самом деле их было три друга. Они познакомились почти одновременно, в те давние годы, когда будущее мыслилось куда более длинным и радостным, чем теперь. Относительно Михаила это стало трагическим заблуждением. Сначала было совсем не ясно, кто из них более одарён, а потому дружить не составляло труда. Они всё время что-то писали, обсуждали, советовались, и только через пару лет каждый понял, кто сильнее остальных.

Собственно, на тот момент их троицы уже не существовало. Георгий с Борисом оставались, что называется, не разлей вода, а вот Миша… Он всегда был человеком крайне общительным, потому попал в центр огромного водоворота. Вокруг него бурлили новые друзья, писатели, читатели, однокашники, богема, коллеги по разным унизительным работам, многочисленные соседи, случайные восхищённые знакомые, любовницы, а ходили слухи, что и любовники тоже. Люди меняли статусы: однокашники становились читателями, коллеги – любовницами, знакомые – соседями, но главное, все они, подобно каплям, стекались воедино. Сначала этот поток наполнил аквариум. Потом, перелившись через края, образовал лужу, затем – озеро и целое море.

Неожиданно для себя Миша стал весьма востребованным автором. При этом его отношение к жизни оставалось довольно специфическим: ирония с элементами жестокого цинизма. Это больше подходило для литературы и кино, нежели для судьбы. Как-то одна восторженная девушка из числа поклонниц, готовых отдаться в любую секунду, сказала в его присутствии, что если бы поймала золотую рыбку, обязательно попросила бы у неё, чтобы та даровала ей меньший вес. Недалекое создание и без того выглядело довольно худосочным, но Миша прокомментировал желание в своём репертуаре, посоветовав девице не удивляться, если чудо-рыбка, например, отнимет у неё ногу. Извечные тоскливые литераторские стоны о популярности он сводил к тому, что коль скоро имярек хочет быстро прославиться, ему нужно не писать тексты, а пойти на улицу и укокошить пару-тройку человек. Если численность жертв превысит десяток, то место в истории обеспечено. Серийные убийцы запоминаются надолго, а в последнее время – это вообще излюбленная тема.

Любые заявления о смерти, увечьях, крови Миша делал просто и спокойно, без напыщенного трагизма, печати отчаяния и налёта выспренности. Это нисколько не мешало ему оставаться по-хорошему «лёгким» человеком, как мотыльку не мешает тот факт, что он скоро умрёт. Правда, мотылёк об этом не подозревает…

Когда популярный автор, любимец публики, увлёкся наркотиками, никто не удивился, всё полностью соответствовало его образу жизни. Многие пытались помочь ему соскочить, но даже они, как выяснилось впоследствии, не догадывались, что Миша уже болен СПИДом. Единственным, кто предчувствовал грядущее несчастье, был Горенов. Во время их последней встречи ему показалось, будто друг сияет. От него исходил мягкий тающий красный свет, словно от заднего фонаря уезжающего в сумерки старого автомобиля. Георгия поразило это призрачное зрелище, но было непонятно, что оно значит, ведь о своём диагнозе Миша ничего не говорил. Он не сообщал никому, то ли из стеснения, то ли чтобы не вызывать жалости. Борис и Горенов никогда не обсуждали этот мучивший обоих вопрос, но каждый из них пришёл к выводу, что именно потому их друг и отказался от лечения: тогда название болезни стало бы очевидным.

Миша умер очень быстро, но после этого началось самое поразительное. Как у востребованного писателя, у него остались незакрытые обязательства, контракты на тексты и переводы, которыми он тоже занимался с огромным успехом. Об этом узнал один из его одноклассников, не имевший прежде никакого отношения к литературе. Однако для него почему-то стало важным доделать то, что не успел покойный. Как так могло быть? Загадка. Но сейчас этот человек сам – довольно известный поэт и переводчик. Другой Мишин приятель, также далёкий от словесности, решил написать за него обещанный текст. До сих пор он продолжает публиковаться в толстых журналах. Были и ещё два таких случая.

Борис и Георгий этого тоже никогда не проговаривали вслух, но оба понимали, что их друг сделал невозможное. Его дар перешагнул смерть, найдя свой приют в четырёх каплях моря. Горенов встречался с троими из них. Усаживал перед собой, поил водкой и расспрашивал. Все они были предельно искренними, ведь он, вероятно, казался им чуть ли не апостолом их веры. Каждый говорил, о том, как часто его посещают мысли вроде: а что бы Миша на это сказал? Как бы он перевёл? Какое слово бы подобрал? Что бы посоветовал? Рассмеялся бы над шуткой или нет? Покойный друг реально жил в них, если только слово «реально» применимо к этой ситуации. Георгий восхищался, но сам не мог понять, завидует ли.

Со временем на барахолках и интернет-аукционах стали появляться книги с его автографами, подписанные по случаю, украденные, подаренные, забытые, проданные, возникшие из ниоткуда… Выяснилось, что Мишины случайные подписи и пустые слова вроде «дружески» стоили не так уж дёшево. Когда буквы согласны менять на реальные деньги, это выглядит убедительно. Вне всяких сомнений, он был оценён и востребован. Горенову мерещилось, словно знак качества получило их общее прошлое. У него дома – наверняка у Бориса тоже – валялось множество почеркушек старого друга. Был и листок, на котором запечатлелась их партия в морской бой. Подобная ерунда вдруг обретала не только смысл, а чуть ли не историческое значение… и цену.

Мишу вспоминали молча. Затихла и Лена, в памяти которой он практически не был запечатлён. Говорить за общим столом после этого стало уже трудно. Вечер начал сходить на нет, а компания вскоре разделилась на пары. Борис с младшей Гореновой болтали в комнате. Георгий же носил грязные тарелки и бокалы Наде на кухню.

– Сам мыть посуду так и не начал? – усмехнулась она.

«Сом сам – это такой азиатский суп, наверное», – подумал он.

– А если бы Ленка не приехала?

– Видишь ли, когда мы жили вместе, я настойчиво просил тебя хотя бы попытаться понять, что я ненавижу мыть посуду…

– А я, можно подумать, обожаю!

– Не перебивай, пожалуйста, – Горенов пока мог сохранять спокойствие, поскольку тоже соскучился и был немного пьян. – Тебе это, очевидно, не так противно, как мне.

– Гоша, – Надя вынула руки из раковины, – если я тоже не буду её мыть, то никто не будет, ты это понимаешь?!

Георгий громко выдохнул.

– Суть не в этом…

– У тебя всегда суть в чём-то другом!

– Да! Представь, она вовсе не в тарелках. Я просто хотел уяснить, слышишь ты меня или нет. Способен ли я тебя хоть в чём-то убедить? Например, в том, что ненавижу мыть посуду. Незатейливая, казалось бы, мысль! Тогда я бы поверил, что ты ценишь мою работу и не хочешь ей мешать. Что мои тексты для тебя что-то значат…

Надя бросила на него свой обычный усталый скептический взгляд, который Горенов так и не смог забыть, после чего снова повернулась к раковине. Он продолжал.

– …Что тебе есть дело до моих букв, и ты признаёшь важность моего труда. Именно потому я просил тебя мыть посуду самой, создавая у меня иллюзию, будто ты всё понимаешь…

– «Моих»… «моего»… «меня»… – за спиной Горенова возник покачивающийся Борис. – Скажи, только мытьё посуды создаёт у тебя ощущение собственного величия? То есть «не мытьё». Нет, ну действительно, ты всё так красиво излагаешь… Ты всегда красиво говоришь… Но Гоша, где те великие романы, которые позволяют тебе вести себя подобным образом?!

Надежда побледнела и быстро встала между ними.

– Сомик, не волнуйся я всё помою. Боренька, тебе пора, иди. Иди, пожалуйста.

– Пошёл вон отсюда! – проскрежетал Горенов, словно тяжёлый состав на тормозном ходу. – Надежда, оставь посуду, я вымою сам.

Она рванулась к раковине.

– Я-то уйду… Но вот ты говоришь, «переписка со Сталиным». Горенов, ты с ума сошёл? Или белены объелся? Да что бы ты ему написал?! Что бы ты вообще мог сделать такого, чтобы он хоть одну твою депешу в руки взял?! Чтобы ему конверт принесли с твоей несчастной фамилией?! Ты – Горький? Ты – Булгаков?

– Боря, уйди, видеть тебя больше не хочу, – ответил Георгий мягко, но с нотой бессилия. Очевидно, следовало дать гостю по морде, но Горенов понимал, что не станет бить старого друга.

«Видеть больше не хочу»… Миша бы точно пошутил об этом. Дескать, после такого пожелания можно и ослепнуть.

– Чего вы так кричите? – на шум подошла Лена.

– Леночка, проводи, пожалуйста, Бореньку, – пролепетала Надежда, не переставая торопливо мыть посуду, – и закрой дверь на кухню.

Дочь увела гостя. Из коридора доносились шорохи и шёпот. Оставшиеся супруги или не супруги ждали, когда, наконец, щёлкнет замок.

– Зачем он вообще приходил? – спросила Надя, как только раздался вожделенный звук.

– Денег хотел занять… – Георгий выдохнул и сел на табурет. – Скажи, пожалуйста, ты меня слышала? Я же просил оставить посуду. Помою сам. Мыл же, пока Ленка не приехала.

– Он ушёл, Сом, успокойся. Некого убеждать…

В течение нескольких минут Истина второй раз вылезла из колодца и посмотрела ему в лицо взглядом Медузы. Горенов, отведи глаза! Он уставился в матово-зеркальную дверцу кухонного шкафа, в которой едва угадывался Надин силуэт.

– Я недавно видел фильм… Байопик про одного известного американского писателя. Плохой фильм, пустой. Режиссёр вообще не понимал, о чём рассказывает. Но фокус в том, что каждый герой на экране всё равно смыслил в литературе больше, чем ты.

– А я знаешь чему рада? Тому, что могу больше никогда не смотреть фильмов про писателей. Не интересно… И не нужно…

Они беседовали удивительно спокойно. Посуда, наконец, была домыта.

– Не интересно? А как же «Боренька», «Боренька»… – передразнил Георгий.

– Ну, кто-то же в этом доме должен был проявлять любезность.

– Сом, что тут у вас произошло? – ворвалась в кухню Лена.

Больше всего на свете Горенов не любил врать дочери. Даже не так: с раннего детства он боялся её обмануть. Всякий раз, когда они вдвоём играли в комнате, и ему нужно было на минутку выйти, приходилось произносить фразу, в которой он сомневался сам: «Папа сейчас придёт». Здоровый и нестарый ещё мужчина представлял себе, как, скрывшись в дверном проёме, падает замертво. Инсульт, инфаркт, тромб – мало ли причин. Но не собственная жизнь беспокоила его тогда, а то, что дочь навсегда запомнит отца обманщиком.

Он говорил ей только правду. И, наверное, только ей. Было лишь одно исключение, когда малышка подходила с вопросом: «Папа, мы никогда не умрём?» Тут уж приходилось лукавить и выкручиваться. А как иначе? Даже взрослые писатели и философы сплошь и рядом оказываются обескураженными этой парадоксальной бессмысленностью, а также бессилием бытия перед небытием.

– Лена, мы поспорили и поругались, не бери в голову.

– Леночка, пойди, пожалуйста, в комнату, нам нужно поговорить, – добавила мать сурово.

– Ребята, мне не шесть лет, это теперь так не работает, – сказала дочь, усаживаясь на мягкий стул, и грозно взглянула на Надю. – А ты вообще в гостях.

Та не успела ответить, Георгий спас положение.

– Лена, я прошу тебя… Мама скоро уйдёт.

Девушка нехотя вышла, однако Гореновы продолжали молчать. Ход беседы был нарушен.

– Не обращай внимания… Сом. Он просто молодой ещё, – неожиданно прервала тишину Надежда, – из-за этого ему так важно не молчать, а говорить правду… То, что ему кажется правдой… Но он ошибается…

Георгий вопросительно посмотрел на неё. Они же с Борисом ровесники? Тем не менее муж был благодарен жене за эти слова.

– Человек молод, пока одинок, – пояснила Горенова. – Можно пожениться и остаться молодым. Можно расстаться и постареть. Можно быть молодым до смерти, а можно уже в юности чувствовать себя стариком.

Георгий подошёл и обнял её. Она сказала именно то, что было нужно. Впервые в жизни? Нет, но, возможно, в последний раз.

С юных лет он чувствовал, что не одинок. Ощущал себя частью чего-то большего, каплей моря. Наверное, моряк или пловец не может быть молодым.

– А теперь иди спать, – Надежда погладила его по голове. – Я всё уберу и поеду домой. Завтра Лена приготовит тебе завтрак. Как твой гастрит?

– Он в порядке. Передаёт тебе привет.

– Что сделать с твоей рыбой?

– Оставь, разберёмся потом сами… Спасибо.

Георгий отправился на боковую. Это был длинный, тяжёлый день, многие обстоятельства которого не хотелось помнить завтра, но выбора никто не предлагал.

Сон чрезвычайно важен. Один из ключевых процессов, которые происходят пока мы спим, заключается в том, что отражения недавних событий, хранящиеся пока в кратковременной памяти, перерабатываются, фильтруются и переносятся в долговременную. А уж кто и как их там отбирает – бог весть. Может, обойдётся?

Надежда навела порядок. Внешне более ничего не напоминало о сегодняшнем госте. Перед уходом она зашла в гостиную и села на диван рядом с дочерью. Им тоже было непросто начать разговор. Когда молчат мужчина и женщина, в этом может быть многое: и хорошее, и плохое. Но если две женщины сидят в тишине, это всегда проблема.

– Из-за чего они спорили? – не выдержала младшая.

– Он выпил, Боренька никогда не умел пить.

– Они спорили о том, кто из них лучше?

Надя посмотрела на неё удивлённо.

– Ты считаешь, что папа талантливее?

– А ты?

– Я первая спросила.

– Да, я так считаю.

– Поэтому ты выбрала его?

– В каком смысле «выбрала»? Я с папой познакомилась гораздо раньше…

– Познакомилась – это одно дело, но ты же и осталась с ним… Я думаю, что у вас с Борей был роман.

– С чего ты взяла?

– Мне так показалось…

– Слушай, мы сейчас словно в какой-то скверной книжке, вроде тех… где все всех либо любят, либо ненавидят. Между людьми бывают и другие отношения, понимаешь? Мы очень старые друзья. Но мне интересно, почему ты решила, будто у меня что-то было с Борей?

– Ты хотела сказать, – Лена опустила глаза, – «вроде тех, которые пишет отец»?

– Нет, я не хотела так сказать. Я хотела сказать так, как сказала.

– Борис говорит, я похожа на тебя…

– А ты так не думаешь?

– Я думаю, что похожа на папу. Кроме того, раньше я думала, что это неважно… Но для него почему-то оказалось важным…

– О, Господи! – Надежда вскочила с места. – Лена, он ровесник твоего отца, что ты несёшь?

– Отстань, пожалуйста, я сама разберусь. Кстати, если присмотреться, они с папой похожи.

– Конечно! Все на всех похожи и все друг друга любят! Как же иначе?!

Мать яростно рванулась в коридор. Да, дочь – вылитый Горенов… Через некоторое время Надежда вернулась в комнату. На ней уже была шапка.

– Послушай, это всё не соревнование… А как же Вадик?

– Не знаю, как Вадик, и знать не хочу, – ответила Лена раздражённо. – Я понимаю, что женщин в твоём возрасте прельщают юные тела, но у него больше ничего нет. Мне с ним не интересно. И не вспоминай о нём больше, пожалуйста. По крайней мере, при мне.

Поворот разговора был столь резким, что мать сделала вид, будто пропустила хамство мимо ушей.

– Вы что-то обсуждали с Борей?

– А ты думаешь, мы здесь молча сидели?

Точно, вылитый отец.

– Что ты собираешься делать?

– Разберусь, мама…

Ладно, пусть разбирается.

– Только я тебя прошу, не сделай больно папе.

Лена кивнула.

– Как тебе серьги?

Дочь скривила рот.

– Ты понимаешь, что он никогда и никому не дарил таких дорогих вещей? Мне уж точно… Ещё раз повторяю: не сделай ему больно.

Надежда продолжила одеваться, но, находясь в дверях, всё-таки решилась спросить:

– Когда ты вернёшься домой?

– Я дома, мама. Сом говорит, здесь тоже мой дом.

10

Выпили вчера не так много, чтобы у Георгия с утра болела голова. А вот у Бориса разрывается наверняка. И ладно. И пусть. Впрочем, злобный рефлекс иссяк почти сразу. Вскоре стало немного жаль незадачливого гостя. Приходил за деньгами, ушёл ни с чем. Значит, ему и не опохмелиться. Какое там, есть ли Боре на что жить? Или издательство заплатило гонорар? Маловероятно.

Сердиться было глупо. Гость, в общем, никого не обманул. А то, что нарушил куртуазность поведения, так с кем не бывает в подпитии? Наверняка он сам страшно переживал и наказан уже сполна. Хотя ещё раз: не за что его наказывать. Ему пришлось взять на себя слова той, которая упорно лезла на Горенова из колодца. Боря – жертва Истины, не более того…

Однако в великодушии следует и меру знать. В конце концов, негоже так себя вести в гостях. Его позвали не для того, чтобы он ломтями правду-матку нарезал. Он подвёл друга!.. Подвёл, помимо прочего, и в том, что Георгий искренне хотел помочь, но не вышло… За это и огрёб. Правду говорят, не делай добра – не получишь зла!.. Какой скотский тезис, даже противно. Горенов пробудился окончательно. Он чувствовал себя сбитым с толку и не знал, что делать, но сразу услышал подсказку:

– Сом, иди есть!.. Только штаны надень.

Знакомый, самый родной на свете голос. Настораживала лишь ремарка по поводу брюк. Прежде Лена никогда не подчёркивала этого особо. Очевидно, здесь скрывался намёк на нештатную ситуацию. Впрочем, о ней не просто намекал, а буквально возопил запах рыбы, стремительно наполнявший квартиру.

Георгий вышел на кухню. Дочь смеялась, сидя за столом и стараясь при этом незаметно зажимать себе нос. У плиты стояла Люма. Видимо, здесь шла весёлая женская беседа. Только выглядела Орлова как-то необычно. Не сразу, но совсем скоро Горенов прочитал на её лице чувство вины, очень редкое для человека её статуса. «Неужели всё-таки откажет?»

Книгу G Людмила Макаровна не стала и открывать. Трудно было бы ознакомиться с произведением за один день, но она даже не собиралась этого делать. В ремесле Люмы от текста зависело слишком мало. Ей нередко доводилось принимать решения о публикации или отклонении рукописи, не прочитав ни единой страницы. И чаще такой вердикт оказывался более здравым и взвешенным. Власть букв лукава, считала она.

Если вдуматься, что стоило ей напечатать книгу «её Гошеньки»? Немногим больше, чем не печатать её. Финансовые затраты незначительны. Но на передний план выходили совершенно другие, куда более существенные аргументы и причины. Во-первых, Орлова не могла допустить, чтобы её профессионализм поддался чувствам и эмоциям. Да, пусть автор ей небезразличен, но всё это не должно касаться работы. Она трепещет от Горенова-мужчины, а не от Горенова-писателя. Первый – не такой как все, но второй-то, положа руку на сердце, самый обыкновенный, ничем не выдающийся. Альковные истории должны оставаться в альковах. Правда, никакого романтического сюжета у них пока не было… И вот тут-то наступало убийственное «во-вторых»… Действительно, она без труда могла напечатать эту книгу. А ему что мешает ответить на её чувства? Так сложно? Ведь она не просит ни верности, ни денег, ни ухаживаний. Не требует совместной жизни и других формальных пустяков… Она лишь предлагает ему себя! Она – не обуза, не бремя, но чистый и бескорыстный дар! А человек, отвергающий дар, достоин только порицания!

Люма была зла, но пришла сюда, движимая именно чувством вины… и страхом. Вины за излишне нервозное и откровенное поведение. Человек, относящийся к себе так серьёзно, как она, не мог допустить даже мысли о снисходительной, полной жалости насмешке в свой адрес. Но ещё её привела боязнь потерять Георгия навсегда. Орловой было необходимо убедиться, что между ними сохраняется какая-то, хоть сугубо профессиональная, но связь. Что некие, пусть исключительно коммерческие, планы на будущее объединяют их до сих пор. Однако, кроме того, в этом визите Люма видела возможность совершить ещё одну попытку. И именно здесь таилась главная причина.

– А мы тут с Людмилой Марковной о тебе разговариваем, – таинственно заметила хихикающая Лена.

– …Макаровной, – поправил Горенов. – Вы уже познакомились?

– Людой, – ещё раз поправила Орлова. – Да, Гошенька. Пока ты спал, Леночка пустила меня. У вас тут рыба пропадала, и я решила суп сварить. Такая красивая рыба…

– Да не стоило… Ленка всё равно есть не будет…

– У тебя же гастрит! Я пюре с котлетами принесла, его и Леночка поест, если захочет, правда?

– Да, Сом, хорошо ты устроился… – ехидно заметила дочь.

– А кашу ты не варила?

– Варила, но она остыла давно. Уже час дня, между прочим. Ты кашу будешь?

Люма смотрела на него как-то по-новому. Слишком беззащитно и трогательно, потому отказаться от ухи было невозможно.

Многие женщины отмечали, что есть Горенов умел очень хорошо. Несмотря на подтянутость, он поглощал любую пищу с неизменным аппетитом, естественной благодарностью и приятными для старательной хозяйки аккомпанирующими физиологическими звуками. Эту науку он факультативно освоил в Ростовском мореходном училище.

Кормить его было безусловным удовольствием, потому, когда он съел большую тарелку супа, Орлова изрядно успокоилась. В то же время Лена жевала пюре с котлетами как-то безрадостно, неловко и неумело, будто впервые держала вилку в руках. Это, в свою очередь, настораживало. Неужели ей не нравится?

До того как Георгий проснулся, Люма ненавязчиво расспрашивала его дочь, как ей живётся с отцом, надолго ли она приехала… Людмила Макаровна искренне хотела заложить фундамент добрых отношений с Леной. Удалось. Девочка оказалась уже достаточно зрелой, чтобы понимать: у папы может быть своя личная жизнь, не связанная с мамой. Это радовало. Только что делать, если она понимала это лучше самого Горенова? Всё-таки на маму хотелось бы посмотреть. С другой стороны, ни одной фотографии в доме – хороший знак.

– И как папины книжки? Продаются?

– Замечательно продаются! Твой отец – большой талант. Я им очень горжусь.

– Ты посмотрела то, что я просил? – не выдержал Георгий.

– Гоша, давай потом.

– Ладно, не буду вам мешать… – Лена воодушевилась возможностью не доедать пюре. – Хорошо вам провести время, – сказала она настолько игриво, что смутила даже отца, не говоря уж о гостье.

– Ты уходишь?

– Да. Надо съездить в университет… Встретиться там…

– В какой именно университет?.. С йогом встретиться?

– Папа, пожалуйста… – ответила дочь совершенно спокойно, без нытья. Как редактор, Орлова обратила внимание, насколько по-разному можно произнести эти два слова.

– Серёжки наденешь?

– Папа… Папочка… – голос раздавался из всё более далёких недр небольшой квартиры.

Люма взяла Горенова за руку, и странность возникшего положения удержала его от дальнейших реплик. Двое сидели на кухне молча, прислушиваясь, когда щёлкнет замок. Георгию это напомнило вчерашние события, но с точностью до наоборот. Прошлым вечером он и Надежда ждали этого звука с нетерпением, поскольку знали, что сказать друг другу. К тому же за окном было совсем темно. Теперь же, при свете дня, и Горенов, и Орлова не представляли, как продолжить разговор. Ей было стыдно, а ему, пожалуй, не по себе. Сегодня Георгий предпочёл бы, чтобы Лена не открывала дверь, осталась дома… Тогда они с Люмой продолжили бы стрекотать о женских пустяках, а он съел бы ещё ухи и тихо улизнул в комнату… Она ведь сейчас откажет… Наверняка…

– Гоша, прости меня, – сказала, наконец, гостья.

– За что? Что ты решила?

– Нет… То есть да… То есть… Я не об этом. Прости за вчерашнее. Я не должна была так себя вести. Это глупо и непрофессионально… А главное, недальновидно, нам ведь ещё вместе работать…

– Люда, не переживай. Ты посмотрела мою книгу?

– Какую? – она сделала вид, словно не понимает о чём речь. Опытный переговорщик, Орлова знала, что теперь Гоша своим ответом, тем эпитетом, который подберёт, сам подскажет ей, как вести беседу дальше, насколько аккуратной следует быть, насколько принципиальным и упорным будет он.

– Ну, ту самую…

«Та самая»… Можно было догадаться. Непросто.

– Ты, наверное, не успела посмотреть…

– Гоша, – Люма изобразила, будто немного рассердилась, – я тебе не о том говорю. Я извиняюсь за другое… Почему ты опять уходишь от ответа?

– От какого ответа? Ты же ни о чём не спрашивала. Что касается твоих извинений, я уже сказал, не бери в голову, всё в порядке. Я не слепой и прекрасно понимаю, но не готов, прости… У меня семья… – В его случае это был не самый убедительный довод, но Люма – не Лена, ей можно врать сколько угодно. – У меня есть женщина… Поверь, я совсем не хочу тебя ранить. Давай сохраним рабочие отношения. И прошу, скажи, как тебе книга?

«Рабочие отношения»… Значит, он тоже не готов расстаться навсегда. А что до другой женщины? Не могла же Орлова всерьёз рассчитывать, будто её Гошенька одинок… Но и он пусть не рассчитывает!

– Поверь мне, тебе это не нужно… – начала она доверительным голосом. – Почему ты, как любой русский писатель, добившись успеха, жаждешь сразу его похоронить? Дорогой мой, продолжай писать то, что у тебя получается… лучше всех! Люди любят твои детективы, так не отвлекайся, не разменивай свой талант, не теряй времени, его не так много… Сейчас хорошо покупают только книги о том, как разбогатеть… и твои.

– Шутишь?! – Горенов в сердцах вскочил. Казалось, капкан только что захлопнулся, сжав его ногу. Вены на шее пульсировали. – «Русский писатель»?!.. Люда, ты с ума сошла? То, что я делаю, вообще не имеет отношения к литературе! Это словесный мусор, сюжетная труха, одни и те же события в разных обстоятельствах по кругу, по кругу, по кругу… Из книги в книгу…

– Гошечка. – Он напугал её, но сердце от этого только забилось быстрее. Орлова пыталась говорить спокойно: – А разве в жизни иначе?.. Родился, детский сад, школа: первый класс, второй, третий… Сошёлся с одной, разошёлся… Сошёлся с другой, разошёлся… Дом, работа, дом, работа… По кругу, по кругу, по кругу…

– Всё не так поверхностно, не так схематично… Пойми, героям моих детективов… Им совершенно не нужен даже Бог. Даром не нужен! А главное, похоже, он ни к чему и людям, которые их читают. Они никогда не думают о чуде, о чём-то замечательном… Иначе их бы просто не устраивали эти книги.

Чувственное волнение отступило, Орлова напряглась. Раньше она будто не отдавала себе отчёта в том, насколько Горенов серьёзен. Впервые он показался ей едва ли не одержимым.

– Гоша, «чудо», «правда» – это всё категории из игры в литературу и учебников словесности, а не из практического книжного дела. Так уж сложилось, что ты пишешь для взрослых, а иногда и пожилых людей. Твои читатели многое пережили, они рожали, любили, теряли близких, болели и болеют… Они уже не надеются на чудо и знают свою «правду». Им не так интересен вымысел и богатство твоей фантазии. Важнее, чтобы их ожидания не были обмануты. Пусть в сюжете ничего не удивляет, но всё соответствует каким-то законам, правилам, принципам… Жанра, справедливости, чести, государства, хоть бандитским «понятиям»… Именно таков мир твоих книг. Он отличается от повседневности, где ждать приходится только неприятностей, а закон – что дышло. В романе если два человека идут по одной дороге с одинаковыми чемоданами, то они их обязательно перепутают. В этом можно не сомневаться. В жизни нет автора, потому никто и не смотрит, у кого какой чемодан. Большинство моих друзей вообще перестали сначала читать, потом смотреть кино…

– Фильмы – другое дело. Если показать на экране высокого человека в «заломленном за ухо» берете и сером костюме, у которого в руках трость с черным набалдашником в виде головы пуделя, а во рту половина зубов – золотые, а половина – платиновые, это обязательно будет выглядеть странно, нелепо и убого. Но сколько ни читай описание Воланда у Булгакова, всегда возникает величественный образ.

– У каждого свой Воланд, – кивнула Орлова, – его легко представить. Книга навязывает меньше, чем кино, она очерчивает рамки сюжета, позволяя наполнять событийную канву своими собственными эмоциями, пережитыми в прошлом или переживаемыми сейчас, ставить себя на место персонажей. В идеальном мире роман помогает людям вспоминать и видеть сны. Воскрешать в памяти, помимо прочего, и то, чего с ними никогда не происходило. Но мир-то далёк от идеала! Гоша, в наше время люди почти не читают. Потому нужны книги всё более и более простые. Какой Бог, о чём ты?!

Горенов не мог возразить. Всё так, удивляло одно: как же Люде удавалось с этим смириться? Её картина мира даже более мрачная, чем его, но она, похоже, могла принимать такое положение вещей…

Орловой стало немного жалко Горенова.

– Мы – вымирающий вид, Гошенька. Ты только посмотри, исторические центры прекраснейших городов мира заполнены не библиотеками, а бутиками. Люди путешествуют, приезжают в Лондон, Амстердам, Верону, Париж, чтобы купить тряпку «Gucci», которая продаётся везде, и главное, везде она одинаковая. Там, где жили короли и аристократы, теперь – магазины. И наших с тобой современников это полностью устраивает.

– Но не всех же… Некоторые ездят по миру…

– Ездят вообще, в основном, потому что так принято, – перебила его Люма. – Появилось время, немного денег, и они отправляются в путь. Люди посещают города и не чувствуют, что здесь до них ходил Наполеон или Ганнибал… Какое им чудо, Гоша, окстись! Они будут там делать то же, что везде – есть, пить и покупать, покупать, покупать. А ты хочешь им предложить свою книжку про Бога? Не тот товар! Зачем она им? Быть может, нам удастся найти несколько десятков читателей твоего сочинения, но, скорее всего, это будут очень лояльные поклонники твоих же детективов, привязавшиеся к тебе лично. Но даже тех, кто не пропускает ни одной презентации, новая книга, безусловно, разочарует. Пойми, наше издательство не может браться за такой сомнительный проект.

Орлова приблизилась к смурному Горенову и погрузила руку в его шевелюру.

– Время такой книги, как твоя – это эпоха Возрождения. Она снова настанет, когда люди изменятся и перестанут хотеть читать всякую муру.

– Вроде того, что я пишу сейчас?

– Да, – ответила она. Ему больно? Хоть немного, но должно быть больно. На Люмином лице блеснула улыбка. Или показалось?

– Давай тогда я перестану… Займусь чем-то другим…

– Хитренький какой… – До чего ж приятные у него волосы… В меру жёсткие, вроде просоленные морем, но сохранившие младенческую нежность. – Пойми, дело не в тебе, а в них. Только представь, сколько прекрасных книг было бы написано и опубликовано, если бы они жадно читали достойные произведения…

Кто эти «они», Орлова не уточняла, но в общих чертах было ясно.

– …Сколько жизней не проходило бы впустую. Сколько сотрудников издательств и типографий, а главное – авторов не изнуряли бы себя теми же мучительными вопросами, что и ты. Сколько людей стало бы счастливее. Вот я, например…

– Неужели ты не счастлива?

– Нет, дурачок. Иначе для чего ты был бы мне нужен?

Люма медленно приблизила свой рот к его лицу. В губы? В щёку? Тело Георгия напряглось, выдавая намерение уклониться, потому она торопливо чмокнула его, куда успела. В лоб. «Как покойника».

– Так что и не думай «улизнуть»! Наоборот, пиши, пиши, пиши как можно скорее! Что там, кстати, с продолжением, о котором мы договаривались?

Горенов поднял собачьи глаза и кивнул. Пришлось снова врать.

– Скоро закончу, но… Люда… – он покачал головой – ты не представляешь, как сильно меня тошнит от этого всего.

– Представляю. Вот допишешь… и давай съездим куда-нибудь, отдохнём. Там всё обсудим.

– Куда? – удивился Георгий. – И зачем, я же тебе всё сказал по поводу нас.

Люма улыбнулась. Местоимение «нас» звучало приятно.

– Давай хоть в Верону. Я тебя услышала, это будет сугубо деловая поездка. Мы поедем не ради любви, а ради «Gucci» и прочих глупостей. Как все. Там сможем детально поговорить о твоей «богоискательской» книге…

– Люда, почему там? – он совсем запутался. – Почему не здесь и сейчас? Зачем откладывать? Что изменится после моего очередного детектива? Я тебя не понимаю.

– …Но ты должен учитывать, – Орлова сделала вид, словно заданных вопросов не существует, – что эти «тексты про Бога» не смогут выходить под твоими именем и фамилией.

– Как это?

– Ну, как… Горенов – писатель детективный. Это заблуждение, будто автор может легко менять жанры. Люди привыкли именно к такому тебе, и здесь уже ничего не поделаешь. Представь, если старухи, которые обожают читать твои книги, на свои последние пенсионные гроши купят то, что ты мне оставлял. Издательство не станет браться за такой проект. Не станет рисковать брендом «Горенов». Как минимум тебе придётся надеть «маску», взять псевдоним… Что ты? Расстроился?

Он вовсе не расстроился, скорее был озадачен. Хотя, чего скрывать, и огорчён тоже. Такая простая мысль не приходила ему в голову. Неужели здесь ничего нельзя поделать, и главный труд его жизни обречён нести на себе имя фиктивного человека? А что, если стать кем-то другим? Или, скажем, вступить в брак ради этого? Тогда хотя бы надпись на обложке станет подлинной, за ней будет стоять кто-то живой, а конкретно – он. Допустим, повторно жениться на Наде, и взять фамилию, которую Георгий сам передал ей в своё время. Сменить Горенова на Горенова, а Люме объяснить, что это уже другой, новый Горенов. Вряд ли она согласится…

– Неужели дело только в этом? – он решил притвориться, будто большой проблемы здесь нет, хотя была, и ещё какая! – То есть в принципе ты готова издать книгу, если я просто возьму псевдоним?

– Гошенька… Пока всё равно нет. Давай закончим начатый детектив, а потом вернёмся к этому вопросу, хорошо? Я не могу тебе ничего обещать, но подумаю, – сказала Орлова, стараясь произнести последнее слово как можно более серьёзно и бесстрастно.

– Ты можешь мне пообещать… – Георгий тоже сделал вид, будто услышал не всё из сказанного.

– Гоша, – резко перебила Люма, – я могу тебе пообещать только одно, что моё отношение к тебе… Моё слишком особенное отношение… – она вздохнула. – Что возникшее недопонимание… никак не скажется на дальнейшем. Это всё… Больше я пока ничего не могу. Пойми меня, пожалуйста.

С одной стороны, Горенов ощущал себя на крючке. Поверженной жертвой, которую вдобавок ко всему ещё и взяли в рабство. Но с другой, чувствовал превосходство, глядя на Орлову, как мужчина на доступную ему здесь и сейчас женщину, к которой он категорически не желает прикасаться. Это была победа! Торжество импотента… Георгий смотрел униженно, унизительно и унижающе. Но и в липком взоре Людмилы Макаровны был сколлапсирован похожий букет. Словно кто-то нервно смял две пачки разноцветного пластилина.

На кухне пахло рыбным супом. А если бы теперь она его ещё раз поцеловала? Если бы он сам вдруг обнял гостью? Или если бы выставил за дверь? Двусмысленность и пустота взаимного леденящего ожидания моментально бы испарились, однако не происходило совсем ничего. Они молчали, поскольку сказанного, казалось, более чем достаточно. Ясно, что с сего дня их отношения прежними уже не будут. Миг прошёл, за ним ещё один… Даже если Горенов теперь обнимет, согласится ли Орлова быть любимой тем, кто молчал? Нельзя было молчать! Она же практически отдалась ему, всё объяснила, позвала за границу… В свою очередь, сможет ли теперь Георгий после этого улыбаться, сидя рядом с ней на презентациях?

Оба думали, что просидели в тишине четверть часа или больше. На деле прошла лишь минута, по истечении которой гостья встала и отправилась в коридор собираться.

– Суп, как остынет, убери в холодильник.

Горенов кивнул, Люма будто услышала это.

Она вышла на канал. Крюков, название-то какое… Понятно, что фамилия, но всё равно… Такую просто так не дают… И каналы в честь людей просто так не называют… Хотя бывает ли хоть что-то не просто так, не случайно, а по умыслу, по желанию? Надо же, «Крюков», а такой прямой и короткий.

Прошлое представлялась Орловой чередой нелепостей, несовпадений, нестыковок. Будучи в растрёпанных чувствах, она спешила к площади Труда, размышляя о прямых и коротких волосах Георгия. Людмила Макаровна не понимала, как она могла увлечься этим человеком… писателем… моряком…

Название канала – полнейшая случайность. А может, и нет, ведь, как известно, в Петербурге немало топонимов получили имена людей, причастных к их строительству. Семён Крюков действительно вырыл эту протоку. И только-то? А ты попробуй прокопай такую в начале XVIII века, всего через несколько десятилетий после основания города. Однако, как всегда, Петербург не терпел прямолинейных объяснений и плотно драпировал их легендами. Дескать, жил да был художник Иван Никитин, один из любимцев Петра I. Он учился в Италии, мог там и осесть, но вернулся в Россию и, по сути, основал отечественную портретную школу. Хотя это произошло не сразу. Приехав из Флоренции, Никитин нищенствовал, его никто не знал, а потому не удавалось продать ни одного полотна. Тогда Меншиков с подачи царя устроил для Ивана аукцион. Петербургская знать не привыкла платить за картины большие деньги, но на мероприятие явился сам Пётр и показал пример, щедро давая сотни рублей то за одну работу, то за другую. Присутствовал там и Крюков. Заражённый азартом торговли, он перекупил у императора полотно более чем за тысячу, что по тем временам – сумма немыслимая. Ею можно было уплатить налоги за восемьсот с лишним бород или купить почти девяносто тонн хлеба. Пётр высоко оценил подобный жест, поблагодарил Семёна, хотя отметил, что, конечно, тот поступил так не из любви к искусству, но из преданности царю. Впрочем, это было даже важнее, потому монарх пообещал в благодарность назвать именем подрядчика канал, который тот прорыл.

Опять искусство… Никуда от него не деться… Когда работаешь в книжной сфере, складывается впечатление, будто задача постоянно подгоняется под ответ. Другое дело – площадь Труда. Почему так называется? Потому что на ней – дворец Труда. Прежнее название – Благовещенская – не прижилось. Какие благие вести после революции?! А уж тем более в наше время…

То ли эти мысли, то ли вид на Никольский собор с его часовней изрядно успокоили Людмилу Макаровну. По крайней мере теперь она была уверена, что не напрасно решилась сегодня прийти к Горенову. В конце концов после этого странного и болезненного визита Орлова уже не чувствовала себя такой уязвлённой и виноватой. В то же время ею овладело разочарование. Она не ожидала от Георгия столь смехотворного книжного идеализма. Он вообще серьёзно? Как ребёнок, право слово… Такому человеку было стыдно врать в лицо. А ведь она соврала…

Идея с псевдонимом казалась не совсем пустой, но даже если бы на обложке значилось: «Новая книга Георгия Горенова» – ничего страшного. Напротив, это вполне можно было обернуть на пользу детективной серии. Обернуть… Автор-оборотень.

С другой стороны, при желании Людмила Макаровна легко могла сделать так, что издание полностью сгинет, растворится, потеряется на полках магазинов и не возымеет никакого негативного влияния на бренд «Горенов». Автор бы об этом никогда не узнал, но остался бы рад и благодарен. Могла она и, напротив, помочь книге серьезно раскрутиться, а там уж – как сложится.

Люме стало стыдно. Ей не хотелось поступать несправедливо, использовав положение ради личного увлечения. Однако были серьёзные подозрения, что сейчас она ничуть не менее предвзята, оборачивая свою боль, а также непокорность воли и чувств мужчины против него самого. Ведь легче было сказать «да». Просто потому, что Гошенька недурной человек, таких мало. Кроме того, он настоящий писатель, полностью изменивший собственную жизнь, переломивший судьбу ради книг… А что, если как раз ради этой? Но вернуться и сообщить, будто она передумала, Орлова не могла. Ладно, придётся ждать выхода его следующего детектива. Ведь совсем недолго.

Увидеть любимого униженным – серьёзное испытание для чувств. От этого они могут заболеть и даже умереть. Но не тогда, когда ты отдаёшь себе отчёт, что унизила его сама. Люма уже поднималась на мост… А он-то всё равно называется Благовещенским… Был Николаевским, был Лейтенанта Шмидта, но никогда не бывал мостом Труда.

11

Если бы Орлова всё-таки решила вернуться в квартиру Горенова, она могла бы разбить ногу об оторванный дверной косяк, споткнуться о перевёрнутый табурет или – того хуже – наступить на острые стёкла обескураженных от несправедливой расправы тарелок, чашек, стаканов…

Георгию и прежде случалось бить посуду. Звон напрасного разрушения, а также следующие за ним чувство неловкости и стыд за горячность безотказно помогали взять себя в руки. Надежда хорошо это знала, потому дорогой утвари у них не водилось. Горенов сохранял подобную традицию до сих пор, считая кухонные принадлежности расходным материалом. То ли в шутку, то ли в память о прошлом он называл это «бить склянки».

В пьяном виде ему хватало кокнуть небольшую рюмку или блюдце, чтобы достичь необходимого эффекта. На трезвую же голову тарелки летели целыми охапками. В данный момент по полу была рассыпана существенная часть всей имевшейся посуды. Георгий решил остановиться исключительно потому, что облегчение не наступало.

При этом самого Горенова дома не было. Где его искать? Нам уже известно несколько мест, куда он мог отправиться. В издательство? Незачем, раз Люма сама недавно была здесь. К Надежде на «Елизаровскую»? Возможно, но тоже непонятно почему – вчера виделись. Пригласил куда-то Вику или сам поехал к ней в магазин? Сегодня она не работала, хотя Георгий этого не знал, поскольку совсем не думал о ней сейчас.

Ему нужно было просто пройтись. По Петербургу необходимо ходить. Пусть нет никаких важных дел, ничего существенного. Выйти подстричься, купить хлеб или обувь, выгулять детей или собак, встретиться или расстаться с женщиной. Хотя бы ради того, что, в сущности, не имеет никакого смысла, беспрестанно повторяясь и превращаясь в рутину. Нужно шагать и шагать, чтобы потом однажды вдруг оглянуться назад и почувствовать, будто город населён тобой и знакомыми тебе людьми, а сам ты наполнен городом.

Порой важно блуждать, не имея вообще никаких конкретных задач, даже самых мелких целей и предопределённых маршрутов. Потому в любой непонятной ситуации Горенов выходил на улицу и шёл. Прогулка помогала осознать происходящее, решить проблему, найти ответы. Впрочем, если рассчитывать на это, то блуждание уже трудно назвать бесцельным.

В данный момент Георгий чувствовал себя слишком скверно, чтобы не рассчитывать. Ему казалось, будто он умирает. Это, конечно, было сугубо литературной склонностью к преувеличениям, однако именно потому ноги сами понесли его на север. Внезапно вмешался разум, который сегодня ещё неоднократно понадобится: Люма живёт на Васильевском острове, а значит, идёт в этом же направлении. Встречаться очень не хотелось, и Горенов резко повернул на Садовую улицу, далее зашагал к площади Тургенева, спокойствие которой ему всегда было ближе, чем шумная суета и галдёж площади Льва Толстого. Удивительно, почему одного город запечатлел с именем, а другого без? Хотя действительно названия «площадь Ивана Тургенева» и «площадь Толстого» теряли существенную долю шарма.

Иногда подсказка приходила быстро, хватало буквально четверти часа, но зачастую требовалось расхаживать очень долго. Раньше Георгий полагал, будто Петербург создан для радостных прогулок в тумане, для поцелуев под дождём. Что, шагая по мостам, так приятно вдыхать влажный аромат веков и ловить порывы ветра с помощью изящного зонтика. Что все встречные здесь вежливы и начитанны, а откуда-то постоянно доносится лёгкая музыка… Но нет, это не Латинская Америка, тут не играют в классики. Теперь Горенова уже никто не смог бы переубедить: этот город подходит только для того, чтобы спать или плясать на улице в красном домино.

А может, и в далёких странах вроде Аргентины, Колумбии, Перу, Чили, Мексики и Бразилии тоже всё иначе? Книги часто лукавят. Вот Брэдбери написал про какую-то бабочку, раздавив которую некто изменил будущее. Абсурд! Не то что насекомые, настоящие люди рождаются и умирают, рождаются и умирают… Талантливейшие, прекрасные авторы! И никакого эффекта… Будто человека никогда и не было вовсе.

Нужно спасать! Кого? Всех! Бездействие невозможно! Невыносимо! «Невыносимо» – от слова «Нева»? Откладывать тоже нельзя. Никакого «потом» не будет!

Георгий двинулся дальше. Идти сразу до набережной? Пожалуй, нет. Он свернул к дому Погодина. Вот тут-то уж точно жил самый настоящий Грибоедов, тому имеется множество подтверждений. Квартировал на первом этаже и декабрист Одо́евский, но этот факт Горенову известен не был. Да везде вокруг обитали декабристы.

Значит, «издательство не станет браться за такой проект»… Слово-то какое… В нём есть что-то от эмбриона, но совсем нет ничего человеческого. «Книга» – звучит гуманистически, а «проект» – понятие угловатое, холодное. Пусть и крепкое, монументально-архитектурное, но пугающее, блеклое, черно-белое, без благородной сепии лет.

Орлова говорит, что «они» покупают и хотят читать всякую дрянь. В сущности, это известно давно, никакой новости здесь нет. Тогда как же заставить «их» прекратить? Скорее всего, эти люди не виноваты. Они просто ничего не ждут от книги, не понимают, сколь многое она может дать. Веками чтение считалось особым, благословенным занятием. Текст обладал едва ли не сакральным значением. Когда-то Аристотель написал, что у мухи восемь лап, и все грамотные люди, а в особенности авторы, вплоть до Средневековья верили и переписывали этот «факт». Буквы убеждали сильнее, чем собственные глаза, потому читатели думали, будто шестиногие насекомые вокруг них – не более чем «редкая» аномалия, исключение, шутка природы. Ведь книги не могут врать и ошибаться. Как же вернуть им эту запредельную важность? Как заставить людей снова хотеть большего и лучшего? Причём для самих себя! Как убедить жаждать и требовать от напечатанных слов хоть чего-то существенного, а не довольствоваться шлаком?

Дело, похоже, и правда не в самих текстах… Прекрасные старые романы, великие сюжеты, наполненные добром и красотой, игравшие прежде огромную роль и известные каждому культурному человеку, теперь пылятся на полках, если не попадают в школьный список для чтения. Впрочем, те, что попадают, пылятся тоже. И это несмотря на безусловную литературоцентричность России. Наша страна словно сшита из книг. И нитки, соединяющие вместе пространственные лоскуты, – это площади, проспекты, улицы и переулки, названные в честь авторов. Имя Белинского носят почти пятьсот топонимов. Пушкина – в шесть с лишним раз больше. Хотя среди всех исторических деятелей Александр Сергеевич занимает лишь четвертое место. Угадайте, после кого? Ленин – да. Гагарин – да. А кто третий? Нет. Всё ещё Киров. Улица Пушкина есть в каждом седьмом населённом пункте страны, но выйдите на неё и попросите случайного прохожего назвать пять его произведений…

Люди больше не верят в книгу и не верят ей. Наверное, потому улиц Центральная, Молодежная, Школьная, Лесная, Садовая, Советская, Новая, Заречная, Зеленая больше, чем даже Ленина. Молодёжь, школа и сады, всё это важнее букв? «Они» утратили надежду на то, что красота спасёт мир? Так она и прежде никогда не могла. Довольно пустая фраза. Верить в неё – безумие или болезнь. Хотя, допустим, когда-то данное обстоятельство не казалось столь очевидным.

Рассудим логически: было хорошо, стало плохо. Значит, некоторое время назад случилось какое-то переломное событие, после которого всё пошло не так. Где тот самый поздний момент, когда Истина ещё могла вылезти из колодца с улыбкой на лице? Найти эту точку – задача как минимум фаустианская… Горенов сам не ожидал подобных суждений от автора бульварных детективов. И, главное, была ли она лишь точкой перелома или же точкой невозврата? Возможен ли новый Ренессанс, который обещала Люма? Для решения таких вопросов можно пойти на жертвы… Придётся пойти! Он готов положить себя на алтарь? Безусловно! В замысле колоссального масштаба нет места эгоизму. Можно заключать сделки… если бы кто-нибудь предложил своё союзничество, но ведь сейчас ему даже поговорить-то не с кем. Это Одиссей странствовал по Ойкумене, и отовсюду ему слышались голоса богов. Дьявол, как известно, в греческом пантеоне отсутствовал. Аида таковым считать наивно, хотя в жизни скитальца поучаствовал и он (про Пана и Эосфора Георгий то ли не подумал, то ли не знал). Современный же человек совершает свой путь в звенящей тишине. Это страшно до такой степени, что лучше вообще не смотреть наверх. Кстати, когда плывёшь, наверх посмотреть довольно трудно.

Мир не может спасти красота. Но глупости, безусловно, под силу погубить его. Сомнений это не вызывает. Но ведь именно текст – очевидный, а то и единственный способ противостоять ей. Следовательно, только он действительно поможет сохранить мир.

Книга – спасение. Советские писатели-государственники не были хорошо начитанны русской литературой XIX века или делали вид, словно её никогда не существовало, потому что после Толстого и Тургенева, Некрасова и Достоевского невозможно говорить о каком-то тотальном равенстве, о том, будто все люди одинаковые и им положено, а главное, нужно одно и то же. Книги русских классиков до сих пор наглядно и достоверно показывают, что каждый человек – неповторимая вселенная, поражающая своей индивидуальностью. Те, кто хорошо понял это тогда, умирали потом в лагерях или не могли выехать за Нобелевской премией. А ведь внимательное чтение спасло бы целую страну…

Итак, вот Горенов написал книгу… Не очередной детектив за деньги, но другую, настоящую. Автор не уверен, сможет ли она кого-то спасти, хотя он искренне вкладывал в текст надежду на это. Тем не менее надежда точно не оправдается, если «они» не станут её читать. Если они – довольно уже этих кавычек – не поверят, что новое сочинение вовсе не такое, как прежние. Всю свою прошлую жизнь, те шальные годы, когда он плодил детективы, Георгий мог теперь оправдать: они были нужны только для того, чтобы привлечь внимание к книге G. Но Орлова говорит, так не получится. Спасёт ли текст хотя бы своего автора?

Придётся сделать в рассуждениях шаг назад. Могущественной бескрайней глупости под силу разрушить мир, но может ли его сохранить не книга, а разум как таковой? Вообще, рационализм, философские доктрины и научные школы себя изрядно дискредитировали, однако касается ли это простейшего бытового ума, без которого никуда? Тех самых базовых соображений, заставляющих нас действовать осмысленно, завязывать шнурки и вовремя доливать бензин в бензобак. Тех, что удерживают человека от членовредительства, пробуждают заботу о себе и близких, заставляют думать о завтрашнем дне. Которые толкают мыть руки перед едой, чистить зубы перед сном и не пить прокисшее молоко. Впрочем, разум это, инстинкт или страх? Боязнь болезни, ущерба, неприятностей, одиночества? Георгий замедлил шаг и оглянулся. Снова канал Грибоедова, та же вода, но насколько иначе всё выглядит здесь.

Что-то зашевелилось внутри Горенова, он ощутил это едва ли не физически. Некто будто ответил ему согласием, но в чём состоял вопрос? Показалось, словно кивнул тот же, кто диктовал ему точки и буквы. Сразу стало заметно теплее.

Новое чувство уже плескалось в нём, как зачаток моря в банке из-под варенья. Такое необычное и манящее… Но можно ли плыть в том, что внутри?

Современность требует новых форм, новых идей и новых смыслов – нет ничего более традиционного и набившего оскомину, чем эта незатейливая последовательность слов, становившаяся лозунгом слишком для многих. Когда-то Герберт Уэллс наглядно и живо показал в «Войне миров», что любой момент истории может стать началом конца. Подобное ощущение было актуальным едва ли не всегда, но он оказался одним из первых, кто воплотил его так просто и точно, создав фантастические образы вторжения пришельцев. Делать подобное сейчас – полнейшее авторское самоубийство, хоть сюжет представляется не менее злободневным.

Метерлинк в пьесе «Слепые» изобразил трагическое положение человека зримо и без затей… Но что изменил этот текст? В любом случае подобная простота более невозможна и недопустима. Всё легкодоступное уже сделано и бессильно пылится позади. Сложное тоже.

Когда-то проблемы литературы пытались решать с помощью мегароманов и сверхкниг. Сейчас эти времена источают устойчивый аромат трогательной небылицы. Для достижения цели понадобился бы идеальный текст. Идеальный, опять-таки, без кавычек. Несущий отпечаток подлинного, безусловного совершенства. А дело в том, что Горенов не верил в возможность достижения такового в крупной форме. По его мнению, роман чисто теоретически нельзя написать начисто. Приложив усилия, есть шансы добиться блеска изложения на одной странице, но достигнуть того же на трёх оказывается уже более чем втрое сложнее. С ростом объёма текста трудность превращается в принципиальную невозможность, и дело вовсе не в нехватке усердия. По мнению Георгия, главная причина состоит в том, что сам автор находится в непрерывной творческой метаморфозе. Работая, он претерпевает личностные изменения. Одна страница пишется относительно недолго, и, грубо говоря, можно считать, что заканчивает её тот же человек, который и начинал. А вот большое произведение обязательно дописывает кто-то другой. О совершенстве вопрос стоять не может, коль скоро под сомнением даже цельность и авторство. В каком-то смысле каждый роман убивает своего создателя в том виде, в котором тот его придумал. Да, при этом текст создаёт нового человека, но это другое дело. Какое новорожденный субъект имеет отношение к замыслу? Он – его следствие, а не причина.

Крупное сочинение как бы всегда существует само по себе, а значит, его нельзя «нацелить», разрешить с его помощью вопрос и даже заложить смысл. Горенов знал, у литераторов считалось, будто чем дальше итоговый роман от первоначального замысла, тем лучше. Понять этого он не мог, но не сомневался, что совершенство возможно лишь в малой форме, а она не соответствовала масштабу проблемы, с которой он столкнулся.

Итак, крупный текст с позиций писателя навсегда остаётся черновиком. Несчастный может сколько угодно рихтовать его под себя, но произведение и автор будут разбегаться в разные стороны, словно одноимённые полюса магнита. Что толку спорить о том, кто реально бежит, а кто стоит на месте?! В конце концов всё относительно, сути дела это не меняет.

Даже детективные книги Георгия вызывали у создателя подобные чувства. Ему постоянно казалось, будто каждая из них выполнена начерно. Что к этим текстам потом обязательно придётся вернуться. А поскольку писать Горенову приходилось довольно много, то «чувство черновика», того, что всё без исключения нужно будет ещё раз перечитывать и редактировать, давно распространилось на всю его жизнь. И вот, наконец, мы подошли к тому, с чего начали. Помните новые ощущения, которые внезапно проснулись в нём? Так вот, у Георгия впервые пропало чувство черновика.

Как водится, автору с подобными амбициями впору задуматься о создании «новой литературы». О ней говорят и говорили всегда. Написано столько вторичных «революционных» книг и художественных манифестов, что давно пора перерабатывать их обратно в деревья и высаживать сначала в горшки на подоконниках библиотек, а потом переносить на бульвары и в леса. Наивно предполагать, будто интерес к чтению удастся вернуть с помощью очередного текста. Из десятилетия в десятилетие повторяются вопли о том, что нужны романы «непосредственного воздействия», «проникающие в жизнь». Горенов был согласен: для того, чтобы современная книга привлекла внимание современного человека, она должна стать больше, чем просто книгой. Требуется превзойти изобретение Гуттенберга, подняться над прежними возможностями любой последовательности букв. Автору придётся стать пионером-первопроходцем.

Георгий плавал великолепно, но сейчас захлёбывался в накатывающих на него пенистых волнах. Что, если для этого не нужно создавать новые романы, но достаточно вернуть внимание к старым? Если его «новая литература» будет состоять вовсе не в написании текстов, но в изменении роли существующей классики? Идея тотального обновления носит настолько универсальный характер, что мысль о нарочитом, принципиальном необновлении может прозвучать вполне революционно. В конце концов, нет ничего более традиционного, чем плевать на традиции.

Читать важно! Осознание важности чего бы то ни было тесно связано со страхом. Итак, нужно вернуть в эту историю страх! Человек должен бояться не читать. Как это сделать? Торжественный клич Архимеда галопом промчался по петербургским камням, словно несёдланная лошадь. Горенов придумал! Пока было трудно облечь это в слова… Что-то мешало. Нет, не сложность идеи, скорее пьянящий восторг озарения. Нужно постараться. Ещё усилие. Ещё!.. Писательская мечта – книга, значительная до такой степени, что за неё люди будут готовы умереть. Текст, распоряжающийся жизнями. Так пусть они вновь гибнут за литературу!

Георгия самого напугала свирепость и очевидность этой мысли. Они не читают? Или читают то, что того не достойно? Значит, умрут! Он остановился и огляделся. Вокруг были они. Их очень много. Они сновали туда-сюда в вечернем сумраке, в свете фонарей, с детьми, авоськами и мобильными телефонами. Держась за руки, смеясь и с недовольной миной на лицах. Они ездили в автомобилях и шагали пешком. У каждого были свои дела, но кольцо вокруг автора будто бы сжималось. Горенов видел всё через слой помех, словно внезапно пошёл снег.

Следует убивать тех, кто читает дурные тексты. Тех, кто способствует превращению книжной отрасли в индустрию детективов и любовных романов. Что тут такого, если люди друг друга из-за курева режут?! Только преступления должны обязательно быть громкими! Чтобы о них писали в газетах и говорили в новостях. Чтобы причина убийства лежала на поверхности и однозначно указывала на литературу. Чтобы обыватели задумались и поняли: читать скверные книги просто опасно!

Ничего удивительного и даже нового здесь нет. Многие серийные убийцы видели своей целью спасение мира, очистку его от порока и скверны, а потому резали проституток и гомосексуалистов. Неужели задача избавления человечества от дурных книг не выше, не благороднее, а главное – не безотлогательнее? Террористы требуют миллионы долларов и вертолёт. Георгий же хотел заставить всех прекратить читать мусор! «Вашингтонский снайпер» писал в своих посланиях: «Ваши дети в опасности в любое время и в любом месте». Родившийся мгновение назад зверь мог добавить, что и вы сами сильно рискуете, коль скоро берёте с полки не тот роман. Уж лучше помешаться на книгах, чем на женских туфлях, как Джером Брудос, или на чёрных колготках, как Юрий Цюман. Многие маньяки ступили на свой кровавый путь из-за того, что подверглись насилию. А разве не насилие над писателем Гореновым происходит здесь и сейчас?

Он сам не отдавал себе отчёта, сколь значительную роль в возникновении у него этой идеи сыграло обстоятельное знание темы. Когда Георгий изучал истории серийных убийц, то сделал поразительное открытие: книги и фильмы соответствующего жанра почти не содержат вымыслов. Абсолютно всё, что люди делают с людьми в жутких, леденящих кровь художественных произведениях, словно соткано из элементов и деталей реальных случаев.

После Теда Банди трудно выдумать какой-то новый вид сексуальных извращений и жестокости. Ритуальные изнасилования, как до, так и после убийства, практиковал Генри Ли Лукас. В кино маньяки-мужчины часто переодеваются женщинами, так поступал Джером Брудос. Он же любил наряжать трупы, мерить на них разную одежду, страдал острым фетишизмом. Эдвард Гейн подарил жанру маски из вырезанных человеческих лиц, выкапывание тел, пошив одежды из кожи. Он же, бывало, содержал жертв в колодцах… Опять – колодцы!

Один из популярных персонажей американских романов и фильмов ужасов – это клоун-убийца. В реальности его звали Джон Уэйн Гейси. С ним связан и такой поворот сюжета: наклонности маньяка могут возникнуть в результате серьёзного соматического заболевания, то есть иметь не столько психологические, сколько объективные физиологические причины. У Гейси в детстве удалили опухоль мозга, и многие думали, что с этого всё началось. Объясняет ли перенесённая операция тягу к некрофилии? Он же давал объявления в газеты о найме на работу и убивал откликнувшихся соискателей. Он же однажды прикончил двух человек и вложил им во рты члены друг друга – такое, пожалуй, не придумаешь. Он же был масоном и занимался благотворительностью, поэтому когда редкие спасшиеся жертвы заявляли в полицию, им просто не верили. Годы спустя в его подвале было обнаружено около тридцати трупов.

Думаете, вампиры – это сугубо художественна выдумка? Ричард Чейз пил кровь, а также принимал ванны из неё. Кроме того, в домах жертв он устраивал чудовищный кавардак. Мочился и испражнялся в детские кроватки. У себя в квартире Чейз не делал уборку никогда. Декорации самого страшного фильма про маньяков – шутка по сравнению с тем, как на самом деле выглядело его жилище: стены в тёмно-красных брызгах и разводах, три блендера, два миксера, посуда, всё в запекшейся крови. В холодильнике мозги и другие части тел. Он сам назначал себе даты убийств, заранее отмечая их в календаре.

Анри Дезире Ландрю порешил девять своих жён. Несколькими веками ранее о нём была написана сказка «Синяя борода». Всё, разумеется, ради наследства. Из-за денег же Ронда Белл Мартин отравила собственную мать, трёх дочерей и двух мужей.

Авторы любят сюжеты, в которых злодей отличается высоким интеллектом. Эдмунд Кемпер уже в тринадцать лет имел IQ гения. В этом же возрасте он застрелил своих бабушку и дедушку. Так юное дарование познавало мир, ему было просто интересно, каково это, укокошить собственных стариков. В качестве трофеев он оставлял себе головы жертв, а завершил свою «карьеру» убийством матери, проломив ей череп молотком.

Ричард Рамирез – «Ночной охотник» – был сатанистом, покрывал обои в домах жертв пентаграммами, убивал и насиловал людей всех возрастов и обоих полов, от трёх до семидесяти пяти лет. Порой он вырезал или вырывал несчастным глаза.

«Вашингтонский снайпер» оставлял на картах Таро сообщения типа: «Я – бог». В них отражаются все мыслимые шизофренически-маниакальные послания, смешивающие культурные и религиозные коды в неусваиваемый коктейль. Следует добавить, что сам «снайпер» – это два чернокожих человека, старший из которых состоял в организации «Нация ислама», своеобразно исповедующей мусульманство вперемешку с идеями черного расизма. Первичный толчок или «вдохновение» преступному дуэту дал теракт 11 сентября 2011 года. После случившегося они увидели свою задачу в том, чтобы ввергнуть страну в хаос. «Снайпер» же, в свою очередь «вдохновил» великое множество других убийц, а также авторов.

Деннис Нильсен хранил дома трупы целиком и по частям. Устраивал с ними настоящий театр, разыгрывая сцены из семейной жизни – мылся, смотрел телевизор, ужинал, разговаривал. На суде он совершенно серьёзно объяснял свои поступки тем, что ему «была нужна компания». Кстати, одной из его жертв оказался скинхед с татуировкой в виде пунктирной линии со словами: «Отрезать здесь». Нильсен ничуть не удивился, и поступил именно так, как было предписано. Тела он по частям спускал в унитаз. Другой раз ему попался умственно-отсталый юноша, у которого случился приступ эпилепсии прямо перед домом маньяка. Деннис вызвал ему скорую помощь. На следующий день молодой человек пришёл поблагодарить спасителя, тогда убийца пригласил бедолагу в гости… А ведь если написать такую историю, никто не поверит… Но всё было на самом деле… Ещё одной жертвой Нильсена стал мужчина, больной гепатитом, который многократно пытался покончить с собой, вскрывая вены. Всякий раз его откачивали, пока, наконец, он не попался Деннису. Опять сюжет!

Джеффри Дамер тоже спускал останки в унитаз, но не по частям, а предварительно растворив их в кислоте. Правда, он был гомосексуалистом, потому его канализация наполнялась студенистой массой, полученной из поджарых красавцев. Отдельные части Дамер съедал. Интересно другое: он придумал оригинальный способ подчинения себе воли жертв. Джеффри опаивал их снотворным, сверлил дырку в черепе и заливал внутрь головы соляную кислоту. В результате необратимых повреждений мозга несчастные вели себя после этого как умственно-отсталые, хотя и оставались живыми. Мечта Дамера состояла в том, чтобы получить таким образом «новых людей» – покорных сексуальных зомби.

Альберт Фиш – старик, убивавший детей и отправлявший родителям письма о том, как разделывал и ел их отпрысков, акцентируя внимание на «вкусных попках». Это не мешало ему считать себя Иисусом Христом. Он истязал собственную плоть, порол её плетьми и прокалывал иглами. На другом конце света (или тьмы), не сговариваясь с Фишем, японский маньяк Цутому Миядзаки присылал открытки и письма в семьи своих жертв, маленьких девочек. Правда, он зашёл ещё дальше, отправляя родителям посылки с останками, пеплом, фотографиями и личными вещами. В истории серийных убийств совпадения встречаются часто, неизменно вызывая оторопь, будто у этих зверств существует какой-то негласный закон, свод правил или перечень рекомендаций. Например, очевидно, предписывалось активно пользоваться почтой, поскольку чуть ли не каждый третий отправлял депеши в полицию и прессу. Чего стоят одни только послания «Зодиака».

В криминальных книгах и фильмах нередко возникает тема побега из тюрьмы. Какое многообразие продемонстрировал один только Тед Банди, который как-то обошёл целое женское общежитие с битой на плече. Перемещаясь из комнаты в комнату, он убивал и насиловал. На его счету жертвы в восьми американских штатах. Арестовывали Банди неоднократно. Однажды ему удалось бежать прямо из суда через окно библиотеки. Другой раз он проковырял дырку в потолке своей камеры и ночью, сложив из книг муляж спящей на кровати фигуры, был таков. Более того, он забрался в квартиру начальника тюрьмы, надел его костюм и вышел из здания через парадную дверь. Как он скрывался от полиции и оставался не пойманным – отдельная история, но все это уже часть жанра. В следующий раз, когда будете смотреть криминальный фильм, имейте в виду, что, скорее всего, в нём есть фрагменты из биографии Теда.

Или такой сюжет: очередная жертва Джерома Брудоса битую неделю висела у него в гараже на крюке, прежде чем стену этого самого помещения проломил своей машиной незадачливый автомобилист. Брудоса дома не было. Приехала полиция и увидела внушительную дыру. Если бы они в неё заглянули, то в поле их зрения обязательно попал бы болтающийся труп. Но офицеры решили, что нельзя нарушать конституционные права американца и оставили хозяину записку.

Эйлин Уорнос – женщина-маньяк, которая занималась проституцией для того, чтобы содержать свою возлюбленную, жившую с ней исключительно ради денег. Можно ли здесь говорить о любви? Пожалуй, да, ведь в ходе судебного разбирательства по делу Уорнос совершенно незнакомая пожилая дама воспылала к ней материнскими чувствами, после чего немедленно удочерила проститутку и убийцу семи человек, а далее оплачивала её адвокатов и защищала как приёмную дочь.

Деннис Линн Рейдер, известный под прозвищем «BTK», которое он придумал себе сам от английских слов «bind», «torture» и «kill», убивал целые семьи, движимый желанием прославится. Он хотел, чтобы его имя появилось на страницах газет. Кстати, каждое своё преступление, унесшее множество жизней, на суде он называл не иначе как «проектом».

Думаете, список заканчивается? Это только начало. Абсолютно всё, что вы можете вообразить, любой вид садизма и расчленения практиковал Роберт Берделла. Наверняка его фантазия гораздо богаче вашей. Он относился к своему «призванию» как естествоиспытатель и даже вёл журнал «экспериментов», в котором фиксировал прокалывания глаз, электрические разряды в разные части тела, удары всеми мыслимыми предметами на пробой, отрезанные головы… Кстати, бытует мнение, будто Берделла собирался стать художником или искусствоведом, а когда не смог поступить в университет, его желания нашли такую экстравагантную реализацию, которую, к слову, Роберту тоже подсказало искусство, так как идею и «вдохновение» он почерпнул из фильма Уильяма Уайлера «Коллекционер».

Альберт Де Сальво был совершенно ненасытен. Он насиловал по пять-шесть женщин в сутки. Всего не меньше трёхсот, но вполне может статься, что реальное число ближе к двум тысячам. Убивал маньяк не всех, однако вопрос о том, является ли он тем самым «Бостонским душителем», всё ещё остаётся открытым, поскольку преступления последнего совершены идеально: не найдено ни одного отпечатка пальцев, волоска или другой улики.

Роберт Хансен вывозил своих жертв, проституток, в глухие места, причём иногда делал это на собственном самолёте. Там он их раздевал и «отпускал», после чего охотился на несчастных, словно на промысловых зверей. Ту бижутерию, которую Хансен снимал с убитых женщин, он дарил жене и дочери. Его дело неоднократно закрывали, поскольку Роберт являлся слишком уважаемым бизнесменом. В полиции и на допросах он любил отпускать шутки вроде: «А как можно изнасиловать проститутку?» Детектив, сыгравший огромную роль в том, чтобы вывести Хансена на чистую воду, был вынужден вести расследование самостоятельно, вопреки приказам начальства и должностным инструкциям, без ордеров и какой-либо поддержки. Кстати, Роберт стал первым американским преступником, разрешение на обыск дома которого выдали не на основании улик, а исходя только из психологического портрета.

Предыдущая история чем-то напоминает Джона Уэйна Гейси, но ещё больше – советского монстра Николая Джумагалиева. Его тоже многие считали приличным человеком, что долго позволяло избегать подозрений. На суде же он упорно повторял, будто встал на сторону животных, а потому обращался с людьми так, как те поступали с невинными зверями. Джумагалиев их убивал, разделывал, ел, пил кровь. Правда, жертв отбирал, руководствуясь гендерными и религиозными соображениями. Он истреблял «белых женщин», поскольку не сомневался в их особой порочности и развратности. Ему виднее, ведь многие из убитых им дам при жизни были его любовницами. Кстати, потом выяснилось, что каждое преступление имело ещё и особый повод: то годовщина смерти бабушки, то день рождения дедушки… А всякий раз, перерезая горло, он «просто хотел увидеть, как из тела вылетает душа».

Но если начинать разговор про отечественных серийных убийц, то в первую очередь в сознании Горенова возникала история из его собственного детства, когда череда страшных смертей потрясла весь Таганрог. Трупы находили совсем рядом, буквально за углом. Именно тогда Георгий впервые услышал новое для себя слово «маньяк». Оно звучало так близко и часто, что он начал к нему привыкать. Некто душил женщин их собственными колготками и трусами. Одна из погибших оказалась знакомой маминой знакомой. Девочки, подружки Горенова, боялись выходить из дому в тёмное время суток, хотя подростки убийцу не интересовали. Как же все удивились, когда увидели «монстра» по телевизору. Его звали Юрий Цюман – воспитанный и изящный, немного нелепый, худощавый молодой человек с симпатичным лицом. Как и Георгий, он очень ценил порядок.

Анатолия Оноприенко западные СМИ неоднократно называли самым кровожадным маньяком в истории. Это было вовсе не так, но в девяностые годы подобная трактовка изящно вписывалась в зарубежный портрет постсоветской России. Серийный убийца стал воплощением эпохи. В Оноприенко жила дикая стихийная агрессия. Он расстреливал и сжигал целые семьи, включая детей. Убивал без физического контакта, удалённо, не истязая. Жертв грабил, потому долгое время его преступления трактовали, как чистый бандитизм. Так думали бы и дальше, если бы не одно но: у него практически не бывало улова. Губить семью из пяти человек, двое из которых совсем маленькие, ради пары обручальных колец?.. Это какой-то грабитель-бессеребренник. Чуть позже к огнестрельному оружию добавились нож и молоток. Отдельный сюжет – история его «спасения». Будто кто-то влиятельный, если не всесильный, был на его стороне. Пока разыскивали Оноприенко, милиция арестовала за его преступления многих людей. Несколько подозреваемых, отказывавшихся от обвинений, запытали до смерти. Кто-то не выдержал и взял на себя чужую вину. Когда Анатолия впервые задержали, улик против него имелось достаточно, но загадочным образом ему дали уйти, не посчитав нужным допросить. Головокружительный поворот. Вновь, если написать такое в книге, это сочтут не более чем скудоумием автора. Но кто здесь автор? На суде Оноприенко рассказал, как у него была «идея», план трёх серий убийств во имя спасения человечества. Первая, состоящая из девяти жертв, – акт борьбы против коммунизма. Вторая, из сорока смертей – против неонацизма. А заключительная, самая масштабная, третья, из трёхсот шестидесяти пяти – против чумы XXI века. Количества брались не с потолка, это поминки: девятины, сороковины и годовщина. Концепция… Программа… Кстати, Анатолий тоже был моряком. Почему «тоже»?

Пытки и жестокие допросы… История советских и российских маньяков – это, как водится, ещё и про справедливость правосудия. За преступления Николая Фефилова, который насиловал и убивал малолетних девочек, органы правопорядка, изо всех сил «старавшиеся» закрыть дело, ошибочно убили двух ложно обвинённых. Использовались истязания, шантаж, подлог. Свалить вину пытались на многих. Одно из преступлений пробовали повесить на двух несовершеннолетних братьев, а также на нескольких умственно-отсталых, которые и защищаться-то толком не могли. Меж тем Фефилов продолжал убивать и насиловать. Когда некий, без преувеличения, героический сотрудник органов решил в прессе заявить о том, что происходит, рассказать о необходимости провести следствие заново, все зверства сразу попробовали приписать ему. Дескать, он совершает преступления, чтобы доказать правоту своих пустых домыслов. Такой поворот в книге тоже выглядел бы несусветной глупостью. Но Николай имел «страсть»: он постоянно возвращался на места убийств, чтобы наблюдать процесс разложения тел во времени. Потому его всё-таки поймали. Признания могли нанести грандиозный удар по «чести мундира» советской милиции, потому Фефилов был торопливо убит сокамерником, который впоследствии успешно бежал из тюрьмы и до сих пор формально находится в федеральном розыске.

Сергей Ткач – маньяк, дольше всех остававшийся на свободе. За четверть века от его рук погибло почти сто человек. Когда его арестовали, органам пришлось признать не меньше десяти ошибочных приговоров. Невиновные люди годами сидели за преступления Ткача. Освободить удалось не всех. Отец, обвинённый в убийстве собственной дочери, успел повеситься в камере.

А Олег Рыльков насиловал и убивал детей, которые оставались дома одни. Он звонил в дверь и говорил шестилетним девочкам, что ему срочно нужен телефон, поскольку его бабушке плохо и необходимо вызывать скорую помощь. Как воспитывать ребёнка в таком мире? Объяснять: никому не открывай, даже если за дверью умирает человек? Судьба Рылькова – готовый детектив.

Анатолий Уткин – убийца-дальнобойщик. Его первая жертва была совсем подростком. Она попросила подвести её, ехала в областную больницу к маме. Тело, связанное и изнасилованное, нашли в трёхстах километрах от того места, где девочка села в машину.

Однажды Роман Бурцев попросил у деревенской старушки лопату. Та без задней мысли дала, так у них в деревне было принято. Потом бабушка долго сетовала, ведь незнакомец не вернул садовый инструмент. Могла ли она предположить, что Бурцев одалживал его, чтобы закопать изнасилованного им ребёнка? Преступление не сошло Роману с рук, вскоре его арестовали, но в тот момент следователи не догадывались, кто попал к ним в руки. Только в ходе работы дознавателей Бурцев сообщил, что совершает подобное зверство не впервые и указал, где лежат остальные пять жертв.

Василий Кулик примечателен многим. Он убивал и насиловал не только детей, но и дряхлых старух, чем напоминает Ричарда Рамиреза. Однако вдобавок Кулик работал участковым врачом-терапевтом и в этом качестве угробил огромное количество пациентов, специально назначая малоэффективное или попросту неверное лечение. Скажем, ношпу при почечной недостаточности или таблетки с красавкой от болей в животе любой природы. Кроме того, в тех случаях, когда требовалось срочное хирургическое вмешательство, он направлял несчастных на бессмысленные обследования, которых нужно было ждать месяцами.

Анатолий Сливко снимал на киноплёнку «композиции» из тел мальчиков, одетых в белоснежные рубашки, пионерские галстуки, а главное – чёрные туфли. Он был помешан именно на обуви. Жертв маньяк находил среди членов туристического клуба «Романтик», позже переименованного в «Чергид» – «Через реки, горы и долины». Собственно, Анатолий руководил этой организацией, которая со временем достигла грандиозного размаха, став едва ли не гордостью города Невинномысска. Сливко даже получил звание «Заслуженный учитель РСФСР». Это было против правил, поскольку формально педагогом он не являлся, но ради него сделали исключение по специальному распоряжению из горкома партии… Когда подробности «работы» маньяка вскрылись, хлопотавшая по поводу звания секретарша горкома покончила с собой. Тем не менее какой распространённый сюжет плохого фильма: ребёнка отправили в поход под руководством серийного убийцы. Основная цель клуба состояла в том, чтобы осуществлять туристические поездки к местам боевой славы. Своим подопечным, подвешивая их в петле, Анатолий объяснял, что это «эксперимент по определению границ человеческих возможностей». Подобно Роберту Берделле, он вёл дневник, куда вносил результаты «исследований». Нескольким десяткам мальчиков удалось пережить истязания, маньяк успешно реанимировал их после отключки в результате гипоксии, но, разумеется, для мозга такие вещи бесследно не проходили.

Удивительно, сколько в истории Сливко параллелей с судьбой самого известного отечественного монстра – Андрея Чикатило. Они были ровесниками, но последний начал свою деятельность значительно позже. Андрей тоже некоторое время работал в сфере образования и тоже искал жертв среди учеников. За преступления обоих погибли невинно осуждённые люди. Обоим фантастически везло. Долгое время в деле об убийствах Чикатило вообще отсутствовали подозреваемые. Отчасти это связано с тем, что изувеченные им тела порой было невозможно опознать. Тем не менее как-то его всё-таки поймали почти с поличным. Но на одной из прошлых жертв маньяка обнаружили сперму, которая, по мнению врачей, принадлежала человеку с четвёртой группой крови. У Андрея была вторая, и его отпустили. В результате упомянутой ошибки – а это была именно лабораторная ошибка – в медицине появился диагноз «парадоксальное выделительство», несоответствие группы белков в крови и других жидкостях организма. Через много лет и несколько десятков трупов его вновь арестовали именно из-за того, что когда-то он уже входил в число подозреваемых. Биография Чикатило полна фантастических, будто тщательно выписанных кем-то эпизодов. А уж придумать такую фамилию для персонажа-маньяка – вообще крупная творческая удача. Равно как и дать название Чернобыль месту, в котором произойдёт глобальная мировая катастрофа.

Долгое время Андрей состоял в дружинах для поимки самого себя. Сливко консультировал милицию по его делу и был убеждён, что изловить «Ростовского потрошителя» не удастся. Сменив работу, Чикатило начал часто ездить в командировки, и география его преступлений приобрела хаотический характер в духе Теда Банди. Позже из тюрьмы он писал жене: «Зачем меня Бог послал на эту землю, такого ласкового, нежного, заботливого, но совершенно беззащитного со своими слабостями?»

Однако квинтэссенция советского маньяка – это Сергей Головкин, наиболее известный под кличкой «Фишер». Сейчас он подзабыт, но когда-то был едва ли не частью национального фольклора, пионерской страшилкой вроде «гроба на колёсиках», «ведьминой пластинки», «чёрного Чебурашки» или «пиковой дамы». Им пугали детей, а конкретно – мальчиков. «Вот пойдёшь гулять без спроса, тебя Фишер и схватит!» Многих хватал. Это имя стало нарицательным, хотя его придумал не Сергей. Кличка пришла в голову одному ребёнку-мифотворцу, который решил постращать своих товарищей. Сам убийца услышал её по телевизору и сразу подхватил игру. Вымышленный образ Фишера вобрал в себя всё: любые мыслимые пытки, включая дыбу, расчленение, вскрытие черепной коробки и сдирание кожи, каннибализм, в том числе изощрённые кулинарные изыски вроде засоленных органов, зоофилию, некрофилию. Но вряд ли кто-то из рассказчиков подозревал, что любая их фантазия на деле оказывалась правдой. Головкин словно стал воплощением национальной бытовой жестокости, которую «обычным» людям удавалось держать под спудом. Он насиловал и убивал, мстя детям за свои собственные травмы, обиды и сексуальную неудовлетворённость. Будучи ветеринаром, Сергей осеменял кобыл не только конской спермой. При этом в конце жизни стал глубоко верующим человеком, не видящим большой беды в содеянном. Казнь Фишера – последний смертный приговор, приведённый в исполнение в России на данный момент.

Очевидно, большинство маньяков «рождалось» из-за сексуальных проблем. Причём в существенной доле случаев речь не шла о каких-то серьёзных медицинских отклонениях и болезнях, всё было куда проще: будущим убийцам не давали. Так Геннадий Михасевич, которого девушка не дождалась из армии, однажды подумал: «Для чего мне давиться из-за бабы, лучше сам бабу удавлю». В результате плодом неразделённой любви стал один из самых страшных советских монстров. От его рук погибло около сорока женщин. Убивал он именно зрелых, подростки и дети Михасевича не интересовали. Он тоже был дружинником, разыскивавшим самого себя. Его тоже награждали за трудовые успехи. Как и многие другие маньяки, включая Чикатило, Геннадий оставался заботливым отцом. За его убийства тоже сажали невиновных, почти два десятка человек, большинство из которых вышли из тюрьмы инвалидами, а в качестве компенсации получили от государства телевизоры и холодильники. Некоторые, как водится, не вышли, наложив на себя руки. Но была у Михасевича одна черта, которая очень интересовала Горенова: иногда он убивал во сне. Ему снилось, будто он душит своих жертв. Жена Геннадия потом неоднократно вспоминала, как просыпалась от ощущения сжимающихся пальцев мужа на шее. Она сразу будила его, не думая, что за этим скрывается тайная жажда крови. Другой занятный момент: когда милиция уже была на хвосте, Михасевич решил сбить их со следа, отправив в областную газету письмо от лица вымышленной антисоветской организации «Патриоты Витебска», состоящей якобы из обманутых мужей, которые жестоко мстили своим жёнам-изменницам. Нет, это вовсе не скверный анекдот, не плохая книжка, а реальная жизнь. Он послал ещё множество депеш от имени упомянутого таинственного общества, что, собственно, его и подвело. Первичное обвинение Геннадия строилось на результатах графологической экспертизы, в ходе которой сотрудникам милиции пришлось изучить полмиллиона образцов почерка.

«Благодаря» Сливко и Михасевичу в лексикон советских криминалистов вошло понятие «серийный убийца» (Чикатило и Оноприенко – фигуранты постсоветской истории страны). В США это произошло существенно раньше, после дел Банди и Берковица.

Но маньяки, не имевшие сексуальных мотивов, вызывают особенную оторопь, поскольку их действия будто разрушают причинно-следственную связь бытия и находятся по ту сторону не только добра и зла, но ещё чего-то третьего… С одной стороны, Алексей Суклетин убивал исключительно женщин, но он выбирал не тех, кто красивее, не тех, кто напоминал ему кого-то, даже не первых попавшихся. Его жертвами становились дамы, которые казались ему наиболее вкусными. Суклетин нередко «удивлял» своих многочисленных знакомых рассуждениями о том, сколько котлет вышло бы из прошедшей мимо барышни. Никто не предполагал, что человек рядом – едва ли не самый страшный советский каннибал.

Игорь Иртышов разрывал мальчиков руками, вытаскивая внутренние органы из ещё живых.

Петербургского маньяка Эдуарда Шемякова на то, чтобы убивать женщин, «вдохновил» фильм «А зори здесь тихие». Знал бы об этом Борис Васильев… Вот уж действительно «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся»… Шемякова сдала в милицию собственная мать, нашедшая в холодильнике части тела пропавшей знакомой девочки.

Обратный сюжет: мать Александра Спесивцева заманивала жертв к нему, а потом ещё помогала выкидывать останки и участвовала в приготовлении человечины. Мясо маньяк ел сам, кормил собаку и угощал следующих несчастных. Можно ли такое придумать?

С Игорем Елизаровым психологи и психиатры работали с детства, поскольку склонность к серийным убийствам выявили рано. Лечение давало плоды, и в какой-то момент прогноз казался крайне оптимистичным. Елизаров социализировался, начал нормально общаться со сверстниками, потому наблюдение врачей постепенно сошло на нет. Тем не менее, окончив экономический университет, Игорь всё равно устроился трудиться в морг. Вскоре он почувствовал зов крови, естество взяло своё. Сюжет? Жизнь!

Придумывать нечего… Вот и Булгаков написал фельетон «Комаровское дело» не о каком-то вымышленном человеке, а о «шаболовском душегубе» Василии Комарове. Этот действовал в начале прошлого столетия, убивал ради денег, оправдываясь на суде тем, что якобы губил спекулянтов, а не добрых людей. Тоже мне, Раскольников… Жене, кстати, когда она узнала, сказал, дескать, делать нечего: «Надо привыкать». Очень «русский» совет. Она и привыкла, стала пособницей. Почему Михаил Афанасьевич взялся за эту историю, он признаётся сам: «Никакого желания нет писать уголовный фельетон, уверяю читателя, но нет возможности заняться ничем другим, потому что сегодня неотступно целый день сидит в голове желание всё-таки этого Комарова понять». Благородный авторский позыв. Он хотел разобраться, был душегуб человеком или нет. Булгаков быстро и уверенно ответил на свой вопрос отрицательно. Как это понятно… Как старомодно… Знал бы он, что начало твориться потом.

Фантазия бессильна перед бытием. Когда впервые узнаёшь о маньяке, который убивал беременных женщин на поздних сроках, чтобы вы́резать и съесть их плод, неизбежно думаешь, что это самый больной ублюдок на свете. Точно в мужском роде – ни одна барышня не стала бы таким заниматься. Сразу приходит мысль: наверняка он такой один и давно лежит в могиле, в результате то ли Божьего, то ли людского суда. Не может же быть их несколько! Но стоит заглянуть в этот колодец, как становится известно, что жил и второй, совершавший то же самое. Они с первым не были знакомы, не договаривались, даже не знали о существовании друг друга. Потом всплывают третий, четвёртый, пятый… Как это дикое желание могло возникнуть у разных людей? Неужели в нём есть нечто общее, являющееся не просто единичным патологическим отклонением? Откуда берётся такая чудовищная идея? Да и правильно ли назвать эту мысль идеей? Не будет ли тем самым опорочено слово, белое, как античный мрамор? Но настоящий ужас приходит позже, когда понимаешь, что наверняка где-то кто-то творит подобное прямо сейчас.

Как Лена будет жить в таком мире? Этим вопросом Горенов задавался давно, с тех самых пор, когда отвёл её в школу. Там он впервые увидел свою дочурку со стороны, стоящей среди множества совершенно чужих и, в сущности, неприятных ему детей. Они все были в похожей одёжке, в руках держали почти одинаковые букеты. Таков ритуал. Надя улыбалась, но едва не плакала… от радости. А Георгию хотелось выть. Его звёздочка попала туда, где каждый станет думать, будто она такая же, как все… А ведь это самая большая ошибка на свете! Она лучше! Она лучше всех! Но вот он своими руками отправил её в мир, в котором никто об этом не знает. Где будут стараться всячески это отрицать…

Из числа изученных им маньяков Георгия особо заинтересовал Генри Ли Лукас. Одно время он даже собирался написать о нём биографическую книгу, как Борис о своём художнике. Тогда вдруг выяснилось, что Горенову очень трудно не фантазировать, работая в жёстких фактологических рамках, полностью опираясь на свидетельства и документы. Тем не менее неудовлетворённое желание сделать текст о Лукасе жило в нём до сих пор. Несостоявшийся герой вновь напомнил о себе как нельзя кстати. Может, это и есть такая новая литература, проникающая в жизнь?

Георгий почувствовал странное движение совсем рядом, будто кто-то очень быстрый или попросту невидимый промчался мимо, толкнув его. Так могло показаться не только со стороны, но и ему самому. На деле же произошло иное: со страниц не написанной им книги об американском монстре образ этого человека соскользнул в Горенова. Не Горенова-автора, а Горенова-читателя. Хорошо известно, как часто серийные убийцы инспирировали друг друга… Так произошло и с литератором, который словно «вдохнул» персонажа из собственного, хоть и не существовавшего текста.

Удивительно, насколько уместным в этой кровавой сфере оказывается понятие «вдохновение»… Оно имеет аналогичную мистическую природу, загадочную и совершенно ясную одновременно. Человек, которого принято считать первым американским серийным убийцей – Генри Говард Холмс – заявлял на суде: «Я родился с дьяволом в душе. Я не мог не убивать, как не может молчать поэт, охваченный вдохновением». Горенов появился на свет не с дьяволом, но с текстом, и теперь, когда на него гневно смотрела Истина, он тоже больше не мог бездействовать.

Фамилию Холмс, кстати, маньяк выдумал себе сам. Разве не завораживает это совпадение, синхронность с ходом фантазии Конана Дойла? Генри Говард и Шерлок – практически ровесники, между ними меньше десяти лет разницы, если принять тот факт, что, согласно рассказу «Его прощальный поклон», сыщик родился в середине пятидесятых годов XIX века. Кстати – а ведь здесь практически всё «кстати» – «Вашингтонского снайпера» поймали благодаря наводке человека по имени Роберт Холмс. А первая жертва Денниса Нильсена – подросток, которого звали Стивен Дин Холмс.

Как всё близко – литература и смерть, искусство и убийство. Колин Питчфорк, первый в истории маньяк, чья вина была установлена с помощью генетической экспертизы, родился в Бристоле, в том самом городе, куда Стивенсон приводит героев своего романа «Остров сокровищ». Сквайр Трелони, доктор Ливси и Джим едут нанимать «самую лучшую команду». Во времена расцвета мореплаванья там, надо полагать, слонялись тысячи кандидатов, но им достаются именно бывшие пираты Флинта. Сколь надуманно это выглядит всякий раз, но таковы законы жанра. Как в фильмах про Джеймса Бонда: чем у́же у девушки талия, тем более высококлассным физиком-ядерщиком она является.

А Питчфорк… Уже в тюрьме, отбывая два пожизненных срока за изнасилования и убийства девочек, он получил музыкальное образование и стал специалистом по переводу нотных партитур в шрифт Брайля. Какое гуманное и человечное занятие! Удивительно, но переводом на язык слепых после ареста занялся и Деннис Нильсен. Питчфорк же вдобавок сам стал художником, сделав инсталляцию в виде сцены с музыкантами из листов девятой симфонии Бетховена.

В своих внутренних монологах и диалогах Горенов называл маньяков «людьми» и «человеками», но всякий раз сомневался в том, что это правильно. Многие, включая Булгакова, сразу бы возмутились и высказали резкое негодование, но мыслей Георгия никто не слышал. Доносился ли шёпот до того, кто подсказывал буквы и точки?

Долгое время в Генри Ли Лукасе не замечали монстра. Точнее, окружающим просто не могло прийти в голову… «Маска нормальности» – общепринятое понятие в среде криминалистов. Так и в случае Горенова: кто из числа читателей или знакомых мог бы представить, что у него возникнет подобный замысел? Сам же Георгий теперь думал о своём намерении как о чём-то уже свершившемся или по крайней мере принятом и осуществляемом. Определённые детали, подробности ещё оставались неясными, но «псы войны» уже мчались по весь опор, а маховик совершал методичные движения. Горенов был человеком, помещавшим в центр мироздания слово, а значит, написав «убить», он сразу принял смертный грех. Хотя никто пока, взглянув на него, не почувствовал бы запах крови и не увидел несмываемый багрянец на руках.

Значительно труднее винить в чём-то Лукаса, если принимать во внимание подробности его детства и жизни с матерью. Она регулярно избивала их с отцом – безногим инвалидом. Занималась проституцией на глазах сына, морила голодом… Потом Генри Ли прикончил её. Здесь вновь никаких кавычек – убил мать не в смысле философии чань-буддизма, а ножом в живот.

Лукаса на его страшный путь толкнули обстоятельства судьбы… Так и Горенова тоже! У него нет выбора и возможности свернуть, отказаться! Однако в биографии американского психопата имелось множество деталей, которые были неприемлемыми: наркотики, тюрьма, попытки суицида, сожительство с сестрой… Немыслимо! Да и нет у Георгия никакой сестры…

Меж тем в тюрьме с Генри Ли произошло многое из того, что вызывало неподдельный интерес автора. Сначала Лукас ценой невероятных усилий добился разрешения пользоваться архивом. Зачем? Что искал там этот страшный человек? Он изучал дела, проникая в специфику работы полиции, с целью создать схему идеального преступления, совершенного убийства!

А потом случилось едва ли не чудо: совет по помилованиям каким-то образом постановил выпустить Генри Ли, приговорённого к сорока годам заключения. Поразительно, но маньяк сразу начал протестовать, настаивая, что тогда он обязательно снова прольёт кровь. Он сам называл себя тяжело больным. Кричал, будто свобода ему противопоказана! Тем не менее врачи были непоколебимы: «Здоров!»

С одной стороны, Лукас планировал идеальное преступление, исключавшее ошибки и последующее разоблачение, но с другой – не хотел его совершать. Кому-то могло показаться, что здесь заключено противоречие. Кому-то, но не Горенову. Он как раз очень хорошо это понимал.

По сути, Генри Ли выдворили из тюрьмы чуть ли не насильно, и следующий раз монстр пролил кровь уже через два часа. Далее случилось то, что потрясло автора. У Лукаса появились сообщники, и один из них как-то от скуки взял с полки книгу. Это произошло в доме случайных людей, который компания заняла для очередного ночлега. Там могла находиться любая библиотека или не быть её вовсе. Но в руки Генри Ли попало именно издание, посвященное обычаям и ритуалам людоедов, которое полностью изменило характер дальнейшей деятельности банды. Случай определяет книгу, книга определяет всё! Судьбу каждого человека, убийц и жертв! Решительно всё! И ничто не в силах этого изменить.

Оказавшись за решёткой в очередной раз, на допросах Лукас рассказывал, как они с подельниками были наняты сатанинской общиной для того, чтобы вызывать у местного населения страх и потребность в вере. То же самое было нужно и Горенову! Согласно показаниям Генри Ли, посредством многочисленных убийств секта привлекала в свои ряды новых членов. Он подробно описал все культы, дал словесные портреты руководства, правда, следствию так и не удалось найти никаких следов существования такой организации сатанистов. Но это не столь важно. Или, наоборот, это важнее всего!

– Эй, мил человек, знаешь, в Москве тюрьма – Бутырка, а в Петербурге – Бутылка, – неприятный скрипучий голос прервал размышления Георгия.

На него смотрел бездомный старик в странном пальтеце, рваных штанах и калошах… Кто нынче носит калоши? Это был настоящий нищий, а не «декоративные» привокзальные побирушки, толпящиеся с протянутой рукой в дублёнках и туфлях, дороже тех, которые Горенов приберегал для публичных выступлений и особых случаев. В окликнувшем его человеке было что-то, не допускающее сомнений. Бутырка, Бутылка… Всё правильно, так и есть. Они стояли молча. Вскоре старик начал нелепо улыбаться. Очевидно, он чего-то ждал от случайного встречного, хотя ни о чём не просил. Георгию казалось, будто ни на что не намекала и его протянутая рука. Горенов смотрел в глаза нищему очень внимательно, даже не моргал.

– Да ну тебя… – проскрипел тот, махнул порожней конечностью и скрылся во дворах.

Когда работаешь над книгой, тщательно и интенсивно пишешь её день за днём, что-то начинает происходить с миром вокруг. Он будто перестраивается, адаптируется под очередной текст. Всё норовит пролезть на страницы. Каждое событие, происходящее вокруг автора, словно примеряется к сюжету и пытается оказаться внутри, порой распихивая уже написанное. Всё, что ты делаешь, всё, что ты знаешь, напирает изо всех сил. Всплывают давние идеи, забытые впечатление. Ничто не хочет пропасть и силится использовать редкий шанс сохраниться в буквах.

Георгий заметил это уже давно, с самых первых своих литературных опытов. Иногда ему думалось, что оттого он и решил переменить жизнь, выбрав игру в слова. Ради этого, ни с чем не сравнимого ощущения. Причём подобные чудеса могли происходить с любым текстом, даже с самым посредственным. В этом, вероятно, и состоит свойство, объясняющее таинственную притягательность литературы: плохой врач довольно быстро поймёт, что он плох. Человек может оставаться в профессии, но место и способности свои осознает. То же касается водителей, строителей, бухгалтеров, пилотов, проституток и представителей всех прочих ремёсел, а также видов спорта. Бегуну совершенно очевидно, бежит он медленнее, быстрее или примерно как все. Но писатели зачастую сходят в гроб, оставаясь совершенно убеждёнными в собственном даровании, имея тому великое множество мистических подтверждений, так и не осознав, чего стоят на самом деле, ведь таинственные события наполняют их жизни вне зависимости от качества произведений.

Мир не гнушался активно вмешиваться и в детективы, навеки запятнавшие фамилию Горенова, почти никогда… А вот если этого не случалось, становилось очень страшно. Значит, что-то не так. Жизнь безмолвствовала, ей не хотелось на страницу, но писать автор вынужден. Выбора никто не давал, имелись лишь обязательства. Это что-то вроде необходимости вдохнуть даже под водой, и никого не волнует, есть ли у тебя жабры.

Имелось несколько книг, которые Георгий начинал или заканчивал в такой ситуации. Он помнил, насколько это жутко. Внезапно и сейчас стало не по себе. К чему этот перебивший мысли дед? Он не вписывался в общую канву сюжета, в филигранный замысел. Тогда зачем он появился здесь? Книга не терпит случайностей. Кто и что хочет этим сказать?

Итак, какова, в сущности, идея Горенова? Придётся убивать… Ну, это ещё не план и уж тем более не самоцель, лишь практические выкладки, средства… Сформулировать придуманное следует иначе: необходимо усилием воли и последующими действиями изменить баланс добра и зла в мире, заставив людей вновь поверить в силу литературы. Уже кое-что. Однако в такой формулировке замысел звучал как намерение штурмовать преисподнюю: амбициозно и вряд ли возможно. Сюжет нуждался в конкретике. Как убивать? Кого именно? Где? Каким образом это будет связано с книгами?

Что, если мстить от лица текстов? Непрочитанных, забытых и прекрасных произведений… Пусть это будут детективы! Действительно, кто сможет распознать отсылки к Джойсу, Прусту или Кафке? Кроме того, всё-таки требуются истории с преступлениями и криминальным антуражем. Точно! Классика опостылевшего ему, но столь любимого публикой жанра!

Да оживут пылящиеся на полках великие романы, ещё хранящие в себе загадку, содержащие тайну, будто застигнутые до того, как прозорливый герой выйдет на авансцену и назовёт истинного убийцу!!! Подлинное имя преступника – Горенова – озвучивать нельзя! Нужно только, чтобы стала ясна причина. В конце концов, он не персонаж, но автор, так что всё в порядке. А вот остальные люди, его современники, узнавшие о произошедшем, окажутся как бы эпизодическими действующими лицами. Сторонними зеваками, праздными горожанами, прохожими, которые словно живут на страницах выбранной им книги и там читают о случившемся в газетах или слышат от знакомых… Так весь мир погрузится в литературу!

Жертв Георгий, как и планировал, будет искать среди тех, кто читает скверные бульварные романы. Именно они виноваты во всём, заставляя его и многих других прекрасных авторов сочинять такие произведения. Что ж, образцы жанра подскажут, как эти люди умрут. Сцены преступлений обязательно должны содержать отсылки к первоисточникам. Кстати, можно просто совершать убийства по описаниям классиков. Важнее всего в этом деле узнаваемость. Нужно добиться, чтобы все поняли смысл: отныне читать плохие книги опасно для жизни! Чтобы стало по-настоящему жутко. Чтобы родители пугали своих детей: «Вот не будешь читать, тебя Фишер и схватит!» То есть не Фишер… Какая разница! Пришёл его черёд! Теперь он должен стать их страхом!

Горенов почувствовал, как по всему его телу разливается сила. Давно не приходилось ощущать ничего подобного. И ведь вряд ли кто-то сможет ему помешать. Нетрудно пресечь деятельность банды, но почти невозможно остановить одержимого идеей одиночку, который тихо собирает себе взрывное устройство в гараже, подвале или в собственной квартире. Суть не в маске нормальности, просто никто почти никогда не знает, что происходит в чужой голове. В метро мимо нас постоянно проходят убийцы, насильники, гении и праведники. Что с того? Они смешиваются в единую массу, как капли в океан.

Допустим, Бог не играет в кости, но его дьявол наверняка не сможет отказаться от такой партии. Страшно ли брать подобного напарника… или визави? Безусловно, это вызывает опасения, но Георгий берётся за дело не ради себя. Напротив, он жертвует собой во имя людей! Не тех, кто погибнет от его рук, а тех, кто услышит послание и спасётся! Пусть сегодня Горенова проклянут и завтра продолжат считать преступником, но потом он будет прославлен! Недаром апостол Павел говорил: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Вот его подлинная вера! Пришло время её нести.

Георгий не сомневался, что справится. Он очень хорошо знал жанр, потому, как и Лукас, мог спланировать и совершить идеальное запутанное преступление. На деле это куда проще, чем кажется. Нужно не завести следствие в тупик, а сделать так, чтобы оно началось в тупике. В своих детективах Горенов уже использовал подобный ход – подкидывать на место преступления абсурдные улики, не имеющие отношения к произошедшему. Чужие билеты с датой и временем, парковочные талоны, чью-нибудь одежду (особенно нижнее бельё, оно всегда связывается с главной причиной), фотографии неизвестных, закапанные слезами, сургуч, готовальню, набор резцов по камню… Всё это подойдёт, чтобы сбить преследователей с толку и остаться безнаказанным, а значит – продолжать свою миссию! Внушать страх! Спасать книги! А искать его будут наверняка. В отличие от животных, человек не выбирает, идти по следу или нет. Он идёт обязательно, ему всегда нужна цель.

Отдельный вопрос состоял в том, какую книгу выбрать в качестве первоисточника. Положим, как ни жаль, в «Восточном экспрессе» убить никого не получится. Хотя уж этот роман Агаты Кристи – классика из классики. Георгий подумал, что удобнее было бы сразу использовать произведение, в котором совершается череда кровопролитий. Одно не привлечёт достаточного внимания, не создаст резонанса, значит, придётся сделать это несколько, а может и много раз. Что-то должно обеспечивать последовательность, связность отдельных смертей. Большая проблема для криминалистов – опознать серию, совершённую одним человеком. И эту проблему предстояло решать не полиции, а ему.

Горенов продолжал размышлять о Кристи, в памяти всплыла система «Убийств по алфавиту». В основу принципа выбора жертв в этом романе тоже была положена книга. Правда, вовсе не шедевр литературы, а железнодорожный справочник. Холодный, формальный первоисточник создавал впечатление, будто конкретные люди ни при чём, словно агнцы на заклании. Георгий вдруг подумал, что так могут решить и по поводу его деятельности, а ведь это будет ничуть не более справедливо.

Кстати, похожий маньяк существовал в действительности и стращал Америку в семидесятые годы прошлого века. Хотя его принцип чуть-чуть отличался. «Алфавитный убийца» унёс жизни трёх девочек, чьи фамилии и имена начинались на ту же букву, что и названия городов, в которых они погибли от его рук. Личность этого человека не установлена до сих пор.

Грустно… Неужели действительно всё придумано до нас? Или даже если не всё, то столь многое… Что же остаётся современному автору? Определённо необходимо выходить за пределы текста.

Горенов отмёл «Убийства по алфавиту», поскольку это было абсолютно прямолинейно, слишком незатейливо и очевидно для его произведения. Да и вообще при всей нежности к автору Кристи не тот человек, к которому хотелось привлечь внимание в первую очередь.

А что, если для каждого преступления выбирать новую книгу? Стоило задуматься об Эдгаре Аллане По, и голова сразу пошла кругом от обилия вариантов. Можно оставить вырванные зубы в коробочке, как в «Беренике». Можно раскидать возле тела обезьянью шерсть, бросить матросскую ленточку, отрезать голову, а тело запихнуть в камин, как в «Убийстве на улице Морг». О, это поразительное, хаотичное преступление, в котором попробуй-ка докопаться до истины! Печное отопление в центре города до сих пор – дело не редкое. Есть даже что-то символическое в том, чтобы наказать за невежество представителей старого интеллигентного рода. Хотя какое отношение наличие камина имеет нынче к благородству происхождения? Всё смешалось, и ничто более не значит ничего. Каждый живёт, где хочет, старые петербургские семьи мигрировали в Купчино, потому что их молодые члены предпочитают простор, отдельные ванные комнаты и стеклопакеты, а не историю, архитектуру и скрип вековых половиц. Впрочем, то, что в центре города, на Петроградской стороне и на Васильевском острове предприимчивые хозяева иногда устанавливают самостийные умывальни, а то и целые ванны на кухнях действительно производило сильное впечатление. Георгий улыбнулся. Он вспомнил, в каком шоке была Надежда, когда увидела это впервые.

Да, По очень подходил. Свою трилогию – «Убийство на улице Морг», «Тайны Мари Роже» и «Похищенное письмо» – он сам называл «рассказами об умозаключениях». А ведь это и нужно! Нужно, чтобы люди догадались! Чтобы в хаосе и ужасе событий они увидели смысл и сделали выводы. Соавтор предлагал Горенову многое: красную маску, фату, труп в ящике с солью… Всё могло пойти в дело!

А Гилберт Кит Честертон? Этого писателя Георгий любил ещё больше, но отсылки на его преступления… то есть произведения оставлять гораздо труднее. Наглядным мог быть разве что резанный тигровый ус. Но где его взять? Идея положить какой-то другой ус или леску представлялась отвратительно лживой. Пусть никто бы не заметил разницы, но об этом будет знать Горенов!

Замысел сложился, прогулка не прошла даром, эйфория постепенно уступала место уверенному спокойствию и удовлетворению. Жар и горячность спадали. Нежное сияние разливалось по небу. Георгий подумал, что это утренняя звезда, хотя на деле он видел многократно отражённый вверх свет реклам и фонарей.

Из головы никак не шёл старик и его слова. При чём тут Бутылка? Маршрут Горенова даже не пролегал мимо Новой Голландии. Вдруг он остановился, поняв, что не знает, где находится. Живя здесь давно и преклоняясь перед красотой города, ему так и не удалось научиться ориентироваться в нём. Георгий огляделся. Под крышей дома, возле которого он стоял, виднелись цифры «1848». «18 48, 18 48, 18 48», – вертолётом застрекотало в голове. Восемнадцать градусов северной широты и сорок восемь восточной долготы – это север Африки, Аравийский полуостров… А если широта – южная, а долгота – западная, то попадёшь куда-то в Бразилию. Южная и восточная укажут в аккурат на Мадагаскар. Северная и западная даст точку в Атлантическом океане между Кубой и Кабо-Верде. Странное дело, Горенов знал глобус на зубок, но петербургские улицы и проспекты, расчерчивающие пространство под прямыми углами, ему не давались.

Георгий сориентировался, только когда вышел на набережную. Если рядом Нева, то заблудиться уже не получится. Он не сразу обратил внимание, но вокруг не было ни души. Гранитная линия уходила вдаль, а на ней не вырисовывалось ни одного силуэта: ни пешехода, ни машины. Как же городам идёт пустынная ненаселённость! Удивительно, их строят люди для людей, но без человека они смотрятся значительно лучше.

Горенов шёл дальше. Через какое-то время он, наконец, заметил, что в каждой арке, выходящей на реку, стояло по полицейскому. За некоторыми из них уже начинали скапливаться машины, пыхтящие от негодования. Вот дела… знали бы блюстители правопорядка, какие мысли несёт в своей голове проходящий мимо человек. Быть может, сейчас он – самый опасный в городе!

Наверное, президент посещает Петербург, скоро помчится кортеж, догадался Георгий. Однажды ему уже доводилось видеть главу государства, когда учился в Ростове. Тот приезжал с каким-то визитом. Курсантам приказали одеться в парадное и построиться на площади. Тогда от него до Горенова было несколько сотен метров, а теперь будет не больше трёх. Правда, и на этот раз он президента не разглядит, мимо просто пронесутся дорогие автомобили.

Георгий задумался о том, важно это для него или нет. Имеет ли значение, что такая «встреча» произойдёт именно сейчас. Почудился какой-то аромат из XIX века. Достоевский, как говорят, живых царей не видал. А Пушкин встречался с императором. И что?

Набережная оставалась пустынной, если не считать стоящих на противоположной стороне постовых. Горенов добрёл до моста. Это Троицкий. Прошагал-то он, оказывается, немало. Вся переправа была плотно забита машинами. Очевидно, они стояли уже долго, вереница горящих автомобильных глаз пересекала реку и уходила далеко на Петроградскую сторону. Наконец показался кортеж. Чёрные иномарки неслись по набережной навстречу Георгию. Внешне это была ничем не примечательная кавалькада.

Когда президент со свитой подъехал к самому носу колонны «запертых» машин, кто-то из стоящих водителей начал гудеть. Сначала раздался одинокий, робкий голос, потом к нему присоединились другие. И вот Троицкий мост завыл, как чудовищно настроенный орган. Он восстал, будто разведённый. Одни автомобили звучали крепко, смело и долго. Другие боязливо добавляли свой маленький противный визг в общую симфонию. Заворожённый Горенов застыл. Его мучил вопрос: что это значит? В наполняющей пространство полифонии следует слышать ноты одобрительного приветствия власти или, напротив, полный негодования оппозиционный протест? Что, в сущности, хотят сказать эти люди, помещённые в железные коробки на колёсах?

Кортеж оказался очень длинным, но рой гудящих не унимался. Они затихли лишь после того, как хвост кавалькады миновал. Где-то в числе прочих промелькнул и обсуждаемый в прессе «бункер на колёсах». Только вот который из них?

Георгий ступил на мост и двинулся дальше. Машины ещё стояли, их не торопились пускать. В конце первого пролёта Горенов миновал старушку, глядевшую по сторонам с тревожным и озабоченным лицом. Её гримасу понять было не менее затруднительно. То ли у бабушки под пальто спрятана бомба, и она намеревалась совершить акт возмездия, но тоже не опознала «бункер». То ли старушка вообще не понимала, что происходит. То ли у неё умер близкий человек. То ли она увидела привидение. Исключить можно было лишь вариант, в котором у неё всё в порядке.

– Вам помочь? – любезно поинтересовался Георгий.

– Да ну тебя к бесу, прокля́тый, – пожилая женщина раздосадованно махнула рукой и торопливо пошла по мосту в ту же сторону.

В чём дело?.. Горенов не хотел обгонять её ещё раз, потому дальше двинулся крайне медленно. Ему подумалось, что со стороны он наверняка производит впечатление такого же растерянного и озлобленного человека, как эта бабушка. Впрочем, опять-таки, с какой стороны? Слева – Нева, вдалеке виднелись стрелка Васильевского острова, Эрмитаж, Петропавловская крепость. Справа кисли от скуки автомобили, в которых люди, изнурённые ожиданием, уставились в телефоны.

Всё это не так важно. Главное, у него теперь был план «произведения», которое он намеревался сотворить. Он знал наверняка, что будет делать, начиная с завтрашнего дня, но сегодня… нужно позвонить Вике… или поехать на «Елизаровскую» к Наде. Одно из двух. Только что сейчас важнее – романтика и, при благоприятном развитии событий, секс или же изматывающий, мучительный разговор с человеком, воспоминания о половой жизни с которым Георгий гнал от себя деликатно, хоть и старательно? Постановка вопроса, как обычно, звучала амбициозно: всё или ничего? Именно так, ведь к юной Вике его не влекло ничего, кроме страсти, а к Надежде – наоборот.

12

Когда-то в рукописи одного из ранних детективов Горенов написал, что семья – это совокупность людей, которым проще всего превратить жизнь человека в ад. Глупая, незрелая мысль, высказанная сгоряча, но на тот момент он в ней не сомневался. Появиться этим словам в итоговом тексте помешала Орлова. «Гошенька, так нельзя, надо исправлять», – посоветовала она. Хотя можно ли её вежливое указание назвать «советом»? Люма добавила, что читатели его книг, как правило, состоят в браке, и негоже раскачивать их утлые лодчонки и тушить очаги.

Сейчас Георгий придумал бы более изящную формулу. Например, что в семью входят те, кто каждый вечер желает тебе спокойной ночи. Это крайне важно! Всё-таки – репетиция смерти, тренировка прощания. Но тогда он написал, будто семья – узкий круг людей, до мнения которых человеку действительно есть дело. По сути, он поменял одну глупость на другую, заметно бо́льшую. Во вторую сентенцию Горенов не верил даже сам, поскольку беспокоился о мнении кого угодно, едва ли не каждого встречного. Иными словами, следуя такой логике, стать членом его семьи было немудрено. В Таганроге весёлый и разговорчивый моряк собирал вокруг себя компании. Тогда он легко находил друзей-мужчин, а на женщин вообще производил магнетический эффект.

Почему Георгий так написал? По правде, эту мысль подсказала ему Надежда. Она тоже вовсе не считала её истинной, но очень хотела внушить мужу подобный тезис. Когда невод его обаяния выловил юную Надю Клунную, девушка была совершенно очарована, но со временем общительность супруга стала её огорчать. Не то чтобы ей казалось, будто друзья ему дороже. Ранило, что они и она важны для него в шокирующе равной степени. То есть её, отдававшую Горенову себя полностью, пожертвовавшую красивой фамилией, превратившую собственную жизнь в череду пелёнок и кастрюль, продолжившую его род, он рад видеть ничуть не больше, чем любого из них. Не говоря уж о друзьях женского пола, что как минимум противоестественно…

Уговаривая Георгия переехать в Петербург, Надежда убеждала: дескать, здесь он сможет найти работу на флоте, хотя, как человек наделённый интуицией и значительно более разумный в житейском плане, прекрасно понимала, что это вряд ли получится. Она редко себе в этом признавалась, но, помимо желания поселиться в крупном городе, ходить вечерами в театры и на концерты, вести какую-то культурную жизнь, Горенова преследовала и другие цели. Ей хотелось увезти мужа от друзей, а главное – разорвать пуповину, связывавшую его с морем. Жена думала, что именно оно делало её Гошу таким привлекательным для всех и особенно для женщин. Как же она его ревновала… пока любила. Ей казалось, будто здесь, в сером дождливом Петербурге, никто его не заметит, не разглядит, а значит, он будет только её. Надежда заблуждалась. Какую девушку удивишь морем в Таганроге?

Никто из супругов не предполагал, как изменится их жизнь после переезда. Мог ли сам Горенов, душа компаний, «жиголо» – так назвала его однажды тёща – представить, что будет слоняться в одиночестве под рыжим светом фонарей? Единственными судами, на которые он ступал за последние десять лет, были экскурсионные катера, снующие по рекам и каналам.

Надя его обманула? Да. Но куда больше она обманула себя. Тем не менее Георгий сейчас ехал именно к ней, а не к юной Вике с её упругим телом, задранным детским носиком и ресницами… Какими были её ресницы? Длинными? Коротким? А какие они бывают? Пушистые? Прямые? Да какого чёрта! Имелись у неё ресницы, и хватит об этом! А фигура… Уж точно не такая угловатая, мясистая и отталкивающая, как у Истины. Вика манила к себе и кружила голову своей далёкой необнажённостью, а главное – потенциалом наготы.

Глупость, будто взрослых мужчин тянет к юным девам из порочности самой природы сильного пола. Ничего подобного, пугающего, патологического здесь нет. Равно как и необъяснимого. Молодая женщина имеет ряд преимуществ и не имеет ряда недостатков дамы в возрасте. «Что тут загадочного?» – недоумевал Горенов… и ехал к Надежде. Девушка может быть привлекательнее внешне, но главное, она не накопила ещё багажа обид, обманутых ожиданий, неудовлетворённости, непонятости. С годами женщины обязательно разочаровываются в мужчинах… А мужчины в женщинах. При условии достаточно тесного общения не разочароваться в другом человеке практически невозможно. Отсутствие обманутых ожиданий – это лишь показатель дистанции, чуждости, безразличия или малого срока отношений.

Разумеется, куда приятнее общаться с созданием, которое пока только на пути к выводу о том, будто все мужики козлы и сволочи, но как аксиому его ещё не принимает, относясь к слишком широко распространённому тезису, словно к слухам, бабкиным сказкам, странным поверьям. Гордиев узел с возрастом затягивается всё сильнее. Георгий был убеждён, если женщины так и не научатся забывать, сбрасывать негативный эмоциональный груз, ничего не изменится. Нелегко быть лучше, чем о тебе думают. А вот хуже – совсем просто.

Почему же в таком случае не к Вике? По пути от «Горьковской» к «Елизаровской» Горенов так и не смог найти ответ, но для спокойствия выдумал причину: теперь у него созрело достойное произведение, которое можно посвятить жене.

– Давно не виделись, – сказала она с порога, словно уже вчера не сомневалась, что вскоре он приедет с ответным визитом. – Заходи.

По квартире растекался приятный запах свежей домашней еды. Она действительно его ждала? Да нет. Собственно, почему именно его?

Георгий хорошо помнил Надин любимый гель для душа под названием «Innocence Violette». Пользуется ли она им сейчас? Наверняка. Надпись на этикетке всякий раз напоминала ему чеховский одеколон «Vera-Violetta», но в реальности это была не симпатичная музыкальная последовательность букв, а совершенно конкретная странная фиолетовая жидкость со сладким цветочным ароматом, который напитывал и его тело после секса. Горенов всё время читал на постоянно дежурившей в ванной бутылке «Innocent Violence». Такое название очень подошло бы его новому плану.

– Что ты так осматриваешься? Ищешь мужские трусы? – Надежда взглянула на него крайне самоуверенно. Это граничило с хамством.

Об их половой жизни Георгий вспоминать не любил, поскольку в последние годы было трудно подобрать для неё подходящее слово, что вдобавок намекало ему на профессиональную ущербность. Точно не «секс». Значение данной вокабулы Горенов знал отлично. «Близостью» происходящее между ними по понятным причинам назвать было ещё затруднительнее. Против «сношений» Надежда стала бы возражать, хотя Георгий считал, что они отчасти могли бы спасти их брак, тем более раньше жена была согласна. В школе он не мог взять в толк, почему учительница всякий раз, краснея, перечёркивала, когда он в сочинениях цитировал из «Горя от ума»: «…Я с вами тотчас бы сношения пресек…» Это же не его слова, а Грибоедова…

Вероятно, у них с Надеждой случались «соития». Данный термин нёс в себе оттенок ритуальной древности, уходящей в глубину веков. Соитиями правит традиция, долг, обязательства, быть может, даже боги, много богов… но никак не люди, в том числе и участвующие в половом акте. Никто не спрашивает, для чего нужны соития. Все всё понимают и предпочитают не обсуждать. Так заведено. Таков уговор. В сущности, чем ещё заняться двум уже практически не любящим друг друга разнополым существам, если они оказались голыми в одной кровати? Даже если не голыми, то что, трудно задрать пижаму и спустить трусы? Тебе жалко? У меня, между прочим, потребности есть! Впрочем, со временем супруги закрыли лингвистический вопрос радикально. Слова не было, поскольку нечего стало им называть.

Сильнее всего Горенова удивляло, что, отказывая ему в доступе к телу, Надежда не разрешала мужу спать и с другими. Как так?! Однажды это обернулось бедой. Георгий гулял с дочерью, качал её на качелях. Мимо площадки прошла красотка с большими буферами в таком обтягивающем платье, что не заглядеться было невозможно. Он любил худеньких, а не пышных, но прошлое соитие имело место ещё до нового года… Из сладостного забытья отца вырвал Ленин плач. Девочка лежала под качелями лицом вниз. Свалившись, она здорово рассекла себе лицо. Тонкую линию шрама Горенов видел теперь всякий раз, когда смотрел на давно повзрослевшую дочь. Надежда тоже видела, но подробностей истории не знала. Ему же не давал покоя вопрос: кто в этом виноват, мама или папа? На самом деле верность заключается вовсе не в том, чтобы не спать с другими. Куда важнее обязательно и регулярно спать со «своими».

– Ужинать будешь?

Горенов неоднозначно помотал головой. Он сам не понял, что хотел выразить таким образом. С одной стороны, Георгий, безусловно, нагулял аппетит. С другой – эта трапеза приготовлена явно не для него. А для кого? Для какого-то другого «него». «Него», «они», «эти», «он», «она», «её»… Местоимения подступали, пугающе осклабившись. Они сужали круг. Опять «они»!

Даже если и нет никакого «него», что крайне маловероятно, Надежда готовила для тех, кого считала своей семьёй. Пусть это только она и Ленка, и пусть дочь не придёт на эту тайную вечерю, его в расчёт жена брать не могла, когда резала картошку, морковь, когда тушила и солила по вкусу. По чьему вкусу, кстати?

Супруга готовила хорошо, но муж любил куда более пряное, острое и солёное. Это всегда становилось проблемой за их столом. Хотя, казалось бы, велико ли дело – добавить приправ в тарелке… Сейчас-то ясно, какие всё это мелочи и что здесь вовсе нет пренебрежения, невнимательности и вероломства.

– Как хочешь, – пожала плечами Надежда. Она тоже не поняла значения жеста Горенова, но знала, что согласие выглядит иначе.

Даже в самом начале совместной жизни они не могли договориться по многим бытовым вопросам. Скажем, освежители воздуха. Жена требовала обязательного их использования в туалете всякий раз, когда кто-то сходил «по большому». Она будто опасалась, что общественности может стать известно, какими запахами сопровождается её дефекация. Георгий же, напротив, не выносил эту химию. Аромат какашек любимой женщины, разумеется, не вызывал у него энтузиазма, но, вопреки мнению супруги, любовь не разбивалась из-за него вдребезги. А вот густой коктейль из дерьма с клубникой или «лесной свежестью» терпеть было невозможно. В нём заключалась какая-то катастрофическая ложь, безумие, противоестественность. Но больше всего мужа раздражало, что это полностью устраивало жену. Он не знал, как донести до неё, насколько мерзкий запах получается в результате. Ему опять не хватало слов.

«Ты меня никогда не понимаешь и не поддерживаешь!» – сообщал Горенов ей, утешаясь тем, что временами так говорят спутницам жизни едва ли не все писатели. После подобных фраз лицо Надежды обычно преображала мрачная улыбка. Он видел в этом гримасу местоимений. Ему самому такие сопливые формулировки помогали ощущать себя частью литературы куда лучше, чем книги с их общей фамилией на обложке. Он будто сам отказывался понимать, что так друг другу говорят чуть ли не все на свете, безотносительно профессии. Вообще писатели существенно больше похожи на людей, чем хотелось думать Георгию.

Следов мужского присутствия в доме видно не было. Однако появилось немало новых вещей. Даже слишком. Перчатки, миксер, бытовая техника, какие-то комнатные растения, которых отродясь не водилось. Раньше все цветы гибли сразу, стоило перенести их через порог квартиры Гореновых. А ведь мужчине так трудно признать ценность такой бессмысленной и недолговечной вещи, как цветы. Но порой женщины могут создавать смыслы.

– Ты всё так разглядываешь… Впервые в гости пришёл? – она звонко расхохоталась.

Георгий любил, как жена смеётся. Именно своим смехом много лет назад она впервые привлекла его внимание. Впрочем, и сейчас любил… Откуда прошедшее время? Он очень любит, когда Надежда смеётся.

Они расстались резко, бесповоротно, с той же решительной лёгкостью, с какой в предписанный срок разрывается граната. Кольца с выдернутой чекой супруги много лет носили на пальцах. Обоим было понятно, что уже ни с кем и никогда они не проживут дольше, чем друг с другом. Правда, из этого Гореновы делали разные выводы.

Трудно сказать, кто инициировал разрыв, но после переезда жизнь Надежды тоже изменилась вовсе не так, как она хотела и ожидала. Активное посещение культурных мероприятий сначала было им не по средствам, а потом, когда супруги обустроились, жена ими быстро пресытилась. А может, дело было не в этом. Есть примета новейшего времени: если в доме начинают появляться «оксфордские личностные тесты», если женщина после многих лет брака, рождения ребёнка и долгой совместной жизни внезапно начинает задумываться о том, «кто же она на самом деле», – жди беды. Теперь море снилось ей. Ещё в ночных грёзах она видела, будто не простужена, и вообще все в семье здоровы. В её снах ночи были тёмными даже летом, хоть глаз коли.

Как-то они в очередной раз переезжали с одной квартиры на другую. Надя только нашла работу в аптеке, но утром им должны были привезти мебель, а значит, мужу предстояло поднимать всё на третий этаж в одиночку. «Меня не будет, чтобы тебе помочь… поддержать», – сказала она обеспокоенно. «Я привык, что меня никто не поддерживает», – традиционно сетовал он. «Тогда заплати грузчикам, они поддержат», – возмутилась жена и злобно хлопнула дверью. С каждым днём от таких разговоров в Гореновой просыпалась Клунная. Но как же она была прекрасна, когда злилась! «Мегера Милосская», – окрестил её Георгий. Кто сказал, что «у каждой женщины должна быть змея»?! У каждой женщины есть змея!

Извиняться перед ней стало практически невозможно. Лучше и не пробовать. Куда безопаснее оказывалось делать вид, будто ничего особенного не произошло. Стоило лишь сказать: «Прости» – как Надежда будто вспоминала, до какой степени оскорблена и несчастна, с каким мерзавцем живёт… После этого спасения не было: бывшая Клунная принималась рыдать с новой силой. А ведь ничто так не заставляет усомниться в собственной правоте, как женские слёзы. Если он когда-нибудь ещё любил её, то именно в те моменты, когда она плакала.

Это очень удобно… Когда она обижалась, то: «Ты знаешь, как слова могут ранить!» А когда муж извинялся, то: «Это только слова… Я устала от слов».

Опасно было и благодарить. В Наде сразу расправлял крылья величавый дракон тщеславного возмущения: ведь и правда, половина его успеха – её заслуга! Причём существенно бо́льшая половина, а он, как всегда, недооценивает.

Ладно, объяснить насчёт освежителей воздуха не удавалось, тогда Горенов попытался донести до жены несколько других незатейливых мыслей. «Видишь ли, – говорил он, – если двум людям плохо вместе, это вовсе не значит, что по отдельности им будет значительно лучше». Но Надежда была уверена. Георгий настаивал: есть огромная разница между тем, чтобы не делать человека счастливым, и тем, чтобы делать его несчастным. Почему-то этот довод она воспринимала как лишний аргумент в пользу развода. Наконец, он вытащил из рукава козырную карту, утверждая, будто счастливым быть очень просто! Поднять с пола упавшую монету и то труднее, чем радоваться каждому дню!.. «Ты счастлив? – спрашивала Надежда, глядя на него влажными глазами. – И я нет». Тогда он сдался.

По прошествии лет ему стало ясно, что ничего не надо объяснять. Женщины не должны и не могут руководствоваться «справедливостью», слушать «доводы», следовать «логике». Ведь любовь нарушает всё это самым радикальным образом и чаще всего противоречит даже здравому смыслу. Они вообще другие! Невозможно прервать их обиду, излагая положение дел с позиций разума. Только: «Тише, рыбка моя, не волнуйся». Словно с душевнобольными. Именно «словно», потому что души у них нет, там что-то другое.

А как же безоблачно и прекрасно Гореновым жилось раньше… Всё-таки абсурдная мысль посетила классика: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Значит, Толстому можно писать глупости, а Георгию нет? Лев Николаевич, зарубите на носу, они с женой были счастливы, как никто другой, а стали несчастны, как все вокруг! В идиллии важен каждый оттенок, каждая нотка, каждое мгновение, а главное – каждое слово. Несчастье же – грязная лужа. Да, формально они все отличаются, но какой смысл разбирать их формы и цвета?

– Ты счастлив? – неожиданно спросила Надя.

Горенов пожал плечами и робко мотнул головой вверх-вниз. Жена понимающе кивнула в ответ.

То, что они больше не семья, Георгий осознал однажды днём. Важно ощущать, где проходит граница «твоего». Это может быть настоящая каменная стена или условная, прочерченная в панике меловая черта, вроде той, которую рисовал Хома Брут. Представить её себе просто: если завтра мир полетит в тартарары – война, стихийное бедствие, предательство всеми друзьями и соратниками, смертельный диагноз, вторжение инопланетян – что и кто останется рядом? С кем и где ты проведёшь последние мгновения жизни? В тот день Горенов понял: в случае чего, Надежда полетит вместе с миром, а Ленка… вместе Надеждой.

Кстати, позже стало ясно, по поводу дочери он ошибался. Теперь, если что, она наверняка с ним. Просто маленький ребёнок – куда без матери? Но потом Лена создаст свою семью… Может, оттого Георгию и был так противен Вадик?

Женщины словно ощущают, что некая вечная правота на их стороне, потому если уж обижаются, то прощают гораздо труднее мужчин. Горенов знал это, но согласиться не мог. Он считал, что любить – значит в том числе легко прощать. Понимать, что, кроме обиды, измены или боли в данный момент, есть огромные чувства и, как в их случае, многие годы, долгая история. Любить – значит отдавать себе отчёт в том, что пережитое прошлое и возможное будущее значительно важнее, чем горький момент в настоящем. Важнее, чем то, что уже завтра, без вариантов, окажется позади. Но если разрушить всё сегодня, то никого совместного завтра не будет. И все их прекрасные вчера талым снегом стекут в Неву.

Вообще, это тоже очень удобно: когда выгодно настаивать на равноправии, а когда не выгодно – на различии полов, имея, конечно, в виду, что женщины значительно лучше. По правде сказать, как раз Георгий не стал бы с этим спорить. Он понимал, насколько они прекраснее и почему. А в жене росла обида. Она, наверное, уже точно убедила себя, будто «мужики – сволочи» или пришла к другому похожему выводу. Делать поблажки, прощать лучших – это почётно, приятно и понятно, но кто пойдёт на жертвы ради сволочей?

Обида надувалась в Надежде, словно воздушный шар. «Ни шагу назад! – командовала обида. – Не уступай ему ни в чём!» Жена слушала её, а не Горенова. Поводы и причины все уже забыли. Просто горько жить вместе. А ведь когда-то основания для раздора казались такими чёткими, такими принципиальными и непреодолимыми…

Кто-то, ссылаясь на известных психологов, заявляет: как только начинаешь ощущать, что живёшь не с тем человеком, надо сразу уходить, не теряя ни минуты. Другие, опираясь на крупных философов, настаивают, будто надо сохранять семью во что бы то ни стало, а отношения могут меняться со временем. Человек – такое устройство, которое для любого своего желания сможет найти доводы и подтверждающую их книгу. По сути, судьбы людей зависят от того, кто, что и когда прочитал.

На полочке в коридоре Георгий заметил новые серёжки. Вот оно! Похоже, дорогие… Значит, мужик точно есть! Надежда смутилась.

– Не переживай, слышишь? Не бери в голову, – она погладила его по руке.

А почему это он должен переживать? С какой, собственно говоря, стати?! Пусть они хоть насквозь переебутся! И не надо меня трогать!

– …Она не хотела тебя обижать… но сказала, что носить не будет. Не сердись… Отдала мне, чтобы тебе на глаза не попадались у вас… дома… Чтобы ты её не заставлял…

А, это те самые…

– Хочешь – забирай, подаришь кому-нибудь… Или мне оставь, – Надежда улыбнулась так, как не умело ни одно местоимение. – Мне нравятся. – Горенова приложила серьги к ушам и показала бывшему мужу. Изогнутые блестяшки шли ей даже больше, чем Вике.

Когда-то она тоже пыталась спасти их брак. Заставляла Георгия таскаться к семейному психологу. А как ещё? Ей самой это было необходимо, ведь все близкие подруги остались в Таганроге. Знала бы Надя, что потом эта «психологиня» стала его любовницей! Интересно, поверила бы жена, скажи он ей так? Нет, конечно, врачихе было за шестьдесят. Жёлтые прокуренные зубы, сеточка морщин по всему телу. Они словно проглядывали сквозь белый халат и оставляли растрескавшиеся следы на полу. Вздорная, обиженная бабка-садистка, будто мстящая своим бывшим через несчастных мужей, застигнутых врасплох. Послушать её, так Надежда оказывалась права решительно во всём, и, в сущности, терять дальше время на Горенова «психологиня» ей не рекомендовала. Что случилось в прошлом у этой старухи? Скорее всего, она была в сексуальном рабстве на Ближнем Востоке, куда её продали отец и первый возлюбленный. Деньги поделили пополам.

Узнав, что пациент – писатель, врачиха начала задавать вопросы в духе: «Вы Толстого-то читали? Ну и как вы его применяете на практике?» Да никак, чёрт побери! Что понимал в счастье измученный Лев Николаевич?!..

Они совершенно не готовы читать просто так! Безвозмездно, без цели. Литература им обязательно что-то должна взамен. Эта престарелая пигалица не сомневалась, будто Толстой писал исключительно для того, чтобы Надька могла бросить гордый и печальный каренинский взгляд, как бы говорящий, что было два варианта – к врачу или на вокзал.

По мнению Георгия, семейные психологи как институция были изобретены женщинами, чтобы кто-то брал ответственность за воплощение принятых ими решений на себя. Снова чертовски удобно: добилась, чего хотела, и никакого чувства вины за разрушенную семью. Детям на вопрос: «Где папа?» – можно отвечать: «Малыш, доктор посоветовал нам расстаться». А если что: «Прости, я была такой дурой! Это всё психолог!» Ничуть не менее безнравственно, чем индульгенции святой инквизиции.

Но всё-таки имелся один момент в общении с врачихой, поразивший Горенова и застывший в его памяти вулканическим монолитом. То, за что он даже остался ей благодарен. Как-то, будучи на приёме без Нади, он спросил, почему прежде их отношения с женой казались настолько другими. Ему действительно не вполне было ясно, когда и что именно произошло. «Просто раньше она вас любила, – ответила старуха не задумываясь, – а теперь нет». Действительно… Всё так очевидно! Но до того, как эти слова произнёс кто-то со стороны, Георгий не мог догадаться.

Сам Горенов разводиться не хотел. Пожалуй, он скорее опасался разрыва. Пусть дома постоянно приходилось выбирать между работой и скандалами, к которым всякий раз приводило благородное отстаивание собственной правоты. Совмещать никак не удавалось, даже если понятие «работа» скрывало всего лишь создание его неприхотливых детективов. О написании в подобной атмосфере серьёзных произведений речи вообще не шло. Непрерывная ругань отнимала все ресурсы. Невозможно потом перерабатывать впечатления в опыт и текст, не удавалось осмыслять и фантазировать. Но всё равно разрывать брак было страшно…

Дело в том, что развестись с Надеждой значило бы для него так или иначе променять семью на писательство. Этот выбор, мучивший Георгия ежедневно, оказался бы наконец сделанным. С одной стороны, он смог бы тогда работать сколько угодно, хоть днями и ночами напролёт, не расходуя время и нервную энергию на скандалы, но… так нельзя. Слишком высокая цена. Не для него, для литературы. Словесность не любит и не принимает крупных жертв. Она редко прощает тех, кто приходит к ней с окровавленным клинком, отрезанной головой агнца или следами самобичевания. Она скептически относится к тому, кто многого лишается ради творчества. Наиболее Её Величество благосклонны к авторам, пишущим легко и непринуждённо, не зависящим от слова. Литература – такая пушкинская дама, которую чем меньше любим, тем легче нравимся. Она не похожа на современных женщин, требующих внимательной, интенсивной и щедрой любви.

Тем не менее развод всё-таки состоялся… И только после этого Георгий наконец смог закончить своё главное сочинение – книгу G. Удалось бы это сделать, сохранив семью? К чему гадать? Для чего спрашивать? Потому что в человеке всё должно быть напрасно…

– Зачем ты пришёл?

Интересный вопрос… Вот перед Гореновым стоит его прошлое. В тот же самый момент в нём бурлит и закипает грядущее. Совсем скоро судьба отольётся в новые формы. Жизнь изменится и никогда уже не будет прежней. Он – на стыке, на перепутье. Нет, вовсе не впервые, но в прошлый раз подобный решительный шаг они делали вместе.

Зачем он пришёл? А для чего Надя несколько раз рассказывала дочери страшную историю из своей юности? Как-то, ещё до знакомства с будущим мужем, она возвращалась домой одна и повстречала компанию хулиганов. Страшные, пьяные, вряд ли они бы девушку только ограбили. Быть может, как раз деньги их вообще не интересовали. Но юная Клунная сориентировалась и, не дожидаясь реплики гопников, попросила проводить её. Они сразу все стали настоящими джентльменами и наперебой предлагали взять их под руку.

Зачем она это рассказывала? К чему обманывать дочь, создавая ложные представления? Ведь хулиганы ей тогда уже юбку задирали… Спасло только то, что на крики из окна выглянул какой-то мужик. Сейчас бы уже никто не вмешался…

– А ты зачем рассказываешь про этот дурацкий пистолетик? Ты же сам поменял его на ключ от квартиры того пацана! Потом он пришёл и начал ныть, что ему домой не попасть, нажаловался ещё, но пистолетик возвращать тебе не хотел.

Да, у всех одно и то же… Близкие, самые близкие люди не понимают… Отталкивают. А как иначе? Ведь Горенов с каждым днём духовно растёт, развивается, а они прозябают, стагнируют, топчутся на месте, вязнут в болоте, разлагаются в этическом отношении. Потому что не пишут, не читают, а он ежедневно, как каторжный… Так слушали бы хоть, раз такой человек рядом!

– Эта дура каждое слово за тобой записывала?! Да ты обалдел? Мы все из-за тебя блокноты завели! Даже мать моя начала отдельную тетрадку!

Про тёщу Георгий предпочитал лишний раз не вспоминать. Стоило только подумать о ней, как в сознании всплывал один и тот же эпизод: после какого-то семейного торжества, когда они остались вдвоём в комнате, будучи изрядно выпившей, пожилая и потраченная жизнью копия Нади горячо и недвусмысленно поцеловала его в губы. Горенов онемел до такой степени, что не смог даже возмутиться. И не расскажешь потом никому. Друзья засмеют, жена не поверит. А если поверит, то ещё хуже. Существует довольно простой женский способ: помнить, но считать, будто этого не было. В данном случае Георгий избрал его.

«Эту дуру», кстати, он уже сто лет не видел. Она эмигрировала в Москву с каким-то хахалем. Там наверняка нашла другого, потом третьего… Первый, разумеется, страдал, но кому, в сущности, есть до него дело? Кстати, с ней-то, между прочим, у Горенова ничего не было, хотя могло быть.

Но как же всё-таки Надя прекрасна, когда сердится. И ресницы у неё, пожалуй, не хуже Викиных. Резким прыжком – насколько подобный манёвр мог быть резким в его текущем состоянии – Георгий приблизился к бывшей жене. Правая рука сразу оказалась на её попе. Сама собой. А вот над тем, где разместить левую, пришлось задуматься. Но вдруг всё исчезло.

Горенов пришёл в себя уже на улице. Час был ещё не поздний, хотя на ясном небе давно повис ночной диск. «Луна успокой меня – мне нужен твой свет. / Напои меня чем хочешь, но напои. / Я забытый связной в доме чужой любви. / Я потерял связь с миром, которого нет», – то ли слышал, то ли напевал он. В доме Надежды действительно витала чья-то любовь. Наверняка знакомая, но совсем чужая. Настолько чужая, что Георгий даже не мог её узнать.

Четверостишье звучало по кругу снова, снова и снова. Горенов не заметил, как в нём деликатно изменилась вторая буква. Вокруг раздавалось: «Лена, успокой меня…» Он удивился, но ещё больше вопросов вызывало, почему прохожие бросали на него то ли гневные, то ли раздражённые взгляды.

13

Однажды, когда дочь была ещё совсем маленькой, Надя гуляла с нею в коляске, и к ним подошла старуха. Она с улыбкой взяла Леночку за ножку и сказала ей: «Бабуля! Бабуля… Узнаёшь меня?» Мать тогда страшно перепугалась. Схватив ребёнка в охапку, она побежала прочь, даже не заметив, как ужасная незнакомка растворилась в воздухе, источая болотный запах. Так жена описывала произошедшее потом.

Гореновы только переехали. Жили, кажется, ещё у Бориса. После этого случая Надя долгое время настаивала, что нужно срочно возвращаться в Таганрог, и отказывалась лишний раз вспоминать произошедшее. Георгий же радостно подтрунивал над ней, повторяя, что это – единственное мистическое событие в её жизни. Казалось, реакция жены его изрядно забавляла. Ей же было не до смеха.

С тех пор Надежда боялась старух. Как мать Белоснежки. На самом же деле муж завидовал и очень сожалел, что не отправился тогда гулять с ними. Это могло бы стать одним из первых его столкновений с метафизикой города. Впоследствии Горенова начала сомневаться в реальности странной встречи, относя свои сумрачные воспоминания на счёт усталости от маленького ребёнка. Георгий же верил в старуху безоговорочно и представлял себе её так, словно не Лена, а он лежал в коляске.

Почему-то сейчас в сознании вертелась именно эта история, несмотря на то что думать следовало о другом. Горенов был крайне напряжён и сосредоточен, шагая по вечернему городу. К чему вспомнилась эта бабка? Может, и ни к чему. А может, она имела самое непосредственное отношение…

Почтальон Марья Сергеевна считала себя патриотом, а потому пробивала все посылки и бандероли на пятьдесят, сто, а иногда и на сто пятьдесят граммов «дороже». Кто проверит? А главное, кто посмеет её за это осудить?! Всё для Родины! Ведь почта – дело государственной важности, как объяснили ей сорок с лишним лет назад, принимая на службу. Тех людей уж нет давно, а она всё здесь, на посту, помнит…

Приходящих «отправлянтов» и «посылантов» – так называл людей покойный муж Марии Сергеевны – она воспринимала в качестве чужеродных, а то и попросту враждебных элементов. Посетители почты обречены были слышать адресованное как бы не им приветствие: «Эй, Люсь, смотри-ка, эмигранты пожаловали». На этих словах почтальонша с гордым видом покидала рабочее место, оставляя окошко пустым. Подождут!

Как человек рассудительный, она не удивлялась, когда ей хамили в ответ. Это было даже хорошо, поскольку укрепляло фундамент её партизанской деятельности. То, что Мария Сергеевна брала с людей лишние деньги – своего рода компенсация за вредность, которую она, благородная душа, клала не в собственный карман, а в казну. Как же ей нравилось слово «казна»! Слышалось в нём что-то сурово-фатальное от «казни» и тёплое, детское, от «козы». Но важнее, что оно отдавало прошлым, теми временами, когда почтальонша была молодой.

Да, пусть Марью Сергеевну никто не похвалит, но мало ли их, бесславных героев русской земли? Достойно ли искать благодарности и одобрения? Нет! Ведь главное – она сама знает, какую пользу приносит. При этом уличить её невозможно. У эмигрантов же денег куры не клюют, потому они дома отправления не взвешивают, а в почтовом хаосе проверить нельзя решительно ничего. Масса на коробках и пакетах до сих пор пишется от руки и затем вносится в проклятый компьютер.

Фантазия Марьи Сергеевны подпитывалась несовершенством родной организации, дававшей всё больше поводов поиздеваться над людьми. Она не разносила извещения, в особенности о посылках из китайских магазинов. Экономила бумагу, спасая леса Сибири. Совсем обалдели: своё, русское надо брать! А уж если нерасторопные «покупайцы» – это слово было уже её собственным неологизмом, муж ушёл задолго до того, как товары из Поднебесной наводнили почту – не приходили за своими приобретениями, она не отправляла их обратно. Зачем родимую контору нагружать всякими глупостями? Дел, что ли, других нет?

Сначала Мария Сергеевна раздражённо выбрасывала такие посылки, но потом сообразила: есть же приюты и дома престарелых. Их обитателям чехлы для айфонов тоже не были нужны, однако благодарили её там искренне и горячо, ей нравилось.

Бывали случаи, когда взволнованные «покупайцы» всё-таки спохватывались спустя месяц и более. Они начинали интересоваться, а то и требовать. Мария Сергеевна спокойно отвечала: «Вы б ещё позже проснулись. Давно уехали ваши мандавошки. Собрали чемоданы и уехали». Люди разводили руками, говорили, дескать, не было даже извещений…

Китайцев она вообще недолюбливала. То, что такая великая организация, как Почта России, теперь по большей части занята доставкой пакетов оттуда, вызывало у неё яростное негодование. Но больше всего жители Поднебесной расстраивали Марию Сергеевну своей непроходимой тупостью. Стоило им перепутать местами, например, отчество и фамилию адресата, как вместе с посылкой заказчик обязательно получал комментарий вроде: «Передайте своим чукчам, пусть писать научатся».

Однако Горенов сейчас шёл к ней вовсе не из-за того, что она была плохим почтальоном. В сущности, он об этом, может, и не догадывался. Георгий столкнулся с Марией Сергеевной совершенно случайно, когда ему понадобилось отправить маме письмо. Решил так старомодно поздравить её с днём рождения. Он зашёл на почту за конвертом и марками. Старуха сидела за столом, усталая, злая, будто смертельно обиженная кем-то неуловимым, кто только что ей нахамил и сразу ускользнул в дверь, через которую вошёл Горенов.

Стол Марии Сергеевны был завален книжным шлаком. Издания потрёпанные, читанные неоднократно либо ею самой, либо она ещё и распространяла их среди своих близких. Тогда Георгий не знал, что у неё никого не было. Ни родных, ни друзей, и проведать никто не приходил, а мобильный телефон если и имелся, то молчал постоянно.

Зачем несколько раз читать скверные детективы, ведь после первого знакомства они лишаются единственного ценного, что можно в них отыскать, – загадки? С другой стороны, по мнению Горенова, тайна в этих книгах умирала ещё до того, как кто-то перелистывал семнадцатую страницу.

В любом случае Георгий возненавидел Марию Сергеевну вовсе не за это. Всё дело в том, что когда смурная пожилая женщина с неприятным лицом брала в руки приключения какой-нибудь частной сыщицы или спивающегося, снедаемого пороками, но всё ещё порядочного мента, она… начинала меняться, словно из скверного почтальона превращаясь в человека, дарящего или готового подарить окружающим радость, сделать что-то чрезвычайно приятное. Без преувеличения, её образ приобретал едва ли не иконические черты. Казалось, так преображались в лицах люди, которым являлись ангелы и в профиль, не моргая, глядели на них. Это многократно запечатлено на полотнах эпохи Возрождения. Эффект, оказываемый на почтальоншу, был ничуть не меньше. Когда Горенов увидел его впервые, он замер и долго наблюдал, будто стал свидетелем странного, но всё-таки чуда. По собственному опыту Георгий хорошо знал, что книга может делать человека счастливым, но только не одна из тех, которые лежали на столе Марии Сергеевны.

С тех пор он нередко приходил сюда, посмотреть на эту метаморфозу. Сначала она его восхищала, но со временем восторг сменился удивлением, удивление – презрением, а презрение – ненавистью. Вот где проблема! Низкопробные тексты приобретают статус благовещенья! Что ж это за люди?! Георгий так хочет перестать писать детективы, но их всё не просто устраивает, но восхищает! А книгу G они потом читать, видите ли, не станут!..

Когда начало темнеть, Горенов, наконец, решился выйти из дому. Сейчас он шёл убивать Марию Сергеевну за это. Нет. Не «за это», но для того, чтобы больше такого не было. Никогда! Тёмная фигура миновала Семимостье торопливо, не останавливаясь. Быть может, впервые Георгий не замедлил здесь шаг, не взглянул по сторонам, не улыбнулся каналам. А что? Человек такая скотина, ко всему привыкает.

Как-то, на заре жизни в Петербурге, они с Надей ходили в ресторан. Был особый случай. Он заказал тогда пельмени со щукой. Первый же мучной катышек с рыбной начинкой вызвал отвращение и рвотный спазм. Неловко было признаваться, а главное, не хотелось портить настроение жене. Она и так слишком волновалась после переезда из-за старухи и не только. В общем, Горенов совладал с собой и продолжил есть. К концу тарелки он уже любил щучьи пельмени, а через несколько месяцев рассказывал петербуржцам на страницах газеты о том, какая это замечательная традиционная еда. И ну её, эту корюшку…

Так во всём. Потому даже если поселишься возле места, где исполняются мечты, то со временем перестанешь его замечать. Георгий специально не пошёл через Пика́лов мост, откуда легенда настоятельно советовала рассматривать семь остальных – Ново-Никольский, Старо-Никольский, Смежный, Красногвардейский, Могилёвский, Кашин и Торговый. Названия-то какие! Пикалов, кстати, тоже в честь подрядчика. А вот Кашин обязан своим именем питейному заведению. Это как-то душевнее, что ли.

Сегодня было не седьмое число, и часы показывали вовсе не семь вечера, однако на Старо-Никольском мосту Горенову всё равно пришлось с трудом пробираться через толпу не особенно педантичных, но жаждущих красоты и исполнения желаний гостей Петербурга. Действительно, как тут быть аккуратистом, если приехал в город всего на пару дней, скажем, двадцать пятого, а потребностей – хоть отбавляй? Любовница ушла или нет любовницы, денег не хватает, дети не уважают или, чего доброго, заболели… Машина сломалась, тараканы завелись, чирей выскочил, ноги промочил…

– Пойдём, пойдём, надо же загадать, – подгоняла женщина мальчика лет пяти.

– Ну, мама… Ну я не хочу, – ныл и упрямился он. – Давай лучше в гостиницу уже.

– Пойдём, пойдём, – настаивала она и тащила сына за руку. – Надо и фото у моста на память сделать, а потом туда… – Мать вдруг остановилась и добавила очень серьёзно: – Ведь один только раз съездим в Петербург, и всё.

При иных обстоятельствах подобные заторы выводили Горенова из себя, но сейчас он был рад медлить. Приезжие раздражали некогда таганрогского моряка, а нынче петербургского писателя своим неизменным восторгом и восхищёнными снимками. Такое впечатление, будто они отправлялись в путь ради поста в Фейсбуке, ВКонтакте или Инстаграме, не имея иных целей. «Не по призванию, но по прихоти». С другой стороны, как можно сердиться на этих людей с их мелкими неурядицами и тягой к низкопробному чтиву. Воистину Петр I, основывая этот город, приказывая разбить, например, Летний сад, не предполагал, какие последствия и значение это будет иметь для социальных сетей.

Очень хотелось отвлечься, но никакие мысли сейчас не уводили далеко. Георгий шагал по набережной канала Грибоедова и вновь наткнулся на дом Вальха. Вдруг стало горько… Он ненавидел банальность, трафаретную избитость, затасканность, которыми полнились его собственные книги, и вот эта троица всем скопом ворвалась в его жизнь, ведь Горенов шёл убивать старуху как раз мимо дома процентщицы.

Топора с собой не было. Он решил вообще не брать орудие преступления, будучи уверенным, что с пожилой женщиной справится и так. Воспользуется чем-то найденным в квартире, там же и бросит. Куда важнее иметь при себе несколько комплектов перчаток. Одна пара уже была на нём. Их надлежало уничтожить незамедлительно, сразу после того, как дело будет сделано.

Георгий экипировался вовсе не оружием. Он нёс с собой полиэтиленовый пакет, наполненный всякой всячиной. В нагрудном кармане лежал небольшой мешочек на застёжке, в котором находились зёрнышки из трёх апельсинов. Карло Гоцци, Джамбаттиста Базиле и Леонид Филатов здесь ни при чём. В левом боковом имелся конверт, внутри которого Горенов аккуратно приклеил три буквы «К» с точками. Литеры и знаки препинания были вырезаны из газеты и составляли надпись «К. К. К.» – «ку-клукс-клан» – слово, подражающее звуку затвора винтовки. В правый карман он положил первый томик советского восьмитомного, расширенного впоследствии собрания сочинений Конана Дойла 1966 года выпуска. Московское издательство «Правда». Она же Истина, кстати. Именно в этой книге был опубликован рассказ «Пять апельсиновых зёрнышек».

Весь «инвентарь» Георгий тщательно обработал, чтобы исключить наличие отпечатков пальцев. Зёрнышки даже отмочил в водке. Зачем? Скажем прямо, переборщил. Их у него с собой было значительно больше пяти. Запасные. Газету, ножницы, конверт и клей-карандаш без перчаток он не брал.

Согласно рассказу, буквы следовало не вырезать, а начертать внутри алыми чернилами, но так рисковать Горенов не стал. Красных литер в приличных газетах не нашлось, потому он использовал скорбные рекламные листки. В итоге первая «К» выглядела красноватой, вторая – оранжевой, третья – скорее розовой. Фуксия! Оттенок, названный в честь цветка, названного в честь немецкого учёного, получившего фамилию от своего отца, а тот – от деда…

Книгу на месте преступления Георгий оставлять не собирался, взял её скорее в качестве амулета. Свой восьмитомник любимого Конана Дойла он обожал. Из Таганрога супруги перевезли довольно скудную библиотеку, и без того оказалось слишком много вещей, но о том, чтобы не брать это издание, даже речи быть не могло. Всем и всегда Горенов рассказывал, будто оно досталось ему от деда. Врал, конечно. Дед вообще не любил читать. Однако в данном случае правда смущала его больше, чем ложь, потому Георгий предпочёл выдумать колоритную историю появления восьмитомника, в которую со временем поверил. На самом деле он украл эти книги с корабля перед увольнением. Ну, «украл», пожалуй, звучит слишком громко… Забрал и всё. Горенов любил легенду об Александре Маринеско, который перед опасным походом якобы ограбил библиотеку, чтобы взять с собой томик Сергея Есенина. Герой шёл туда, откуда мог не вернуться, а погибнуть без этих стихов казалось немыслимым. Маринеско – вообще человек уникальный… Подводная лодка С-13… Тринадцать!.. И ничего…

Дед, кстати, на семейных застольях регулярно произносил тост за него, называя Александра своим «другом молодости». Где и как они могли познакомиться и даже подружиться, оставалось загадкой. Но, вероятно, именно эти фантазии легли в основу выдумки о происхождении восьмитомника.

Уходя с флота, Горенов тоже отправлялся в опасный автономный поход. Разница состояла в том, что в сороковые Есенина нельзя было достать иначе, а Георгию новое время предлагало массу легальных вариантов… Получается, что эта книга была амулетом, связывающим воедино флотскую и литературную жизни будущего убийцы.

Интересно, что в более поздние советские сборники Конана Дойла рассказ «Пять апельсиновых зёрнышек» не включали. А в девяностые его будто обнаружили заново, и он стал печататься везде и всюду. Горенов нашёл его внезапно в одном из своих долгих плаваний. «Белых пятен» на картах не осталось, эпоха географических открытий была далеко позади, потому моряки новейшего времени могли «открывать» разве что бутылки и литературные произведения.

В этом тексте Ватсон заявляет, будто им с Холмсом не доводилось расследовать «более опасное и фантастическое дело». И пусть этот заговор повторяется из рассказа в рассказ, в данном случае Георгий был склонен верить доктору.

Незадолго до собственной смерти жертвы находили среди поступившей корреспонденции конверт с пятью зёрнышками – своего рода «извещение». Его странная форма оказывалась кристально ясной для тех, кто имел в прошлом отношение к ку-клукс-клану. Иногда вместо апельсина использовались дубовые листья или семена дыни. «Получив это предупреждение, человек должен был либо открыто отречься от прежних взглядов, либо покинуть страну. Если он не обращал внимания на предупреждение, его неизменно постигала смерть, обычно странная и непредвиденная». Предупреждение! Как это точно! Предупреждение всем! Чтобы они знали, какие тексты читать, а какие нет! Когда станет известно, что на месте преступления обнаружен конверт с зёрнышками, то каждый обязательно поймёт суть послания! И тогда книга G выйдет и будет прочитана! Правда, во всей этой затее предупреждённой окажется не жертва, а все остальные… Но их же гораздо больше!

Убийцы, кстати, в рассказе бороздили моря на утлом паруснике «Одинокая звезда». Не знак ли? Не являлся ли Георгий такой одинокой звездой, взошедшей на великом востоке русской литературы и провозгласившей благую весть? Пусть по сюжету название корабля связано со штатом Техас, но смысл-то, смысл оно обретает только сейчас, в контексте его, Горенова, судьбы и невообразимой прежде миссии!

Лишь одно обстоятельство озадачивало: раньше он неизменно ассоциировал себя исключительно с Холмсом, а теперь как бы оказывался на противоположной стороне доски. Злодеи в тексте непосредственно не появлялись, оставаясь вне поля зрения читателя. В финале «Одинокая звезда» терпит кораблекрушение, и убийцы гибнут… Пугало ли это Георгия? Скорее интриговало и манило ещё сильнее. В каком-то смысле они ведь остаются непойманными Холмсом, уходят от гениального преследователя, а подобных случаев Конан Дойл описал не так много.

В рассказе «Пять апельсиновых зёрнышек» заключалась загадка, которую Горенов почему-то не замечал прежде. В нём не было признания вины и наказания… Главные и единственные подозреваемые утонули. Их причастность довольно умозрительна. А что, если сыщик ошибся? Случалось же такое… Что, если убивали совсем другие люди, которые вдобавок подставили этих?.. Или, быть может, лихая команда выжила, сойдя на берег в предыдущем порту? Ничего не известно… Подобные мысли, с одной стороны, давали надежду, но в то же время пугали тем, что и его благое начинание могло так или иначе обернуться возмездием. Раньше Георгию удавалось с успехом гнать от себя страх…

А вот и дом, где в каморке проживал сам Родион Романович. Есть несогласные с этой точкой зрения, но всё же она преобладает – даже доску повесили. Волной на Горенова нахлынули неожиданные чувства. Пусть банально находиться здесь и сейчас, имея за пазухой топор смертоносной идеи, но как же удивительно по прошествии лет идти с такой миссией по тем же улицам. И не важно, что события «Преступления и наказания» – вымысел. То есть, напротив, именно это и имеет значение, поскольку настоящие, подлинные жизни, судьбы людей, населявших эти дома, и послужили Достоевскому основой сюжета. А чем современники могут быть полезными ему, Горенову? Стали ли они лучше или хуже? Конечно, хуже… Но прозорливее. А если кто-то из них уже догадывается, куда и зачем он направляется?

Георгий опасливо оглянулся. В этот час народу на улице не так много, но все вокруг, казалось, что-то говорили. Шептали наперебой. Может быть, даже о нём. Может быть, даже обращаясь к нему. Что они пытаются сказать? Хотят остановить или, напротив, подначивают? Благодарят, зовут полицейских, врачей, библиотекарей, убийц, жертв? Слова не разобрать. Горенов втянул шею, насупился и быстрее зашагал вперёд в этом невнятном гвалте.

Что происходит? Наяву ли всё это? Одно из главных свойств сна – его полнейшая недоступность сознанию. Если вам кажется, будто вы всё понимаете, значит, наверняка бодрствуете, хоть и заблуждаетесь. Ум Георгия в плену подобных иллюзий не пребывал, он отдавал себе отчёт, что происходящее ему совсем не ясно. Возникало всё больше вопросов.

Странное дело, на какие-то мгновения мозг словно отключался от глаз. Далее его путь шёл скачками. Переулок Гривцова… Темнота… Казанская… Темнота… Гороховая… Надо ж было так переименовать бывшую Среднюю першпективу…

Непрерывность восприятия восстановилась только в темноте подъезда старухи. Там не имело значения, открыты глаза или нет. Запах здесь царил отвратительный. Вообще Горенову нравилось, как пахли старые петербургские дома. Он ценил затхлость подвальных вод и пересохшее, но вновь влажное дерево перил, половиц и перекрытий. Однако тут в букет вмешивалась дешёвая современная химия: аромат свежей масляной краски, дух пилёного пластика. Кто-то делал ремонт? Это на руку. Но в смрадной смеси возникало нечто ужасное… Чудовище, не имевшее прописки на оси времени.

Ступеньки разглядеть невозможно, света нет, потому, поднявшись на три пролёта, он решил придерживаться за стену и сразу вляпался в краску. Такое начало напоминало скорее другой рассказ о Шерлоке Холмсе – «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», в котором сыщик и доктор сами отважились на противозаконные деяния и оказались не очень-то расторопными преступниками. Настроение Георгия было испорчено, но опыт в жанре давал о себе знать. Он сразу снял перчатку, вывернул наизнанку, сунул в задний карман штанов и надел запасную. Далее держаться за стены нельзя.

Генри Ли Лукас и компания тоже отличались предусмотрительностью. Большинство их жертв расстались с жизнью вскоре после того, как переехали в другой штат. Лукас следил за этим, поскольку таких людей начинали искать не сразу. И Горенов давно наблюдал за Марией Сергеевной. Правда, изначально он не видел в этой слежке какой-то высокой цели, скорее рассматривал её как собственное отклонение, странность. Теперь же оказалось, что первая жертва весьма хорошо изучена. Он знал, в такой ранний час она давно спала, убаюканная донормилом или персеном. Откуда? Просто он уже не раз заходил в её квартиру. У него даже имелись собственные ключи. Георгий украл их с её стола прямо на почте три года назад. Мария Сергеевна тогда изрядно орала, но тратиться на смену замка не решилась, дома было несколько запасных комплектов.

Раньше Горенов не понимал, зачем приходит к старухе и бродит по её крохотной однокомнатной квартире, будто не она, а он сам – какой-то приезжий петербургский призрак, соскользнувший с книжных полок. Теперь всё постепенно наполнялось смыслом и вставало на свои места: Георгий готовился, а кроме того – учился. Писателю необходимо уделять внимание деталям, замечать незаметное, видеть невидимое – знаки, послания. Ему были известны два способа для развития такого навыка. Первый – это Набоков, автор, щедро даровавший поклонникам своих книг новое зрение, неожиданные, неизвестные науке оптические приборы, позволявшие читать жизнь вокруг. Второй – это визиты к Марии Сергеевне, в которых Горенов превращался в крадущегося ночного зверя, ведо́мого инстинктом, жаждой, запахом.

В его текстах и правда что-то переменилось с тех пор, как он стал приходить сюда по ночам. Качественный скачок заметила даже Люма, сказав вскоре: «Молодец, Гошенька. Ты что, на курсы какие-то поступил?» Он стыдливо помотал головой. «Неужели в Литинститут?» – удивилась она, не понимая, как это возможно, и уж точно не подозревая, в чём дело. Хотя тогда об этом не догадывался и сам Георгий. У него даже мысли не было, что причина всему – Мария Сергеевна.

В общем, выбор первой жертвы не вызывал сомнений. Почтальонше предстояло сыграть в судьбе Горенова заключительную и, пожалуй, самую главную роль. Потому-то готовиться к убийству не было необходимости, он слишком хорошо всё здесь знал, изучил каждое помещение, содержимое полок, тумб, ящиков… Его удивлял и завораживал весь этот образцово-печальный натюрморт, в котором можно было найти детали, уловить настроение будущих сочинений. Интерьер, думалось Георгию, представлял собой «их» повседневность. Как бы там ни было, но его жизнь заметно отличалась от бытия Марии Сергеевны. А читатели, он полагал, скорее походили на неё, нежели на автора любимых книг.

При этом в какой-то момент видеть саму старуху Горенову стало чрезвычайно неприятно и тяжело. Особенно спящую. Когда, скользя по старым советским обоям, мебели, зеркалам, чашкам с водой, приготовленным, чтобы запивать таблетки, его взгляд выхватывал морщинистое лицо, он резко отводил глаза. Наверное, жизнь обязательно должна с годами портиться, скатываться в ужас болезней, старости и нищеты, чтобы умирать было не так жутко. Оттого столь пугающи смерти молодых… В любом случае сегодня ему предстояло хорошенько рассмотреть почтальоншу.

Однажды, когда Георгий в очередной раз прогуливался по небольшой квартире Марии Сергеевны, сзади раздался требовательный старушечий голос: «Хочу голубцов!» Бабка могла погибнуть в ту же секунду. Трудно представить, до какой степени он перепугался, но ничего не сделал. Первобытный страх, оторопь перед нездешним сковала Горенова по рукам и ногам, ведь в тот самый момент невозможно было поверить в реальность происходящего, будь то восстание мертвецов, материализации демонов или явление Сатаны.

Возникшую неловкость Мария Сергеевна разрешила самостоятельно, повторив ту же фразу ещё раз. Произнесённые вновь слова «Хочу голубцов» прозвучали точно так же, как мгновение назад. Совпадали и интонация, и ритмика. Георгию показалось, будто само время споткнулось, словно иголка проигрывателя об царапинку на пластинке. Только тогда он, наконец, заметил, что старуха смотрит как бы сквозь него…

После этого случая Горенов всерьёз заинтересовался физиологией сна. И, конечно, особенно его увлекло «снохождение». Правильно называть именно так, никакой не «лунатизм». Ночное светило вообще ни при чём, это средневековые глупости, как восьмилапая муха.

В слове «снохождение» Георгию слышалась какая-то «находка», успешные поиски. До поры не было понятно, в чём она могла состоять, но это здорово подпитывало интерес. Теперь же всё полностью прояснялось: в своё время он нашёл Марию Сергеевну, как отправную точку… Точка ведь может стоять не только в конце, но и в начале, верно?

Однажды во сне почтальонша рассказывала: «Я как-то болела… и водки не было… Керосин был… Керосином спасалась». С кем она говорила? Ясно, что не с Гореновым. Наверное, обращалась к тому же, кому он сам адресовал свои многочисленные вопросы. Но, став невольным свидетелем сказанного, Георгий еле сдержал резкий порыв смеха, который наверняка разбудил бы несчастную сомнамбулу.

В другой раз она начала со слов: «Однажды мне приснился овёс…» Интересно, как во сне она рассуждала про другую ночную грёзу. Что же такое виделось Марии Сергеевне? И в чём тогда состояла её подлинная (подлунная?) действительность? В старухе возникла какая-то загадка, манившая Горенова. Загадки, словно междометия, сужали кольцо… Но сегодня он знал, что пришёл сюда в последний раз. Возвращаться на место преступления Георгий не станет.

Ещё одна причина, почему он не взял с собой орудие убийства, скрывалась в самом рассказе «Пять апельсиновых зёрнышек». У Конана Дойла не вполне понятно, как именно погибал каждый из несчастных. Указывалось только, что на теле «не было обнаружено следов насилия, и не может быть сомнения в том, что покойный оказался жертвой несчастного случая». Горенову это импонировало. Он сам будто становился таким рационализированным «случаем». Но как же, собственно, действовать? В тексте первый «лежал ничком в маленьком, заросшем тиной пруду». Второй «упал в один из глубоких меловых карьеров». Третьего сбросили в Темзу с моста Ватерлоо. Убийства, похожие на случайности или суициды, – дело привычное в жанре, но это не отвечает на вопрос…

Прямо перед дверью хорошо знакомой ему квартиры Георгий надел хирургическую шапочку. Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Он втёк в жилище старухи бесшумно и незаметно. Пусть Горенов бывал здесь много раз, а большинство вещей вокруг превосходило его по возрасту, сейчас всё казалось необычным, свежим, едва ли не новым. Он решил сразу снять куртку. Важно не вспотеть, а также сохранить её чистой, чтобы потом безопасно покинуть квартиру. В ходе убийства – кто знает, как пойдёт – рубашка могла приобрести недвусмысленные следы произошедшего, а верхняя одежда скроет под собой всё. Георгий характерным жестом бросил её на крючок в коридоре, но она с шелестом упала вниз. Тоже законы жанра.

Петелька-вешалка отсутствовала на этой куртке много лет, и он всё время об этом забывал. Кого попросить пришить? Ленку – неудобно, а с любовницами в последнее время отношения не заходили настолько далеко. Приходя в гости, Горенов отшучивался, будто таким нехитрым способом проверяет вежливость гардеробщиков. Петербургские, дескать, делают вид, что всё в порядке, а московские хамят. «Старушка в Малом драматическом на Рубинштейна, пока я сидел на спектакле, сама мне вешалку пришила!» Это, конечно, было неправдой. Историю про пришитую гардеробщицей петельку рассказал ему один знакомый. Более того, произошла она как раз в московской поликлинике. Но кто в такое поверит? Вот петербургский театр – да, пожалуй. Какая разница, было или нет? Останется лишь то, что вливается и смешивается с мифологией города.

Георгию удалось отвлечься на подобные мысли. Это, безусловно, радовало и успокаивало ещё больше. План был таков: пока Мария Сергеевна спит, нужно задушить её подушкой, стараясь не оставить следов борьбы. Сможет ли она оказать сопротивление? Вряд ли. Потом её следует оттащить в ванную и положить в воду, изобразив тем самым несчастный случай.

А если что-то пойдёт не так? Если не получится соответствовать рассказу? Допустим, Горенов заходит в знакомую комнату, направляется к спящей старухе… В этой ситуации отвратительно многое, но более всего – её внешний вид в сочетании с храпом и запахом от кожи, зубов, а также из желудка. Она столь ужасна… и беззащитна. Георгий подкрадывается всё ближе и ближе, внезапно Мария Сергеевна открывает глаза. Несколько мгновений непонимания, хотя что тут понимать?! Почтальонша кричит, он хватает лампу с прикроватного столика и бьёт её по голове. Уже никакого несчастного случая изобразить не удастся, но досадно не только это. Советская старая лампа… интересно, есть ли у неё название? Наверняка есть, как что-то может существовать без имени? Однако из предметов такого рода Горенов помнил только люстры «Каскад»… Кстати, была и одноимённая удочка-спиннинг. Они родственники?

Итак, вдруг лампа, название которой не удаётся восстановить, окажется малопригодной для подобных нужд? Пластик колется, металл гнётся, но Георгий продолжает колотить старуху по голове. Брызги крови на стене, на тумбочке, на полу, на нём… Нет, тогда и чистая куртка не поможет. Но рано или поздно это закончится, Мария Сергеевна обмякнет и более не будет подавать признаков жизни. Можно ли бездыханное тело всё ещё называть Марией Сергеевной? Месиво, прикреплённое к туловищу залитой кровью шеей, заставит любого усомниться. При таком развитии событий, конечно, стоило брать тесак и не бояться банальности.

Как там: «Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, всё более немели и деревенели… Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила». Нет, Горенов не Раскольников, всё вышло бы наоборот. Он бы лупил старуху с остервенением зверя, вкладывая максимум мощи и напряжения в каждый удар, будто стоило упустить лишь один миг, и решимость немедленно покинула бы его, уступив место шустрым сомнениям. Георгий этого не допустит! С каждым взмахом его орудие становилось всё легче, на пол сыпались осколки лампы. После окончания кровавого спурта сил у него не осталось совсем. Что теперь? Тащить практически обезглавленное тело в ванную комнату? Заливать водой? Зачем? Произошедшее даже близко не похоже на рассказ Конана Дойла…

Фантазия Горенова рисовала события столь правдоподобно и колоритно, что он действительно задумался, как следовало бы поступить… Эти яркие мысли занимали сознание довольно долго, возникнув, когда Георгий только подходил к почтальонше, пока она ещё дышала. Оставили они его позже, чем сердце старухи остановилось навсегда.

Писатель снял подушку с её лица. Странно, но, бездыханная, она уже не казалась ему столь отвратительной, несмотря на вытаращенные глаза, которые будто намеревались вылезти из орбит. Выходит, прежде его смущал именно храп. Неужели?

Когда Горенов вгляделся в «новое» лицо Марии Сергеевны, голова действительно закружилась, тут Раскольников был прав. Тем не менее пока всё шло по плану. Тащить её оказалось очень тяжело, но, изрядно попотев, он ухитрился поместить почтальоншу в ванну, после чего пустил воду. Возникла накладка с тем, что Георгий забыл заткнуть канализационный слив, потому пришлось ворочать сырое тело, прижимая его к себе… Горенов сильно намок.

Подождав, пока вода накроет Марию Сергеевну с головой, он снова перекрыл кран и отправился в коридор разыскивать вещи. Когда Георгий волок старуху по полу, то не заметил, как ногами она зацепила и потащила за собой массу предметов. Куртку удалось найти с трудом, но пакет, по счастью, оставался на месте.

Горенов оделся, вытащил из кармана зёрнышки и пять из них пересыпал в конверт, который разместил на полу, в метре от входной двери, будто послание, адресованное следующему вошедшему. Поразмыслив, он сам понял, сколь противоестественно это смотрится, потому переложил «письмо» на тумбочку возле кровати. Затем из пакета Георгий вынул мужские кроссовки, которые подбросил к обуви старухи. Ключи от машины на брелоке в виде голубого слоника он положил на стол. Возле раковины в ванной кинул небольшую копну светлых женских волос.

Хорошие, не сильно ношеные кроссовки Горенов недавно подобрал возле помойки и сразу засунул в этот самый пакет, не прикасаясь голыми руками. Ключи он нашёл на улице много лет назад. Слоника оставлять здесь было жалко, но симпатяга очень подходил по случаю, ведь его невозможно не заметить. Волосы пришлось собирать в бане. Довольно противно, но идея взять их в парикмахерской посетила его позже.

Чьё это всё? Откуда у старухи автомобиль? Кто приезжал? Почему ключи остались в квартире? Ах, так он ещё и босым ушёл… Здесь находился незаконнорождённый внук с беременной любовницей, требовавшей укокошить почтальоншу, чтобы заполучить квартиру? «Чёрные риелторы»? Случайные убийцы зашли по ошибке? Разгневанные «покупайцы»? Соседка-злопыхательница? Они что, дрались в ванной, и Мария Сергеевна исхитрилась ухватить её за патлы? Довольный Георгий представлял себе, как полиция ломает над этим голову. Важное правило детективного жанра: в поле зрения не должны попадать лишние предметы и детали, не имеющие отношения к делу. Расследования Холмса, Пуаро, Пинкертона, патера Брауна неизменно разыгрываются как по нотам. Можно иногда пустить сыщика по ложному следу, но и эта «фальшивая» траектория непременно тоже должна быть рассчитана так, чтобы в тупике нашёлся смысл. Однако Горенову предстояло менять законы! Это не литература, а жизнь. И тем, кто пойдёт за ним по следу, автор предлагал не порядок, но хаос.

Закончив, он оглядел квартиру, испытывая странные патетические чувства: сейчас Георгий уйдёт и не вернётся сюда, препоручив своё детище провидению… Нет, даже Провидению! Кто знает, кем окажется следующий человек, перешагнувший порог. Какие он сделает выводы? Как скоро догадается про «Пять апельсиновых зёрнышек»? Всё вдруг стало казаться таким важным! Каждая деталь! Каждая мелочь! Крайне важным, но… что с того? Что ему делать в связи с этим? Поправлять салфетки на столе и телевизоре? Половую тряпку убрать в туалет? Выкинуть заварку из кружки? Глупо… Всё так значительно, но оставаться здесь более незачем.

Горенов подошёл к входной двери и прислушался. Несколько минут ему мерещилось, будто кто-то ходит на лестнице. Хотелось думать, что это маляры. Но те уже сделали своё дело, и напоминание об этом застывало в виде отпечатка его ладони на стене. Очень плохо… Если бы не этот след, преступление можно было бы считать идеальным.

Чуть позже Георгий понял, что все доносившиеся шумы, голоса и фантомные шаги скорее всего залетали через открытые на лестнице окна или же так в его голове отдавался стук сердца. Ждать в плену иллюзии становилось невыносимо, потому он быстро вышел, закрыл за собой дверь и побежал вниз. Действительно, на улице галдели дети. Кто-то из них в будущем мог бы стать маляром… хотя вряд ли. Время не то. Стены теперь красят приезжие из бывших южных республик. Бывших южных или бывших республик? Нет, юг остался на месте, а во дворе шумели маленькие петербуржцы. Почему они гуляют в такой поздний час? Раньше дети давно спали в это время…

Горенов торопливо зашагал в сторону станции метро. Нужно было путать следы в городе, потому он заранее решил, что пешком не пойдёт, но, оказавшись в вестибюле, сразу пожалел об этом. Логика, которая виделась ему в таком плане, была весьма сомнительной. Истина, вылезшая из колодца, кричала на него: «Идиот!» Разумеется, теперь он запечатлён камерами видеонаблюдения во всех мыслимых ракурсах. Третью жертву в рассказе Конана Дойла сбросили с моста Ватерлоо?.. Так, быть может, его первая битва – это уже и есть Ватерлоо…

Говорят, петербургское метро – самое глубокое в мире. Ты словно спускаешься в могилу, а потом поднимаешься наверх. Только здесь, когда Георгий увидел вокруг так много людей… так много живых людей, он почувствовал перемену в себе. Никто не намекнул ему тихим, но ясным и отчетливым голосом: «Убивец!» Над ним не было Порфирия Петровича. Не могло быть, ведь за прошедшую четверть часа старуху, разумеется, ещё не нашли… Или всё-таки уже нашли? Кто-то же успел подучить всех в этом вестибюле жаться к нему как можно плотнее, смотреть с укором, и тогда он обязательно запаникует, выдаст себя.

Житель центра города, Горенов хорошо знал, как надо идти через толпу: прямо, уверенно, жёстко чеканя свои маленькие, едва возможные в силу тесноты шаги. Но главное, постоянно, едва слышно, но всё-таки чётко, повторять себе под нос: «Пысь, пысь, пысь, пысь, пысь». Или: «Пись, пись, пись, пись, пись». Со стороны это будет выглядеть вежливостью. Встречным покажется, что человек застенчиво шепчет: «Простите. Простите. Простите, пожалуйста». А на деле они – опять «они» – не заслуживают никаких извинений за то, что вам не по пути.

Теснота создавала ощущение, словно он лежал в ванной. Словно кто-то ворочает его, хватая за всё подряд, куда дотянется рука. Грубо, как будто Георгий и не жив вовсе. Скоро под ним заткнут дырку, и тогда – всё… А, нет, он потёк дальше, вниз по эскалатору, в глубину человеческой канализации и там выплеснулся на платформу, а затем вялой струйкой влился в вагон.

Ехать прямо домой под наблюдением видеокамер, разумеется, нельзя. Горенов решил выйти на конечной. Может, хоть так удастся запутать следы. Сначала вагон был заполнен изрядно, но, покидая подземелье исторического центра, он постепенно опустошался. За пять остановок до последней станции Георгий смог сесть, и только тогда он ощутил, насколько устал.

На следующей появились свободные сидячие места. Никто уже не стоял. Внезапно вошли четверо музыкантов: три мужчины и девушка, совсем маленькая, хрупкая, тоненькая… Почти такая же, как кларнет, который она держала в руках. На шее у неё вдобавок висела флейта. Двое мужчин – бородатый и лысый – играли на гитарах, третий – кудрявый – был обвешан разного рода перкуссией, словно новогодняя ёлка игрушками.

Почему они появились именно сейчас, когда публики осталось так мало? А, понятно, раньше им было бы не протолкнуться. Значит, в самое ходовое время группа обречена лабать по окраинами, не заезжая в центр. Но Георгия потрясло, как они играли.

Ребята исполнили песню «Red Hot Chili Peppers» – какой уж тут «Аквариум»… И дело не в моде. Композиция всё равно была старше, по крайней мере, девушки, а может, и кого-то из парней. Их выбор – не поколенческий, а культурный, эстетический. Такие люди не стали бы выступать ни с «Городом золотым», ни со «Стаканами», потому что они принадлежали к другому миру, к которому не имели отношения ни Гребенщиков, ни Горенов.

Барышня, на вид ей было лет двадцать, попеременно играла короткие соло то на флейте, то на кларнете. Перкуссионист интенсивно и самозабвенно молотил по своим инструментам, закрыв глаза и мотая головой, словно в экстатическом припадке. Гитаристы смотрели друг на друга и будто бы вели эротический музыкальный диалог, не обращая внимания ни на кого вокруг. Эти четверо выглядели такими счастливыми, сильными, не сомневающимися в себе… И играли очень хорошо, мастерски. Они точно не самоучки, приехавшие в город и сами себя провозгласившие музыкантами, уж Георгий-то в этом понимал. Ребята не спустились под землю от безденежья, они явно были здесь своими. И в Петербурге, и в музыке, и в метро.

Вдруг, исполнив очередную партию, девушка повесила оба инструмента на шею, сняла шляпу – да, вдобавок на ней был головной убор с полями – и принялась обходить людей. Смурные пассажиры не бросили ей ничего. Ни монетки, ни бумажки. Не подал и Горенов, потому что у него была с собой только пластиковая карта. Ему мгновенно пришло в голову, какая же это несусветная глупость с точки зрения детективного жанра. А если бы в ходе операции срочно понадобились наличные? Его лицо осталось бы ещё и в памяти системы видеонаблюдения банкомата.

Барышня закончила обход и вернулась к своим товарищам ни с чем. Тем не менее музыканты не прервали выступление. Они доиграли песню до конца, словно физически не могли её испортить. Девушка тоже снова взяла кларнет, а потом – флейту и сыграла положенные ей соло, которые зазвучали даже чище и лучше, чем прежде, поскольку оказались безвозмездными. Когда двери открылись, ребята пожелали всем хорошего настроения и ушли. Сколько жизни было в них… На мгновение Георгий подумал догнать музыкантов, отдать им свою карту, но такого психа они бы точно запомнили, а это не в его интересах… Он с усилием сдерживал порыв несколько секунд, а потом двери закрылись, и стало уже поздно. К тому же сумма на счету была немалая.

В рассказе об апельсиновых зёрнышках Шерлок Холмс признаётся: «Я потерпел поражение четыре раза. Три раза меня побеждали мужчины и один раз женщина». Горенов посмотрел по сторонам, но никто более в вагоне не разделял его воодушевления от слов Конана Дойла.

14

В кромешной тьме возле своего подъезда Горенов всё-таки разглядел то, что боялся увидеть уже давно. Его любимый тополь лежал распластанный во дворе вдоль тротуара. Дерево, подарившее Георгию столько радости, теперь умирало. В сущности, оно уже умерло. Ветки были собранны в отдельную кучу, как волосы в парикмахерской. Если бы только Горенов остался дома, находился в квартире, когда его валили, он бы обязательно услышал, выбежал на улицу, отстоял… Кому понадобилось? Кому помешал?! Георгий подошёл к пню. Тот выглядел очень странно… Похоже, тополь не спилили и не срубили. Его будто бы срезали ножом. Долго, методично, словно откусывали, выгрызали древесину маленькими кусочками. Как? Что за Кудеяр такой нашёлся? И сколько времени это заняло?.. За один вечер, пока Горенов убивал старуху, точно не справиться…

С тех пор прошло уже почти две недели. Каждый день он выглядывал в окно и смотрел на темнеющий ствол, лежащий поперёк двора. Похоже, теперь этот массивный кусок древесины ещё и не был никому нужен. От Марии Сергеевны новостей не поступало ни в прессе, ни по телевидению. Или, может, кто-то уже «прочёл» его литературное послание, но пока произошедшее является тайной следствия? Маловероятно. Всё равно сообщили бы, хоть без подробностей.

Переживания Георгия по этому поводу были противоречивыми. С одной стороны, он радовался, что скорое разоблачение ему не грозит, но с другой – печалился, ведь амбициозный план не спешил воплощаться в жизнь. Впрочем, в любом случае кто бы смог сделать правильные выводы на основании одной жертвы? Нужна была серия, только тогда об этих событиях заговорят, увидят в них связь.

Убийство старухи далось ему относительно легко в эмоциональном плане. Это тоже, с одной стороны, настораживало… Понятно, возраст Марии Сергеевны был почтенным, но нельзя же сказать, будто она «отжила своё». Горенов лично, собственной волей решил поставить точку в её судьбе именно здесь. Это он «продиктовал» небесной канцелярии, что можно отложить писчие принадлежности, диктант окончен.

С другой стороны, иначе в таком деле нельзя. Как переживать по поводу каждой жертвы, коль скоро его душа болит за всех людей, за всех читателей, за все книги сразу? Если положить на одну чашу весов почтальоншу с её скверным характером и дурным вкусом, а на другую – все мыслимые шедевры мировой литературы, то что перевесит? То-то же! Фёдор Михайлович, оставьте ваши россказни про «счастье всего мира не сто́ит…» Сто́ит! Другой классик учит: «Чтоб добрым быть, я должен быть жесток…» Это, знаете ли, ближе к истине. Приходится соответствовать…

– Почему ты замолчал? Было так интересно… – прошептала Вика, сидящая у него на коленях, своим немного писклявым, но нежным голоском. В её ушах блестели те же самые серёжки. Рукой она путалась в волосах Горенова. Что им всем дались его волосы?! Ладонь Георгия лежала на её бедре, достаточно высоко, чтобы наиболее проворные пальцы уже пролезли под юбку.

– Видишь ли, красота – это капитал.

– Вижу… – кивнула она и поднесла язык к его уху. – Капитал…

В принципе, уже можно было предложить ей пойти к нему, но Ленка пока ещё дома, обещала уйти около семи. «А что, к тебе женщина придёт?» – спросила она улыбаясь. Горенов ошалело посмотрел на дочь. Как можно ребёнку ответить: «Да»? Папе надо потрахаться. И что делать, если действительно «да»? Врать? Нет, нельзя.

– Да, капитал… Куда более объективный, чем, скажем, дар. Быть может, несколько менее надёжный, чем деньги, но наверняка более верный, чем талант. Так что при наличии самого минимума мозгов, способного обеспечить естественную осторожность, красивая девушка не пропадёт никогда. А талантливый мужчина, даже если ему временами благоволит удача, имеет все шансы сгинуть.

– А что же ему нужно, чтобы не пропасть?.. – Вика сама удивилась, услышав свой голос. Погружение языка в ухо собеседника заметно сказывалось на членораздельности. На самом деле Георгий услышал: «Та фто фе ему нуфно, фтобы не пвопафть». Тем не менее всё понятно.

– Ему нужно очень много везения… – ответил Горенов печально. Его лицо, казалось, уже не принадлежало человеку, настроенному на эротическое продолжение вечера.

Вика отстранилась и посмотрела на него вопросительно.

– …И мне очень повезло, я встретил тебя, – быстро сориентировался он.

Девушка довольно кивнула и принялась штурмовать языком его ротовую полость, обхватив голову двумя руками. Он отвечал, вялыми конвульсивными движениями. Против секса Георгий, разумеется, ничего не имел, но определённо предпочёл бы перейти к нему без всего этого. «Кстати, когда же, наконец, найдут старуху?» Только Горенову, держащему левую руку на тугой округлости молодой женщины, могло показаться, будто эта мысль пришла «кстати».

Вторая конечность заползла в изгиб её талии и начала обживаться там. Вика могла кружить головы, когда не надевала этот свитерок. А особенно когда снимала его. Что это было за чудесное превращение!.. Из скромного, очаровательного, нежного мышонка в изогнутую и упругую бестию. Наверняка многие хотели сжечь шкурку царевны-лягушки, чтобы девушка осталась последней навсегда. Зачем так одеваться? На презентации она выглядела совершенно иначе, куда вульгарнее, порочнее. Почему? Георгий не мог придумать объяснения, кроме одного: излишнее мужское внимание слишком досаждало Вике.

В жизни каждой женщины обязательно найдётся другая, которая настойчиво убеждала её, что рано или поздно она непременно окажется на панели. Когда таких весталок много – это повод задуматься. Как правило, подобные «предзнаменования» исходят от старших дам. Они могут найтись среди коллег по работе, завистниц. Часто в подобной роли выступают учительницы, реже – воспитательницы в детском саду, опытным взглядом оценившие потенциал. В случае Вики ею была родная мать, что, пожалуй, обиднее всего.

Проникая внутрь Горенова языком, она безусловно приглашала его также оказаться в ней. Впрочем, что за вздор, он проникнет гораздо глубже, гораздо лучше, гораздо полнее, гораздо надёжнее. Опытный мужчина… Не то что все эти похотливые юнцы, из-за которых и на йогу-то не сходить. Встала в адхо мукха шванасану и самой противно. Буквально физически ощущаешь, сколько взглядов не просто касаются, не скользят, не ласкают, а буквально лезут внутрь, прямо «туда»! И мысли всех складываются в однообразный отвратительный хор. Сколько ей приходилось слышать этих слов… А ведь в йоге так важно душевное спокойствие… Или духовное? В любом случае с её фигурой добиться умиротворения удавалось только в сугубо женской группе, но ведь хоть один обязательно придёт. Впрочем, и среди дам липкие завистливые взгляды порой не давали расслабиться. А Вика так любила йогу. Что ж, в жизни ей неоднократно приходилось лишаться того, что она любила.

В век Ютуба можно, конечно, заниматься дома, но тренер всё-таки предпочтительнее. А индивидуальный инструктор – слишком дорого. Чтобы позволить его себе, пришлось бы убедиться в маминой правоте, а это намного хуже, чем переспать с нелюбимым человеком.

В общем, зависть, похоть, красота и любовь к йоге толкали девушку в пучину несчастья, из которой её теперь резко вытягивал Горенов. Как долго она его ждала! Сидя на нём и уже эмоционально отдавшись, Вика будто бы говорила: «Ну, что, мама, пошла я на панель?» Без сомнений, та умерла бы от зависти, если бы видела их сейчас. И нужно сказать, что подобные мысли в текущих обстоятельствах тоже вряд ли показались бы кому-то «кстати».

– …Но капитал этот вам, конечно, очень нужен, – продолжал свои логические выкладки Георгий, когда девушка немного запыхалась, – ведь женщиной быть значительно дороже. Колготки, – он провёл рукой по её бедру, – косметика, уход за собой, средства гигиены раз в месяц. Вам необходимо быть красивыми… Очень красивыми.

Простые слова, граничащие с глупостью, но как это у него получалось? Кому ещё под силу сделать комплимент, упомянув прокладки?

– А мужчине нужно быть умным, – попробовала Вика соответствовать, млея на его коленях.

Ей было известно, что она красива. Как чеховская Соня из «Дяди Вани», только наоборот. Та слышала за спиной разговоры, в которых её называли милой и доброй. До Вики же постоянно доносились мнения о её заднице, ногах, разные глаголы, а то и просто восхищенное посвистывание. Когда не хватает слов – верный признак. На деле она, пожалуй, немного завидовала Соне. Неожиданно? Но факт. У неё были большие сомнения в том, что рано или поздно ей доведётся увидеть небо в алмазах. И уж точно она не решилась бы никому этого пообещать. Как вообще можно быть уверенным в чём-то таком? Вика привыкла сомневаться. До сих пор она не исключала даже того, что когда-нибудь и правда окажется на панели. Но как же обидно и несправедливо это будет! Ей, читавшей Чехова, придётся стоять на проспекте, отмораживая придатки в сетчатых колготах. А ведь здоровые яичники так нужны, чтобы дать жизнь прекрасному ребёнку.

Вика была искренней и действительно предпочла бы счастье с умным, пусть и небогатым мужем, которого интересно любить ушами. Многие говорили, что таких, как она, не бывает. Слышать это всякий раз казалось странным и не очень приятным. Таковы уж их негласные семейные традиции: мать родила её от кандидата наук, чей уход так и не смогла простить ни себе, ни дочери. Потом жила с университетским преподавателем, любимым Викиным отчимом, к которому Ольге не удалось привязаться. А этот испанец… он никогда не станет членом их рода. Собственно, мама тоже им больше не является, носит фамилию Гарсия. Семья Вики теперь немногочисленна, это она одна. И ей нужен умный. Вот только бы ещё йогу с индивидуальным тренером…

Несколько раз девушка пробовала встречаться с инструкторами, но эти ребята, как правило, оказывались непроходимыми тупицами. В лучшем случае они горделиво бросались цитатами из индийских трактатов, но ни одной собственной мысли их головы не хранили.

Да, безусловно, хорошо, если её мужчина окажется вдобавок красивым и верным… и заботливым… Уж кто-кто, а она, наверняка, заслуживает такого. Потому Горенов выглядел очень перспективно. А то, что у него есть некая Лена, даже неплохо. Подобное обстоятельство могло бы смутить ровесницу отца, но не сверстницу дочери.

– Боюсь, это не так… То есть… Видишь ли, мы над этим не властны. Ум не купишь. Для красоты можно многое сделать за деньги. Конечно, такую, как у тебя, не выменять ни на какие сокровища, но что касается мозгов… Если их нет, то усилия бесполезны, – Георгий говорил нарочито высокопарно и нежно, но ему нравился ход разговора. С ним давно никто не беседовал на такие темы. Надю и Лену они мало интересовали, обсуждать их можно было только с Борисом… Кстати, как он там? Надо обязательно узнать и помириться.

– А книги?.. Если есть деньги, ты же можешь покупать любые книги… Можешь путешествовать, смотреть города, ходить в самые лучшие музеи… – произнесла Вика игриво и мечтательно.

– Чудо моё, – Горенов знал, пришло время для притяжательных местоимений, – для книг и музеев уже нужно иметь ум. Культура гибнет из-за того, что безмозглые люди постоянно путешествуют. Вот приехал некто в какое-то удивительное место. Зачем? Для чего? Что ему там делать? У него в голове одна идея: надо что-то купить. Только посмотри, исторические центры лучших городов мира – это сплошные бутики… – Мысль Орловой вызывала в нём всё больше согласия и понимания. – Люди едут в Верону или в Париж не ради Лувра, центра Помпиду или Нотр-Дама… Они не знают для чего едут. Просто потому, что так принято.

– А как же тогда? – растерялась девушка, в фантазии которой уже робко проступал абрис их совместного отпуска.

– Для головы полезно много работать, если речь идёт об умственном труде, – улыбнулся Георгий. – Помнишь, как у Чехова: «Мы будем работать…»

Вика онемела. Откуда он узнал о Соне? В происходящем ей виделось уже что-то мистическое, едва ли не фатальное. Впрочем, именно фатальное! Она будто смотрела в рот собственной судьбе, сидела у неё на коленях и ничего не могла сказать.

– А ведь вы сами сразу начинаете ревновать нас к работе, правда? – ехидно спросил Горенов, улыбаясь всё шире.

– Нет… Я бы никогда… – Вика даже немного побледнела, но обрадовалась. Быть может, именно из-за этого он и расстался с женой? А она не станет… Ни словом… Ничем!..

– Правильно, – кивнул Горенов. – Нельзя ревновать к творческой работе. Это всё равно что считать изменой непорочное зачатие.

– Ты такой умный… – прощебетала девушка.

Георгию всё больше нравился производимый его словами эффект. Он решил «добить», воспользовавшись давней фразой, возникшей когда-то в разговорах с Борисом:

– Спасибо… Но запомни, гордиться нужно не прилагательными, а глаголами… Причём желательно – прошедшего времени, совершенного вида…

Как правило, ей легко было угадать мысли, посещавшие мужчин при её появлении. В них тоже были глаголы прошедшего времени, но чаще – сослагательного наклонения. Соответствующие им действия не вызывали гордости… Она же, в конце концов, не труба, не ёмкость. «В женщине должен быть скрытый объём», – задумчиво говорил один друг её матери, ставший впоследствии и Викиным любовником. Если так можно сказать, поскольку к любви это не имело никакого отношения. Корень «люб» был ни при чём. Однако задрапированная в этой фразе умеренная скабрёзность, пожалуй, ей нравилась. В конце концов, то была не его, а её идея.

Горенов же манил ещё и тем, что рассуждал о чём-то таком прекрасном и далёком от её восхитительного тела, что казалось, будто он сейчас с ней не только ради секса. Неужели? Пусть это заблуждение. Сколько таких ошибок она допустила. Он точно не станет самой страшной. Девушку в данный момент занимал лишь один вопрос: она его уже любит или ещё пока нет? Всё происходило так необычно… Может, это и есть подлинная любовь? Или, напротив, здесь нет никаких чувств, но только желание показать маме, чего она стоит? Самой ей никак не разобраться… А какая, чёрт побери, разница?

Дома у Георгия разобраться, наконец, удалось. После секса она таяла на нём, словно мороженое. Похоже на литературный штамп, но был нюанс. Девушка ощущала себя совершенно конкретным, тем самым пломбиром, который Вике купил отец, когда вернулся к ним ненадолго. Ей шесть лет. Солнечный июнь. Она помнила, как сидела на кухне с вафельным сосудом в руках и не могла осмелиться его ни лизнуть, ни откусить. Девочка была готова хранить это драгоценное лакомство всю жизнь, словно реликвию, но сладкая жижа неумолимо текла по рукам, по столу, вот-вот она капнет на паркет. Из комнаты доносились громкие и не очень отрадные слова, но Вику это не волновало. Внезапно она казалась себе счастливым ребёнком. Как мамонтёнок из мультика. Пусть дальше не было ничего хорошего, этот стаканчик она запомнила на всю жизнь и не надеялась, что он когда-нибудь случится вновь. Но сейчас девушка текла по лежащему под ней мужчине, прилипала к нему, пропитывала его своим сахаром так, чтобы не отмыть, чтобы навсегда. Об этом кричала мама, в слезах вытирая паркет. Неужели он захочет отмывать? Теперь Вика более не сомневалась: ничего подобного она прежде не испытывала ни к кому. Тот факт, что точно такая же мысль посещала её в прошлом неоднократно, упорно отказывался всплывать в памяти.

Горенов был весьма доволен собой. Девушка казалась ему очень красивой. Такой изящной, прекрасной партнёрши у него не было давно. Тонкие черты лица, маленькие ушки, большие глазки, вздёрнутый, аккуратный носик… Сам Георгий хорошо выглядел не всегда. Закончив свой «морской» период жизни и переехав в Петербург, он себя изрядно запустил. Со щёк исчез естественный румянец, Горенов обрюзг и начал смотреться не так вызывающе свежо в литературной среде. Всё переменилось в один вечер, когда маленькая Леночка – ей было года три – прибежала к нему и, глядя своими влажными глазами, спросила: «Папа, а ты никогда не умрёшь?» С тех пор Георгий начал прилагать немалые усилия, для того, чтобы в его «нет» просочилось как можно меньше лжи. Исключить её совсем на его месте не смог бы никто, даже Фауст.

Прекрасное в своей безыскусности поведение Вики в постели его чуть ли не растрогало. Горенова возбуждала сексуальная наивность и простота. Декадентские изыски и ухищрения, типа удавок на шее, плёток, доминирования, прищепок и шипов будоражили существенно меньше. Как правило, всё это было нужно людям, у которых слишком многое осталось позади, а впереди ждало лишь механическое повторение, навевающее излишне нежные воспоминания. Георгий помнил, как жена однажды, когда они собирались заняться любовью, в рамках то ли пришедшей ей в голову, то ли вычитанной где-то «игры» ткнула его шилом в плечо. Ошалев от боли и неожиданности, он выписал ей такой удар справа, что Надежда кубарем скатилась с кровати и ударилась головой об тумбу. Сломанный зуб пришлось долго лечить, а стоматология и протезирование – очень накладно, между прочим. Но это всё – потом. Последовавший секс в крови был фантастическим. Более до развода между Гореновыми ничего подобного не происходило. А как они вместе смеялись тогда, сидя на полу после синхронного оргазма. Надо же такое придумать, шило в спальню принести… Но в данный момент с Викой из всех эротических игр Георгий выбрал одну, самую главную: Адам встречает Еву, и от того, как он её трахнет, зависит решительно всё!

Нужно сказать, что богатой разнообразием половой жизни у девушки за плечами действительно не было. Первый её любовник – юный похотливый дегенерат, который совершенно не мог терпеть – на робкий Викин вопрос: «А что мне делать?» – задыхаясь, ответил: «Ничего, просто лежи» – и сразу ввёл свой член. Она это запомнила. Она вообще хорошо запомнила тот день.

Горенов знал, что барышни с её внешностью часто убеждены, будто в постели им не нужно утруждаться, достаточно лишь присутствовать. Фундаментальный, раздиравший Гамлета на куски дуализм «быть или не быть» разрешался ими с лёгкостью: вроде лежит на кровати, а вроде и нет её. Впрочем, большинство мужчин это полностью устраивало, и Георгия в том числе.

Тем не менее от многих обладательниц примечательной внешности, исповедующих похожие взгляды, Вику отличали покорность и выраженное согласие, с которыми она это делала. Её фантастическое умение отдаваться так, что каждая пядь тела будто шептала: «Я твоя». Это завораживало, потому ни один любовник до сих пор не смог её забыть. Сама же она сейчас не помнила никого, кроме Горенова, по которому стекала дочерним пломбиром.

Они лежали с открытыми глазами и внимательно слушали молчание друг друга. Никто не решался заговорить первым. Но если девушка наслаждалась стуком их сердец в тишине, то Георгия безмолвие скорее угнетало.

– Почему ты меня тогда спросила про страницы? – не выдержал он.

– Что? – не поняла Вика, ожидавшая… нет, скорее надеявшаяся вовсе не на такие слова.

– Ну, тогда, на встрече.

– Я поняла, но… я же тебе уже говорила… Почему ты вдруг решил снова об этом спросить?.. Именно сейчас…

– Меня очень удивил твой вопрос… А почему ты забыла, книгу?

– Как можно сказать, почему забыла?.. – огорченно усмехнулась она. Значит, он всё-таки заметил. – Просто забыла и всё. Я не нарочно… Ты мне дашь другую?

Вика лукавила, Горенов попал в точку. Девушка вовсе не случайно, а специально оставила книгу на стуле. Вся ситуация с этим нелепым вопросом была ей неприятна, и вспоминать о ней, о маме с фамилией Гарсия лишний раз не хотелось. Совсем глупо платить за эти неизбежные воспоминания, которые будут стоять на полке и отсвечивать до тех пор, пока с оказией не переберутся в Испанию. Потому и оставила… Трусливо сбежала, стыдясь того, что книгу, подписанную Ольге и Уильяму, кто-то купит теперь лишь по невнимательности, а потом, открыв дома, огорчится, но будет уже слишком поздно. Кого-то она всё-таки подвела в тот вечер… А сейчас получается, что подвела любимого… Ладно, ладно, это же про себя, а не вслух. Пломбир моментально засох и превратился в неприятную жесткую корку, засиженную мухами.

– Люма тебе её разве не передала?

– Нет, а кто это?

Действительно, как Орлова могла отыскать эту девушку? И почему он до сих пор размышляет о Вике как об «этой девушке»? Насколько маловероятным казалось, что ему самому когда-нибудь удастся её найти? Но он очень захотел и нашёл… «Может, это судьба?» – спокойно подумалось Горенову. Для него такая мысль звучала куда менее монументально, чем для неё. Ну, судьба и судьба… В конце концов, мало ли он встречал на улицах людей, которые приходили к нему на презентации? Иногда даже Георгий их узнавал, а они его нет. И что с того?

– Надо ей позвонить… Это мой редактор, – сказал он серьезно и попытался встать, хотя это определённо противоречило Викиным желаниям.

– А ты бы хотел, чтобы я о чём тогда спросила?

Пришлось остановиться и задуматься. Легко рассуждать, почему заданные вопросы плохи, но какая тема была ему действительно интересна? О чём бы он хотел поговорить с «этой девушкой», столь пронзительно вульгарной тогда и поглощающее нежной здесь и сейчас?

– Я ещё думала спросить, о ком сложнее писать, о мужчинах или о женщинах, – призналась Вика и залезла по нему чуть выше, будто намекая изгибами своего тела на правильный ответ.

Вопрос Горенову очень понравился, но отвечать он не спешил. Это вызывало беспокойство.

– О женщинах, наверное? – продолжила подсказывать она.

– Вообще говоря, зависит от человека, – Георгий сам почувствовал, что слишком затягивает, а потому решил поразмышлять вслух, – но скорее о мужчинах. Видишь ли, есть много довольно глупых и тем не менее расхожих мнений, ставших присказками. «Краткость сестра таланта». Вовсе нет, они вообще не родственники. Есть масса прекрасных, хоть и многословных писателей. «Всё гениальное просто». Бред! Очень немногое из гениального действительно просто. «В споре рождается истина». Абсурд! В споре рождается только конфликт. Появление истины в ходе полемики – это случайность, происходящая не благодаря, а вопреки. «Талантливый человек талантлив во всём». Ахинея! «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Глупость! Что не убивает, вполне может оставить нас немощным инвалидом. В этом же ряду находится и общая точка зрения, будто женщины – сложные существа, и в них обязательно присутствует «какая-то загадка». Загадка дамы – это её прошлое плюс её подлинные желания, только и всего. Тут играет роль, что вы, барышни, слишком часто поступаете вопреки здравому смыслу. Мужчины не могут объяснить ваших поступков с позиций логики, которой привыкли руководствоваться. Однако всё названное вовсе не создаёт загадку, это создаёт проблему. А так женщины ничуть не более замысловаты. Скорее наоборот. Нами часто управляют идеи. Свои собственные или чужие… Например, почерпнутые из книг. Порой они захватывают всю жизнь человека, полностью контролируя, подчиняя его волю. А уж идеи могут быть какими угодно: и тривиальными, и очень непростыми. Именно потому я бы сказал, что писать о мужчинах сложнее. Женщину ведут по жизни инстинкт и красота. Это прекрасно! – Оратор понимал, что ходит по грани бездны, потому срочно был нужен эффектный финал. – Поверь, самое замечательное в моей судьбе то, что я, будучи мужчиной, работающим в книжной сфере, общаюсь практически только с барышнями, – сказал он и поцеловал её в ухо.

Было громко, как-то очень вызывающе, но по-детски мило. Никто из Викиных «бывших» никогда прежде не целовал её сюда. А жаль.

– Тебя послушать, мы куклы какие-то картонные… – сказала девушка, но в этих словах не слышалось недовольства. Она б ничего не имела против того, чтобы остановить это мгновение, но, как назло, никто не предлагал. Наверное, он прав, потому и Мефистофель приходит только к мужчинам…

– Вот, заметь, женщины всё время говорят «мы». И действительно, у вас есть глобальная общность целей, задач, устремлений. У мужчин же нет никаких «мы». «Мы» для нас может значить только «не женщины». Иногда так уместно сказать о компании самых близких друзей, об одноклассниках, о тех, с кем ты служил в армии или ходил в поход… Хотя какой поход без девушек, правда?.. Но «мы» на гендерном уровне не существует. Нет местоимения, объединяющего всех представителей сильного пола. У каждого своя идея. Своя! Даже если у кого-то они похожи или совпадают, мужики всё равно не становятся «мы». Напротив, это злит и разобщает ещё больше.

– А какая идея движет тобой?

Горенов ждал и опасался этого вопроса.

– Понимаешь, об этом нет смысла говорить. А может быть, и нельзя… Настоящие идеи превращаются в дела, а не в слова.

– В глаголы совершенного вида? – спросила девушка с лицом прилежной ученицы, которое не надевала уже много лет.

– Да, умница моя, – улыбнулся Георгий и снова потянулся, чтобы поцеловать. Она попыталась подставить ему ухо, но он настойчиво искал губы.

– Ты бы удивилась, если бы узнала, о чём я сейчас думаю… – произнёс Горенов загадочно. – То есть не прямо сейчас, а в эти дни, недели. Над чем я работаю в данный момент…

Сказав это, он несколько переменился в лице. Создавалось впечатление, будто удивился и он сам.

– А ты мне не расскажешь? – игриво спросила Вика.

Он покачал головой.

– А если я очень попрошу? – Она приподнялась на руках и её маленькая прекрасная грудь тоже заглянула Георгию прямо в глаза. – А знаешь, о чём я сейчас думаю? Знаешь, что я сейчас сделаю? – спросила она, всё приближаясь к нему.

Горенов, улыбаясь, кивнул. Он угадал. Угадал точно. Когда они закончили, уже стало пора собираться и уходить, Лена дала им только три часа. Что ж за дела?! Пришла, попросилась пожить, а теперь выписывает ему «розовые билеты». Впрочем, Георгию ни к чему замятинское право каждого на каждую. В «мы» он точно себя не включал. «Мы» – лишь «они», без него.

Ему нужна была только Вика. Это стало ясно так внезапно, что Горянов сам удивился… Георгий давно заметил, что, гласная в его фамилии могла дрожать, в зависимости от обстоятельств. Сейчас он чувствовал себя не Гореновым, не Горюновым, а кем-то другим…

И ведь не попросишь Ленку освободить помещение… Что там эти её восемнадцатилетние проблемы?! Чистый инстинкт: самка-дочь и самка-мать конкурируют за жизненное пространство, но загрызть друг друга всё равно не решатся, не принято. Потому создают больше неудобств окружающим, чем себе.

Ему нужна была только Вика.

– Скажи, ты веришь в любовь с первого взгляда? – спросила она, застёгивая юбку. Вопрос прозвучал настолько вовремя, что Горянов подумал, будто девушка слышит его мысли.

– А ты полюбила меня с первого взгляда? Тогда, на презентации? – ехидно спросил он.

– Кто тебе вообще сказал, что я тебя полюбила? – ответила она озорным голоском.

– Мы так и будем задавать друг другу вопросы?

– А ты что предлагаешь?

– Ты начала разговор, ты и предлагай.

– Тогда ответь.

Георгий пытался уклониться не случайно. Нет, он не верил, но как об этом сказать ей? Да и зачем говорить? С первого или не с первого, любовь или не любовь, он определённо чувствовал что-то большое, важное к этой девушке, которая из-за мамы, по чистой случайности, однажды пришла на встречу с ним… к нему. Какая разница, как это называть, если она теперь ему нужнее, чем другие?

Молчание звучало обидно. Вопрос имел принципиальное значение, и Вике хотелось как-то обнаружить себя в ответе. Может, не прямым текстом, но так или иначе… Она ведь всё сделала для него.

– Как ты думаешь, бывают на свете люди, предначертанные друг другу? Единственные… Которых ищешь, ищешь, ищешь… Кто-то так никогда и не находит.

Крайне неловко было говорить на подобную тему сразу после секса. Большая ошибка. Она сама уже пожалела, что завела этот разговор ещё до того, как Горянов начал отвечать. Вопроса, стоящего таким образом, он избежать уже не мог. Врать совсем не хотелось. Вика была ему дорога, и именно потому важно сказать всё, как есть.

– Да ну что ты… – Он на всякий случай крепко прижал её к себе. – Очередное общепринятое заблуждение. Кажется, Шкловский писал: если в блокадном Ленинграде мужчину и женщину оставить зимой вдвоем в неотапливаемой квартире, то рано или поздно они обязательно поженятся. Если вдуматься, это одна из самых грустных, но в то же время неоспоримых истин. Посуди сама: допустим, каждому человеку действительно предначертан кто-то один. Каковы у них шансы встретиться хоть раз? Давай конкретно, кто тебе сказал, что он будет жить в одном из тех городов, в которых ты когда-нибудь побываешь? Может, конечно, потому все и любят путешествовать… Но кто сказал, что вы будете говорить на одном языке? Любой здравомыслящий человек посмеялся бы над этим. – Георгий продолжал, прижимая девушку к себе всё сильнее: – Заметь, как это незатейливо и безотказно устроено у растений: кто вырос рядом, тот и муж. В сущности, семена падают в землю случайно. Так и люди случайно встречаются. Могут жить с одним, с другим, с третьим. Всё это так недолговечно, так хрупко. Словно кто-то играет в кости. Только кто?

Руки Горянова покрылись «гусиной кожей», зубы застучали, по телу пробежал озноб. Он словно ощущал холод блокадной зимы. Кругом смерть и враги. То есть самих врагов прямо здесь нет, но они рядом, потому могут ворваться в любую минуту. Тогда всё, конец. Повсюду слышится речь на языке, которого Георгий не знает. То есть пока никто на нём не говорит, вокруг свистящая тишина, или нет – пули и бомбы, – но везде мерещатся эти непонятные смертоносные слова, как предтечи грустных глаголов совершенного вида. Это ощущалось так живо. И пусть кто-то посмеет теперь сказать, будто он не ленинградец! Но рядом – она. И вот что удивило Горянова: ему совершенно не было страшно. Не страшно зимовать, а может, не страшно даже погибнуть здесь и сейчас с этой девушкой, которую он прижимал к себе. Что, если всё-таки существует любовь с первого взгляда? Допустим, сначала Георгий отреагировал на её внешний вид, на ротик, на фигуру, но, возможно, уже тогда за этим скрывалось нечто менее обыденное, чем похоть?

Вика резко присела, чтобы выскочить из объятий. Она схватила остатки своей одежды и побежала в коридор. Хотелось как можно скорее оказаться на улице. В данный момент она тоже ничего не имела против бомбёжек. Внезапно в замочной скважине заёрзал ключ, Лена открывала дверь.

– Вика, – быть может, он впервые назвал её по имени, – что ты? Ты меня не так поняла… То есть… Подожди… Не уходи.

Горенов рванулся за ней, но в прихожей уже стояла дочь, наблюдавшая, как неизвестная ей девушка торопливо обувается. Хороша! Молодец, папа…

– Викуля, подожди, пожалуйста. Прости меня… – Очень неловко было произносить всё это при Ленке. – Ваше поколение пока не понимает… Всё могло прозвучать странно и страшно… Вы отказываетесь верить, но послушай меня… Потому вы и делаете себе татуировки с именами, бабочками, драконами и иероглифами… Здесь нет никакой катастрофы, жизнь такова…

– О, я этого тоже наслушалась, – перебила его дочь, показывая всем розу в треугольнике, чернеющую на запястье. В своё время ответа на вопрос, что сие значит, отец добиться не смог. «Так… Ничего…» Роза – любовь, красота, недоступность, женственность, жизнь, цветение, тайна, молчание, радость, слава, печаль… Выбирай, Горенов! Треугольник – это любое триединство. Душа, разум и тело. Небо, земля и человек. Мать, отец и ребёнок. Отец, сын и дух. Инь, ян и хрень.

Георгий действительно не мог взять в толк, когда все люди вокруг успели покрыть себя татуировками. Вроде ещё вчера ничего подобного не было. Теперь же, куда ни глянь, с головы до пят, включая довольно пожилых…

Гостья не взглянула на Ленину руку, не подняла глаз. Быть может, именно потому та и не заметила на девушке знакомые серёжки.

– Замолчи, дура! – Горенов едва ли не впервые был так груб с дочерью. Она удивлённо пожала плечами, продолжая с интересом и растерянной улыбкой наблюдать за происходящим. – Вика… Я к тому… Татуировки делают люди, не представляющие себе, как на самом деле может измениться жизнь. Что вообще может произойти! Например, разве я мог ожидать, что у меня появишься ты?! Если бы мне об этом кто-то сказал две недели назад, я бы не поверил! – кричал Горюнов в открытую дверь. Торопливые женские шаги уже не были слышны. – Вика… – Он взглянул на Лену. – Вика, не подумай, это моя дочь. Я тебе говорил, Вика…

Он схватил куртку, одновременно нащупывая ногой ботинки.

– Сом, что ты делаешь? Она же моя ровесница! – произнесла Лена недоумённо. – Ты правда побежишь за ней?

– Выметайся отсюда сегодня же, поняла? – ответил отец настолько спокойно и холодно, что жутко стало даже ему.

Её глаза наполнились слезами. Дочь посмотрела на него точно так же, как тогда, в детстве. Они в школе праздновали «папин день», потому детям задали выбрать и выучить стишок по случаю. Леночка спросила у него совета. Он подсказал взять из Пушкина и открыл нужную страницу красивой красной книги с золотым рисунком. Георгий до сих пор отлично помнил свою крошку, поднимающуюся на сцену и декламирующую: «Прибежали в избу дети, / Второпях зовут отца: / „Тятя! Тятя! Наши сети / Притащили мертвеца“». Он считал, что это был успех, а она вовсе не хотела, чтобы над ней смеялись.

– Ты никогда в жизни не бегал за мной, – сказала дочь и отправилась в комнату квартиры, которую больше не могла называть своим домом.

15

Следующий день как бы и не начинался, он плавно вытек из предыдущего, словно желток из разбитого яйца. Да, была какая-то передышка забытья, но яйцо разбилось, это факт.

Горенов пришёл в себя поздно, и в голове стучала всё та же мысль, с которой Георгий засыпал: почему он всё-таки не побежал за Викой? Или побежал, но не догнал? Да, точно! Не попытаться – это какая-то несусветная, необъяснимая глупость, значит, так быть не могло. Не догнал… Что теперь делать?

Поставленный вопрос широко раскинул свои просторы, захватив всё доступное сознание. Раскинул… как море? Нет, скорее как осьминог или медуза, поскольку прикасаться к нему было то ли противно, то ли боязно. Откуда тогда возьмётся ответ? Прогулка здесь не поможет, ведь в ходе неё пришлось бы активно затрагивать вопрос… В таких ситуациях Горенов рассчитывал главным образом на сны, но, как назло, сегодня ночевал в тишине и мраке.

Специалисты возразят, скажут, что так не бывает. Дескать, видения составляют семьдесят четыре процента времени, которое мы спим – надо же, настолько точно подсчитали, не три четверти, а ровно семьдесят четыре процента – но, по крайне мере, вспомнить их ему не удавалось. Как бы добраться до этих недавних, но накрепко забытых снов? Георгий верил, именно там и скрылся от него ответ на вопрос «что делать?». Больше беглецу прятаться негде. Не могло же разгадки не быть вовсе, ведь раз он – Горенов – существует, значит, не должен бездействовать.

Ему очень нравился сон Павла, в котором тому явился Пётр I и сообщил, что жить правнуку осталось недолго. Во сне они вместе гуляли по городу – Георгий будто видел это собственными глазами – а на Сенатской площади прадед отметил, что здесь он будет увековечен. О планах Екатерины по установке Медного всадника Павел тогда ещё не догадывался, а когда узнал об этом, великий магистр Мальтийского ордена страшно испугался. А чего здесь бояться? Наоборот, радоваться надо, поскольку такой сон – прямое подтверждение, что наш мир сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Что в нём есть кто-то ещё… То ли неучтённые свидетели, то ли непосредственные участники событий. Гамлет же на месте Павла не струсил. Почему-то в книгах люди боятся гораздо реже.

Этот царский сон Горенов воспринимал даже не как легенду, а словно достоверное событие. Как свою собственную надежду. Хотя, в сущности, откуда такие подробности могли стать известными широкой общественности? Павел своей рукой нигде и никогда не записывал эту историю. Сам Георгий предпочитал не думать о происхождении сюжета грёзы, хотя, как ни странно, у него имелся ответ. Там, во сне, вместе с Павлом и Петром гулял кто-то ещё. Наблюдатель, писатель, вельможа, солдат, кто угодно. Не будут же две монаршие особы слоняться по ночному городу одни? Это как минимум небезопасно… Вот он-то всё и записал. А что случилось с ним потом, и как его звали, бог весть.

Размышления о Романовых в данный момент давались Горенову значительно легче и доставляли куда больше радости, чем мысли о себе самом. Кроме того, возникало чёткое ощущение, безошибочное, поражающее своей убедительностью чувство, будто сегодняшнее пробуждение не похоже на другие, на вчерашнее, на позавчерашнее… Что-то изменилось, вот только что именно? Ответ подсказало громкое урчание в животе. Точно, Лена не звала завтракать.

За окном становилось всё пасмурнее, и валяться было попросту неприятно. Минут через двадцать Георгий собрался с силами и всё-таки поднялся. Он вяло натянул штаны, нашёл тапки и поковылял к двери. В нескольких сантиметрах от порога белела остывшая записка: «Сом, иди есть. Извини, не хочу с тобой разговаривать».

Горенов вышел на кухню. Одинокая алюминиевая миска с кашей ждала его на столе. Новые тарелки он пока не купил, потому приходилось питаться из чего попало. На плите стояла кастрюля с остатками. Там было ещё порции три. Странно, обычно дочь варила в небольшом ковше, на один день, чтобы завтра есть свежую. Так или иначе, охладившаяся забота давала понять, что Лена ушла отсюда давно. Георгий подогрел еду, позавтракал и пошёл в её… для него – всё ещё её комнату. Вещи на месте. Отлично!.. Но где она сама?

Наде звонить следовало только в самом крайнем случае. Пока точно рано. Испытывать весь этот позор – слишком высокая цена, если малышка просто вышла в магазин за продуктами. Или всё-таки?..

Горенов робко поглядывал на телефон, и тот внезапно зазвонил. Наконец-то! Лена? Надя? Борис? Вика! Сколько вариантов… Конечно же, Вика! Люма…

– Добрый день, Людмила Макаровна.

– Ну зачем ты так? Я же всё объяснила…

– Как «так», Люда?

– …Словно я перед тобой в чём-то виновата.

– Не придумывай, пожалуйста. Что ты хотела?

– Скажи, – вздохнула она, – когда ты пришлёшь рукопись новой книги? Формально у тебя ещё три недели, но если бы ты мог…

– Люда, – перебил он её решительно, – я так понял, что ты ценишь откровенность и прямоту в наших отношениях…

Он мог дальше не продолжать. Орлова прекрасно представляла себе, что Георгий скажет, и этого нельзя было допустить! Произнесённые слова потом не смогут исчезнуть без следа. Если успеет, то всё, конец.

– Гоша! Гоша, подожди! Я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! – прокричал Горенов, и они оба внезапно замолчали.

– Гоша…

– Нет, Люда… К твоему сведению, после презентации я не написал ни строчки… И не напишу. Никогда! Потому что больше не могу.

– Почему? Что с тобой? Ты заболел? Ты пьёшь? Ты пьян? Что-то в семье?

– Нет, Люда. Ещё будут предположения? – Они оба вновь послушали тишину. – Я всё это ненавижу… Я же, кажется, тебе объяснял… Ты даже представить себе не можешь, до какой степени!.. Ты не поверишь, на что я готов, чтобы ничего этого больше не было!..

– Ты что, обалдел?

– Возможно, Люда. Возможно. Но только я прошу тебя об одном, не звони мне, пожалуйста, никогда… По крайней мере, по этому поводу. Целее будешь.

– Что ты хочешь этим сказать? – искренне удивилась Орлова. Уж услышать угрозу она точно не ожидала.

– Не больше, чем сказал. И заруби себе на носу, между нами… Лена, Лена, что случилось? Где ты была? Извини, – в трубке Людмилы Макаровны раздались короткие гудки, и она облегчённо вздохнула. По счастью, Георгий сам остановился в мизерном шаге от непоправимого. От того, что нельзя было бы отменить. А всё остальное… Ну, с кем не бывает. За все эти годы ей доводилось слышать и не такое.

Дочь изрядно промокла. Петербург выполнил свои вчерашние дождливые обещания.

– Где ты была? – повторил свой вопрос отец.

– Подожди, пожалуйста, – запыхавшись, она прислонилось спиной к дверному косяку. Только тогда Горенов заметил огромный пакет, который Лена притащила с собой.

– Ты знаешь, я думала это легче…

– Так попросила бы… – он потянулся к пакету.

– Нет… – она отдёрнула руку.

– Слушай, извини, что я вчера…

– Нет… – рявкнула дочь. Уставшей, ей надоели эти реплики невпопад. – В смысле не переживай. Ты имел полное право так со мной говорить. Я не о том. Я думала, это легче… Я спрашивала тебя про твою личную жизнь, словно в шутку. Оказывается, я никогда не хотела услышать ответ… Знать правду…

– Но пойми, она, эта девушка… мне очень дорога.

– Я понимаю. И всё равно злюсь на тебя… за маму. Как злилась на дядю Валеру за тебя. Мне неприятно видеть отца со своей ровесницей. Ничего не могу с этим поделать. Где ты её нашёл?

– Лена, она гораздо старше.

– Нет… Я не хочу знать даже этого. В общем, папа, я ухожу.

– Куда? К маме?

– Ну какая разница?

– Что значит какая разница?!

– То и значит, папа!.. У тебя своя жизнь. Я, может быть, впервые вчера это поняла, когда ты стоял здесь и орал, как влюблённый школьник… Мой папа!.. В общем, я принесла тебе полезных продуктов немного. Деньги взяла в ящике. И себе кое-что купила… Только прошу тебя, ни о чём не спрашивай, ничего не говори, ладно?

– Почему? – поинтересовался он по-детски.

– «Потому что молчание – золото», Сом, ты же сам так маме говорил.

Действительно, прежде эти галичевские слова Георгий частенько использовал в семейных спорах, по поводу и без, в качестве обезоруживающего аргумента. Что на них возразишь? Если Надежда и продолжала огрызаться, то после упомянутой цитаты делала это уже как-то робко и обречённо, не веря в собственную правоту. Наверное, хотелось золота. Хоть такого.

А ведь сам «Вальсок», знай она остальные слова, дискредитировал эту фразу на корню. Но жена категорически отвергала бардовскую песню, ей претило диссидентство, а значит, Горенов мог быть абсолютно спокоен и перезаряжать один и тот же патрон при каждой неурядице.

Стоило обратиться к первоисточнику – высказыванию царя Соломона – и из утверждения, будто «слово» всё-таки «есть серебро», вполне можно было сварганить какой-никакой контрдовод. Георгий знал об этой уязвимости, но разрушать собственный многолетний аргумент на глазах дочери…

Он смотрел на неё и не узнавал. Казалось, Лена повзрослела за одну ночь. Или он помолодел? Нет, дело всё-таки в ней. Та ли это девочка, которая однажды пришла к нему и спросила: «Папа, это сон?» «В каком смысле?» – не понял сначала Горенов. «Ну, всё это по-настоящему или мне снится?» Она ли приходила в слезах, выпрашивая конфеты, а Георгий великодушно объяснял, что хартия Всемирной организации защиты детей и Конвенция о правах ребёнка устанавливают её неотъемлемое право на одну сладость в день. «Если тебе не дали конфету, то ты можешь требовать», – успокаивал отец Леночку с улыбкой. Тёща, разумеется, не была посвящена в эти разговоры, и когда внучка в пять лет пригрозила ей Гаагским трибуналом, это было упоительно смешно. Убедить Надину мать удавалось не всегда, и дочь вновь прибегала к отцу со слёзным криком: «Папа, баба мне всё равно конфету не даёт!..» Ребёнок рано понял, что все проблемы от баб.

– Значит, каша на несколько дней у тебя есть. Дальше, надеюсь, придёт кто-то из твоих баб. Молодая, пожилая или какая-то ещё, тебе решать. Я пошла собираться.

Горенов растерялся. Стало совершенно непонятно, кто здесь, собственно, родитель. Останавливать её? Уговаривать не уезжать? Почему-то казалось, что как раз это было бы детским поступком. Вчера ему хотелось, чтобы Лена ушла. Так и происходит. В конце концов, что с ней случится?.. Да всё что угодно на самом деле! Кроме того, это было нужно вчера, а сегодня-то, собственно говоря, незачем. Где Вика? Георгий подошёл к столу, взял телефон и набрал её номер. Трубку никто не снял. Видимо, она внесла его в чёрный список. Оставалось лишь ждать, вдруг девушка сама позвонит.

– Ты к этому своему йогу поедешь, что ли? К Вадику? – крикнул Горенов через коридор.

Лена молчала. Похоже, не к Вадику. Кто знает, что там у них произошло. Скажет? Сейчас точно не скажет. А если сходить к ней на работу? Найти её заново. Один раз уже получилось. Когда дочь уйдёт, нужно сразу бежать в ювелирный магазин! Но если не к Вадику, то к кому?

– Лена, ты меня не слышишь? – спросил он, заглянув в комнату.

– Сом, я тебя прошу, пожалуйста, дай мне спокойно собраться, чтобы я ничего не забыла.

Хорошенький разговор… А как теперь вести себя с Люмой? И надо ли как-то вести? Честно говоря, Георгий сам не мог взять в толк, что на него нашло. Он всегда был человеком обязательным и сроки не срывал. Важный штрих к психологическому портрету: когда у Горенова имелся установленный дедлайн, он, разумеется, выкладывался изо всех сил. Но если незадолго до назначенной даты Орлова или другой редактор сообщали ему, что, в принципе, дело терпит ещё неделю, становилось гораздо хуже. Добавленное время полностью поглощалось каким-то сизифовым трудом – перечитыванием, дополнительной правкой того, что уже могло быть сдано в издательство в качестве чистовой рукописи… Однако и отложить работу, не воспользовавшись внезапно предоставленными днями, Георгий тоже не мог. Всё-таки, как бы он ни относился к своим сочинениям, вдалеке его манил горизонт совершенства.

Многие авторы, неизменно доделывающие и дописывающие тексты в последний момент, постоянно алчущие отсрочки, лишних суток, на его месте были бы счастливы таким «подаркам судьбы». Горенова же откладывание мучило, а многократные переносы «крайних сроков» выматывали и доводили до исступления. Но вот теперь у него не было никакого дедлайна. Он словно завис в лимбе между обещанным, но не могущим родиться детективом и родившейся, но не могущей сделать первый шаг книгой G.

Ему опять пришло в голову, что он давно не вспоминал об Истине, показавшей из колодца своё сердитое лицо и некрасивое тело. Мысль была не новой и потому смущала ещё сильнее. Отчего Георгий почти неизбежно спохватывается о ней именно тогда, когда идёт по городу? Да, он находился уже на Садовой улице, намереваясь как можно скорее добраться до ювелирного магазина. Лена ушла, она укладывала вещи тщательно и неторопливо, каждым движением убеждая, что не передумает. Дочь ни секунды не колебалась. Колебался Горенов. Не слишком ли легко и безропотно он её отпустил?

Казалось, город смотрел на Георгия осуждающе. Бытует мнение, будто дома в центре стали красить в жёлтый цвет для того, чтобы дождливый Петербург выглядел веселее. Такого эффекта достигнуть, разумеется, не удалось. Одна глупая женщина утверждала, что это – цвет бедности. Тоже не так. Это цвет поражения. Цвет убегающего меж пальцев выгоревшего от бессилия песка. Цвет пожухлых, забытых, непрочитанных страниц, неподписанных бумаг. Цвет зубов престарелого юноши, ведь чуть больше трёхсот лет для города – лишь конец детства. Сменилось всего десять поколений. Впрочем, стольких же генераций от Адама до Ноя хватило, чтобы человеческий род успел прийти в «негодность» и заслужить в глазах Господа тотальное уничтожение. А что, если сам Горенов – часть какого-то большого, высшего плана? Если он – Ной своего времени? Стоило так подумать, и в жёлтом цвете окружающих домов начинал проступать блеск торжества.

Обычный человек к подобным идеям не мог бы отнестись серьезно, но откуда тогда все эти мысли, если он всего лишь «обычный человек»? Почему они так настойчиво лезут в голову, опять-таки, особенно на прогулках? Кто ведёт с ним этот разговор? Предположить, будто собеседник – Петербург, Георгий не решался то ли из скромности, то ли из неуверенности в себе. Быть может, это говорит он сам? Сам, но другой. Другой он – другому себе. Трудно объяснить, но каждый, кто хочет испытать подобное, должен обязательно отправиться на море, войти в него и поплыть. Куда? Куда-то далеко, но не на лодке, катере или корабле, а вплавь, собственными силами, полагаясь только на себя. Например, к «центру моря».

С детства Горенов хотел отыскать эту таинственную точку. Отец однажды сказал ему, что если волны всё время бегут к берегу со всех сторон, значит, откуда-то они должны выбегать, логично? Их источник и есть центр, который никому пока не удавалось найти. Так Гоша заболел первой в своей жизни идеей. Шли годы, он рос, узнал физику процесса, но всё равно помнил и верил в слова отца о том, что где-то на воде есть важнейшая точка, которую ещё никто не достигал.

В ветреную погоду по большой волне бегут маленькие, словно у каждой крупной есть свой собственный центр. В штиль море выглядит почти гладким, но совсем ровным оно стать не может. Пловец смотрит вдоль воды, глаза постоянно на уровне поверхности, его не качает, он как бы сочится через полосы, прочерченные неуверенной детской рукой. Будто человек сам – жидкость, а вода – это такая ткань. Или словно волны не морские, а звуковые, и в них некто скользит сквозь тишину.

Так вот, отплыть придётся довольно далеко. Скажем, Байрон пересекал залив между итальянскими городками Леричи и Портовенере. Это, между прочим, почти семь километров в один конец. Кому-то хватит меньшего расстояния, кому-то понадобится большее, но даже у самого опытного пловца рано или поздно возникнет ощущение неуверенности, лёгкое волнение за собственную жизнь. В первую очередь следует достичь именно его. А уже после этого – плыть дальше… пока оно не пройдёт. Тут срабатывает странная логика: чего волноваться на таком огромном расстоянии? Всё равно рядом никого нет, случись что – никто не поможет. Хочешь жить? Значит, нужно сохранять спокойствие. Есть только вода, пловец и больше ничего.

Больше ничего… После того как эта мысль заполнит собой всё сознание, нужно сделать вот что: плыть дальше. Мах за махом. Вперёд и вперёд. Сколько? Трудно сказать. Пока, наконец, если всё правильно, не зазвучат голоса. Диалоги с какими-то людьми, порой незнакомыми. Или, наоборот, знакомыми, но невозможными, немыслимыми. Беседы, которые никогда не смогут или не могли произойти в реальной жизни. Обязательно возникнет фантомная ветвь бытия, не имеющая отношения к тому моменту, а то и к тому миру, в котором пловец оттолкнулся от дна.

Однажды во время подобного купания Горенов видел сон наяву. Это случилось ещё в Таганроге, до переезда. В яркий солнечный день ему казалось, словно вокруг ночь. Он плыл и плыл всё дальше и дальше, но наблюдал, будто человек лежит в воде на спине. И этот человек – как бы он. Только почему-то не моряк, а писатель или какой-то другой творческий работник. Проступали и иные отличия от знакомой судьбы: Георгий тогда жил у моря, а этот приехал в кои-то веки, отпускник. Вот он лежит, качается на волнах, смотрит в небо и разговаривает то ли с Богом, то ли с космосом. Просит: «Не оставь меня, пожалуйста. Поддержи и прости. Я не знаю, что буду делать, как буду жить, если ты оставишь меня». Говоря это, человек в воде неотрывно глядит на какую-то далёкую звезду. Почему он выбрал её? Однако у него не было сомнений, что адресат находится именно там. И вдруг звезда раздвоилась, словно от неё откололся кусок. Трудно разобрать на таком расстоянии, к тому же солёная вода нет-нет да брызнет в глаза. И вот Горенов поплыл дальше, а человек – то есть тоже Горенов – просыпается утром в номере гостиницы у моря. Стало быть, во сне прошла ночь, и он слышит по телевизору, что к земле летит какой-то астероид. Неужели кусок той звезды? Кто знает?.. Отпускник, например, не знает, но думает, будто так и есть. А может, это всё из-за него? И что же теперь? Все погибнут? Но тут сон закончился, вокруг было море и больше ничего.

Когда плывёшь, ощущаешь себя частью целого, чувствуешь единство с миром, с природой. Непросто понять, где кончаешься ты и начинается вода. Стихия диктует, подсказывает своё состояние, внушает торжественную возвышенность. Кроме того, поскольку в большинстве случаев купание происходит в хорошую погоду, то и настроение при этом лучезарное, радостное. Хотя тёплой ночью мысли тоже позитивные. От дневных они отличаются разве что бо́льшим масштабом и монументальностью. Разве днём станешь говорить с космосом, глядя в небо? Плавать под дождём – особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, правда, думы при этом бывают суровые, даже жестокие, но всё равно созидательные. Быть может, в ницшеанском духе.

Наверное, именно потому в воде хочется находиться как можно дольше. Старый рыбак сказал однажды Георгию: «Когда мы в море, Бог может не думать о нас. С нами ничего не случится». Эта странная мысль была Горенову очень симпатична, хотя на самом деле длительные заплывы он устраивать не мог. Максимум часа через полтора у него обязательно появлялись раздражения от солёной воды в подмышках и подколенных ямках – пришлось специально отыскать медицинский справочник, чтобы узнать название места. После этого каждый мах рукой или ногой в воде пронзал его болью. Противной, вязкой, немужской, от которой на берегу приходилось спасаться детским кремом с Чебурашкой. Потому, Георгий думал, Богу не удавалось забыть о нём надолго.

Проходя через рыночные ряды, он остановился возле молодого мужчины с подозрительным лицом. Что-то выдавало в нём ловкача и проныру. Причём, по всей видимости, в своём ремесле этот человек не преуспевал, поскольку был чумаз и одет довольно скверно. Горенову доводилось видеть здесь много всякого барахла. Кто-то распродавал пустые банки, стояла торговка старыми утюгами, один нелепый дед спускал за бесценок лампочки, которые, очевидно, выкручивал в общественных местах, поскольку некоторые были заляпаны краской. Много ли несчастный мог выручить на этом?

Совсем молодой паренёк, привлёкший внимание Горенова, продавал ключи. Без замков. Самых разных размеров и форм. Старые, изящные, начала XX века, от больших деревянных дверей с фигурным стеклом, открывавших гостиные в Толстовском доме. Ещё более древние, но простые, кованные вручную настоящими мастерами, запиравшие амбары имений. Наличествовали и штампованные новоделы от дешёвых китайских замков. Здесь лежали ключи на любой вкус. Сомнительный товар, но почему-то вокруг прилавка собрались люди. Они вертели их в руках, разглядывали, спрашивали: «А этот хороший?» Торговец едва ли не по-хамски отвечал: «Откуда мне знать?» – однако никто не спешил расходиться. Многие долго сомневались, звонили кому-то, советовались, но всё-таки покупали. Другие хватали сразу, будто специально приехали за уже известным им заранее ключом. Кто-то не мог решиться и уходил с пустыми руками, а также намерением вернуться позже.

Ценообразование тоже вызывало вопросы. Всё стоило очень дорого! Во много раз дороже, чем прекрасные новые замки с целыми комплектами ключей. «Это естественно, – подсказал низкорослый старичок, копавшийся на прилавке, его голова оказалась на уровне локтя Георгия, – ведь каждый из них может отпереть дверь, сундук или ящик, хранящий что-то очень важное. Здесь вы сразу платите и за ключ, и за сокровище». Ответ Горенова удовлетворил, вот только он не помнил, задавал ли вопрос вслух. И почему тогда торговец такой потрёпанный, если товар раскупают, словно горячие пирожки, причём за баснословные для этого хлама деньги? «Простите, а этот мне подойдёт?» «Откуда мне знать?» – вновь огрызнулся продавец. «Берите, не пожалеете», – посоветовал тот же добродушный старичок, выбиравший себе ключ с чрезвычайным вниманием.

«Эй, ты покупать будешь? – раздалось из-за спины. – Если не будешь, то отходи, дай другим посмотреть». Георгий пропустил торопыгу вперёд, продолжая недоумённо наблюдать за происходящим. Кто-то радостно подпрыгнул с криком: «Нашёл» – и поспешил щедро расплатиться, а потом, оттолкнув Горенова ещё дальше от прилавка, убежал прочь. «Вот он», – сказал старик торжественно и спокойно, как может прозвучать и слово «скипидар» при определённой интонации. Он поднял свой ключ над головой, будто показывая всем окружающим. Пенсионер отсчитывал сумму долго, тщательно выбирая мелкие купюры и монеты. Когда тот выходил, Георгий аккуратно схватил его за рукав: «Скажите, а что вы искали? Что он открывает?» «Что надо, то и открывает! Ишь ты!» – ответил старик злобно. Вся его любезность мгновенно улетучилась.

Казалось, происходящее не могло быть наяву. Горенов почти инстинктивно, хотя и сильно дёрнул себя за мочку уха. Стало обидно. Обидно из-за грубой реакции вроде бы приятного дедушки. Обидно потому, что он сам не может разобраться даже в том, спит или бодрствует. Обидно, что теперь болело ухо.

Неприятные ощущения в этом месте всякий раз невольно вызывали у Георгия воспоминания о Ленине. Обидно стало ещё и из-за того, что в его жизни слишком многое происходило «невольно», как бы без участия самого Горенова… Дело было так: в младшей школе Гоша разрисовал портрет вождя в учебнике литературы. Зачем? Почему? Несколькими днями ранее отец показывал ему червонец, на котором Ильичу робким карандашом кто-то подмалёвал казачьи усики и повязку на глаз. Тогда они вместе похохотали. Почему-то в школе всё было иначе. «Ты хоть знаешь, что это за человек? Ты знаешь, что он сделал? Да ты волоса его не стоишь, сопля зелёная!.. Дрянь маленькая!» – кричала Ольга Спиридоновна, противная старушонка, научившая весь его класс ненавидеть хорошие книги. Она сказала ещё многое, пока тащила Гошу за ухо к директору. Большинство её учеников потом не читали ничего. Остальные читали Донцову и Горенова. Каждому же интересно, что сочинил человек, ходивший с тобой в одну школу.

Для учительницы произошедшее имело куда более тяжёлые последствия, чем для него. Собственно, директору нечего было вменить ребёнку в вину, кроме порчи учебника. Что он мог сделать? Только взыскать с родителей какие-то копейки… Поколение Георгия уже и в пионеры-то не принимали, но это было трудно осознать вечной комсомолке Ольге Спиридоновне.

Воочию вождя мирового пролетариата Горенов увидел много лет спустя. В Москве, в ходе стандартных экскурсий, он неожиданно для самого себя – то есть опять «невольно» – оказался в Мавзолее. Стоя у ног своего обидчика, Георгий заметил, что если левая рука Ильича лежала расслабленно, коль скоро это слово применимо к покойнику, пропитанному глицерином, формальдегидом и спиртом, то правая была сжата в кулак, такой широкий, словно Ленин в нём что-то держал. «Не стоим, проходим, уважаемый», – пробасил часовой величественно, и Горенов почувствовал на себе исполинское уважение Гулливера к лилипуту.

А если у него в руке ключ? Конечно! И разумеется, в правой, ведь дело-то правое! Правое, хотя левое. Всё вдруг стало так ясно… Нахохлившись, Георгий принялся рьяно распихивать локтями толпу, пробиваясь к прилавку. Конечно, рука Ленина! «Рука Ленина»… Это о вожде мирового пролетариата или о его собственной дочери? У неё ведь тоже может быть ключ! Надо только его ей дать… Дальнейшие события развивались слишком быстро. Кажется, была драка.

Он не помнил, как вернулся домой, но Вику в тот день так и не нашёл. То ли ему сообщили, будто она ушла в отпуск, то ли сказали, что уволилась. Возможно, в ювелирном никто не говорил по-русски или самого магазина не оказалось на прежнем месте. Последняя версия выглядела наиболее предпочтительной благодаря своему книжному мистицизму, хотя и отдавала горечью, напоминая: Горенов здесь чужой, приезжий, неродной. В конце концов, есть ли у него хоть что-то своё? Только море, но оно далеко.

Действительно, в Петербурге близость стихии Георгий не ощущал совсем, не то что в Таганроге. Это сугубо литературная формула – «морской город» – представлялась тут обманкой, как и во многих других крупных поселениях, активно эксплуатирующих подобные слова. Культурный слой влияет значительно сильнее наличия портовых доков. Аналогично с историей о том, будто Петербург якобы вырос на болоте. Кто нынче поверит? Что в городе указывает на это? Ничего. То есть совсем ничего! Клюква в метро не растёт.

Наверное, морю не нужны большие города. По-настоящему оно пропитывает только маленькие, охватывая их полностью. Они не сопротивляются, поскольку им нечего противопоставить. Таков Таганрог. Таков, например, латвийский Вентспилс. Вот уж действительно подлинное морское место, без дураков! Ветер более двадцати метров в секунду на улицах считается нормой. Там нет вездесущих, обязательных голубей, населяющих площади и скверы, потому что их сдувает к чёртовой матери. Даже чайки не всегда могут приземлиться и пройтись, собирая свою булочную дань. Шквальный поток не даёт спать, он слышен постоянно, то шепчет, а то и кричит о море. Оттого в Вентспилсе невозможно забыть, что оно рядом.

Жирных таганрогских голубей не сдвинуло бы с места даже свирепое дыхание Балтики. А уж нежные ветра, витающие в глубине залива, их скорее ласкают.

Нет, причина не в море, не в том, что ему не нужны большие города. Наоборот, это они позволяют себе надменно отвернуться, делая вид, будто его нет рядом. Исходя из климата, ясно, что возле Петербурга отсутствуют песчаные барханы и джунгли, но есть ли море?.. Может, есть, а может, и нет. Само оно о себе уже не говорит, не напоминает. Зато над маленькими городками – небо, а здесь – небеса. Многим это больше нравится.

Где вообще всё, что Горенов когда-то любил? Куда делись дорогие люди? Их же было так много… Вернуть бы хоть то, к чему он привык, если любимое нельзя… Ком подступил к горлу. Георгий совсем один в Петербурге. Без моря, без близких, без друзей. Подумалось, что после переезда каждый предпринимаемый им шаг планомерно портил жизнь. То есть он стремился в том направлении, куда идти не хотел. Но уже пришёл… Невольно.

Из искрящегося светодиодами магазинчика доносились до боли знакомые песни, попса девяностых годов. Она раздражала как никогда. Думал ли Горенов в Таганроге, отплясывая под неё на школьных дискотеках, что именно эта музыка – то немногое, что будет сопровождать его всю жизнь, окажется долговечнее всего вокруг, надёжнее, чем мечты, и вернее, чем надежды.

Он бессилен… Бессилен и нищ. Ведь у него нет ничего… кроме единственной книги G и единственной идеи – плана, который Георгий начал воплощать так странно, нелепо, неловко, неудачно. Но если сейчас, в этот момент, в этом городе что-то всё ещё в его силах, то это именно служение миссии, которую он выбрал для себя сам. Нужно добиться, чтобы про него заговорили! Нужно совершить более амбициозное, вызывающее убийство, которое и самому автору даст почувствовать себя живым. Задушить старуху подушкой – не велика доблесть, не тот масштаб. То, что получилось легко, не создаёт эмоционального всплеска, духовной напряжённости, а потому и не может никого заинтересовать. Не произошло «поступка», свершения, не случилось «потери». Нужно найти другую жертву… Это должен быть человек заметный и… равный, а то и превосходящий душегуба – чего уж миндальничать – силой. Подошёл бы, например, тренер по бодибилдингу или инструктор по рукопашному бою. Вот была бы схватка Давида и Голиафа! Настоящий средневековый суд поединком!

16

Он никогда не был крупным. «Зато у тебя огромное сердце», – повторяла ему мама. Довольно скоро выяснилось, что и тут она то ли ошибалась, то ли врала: объём этой мышцы находился у него на нижней границе нормы. Ещё чуть-чуть, и пришлось бы попрощаться с мечтой о спорте. Впрочем, была ли она, эта мечта?

Когда в детстве его привели в секцию, тренер отказывался брать такого субтильного и маленького воспитанника. Но мама сказала: «Вы знаете, он так мечтает!.. Только о гимнастике говорит…» Сын посмотрел на неё вопросительно, потом перевёл взгляд на человека в спортивном костюме с замечательным металлическим свистком на пёстрой верёвочке. Ему казалось, что сам он тут вообще не имеет никакого значения. Будущий наставник о чём-то договаривался с его матерью, она просила, тот не хотел… А потом сдался. В сущности, одним больше, одним меньше… Это всё-таки не школа олимпийского резерва, а районная детская секция.

Вопрос о будущем стоящего рядом ребёнка тренера не волновал совершенно. А ведь в тот день решилась вся его судьба. То есть полностью, до самого конца, включая появление Горенова.

Тогда мальчик понял: мама почему-то очень хотела, чтобы гимнастика оказалась его заветной мечтой. Ладно, это совсем не трудно.

То, что в большом спорте у него не было никаких шансов, ему самому стало ясно на первом же городском соревновании среди юниоров. Он не будет членом национальных сборных или призёром международных чемпионатов. Сколько ни мечтай, как усердно ни тренируйся, как бы ни хотела мама, но против физиологии, против маленького сердца аргументов не найти. Какое-то время ему даже приходили в голову мысли о пересадке, но подобную операцию в стране делали редко, а уж без медицинских показаний, по желанию… Его желания вообще мало кого волновали.

Действительно, из-за такой физиологической особенности тренироваться приходилось очень много и тяжело, а прогресс шёл заметно медленнее, чем у однокашников. Странно, что мама, глубоко верующий человек, ни разу не подумала: быть может, её Господь предусмотрел её сына для чего-то иного? Так он приобрёл устойчивое пренебрежение к родительской вере. Вероятно, спустя годы именно это подтолкнуло его в лоно буддизма. Важнее другое: от таких перипетий судьбы юноша вовсе не озлобился, но стал ещё более заботливым и внимательным сыном. Друзья, а их у него всегда было немало, давались диву, не понимая, что именно здесь таилось его «вопреки», его «зато», его этическое торжество, единственная доступная ему безоговорочная победа. Она не имела отношения к состоянию чакры анахата. Скорее, это принадлежало к сфере спорта, ковки характера, преодоления того, что он стал разочарованием для матери и «недомужиком» для многих знавших его людей.

Они недоумевали, как йога может быть профессией? Такой тренер не куёт чемпионов, ничего не создаёт, не строит, не зарабатывает миллионы… Однако то, что он станет инструктором в фитнес-клубе, тоже решилось в тот самый злополучный день, хотя подобных заведений в стране тогда не существовало. В ходу было лишь понятие «аэробика». А куда ему ещё идти, чтобы устроить свою жизнь? Нагрузки небольшие, платят выше среднего. Да и, скажем прямо, в этом занятии он нашёл себя. Оно соответствовало его нраву, находило отклик в душе. Участливый и небезразличный наставник помогал и подсказывал всем, кто приходил на тренировки. То есть – на практики. Разве что во время особо трудных элементов иногда он специально отводил глаза, чтобы не видеть, как подопечные филонят. В иных же случаях постоянно наблюдал, прохаживаясь между рядами и поправляя то, как девушки выполняли асаны и пранаямы. Конечно, девушки, а кто ещё? Мужчин в зале он недолюбливал, поскольку был убеждён, что те приходят исключительно для того, чтобы бросать по сторонам блудливые взгляды, когда барышни встают раком или в адхо мукха шванасану. Отдельно в этой ситуации его выводило из себя собственное бессилие… Хоть один или два мужика всегда проникали в зал. Зачем они здесь со своими животами? Прежде чем им удастся правильно выполнять практики, придётся сбросить килограмм пять, а то и все десять… Но что он, как тренер, мог поделать? Выгонять клиентов из фитнес-клуба было разрешено лишь в тех случаях, если они дебоширят или, например, пьяны, но никак не по половому признаку. Хотя такие посетители очень мешали ему не только проводить занятия, но и сохранять веру в людей.

Упомянутая его вера держалась исключительно на женщинах. Даже на матери. Сам он никаких эротических мыслей в адрес приходивших девушек себе не позволял, хотя пару раз некоторые давали понять, что не возражали бы. Но он не мог. Нет, не в том смысле. Романы у него случались чаще, чем у многих других, вот только не с теми, кто посещал занятия. Знакомства никогда не происходили на работе. Слишком важно было оставаться профессионалом. Хорошим… Нет, отличным, идеальным тренером. Собственно, в этом состояла его последняя надежда, раз стать выдающимся спортсменом не удалось.

Конечно, теория йоги вызывала вопросы. Что значит быть «максимально расслабленным» и «предельно сфокусированным» одновременно? Как это – «почувствовать себя здесь и сейчас»? Есть иные варианты? Тем не менее упомянутые заговоры он повторял всякий раз, как и другие инструкторы, хотя смысл сказанного оставался для него загадкой. Впрочем, в отличие от многих, он, по крайней мере, задумывался о нём. Искал, читал литературу… Но книги только путали следы сути. Такие понятия, как «опыт полноценного существования», «состояние присутствия», «качество осознанности», «безмятежная осознанность», связывались воедино многочисленными абзацами… Всё плотнее и плотнее. Одно описывалось через другое, другое через третье, а третье терялось между строк. Похоже, у клубка не было концов.

Нельзя сказать, будто всё это оставалось для него совершенно таинственным. Понятно, конечно, до определённой степени… Но непонятно. Вот спросит кто-то, что такое «безмятежная осознанность»? В общем-то, ясней ясного. А объяснить сможешь? Ладно, не вслух, самому себе? Не можешь? Тогда читаем: «Осознанность – способность безоценочно проживать настоящий момент и присутствовать в нём на сто процентов». Вроде всё ясно… только как это? Надо же, так точно подсчитали, на сколько процентов присутствовать… Ей-богу, проще заучить, чтобы отвечать на вопросы любознательных подопечных.

А про «безмятежную…»? «Когда монах пребывает в созерцании тела, чувств, ума и объектов ума, ревностно, бдительно… в нём устанавливается безмятежная осознанность. И когда в нём устанавливается безмятежная осознанность, в это время монах приходит к первому фактору просветления, а именно осознанности. В это время он развивает осознанность. В это время он достигает совершенства в развитии осознанности». М-да… А меж тем – цитата из мирового бестселлера, одной из наиболее читаемых книг по йоге. Хоть сам автор осознавал, что пишет?

Однажды кто-то из посетительниц спросил: «Как понять, верно ли я выполняю шавасану или нет?» Кто-то… Разумеется, он запомнил её очень хорошо. Даже слишком! Растерянное лицо, большие щёки, запущенная фигура и совершенно новая спортивная одежда. Отличница, она пришла сюда для того, чтобы всё делать правильно. Хотя девушки в целом народ аккуратный, но от этой вдобавок доносился лёгкий синтетический аромат полиэстера, словно её всю только что купили в магазине и сразу отправили на занятие. Тренер вряд ли мог забыть ту, которая разрушила утлую идиллию его профессионализма. Проще было считать, будто он выдумал весь разговор. Потому она – не более чем «кто-то». То ли была, то ли нет. То ли человек, то ли фантом.

А ведь девушка всего лишь поинтересовалась, как понять, верно ли она лежит на полу. Вообще к шавасане – «позе мертвеца» – большинство посетителей фитнес-клубов относится иронично, словно к чему-то шуточному, глупому заблуждению древних индусов. «Это – один из краеугольных камней йоги», – повторяют инструкторы фразу, ставшую постулатом их веры.

С годами у него возник едва ли не рефлекс: слыша подобные вопросы, он складывал на лице загадочное, как кубик Рубика, выражение, намекавшее, будто ему-то ответ, разумеется, известен, вы же понимаете, такая базовая вещь… Потом тренер рекомендовал вопрошавшей подумать самостоятельно, давая понять, сколь неизбежно это приведёт к истине. Даже – к Истине! Дескать, не станет же великодушный наставник лишать свою подопечную радости удивительного открытия, которое, безусловно, повысит «качество её осознанности».

Честно говоря, ему казалось, что так поступают решительно все коллеги. Словно это – то ли закон, то ли правило инструкторов по йоге, то ли неизбежно вырабатываемый профессиональный навык. Удивляло лишь, что упоминания о нём он не встречал ни в одной из прочитанных методических книг.

Если кто-то настаивал на своём вопросе, следовало твёрдо повторить рекомендацию. Однако та девушка вовсе не настаивала. Она сказала: «Знаете, я просто вдруг перестала чувствовать границы своего тела. Это правильно?» Так легко и хорошо… Сколь же верно эти слова описывали всё, в том числе и его собственную практику, но… Почему ему самому они никогда не приходили в голову? Что же он в таком случае за тренер?

Конечно, Георгий ничего этого не знал… Собственно, ему не было известно даже имя инструктора, потому в разговоре о нём пришлось обходиться местоимениями. А ведь его звали Ильёй. Странно, да? Не Андрюшка, не Антошка, а Илья.

Они не были знакомы. Горенов просто ходил в тот же фитнес-клуб. Не на йогу, разумеется. Он занимался на тренажёрах, плавал в бассейне, ценил сауну, но тем не менее мельком видел этого человека неоднократно. Вокруг того часто вились юные девушки, чем Георгия, с одной стороны, было трудно впечатлить, но с другой это, безусловно, раздражало. Слух писателя едва смог различить их робкий вопрос о том, какую литературу наставник советовал бы почитать для лучших тренировок. Как же удивился Горенов, когда йог с улыбкой порекомендовал роман одного хорошо знакомого ему автора, чья низкопробность была возмутительной. Это касалось и человека, и книги. Инструктор пояснил свой ответ тем, что о практике читать довольно бессмысленно, куда важнее внимательно прислушиваться к собственному телу, а для досуга, отдыха и развлечения упомянутый детектив подойдёт как нельзя лучше. Главное, дескать, приходить на занятия спокойными и благодушными. Далее он разоткровенничался, признавшись, что вообще любит отечественные современные остросюжетные романы, поскольку они приоткрывают для него тот мир порока и бытовых преступлений, который ему совершенно чужд. Потому там всё ново и волнительно. Вдобавок, в отличие от зарубежных книг, эти написаны «о нас», о нашей стране, а значит, они понятнее и ближе. Йог восхищённо рассказывал, что в сочинениях коллег Георгия всё прекрасно и справедливо, а зло всякий раз получает по заслугам. Сколь бы хитрым и изощренным оно ни казалось, с помощью логики, доводов разума и благословенной случайности его сможет повергнуть даже самое малое, но честное сердце. В тот же миг Горенов определился со следующей жертвой.

Сейчас он ехал к нему. Чтобы узнать адрес, пришлось однажды проследить за инструктором до самого дома на другом конце города, в Озерках. Ничего сложного, ведь тренер не знал Георгия в лицо, потому в метро они спокойно сидели плечом к плечу, на соседних местах.

Замысел на этот раз был довольно трудоёмким, требовал немалых сил и экипировки. Горенов нёс с собой огромную сумку, потому опять не решился отправиться пешком. Тем не менее из подземелья он выбрался на «Политехнической», расположенной не на синей, а на красной ветке. Пятикилометровая прогулка перед делом могла пойти на пользу… но не пошла. Сколько он ни пытался, впоследствии Георгию не удавалось вспомнить её подробности. Город здесь нервный, странный, непривычный. Если бы весь Петербург был таким, он никогда бы не подумал сюда переезжать. Благо существенная часть пути проходила через парк «Сосновка», где, наконец, удалось сосредоточиться.

На этот раз в качестве «первоисточника» Горенов выбрал рассказ «Небесная стрела» Гилберта Кита Честертона, один из своих любимых. Книгу с собой он не брал, поскольку, очевидно, всё нужно было делать совсем не так, как со старухой. «Боюсь, не меньше ста детективных историй начинаются с того, что кто-то обнаружил труп убитого американского миллионера, – обстоятельство, которое почему-то повергает всех в невероятное волнение», – писал Честертон. На самом деле, разумеется, гораздо больше ста.

Многое в этом рассказе манило Георгия. И едва ли не петербургский «чёрный человек», появляющийся на первых страницах. И то, что убитый – убийца. Как практикующий автор, он любил подобные повороты. И то, что убийцей убийцы оказался верный друг, причём дальнейшая судьба виновника остаётся для читателей загадкой. Это, в сущности, очень правильно, ведь все эти книги, в отличие от современных, не про возмездие. В жизни оно редко оказывается заслуженным, потому не надо портить литературу надуманной, противоестественной справедливостью. Так рассуждал Горенов.

Однако более всего в «Небесной стреле» его покорил таинственный артефакт, коптская чаша, вокруг которой вертится действие. Её владельцы умирали один за другим. Конечно, публика думала, будто она несёт на себе проклятие, не прекрасно ли! Первый обладатель – «медный король» – после приобретения сосуда начал получать угрожающие письма от неизвестного, подписывавшегося «Дэниел Рок». Письма! Опять письма! Очевидно, для сюжетов прекрасных детективов почта тоже имела огромное значение. Быть может, потому жанр и выродился в сочинения вроде гореновских, что эта служба перестала играть в жизни людей заметную роль? Как известно, теперь она главным образом доставляет посылки из Китая. Кстати, данное обстоятельство будет иметь к предстоящим событиям определённое отношение…

Но главное – Дэниел Рок! Рок – это судьба! Именно судьба, не камень, не скала, потому что Георгий проверял, в оригинале его зовут «Daniel Doom». По сюжету этот вымышленный субъект «быстро прославился, хотя доброй славы и не приобрел. Робин Гуд и Джек Потрошитель вместе не были бы более знамениты, чем этот автор угрожающих писем, не собиравшийся, как вскоре стало ясно, ограничиться угрозами». Честертон будто бы написал эти слова про него, про Горенова, только – будущего! Ему следовало стать известным, именно как Дэниел Рок! Робин Гуд, Джек Потрошитель, Фауст, Дон Кихот, они все вдохновляли автора, но должны вскоре остаться позади. Георгию предстояло преодолеть их! Как же великодушно подсказывал ему любимый Гилберт Кит!

Последний владелец чаши – тот самый миллионер – выделял по пятнадцать минут в сутки для того, чтобы без свидетелей, в собственном неприступном замке, заперев кабинет на ключ, придаваться созерцанию своего сокровища. Горенову очень хотелось верить, будто подобные предметы, чья духовная ценность так велика, что они стоят многих человеческих жизней, всё ещё существуют. Это бы повлекло далеко идущие выводы. Если бывают материальные объекты, ради которых можно творить такое, значит, тем более есть и смыслы – нематериальные категории, требующие и разрешающие любые действия.

Георгий нередко пытался представить себе ситуацию, в которой он мог бы с серьёзным видом произнести: «Поймите, доверенная нам задача куда важнее, чем наши желания и жизни людей», и в ответ со всех сторон раздалось бы: «Да… Да!.. Действительно». В этой фразе всегда слышалось что-то литературно-патетическое, книжно-геройское, подходящее для сочинений Аркадия Живаго, тогда как найти место в подлинном бытии подобное высказывание не могло. Сейчас же глаза Горенова полыхали открытым пламенем реальной священной войны. Коль скоро в книге убивали ради сосуда, он тоже прольёт кровь ради чаши… ради текста… ради Честертона и других великих писателей, которые выдумали в том числе и его самого! Всё вдруг замкнулось, став осмысленным и гармоничным!

Вероятно, сама эта «предметная» идея, которую английский мастер жанра положил в основу своего сочинения, восходит к роману Уилки Коллинза «Лунный камень», в центре которого – огромный жёлтый алмаз, украшавший чело священного изваяния бога Луны. На кого из классиков только не повлияла книга Коллинза?! Кто не черпал из неё большим ковшом?! Автор создал образец «детективного мышления» – это не просто логика, не просто внимательность, не просто эрудиция и знание подробностей городской жизни, но нечто большее.

В «Небесной стреле» Честертон порождает новый артефакт. Он отказывается брать, скажем, наполненный легендами Грааль, выстраивая собственную мифологию на пустом болоте. Образ, разумеется, не случаен. Недаром коптам разрешили сделать пристройку непосредственно к кувуклии в Храме Гроба Господня. Георгий бывал в Иерусалиме и всё видел своими глазами. По ошибке он даже сначала подошёл к сооружению не с той стороны. Не заметив, как оказался у египетских христиан, Горенов встал на колени и поцеловал что-то там в полу… Быть может, это какое-то чудовищное преступление против веры? Теперь всё казалось не случайным! Смыслам становилось тесно, они неудержимо искрились вседозволенностью и рвались на свободу.

С собой Георгий нёс огромный альбом религиозных сосудов – книгу на французском языке 1988 года издания. В ней имелись и ёмкости вроде той, что участвует в «Небесной стреле». Подлинную оставить на месте преступления невозможно, очень дорого, да и вообще антиквариат слишком легко отследить. Но фотографии в книге достаточно, это прекрасный и совершенно однозначный намёк на первоисточник. Как там у Честертона? «На столике стояла коптская чаша; владелец поставил её поближе к окну явно для того, чтобы рассмотреть получше. А посмотреть было на что – в сильном и ярком солнечном свете драгоценные камни горели многоцветными огоньками… но Брандер Мертон, – убитый, – на нее не смотрел. Голова его запрокинулась на спинку кресла, густая грива седых волос почти касалась пола, остроконечная бородка с проседью торчала вверх, как бы указывая в потолок, а из горла торчала длинная коричневая стрела с красным оперением». И всё это в запертом кабинете… В неприступном замке… Задача, достойная Гудини… и Честертона… и Горенова.

Стрелы Георгия тоже имели красное оперение, но были другого цвета – люминесцентно-желтые, спортивные. Он приобрёл их в китайском интернет-магазине года два с половиной назад, а значит, риска, что вычислят заказчика, не существовало. Для чего они ему тогда понадобились? Может, собирался заняться стрельбой из лука? Теперь было ясно, причина в другом: некто заранее стал готовить его к предстоящей миссии, нашёптывать идеи.

Вся штука в том, что в рассказе отец Браун и другие пытливые умы начинают искать, откуда в Мертона был произведён выстрел. Это стремительно заводит расследование в тупик, поскольку на самом деле смертоносную остроконечную палку воткнули в него рукой, словно клинок или копьё. Впрочем, план Горенова отличался от этого, хотя внешнюю, визуальную канву он намеревался воспроизвести. Будет стрела, будет чаша, пусть и напечатанная в альбоме, какие тогда могут остаться сомнения у тех, кто обнаружит тело инструктора?

Обо всём этом Георгий думал раньше. Сейчас же он шёл по «медицинскому» району города – больницы здесь на каждом углу – в холодной тишине. Что за место такое? Как бы жертву не откачали…

Йог был даже чем-то похож на Мертона. Речь не о бородке и длинных седых волосах, а об общем свойстве внешности. Миллионер «на вид скромный, тихий человек, такого встретишь на улице – не заметишь». Это у них совпадало. Правда, далее Честертон добавляет следующую деталь, его герой был крайне влиятельным: «Если что-то с ним случится, волна землетрясений встряхнет весь мир от тихоокеанских островов до Аляски. Едва ли был когда-либо император или король, который обладал бы такой властью над народами». Вот это интересно! Ему, Горенову, предстояло сделать так, чтобы простой тренер по йоге приобрёл несоразмерное значение если не императора, не Христа, то… какого-то нового страдальца, которого прежде не бывало.

Смеркалось. Дом инструктора уже прочерчивался в промежутке между другими, точно такими же. Георгию опять повезло, на огромной восьмиквартирной лестничной клетке была установлена дополнительная дверь, отгораживавшая два жилища, в том числе и нужное. Это создавало пару трудностей, но решало массу проблем! Главное, значительно уменьшался риск разоблачения в самом начале операции.

Пятнадцатый этаж. Разумеется, на лифте. Горенов проник в подъезд, позвонив в квартиру на тринадцатом. Не повезло тамошним обитателям: вставать, тащиться к двери в такой тихий вечер. Конечно, открыли, кто станет разбираться. Пока всё нормально, даже если полиция потом спросит, они вряд ли вспомнят.

На первом этаже лифта ждал какой-то мужик. Неприятный, крупный, очень крепкий. То есть крепкий, оттого и неприятный в текущих обстоятельствах. Такого не одолеть, если вдруг что. Георгий замешкался. Надо было, конечно, сразу подниматься по лестнице, но теперь это выглядело бы странно, будто он испугался. Тогда незнакомец его точно не забудет. Значит, придётся ехать вместе.

Лифт долго метался где-то наверху, выполняя поступившие ранее вызовы. Горенов уже почти решил рвануть пешком, сославшись на длительное ожидание в качестве причины… Хотя с какой стати «сославшись»? Надо что-то объяснять?! Кому-то докладывать?! Глупости! Но двери кабины внезапно распахнулись.

– Вам какой? – пробасил мужик.

Ещё и лифт старый… Современные агрегаты не требуют общения с другими пассажирами, каждый просто тихо нажимает на нужный этаж.

– Пятнадцатый, – ответил Георгий.

Ты совсем рехнулся? Он тебя на детекторе лжи проверял? Кажется, ему было ниже. Тем более!

Кабина неторопливо оторвалась от земли и начала свой взлёт. Оба молчали. Горенов всё время краем глаза следил за тем, не смотрит ли спутник на него. Пока казалось, что нет. Видимо, у незнакомца были какие-то проблемы то ли с женой, то ли с любовницей, странный бежевый свёрток в руке напоминал подарок. Упаковка только очень уж скромная. Вряд ли любовница.

Они миновали третий этаж, четвёртый, пятый… Внезапно в лифте потух свет, он бессильно дёрнулся и замер.

– Ёб твою, – торжественно и медленно произнёс Георгий с совершенно нелепой интонацией. Он не любил браниться, но сейчас с усилием старался быть не собой, а кем-то другим. Фантазия рисовала сюжет, подходящий скорее для мультфильма: приведут его потом на опознание, а мужик сообщит, что подозреваемый, который ехал с ним, всё время матерился. Горенов на это с достоинством ответит, дескать, он-то матом не ругается. И всё! Чрезвычайно логично…

Волнение штормом опрокинуло здравомыслие. В такой ситуации следовало сидеть дома, а не кататься на лифте с незнакомцами, имея при себе всё необходимое для того, чтобы убить человека. Георгий внезапно заметил, как сильно у него трясутся руки. Пот с них буквально стекал бы на пол, если бы не перчатки.

– Здесь так бывает, – спокойно прокомментировал мужик. Горенов почувствовал, как тот повернулся и глядит прямо на него. Хорошо, что в темноте.

– Часто?

– Часто. Я не тут живу… в гости приезжаю… к сыну. – У нас с ним всего-то два часа в неделю. Теперь мать его орать будет… – спутник вздохнул. – «Ты даже к ребёнку вовремя приехать не можешь!» Я ей всё время говорю, что это лифт, а она не верит… «Почему я никогда не застрею?!»

– «Не застреваю», – сочувственно поправил Георгий.

– Что?

– Правильно – «не застреваю».

– Да что тут, блять, правильно? – ответил мужик без злобы, с отчаянием в голосе. – Я вот думаю, наверняка же врёт, да? Как так может быть, чтобы она – ни разу… а я – почти каждый раз.

– Может, перевес? – предположил Горенов.

– Шутишь? Нас же двое, я – сто десять, ты килограмм семьдесят шесть на глаз. Ещё сумка у тебя…

Значит, разглядел… Да ещё как! Не семьдесят, не восемьдесят…

– Может, по лестнице тогда? – Георгий продолжил проявлять инициативу.

– А чего сам не пошёл? Я-то видел, как ты приссал сначала в лифт со мной садиться.

Внезапно кабина вновь дёрнулась и поплыла вверх в полной темноте.

– Это как же он едет-то, без света? – спросил мужик, будто его спутник мог знать.

– А раньше так бывало?

– Как?.. Раньше включался свет…

– Лифтёр, наверное, запустил…

– Шутишь? – усмехнулся незнакомец. – Это ж автоматика всё. Там, – Горенов будто увидел, что он указывает пальцем наверх, – людей не бывает.

Кабина вновь остановилась, но на этот раз плавно. Двери распахнулись.

– Ладно, будь здоров, – сказал мужик и вышел, не оборачиваясь.

Георгий хотел ответить, но промолчал. Вдруг бы тот обернулся и в потоке света, шедшем с лестничной клетки, разглядел его ещё лучше.

Примерно одиннадцатый или двенадцатый этаж. Створки закрылись, лифт поднялся выше и выпустил Горенова, хотя тот не спешил выходить. Может, не надо сегодня? Опасно… Слишком уж много всего… Отменить операцию? Один этот свидетель чего стоит. И из мусоропровода такая вонь… Водянистым пальцем Георгий нажал на кнопку, чтобы поехать вниз. Машина не отреагировала, лампочка под стрелкой, указывавшей желанное направление, не загорелась. Неспроста? Вдруг стало ясно, что если он вернётся домой, то повторно уже не решится никогда… Всё пойдёт прахом. Бессмысленной окажется и смерть Марии Сергеевны. Ладно… Ради Честертона, ради книги G он сделал шаг, словно в дурмане, в бреду. Потом ещё один. И ещё… Бо́льшая часть внутренней работы сейчас была направлена на то, чтобы не допустить в разум сомнения. Хвала небесам, всё остальное он отлично продумал и рассчитал заранее.

Пятнадцатый этаж. Горенов встал у заветной двери, скрывавшей квартиру йога вместе с ещё одной. Огромную сумку он поставил на пол и вытащил из неё другую, маленькую, с тряпками и прочим инвентарём. В левую руку Георгий взял большую салфетку, которая, согласно надписи на давно выброшенной упаковке, отличалась беспрецедентными впитывающими свойствами. Таких с собой было немало. Удивительно, на книгах он не терпел подобной наглой рекламы, а здесь остановил выбор именно исходя из этих слов.

Горенов крепко держал салфетку тремя пальцами. Мизинец не участвовал, большой же растёкся по кнопке газового баллончика. Запасной вариант на случай, если что-то пойдёт не так. Он выдохнул и нажал на звонок. В перчатке, казалось, уже не было его тела, только вода. Услышав далёкий звук, Георгий незамедлительно присел, чтобы нащупать курок прямо внутри своего большого баула, и вновь встал в полный рост. В данный момент он выглядел очень странно: правой рукой Горенов держал сумку за её содержимое. Арбалет был скрыт полностью. Если бы кто-то увидел со стороны…

Щёлкнул открывающийся замок, чуть скрипнула дверь квартиры. Теперь ясно, не железная, так даже лучше. Заслышалось шарканье. Неудобные тапки? Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. По плану здания, общий коридор – меньше четырёх метров. Крохотные же у него должно быть шажки…

– Кто там? – спросил голос, будто спросонья. Недаром спальный район.

– Это я. По поводу занятий. Алексей мне вас рекомендовал. Мы виделись после тренировки. Я взял с собой коврик. Всё как условились, как вы сказали. – Для верности Георгий добавил, – деньги тоже при мне.

Набор бессмысленных предложений. Естественно, никакой договорённости не существовало. Имя Алексей тоже было выбрано наугад. Работал ли такой в клубе? Да наверняка. Дверь открылась. Йог предстал перед своим убийцей, растерянный, щуплый, несуразный. Он ничего не понимал. Раньше этот человек казался Горенову куда более могучим и достойным противником. Впрочем, подлинными врагами являлись те авторы, которых инструктор читал и советовал другим, а вовсе не он сам. На нём была белая майка, такая тонкая, что под ней проглядывало, как бьётся его маленькое сердце. Белую-то зачем сегодня надел?

О неподходящем выборе цвета Георгий думал уже тогда, когда торопливо заталкивал йога обратно к нему домой. Нужно было сделать это как можно скорее. Самый опасный интервал операции. Только бы никто не вышел, особенно из соседней квартиры. Горенов попал в живот, неудачное место, умирать будет долго, много крови…

Мгновение назад, когда дверь недоуменно открылась, убийца произнёс: «Извините, вот я пришёл…» – поднял сумку и нажал на курок. Целиться особо не стал. Как тут промахнёшься, расстояние меньше метра. Стрела вошла очень глубоко. Нет, не в сердце, значительно ниже и в сторону. Кто разберёт, где право, где лево? Если бы, как собирался, угодил в упомянутую мышцу, йог бы уже лежал без чувств, а так, пока держался на ногах, запутываясь в происходящем всё сильнее. Газовый баллончик теперь не пригодится, его – в карман. Сумку с арбалетом на пол. Георгий стремительно подскочил к онемевшему от боли тренеру и зажал рану салфеткой, чтобы как можно меньше красной жидкости осталось в общем коридоре. Он быстро начал заталкивать несчастного в квартиру, пока тот не потерял сознание. Хватило ровно на десять обратных шагов, йог рухнул на пол сразу за порогом. Опять повезло.

Из всех чувств реже всего нас обманывает обоняние. Именно запах способен вернуть к реальности, выдернуть за шкирку из мира иллюзий. В кино мы видим и слышим. Читая книгу, воображаем визуальную канву событий, а также звуки, можем представить себе и вкус. Однако возможности фантазии по части ароматов довольно скромны, даже спорны. Именно потому редкий спящий чувствует запахи в своих снах.

Горенову, как каждому современному человеку, доводилось лицезреть множество трупов. Преимущественно, разумеется, в фильмах. А уж столько раз он читал и писал о них… Георгий насмотрелся и нафантазировался вдоволь. Лужи крови, вывернутые кишки, отрезанные головы. Если происходящее здесь и сейчас чем-то отличалось от всего виденного и придуманного, то именно запахом. В кино смерть благоухает попкорном, в книге – типографской краской и бумагой. Кровью она пахнет только в жизни. И хотя совсем недавно ему доводилось уже сталкиваться с мёртвыми телами, прежде эта мысль его не посещала.

Пугающий приторно-солоноватый аромат заполонил общий коридор и вырывался на лестничную клетку. Чувствовать этот запах всегда страшно, ведь твоя собственная кровь пахнет точно так же как любая другая. Действовать нужно было скорее, но Горенов застыл. Возможно, он потерял на этом секунд сорок, а то и минуту.

Даже если быстро закрыть дверь в общий коридор, соседи из квартиры рядом представляли огромную опасность. Перед началом он проверил, их окна выглядели темными, но это же ничего не значило. Может, они спят и скоро проснутся, чтобы пойти работать в ночную смену, или в клуб, или на свидание. Может, напротив, дома никого нет, но кто-то вернётся с минуты на минуту. Войдёт, а тут Георгий в облаках кровяного аромата. Смог бы он убить и их? Убежал бы или сразу сдался? Трудные вопросы. Нельзя терять ни мгновения, чтобы не пришлось на них отвечать, а Горенов тратил время нещадно. Он стоял, будто только проснувшись и не понимая, что делать.

Внезапно до него донеслись звуки голосов. Кажется, сверху… Кажется, пара этажей… Опять повезло, они могли быть гораздо ближе. Георгий рванулся к сумкам, быстро забрал их с лестничной клетки, забросил в квартиру. Йог всё ещё шевелился и хватал воздух, словно пронзённая рыба на берегу. Горенов запер дверь общего коридора и принялся убирать брызги крови. Их было не так много, причём ни в один он не наступил, ничего не размазал. Снова чудное везение. Волшебные салфетки и моющие средства, взятые с собой, справлялись отлично. Сильный хлористый запах заполнил пространство, почуять кровь стало почти невозможно, а вскоре растают последние ноты аромата смерти.

Мимо по лестнице прошли двое мужчин. Георгий слышал их через закрытую дверь.

– Да я звонил, сколько уже?!.. Не могут они починить. Приезжают, потыркаются… При них-то он, падла, всегда работает.

– Вниз ладно, а вверх?

– Да мы-то и вверх пройдём, а Милка с мелким как? А зимой? А с коляской?

– Совсем охренели!

– Чем это так пованивает?

– Краска, что ли?.. Акриловая, похоже. Или поливинилацетатная. Нет, латексная!

– Да хлорка просто небось.

Голоса исчезали в шорохе тряпок.

Уборка в предбаннике заняла около шести минут. Впрочем, уж в данных обстоятельствах его внутренний хронометр сбоил наверняка. Всё это время Горенов прислушивался к звукам за дверью второй квартиры. Там царила полная тишина. То, что лифт не работал, в общем, оказалось на руку, быстро появиться никто не мог. Из дома йога шорохов тоже не доносилось. Георгий приоткрыл общий коридор, чтобы разбавить хлористо-кровяной аромат запахом мусоропровода. Три минуты он простоял так, переводя дух. Или одну? Или все десять, а то и больше?

Горенов закрыл наружную дверь, вернулся к тренеру и заперся с ним в квартире. Риска немедленного разоблачения более не существовало. Но вот уж где пахло кровью! Несчастный до сих пор оставался живым. Нежданный гость был бы рад прекратить его мучения, но как? Вытащить стрелу нельзя, а всадить ещё одну – невозможно, это не соответствует книге. Страдалец смотрел на него ошалелыми глазами и всё так же жадно глотал воздух. Георгию чудилось, будто он спрашивал… То ли: «Кто вы?» То ли: «За что?» На деле же йог стонал. В глубине горла булькало, скрипело, несчастный шумно кряхтел. Все эти странные звуки не давали убийце забыть, что перед ним именно человек. Ни сам несчастный, ни автор его мучений не могли взять в толк, отчего пронзённый не кричит. «Наверное, так обычно бывает, когда умираешь», – думал инструктор. «Повезло», – думал Горенов.

Приглядевшись, Георгий заметил, как, лёжа на спине, тренер очень медленно елозил руками. То поднимал, то опускал их… Ещё он едва сводил и разводил ноги. Совсем чуть-чуть, с амплитудой меньше десяти сантиметров, словно хотел прочертить ангела на снегу. Но вокруг была не белая крупа, а красное болото. Откуда столько натекло, если даже стрела не выдернута?.. «Вот крови озеро, его взлюбили бесы». Цитаты роились в голове Горенова… и почему-то мешали. Он удивился. Быть может, впервые слова из любимых текстов не служили опорой, а противодействовали. Бодлер, например, не позволял проявить запоздалую жалость. Честертон тоже оказался против, запретив стрелять повторно.

Георгий поволок несчастного в комнату. К шокирующему, страшному запаху он попривык. Сначала Горенов всеми силами старался не испачкаться, но сразу стало ясно, что избежать этого не удастся. Сменная одежда, разумеется, была с собой. Нечего беспокоиться, это в американских фильмах по волосу на месте преступления безошибочно вычисляют личность убийцы… Да что там по волосу, говорят, достаточно десяти клеток… Вроде у них на самом деле подобная процедура стала обычной практикой полиции. Более того, на Западе широко распространились домашние ДНК-тесты родословной и генетических заболеваний. Их результаты не только высылаются заказчику, но попадают и в общую государственную базу данных, после чего найти если не самого преступника, то его родственников – пара пустяков.

Своеобразный ультрасовременный «отпечаток пальцев» связывает воедино людей, в чьих жилах течёт одна кровь. В итоге для того, чтобы иметь доступ к генетической информации едва ли не каждого американца, было достаточно получить результаты всего от четырёх миллионов человек. Вроде бы не так мало. Но на данный момент тесты сделали уже почти тридцать миллионов.

Нет, в США Горенову пришлось бы гораздо труднее. Правда, и в тамошних новых детективах авторы зачастую «забывают» о ДНК-экспертизе. Естественно, ведь при наличии подобной возможности в них просто не завязался бы сюжет. Жанр гибнет повсюду.

Главное сейчас – не запаниковать. Пока всё шло по плану. Оставалось только не совершить какую-то серьёзную ошибку, но… произошедшее можно будет с уверенностью называть таковой, лишь когда шанс исправить её окажется безвозвратно упущенным. До того это лишь помарка, описка, невнимательность…

Георгий водрузил йога на стул, стоящий перед небольшим столиком. Голова несчастного покорно запрокинулась назад, как велела книга. У Мертона «торчала вверх» «остроконечная бородка с проседью», в данном же случае скорее имелся лысый холмик, покрытый мелким раздражением от бритья. Вот уж шавасана так шавасана. Если смотреть от двери, стрелу, как ни жаль, не было видно, её закрывал стол. Что ж, значит, заметят не сразу.

Только теперь Горенов позволил себе оглядеться в квартире. Он подошёл к шкафу. На полках пестрели развалы всяких мелочей. Резинки, напульсники, календари, визитки, фигурки, солдатики, зарядные устройства, капли для глаз, биологически активные добавки в порошках и таблетках… Лежали очки, компакт-диски, карандаши, ароматические палочки, зажигалки и книги, книги, книги… Кучи барахла! Но книг было больше всего. Причём на корешках тех из них, которые не имели отношения к спорту и йоге, значились известные и ненавистные фамилии.

На этот раз с выбором жертвы он не ошибся! Автор метнул злобный взгляд в сторону несчастного тренера. Тот, кажется, уже испустил дух, однако перед ним на столе лежало что-то очень знакомое. Как же Георгий раньше не заметил? Он сделал несколько шагов… Точно, это была раскрытая книга. Его собственная книга!

Буквально только что, может быть, час назад, сегодня утром или вчера вечером сидящий на стуле человек читал его, Горенова! Глаза несчастного собирали мысли, исторгнутые из сознания своего будущего убийцы. Возможно, он даже переживал за выдуманных им героев. Кто знает, вероятно, умирая, йог ещё помнил что-то из этого текста. Георгий подумал: как странно, в тренере курсировала «его собственная» кровь, но в то же время в нём жили какие-то посторонние бактерии и микроорганизмы. В нём содержалась еда, купленная в магазине или кафе… Она когда-то могла считаться «чужой», но убитый заплатил за неё, утвердив своё право обладания. Но вот ко всему этому «наполнению» добавлялись и слова Горенова. Принадлежавшие или всё ещё принадлежащие автору. Сейчас эти вокабулы медленно остывали и гасли вместе с вобравшим их в себя человеком.

Подобные мысли не стали ни откровением, ни неожиданностью. Очевидно, что крестовый поход уже почти святого в своих глазах Георгия был направлен в том числе и против его собственных сочинений, но одно дело понимать, а другое – увидеть, физически ощутить себя своим противником.

Сама собой пришла идея… Даже не так, ей не нужно было откуда-то возникать и заявляться… Витал в воздухе, буквально напрашивался вывод, как бы безусловная истина: чтобы такие книги меньше читали, их нужно меньше писать. Ему, Горюнову, тоже следует перестать это делать… или перестать существовать. А может, не «тоже», а – в первую очередь?.. Что, если в этом будет больше проку?.. Не губить других людей, а просто самоликвидироваться…

Внезапный звонок прервал размышления. Георгий рванулся к дверному глазку. Второпях он прошлёпал по всему кровавому болоту, как по лужам в детстве. Брызги разлетелись почти на метр, а сам он выглядел теперь так, будто кого-то расчленил. Вдобавок это перемещение оказалось абсолютно напрасным, поскольку в глазок был виден только общий коридор, выходить в который он не собирался ни в коем случае. Кто это мог быть? Горюнов замер. Нужно как можно скорее заканчивать здесь и проваливать подобру-поздорову, не разглядывая полки. А вдруг у этих гостей есть свои ключи? Главное, не сомневаться! Категорически! Особенно когда ты один и некому вернуть тебя на путь первоначального замысла. Всё-таки Лукасу стало гораздо легче, когда у него появились сообщники. А какое подспорье было у Георгия? Лишь точный и сложный план. Практически неосуществимый и даже невообразимый прежде. Конан Дойл в том самом рассказе про апельсиновые зёрнышки писал: «Один человек не мог бы совершить два убийства таким образом, чтобы ввести в заблуждение судебное следствие. В этом должно было участвовать несколько человек, притом изобретательных и решительных». Горенову предстояло показать, как классик ошибался. Он хотел сделать так, чтобы ничто в этом убийстве не указывало на предыдущее. Ничто, кроме литературной отсылки, намёка на мотивы преступника. Пусть лучше они думают, будто существует не один мститель, а целая группа! Пусть думают и боятся.

Повторно в дверь никто не позвонил. Георгий вернулся в комнату. Он открыл альбом на странице с одной из коптских чаш и разместил его поверх собственной книги. Сначала Горенов намеревался убрать детектив с фамилией и именем убийцы на обложке, но потом передумал. В этом виделось нечто поэтическое, какая-то рифма. Кроме того, когда одна раскрытая книга лежит на другой, сразу ясно: это не случайно.

Из маленькой сумки он вытащил железнодорожные билеты, найденные на вокзале. Их было три, но все – из Москвы. Два пассажира – мужчины и одна женщина. На пол в коридоре Георгий кинул помаду и флакон духов. Дескать, девушка собиралась и выронила в суматохе. Ранее планировалось написать губным карандашом на зеркале слово «прощай», но теперь он решил этого не делать. Во-первых – почерк. Во-вторых, нужно поторапливаться. В-третьих, уж слишком литературно. А в-четвёртых, кто мог знать, что у йога совершенно нет зеркал.

В мужском беспорядке, царившем в квартире, помада и так выглядела неожиданно. Кроме того, Горенов создал видимость то ли ограбления, то ли поисков чего-то. Он вывернул на пол ящики, скинул с полок почти все вещи. Добавил к этому принесённые с собой пустые коробочки для ювелирных украшений. Предварительно он специально поистёр и состарил их, как учили в интернете. Правда, вполне можно было обойтись без микроволновки. Её, к сожалению, пришлось выбросить, слишком пропахла пластмассой и жжёной тканью. А если взять взамен печку отсюда? Не дури! Она стоит копейки, зачем рисковать? Так, может, девушка и забрала? Мол, переехала к нему с «приданым». Вроде это была её микроволновка… Не дури, говорю!

Для ускорения процесса в кровяное болото он вывалил всю одежду. Опустошив самый большой шкаф, Георгий заметил на задней стенке плакат с изображением масонского знака – циркуля, наугольника и литеры G. Горенов растерялся от неожиданности. Увиденное никак не вязалось с образом нелепого субтильного йога. Чтобы лишний раз убедиться, он даже заглянул в комнату. Действительно, где этот человек, а где тайное общество с огромной историей…

Много лет назад Георгий сильно переживал по этому поводу. Ведь, как бы там ни было, он – петербургский писатель. Хороший, плохой или такой, которого лучше бы не существовало – не о том речь. Горенов – безусловный и непосредственный участник литературной жизни самого литературного города едва ли не самой литературной страны. И что? Почему же за все годы ему так и не встретился ни один вольный каменщик? Это, к слову, в колыбели российского масонства!

По понятным причинам, автору очень хотелось надеяться на существование тайных лож, орденов, знаний. Это бы означало, что всё устроено хоть немного, хоть на йоту сложнее, чем та чудовищная, звенящая ясность бытия, которую Георгий был вынужден изображать в своих книгах.

Куда пропали масоны со времён Павла I, Пушкина, Грибоедова, Керенского, Гумилёва?.. Казалось, «Великий Восток народов России» заседал ещё совсем недавно, но где он теперь? Не могло же никого не остаться? Горенов мечтал встретиться с членом ложи, который бы успокоил его. Взял за руку и объяснил, что на самом деле существует архитектор Вселенной, всесильный геометр, сочинивший и вложивший во всё свой чудесный закон. И есть люди, много людей, которые его знают. Эта мечта жила в Георгии так давно и безнадёжно, что он уже успел её позабыть.

«Ты на что рассчитывал? – усмехнулся злой голос внутри. – Колыбель масонства… Между прочим, этот город – исток и пионерского движения тоже. Читал на памятнике: „В 1923 году при фабрике „Красное знамя“ в Петрограде создан первый пионерский отряд“? И что? Самый умный? Решил всех перехитрить? В Таганроге его в пионеры не приняли, так он рванул в „колыбель“! Решил тут стать последним масоном-пионером-революционером! Ничего не выйдет!!!»

В одной книжке по психологии Горенов вычитал, что злость, постоянное ожидание подвоха и обмана – признак глупости. С тех пор он считал этот голос дураком. Разумеется, Георгий его не любил. Он уже давно не сомневался, что никаких масонов нет. А может, и смысла нет ни в чём, кроме, пожалуй, книги G. Иными словами, кроме того, куда он сам, своими усилиями пытался его вложить. Но вот с плаката на него смотрела другая «G», заключённая между циркулем и наугольником.

Возможно ли?.. Неужели он действительно был масоном? Неужели Горенов собственными руками убил того, кого мечтал разыскать много лет? Нет, наверное, несчастный йог тоже лишь надеялся на что-то такое, тоже верил… И сам себе выдумал… Иначе просто не может быть.

Георгий торопливо закончил, переоделся и вышел на лестницу. Экспериментировать с лифтом он не решился – застрянет ещё – сразу пошёл пешком. Снизу поднималась какая-то пара, пришлось прятаться на шестом на этаже, но в целом – без неприятных сюрпризов. По плану домой следовало снова ехать на метро, но на этот раз – с «Комендантского проспекта».

Произошло то, чего Горенов никак не ожидал: сегодняшнему убийству надлежало стать «одним из» эпизодов в ряду, но оно неожиданно изменило многое. Книга… Она более не могла называться книгой G. История G тут обрывалась, заканчивалась, как пройденный этап, оставаясь лишь буквой на задней стенке платяного шкафа новоиспечённого покойника. Скорпион нанёс сокрушительный удар своим смертоносным хвостом, и кольцо замкнулось, образовав самую надёжную и бесспорную форму на свете. Форму всего и нечего. Форму тайны и ответа. Теперь это книга O. Округлая, словно овал лица Истины. Словно её рот, не могущий, не имеющий более права молчать. Словно сам бездонный колодец, из которого она нашла в себе силы вылезти. Георгий ощущал огромную важность всего произошедшего, хоть и не понимал до конца, что именно случилось.

Сильнее всех других эмоций в нём говорила ненависть. Как же он мог! Как он мог быть… Нет, не так. Зачем он повесил в шкафу этот плакат? Или почему тогда, открывая дверь, не провозгласил: «Остановись, я брат тебе…»

Горенову совсем не хотелось думать о том, кто звонил в дверь. По законам жанра такие вещи не происходят просто так. В них должен быть смысл, значение для развития сюжета. Раз они не встретились возле квартиры, следовало ожидать, что человек, приходивший к тренеру, непременно появится позже. А если прямо сейчас он идёт по пятам? Впрочем, почему «он»? Может, это была женщина?

В спешащем навстречу мужике Георгию внезапно померещился недавно убиенный. Хотя этого прохожего он совсем не успел разглядеть, оба шли быстро. Но вот у ларька стоял другой, знакомое лицо с раздражением на подбородке. Вот – снова… И снова… Сознание не отказывало, потому Горенов понимал, что все они – мираж, какое-то наваждение. Должно пройти. Однако странно: прежде Георгий с тренером виделись всего пару раз, а теперь он узнаёт его в каждом. Кстати, как же звали этого человека? Пришлось даже замедлить шаг… А вдруг это и был Вадик? Нормальный сюжетный поворот! Хотя нет, скверно. Получалась какая-то бытовая личная месть, а не великая миссия. Приступ негодования вновь нахлынул на Горенова: теперь он ненавидел йога ещё и за то, что тот вполне мог оказаться любовником его дочери.

Георгий спустился в метро довольно поздно. С детства хорошо запомнилось, что в стеклянных аквариумах у эскалаторов дежурили пожилые тётки неприятного вида, но почему-то теперь в них были заключены совсем молоденькие девочки. Да все вокруг стали юны! Милиционеры, то есть – полицейские, вагоновожатые, водители, бармены, официанты. Женщиной теперь можно было называть существо вдвое младше Горенова…

Людей в вагонах осталось немного, они сидели тихо и, вяло потряхиваясь, катились по домам. Внезапно девушка напротив него закрыла глаза. Она сделала это вовсе нет так, как поступают отходящие ко сну. В её жесте было гораздо больше содержания. Смысла добавляло и то, что вдобавок незнакомка сложила руки вместе, будто для молитвы. Похоже, она действительно начала молиться или по крайне мере говорить с кем-то. Её напряжённое, усталое лицо вмиг покрылось складками и морщинами недюжинной сосредоточенности и боли. Оно выглядело потрясающе!.. Какая красота! Но это вовсе не женское изящество черт, а другое… Библейское, что ли. Сидящее напротив создание не имело ничего общего с типичной барышней своих лет… Хотя понятие «возраст» к ней было неприменимо.

От восхищения Горенов ненадолго отвёл глаза. Так делаешь, когда хочешь сопоставить предмет восторга с окружающей средой, вынырнуть в реальность, чтобы удостовериться в подлинности чуда и отсутствии обмана зрения. Почти все в вагоне неотрывно глядели на девушку. На её подлинную веру или настоящую любовь – кто знает, что и кому она говорила в этот момент, о чём просила, кого спасала. Каждый жадно хотел прикоснуться к красоте. Георгий снова повернулся к незнакомке. На её щеках уже проторились бороздки слёз, которые будто поддерживали на весу воздушные шарики, тщательно прошитые ресницами.

Все ехали откуда-то куда-то. Одна судьба бок о бок с другой. У многих, наверное, были причины просить о чём-то в слезах, но плакала только она. Горенов не помнил, как вернулся домой. Он только не мог забыть, что там его никто не ждал.

17

Внезапный звонок испугал тишину. Потом сразу принялись молотить в дверь ногой. Горенов спросонок вышел из комнаты, взял из кошелька пятьсот рублей одной купюрой и повернул ручку замка. Макарыч собирался сделать шаг в квартиру, чтобы по-соседски пожаловаться на тяжесть своего положения, а главное, прояснить, сколь фатально оно усугубилось с позавчерашнего дня… Или с понедельника… Когда именно он приходил в прошлый раз, не помнил ни тот ни другой. Алкаш-то понятно почему, а Георгий?.. Иногда Горенову казалось, будто их дом – это какая-то временна́я аномалия, часы здесь шли не так. Иначе. А может, и не шли вовсе. Как белая ночь – ночь, но не ночь.

– Ваще… – произнёс сосед, покачивая головой, и из этого короткого слова брызнули восхищённая благодарность, искреннее удивление щедрости и обида. Огорчало Макарыча в первую очередь то, что, по всей видимости, сосед, как и все остальные, считал, будто ему от людей нужно только одно. А если он долг пришёл отдать? Нет, ну, спасибо, конечно, но вообще мог бы и в дом пригласить. И откуда столько? Поднялся? А раньше-то по полтиннику… Или что, всегда мог пятихатку, но, сука, давал по пятьдесят? И почему фиолетовые, как синяк? Намекаешь, подлец?!

Макарыч взял деньги, но продолжал стоять в дверях.

– Чего ещё? Извини, не могу сейчас, – сказал Георгий чуть раздражённо. – Это тебе на сегодня, на завтра и вообще… на будущее. Прости.

«Дело понятное, но как-то не по-соседски, – думал гость. – А поговорить?» Ему этого остро не доставало. Макарыч всегда был довольно болтливым. «Не язык, а помело», – говорила о нём бывшая жена. Всякий раз пьяницу одолевала досада, что вновь не удалось пообщаться. За годы жизни бок о бок, в сущности, по душам они с Гореновым не побеседовали ни разу, хотя кредитовался он регулярно. В целом, конечно, понятно: моряк, серьёзный человек, куда там…

О том, что Георгий пишет, Макарыч вспоминал не всегда. А вот быть соседом «морского волка»… Это он считал не последним своим достижением и с гордостью сообщал о нём дружкам при всяком удобном случае. Словно флот для него – вроде вируса. Жить рядом с моряком – почти то же самое, что служить на корабле. Там-то они, поди, все тоже соседи друг друга.

Поскольку Горенов и Макарыч почти никогда не разговаривали, затруднительно было припомнить, с чего всё началось. Как возник этот славный обычай снабжать алкаша деньгами. Обещал ли Георгий, что будет безотказным и неисчерпаемым источником (вроде колодца) всегда? Нет ли здесь хоть какой-нибудь лазейки для прекращения оттока финансов? Когда-то этот вопрос стоял для него остро. Славное было время… Но уже давно Горенов относился к происходящему как к очередной, быть может, не самой приятной петербургской традиции. Щедрость была вызвана простым желанием, чтобы сосед подольше не возвращался. Можно сделать паузу хотя бы недели в полторы?

Георгий запер дверь и вернулся в кровать. «Кровать» – это когда спишь один. «Постель» – это когда вдвоём. Его важнейшие морские дела происходили теперь именно здесь. Сон устроен куда сложнее, чем принято думать. Как и море сложнее, чем вода с солью. Казалось бы, чего проще: заснул и спишь. Но нет. Наука предлагает разные подходы к объяснению физиологии этого процесса. Между учёными нет полного согласия, хотя чаще всего в нём выделяют от трёх до пяти фаз, которые в течение ночи образуют от четырёх до шести циклов. Методично: раз, два, раз, два, раз, два – как плавание.

Одним из основных инструментов исследования путешествий к Морфею являются электроэнцефалограммы, которые записывают волны. Альфа-волны и бета-волны – словно рябь на воде, а глубокая грёза, автономное погружение – это дельта-волна. Иными словами, ночью в нашей голове разливается море! Или мы сами становимся во сне солёной водой.

Когда человек спит крепко, в нём штиль. Именно тогда происходит работа с памятью. Горенов не сомневался: хочешь узнать, что было? Иди поспи, понимание придёт само собой. Хочешь узнать, что будет? Попробуй заснуть. Если повезёт, внутренняя стихия вынесет спасительный обломок судна, которое пока ещё цело и скрыто за горизонтом. Однако в данный момент Георгия интересовало не прошлое и не будущее, а настоящее. Именно настоящее – самая таинственная сфера для сна… если, конечно, не спишь прямо сейчас. Горенов дёрнул себя за ухо. Чёрт побери, оно так опухнет.

Дни и ночи сменяли друг друга, а новостей всё не поступало. Книга O стучала в его сердце, но как-то пугающе неритмично. Что делать дальше?.. Сколько дней прошло со второго убийства? Три? Семь? Туз? Туз – это одиннадцать. Да нет, уже значительно больше. Кажется, даже Макарыч за это время приходил не меньше одиннадцати раз. Что ещё случилось? Ничего.

Ночи Георгия стали слепы и немы, никаких видений теперь не было. Это мучило и пугало. Мама говорила в детстве, что если человеку снятся сны, значит, кто-то его очень любит. А если нет?

Как-то Леночка года в три-четыре пожаловалась, что ей ничего не грезится по ночам. Он страшно переживал тогда. Начал всё время укладывать её рядом с собой. Следить, как она спала. Улыбнулась ли? Испугалась? А может, шепнула какое-то слово? Без снов не годится.

Потом выяснилось, что в столь юном возрасте это обычное дело. Одни дети не отличают ночные грёзы от яви. У других с утра не срабатывает память. Третьи не знают, как рассказать, поскольку у маленьких не возникает осознанного желания спать. Они отключаются, не отдавая себе отчёта в том, что происходит, не находя в этом ни радости, ни удовольствия, ни спасения.

Теперь же эта проблема коснулась самого Горенова. Просыпаясь, он помнил только мрак и тишину. Целый колодец темноты. Вот уж действительно «репетиция смерти».

Георгий думал о том, что у многих убийц из классических детективов – в особенности, скажем, у героев По – временами возникала странная мысль, соблазн сознаться. Не так, как у Раскольникова, не совесть, не ощущение рухнувшей идеи, не желание искупить, не безумие… Родион Романович, кстати сказать, сны видел. Даже убиенная старуха приходила к нему, заливаясь «тихим, неслышным смехом». Горенов же Марию Сергеевну вообще не вспоминал, а йог всё чаще являлся ему наяву. Он то хохотал, то ругался, то шёл, то спал на скамейке, то пытался кому-то что-то продать, то вёл машину, а то стоял на Семимостье, глазея по сторонам. Всё происходило в действительности, тогда как ночные видения Георгия оставались порожним мраком. А что, если к нему просачивается пейзаж его будущего? Страшно, хотя, положим, здесь нет ничего нового. Подобное ждёт каждого.

Итак, соблазн сознаться… Точнее, потенциальная возможность сделать это в любой момент, хоть днём, хоть ночью, не давала покоя многим героям прекрасных детективов. Необъяснимая тяга погубить себя. Порой столь же таинственная, как их немотивированное или невразумительно обоснованное желание погубить других. Быть может, в этом заключалась констатация того факта, что на самом деле себя они угробили вместе со своей жертвой. В отличие от них всех, Горенов страстно хотел, чтобы его не поймали, а поняли.

Пустота ночей складывалась с пустотой дней. В сумме они, очевидно, давали ещё более бессмысленный ноль, сливались в лишённую углов бессодержательность всего. В бездонный и бесплодный колодец, наполняемый не из недр, а лишь бессильно собирающий пресную дождевую воду минут. Округлость этого ноля коварно тянулась к книге O. Но никогда! Пусть внешне цифра и буква похожи, что с того? Они похожи и на апельсин, станем ли делать из этого далеко идущие выводы?

Ежедневно Георгий проверял криминальную хронику. Он спускался за свежими газетами, это стало своего рода ритуалом, тщетным, но полным надежды, как многие человеческие обряды. Новостей не поступало. Он стал убийцей, но кто, кроме него самого, считал Горенова таковым? Он пролил кровь, но кому было известно об этом? Он совершил страшное во имя высокой цели, но кто догадывался о ней?

Ежедневной проверкой сводок ритуалы не ограничивались. По утрам Георгий искал аргументы в пользу того, чтобы позвонить жене. Днём думал, с чего можно было бы начать разговор с Люмой. Вечерами вспоминал о Борисе и Вике. Озадачивало то, как же легко они все сейчас обходились без него. О Лене же отец размышлял постоянно. С ней наверняка всё в порядке, иначе Надя бы давно обрывала телефон… Даже думать об этом не смей!

Какая путаница в голове… Прежде у Горенова возникала масса занятных ситуации и разговоров, начинавшихся с того, что его спрашивали: «А вы кем работаете?» Собеседниками выступали таксисты, соседи по палате в больнице, паспортистки, чиновники, секретари, кто угодно… Георгий традиционно отвечал со свойственной ему прямотой, что он, дескать, писатель, и этим ломал шаблон их реальности. В потоке привычных курьеров, менеджеров, мерчандайзеров, программистов и безработных литератор выглядел словно снежный человек. Сразу начинались либо хаотичные и напористые расспросы, либо раздражённое и пренебрежительное недоверие.

Как-то Горенов ехал на поезде. Купе – щадящая разновидность русской рулетки: повезёт с соседями или не повезёт, всё равно из замкнутого пространства никуда не денешься. В этом отношении плацкарт гораздо безопаснее – ниже ставки. Тогда он оказался запертым не с бузотёром, не с хулиганом, не с алкоголиком, а с болтуном. Тоже приятного мало. Сам Георгий очень хотел спать, а попутчику нужно было поговорить. Тем не менее он был трезвым и азартным, потому согласился на игру. «Ты откуда? Чем занимаешься?» – не унимался незнакомец, отвлекаясь от пространных рассказов о себе. Горенов понимал, что если ответит, то дальнейшие расспросы затянутся на всю ночь, а потому предложил: «Давай так, я тебе скажу, кем работаю, но больше ты мне сегодня вопросов не задаёшь. Согласен? Молчишь до самого утра». Болтун кивнул, и сразу пожалел об этом, однако уговор дороже денег.

Безусловно, услышать о себе: «Он – писатель» – куда приятнее, чем рекомендоваться подобными словами самостоятельно, но в данный момент Горенов вообще перестал понимать, кто он такой. Писатель ли? Допустим, есть книга O за его авторством, но что это доказывает? Почему-то казалось, что здесь и сейчас он скорее убийца. Убийца, но из-за книг, душегуб по литературной необходимости. Ему приходится проливать кровь ради себя или ради других? Вообще он действует как читатель или всё-таки как автор? Где Георгий находится? Если в Петербурге, то почему так часто думает про Таганрог? Он на суше или в воде? Раньше в подобных ситуациях выручал Борис… Впрочем, подобных прежде не бывало.

Кто поможет? Бывшие женщины – не вариант. Призма обиды, обманутые ожидания, эмоциональные воспоминания… Важнее, что никого из них Горенов не выбирал из-за выдающегося ума и сообразительности. Вдобавок ни одной не верил настолько, чтобы сознаться в убийствах. О серьёзных вещах лучше и правильнее говорить с людьми, которые никогда не видели вас без одежды.

Недавно ему звонил Денис – одноклассник из таганрогской школы. Хотя как «недавно»… Года четыре, пожалуй, прошло. Он тоже перебрался в Петербург и хотел увидеться. Слухами об известном авторе детективов давно полнился родной город. Интересно, где он взял номер телефона? Георгий хорошо знал, что нет смысла встречаться с друзьями детства, школьными товарищами, однокурсниками и другими людьми из давнего прошлого. Повседневность писателя, как правило, куда занимательнее и динамичнее, чем у них… Опять «они»… Обязательно получится что-то вроде «ужина с дураком», только наоборот. Будто на застолье позвали человека, который станет центром разговора. В прошлом Горенову доводилось несколько раз неосмотрительно принимать подобные приглашения. Он даже ездил в Таганрог на годовщину выпуска. Это всегда приобретает форму встречи с читателями. Монолог автора перемежается вопросами о том, как он пишет и поживает, что ест, какие книги любит и советует обязательно купить. При этом большинство собравшихся не брало и никогда не возьмёт в руки его сочинений, тем самым окончательно нивелируя все мыслимые отличия происходящего от презентации в магазине.

Что они могли противопоставить ему, создающему людей и события, своею волей спасающему и убивающему, карающему и милующему? Его жизнь наполняли драмы читателей из далёких городов, названия которых никто никогда не слышал до тех пор, пока оттуда Георгию не приходили окроплённые слезами письма. Нет, действительно, будь Горенов одним из собственных товарищей юности, он восхищался бы собой. Завидовал! Мямлил, что после училища пошёл работать туда-то… там и остался. Или, напротив, с тех пор на одном месте более пары лет не задерживался. Какие, собственно, ещё варианты? В лучшем случае чуть более твёрдо отвечал бы, что открыл свой бизнес и зарабатывает большие деньги, но письмам со слезами противопоставить всё равно нечего. Единственное, чем можно парировать – это дети, но ведь и у Георгия была Лена. Он бы обязательно завидовал себе, если бы только являлся не Гореновым, а кем-то другим.

Хотя, конечно, имелись и минусы. Например, расстраивало, что на любом мероприятии в самый неожиданный момент можно было столкнуться с кем угодно. Несколько раз на его встречи с читателями внезапно заявлялись женщины, которых он когда-то любил. Они расстались, потому что чувства прошли, вместе стало трудно, не интересно, иногда даже противно. «Я не могу тебя больше видеть!» «Ты мне не нужен!» Так какого же чёрта ты тогда сюда припёрлась?

Находиться на сцене – крайне уязвимое положение. Нельзя никого выгнать, вывести из зала за руку, сколь сильно бы ни хотелось. В любом случае нужно продолжать выступление, несмотря на то, что сердце стучит, как когда-то давно. Оно не здесь и не сейчас. Может быть, оно даже не твоё. Точнее – твоё, но не теперешнее… Это, в общем, и значит «не твоё». Ненужные, мешающие, малоприятные и массивные эмоции. А она сидит в зале, улыбается… Неужели ей уютно или лестно здесь находиться? Неужели не понимает? Дура! Нет желания ничего ей сообщать о том, что ты пережил и написал с тех пор… Именно ей. Посторонним людям – на здоровье, сколько угодно, не жалко. А она знать не должна!

Ещё Георгию вспоминались учителя на встрече выпускников. Это было нечестно! Те, кто рассказывал им про алгебру, литературу и русский язык, словно заключили какой-то договор… Они совершенно не изменились. Много лет назад эти люди казались Гоше и одноклассникам взрослыми, почти стариками. У некоторых из тех, кто сидел с ним вместе за партой, давно подагра и артроз. Двух человек уже нет в живых. Олька – та самая, с веснушками – располнела, поседела и выглядит так, что ей всегда уступают место в автобусах. А учителя остались такими же, как были. Наталья Викторовна, дорого продали душу Сатане, чтобы через триста лет, после ядерной войны, учить новых людей тому, сколько будет шестнадцатью двенадцать?..

В общем, звонить Денису – не вариант. И никому из давнего прошлого: ни одноклассникам, ни сослуживцам. С кем тогда поговорить, если даже Макарыч в очередной раз изгнан? Но где-то же должны быть его «свои»…

Литераторские мероприятия Горенов посещал крайне редко. Лет семь не появлялся на заседаниях в Союзе писателей. Кто там сейчас? Какие люди? Когда-то давно, только переехав в Петербург, он был счастлив, что его официально приняли в ряды тружеников пера! Тогда регулярные собрания и встречи, проходившие по линии Союза, он почти не пропускал.

Помнится, Георгий ещё старался быть пунктуальным и приходить к назначенному времени. Однако ему быстро надоело сидеть с растерянным видом по полчаса, потому он взял за правило обязательно являться позже. С годами интервал его умышленного опоздания увеличивался, но и встречи задерживались всё сильнее. Может, это было что-то вроде интуиции, а может, и нет: стоило Горенову перешагнуть порог, как некий грустный писатель или писательница – хозяин или хозяйка вечера – внезапно преображался, проводил взглядом по аудитории, состоявшей исключительно из коллег-литераторов, и произносил слова вроде: «Ну, наверное, все уже собрались… Давайте начинать…» В те годы Георгия ещё никто не знал в лицо, и он никого не знал, потому его приход воспринимался как едва ли не чудо – явление подлинного читателя, не связанного с остальной аудиторией обязательствами, выдаваемыми вместе с членским билетом.

При этом нужно сказать, что сами эти вечера порой были замечательными. Ничем не хуже тех, которые устраивались в крупных магазинах коммерческими издательствами для авторов, известных на всю страну. А на деле гораздо лучше. Наверное, потому Горенов и перестал сюда ходить. По крайней мере, в этом состояла одна из причин.

Прекрасные и яркие писатели рассказывали здесь о серьёзных книгах, но вся эта литература будто варилась в собственном соку. Происходящее напоминало высокую кухню, лишенную едоков – повара́ готовили, обсуждали друг с другом рецепты и ароматы, а потом всё съедали сами. По улицам города в это время ходили голодные люди, не подозревавшие о том, что совсем рядом для них накрыты столы.

Георгий вообще внешне больше походил на читателя, чем на автора. Где землистый цвет лица? Откуда приличная одежда? Он выделялся на общем фоне, поскольку ему сразу стало ясно, что существование писателя имеет смысл, только если он вызывает сильные эмоции. Внутри Союза у молодого литератора выбор невелик. Вариантов, в сущности, два: можно поставить себя так, чтобы тебя жалели или так, чтобы тебе завидовали. Но жалко тут было слишком многих. Да и не хотел он жалости, ещё успеется… Потому, а также по нескольким другим причинам, выбрал второе. Конечно, грех, но ведь не для него, а для других… Скотское замечание! Наградил ближних грехом? Нехорошо. Это стало ещё одной причиной, почему Горенов стал появляться на союзовских сборищах всё реже. Тогда он со многими поссорился.

Распри между писателями – дело обычное. Литераторы, как грибы, размножаются спорами. Хотя это лучшие из них – как грибы, а худшие – как плесень. Георгий неоднократно становился свидетелем смертельных обид и ругани, которая, казалось, вот-вот закончится дуэлью. В этом, кстати, нередко участвовал Доминик Петухов. Случалось Горенову и разнимать драки. Но вот что поражало: через некоторое время, скажем, месяца через два, непримиримые враги, между которыми пульсировала смертельная неприязнь, подкреплённая обещаниями взаимного возмездия, спокойно начинали беседовать, шутить и обниматься. Именно тогда Георгий, наконец, осознал, какую важную роль в литературной жизни играет алкоголь. Сам он в те времена почти не пил, а потому ссорился с людьми навсегда.

Сейчас Горенов входил в дом писателя на Звенигородской со смешанными чувствами… Кстати, в Петербурге он называется именно так – «Дом писателя». Одного. Интересно какого? Каждого, безусловно, интересовал вопрос, не он ли тот самый автор? Если же это место предназначено для всех, то именование «Дом писателей» представлялось более логичным. Как в Москве – «Центральный дом литераторов». Не одного же. Тут уж вообще, каждый встречный-поперечный – «свой». А столичный «Дом писателей» – это жилое здание напротив Третьяковской галереи, в Лаврушинском переулке, где обитали Пастернак, Пришвин, Ильф с Петровым, Паустовский, Эренбург, Агния Барто и многие другие. Трудно не чувствовать, даже через десяток стен, что рядом столько прекрасного. Литераторы ощущали картины, картины ощущали литераторов. Нет, никогда эти два города не смогут договориться. Ведь очень попетербургски – «дом», в котором можно встречаться, проводить вечера, отмечать дни рождения, но где в то же время существует бюрократическая машинерия с охраной и кафкианским оттенком, и где никто не живёт.

С другой стороны, назовёшь «домом писателей» – и понабегут, понаползут, как тараканы на хлебные крошки. Начнут предъявлять права. Не выгонишь потом, дустом не вытравишь. Напишет имярек что-нибудь, напечатает за свой счёт и спросит себя: «Я ли отныне не литератор?» А удовлетворившись ответом, помчится на Звенигородскую… Раньше на Шпалерную приходили. Всегда шли, очень уж много в Петербурге писателей…

В легендарном особняке Шереметьева на Шпалерной улице Горенов не бывал никогда. В марте 1993 года там случился пожар. Не дотла, здание восстановили, вот только труженикам пера, которым советское правительство подарило его в 1936-м, помещения не вернули. Удивительное дело, особняком Шереметьева оно осталось, а «Домом писателя» уже нет. Будто сгорели как раз эти два слова.

Пожар был таинственным и странным. Только так и могла полыхать подобная организация. Гуманитарии обвиняли во всём электричество – дескать, плохая проводка. Прозаики пеняли поэтам – возгорание началось после их мероприятия, да и разошлись они подозрительно поздно. Неустроенные литераторы винили бандитов – особняк вспыхивал несколько раз, всё было очень похоже на поджог. В последнем Георгий нисколько не сомневался. Вот только, по его мнению, это сделал кто-то из тех, кому отказали в членстве, в приюте… Несчастный наверняка полагал, что «Дом писателя» – именно его дом.

Горенов был так уверен, поскольку сам вполне мог бы совершить подобное. Однако не потребовалось. Когда он переступил порог, его приняли в Союз быстро и легко. Правда, какой порог? В те времена все петербургские литераторы оставались «бездомными», ведь здание на Звенигородской им передали только в 2008 году, и то – в конце декабря. Впрочем, скитание – дело полезное для любого текста, даже для камерной истории о домоседе, действие которой происходит в одном помещении.

Ладно, допустим, Георгий пришёл к себе домой. Но куда податься здесь? В какую комнату? Сначала нужно зайти в туалет, чтобы не решать второпях. «„Нужно“ – в нужнике!» – кричал на него первый редактор много лет назад, настаивая, что в тексте подобному слову появляться нельзя. Смешной был дядька, формалист. Фраза: «Существовала насущная необходимость зайти в туалет», – казалась ему совершенно естественной в художественном тексте.

Вымыв руки, Горенов поднялся по лестнице и попал в зал заседаний. Тот самый, из которого вышел семь лет назад. Стены перекрасили, двери поменяли, всё выглядело довольно новым. Сегодня, как и всегда, здесь собрались прозаики. Некий автор говорил о своём сочинении. Название выглядело странно: «Митральный клапан… – что-то там, – …Атлас». Вряд ли роман. Георгий прислушался. Человек с крупноформатной книгой в руках рассказывал, как важно следить за своим сердцем, слушать шум в ушах, какое значение имеет храп, сколько позволительно пить (по счастью, выяснялось, что неожиданно много)… Именно в Доме писателя подобные беседы об анатомии и физиологии смотрелись комично. Так казалось не только Горенову, потому в зале раздавались смешки. Похохатывал и сам автор. Это был такой трюк: давясь от смеха, он пытался с серьезным лицом назидательно вещать, как заботиться о своём здоровье, а значит, какую важность имеет его книга.

Присутствовало около пятнадцати их коллег – и Горенова, и сочинителя труда о митральном клапане. Вне зависимости от конкретного мероприятия в зале всегда сидело примерно столько. Люди менялись, их количество оставалось постоянным. После того как Георгий перестал посещать встречи, его место занял кто-то другой. Один убыл, один прибыл. Вроде бы всё по-старому, вот только Горенов никого не узнавал.

Есть такой литераторский пунктик… Или не пунктик… Многие признанные авторы в воспоминаниях и дневниках рассказывают о том, как переживали ощущение, будто любой человек им знаком. Если ты придумал довольно много людей, то встречные нередко находят каких-то предтеч, порождённых фантазией. Это уже не жизнь проникает в текст, начинается влияние в обратную сторону. Человеческий род представляется, словно собранным из конструктора, из известных и ограниченных по числу разновидностей элементов. Никакой неповторимости больше нет. Нет феноменологии и венцов творения. Всё изготовлено на скорую руку, второпях, по шаблону, в соответствии с иллюстрированной инструкцией.

Вот эта девушка – совсем как героиня твоего собственного романа. Сразу ясно, что глуповата, да ещё и травма в юности. Старичок похож на эпизодического персонажа из другого текста. Пусть сейчас он возник лишь на одно мгновение, но ведь и читатели «видели» его немногим дольше. В то же время автору известно о нём почти всё. По крайней мере, самое важное. На фронте дед едва не потерял ногу. Сильная контузия. Вернулся с войны, а жена не дождалась. Сначала вроде нормально, а потом изменила и ушла к другому. Стыдно ей, конечно, но что делать? Он не ругался, не требовал. Зачем? Даже если бы она вдруг захотела вернуться, как с ней жить-то теперь? Нет уж. Попробуй, расскажи кому на 9 мая. Ладно, проехали. А вот женщина… Её у тебя нигде не было, но она могла бы стать женой главного героя. Правда, пришлось сделать, что он вдовец. И правильно, ведь таких, как она, не бывает…

Получается, автор шагает по улице, а все лица вокруг кажутся ему хорошо знакомыми. По крайней мере, фантомы мерещатся в любом человеке, будто их всех выдумал он сам. Немного жутко, но потом привыкаешь. Главное, не потерять ощущение того, что всё это лишь иллюзия. Сон наяву.

Когда-то Горенов переживал подобное, но теперь было наоборот. Он стоял в этом хорошо знакомом помещении и растерянно глядел на собравшихся. Мужчины и женщины… Мужчин гораздо больше. Георгий никого не узнавал. Что за люди в его доме? Разве он их приглашал? Или дом всё-таки чужой? Чувства, рефлексы, интуиция, память – всё безмолвствовало, хотя вариантов писательских судеб в отечестве не так много, а значит, увидеть любого присутствующего насквозь немудрено.

Когда начался фуршет, стало полегче. Горенов тоже принёс бутылку, потому со спокойной совестью присоединился к столу, на котором появилось немало напитков. Он обжился. Кто-то протянул ему визитку. Под фамилией и именем было скромно выведено «писатель России». Кого? Чего? Какой падеж? Родительный? Амбициозно. Дательный? Великодушно, но нам чужого не надо. Предложный? Предлога нет… Но мог бы быть. Куда делся? Так везде воруют. А вот творительному здесь взять неоткуда ни при каких обстоятельствах.

Среди присутствовавших литераторов было трое лысых, но их черепушки поблескивали совершенно по-разному. Один производил впечатление человека, находящегося при смерти, смирившегося со страшным диагнозом. Другой – вылитый бандит, смотрелся вызывающе, не менее чуждо этому месту, чем автор книги про митральный клапан. Третьему лысина шла настолько, что, казалось, волос у него не было от рождения. Он выглядел очень складно, хоть и миниатюрнее, чем Маяковский.

– А я и не знал ничего об этом… Я какой-то девственный совсем, – долетали до Георгия обрывки разговоров. У него самого беседа ни с кем не завязывалась.

– Вот бы родиться веков на пять раньше. Ты мог бы познакомиться с Леонардо да Винчи! – раздался мечтательно-ироничный голос слева. – А в наше время всё уже придумано…

– На пять веков раньше я бы и был Леонардо да Винчи! – проблеял кто-то. Наверное, второй лысый. Георгий обернулся. Нет, так рассуждал другой человек.

Как же жалко это звучало из чужих уст… Все повторяют одинаковые слова. Горенову было неприятно, ведь он совсем не похож на этого… который блеял. Хотя ясно, что оглядываясь в прошлое, не так легко согласиться на меньшую роль. Но кто выступит в подобном амплуа здесь и сейчас?

Всё одно к одному. Георгий коллекционировал книги о том, как сочинять, о методах творчества. Не потому, что хотел найти в них что-то полезное для себя. Скорее, ему было смешно… и немного грустно. Насколько же одинаково разные авторы и теоретики рассуждали, как это происходит. Говорили, не сообщая ничего. Множили слова. Словно волшебники – а ведь литература из всех человеческих ремёсел, пожалуй, ближе всего к мистическому таинству – которые делали вид, будто силятся поделиться своими секретами, а на самом деле то ли не знали, то ли ещё надёжнее и тщательнее скрывали их. Рецепты у всех однообразные и формулируются примерно так: пиши и само получится… Если получится.

Чего стоят все эти пустые слова: «Чувствовать себя кем-то другим»… «Кто-то диктует»… «Истекать кровью на лист»… Для практикующих авторов это может выглядеть «правильными» рекомендациями, «дельными» соображениям, но что станет делать новичок, если ему посоветовать кровоточить на бумагу? Горенов впервые почувствовал, сколь категорически не согласен. Он хотел совсем другого. Пусть Георгий пока ещё не был готов диктовать самостоятельно, но больше писать под диктовку он не станет, это точно!

Глядя на собравшихся, он вспомнил случай, произошедший в этом же зале много лет назад. Один уважаемый автор рассказывал всем про свежую рецензию на свой новый роман. «Кажется, никто и никогда не говорил обо мне столь правильных, верно подобранных и справедливых слов. Вот честно, я бы сам лучше не смог…» – делился растроганный коллега. Горенову стало интересно и, придя домой, он разыскал обсуждавшийся отзыв. Критик – известная в узких кругах дама – в тексте дважды называла сочинителя «богом». Приятно, чего уж.

– Не чокаясь, – гаркнул один из присутствующих и поднял рюмку. От неожиданности Георгий вздрогнул, будто проснулся. Все вздохнули и выпили. Кто именно умер, он так и не понял, хотя похороны признанных членов Союза – важная часть литературной жизни. Дело невесёлое. Единственная отрадная мысль на подобных мероприятиях, что в данный момент хоронят не тебя. Если, конечно, действительно не тебя.

Горенов никогда не ходил на прощания с теми людьми, кто при жизни был ему безразличен и тем не менее в последние годы с коллегами чаще встречался именно на кладбищах. Авторы средних лет – в том числе и он сам – произносили прекрасные слова об ушедших старших товарищах. Молодым пока было не по статусу, они будут позже хоронить нынешних ораторов. Всегда звучали обещания никогда не забывать, помнить «уроки»… Именно на похоронах Георгий перестал верить другим писателям. Буквально через день после поминок они все становились такими же, как раньше. Глядя на них, нельзя было сказать, будто эти люди кого-то потеряли. Горенов ходил, всматривался, пытался найти следы горя в глазах, в поведении, в речи… Почему ты смеёшься, у тебя же учитель умер два месяца назад?!.. Великолепный поэт! Ты помнишь, что говорил над его могилой? Все так плакали, деньги собирали вдове… Почему ты ведёшь себя как ни в чём не бывало?!

Георгий помнил о смерти всегда. Когда в свой черёд ушёл один из самых важных для него литераторов, человек, которого он про себя или робким шёпотом называл наставником, долгое время не проходило и дня, чтобы Горенов не думал о нём. Сначала он часто приезжал на кладбище, потом перестал. Не было нужды, поскольку ему казалось, словно каждое утро он просыпается на могиле. Это ощущалось настолько правдоподобно, так доподлинно, что, быть может, именно тогда и родился замысел книги O, округлый, как овал фотографии, иллюстрирующей надгробный камень. Девять месяцев спустя Георгий впервые прожил сутки, не вспоминая об учителе. Заметив это, он очень удивился. Ему сразу стало досадно, стыдно, но потом нашлось в этом и нечто новое, дающее начало.

Смерти вокруг нас искажают поступь времени, создают лакуны, образуют чёрные дыры, делают его течение немонотонным. Горенову было известно: скажем, один писатель умер пять лет назад, а другой – всего год. При этом ощущалось, будто первого не стало буквально вчера, а второго нет уже давно… Или, может, не было вовсе.

Георгий умел скорбеть, однако удивительным образом совершенно иначе переживал те смерти, которые принёс сам. Почему? Стал ли он черствее, безразличнее? Как много вопросов… Кто ответит?

Он ещё раз огляделся. Рядом стояли неизвестные ему люди и говорили друг с другом, не обращая на него внимания. Все они были со своими ранами, своими проблемами, своими странностями. Один его знакомый писатель как-то решил, что он создаёт достаточно важные вещи, а потому неплохо бы попытаться прожить подольше, перейдя на «здоровое питание». Литераторы – люди преимущественно бедные, потому единственное, что он мог себе позволить – добавлять в дошираки, составлявшие основу его рациона, свежую зелень. Другой – уже драматург – каждый вечер употреблял кисломолочный напиток тан, чтобы в него проникал дух Макбета и, как следствие, Шекспира. Безумие? Может – да, а может, и нет, поскольку автором он был действительно неплохим. А если всё дело и правда в тане?

О присутствовавших людях Горенов не знал ничего подобного, но был уверен, что никто из них не счёл бы такое поведение расстройством рассудка. Каждый практиковал что-то в этом духе. Георгий разглядывал незнакомцев, размышляя, кто из них мог бы понять его историю про Истину, вылезающую из колодца? Если с кем-то и имело смысл посоветоваться про книгу O, то именно с ними. Но нелегко заговорить, когда тебя считают чужаком. Кроме того, рано или поздно беседа могла коснуться Марии Сергеевны и йога. Нельзя исключать, что его сдадут с потрохами. Равно как нельзя быть уверенным и в том, что никто из собравшихся не ходит ночами по городу с топором, движимый похожим замыслом.

Шанс был невелик, но всё равно взбудоражил Горенова. Прямо сейчас в зале мог находиться самый близкий его единомышленник, но как узнать этого человека? В чём могла таиться подсказка? Георгий ещё раз внимательно вгляделся в лица писателей. Землистый цвет, неглупые, грустные глаза. Внешне они все, как и прежде, казались ему почти одинаковыми, но насколько разные тексты скрывались за этими масками.

Заговорить Горенов всё-таки не решился, хотя, безусловно, почувствовал себя дома. Но даже при этом не стоит быть предельно откровенным и выбалтывать всё, что на душе. Это правило он усвоил за годы супружеской жизни.

Впереди мерцала вывеска «Парикмахерская». Удивительный цвет, совсем не похожий на тот, каким издали поманили его ювелирный салон и рыбный магазин. Георгий никуда не спешил, а главное, уже давно собирался подровнять волосы, потому решил зайти. Раньше его голову всегда приводила в порядок жена, но незадолго до развода она стала категорически отказываться. Надежда настаивала, что стричься дома нельзя, поскольку от этого в квартире скапливается негатив. Его нужно обязательно выносить и оставлять за порогом. «Зачем тогда мы тратили столько денег на семейного психолога, если достаточно сходить в парикмахерскую?» – грустно шутил Горенов. Ни в какую панацею он тогда уже не верил.

В качестве мастера ему досталась немного упитанная, но всё-таки привлекательная блондинка с очень тщательно завитыми в аккуратные волны волосами. Это была охотница. Точнее – женщина-рыбак. Как назвать такую? «Рыбачка» – скорее жена рыбака, но сама не промышляет. «Рыболовка»? Ужасное слово! Наверное, всё-таки «рыбачка», ведь муж и жена – одна сатана. Под мини-юбкой парикмахерши были колготки в мелкую сеточку, а сверху – сетчатая блузка. Нет, эта барышня сама – невод, ловушка. Не человек, а снасть.

Георгий легко располагал к разговору. Навык выработался с годами. Зачем зря терять время в кресле, если можно попробовать выудить что-то пригодное для текста? Женщина-сеть увлечённо рассказывала о недавнем телефонном разговоре со школьной подругой. Дескать, она давно так не смеялась. Даже голос сорвала. Наташа – так звали повелительницу его стрижки – делилась с ней историями о том, что нормальных парней в городе больше нет. От девушки сильно пахло перегаром, но при её внешности и весёлом нраве, а также отчаянном положении это казалось скорее милым.

Сеть была коренной петербурженкой, но всерьёз собиралась перебраться в деревню.

– А сможешь в деревне-то? – недоверчиво спросила пожилая коллега, колдовавшая у кресла слева.

– Вот родители тоже мне говорят… – Наташа сомневалась, но верила в себя. – Да всё там так же! Там тоже «Роллс-Ройсы» ездят, там тоже полно упакованных ребят, готовых скрасить мой досуг. – Она разразилась громким смехом.

На всякий случай Горенов решил сообщить, что женат. Пусть это и не было правдой, но из дальнейшей беседы хотелось исключить момент охоты. Он сделал всё элегантно, посвятив Сеть в то, что супруга отказывается его стричь, а также рассказав почему.

– Мне кажется, это пустое суеверие. А вы как думаете? Как профессионал… – поинтересовался Георгий.

– Мы тоже парней своих не стрижём, – дружно закивали парикмахерши.

– Вот кого ни стригли, со всеми расставались… Или изменяли, или уезжали, или умирали… Вот всегда! Ни разу такого не было, чтобы любовь до гроба, – со вздохом сказала пожилая.

– Парней не стрижём, потому что их нет, – задорно добавила Наташа.

Когда она принялась орудовать в его волосах… Боже, как это приятно. Горенову подумалось, что всё-таки девушка не прекратила охоту на него. На всякий случай он дополнительно уточнил с деланным интересом: «А вы детей тоже стрижёте? У меня дочь…» Сеть хмыкнула, кивнула и продолжила. Может, она просто не умела иначе обращаться с мужчинами?

– Тебе не холодно? – спросил её, проходя мимо, единственный парикмахер сильного пола. – Хочется тебя одеть.

Наташино лицо приняло растерянное, немного детское выражение. Все в зале подумали об одном и том же, но вслух никто ничего не сказал.

От прикосновений и нежного стрекота ножниц Георгий давно ощущал приятное движение внизу живота. Пока ещё можно было ничего не называть своими именами, словно не понимаешь, что происходит, как взрослые поступают при ребёнке. Надо сказать, Люмины настойчивые вторжения в его шевелюру никогда не вызывали ничего подобного. Орлова запускала руку, будто собственница, хозяйка. Наташа же была нежна и немного напугана, как бы опасаясь сделать что-то не то. Это очаровывало и покоряло.

Когда она взяла машинку, сомнений не оставалось, у него вполне полноценная эрекция. По счастью, Горенова прикрывала накидка. Только бы стрижка не кончилась в ближайшее время. Как назло, в полотнище имелось прозрачное окошко, позволявшее клиенту пользоваться телефоном во время работы мастера. Через него Сеть вполне могла заметить, что кто-то попался.

Впрочем, это звучало слишком громко. Безусловно, волосы были его эрогенной зоной, но что с того? Сама Наташа по гореновской шкале находилась на грани между «так себе» и «ничего». Существенно ближе к «так себе». Однако, когда она начала мыть ему голову, Георгию вновь пришлось переоценивать её положение… Парикмахерша залезала пальцами в уши не хуже, чем языками это делали Надя, Вика и другие. Так же нежно, так же приятно. А если бы она орудовала языком? Неловко говорить, но в этот момент он едва не кончил. Сдержался только потому, что подобный исход казался каким-то… недопустимо глупым и даже унизительным. С чего вдруг?! Разве он подросток в пубертате? У него бывали такие женщины, в сравнении с которыми Сеть и упоминать-то странно. Вот, например, Вика. Точно, именно Вика! Быть может, если бы не она, то Горенов решился бы продолжить с Наташей, а так… То ли ощущение неказистой бессмысленности и стыда, то ли мысли о его – именно его! – красавице свели эрекцию на нет. Тем не менее эмоциональное возбуждение и яркие впечатления от знакомства с парикмахершей остались. Да и подстригла она его прекрасно. Гораздо лучше, чем Надя.

По дороге домой ему встретился Денис. Георгий привык к подобным совпадениям, и то, сколь внезапно и беспардонно мысли об однокласснике ворвались сегодня в сознание, наводило на подозрение, что этого стоило ожидать. А как иначе? Сидевший в школе чуть праве и сзади, он и сейчас оказался справа, только на другой стороне улицы. Денис кричал: «Горенов! Эй, Горенов!» – но Георгий лишь поднял воротник и ускорил шаг. Наверняка и Ленин Вадик шатается где-то здесь поблизости. Если жив, конечно. Эх, знать бы его в лицо…

18

Похоже, ночью ему, наконец, приснился сон. Сначала Горенов не понимал, что спит. Это всегда очень хороший знак. Ключевой момент – забыть, как ложился в кровать. Просто внезапно Георгий обнаружил себя в огромном торжественном зале, где шла какая-то церемония. Золотые кинокамеры и несколько известных артистов намекали, что это, наверное, кинофестиваль. Сновидец оказался здесь как раз в тот момент, когда ведущий – его лицо тоже было знакомым – произносил формальные слова:

– Я понимаю, вы уже заждались, мы не станем вас дольше мучить. Я прошу… – Человек с микрофоном сделал жест в сторону прекрасной девушки, стоящей рядом в платье с блёстками. Та подошла, имея при себе конверт.

– Ой, я так волнуюсь, – хихикнула она и начала неловко его распечатывать.

– Остались считанные мгновения… Итак… – Бумажка, наконец, попала в руки ведущего. – Главный приз получает… Георгий Горюнов!

– Я поздравляю, – присоединилась красавица, искрясь ещё энергичнее.

Зазвучала торжественная музыка, многие стали кричать: «Браво» – и вскакивать с мест. Всё было так неожиданно. С одной стороны, хотелось поправить человека с микрофоном, указав, что его фамилию следует произносить «Горе-нов», но… ладно, с кем не бывает. Вот только… за что он награждён? И кем? Сейчас же нужно, наверное, подняться на сцену и сказать… Кого-то поблагодарить… А кого? Ну, допустим, семью. Это обязательно, так все делают, вне зависимости от ситуации дома. Есть у него семья? Допустим, есть. А ещё кого? Неплохо бы всё-таки понять, за что конкретно он отмечен…

– Знаете, а ведь это мой фильм, – внезапно вздохнул элегантный мужчина в смокинге, сидящий справа.

– Да что вы говорите?! – возмутилась пожилая дама слева. – Эту прелестную картину снял мой муж. Гошенька, ну почему ты молчишь? Вот так всегда, пока ты будешь скромно отсиживаться и помалкивать, те, что понаглей, пролезут вперёд. Благородство нынче смерти подобно, друг мой.

Её супруг, занимавший кресло за ней, высунул голову и самодовольно кивнул.

– Женщина, вы титры-то посмотрите. Там написано: «Георгий Горюнов». Вам паспорт показать?

– Мы, знаете, тоже много чего вам показать можем!..

Тем временем, пока Горенов слушал соседей, на сцену поднялся какой-то человек за наградой.

– Это мошенник! – вскочила возмущённая дама слева. – Горюнов здесь! Гошенька, друг мой, встань, пожалуйста.

– Самозванец! Горюнов – я! – закричал ещё кто-то, поднимаясь с места.

– Нет, это я!

– Мой приз, я победил! – возгласы раздавались со всех сторон.

Несколько «Горюновых» уже карабкались на сцену, полтора десятка пробирались через толпу. Началась суматоха. Первый, получивший статуэтку и диплом, предпочёл стремительно скрыться с наградой за кулисами, тогда как другие начали драться между собой, отстаивая право на фамилию. Георгий встать так и не решился. Он сидел растерянный, сомневаясь, стоит ли ему вмешиваться. Сомневался долго, пока не проснулся.

Ощущения утром были странными, весь этот сон запомнился слишком хорошо… Настолько отчётливо, будто Горенов всё ещё спал. Хотя прошлой ночью ему виделись и другие грёзы, которые ничуть не хуже запечатлелись в сознании. В одной из них, например, он гулял по Невскому. Возле Дома книги свернул на Большую Конюшенную. Вдруг прямо над ним из окна высунулась женщина и начала кричать: «Кобелина ты этакий! Писатель недоделанный!..» «Ну, Наденька… я же тебе объяснял», – ласково и виновато отвечал ей низкорослый мужичок, стоящий на тротуаре как раз рядом с прогуливающимся сновидцем. Его небось тоже «Гошенькой» зовут? Зачем во сне эти имена из жизни? Не может же всё время так совпадать. «Я тебе, покажу, паскуда, – не унималась „Наденька”, которая, кстати, внешне с его женой не имела ничего общего. – Держи, подонок!» Из окна полетели исписанные листы. Смешно, но как-то слишком прямолинейно. Право слово, его мозг наверняка мог бы изобрести нечто более изысканное. Впрочем, кто знает, как рождаются сны.

Гипотетическому же тёзке, стоявшему рядом с Гореновым, было совсем не до смеха. Махнув рукой от расстройства, он быстро зашагал вперёд и исчез из вида. Буквально через несколько мгновений откуда-то появились примерно такие же неказистые мужички – человека три или четыре – и начали рыться в упавших на брусчатку листках, нашёптывая друг другу: «Новые идеи, новые идеи!.. Нельзя упускать!..» Несмотря на весь гротеск ситуации, Георгий тоже рефлекторно схватил несколько бумаг, чтобы не остаться с пустыми руками. Он долго вглядывается в них, но разобрать написанное не удавалось. Один из «мародёров» робко подошёл к нему с вопросом: «Простите великодушно, вы будете брать?» Не видя большого смысла, Горенов в недоумении отдал листки. Неужели они понимают? Что это? Другой язык? Странный почерк? Чужой словарь?

Внезапно раздался крик: «Что ж вы, суки, делаете?!.. Налетели, стервятники!» Вернулся Наденькин «кобель»… Наверное, всё-таки супруг, поскольку выкидывать черновики любовника уж совсем моветон. Мужички кинулись врассыпную, побросав почти все бумаги. Только несколько листков они всё-таки утащили с собой. Тёзка глянул на Горенова и, покачивая головой, посетовал: «Вот ведь люди, а?» Георгий понимающе кивнул. Тот принялся собирать свои рукописи, и тут…

Что именно произошло, сновидец не понял сам. Нельзя сказать, будто он проснулся, но только почему-то сидел теперь на кухне, а в его сознании теснились разные истории – эта, а также инцидент на кинофестивале и другие, очень похожие. Хотя не просто «похожие». Очевидно, все они – ночные грёзы, сотканные из одного вещества. Тем не менее запечатлевшиеся события казались слишком свежими и чёткими для видений. Может быть, он их всё-таки придумал? В чём, собственно, разница?

Такое случалось и прежде. Много лет назад ему приснилось, будто он убил человека. Даже не так, утром он обнаружил себя на кровати, под одеялом, будучи уверенным, что убил. Застрелил из ружья. За что? Это была прекрасная, добрая и даже красивая женщина, которая сделала ему много хорошего. Почему же он её убил? Каковы мотивы? И как жить с этим теперь? Но тогда удалось разобраться. Хотя то, что это лишь сон, Горенов понял только час спустя, и это были крайне тяжёлые, мучительные и страшные шестьдесят минут.

Ночная грёза человеку как бы не принадлежит, она «спускается сверху», словно кто-то диктует. Но книги тоже надиктовывают… Возможно, и тем и другим даже занимается одна инстанция. Ладно, пусть это были сны. Тогда к чему они? Надо съездить к жене? Почему в сознании только вопросы? Вот ещё один…

Когда-то Борис рассказывал Горенову о том, как организована его работа на практике. В ноутбуке имелось множество файлов, в которые он почти ежедневно заносил возникающие идеи, мысли. «Подсказки бытия», – многозначительно называл это старый друг. По его мнению, одно из головокружительных свойств литературы – или вообще «сочинительства», поскольку оно равно актуально для высокого искусства, бульварных книжонок, статей, рецензий и всего прочего – состояло в том, что если писать продолжительное время, хотя бы несколько дней, а лучше – недель, месяцев или лет, то произведение может синхронизироваться с жизнью. Тогда происходящее вокруг начинает как бы работать на текст. Давать подсказки, намекать на ошибки, дарить идеи, развивать мысли, варьировать сюжет, если, конечно, есть сюжет. Главное, от качества создаваемого творения это не зависит никак. Друг настаивал, что со скверным писателем всё упомянутое случается ничуть не реже, чем с талантливым, и опыт Георгия полностью подтверждал такое наблюдение.

За годы литературного труда Борис разработал и отточил стройную систему классификации поступающих тезисов для удобства последующего использования. Записи он постоянно дополнял, переупорядочивал и по мере надобности включал в тексты. Но в какой-то момент возникли неожиданные проблемы. Автор стал замечать, что «подсказки» появляются куда чаще, чем нужно. Он не успевал их употреблять в сочинения, а только складировал в своей компьютерной картотеке. Кроме того, в их числе становилось всё больше таких, которые не попадали ни в одну из определённых им категорий. Набор разделов «системы» приходилось постоянно расширять, пока он не раздулся до огромных, практически невообразимых, а потому и не применимых на практике размеров. Было непонятно, куда записывать отдельные новые тезисы, а главное – зачем?

Друг выглядел таким трогательно растерянным, рассказывая об этом… Георгий же, без сомнения, предпочёл бы оказаться в его положении, а не в своём. Ничего подобного с Гореновым не происходило давно. Словно бытие не имело, не желало иметь никакого отношения к тому, что он задумывал и делал. Вероятно, оттого ему и не удавалось начать обещанный Люме детектив, текст не мог пустить корни в пустоте.

В следующий раз Георгий обнаружил себя уже идущим по улице. А всё то, что мерещилось прежде… о подсказках бытия и работе Бориса… Тоже – сон? Не исключено. Хотя на этот раз больше походило на воспоминания или сомнительную статью, в которую трудно поверить. Однако, может, кому-то снятся и такие сны.

Теперь Горенов знал наверняка, что в данный момент направляется к Наде. Думал он при этом о Лене. Готовился. Бывшая жена, понятно, станет орать, а Георгий – возражать: «Не надо было доводить ребёнка до того, чтобы она уходила из дома». Это всё предсказуемо. Но только, если бы сейчас его спросили, кто он такой, Горенов не стал бы долго сомневаться в своей обычной манере, а сразу ответил: «Я – отец». На самом деле в голову пришли бы два слова – «отец» и «писатель» – но что-то не позволяло озвучить вторую ипостась.

Казалось бы, литератором он стал по собственному решению, осознанно, а вот отцом… Когда их с супругой чувства начали заметно ослабевать, Георгий поднял глаза к небу и просил любви. Ему очень хотелось вновь испытать те фантастические эмоции, которые он когда-то ощущал так остро, стоило лишь его Наде войти в крохотную комнатку общежития. Наивно. Трогательно. В свою «молитву» Горенов не верил сам, но всё же надеялся, что кто-то там услышит и пошлёт встречу с какой-нибудь замечательной женщиной, которая станет его новой женой или – к чёрту брак! – спутницей жизни в прямом смысле, но без штампа в паспорте. Вместо этого появилась Лена. Сначала Георгий даже обиделся, но потом всё изменилось. Если бы ему кто-то сказал заранее, он бы никогда не поверил, что можно так сильно любить…

Отцовство стало для Горенова крайне важным. Вообще отношения между родителем мужского пола и ребёнком казались ему едва ли не краеугольными, самыми осмысленными, поскольку они лишены очевидной, бездумной физиологической компоненты, которая полностью девальвирует материнство как духовную связь. Близость детёныша с самкой, обусловленная инстинктами, пуповиной и утробой, не имеет отношения к таинству бытия. То же, что связывает с отцом, требует веры, может нести отпечаток мистической подноготной или сакрального знания, откровения. Это чем-то сродни религии. Не далёкой, описанной в древних книгах, препарированной в пыльных трактатах, а очень конкретной, близкой, доступной каждому мужчине.

Георгию казалось, что женщины от природы не могут чувствовать себя частью чего-то большего. Это огромная проблема, практически диагноз – острый дефицит связей. Именно потому порой, особенно в молодости, страсть к противоположному полу поглощает их целиком. Мужчина может стать «всем», заменить целый мир, ради него можно уйти от родителей, переехать в другой город, бросить работу, изменить жизнь. Но это обязательно проходит со временем. О столь решительном шаге потом нельзя не сожалеть. Эти связи иллюзорны и эфемерны. И тогда женщины снова остаются одни. А вот когда у них появляются дети… Мать так сильно ощущает невидимую нить, соединяющую её с ребёнком, что она кажется ей смыслообразующей. Именно потому, рассуждая о своих отпрысках, дамы часто говорят «мы», будто не ощущая себя суверенными существами. Мужчине же важно создать кого-то самоцельного, жизнеспособного, отдельного, обладающего собственным потенциалом.

Где же сейчас она, его любимая девочка? Что, если всё-таки тем йогом был Вадик? Что, если Лена пришла к нему, увидела тело и всю ту кровавую картину, которую он создал своими руками? А если она сидит там в шоке до сих пор? Нет, конечно. Слишком фантастическое совпадение. Кроме того, как раз тогда она сразу бы вернулась домой – туда или сюда… Но если дочь не у него, то где? К какому ещё мужику она могла пойти? Да, собственно, к настоящему Вадику. Хотя не обязательно к мужику, разве у неё нет подруг?

Сколько бы Георгий не гнал от себя эту мысль, он всё равно представлял Лену вошедшей в ту комнату, слышал её крик и почему-то сразу вспоминал, как однажды они вместе отпускали на небо божью коровку. Дочь невесело заметила, что та всё равно принесёт им горелый хлеб.

– Почему, мы же попросили «чёрного и белого, только не горелого»? – удивился отец.

– Она не любит не горелый хлеб, – со вздохом ответила малышка. – Или не любит нас.

Тогда Горенов был уверен, что у него самый умный ребёнок на свете. Намного умнее других детей и уж точно гораздо прозорливее жены. Теперь он считал наоборот. Совсем наоборот. Как можно было влюбиться в йога? Зачем уходить от отца, если ты уже ушла от матери? В любом случае зачем уходить от отца?!

Ему так не хватало его девочки, какой она была в два, три, четыре, пять лет. Маленький человек вообще невольно заставляет радоваться жизни. Впрочем, «заставляет» – не то слово. Невозможно не радоваться. Невозможно ходить перед ним смурным и разочарованным. Георгию так было нужно, чтобы снова стало невозможно.

В раннем детстве родители напитываются любовью и положительными переживаниями на будущее. Они видят перед собой беззащитную крошку и показывают ей целый мир. Этих чувств должно хватить до конца, позже пополнить их запас будет неоткуда. Ребёнок просит сходить в подвал. Вдруг замирает в испуге: «А если там голодные крысы?» Успокаиваешь: «Они тебя всё равно не покусают». И вдруг вопрос с таким искренним беспокойством: «А тебя?» Это невозможно выкинуть из головы и сердца. Такие эмоции нужны, в том числе и для того, чтобы видеть того же малыша в прыщавом хамоватом подростке переходного возраста. И любить, и прощать.

С Леной в те годы было очень тяжело. Но Горенов помнил, как она в первый раз решила рассказать ему сказку и спросила: «Тебе весёлую или страшную?» Он, по обыкновению, выбрал страшную. На её лице появилась растерянность… «Я бы, конечно, рассказала тебе страшную, но боюсь, что ты испугаешься, так что давай весёлую». Или когда он учил дочь играть в шахматы… Ему приходилось поправлять её: «Не ходи так, я же тебя съем». А она: «Ну, ладно, папуля», – с такой добротой и нежностью, ещё не умея завидовать, злиться, желать победы любой ценой, не принимая поражений… Георгий уже в тот момент был уверен: то, что он испытывает сейчас к Лене, она не сможет почувствовать к нему никогда. И ни к кому не сможет, пока у неё не появятся собственные дети.

Определённо мужчины и женщины любили бы гораздо сильнее, если бы могли хоть на мгновение увидеть друг друга младенцами. Не плоскими картинками из семейных альбомов, а живыми улыбчивыми карапузами. Стало бы ясно, что нельзя сердиться и глупо обижаться. Человек прекрасен, когда в нём ещё нет гормонов зрелости, порождающих пороки, когда он не испорчен общением со сверстниками и тем более старшими. Быть может, потому в мироздании и не предусмотрена возможность заглянуть в чужое прошлое, иначе люди были бы слишком счастливы.

Собственно, детство – это и есть период максимального счастья, пребывания в Эдеме. То, когда человек блажен сам по себе. «Никогда я не был, счастливей, чем тогда», – писал Арсений Тарковский. И как же это удивительно и несправедливо, что Ленин рай совпал с семейным адом её папы и мамы.

Со временем каждый перестаёт быть существом, которое невозможно не любить, лишается той чистоты, принципиально не позволявшей примириться со смертностью родителей. Перестаёт верить в книги, не может больше почувствовать себя ни Пьеро, ни Чиполлино. Дочь сбежала из рая, её отец ушёл из ада. Они сделали это почти одновременно.

Жизнь только кажется непрерывной. В какой-то момент, стоит оглянуться назад, и взор то ли упирается в стену, то ли проваливается в пропасть. В общем, становится очевидно: судьба – череда несвязанных отрезков или, наоборот, последовательность промежутков. Глядя на взрослых людей, Георгий зачастую не мог поверить, что они когда-то были маленькими. В биографии каждого где-то позади стоял непреодолимый барьер, за которым, конечно, на самом деле притаилось сокровенное детство, но со стороны-то мерещилось, будто там не было ничего.

Одна из ключевых трагедий бытия состоит в том, что каждому «взрослому» рано или поздно не удаётся найти в своём «здесь и сейчас» место для этого нежного палеолита. Воспоминания той поры, которые хранятся в памяти на самом лучшей полке, начинают казаться чужими, заимствованными, украденными, потому что не имеют никакой связи, никакой пуповины, восходящей к настоящему. Писателем стоит становиться хотя бы потому, что это ремесло помогает взрослому пристроить своё детство и иметь его всегда рядом.

Когда-то Наде очень нравилось рассматривать с Гореновым свои детские фотографии, которых у неё было очень много. Она небезосновательно считала себя красивым ребёнком. Но все эти карточки стали серыми… Не чёрно-белыми, а именно серыми, хотя некоторые уже начинали желтеть. Изображённый на них очаровательный карапуз не имел к ней никакого отношения. Причём, положа руку на сердце, она сама тоже так думала. Георгия поражала и пугала произошедшая с женой метаморфоза. Это было почище того случая, когда Грегор Замза проснулся и обнаружил, что превратился в страшное насекомое.

Сейчас же Горенов видел в этом один из первых звоночков, предвещавших разрыв – Надя стала всё чаще доставать детские снимки. Она показывала их с гордостью, с чувством господства, словно на что-то намекая. Быть может, даже обвиняя. Впрочем, в естественном превосходстве русских женщин сомневаться не приходится. Родившись в России девочкой, человек сразу начинает принадлежать к некой элитной касте, котирующейся в том числе и на мировом уровне. А соотечественник мужского пола обречён на поражение. Особенно расстраивает, что все вокруг будто знают об этом заранее, предчувствуют и потому, в общем-то, ничего не ждут. Он может много работать, стараться изо всех сил, но судьбе, фольклору и традициям нечего противопоставить, а потому до конца дней за его спиной будет раздаваться: «Гляди-ка, „поплавок“ пошёл». В Германии или Голландии, скажем, гендерная ситуация противоположная.

И ведь удивительно: год от года люди становятся всё более индифферентными, чёрствыми, всё меньше интересуются друг другом. Кому какое дело, почему за окном кричит соседка средних лет? Или что это тащит посторонний парень, такое тяжёлое, пусть даже изрядно похожее на труп. Но практически любому мужчине есть дело до любой, хоть немного привлекательной молодой девушки.

Последний год их совместной жизни был очень странным. Приходя вечером, Надежда могла, сев в кресло, вытянуть ноги и, любуясь ими, заметить что-то вроде: «На работе сказали, я должна по подиуму ходить». Нужно отвечать? Вот уж воистину «нужно» – в нужнике! Хотелось огрызнуться: «Что ж вы там тогда за компьютерами высиживаете, а не дефилируете?!» – но Горенов хорошо знал, чем это кончится. Он устал ругаться.

Так легко и приятно делать комплименты едва знакомой бабе. Георгий без труда мог похвалить внешность каждой её коллеги женского пола, а также жён всех мужиков. Чем меньше знаешь даму, тем легче это всё. Но пробуй сказать о красоте той, которая как-то в сердцах заявила, будто никогда тебя не любила, что ей просто был нужен ребёнок. Выскажи это той, которая кричала, что ей противны твои прикосновения. Вот это – работа! Вот это – труд…

Прежде Горенов никогда не верил своим товарищам, жаловавшимся на жён, позволявшим обобщения в диапазоне от «все бабы – дуры» до «все бабы – суки». Он не сомневался, что его Надя не такая. Понимал, как ему повезло. Но когда Георгий уходил, он уже не видел в ней контраргумента. Неужели и Лену ждёт такое будущее? Неужели она тоже когда-нибудь скажет кому-то: «Я тебя никогда не любила, мне просто был нужен ребёнок»?

Ноги Надежды были действительно хороши, ему ли не знать, но зачем сообщать об этом человеку, с которым ты давно спишь раздельно? Это приятно слышать тому, кто тебя трахает. А ещё приятнее – тому, кто трахнет прямо сейчас. «Смотри, какие у меня ноги, они достойны того, чтобы их видели тысячи, чтобы каждый мужчина представлял себе, как проводит по ним руками, как кладёт их себе на плечи, но они твои, только твои». В иных обстоятельствах к чему эти слова? Неужели это не понятно? Значит – дура!

Самой-то каково? Имеешь такие ноги и ни с кем не спишь. В том, что жена тогда ему не изменяла, Горенов был убеждён по множеству признаков. Она бы просто не могла так спокойно ложиться с Леной в одну кровать. Кроме того, он внушил себе, будто проблема имела куда более объективную природу. Примерно в то время Надежда начала очень сильно храпеть. Журналы писали, что это может быть следствием гормонального дисбаланса, предвещающего менопаузу или как минимум влекущего фригидность. Георгий так хотел разобраться, что принялся читать женский глянец, и даже эти издания оказались на его стороне. Сообщать об этом Надежде было бессмысленно. Нельзя логикой спорить с гормонами. Как идти словами против природы?

Всё происходившее тогда представлялось ему новым, не вполне понятным. Он почему-то мог спать со многими посторонними, едва знакомыми дамами, но только не с собственной женой. Тем не менее долгое время Горенов держался и по привычке оставался ей верен. Изменил лишь, когда это стало неизбежно. В сущности, на тот момент им обоим уже было всё равно.

Немногим ранее во сне он начал видеть другую женщину. Совершенно конкретный образ со множеством деталей, черт, характером и голосом посещал его время от времени. Здесь нет никакой литературной банальности, это вовсе не Вика. В реальной жизни Георгий так никогда и не встретил свою ночную красавицу, но в грёзах видел её регулярно, и она волновала, влекла то ли к себе, то ли куда-то. Наверное, Горенов её любил. Но как-то иначе, тоже – по-новому.

Он считал, что мужчины не виноваты, просто секс для них имеет слишком большое значение, а женщины не могут этого взять в толк или хотя бы поверить. Они вообще не вполне адекватно оценивают роль и потенциал собственных обнажённых гениталий. Понимая, что эти органы важны и позволяют манипулировать противоположным полом, девочек с детства учат их скрывать. Вырастая, они по традиции чувствуют ниже пояса что-то значительное, но вряд ли осознают смысл. На самом деле секс – самое важное в отношениях. Это становится абсолютно ясно, как только он пропадает. Когда его нет, думать и говорить о чём-то другом просто не получается. Вслед за ним, как правило, уходит доверие. Вдобавок сам процесс довольно незатейлив, потому совершенно неясно, с чего вдруг такая важная, приятная и несложная вещь не происходит. То есть дело, как всегда, в пресловутой разнице мировоззрений, а вовсе не в том, что мужики патологически не верны. Вообще дамы могли бы догадаться: коль скоро через эту процедуру человечество поддерживает своё бытие, то уж, надо полагать, сама по себе она тоже имеет какое-то значение. Тем не менее после появления дочери Надя решила, что половая составляющая их жизни более не нужна. Георгия никто не спрашивал.

Как правило, женщин сильно меняет рождение детей. Невозможно предугадать, какой она станет… Она сама себе этого не представляет… И тут нет ничего удивительного. Мозг должен работать постоянно, его нужно питать идеями, селекцией мысли, решением нетипичных задач. Именно поэтому так важно и полезно путешествовать время от времени. Вырываясь из обыденности, из привычной череды событий, оказываясь на новом месте, будто стряхиваешь пыль с той части интеллектуального аппарата, которая отвечает за узнавание, за новый опыт. Даже простейшие вещи вроде обеда могут стать оригинальным приключением. А если обувь порвалась? А подарки где купить? А вдруг на экскурсию пошёл и увидел нечто, чего никогда прежде не встречал? Потому-то творческий человек в дороге может найти даже вдохновение.

Женщины – существа более традиционные, прочнее укоренившиеся в порочном круге рутинных повторений, в котором новой идее взяться неоткуда, как морской рыбе в болоте. И конечно, тот шквал новых мыслей и неожиданных знаний, который захлёстывает дам после родов, производит эффект цунами. Некоторые тогда решают, что секс им больше не нужен.

В мемуарах Пегги Гуггенхайм – дамы, дышавшей искусством, – Горенов вычитал, как она описывала свою жизнь с одним из мужчин: «Ругаемся целый день, трахаемся целую ночь». Его бы это устроило. Он понимал, сколько энергии могут дать подобные отношения. Впрочем, в долгосрочной перспективе всё равно лучше ограничиться только второй частью. Но Надежда-то предлагала исключительно первую.

Георгию приходилось часто звонить в поликлинику, чтобы записывать домочадцев к врачам и, конечно, желание трахнуть «первого доступного оператора» в какой-то момент стало непреодолимым.

Удивительно, но, похоже, раньше женщины были другими. Если посмотреть на Одри Хепберн, то почему-то удаётся думать не только о сексе, а глядя на современных актрис – нет. Связей на стороне он особенно не искал. Не было нужды, поскольку, принимая во внимание его образ жизни и сферу занятий, они появлялись сами. Сначала Горенов отказывался… Моряк может воздерживаться месяцами, но как писать без этих эмоций, без радости обладания, без ласки?

Верность сама по себе – это, конечно, хорошо. Безусловно, приятно сознавать себя порядочным человеком, но секс-то ещё приятнее. И вот находится та, которая, очевидно, не против. Более того, она пока ничего не просит. Не требует ухаживаний и внимания. Нужно ценить тот редкий момент, когда женщина готова только давать. Потом ведь наверняка потребует. Так ради чего отказываться? Чтобы слушать слова о том, как прекрасным, но бесполезным Надиным ногам нужно ходить по подиуму? Опять-таки, простейшая логика… Чего непонятного?

Нельзя сказать, будто они оба махнули рукой и не старались сохранить брак. Жена, например, настаивала, что выбивается из сил, делая «очень много». Но много не значит достаточно. Хотя этого тоже Горенову говорить не следовало.

Так или иначе, ценности их союз уже не имел ни для кого. Георгию такая жизнь напоминала сюжет добротного романа позапрошлого века, в котором чувства отступают на второй план перед долгом и другими глупостями. Все маются, страдают, хотя на деле им ничего не стоит быть счастливыми. Совсем ничего! Это одна из важных лейттем русской литературы.

Примерно в то же время ребёнку их хороших знакомых поставили страшный диагноз. Это были довольно зажиточные, преуспевающие люди, но и они ничего не могли сделать. Их трагическое бессилие превосходило немощь Бога перед несправедливостью. Но всякий раз, стоило Горенову зайти к ним в гости, эта семья казалась ему очень счастливой, гораздо счастливее его собственной. А когда он рассказывал о них Надежде, та не могла взять в толк, какое отношение к ней имеет история чужого горя, и сразу принималась кричать: «Типун тебе на язык!» Георгий настаивал, что ругаться – это роскошь, которую даже не всякие богатые люди могут себе позволить. Он объяснял, что в любой момент может случиться беда и как не стыдно трепать друг другу нервы раньше времени. Потом для этого наверняка найдётся повод… Но женщина, которая не любит, не в состоянии ничего понять.

В жизни Горенова встречались дамы двух типов. Одни становились счастьем, другие – испытанием. Безусловно, сначала Надежда относилась к первым. Она была самым большим блаженством и удачей его судьбы. Никто её не превзойдёт, он знал это уже сейчас, понимал и раньше, но говорил ей реже, чем мог. Говорил ли вообще? Благодаря жене Георгий чувствовал себя особенным – самый щедрый подарок, который женщина может сделать мужчине. Такое ощущение не сразу исчезло даже когда она, не спросясь, внезапно решила перейти в категорию испытаний. Удивительно, но именно после этого Горенову пришлось постоянно повторять, что она – его счастье. Женщина может не уметь сделать мужчину рядом счастливым, ей может быть не под силу или невдомёк, как подарить райское блаженство, но она точно сумеет превратить совместное существование в ад. Этому научены все.

В начале их романа Георгий прочитал Наде стихотворение, написанное «специально для неё». Нет, он не такой, чтобы выдавать чужие стихи за собственные. Тем не менее имелся нюанс. Сочинил его Горенов сам, но эти несколько строф слышало множество девушек. Он читал их вовсе не каждой встречной, а только тем, кто интересовал его особо. Однако среди них не нашлось ни одной, которая бы ему впоследствии не отдалась.

Георгий больше никогда не писал стихов, но это единственное оказалось весьма удачным, оригинальным и чувственным, а потому автор использовал его потенциал по максимуму. Тем не менее Надежда стала последней женщиной, слышавшей эти слова. По мнению Горенова, это и значило, что текст написан для неё. Строки просто долго искали ту, которой предназначались. Но она бы, наверное, убила его, если бы узнала.

Жена и без того обижалась на всё. Делала вид, будто Георгий стал ей безынтересен, но стоило услышать, как он рассказывает читателям какие-то увлекательные истории, сразу очень сердилась. Дескать, с посторонними-то делится, а с ней – нет. Но «посторонние» же никогда не говорили Горенову, что он им не нужен, не называли его эгоистом, не сообщали, будто он пишет не для них. А ведь когда-то Георгий действительно сочинял для неё. Ему было важно, чтобы жена несостоявшегося моряка, потерявшего себя на суше, стала супругой успешного писателя. Для него это имело большое значение. Для неё, видимо, нет.

При этом иллюзий он не питал, прекрасно понимая, что и читатели, завсегдатаи его выступлений, нуждались в нём неособо и спокойно обошлись бы без него. Но они-то об этом молчали. Дорогого стоит! Надежде же, честно говоря, Горенов как раз был нужен, но она всегда рубила с плеча. Шли недели, месяцы, а слова оставались. Куда их денешь? Браки редко разрушаются оттого, что кто-то кому-то чего-то недодал. Напротив, они не выдерживают лишнего груза.

Как-то в присутствии жены Георгий назвал картину, на которой Моисей и евреи шагают по дну Красного моря: «Воды отошли». Раньше она бы над этим долго смеялась, а тогда уже – только злость и упрёки. Хозяйство стало загнивать, и это в первую очередь било по Лене. В шкафчики на кухне Надя запихивала всё так, словно они до сих пор жили в общежитии, содержимое вываливалось на недотёпу, которому непосчастливится следующим открыть дверцу. У кого упало – того и проблемы, верно? Жить вместе без любви на самом деле очень легко, особенно когда есть ради чего. Да что там: без любви гораздо проще, когда оба друг от друга ничего не ждут. Но трудно становится, если вслед за любовью уходит и уважение.

Теперь у неё всё было иначе. Горенов сидел на новой кухне бывшей жены за столом, и вокруг царил образцовый порядок. Шкафчики остались те же – она перевезла их из старой квартиры, муж сам развешивал и расставлял здесь мебель.

– Суп будешь?

Он покачал головой.

– Спасибо, уже обедал… Не время.

Тарелки тоже были те самые, общие. Похоже, Надежда забрала всё их барахло. Георгий отлично помнил эту посуду, купленную ещё в Таганроге, такую белую с рельефным рисунком. Уже тогда она выглядела старомодно. Сейчас вокруг узоров виднелись нежные жёлто-серые следы. Неужели столько лет прошло? Раньше на это требовалось полвека как минимум. Впрочем, качество уже не то. С другой стороны, отпечатки лет придавали посуде, купленной за копейки, удивительное дореволюционное благородство.

Тарелки помнили их счастье, видели появление Лены на свет, со слезами вспоминали переезд в Петербург, унесший нескольких членов их керамической семьи. Кто знает, может, среди погибших был любимый брат или тёща той, которая в данный момент стояла перед Гореновым… Они неоднократно наблюдали, как хозяин дома крушит на кухне другую посуду, но ни одна из этого набора ни разу не попалась ему под горячую руку. Белые тарелки всегда выигрывали в русскую рулетку.

Георгий поднял глаза. Надя тоже смотрела на чёткие следы времени, на знаки семейного прошлого. Быть может, не так давно она пыталась их смыть, усердно натирала новым «Fairy», которого у них не было в Таганроге. Кто бы мог предположить, что такое средство появится? Точно не они, им было чем занять голову, Гореновы всё время думали друг о друге. Потом жена посуху тёрла салфеткой из микрофибры или какой-то ещё тряпицей из совершенно другого словаря. Всё безуспешно, годы въелись. А может, Надя тоже решила, что не стоит стирать? Может, и у неё промелькнула мысль, будто это не столько следы прошедших лет, сколько отпечатки счастья?

– Ну, спрашивай, – обречённо сказал муж.

– Это ты пришёл, ты и спрашивай.

– Она не вернулась?

– Нет, как видишь.

– Я вижу, что её сейчас здесь нет, но это ничего не значит… Не звонила?

– Нет.

– И что ты думаешь?

– А ты что думаешь?

– Ты считаешь, я виноват?

– Нет, – ответила Надя спокойно.

Это прозвучало слишком неожиданно. Георгий смотрел на собственную жену, будто перед ним сидел какой-то незнакомый человек. Будь он в аудитории своих читателей, обязательно «задвинул» бы что-то про кентавричность виновного и обвиняющего. Или даже палача и жертвы, поскольку виноватых у них, как выяснилось, не было. Не было никогда! В свидетели можно призвать хоть тарелки, хоть мебель. Надежда выглядела очень спокойно, и не стала бы отрицать. Её лицо будто говорило, что она отродясь не спорила ни с кем.

– Лена просто выросла, мы ей больше не нужны. Может, и хорошо… Жалко только… Но хорошо.

Гореновы ещё долго болтали, удивительным образом избегая вопроса о том, зачем он пришёл. Георгий не хотел уходить. Давно такого не случалось. Однако раньше Надя могла дать ему ответы, а теперь… Теперь он больше не умел спрашивать. Если бы Лена сидела с ними за столом, то по крайней мере было бы спокойнее.

Мрачная пустота заполоняла Горенова, словно обладала плотностью, объёмом, массой. В него затекало «тяжёлое ничто», вовсе не возвышенный космический вакуум. Георгий возмущался: он живёт несусветно необычную, в чём-то прекрасную жизнь, но откуда у него тогда такие же проблемы, как у всех? Ясно, что идиллическое бытие невозможно, и он, безусловно, согласен на положенные тяготы, но они должны отличаться, не иметь прецедентов, давать пищу уму и сердцу, быть выдающимися. Разве автор заслуживает лишь того, о чём уже написано множество замечательных книг? Кто и за что наказывает его банальностью? Сильнее прочего Горенова расстраивало, насколько хороши те самые упомянутые, уже созданные произведения… Лучше не сочинишь. Тогда зачем это переживать? Какая-то эмоционально-творческая праздность и тщета…

Тем не менее, как бы он ни жаждал оригинальности, главная его проблема в данный момент состояла в том, что Вика не звонила. Почему Георгий вдруг вспомнил о ней, сидя у Нади? Где её искать, когда нет магазина и телефон не отвечает?.. Что делать? А найти необходимо, поскольку без неё он больше не согласен. Вот уж, предел банальности: взрослый мужчина, морские морщинки, обаяние литератора… Притягательно для молодой красавицы из сложной семьи, избалованной пустым вожделением сверстников и нуждающейся в чём-то большем. В свою очередь, её юное изящество манит робко седеющего героя. Всё здесь яснее ясного. Сам по себе такой сюжет выглядел бы отвратительно, если бы не Вика… Но неужели он настолько ничего не значит для девушки, что она готова впустую тратить время, которое они могли бы провести вместе? Чего стоят тогда её впечатления, восхищения, слова, если можно просто взять и исчезнуть? Была ли она вообще?

Этот вопрос представлялся Георгию довольно важным. Ответ хоть и напрашивался, но не казался бесспорным. Вот Надежда была наверняка, без сомнений. И там, как ни крути, что бы ни случилось, отыщется Вика или нет, бывшая жена останется. Сегодня в её глазах мелькнуло нечто, придающее этому факту особое значение… и надежду. Похоже, в кои-то веки она была рада его приходу. Но тогда зачем все эти годы мук и взаимных претензий, которые кентаврами, циклопами, скулящими церберами скребли душу? Зачем портить столько лет совместной жизни? Зачем, если, оказывается, всё можно было забыть? Ладно, в случае Вики что-то удастся списать на молодость, но почему все женщины вокруг Горенова так безответственно относятся ко времени? К его времени!

Он вспомнил о йоге. Нет, конечно, Лена его не видела. Это не Вадик… Но тело уже нашли? Тик-так, тик-так. Кровь могла протечь к соседям… Нет, она же густеет. Да и дом монолитно-бетонный. Ладно, тогда запах вырвался через замочные скважины. Наверняка кто-то о нём уже спохватился. Хотя бы из фитнес-клуба.

Напрашивался вывод: если появилось в его жизни что-то совсем свежее, пьяняще необычное, то это именно «кровавое творчество», литературная месть… И книга O, разумеется. Впервые Георгий обратил внимание, что в фамилии «Горе-нов» присутствует и корень, маркирующий новаторство. Неужели высший архитектор прозорливо предначертал ему и эту мрачную роль?

19

Молчание Вики, помноженное на отсутствие резонанса от его «литературной деятельности», вместе производили гул, который постоянно гнал Горенова прочь из дома. Странно всё это, конечно: пустота вдруг обретала массу и давила своими хлопьями на его чувства, тишина – на барабанные перепонки… Так или иначе, оставаться одному в квартире стало невыносимо. Здесь ему не удавалось отделаться от мысли, будто он сходит с ума. А допустить этого никак нельзя! Сам Георгий тут ни при чём, суть не в заботе о здоровье. Но если заполонившая его сознание великая идея – всего лишь мысль безумца… Если книга O принадлежит перу помешанного, то подумать страшно, что всё это значит…

Шли дни и, наверное, он бы уже не решился приступить к осуществлению столь амбициозного плана, если бы начало ему не было положено ранее. Собственные доводы почему-то больше не звучали убедительно. Давно не видел Горенов и жерло колодца, из которого к нему вылезала Истина. Неужели он действительно убил человека? Двух человек… Верилось с трудом. Самое прекрасное сочинение… может ли оно стоить жизней? С другой стороны, в Средние века многие фолианты оказались окроплёнными и даже залитыми кровью. А времена, как и прежде, не выбирают. Книжные развалы оттого заполонены бульварщиной, что за тексты более никто не платит столь дорогую цену, кроме их автора. Но это – его личное дело, которое никого не волнует.

Сомнения. Георгий поднял глаза и подумал, что Ною было гораздо легче, чем ему… Не так трудно выполнять жестокую миссию без колебаний, если человек уверен, будто Всевышний на его стороне. Тогда, слыша крики сквозь борта ковчега, тоже не без усилий, но всё-таки можно прогнать от себя мысли о милосердии. Но как не думать о нём ему, Горенову, когда он даже не знает, чья миссия на него возложена и кем?

Красота – города или женского тела – отрезвляет, позволяя сбросить лишние капли. Отряхнуться, словно псу, попавшему под дождь. С неба как раз моросило. Георгий помнил Петербург совсем другим. Когда-то они с Надей сидели в кафе на этом углу, пили кофе с пирожными. Потом здесь был галантерейный магазин, потом – продуктовая забегаловка для алкашей, а сейчас висит плакат «аренда». И не значит ли это, что он – петербуржец в значительно большей степени, чем те люди, которые никогда не были счастливы на этом самом месте? Чем те дети, которые пусть и родились неподалёку, не видели здесь ничего, кроме надписи о сдаче помещения? Пусть они вырастут среди этих деревьев, а он рос среди других, которые уже не найти… Где, кстати, те деревья? В любом случае приезжие – это другие, не такие, как он. Это люди, с гордостью сообщающие окружающим: «Мы с мегаполиса!» А Горенов и парикмахерша Наташа понимали, что гордиться-то, в сущности, нечем. Это так же глупо, как хвастаться счастьем. Просто радуйся и живи. Кому какое дело, где твой дом? Ведь дом – всего лишь место, в котором тебе особенно нравится читать.

А сюда они собирались отдать Ленку. Тут до сих пор школа танцев, а раньше была парикмахерская, а ещё раньше – магазин. В него Георгий ходил за сигаретами «Gitanes». Поблизости они больше нигде не продавались. Однако «Gitanes» тот был редкой гадостью. Тот ещё француз, типа Дантеса. Или вроде такого учителя, как месье Бопре, который, кстати, тоже раньше служил парикмахером, как эта школа. Стало быть, и танцы здесь ничуть не лучше. Таков был грубый взгляд Горенова на метафизику Петербурга.

В центре того города, который Георгий помнил так отчётливо, прежде не встречался столь уверенный и наглый запах мочи. Иногда он подкрадывался, скромный, стыдливый, обусловленный простатитом или излишними возлияниями. Теперь же он витал полноправно и самодовольно.

Горенов был бы рад вернуться в тот город, который ощущал родным, но это же невозможно. Или… Он замедлил шаг и оглянулся. Позади извивался канал Грибоедова. Георгий стоял в том же месте, что тогда. Когда? Именно тогда! Вдруг показалось, будто совпадал и момент. Словно прошёл лишь один миг, а все сомнения, события, книги и кровь – не более чем летящая в сознании мысль. Что он ещё ничего не сделал, не совершил, план пока остаётся только идеей. Обмылки мгновений разом выскользнули из рук и разлетелись в тёмные углы этой бани. Горенов стоял, будто голый. Некому спину потереть.

Всё фантазия? Всё сон? Возможно ли? Наверное, в принципе, да… Теоретически. Но сейчас Георгию даже не пришлось дёргать себя за ухо, чтобы разобраться. Отличались время суток, погода, сезон… В сущности, не совпадало ничего, кроме канала Грибоедова, вьющегося, словно садовый шланг. Действительно, с тех пор минуло… Сколько? В любом случае много. Но особо озадачивало другое: если бы кто-нибудь предложил ему сделку, в которой «товаром» выступало бы перемещение в прошлое, Горенов бы согласился отдать за это немало. По крайней мере что-то – точно не разум – подсказывало: поступить так было бы очень правильно.

В общем-то, тосковать по прежним временам – одна из видовых особенностей человека, но Георгию стало неприятно… Он настойчиво не соглашался принимать себя за обычного представителя биологического вида. Выходит, что на под- или надсознательном уровне ему ничего не стоило отказаться от слишком многого – от книги O, от невероятной миссии… Эта «измена» самому себе сильно портила настроение. Нет, всё-таки верность важнее, чем ему казалось.

Отдельное беспокойство вызывал недавний сон. Горенов видел себя с перевязанной головой, в гимнастёрке, кажется, времён Гражданской войны. На повязке проступало тёмное кровавое пятно. Вероятно, он был ранен. Скорее всего, даже в бою, хотя все подробности произошедшего оставались за рамками грёзы. Так или иначе, товарищи доставили его к врачу – светилу мирового масштаба. Доктор слыл крайне обстоятельным, он долго и подробно беседовал с каждым пациентом, прежде чем поставить диагноз и начать лечение. Значит, точно – Гражданская, позже таких уже не было.

Во сне Георгия многие всерьёз переживали за его здоровье. Видимо, он имел большое значение для какого-то революционного дела или специальной операции. Кто знает, совершил уже Горенов свой подвиг или всё только намечалось… Но вот, подвели его товарищи к врачу, а тот молчит. Они спрашивают: «Доктор, что с ним? Жить будет?» А он, который обычно лепетал со всеми, словно воды в рот набрал. Георгий уже сердиться начал – он вообще какой-то могучий в этом сне – взял щуплого докторишку за грудки, стал трясти, но в ответ – ни слова. Страшно. Тут Горенов и проснулся. А проснувшись, подумал: чего непонятного? Что, собственно, эскулап мог сказать? Всё яснее ясного: раз есть повязка, значит – дырка в голове.

В последнее время сны вызывали меньше вопросов, чем действительность. Вот уже несколько минут Георгий стоял на месте. Замер тяжело, накрепко, как паровоз, в котором закончился уголь. Чем теперь сдвинуть эту махину со всеми её поступками, грехами, идеями, изменами, надеждами… Надеждой… Куда идти? Домой? Нет, он только что оттуда. Вперёд? Незачем. По каналу? Глупо. К кому? Не к кому…

Откуда взялась мысль отправиться в полицию, Горенов не понимал сам. Скорее всего, кто-то в форме попался на глаза. При других обстоятельствах он мог бы решить, что ему подсказали, но сейчас был слишком измождён сомнениями и переживаниями. Однако сама идея представлялась, по крайней мере, достаточно свежей и новой. Невозможно действовать дальше, пока не станет понятно, какой эффект возымели его предыдущие шаги. А риск?.. Ну да бог с ним. Георгий надеялся, что – буквально.

Его жертвы жили в разных частях города. Разъезжать по соответствующим районным отделениям было бы странно и слишком подозрительно. Да и о чём спрашивать? Конечно, у него в рукаве всегда имелся «писательский джокер»: подарить старую книгу и сказать, будто собирает материал для новой. Но всё-таки не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы потом связать его любопытство с убийствами. А путать следы, начав со случайных дальних участков – слишком длинный путь к ответу на простейший вопрос: понял кто-то послание Горенова или нет?

В первую очередь он решил наведаться к своему знакомому, следователю Андрею. Если в городе появился маньяк, то, скорее всего, информация об этом будет везде. Георгий надеялся, что двух смертей окажется достаточно, и в полиции он обнаружит сотрудников, штудирующих классику детективного жанра, пытающихся предугадать, где таинственный мститель нанесёт свой следующий удар. Тогда бы многоопытный Горенов посоветовал им скорее предупредить население… Впрочем, здравый смысл подсказывал: наверняка двух случаев мало, придётся убивать ещё, и ещё, и ещё… Пока не было уверенности даже в том, что Марию Сергеевну и йога вообще нашли.

Отделение, в котором работал Андрей, производило безрадостное впечатление. Более всего Георгия огорчало то обстоятельство, что оно казалось ему не слишком похожим на описания российских полицейских участков, которыми полнились его книги. Было здесь что-то противно нелитературное… В первую очередь, пожалуй, запах. Пахло бомжами, перегаром, парфюмом от дармового до очень дорогостоящего, рыбными консервами, влажной кожаной одеждой, бумагой, кровью, чаем, кофе и многим другим… Разные жизни смешивали свои ароматы в тошнотворный коктейль. Горенов не стал бы зарекаться от того, что когда-нибудь дополнит этот запах и своими нотками.

А какие здесь слова… Проходя мимо открытого кабинета, Георгий услышал: «Начальник, ну чтоб я со своей машины солярку сливал – это ж бред! Я понимаю, с чужой… взять немножко». Если так написать в книге, читатель неизбежно поморщится. Слишком искусственно, невыносимо наивно. Меж тем – жизнь, как она есть. Что делать, если так говорят? Предсказуемо, неловко, неумело… Задержанный бедолага уж точно не привык относиться к собственной речи, как к чему-то значимому. К тому, что может существовать и без него, и без собеседника, в виде текста на бумаге, в качестве прецедента языка, а не его неказистой судьбы, о которой он сам наверняка невысокого мнения.

– Гражданин, пройдёмте! – услышал Горенов знакомый игривый голос, в котором звучала улыбка, а потому, ещё не видя следователя, улыбнулся в ответ.

– Привет, Андрей.

– Ты тут один не шастай. Нельзя, вообще, – он в одночасье стал серьёзным. – У нас, знаешь, строго. Ты как на этот этаж поднялся-то? Я думал, снизу мне позвонишь, а я встречу…

– Так там не было никого…

– В смысле? – удивился Андрей. – Да что они, охренели совсем?! – Он открыл, казалось, первую попавшуюся дверь и закричал в неё, – Петров, кто там у нас сидит на проходной?

– Погоди… Может, был кто-то, но не заметил…

Привлекать лишнее внимание к его визиту было крайне нежелательно, но вот Георгий уже познакомился с десятком следователей и прочих полицейских. Они трепали его за руку и говорили: «Ну, ты даёшь!.. Просто так прошёл?.. Без пропуска?!..»

– Ладно! – скомандовал всем Андрей. Среди равных ему по званию коллег он не только держался важнее, но, похоже, и правда числился старшим или пользовался особым авторитетом. Более не казалось, будто ему то ли больно, то ли неприятно смотреть на окружающих. Лицо следователя выражало смесь отваги, безразличия и отчаяния. Наверное, многое ему довелось повидать на этой работе, и удивить Андрея было непросто. Теперь создавалось впечатление, будто у него даже атрофировались мимические мышцы, отвечавшие за подобные эмоции.

– Чего пришёл-то? – обратился он тихо к Георгию. – Я, честно, думал, не позвонишь. Книжонку твою прочитал, – слово «книжонка» при таком дружелюбном выражении лица прозвучало не оскорбительно. – Смешно… Не хуже Донцовой. Молоток!

– Я хотел у тебя узнать… – важно было правильно сформулировать вопрос и не выдать себя. Почему Горенов не подумал об этом заранее? – Что у вас нового?

– В смысле? У нас тут никогда ничего нового, – усмехнулся Андрей. – Ты про случаи какие-то для книжонок твоих? – Второй раз слово прозвучало уже не так гладко. – Не было… Всё бытовуха и бытовуха… Пьяные драки… Суицидов парочка… Они ж не как вы, им изобретать-то ничего не надо. Живут и умирают… Убивают ещё. Ты лучше фильмы американские посмотри, вот там – да, много всего интересного. Хотя я сам не люблю. Мне на работе хватает, – следователь провёл рукой поперёк горла.

Тем временем они дошли до кабинета. Из четырёх столов пустовала половина, только двое коллег корпели над бумагами на своих местах. Когда Андрей и Георгий перешагнули порог, никто из них не поднял головы.

– Ты всё равно расскажи… Мне не обязательно, чтобы необычное… Всё пригодится. Я же пишу о жизни… – Горенов совсем растерялся.

– В смысле? Так чего рассказывать? Вот жил какой-то… мудаковатый тип. Выпил, убил жену. Зачем? Сам не знает. Плачет теперь. Слышишь там, дальше по коридору? И так каждую неделю. О чём тут писать?

Андрей уселся за свой стол, Георгий опустился на колченогую скамейку с другой стороны. «Наверное, тут сидят подозреваемые и обвиняемые, – подумалось ему, – но они не могут задавать вопросы». Место было крайне неуютным и пугающим, но других никто не предлагал. Даже взгляд доброжелательного следователя с этой точки казался зловещим. Горенову захотелось поскорее уйти, тем более что разговор не клеился… Получалось, он впустую «засветил» себя перед целым отделением полиции.

– Вот тот парень, помнишь? По-о-омнишь, ты его точно не забудешь. То был самый примечательный за последнее время. Видишь, как тебе повезло, – усмехнулся Андрей.

Странно, но Георгий не сразу сообразил, о ком он говорит. Сначала показалась, будто речь внезапно пошла о йоге. Радоваться ли?.. Холодный ужас пронзил Горенова. Потом всё встало на свои места. Нет, с тех пор произошло слишком много всего. Ему самому уже довелось разлить похожее море крови, так что Георгий и думать забыл о том случае, который свёл их с Андреем. Только сейчас он узнал ещё одного следователя, сидящего в углу, этот тоже был тогда в квартире сына депутата.

Кстати, действительно много сходств. Исключительно по форме кому-то может прийти в голову, будто есть связь между убийством йога и молодой семьи, в которой бросали курить. А ведь её нет!.. Кроме того факта, что он, Горенов, побывал и там, и там. Но осмысленная нить от одного к другому отсутствует. Это случайность, игра обстоятельств, совпадение.

– Но там ты всё сам знаешь. Соседа взяли, он сразу признался. Сегодня ездил на квартиру, дедок умер дома. Вчера – никого вроде. На той неделе старуху нашли и поножовщина без летального. Ты такое можешь сам выдумать, ничуть не хуже, а то и лучше, чем в жизни. Ещё раньше…

– А что за старики? – встрепенулся Георгий.

– В смысле?

– Кто они? Что там было? – Горенов старался скрыть воодушевление.

– Вообще-то у нас такие вещи обсуждать с посторонними не положено, – ответил Андрей с ехидной улыбкой, – но с тобой, ладно. По секрету.

Его нисколько не смущало, что весь разговор слышали коллеги. Видимо, им тоже были безразличны нарушения должностной инструкции. Тот следователь, которого Георгий видел раньше на месте преступления, безотрывно писал, а потом принялся звонить по телефону. Второй теперь, вяло листая какой-то гроссбух, иногда без любопытства поглядывал на Горенова. Тем временем Андрей вытащил бумаги.

– Так, что тебя интересует?.. Конкретно… Ну, Мещанинов Павел Сергеевич… 1937 года рождения. Он ещё очень неплохо пожил, скажу тебе.

– Можно я сам посмотрю? – набрался наглости Георгий.

– Ну уж, знаешь… – следователь ответил неопределённо и помолчал несколько секунд. – Нет… конечно. Что тут интересного… для твоих?.. Жили люди и умерли… Из стариков только один занятный случай был. Бабку нашли одинокую. Много времени прошло, долго лежала… Никак разобраться не могли, сама умерла или помог кто. Может, сердце, но там и признаки асфиксии налицо. Я не видел, у нас своего добра хватает. Она чего-то из газеток вырезала всё время. Вся квартира в вырезках. Мутное дело, куча барахла. Ключи какие-то нашли, от машины… Откуда у неё? Подобрала, что ли? Или всё-таки был убийца, такой придурок, который свои выронил, а потом не вернулся? Пешком пошёл… А машина где тогда? С запасными на следующий день приехал, забрал?

– А как её звали? – с замиранием сердца спросил Горенов.

– В смысле?.. Да не знаю я. Дело не у нас было, говорю. Но вот что я подумал… Может пригодиться для твоих книжонок, – теперь слово прозвучало совсем уж скверно и насмешливо. – Что, если преступник будет разбрасывать всякую ерунду?.. Не с целью подставить кого-то конкретного, а просто, чтобы опера и следаки головы ломали.

Судя по выражению лица, Андрей был доволен своей идеей. Он искал одобрения и поддержки у коллег, но никто снова не поднял головы. Георгий же опешил. Его разоблачили? Это – обвинение? Или нет?

– Честно скажу, мне чуйка подсказывает, там точно убийство было. Как раз из-за ключей. Приходил к ней кто-то. К тому же ясен мотив – недвижимость. Правда, наследнички до сих пор не объявились. А что ты удивляешься? – глаза Горенова действительно округлились, рот принял странную форму, но Андрей не разглядел в этом панику. – Я много раз видел, как люди спокойно живут, угандошив свою бабушку. А у этой-то, похоже, родни не было. Приедет потом какая-нибудь седьмая вода на киселе… Городские сейчас мочить бы не стали, времена не те. Но ясно, трёхкомнатная в центре – приговор для старухи.

Георгий переспросил:

– Трёхкомнатная?

– Да. На Кирочной – то, что надо. Хорошая квартира. Сам бы жил в такой… Но слишком хорошая. – Андрей игриво хихикнул. – Слышал, иногда нашим достаются жилища убитых, если нет наследников.

– Ладно тебе, это небось всё в девяностые было, а ты до сих пор веришь… Тогда и не такое случалось, – сказал другой следователь, который тоже был у сына депутата.

– Брось, Петрович, сказки это всё. Не слушайте его. Что ты сказки-то рассказываешь? Как маленький… – вступил третий.

«Стало быть, Андрей Петрович», – подумал Горенов. Однако тот не обращал внимания на реплики коллег.

– Надо, конечно, в очереди отстоять и так далее, но… В любом случае, такая хата – не для нашего брата… Не захотел ли кто-то там, – он указал глазами наверх, и было ясно, что следователь говорит не о Боге и не о лифтёре, – такие хоромы? Слишком всё складно… Ключи эти будто специально оставили, чтобы грамотный висяк на стену прилепить. Вот тебе – сюжет. Но писать не смей! Между нами говорю. И никому! Обещаешь?

Георгий молчал.

– Обещаешь, спрашиваю?

– Да, конечно…

– Видишь, случай вроде как обычный, а вроде как и нет…

Это не Марья Сергеевна. Кирочная улица, трёхкомнатная квартира… У Горенова отлегло от сердца.

– А ещё что-то было?

– В смысле? Я ж тебе говорю, ничего не было… И, – он повысил голос, – этого тоже не было.

Следователи рассмеялись.

– А ключи левые или что-то в этом роде ещё находили? – спросил Георгий, раз уж пошёл такой разговор.

– Слушай, – поморщился Андрей, – их бы мало кто заметил. Там просто ребята поехали толковые, всё внимательно собрали. Кроме того, утром было. Тоже важно. К вечеру уже всем всё похрену. Тут недавно, слышь, Виталя, – один из коллег, не тот, который был в квартире, поднял голову, – орлы ездили на домашнее, мужчина с ножевым, так они нож не увидели. Написали в протоколе, что убийца ушёл с орудием. А оно, вместе с отпечатками, в мусорном ведре сверху лежало.

– «Полицейская академия», чо ты хочешь, – спокойно ответил Виталя.

Горенов всё ещё не мог прийти в себя. Андрею показалось, будто странное выражение его лица означает какой-то вопрос.

– Да там ничего интересного. По пьяной лавочке, как почти всё… Так что больше ключей я не припомню. Чай будешь?

Георгий кивнул.

– У нас принято гостей чаем поить. Этим вы отличаетесь от преступников, их мы не угощаем, – он издал свой типичный смешок и полез за чашками. – Потому даже если где-то ещё были ключи, их просто проглядели. А то и прикарманить могли, – Андрей внезапно стал серьёзным. – Ты не думай, всё, что про нас говорят, это неправда… – и сразу вновь развеселился. – То, что пишут, тоже неправда. Ребята, – обратился он к коллегам, – вот писатель у нас сегодня.

Оба следователя сразу оторвались от своих дел и впервые с интересом посмотрели на Горенова. Теперь они его запомнят наверняка.

– Ты молодец, что сам пришёл… – неожиданно похвалил Андрей.

– В смысле? – Георгий вновь испугался.

– В смысле… – усмехнулся он. – В коромысле! В смысле, что интересуешься, хочешь, чтобы похоже было, лучше… Это похвально. Я люблю, когда человек серьёзно относится к своему делу. К любому. Только видишь, в чём штука… Сахару тебе сколько? Никому это не нужно… чтобы было похоже. Надо писать не о том, как действительно совершаются и расследуются преступления… Ведь что важно в этих книжонках? Чтобы кто-нибудь их прочитал и не убил потом свою жену. Они должны быть не о нас, – он обвёл рукой помещение, – а о справедливости. В них не нужно грязи, в которую я тыркаюсь каждый день, злобы людской, о которой я очень много, между прочим, могу тебе рассказать… Но не буду. Я, может, для того во всей этой гадости с утра до ночи и копаюсь, чтобы ты потом ничего об этом не знал. Пиши о другом. Пусть в конце у тебя бандита обязательно поймают. Пусть он не откупится. Пусть не будет висяков, чтобы ни одна сука не подумала, что может остаться безнаказанной. Пусть не посадят невиновного. Тогда всем станет легче. Этим ты и нам поможешь. Так мы будем делать общее дело. Для этого и нужны твои книги. Ты показывай людям, как должно быть. Честное слово, я сам завидую тем, кто о нашей работе будет знать только от тебя. – Коллеги Андрея закивали. – Пусть все верят, что мы такие, тогда, может, и мы поверим.

Он замолчал. Вдруг показалось, будто теперь следователь сам прячет глаза от Горенова.

– Думаешь, легко защищать тех, кто, видя впервые, сразу считает тебя продажным скотом? Не разбираясь, что к чему, что у тебя за душой. Болеют ли у тебя дети? Когда ты спал в прошлый раз? Сколько говна тебе каждый день отгружает начальство? Когда все тебя боятся и бегут, как чёрт от ладана… Так просто, думаешь, потом пожалеть, войти в положение, сопереживать? Если б не книжонки ваши, вообще бы, может, никто ничего не чувствовал. Да ты и сам всё понимаешь. Ты ж меня тогда, у Сенной, чуть по матери не послал… Убежал куда-то… Торопится он… А послал бы, где б теперь чай пил? – Андрей закончил с той же улыбкой, с какой приветствовал Георгия некоторое время назад.

Горенов был поражён. В разговоре со следователем он ожидал услышать многое, включая обвинительный приговор в свой адрес, но только не это. В сущности, ничего нового не прозвучало, удивительным казалось лишь то, что Андрей подобный взгляд понимает и разделяет. Кто-то бежит в книги о драконах и эльфах, кто-то предпочитает далёкие планеты, несуществующие миры, кто-то – иные эпохи и страны, а некоторые остаются где родились, в «здесь и сейчас», им бы только щепотку справедливости да толику смысла. Но дело в том, что Горенова именно это и не устраивало… Он не хотел писать «книжонки» – а какое тут ещё слово подберёшь? – для того, чтобы менты верили в себя, а люди чуть меньше волновались. Его книга O, как венец созданного на данный момент, должна была служить куда более высокому замыслу. Он не видел своей задачи в том, чтобы утешать. Похоже, все и так слишком спокойны и умиротворены.

Кто-то из современников Белинского заметил, что, читая Данте, будто скользишь по волнам. Георгий хотел создавать тексты, которые бы вливались в эти моря. Мечтал, чтобы и его сочинения через века казались написанными специально для тех далёких, совершенно непонятных и даже невообразимых сейчас людей. Данте он очень любил. Это же надо догадаться, представить Божью волю в виде моря… Целая стихия воли!.. Море бытия в «Божественной комедии» у каждого своё, а это – одно для всех. «Воля, случай, рок» – ингредиенты всего, безусловная троица.

– Так вы Горенов, что ли? – радостно спросил Виталя. – Я очень люблю ваши книжки. Мы с супругой поклонники таланта, так сказать. – Он сразу встал и полез в шкаф. – Тут у меня в основном другие авторы… Но ваши тоже есть. Мне нравится. Смешно. А смех, говорят, жизнь продлевает.

– Да, он у нас большой читатель, – подтвердил Андрей.

На полке Георгий увидел множество знакомых корешков. Имелась и пара его детективов. Следователь взял один из них, выглядевший весьма зачитанным. Сбоку проступало коричневое пятно. Если бы Горенов любил эту «книжонку», ему было бы приятно представить, будто это – кровь, а так он сомневался между кофе и шоколадом. Скорее кофе. Ну да ничего, следы растворимого – натуральный они здесь вряд ли пьют – сами выцветают за пару лет.

– Подпи́шите, а? Жене покажу, скажу, что вот, писатели к нам заходят. А то ей не нравится, говорит, я тут «нормальных людей не вижу». Одичал, говорит…

«Это правильно, – подумал Георгий, – жене обязательно надо показать».

– А сейчас обидно было, – улыбнулся третий следователь. Все расхохотались.

– Я тебе больше скажу, – продолжал Андрей, обращаясь к гостю, – невозможно писать как есть. В детективах действуют нереальные менты, таких в жизни не бывает… кроме нас. На самом деле работа следователя – перекладывание бумажек и больше ничего. Мы должны торчать в кабинете целый день, сопоставлять, делать выводы. В засадах с пальцем на курке мы не сидим, даже свидетелей искать – не наша задача. Только отдаём письменные распоряжения операм. Вот попробуй, обрисуй всю эту хренотень в книжке. Такую муть никто ж читать не станет.

– Потому наши дела и отчёты никто и не открывает, – хихикнул Виталя.

– Бестолково это всё, – вступил третий. – У каждого опера куча поручений, лишний вопрос задать никто из них не догадается. Они вечно уставшие, дёрганные, внимание на нуле, смекалка отсутствует.

– Во-во!.. Умный в опера не пойдёт… А если пойдёт, то надолго не задержится.

– Удобнее самому… – кивнул Виталя. – Правда, суета лишняя…

– Потому и бегаем, как Шерлоки Холмсы, с лупами… – резюмировал Андрей. – Так что, ещё раз повторяю, не гонись за правдой. Может, это писатели нас придумали и объяснили, как лучше работать. Так что вы пишите, мы будем учиться и применять, так сказать, на практике.

Оказывается, они все умели улыбаться. На Горенова в данный момент глядели не суровые полицейские, а его благодарные читатели. Уставшие люди, которым интересно и важно, что он сочиняет. Чехов заметил: «Тогда человек станет лучше, когда вы покажете ему, каков он есть».

Досадно, но разговор подходил к концу. Георгий постарался продолжить его приятным для собеседников образом, задав «писательский» вопрос, который, помимо прочего, мог пролить свет и на его дела:

– Скажите, – спросил он всех сразу, – а какие убийства были самым необычными в вашей практике? Может, странные орудия запомнились?..

Все трое заговорили:

– Из пушки не стреляли.

– Всякое случалось… Лет пятнадцать назад один другому ручку шариковую в глаз вогнал до мозгов. Меня это тогда потрясло. Но с тех пор… Не то что совсем уж обычным делом стало… Или я попривык… В общем, ручкой убивают время от времени.

– Однажды иконой голову проломили. Она лежала на полу, в брызгах крови… Не женщина, икона. Разломанная, трещина пошла через лицо. Во мне тоже тогда будто сломалось что-то.

– Нам всем, – подвёл итог Андрей, – лучше запомнились те убийства, которые мы молодыми видели. Пока не зачерствели ещё. А если подумать, сколько всего должно совпасть, чтобы с человеком ничего не случилось… Сколько тормозов должно сработать, сколько электрических устройств, сколько людей должно не психануть, не напиться, не позавидовать, не воспользоваться… Сейчас самыми необычными мне кажутся случаи, когда кто-нибудь спокойно доживает до старости и тихо умирает в собственной кровати.

Горенов начал ощущать себя довольно уверенно, потому пошёл ва-банк:

– А из лука или арбалета убивали?

Отвечать снова стали втроём:

– В смысле? Так а чего тут необычного?

– Раз в месяц – стабильно кого-то со стрелой находят.

– Совсем недавно, кстати… Парень, азербайджанец, подговорил молодую тёлку, любовницу свою, порешить мужика, который ему денег в долг дал.

– Точно! Было дело… Он ей про «проверку чувств» затирал. Мол, сможешь убить ради меня или нет?

– Ромео… У баб, конечно, крышу от них сносит…

– Там показания – огонь! Эти клиенты, оба, в дурке давно должны были сидеть.

– Вот-вот! Говорят, полиция плохо работает… Врачи не делают ни хрена, а у нас из-за них такое!

– А чего это тебя вдруг луки интересуют? – спросил Андрей с показной подозрительностью и смешно прищурил глаза. – Задумал что?

– Да нет, – усмехнулся Георгий, хотя сердце ёкнуло. – Для книги я… прикидываю.

– Это хорошо. Был недавно ещё один висяк… Не у нас, на севере. Но разглашать не могу, преступника там не нашли пока, а дело совсем тёмное. Если б раскрыли, был бы тебе сюжетец, но думаю, не раскроют.

– Убили?.. Стрелой? – Горенов старался обходиться минимумом слов.

– Возможно, – с интригующей улыбкой ответил Андрей Петрович.

– Помнишь, как у Конана Дойла, – решил поиграть Георгий, – «Это более чем возможно. Это вероятно». – Мурашки сразу разбежались по его телу, фраза была из рассказа «Пять апельсиновых зёрнышек».

– У Конана Дойла? Да, хорошее кино. Эти новые мне не нравятся, а Ливанов отлично сыграл.

– Так дело передали в прокуратуру? – не унимался гость.

– В смысле? Грамотный какой!.. Не могу, сказал же… Что ты прицепился?

Настаивать более было нельзя. Продолжать опасно. Даже если следователь действительно говорил о его йоге, то серии убийств, похоже, здесь никто пока не видел. Беседа быстро сошла на нет. Горенов раздал ещё пяток автографов с датами, чтобы о его визите остались и документальные свидетельства, после чего откланялся.

На улице им овладевала паника… Она была такая настоящая, неподдельная, как в детстве. Он вспомнил ощущение оттуда: Гоша пришёл в гости к своему школьному другу и увидел у того на полке очень красивые камни. Обычные вроде, покатые, обточенные морем, но на них были нанесены причудливые путаные рисунки, словно муравьиные тропки. Казалось, эти начертанные бороздки не могли возникнуть случайно. Их наверняка кто-то создал… И не просто так, здесь точно должен таиться какой-то смысл! «Где взял?» «В море нашёл, – удивился одноклассник, – где же ещё?!»

Просить в подарок было нельзя. Во-первых, если откажет, потом все подозрения без вариантов падут на Георгия. А во-вторых, он что, дурак?! Ни один мальчишка не стал бы расставаться с таким сокровищем! Ход мыслей будущего автора детективов проявлялся с детства. В общем, Гоша сразу задумал преступление.

Прошла пара недель. Для отвода глаз он частенько приходил в гости к этому дружку и во время очередного визита незаметно положил камни в карман. По дороге домой они буквально жгли ему ногу. Никогда прежде маленький Горенов не совершал противозаконных действий. «Ну, с почином вас, Глеб Георгиевич», – говорилось в фильме, который тогда всё время крутили по телевизору.

Внезапно нахлынули незнакомые мучительные чувства – это была как раз первая волна той самой паники. Зачем он так поступил? Сможет ли Гоша смотреть на эти прекрасные, желанные драгоценности, зная, что они украдены? Да и какой в них смысл, если сокровища всё равно нельзя никому показать?! Позором он теперь запятнан на всю жизнь! Впрочем, последнее мучило не так сильно. Важнее было избавиться от собственного презрения к поступку. Камушки следовало найти самому!

Решено! Мальчик свернул к морю. Захлёбываясь радостью от спасительной идеи, лишённой изъянов, он примчался на пляж. Отличный план! Тогда эти драгоценности станут его безоговорочной собственностью! Море смоет с них налёт чужого везения, у них не будет прежнего хозяина. Сначала – Азов, а за ним – Горенов.

Гоша положил камушки у самой воды, на ту область, которая регулярно окатывалась набегающими волнами. Они были не очень сильными, но вдруг что-то пошло не так. Внезапно налетел вал, мощный настолько, что вожделенные сокровища исчезли. Это специально кто-то так сделал! Но кто? И тогда его сбило с ног второе цунами паники. Не вышло… Не получилось… Однако он навсегда теперь останется преступником! Обратной дороги нет.

Тот одноклассник, кстати, о пропавших камнях с ним никогда не заговаривал, хотя до самого отъезда из Таганрога Горенову мерещилось, будто он его подозревает и безмолвно винит в их исчезновении.

Сейчас эмоции были схожими. У писателей так случается: замысел не идёт. Или сначала ползёт, а потом – встаёт намертво. Георгий чувствовал, что его произведение летело в тартарары. Какая же это литературоцентричная страна, «самая читающая нация», если никто не может распознать простейшие отсылки к книгам?! К самым лучшим детективам! Самым известным! Самым совершенным!

Горенов шёл, презрительно оглядывая встречных людей. В полиции ему объяснили, что и как нужно писать для них. Но это же невыносимо! Во время беседы с Андреем и его коллегами Георгий не один раз представил себя арестованным и обвинённым… Видел, словно со стороны, как его здесь и сейчас ведут по тем же коридорам, допрашивают в том же кабинете, где он распивал чаи. Это казалось таким неизбежным, ведь детектив обязательно должен закончиться справедливо… Так говорил следователь. И ничего не зависит от того, убьёт Горенов ещё кого-то или нет.

Легко доказать вину. Достаточно одного случайного свидетеля, единственной роковой ошибки, но никто на свете не сможет исчерпывающе и неоспоримо удостоверить, что имярек – не преступник. Всегда найдутся основания усомниться в любом алиби. Очевидцев отсутствия деяния не существует, могут быть только свидетели поступка. Невиновность подтвердить гораздо труднее. И самый бесспорный способ это сделать – найти убийцу или переложить вину на другого. Значит, если следствие зайдёт достаточно далеко, то либо Горюнов сядет в тюрьму, либо ему придётся оболгать и погубить кого-то… Фантомная, гипотетическая клевета внезапно показалась не менее, а может, и более страшным преступлением, чем душегубство.

Георгий шёл вперёд и думал, что больше не хочет убивать. Зачем, если они всё равно не понимают, о чём он кричал своей безжалостностью? Это был вой о любви к книгам. Люди, услышьте! А Андрей хотел, чтобы, наоборот, книги кричали… говорили, шептали о любви к людям. Трудно…

Но ведь если теперь остановиться, то не стоило и начинать. Покоя не давал всё тот же вопрос: ради чего тогда погибли две первые жертвы? А главное, Горюнов понимал, что останется убийцей вне зависимости от того, унесёт ещё чьи-то жизни или нет. Здесь тоже не было обратной дороги, но вдобавок вперёди показался тупик. Преимущество моря в том, что на воде нет тупиков.

20

Это было похоже на что-то вроде спячки. По законам развития сюжета опытный автор знал: ничего не изменится до тех пор, пока либо герой не совершит поступок, либо что-нибудь не случится само собой. Впрочем, при чём здесь литература? Безусловно, это ясно и так, из самых общих соображений.

В качестве единственного собственного шага, способного прервать затянувшийся летаргический сон и сдвинуть историю с мёртвой точки, Горенову представлялось исключительно очередное кровопролитие. На иное фантазии не хватало. Потому он предпочитал сидеть дома и гулять в надежде на события извне. Ему казалось, что это правильно. «Капитанское решение», называли они такие вещи в училище. Удивительно, но за годы реальной морской службы это словосочетание не прозвучала рядом с ним ни разу. Ждать пришлось долго. До сего дня.

С самого утра Георгий понял: что-то должно, наконец, случиться. В последнем обрывке сна, который сохранило его сознание, запечатлелся Борис, произносящий слова: «Мы все в долгу перед Мишей. Только как этот долг теперь отдавать?» Горенов с усилием вспоминал. Кажется, покойный друг ничего никогда не просил и уже, очевидно, не попросит. Заспанный, он внезапно подумал, что в его снах Миша никогда не возникал сам, присутствуя исключительно в высказываниях других людей. Как Сократ в сочинениях Платона. Однако этот человек, который через третьих лиц заявлял, будто Горенов ему что-то задолжал, всё-таки, скорее всего, был на самом деле, ведь остался же у Георгия томик его Хармса.

Из этого издания новый владелец особенно любил «Молитву перед сном»: «Господи, среди бела дня накатила на меня лень. Разреши мне лечь и заснуть Господи, и пока я сплю, накачай меня, Господи, Силою Твоей. Многое знать хочу, но не книги и не люди скажут мне это. Только Ты просвети меня, Господи, путём стихов моих. Разбуди меня сильного к битве со смыслами, быстрого к управлению слов и прилежного к восхвалению имени Бога во веки веков».

Читая этот текст, Горенов всегда то кивал, то качал головой. В сумме получался знак безоговорочного согласия. Уже за то, что Миша показал ему «Молитву», Георгий был в долгу. А сколько всего ещё… Правда, томик давно не попадался на глаза, и это неизбежно возвращало к вопросу: существовал ли Миша на самом деле?

Внезапно раздался звонок в дверь. Горенов сгрёб с полки горсть монет – там набралось немало, больше двухсот рублей – и пошёл открывать соседу, который, похоже, совершенствовал свой талант появляться в самый неподходящий момент.

– Макарыч, я хочу тебе сказать: завязывай с этим… – начал Георгий, сердито нахмурившись, но вдруг замер от неожиданности.

– Жизнь настолько сложная штука, что хотеть чего-то – это уже наглость. Мы путаемся загоняем себя в тупик нашими желаниями добиться того или другого, причём как можно скорее, намного раньше положенного срока. Пусть всё идёт своим чередом, – застенчиво произнёс Борис.

– Не, а чо я-то, – возмутился Макарыч, стоявший на лестничной клетке и ковырявшийся в замке собственной двери. – Совсем ты с ума посходил… На людей уже кидаешься, как собака… То тебе не так, это не этак. Нехорошо… Мирно надо как-то стараться… – Сосед покачал головой и побрёл вниз по лестнице, забыв то ли закрыть, то ли открыть свою квартиру.

– А почему ты в моей куртке? – спросил Горенов довольно спокойно. Он вовсе не пытался скрыть удивление, но просто чего-то примерно такого сегодня и ожидал. Потому кроме совпадения одежды, в сущности, поразительного более ничего не было.

– Это не твоя… Лена подсказала, где купить. Она же тебе её нашла.

Георгий рефлекторно бросил взгляд в сторону вешалки и обнаружил там такую же.

– Лена?

– Да… Она у меня сейчас… живёт…

Вот это было неожиданно.

– Не волнуйся, я потому и пришёл… Во-первых, ты должен знать. А во-вторых… Ты меня внутрь пригласишь?

Горенов отошёл и жестом разрешил Борису войти. Когда тот снял куртку, под ней обнаружилась рубашка, очень похожая на ту, которую отцу когда-то купила дочь. Знакомыми казались и штаны.

Гость заметил удивлённый взгляд хозяина.

– Да это всё Лена… – он чуть ли не оправдывался. – Знаешь, я подумал, если бы мы с тобой были героями какого-то романа, то автору стоило бы сделать, что мы – как бы один человек.

– Может, так оно и есть, – начал Георгий зло. – Вот дочь моя живёт же не со мной, а с тобой. Одежду тебе покупает… а не мне.

– Ну, покупаю, положим, я сам. Она только выбирала, поскольку решила, что я хожу в обносках.

– Видишь, мне она то же самое сказала, когда приехала.

– Вот именно… – улыбнулся Борис, но сразу снова стал серьезным. – Мне, честно, иногда кажется, будто я и ты – не полноценные люди, а какие-то детали, запасные части, абстракции… Но если нас сложить вместе, то может получиться что-то похожее на целого, настоящего человека. А так мы – суть разные, почти противоположные проявления одного и того же.

– Как Дон Кихот и Санчо Панса?

– Ну, нет… Ты согласишься быть Санчо? Каждый из нас же уверен, что он – Дон Кихот… Я просто физически иногда чувствую… Хоть и не понимаю, как это возможно… Не стану утверждать, будто всё так и есть, но и отрицать с пеной у рта бы не решился. Знаешь, вот если бы я сам писал про нас, то, может быть, сделал бы в тексте, что у нас рост меняется. Когда в нашем общем человеке больше тебя, то ты выше. А когда меня, ты уменьшаешься… И Миша, конечно… Втроём, в сумме, мы на что-то были похожи. Всё-таки мы перед ним в долгу.

– Боря, раздвоение личности и вообще психические расстройства – это крайне полезно и даже удобно для любого автора. Доказано на практике. Меня интересует сейчас другое: скажи, ты трахаешь мою дочь?

– Совсем рехнулся?! – смутился гость. – Прав твой сосед… К тому же, – он улыбнулся, – если мы одно целое, она и мой ребёнок тоже.

Горенов немного успокоился. Коль скоро из всего прозвучавшего безумия вытекало, что их с Леной половая связь немыслима, Георгия это полностью устраивало. А уж считал Боря её своей дочерью на самом деле или нет – не так важно. Чистейший бред! Главное, не произошло непоправимого, после чего жить как прежде стало бы невозможно. Всё-таки для мужчины секс значит гораздо больше. Особенно тот, в котором он сам не участвовал. Женщинам проще забыть что-то, убедить себя, будто этого никогда не было. Сильный пол же памятью почти не управляет. Напротив, фантомы прошлого слишком часто подчиняют мужиков себе и определяют их поведение.

– Зачем ты пришёл? – спросил Горенов уже со слабыми нотками гостеприимства.

– Несколько причин… – усмехнулся Борис. – Главным образом из-за Лены, конечно. Понимаешь, она там придумала себе… Пойдём ко мне? Я бы хотел, чтобы вы поговорили… Да и вообще, чтобы ты её забрал… Если получится.

– Да? А зачем? Раз мы – одно целое, к чему разлучать её с родителем? Давайте жить вместе, одной семьёй! Сейчас соберём вещи, я к вам перееду.

– Слушай, ну к чему это?.. – гость покраснел. – Ты же сам – писатель. Не надо понимать всё буквально… Хотя, может, в твоём жанре так принято.

– Конечно! В моём дебильном жанре всё в лоб. Как написано, так и есть. Это в твоём каждое слово иносказательно. Метафора на гиперболе сидит, аллегорией погоняет. Ты – такой автор, я – сякой, а вместе мы – целый учебник литературы. И ещё Миша, разумеется, куда без него!

Георгий говорил на повышенных тонах. Было так громко, что надрывавшийся телефон привлёк внимание хозяина не сразу.

– Ладно… – Борис двинулся к двери. – Давай я тогда потом зайду… Или лучше позвони и приходи сам, когда остынешь. Я тебя очень прошу… Номер здесь можно записать?

Он взял ручку и начертал цифры на полях свежей газеты.

– Подожди… – сказал хозяин, охолонув. – Сниму трубку, а ты шагай пока на кухню. Чайник горячий… Водка, вино, всё там. Ешь и пей, что найдёшь. Словом, чувствуй себя, словно ты – я, – Горенов улыбнулся. Как бы там ни было, он хотел ещё поговорить с гостем.

Коридор опустел. Один отправился в комнату, другой – на кухню. Справа слышались звуки закипающей воды, потом – непривычный стук ложки по керамическим стенкам кружки… Почти вся посуда в этом доме была теперь новой. Слева доносились слова, Георгий звучал довольно эмоционально.

– …Рад слышать… Да… Всё нормально, не переживай… Я понимаю… Да… Хорошо… Я постараюсь… Я очень рад… Какая?.. А без этого никак?.. Я подумаю и что-то придумаю, наверное… Конечно, придумаю…

Разговор длился долго, потому Борис успел выпить несколько чашек. Когда Горенов пришёл, наконец, на кухню, он был в приподнятом расположении духа.

– Чаёвничаешь?.. Молодец… Хорошо, что не ушёл. Мне надо посоветоваться.

– О чём?

– Сначала расскажи про Лену.

– Она что-то придумала себе… Я хочу, чтобы ты с ней сам поговорил… Она живёт у меня и не собирается уезжать… – Он стал шептать совсем тихо: – Решила, будто меня любит… Сообщила об этом позавчера.

Георгий не удивился, потому легко сохранял спокойствие.

– А раньше ты об этом не догадывался?

– Я не думал на эту тему… Ну, живёт твоя дочь и живёт…

– Так она всё это время была у тебя?

– Да, – ответил Борис и снова покраснел.

– И ты пришёл только сейчас?.. Вот видишь, а говоришь, будто мы – одно… Нет, дружок… Мне она с раннего детства не говорила, что меня любит.

– Гоша, я не это имею в виду… – Он даже поморщился и, казалось, расстроился от непонятливости друга. – Мы вместе – одно: я плюс ты плюс Миша. В сумме – человек. Чего нет у двоих, найдётся у третьего. Это вовсе не значит, что нам все говорят одни и те же слова. Но не о том речь. Я не могу понять, с чего вдруг она это придумала?.. И зачем?..

– Помнится, ты настаивал, будто филология – наука о мозге, а не о чём-то другом… Не о словах, не о культуре. Что её задача – разобраться, как человек придумал текст и почему он именно таков. Вот и разбирайся… Короткий же совсем текст, три слова всего: «Я тебя люблю».

Горенову самому стало противно от сказанного.

– Может, и говорил… Но не такая наука здесь нужна. Филология, я убеждаюсь с каждым днём, имеет слишком мало отношения к реальности. Потому сейчас и не читает почти никто… Может, и правильно делают. Все болезни – от нервов, все нервы – от мыслей, а все мысли – из книг. Без исключений. Собственных идей ни у кого давно нет. Это так смешно… Люди любят, как в романах, а по-другому не умеют. Кто-то – как в хороших, кто-то – как в плохих. Живут, словно в текстах. Умирают… Уж смерть – одна из главных тем в литературе, тут соригинальничать совсем трудно. Потому, кстати, великие тяжёлые русские романы совершенно иначе читаются, если ты серьёзно заболел… Знаешь, я свой молескин теперь не подписываю на форзаце, где для этого специальное место предусмотрено. Во-первых, потому что, если потеряю, всё равно не вернут. А во-вторых… что в нём, в сущности, моего? Только бумага, переплёт, резинка, ляссе, за которые я заплатил… Так это не важно, новые куплю. А идей там моих не бывало, все чужие. Удивительно, но даже такой модный нынче тезис, как «Моя жизнь – мои правила» – тоже «ничья мысль», общее место. И почему кто-то решил, будто это так уж хорошо? Или вот все кричат: «Свобода! Свобода!» Ценность великая!.. Но ведь никто не знает, что это, а главное, как ею пользоваться. У людей превратные представления решительно обо всём. Скажем, в современной западной культуре квинтэссенцией, воплощением и образчиком свободной жизни стала эстетика, связанная с байкерами. «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» – культовая книга, но есть ещё сотни других. Принято думать, будто скитальцам на «железных конях» удаётся вырваться из репрессивных тисков цивилизации, покинуть Вавилон… Но чем они заняты в реальности? Большинство таких сообществ торгует запрещёнными товарами – оружием, наркотиками – тем и живёт. Ничего другого для своего преуспевания они делать не могут. Всё предопределено, это единственный доступный «свободным людям» бизнес. Так что речь идёт не о свободе, они просто пересели из одних тисков в другие.

Судя по многословности, Борису не хватало подобных разговоров ничуть не меньше, чем Георгию, который, хоть и не мог согласиться, возражать трогательным суждениям старого друга не собирался. Что толку спорить? Это самое бессмысленное занятие на свете. Взрослые люди, сложившиеся члены современного информационного общества, начитанные мириадами мнений и имеющие вдобавок свои собственные, принципиально не могут друг друга переубедить. В наши дни полемика – лишь способ провести время без особого удовольствия. А Георгию хотелось погреться возле уютного камина этой беседы, потому нужно было подкидывать в топку легковоспламеняющиеся дрова сомнений. Кстати, кое-что из сказанного гостем пусть косвенно, но имело отношение к недавнему телефонному разговору.

– Слушай, где Америка, а где мы? – лениво возразил Горенов.

– Поверь, мы там же. У молодёжи сейчас, знаешь, мода на видеоблогеров. Это такие ребята из интернета, каждого из которых знает больше людей, чем всех петербургских писателей вместе взятых. Стоит кому-то из них, например, в компьютерную игру поиграть, пиво выпить или губы накрасить перед камерой, как за день это увидят сотни тысяч человек. Столько читателей, наверное, не существует в природе. Так вот, блогеры думают, будто делают всё что хотят и этим зарабатывают. Они произносят чужие слова: «творчество», «самовыражение»… Вот уж, казалось бы, у кого свобода! Но проблема в том, что они, как и все остальные, не умеют «хотеть». Эти люди, которые действительно могли бы заниматься чем угодно, повально начинают петь, словно инкубаторские. Как правило, именно рэп. Делают одни и те же «форматы». Проблема куда глобальнее, чем может показаться. Вот моралисты заявляют, будто современные люди помешались на деньгах и ничего больше не желают. Так они просто не знают, чего ещё можно желать! Свобода современного человека – только возможность выбрать банк, в котором взять ипотеку или кредит на автомобиль. Мода, а не свобода, стоит во главе угла.

– Грустно это… Читать-то не модно. Как же нам с тобой быть?

– Как раз ты, по-моему, в порядке… – Во имя продолжения беседы Георгий сделал вид, будто не заметил лёгкий укол. – Имеешь в виду, что книги не покупают? Так люди не привыкли платить за буквы. Это можно понять, Достоевский и Толстой доступны им совершенно бесплатно, а современники, как правило, хуже. Если ты не любишь ныне живущего автора лично, то тебе, в сущности, всё равно, помрёт он от голода или нет. А если помрёт, на его место сразу придёт другой. Такая уж у нас страна. Без текстов читатель никак не останется. Предложение слишком сильно превышает спрос. А мы всё предлагаем и предлагаем…

Горенову не приходило это в голову. А что, если и правда Россия литературоцентрична с позиций авторов, которых действительно немало, но это ничего не значит в смысле читателей. Просто такое государство, по улицам которого расхаживает куда больше вымышленных людей, чем количество реальных человек, готовых о них узнать. Многонациональная страна, где два крупнейших этноса – граждане настоящие и выдуманные.

Не так давно Георгию в руки попалась статья про закрытие одного легендарного музыкального магазина в Голландии. Заведение снабжало жителей Амстердама инструментами почти целый век, а теперь его хозяин сетовал, что времена изменились, «всего четыре процента населения страны сочиняют музыку». Ни черта себе «всего»! Для крошечных Нидерландов – Горенов проверил – это семьсот тысяч человек! Ещё раз: семьсот тысяч композиторов того или иного уровня. Ясно, что подавляющее большинство – любители, но всё равно. Чем, спрашивается, это не «золотой век» культуры? А если в России «всего» четыре процента писателей, то сколько будет?.. Целый Петербург! Примерно пять миллионов! Огромный город, в котором нет ни одного книгочея, только авторы, иногда перелистывающие сочинения друг друга.

– Чтобы получать удовольствие от книг, – продолжал Борис, – нужно обязательно любить людей и интересоваться ими. Настоящему страстному читателю должно быть дело не просто до какого-то встречного, ему должен быть интересен даже тот, кого он никогда не видел и не увидит. Настолько посторонний, что, быть может, и не существовавший вовсе, чуждый самой реальности. Тот, кто промчался в сознании автора – другого незнакомца – и там немного наследил. Банальным христианским «любить ближнего» здесь не обойдёшься. Тут нужно любить бесконечно далёкого. Я всякий раз думаю, что чтение – это вид молитвы. Точнее не так… Не общение с Богом, а разговор в его присутствии.

– Моя тёща говорила, будто её брат был «электриком от Бога». Я сразу представлял Его себе, – Горенов указал наверх и неловко усмехнулся, – раздающим специальности: этот будет пахарем, этот – пекарем, тот – электриком. Видимо, речь про ток, который даёт божью искру. «Электрик от Бога», кстати, развёл у неё на даче провода так, что свет в комнате и в туалете включался одновременно, одной клавишей. Может, она просто не знает смысл понятия «Бог»?.. И знает ли Бог, что такое электричество? Помнишь песню «Два – двенадцать – восемьдесят пять – ноль шесть»?

– Я помню другое, – Борис опустил глаза. – Миша говорил, что один автор – бог, а другой – бок… чужой книги. Недавно я понял, дело не в конкретных людях, а только во времени. Раньше все писатели были богами над своими героями. Теперь же каждый – лишь бок, фамилия на корешке. Ты в одном прав, сейчас слишком многое иначе… совсем не так, как прежде. А слова остались теми же… Понятие «писатель» значит совершенно не то, что два века назад. Оно, может, наконец, вообще ничего не значит! Время либо помогает, либо мешает литературе. Сначала жалованная дворянская грамота дала возможность одним стать крупными авторами, потом статья за тунеядство содействовала другим. Эти вещи культивировали литературный процесс. А теперь нет ничего… Ни хорошего, ни плохого. И если человек идёт в писатели, то вовсе не из-за каких-то факторов эпохи, а исключительно из-за любимых книг, написанных ранее другими людьми и однажды оказавшихся «сбоку» от него. Так что в наше время каждый – только бок.

– Я бы так не сказал… – отпустил Георгий слова в воздух, будто разжал пальцы, держащие надувной шар. На деле с утверждением, прозвучавшим в самом конце, он был уже скорее согласен. Однако, берущие исток из головы Миши, эти мысли пугали каменным холодом, загробным смрадом, а потому инстинкт самосохранения мешал Горенову их принять. Удивительно, но всякий раз, стоило Борису заговорить о нём, как сомнения в существовании третьего друга таяли. Он восставал из небытия автором прекрасных моментов их яркого прошлого. Быть может, дело в том, что сам нынешний гость являлся неоспоримым доказательством подлинности множества воспоминаний, реальности каждого из давних дней. При этом чувствовалось, будто Боря относится к Мише совсем иначе. Для него он стал фигурой масштаба Аристотеля, изготовленной их букв и мрамора, а со временем, быть может, переделанной в гипсовую копию самого себя.

– А я не настаиваю. В конце концов, «истина лежит на дне колодца»… – заметил гость и переключил внимание на вазочку с печеньем.

Выражение его лица при этом казалось довольно легкомысленным, тогда как Горенов ощутил, словно огромная волна солёной воды ударила его всей своей массой.

– Откуда ты знаешь? – выдавил он из себя.

– Знаю что? – не понял Борис.

– Про Истину и колодец.

– Так это Демокрит говорил.

Спокойствие гостя сводило с ума. Сказанное не могло быть случайностью. Аристотель из прошлого, Демокрит из настоящего, Георгий окружён! А если признаться? Если посоветоваться? Ведь это знак? Что, если это знак? Что это ещё, если не знак?! Вдруг он поступил от того самого Бога, о котором они столько говорили сегодня? От того, кому известно, что такое электричество и что нужно делать Горенову…

– Ты готов его вернуть?

– Что вернуть? Ты какой-то загадочный сегодня, – улыбнулся Борис. Подобное выражение лица ему категорически не шло, он выглядел глуповато.

– Неужели не понимаешь? – Георгий вскочил. – Ты созрел, чтобы рассчитаться… перед Мишей. Отдать долг. Если люди не читают серьезные книги, как раньше, мы не можем с этим смириться! Мы не должны!

– Чего ты так завёлся? – гость посмотрел на него испуганно. Большинство житейских неурядиц всегда ставили Бориса в тупик. Вот и сейчас он совершенно не знал, что делать, если вдруг оказался в одном помещении с сумасшедшим. – По-моему, тебе-то нечего переживать, тебя читают. Жанровая литература – особый разговор. Она существует по своим правилам.

– А ты никогда не думал, почему я пишу именно её?.. «Жанровая литература», конечно, хорошо звучит, но это неправда. На самом деле это называется «дерьмо»!

Гость совсем растерялся. Уж повторения недавнего конфликта он точно не хотел.

– Пойми, я сочиняю подобные книги только для того, чтобы меня читали. Я был бы счастлив, если бы популярными стали «умные» тексты. Только их бы тогда и писал.

– Ах, вот в чём дело? – не выдержал Борис и интенсивно закивал, не глядя на Горенова. – Ты бы хотел быть лучше, чем есть, но, чёрт побери, тебе не повезло с современниками! – на его лице опять застыла улыбка, но выглядела она уже скорее пугающе.

– Нет! – покачал головой Георгий. – Я бы хотел… Я уверен…

– Мой тебе совет, – неожиданно перебил его гость, – не думай о читателях слишком много и слишком плохо. Пиши только то, что считаешь нужным. Если это «умные» тексты, как ты выражаешься, то делай своё дело, и не твоя забота, кто их прочтёт и прочтут ли вообще.

– Боря, ты с Луны упал или с другой планеты? Их же просто не будут издавать, – возразил Горенов, хотя его уверенность в собственных словах пошатнулась. Полчаса назад звонила Люма и сказала, что готова напечатать книгу O, но только ещё раз настоятельно посоветовала выбрать псевдоним. Почему-то Георгия это здорово пугало, хотя, разумеется, он согласился. Безусловно, потом следовало написать ей несколько детективов… Можно ли считать их ценой вожделенного издания? Прямо она такого не говорила, но…

– На той планете, с которой я упал, это тоже – не твоя забота как автора. Не планируй, не влияй. Желательно даже не хоти. Пусть всё идёт своим чередом. Поверь мне: то, что должно случиться – родиться, написаться, издаться – обязательно появится на свет. Этому просто невозможно помешать.

– А как твоя новая книга? Вышла?

Борис бросил на друга злой взгляд ошпаренной собаки.

– Вот-вот… Я говорю тебе, существует огромная культурная проблема!..

– Огромная проблема, – гость даже поморщился, – состоит в том, что люди очень любят находить и решать проблемы. Желательно долго и по возможности тщетно. А надо просто жить, Гоша, не истязая себя и окружающих. Я молчу о том, что зачастую сам ход бесплодного, ни к чему не ведущего решения может оказаться куда более трудным и мучительным, чем сама первоначальная загвоздка.

– Вот, значит, как ты считаешь… Робин Гуд видел проблему и, чтобы её решить, принялся грабить и убивать богатых. Был ли он прав, по-твоему?

– Робин Гуд – это всего лишь литература, только текст.

– Ничего себе… – Георгий обрадовался такому «предательскому» ответу. Может, теперь из них двоих он в большей степени писатель? – Не ожидал. Начнём с того, что у него был реальный прототип. Роберт Годберд, если не ошибаюсь, его звали.

– Не важно! По прошествии стольких веков для нас – это просто вымышленный персонаж, что тоже, безусловно, немало. Но главное, решил ли он какую-то проблему? Разве на свете больше нет воровства и коррупции? Нет баснословно богатых, утопающих в роскоши, рядом с которыми люди гибнут от голода и болезней? Куда важнее в этом кромешном ужасе бытия найти в себе милость. Вот есть ли в тебе милость, Гоша? Ты поищи… Робин Гуд ничего не «решил». Эта «проблема» была и будет всегда. Впрочем, «всегда» – самое бессмысленное слово, потому что за ним ничего не стоит. Какой к нему антоним? – спросил Борис, заметив недопонимание на лице друга.

– «Никогда»?

– А не «иногда»? «Никогда» – скорее синоним. Тебе же твоя редакторша сказала в магазине, помнишь: «Ты был прекрасен как всегда… Или как никогда»…

Точно! Георгий совсем забыл эту незатейливую, но жутковатую шутку Орловой.

– …Нет разницы. Я думаю, что «всегда» просто невозможно отрицать, – продолжал Борис. – Да и не нужно… Во все времена были люди, которые мстили смертью за хамство, за нечестность, даже за глупость, но разве кому-то это помогло? Думаю, наоборот. Однако, – тут он заметно напрягся, – принимая во внимание твою прямолинейность и чуждость иносказательности, я боюсь предположить, что же ты задумал на самом деле…

Вопрос о том, стоит ли Горенову быть откровенным, рассосался сам собой. А ведь как близко он подошёл к самому главному… Опасно близко!

– Расскажи, что случилось?.. Что-то же случилось? – друг словно подозревал всё больше и больше. Хорошо! Георгию нравилось, как подобные эмоции вызывают Кристи и По.

– Да ничего, Борь… Просто вокруг так много зла, боли и несправедливости… – Предельно глупые и банальные фразы прекрасно рассеивают внимание и резко перечёркивают всё сказанное. Простейший трюк.

– Безусловно… – недоумённо ответил Борис, удивившись такому повороту. Может, правда показалось и всё в порядке? – Я вот начал кровь сдавать в донорских пунктах… и сперму. Это помогает, успокаивает. Словно отпускаешь добро куда-то во мрак мира… Но заметь, я вовсе не решаю какую-то громадную проблему, просто мне самому так легче. Есть восточная мудрость: главное, что ты можешь сделать для людей – стать счастливым. Действительно, если так поступит каждый, то благодать, наконец, охватит всё человечество. Разумеется, в глубине души живёт надежда, будто именно моя кровь кого-то выручит, кому-то поможет, кого-то спасёт. Стыдно признаться, но больше всего хотелось бы, чтобы она влилась в вены какого-то гения… Автора великого романа… Мелкая мысль, гадкая, я понимаю, но, к сожалению, верю в неё больше, чем в собственные тексты. По счастью, донорство – дело анонимное, а значит, мне никогда не сообщат, произошло это или нет. Потому так легко не сомневаться, что произошло. Представь, через несколько лет какие-то книги станут активно обсуждать, и любая из них может быть написана на моей крови.

Теперь пришёл черед Горенова думать, будто у собеседника поехала крыша.

– А сперма-то кого спасёт? – поинтересовался он.

– Ну, знаешь… Гений может оказаться и женщиной, я в это верю. Или, скажем, крупный автор следующего поколения родится от моего семени. Почему нет? Кроме того, мне нравится думать, будто по свету рассеяно множество моих детей.

Это всё больше напоминало бред сумасшедшего.

– А если что-то может быть, значит, так оно и есть – принцип литературы, – резюмировал Борис с улыбкой. – Ладно, перейдём от моих детей к твоим. Пошли за Леной.

Пока они собирались и выходили на улицу, Георгий вертел в голове то, что гость рассказывал про свободу, поскольку «донорские» истории даже вспоминать не хотелось. И правда, нужна ли эта химера выбора? Горенов очень любил сладкое и постоянно искал новые вкусные конфеты. Ничего не получалось. А вот в новогодние подарки – наборы, которые составляет неизвестно кто – за редким исключением попадали выдающиеся лакомства. «Так это потому, что в детстве!» Нет, и позже. Проблема сладостей остро стояла для Георгия всегда. В гостинцах-сюрпризах, которые покупали Лене, конфеты тоже были неизменно прекрасными. «Так, значит, в её детстве!» Нет, он приобретал их до сих пор, каждый год… А кто вообще это говорит?

Они шли молча. Горенов не имел представления, где нынче обитал его друг. Судя по всему, родительская квартира, дававшая некогда приют и им с Надей, более Борису не принадлежала. Новое жилище располагалось недалеко – километра четыре или пять. Для них обоих – это не расстояние. Всё равно быстрее пешком, чем на метро. Ну, или не быстрее. Может, медленнее минут на семь-восемь, и что? Часовая прогулка в любом случае гораздо приятнее.

Два человека в одинаковых куртках шагали рядом, погрузившись каждый в свои мысли. Хотя, может, и мысли были общими? Георгий посмотрел налево и, увидев сосредоточенный взгляд Бориса, направленный ему прямо в глаза, подумал, что идея друга о том, будто они вместе составляют одного человека, не была такой уж бредовой. А если и остальные его суждения вовсе не пусты?..

Они шли вперёд, и оба чувствовали, что бредут среди теней. Среди призраков, предков, предтеч, учителей, любимых персонажей. Важно понимать: духи селятся не в домах и не на улицах, а в головах. Петербург, собственно, и есть огромная голова. Именно потому здесь так много гранитных шаров, больших и малых, удерживаемых львиными лапами и стоящих отдельно. Все они – памятники голове. На них нет бровей, носов и глаз. В них невозможно узнать человека, потому что это голова города.

Впрочем, Борис не стал бы называть своих спутников «призраками» или «тенями». Слишком мрачно для него. Скорее – «светочи»! Опять перебор? Высокопарно? Тогда – «фантомы», нейтрально. Горенов снова посмотрел на человека слева. С кем ты идёшь, друг? Кто шагает с тобой плечом к плечу? Сам он любил прогуливаться с Набоковым, с Бродским… С Пушкиным – меньше. Борис наверняка выбирал кого-то не столь стереотипного.

Георгий не разделял мнение о том, будто книги существуют, только когда их читают. Глупость. В том-то и штука, что тексты – другая, альтернативная форма жизни. Быть может, более совершенная. Произведения долгоденствуют сами по себе. Даже те, о которых вы не знали и никогда не узнаете – они всё равно есть и останутся после вас. Сочинения переживают людей, совершают поступки, играют человеком и меняют реальность. Есть несколько способов почувствовать это, и один из них – ходить по Петербургу пешком.

Люма… Разговор с Люмой был важным событием дня. Вообще, всё хорошо… Борис, Орлова… Вскоре авось и с Леной всё нормализуется. Горенов чувствовал, как меняется фаза бытия. Словно ветер на море. Бывает, он предвещает шторм и гибель, но сейчас, наконец, не так. Может быть, и кровавый план Георгия теперь заработает? В окружении книжных фантомов и старого друга он ощутил, как тексты живут «через него». Почувствовал себя одной из тех артерий, по которым буквы преодолевают века. Нет, это не Горенов выбрал, его выбрали.

Каждое из предложений предыдущего абзаца накатилось не в виде отдельной мысли, они хлынули цельной доктриной, собранным мировоззрением, которое автор будто знал, да забыл. Теперь вспомнил. Словно шёпот сфинксов подсказал. Впрочем, где они, сфинксы?.. Далеко. Шептал кто-то другой. Атланты, кариатиды, мостовые, столетние деревья, Мойка, Фонтанка, до Невы тоже неблизко, вековые здания, вышагивающий рядом коренной петербуржец, все создавали благостный шумовой фон, доносящий до Георгия единственную мысль: всё правильно, ты не один, ты важная часть всего этого, не бойся и не сомневайся. Ты не виноват. Ты вообще практически ни при чём. Ты не длань, ты уста, сложенные для речи, но не твоей. Да, совершённые тобою кровопролития – не деяния, а лишь слова, лишь послание в той форме, в какой только и можно, и должно сейчас говорить, чтобы быть услышанным. Покорись и действуй!

Всё пришло столь ясно и чётко, что Горенов ощутил это не как новую идею, но именно в качестве воспоминания, казавшегося знакомым, родным, будто недавний сон. Вообще говоря, способность не обращать внимания на то, откуда появляются и как возникают мысли, фантазии, строки – это особый вид таланта, позволяющий легко верить в чудо и в себя.

По натуре Георгий оставался человеком компанейским. В петербургской жизни его многое радовало, но в то же время озадачивало и расстраивало непривычное одиночество. Таганрогский двор детства был дружным. Флот это, разумеется, команда. После школы много ли он знал о море, кроме того, как оно выглядит, где находится и каково на ощупь? В училище Горенов пошёл не только по традиции, но и чтобы остаться в компании полюбившихся ему ребят. Тех самых, которых не вспоминал уже много лет, встреч с которыми нынче избегал… Но ведь, с другой стороны, в Петербург он переехал вовсе не за тем, чтобы их забыть.

Быть членом команды – часть его естества. Неразрешимое противоречие и загадка таились в том, что его поманила именно литература – дело, за редким исключением, чрезвычайно одинокое. Быть может, самое одинокое на свете. И вот теперь, наконец, он вновь ощущал себя внутри некой общности. Сколько же лет понадобилось!.. Чувство казалось даже более сильным… Словно он кому-то или чему-то принадлежал. Мужчине в этом нелегко признаться, но существовать так Георгий любил значительно больше, предпочитал простому формальному компанейству, единству по принципу спичек в коробке́: «Мы вместе!» Гореть-то всё равно каждая будет поодиночке… Важнее, кто владеет коробком.

Русский язык будто подчёркивал собственничество, образовав фамилии от родовых имён, прозвищ и существительных с помощью суффиксов «ов» и «ев». Особенно хорошо это видно на примере женщин. «Ты чья?» «Я – Петрова». Вот и Надька до сих пор не бесхозная, а «Горенова». Раньше была Клунная, то есть не «чья?», а «какая?».

Но кому принадлежал сам Георгий? Пожалуй, он готов оказаться спичкой в руках какого-то прекрасного автора ради его не менее замечательного замысла… Чем это, в сущности, отличается от Борисова донорства?

Ладно, речь не о том. Будучи во флоте, Горенов принадлежал своей огромной стране. Он был вместе не только с друзьями, дальнейшие судьбы которых его, как выяснилось, не очень-то волнуют, но вдобавок с Петром I, Нахимовым, Маринеско и краденым томиком Есенина. Об этих своих товарищах он не забудет никогда.

Но чей же Георгий сейчас? В чьих руках он вспыхнет и закоптит? Такие вопросы мучительно рифмовались с тем, что Люма велела изобрести себе псевдоним, взять другую фамилию… А если «Петербургов»? Тогда можно сразу на Пряжку, на Фермское шоссе или в Заячий Ремиз, там тихо, хорошо. «Городов»? «Книгин» – точно, бывают же и другие суффиксы. «Текстов»? «Буквин»? Не то, слишком искусственно и не отражает сути дела. Горенов чувствовал, будто принадлежит всему названному сразу, но как объединить эти подходящие, всё прибывающие, но отталкивавшие своей однобокостью понятия? Он перебрал ещё множество вариантов, пока в голову не пришёл тот самый. «Снов». И этим всё сказано! Помимо семантики, в такой фамилии Георгию импонировало, что кроме принадлежности она, в сущности, не значила больше ничего. Что останется, если убрать «ов»? Только «сн», это даже не произнести. Наверное, с таким едва слышным звуком песок бежит сквозь пальцы. Отличный псевдоним! Правда, нужно ещё имя…

Тем временем друзья пришли. Борис набрал на домофоне две цифры и нажал кнопку «В». Какой номер квартиры? Тринадцать? Тридцать три? Вторая была всё-таки двойка? Или шестёрка? Не заметил…

– Кто там? – спросил милый усталый женский голосок из динамика.

– Я не один. Надень штаны на себя и на ребёнка, – ответил он.

Горенов посмотрел на Бориса ошалело. По счастью, не было сомнений в том, что говорила не Лена.

– Чего так смотришь? Это – моя жена. Жарко дома… Я тебе говорю, – он поморщился, – всё очень неудобно… с твоей дочерью.

– У тебя семья?

Ответ, собственно, был ясен, потому старый друг недоумённо кивнул.

– У нас ребёнок…

– Сколько же мы не виделись?..

Георгий всерьёз забеспокоился. Что, если в мир книг и крови его засосало на годы?.. Такого прежде не случалось, но он всегда боялся чего-то подобного: оказаться в некой временной выгребной яме. Заснуть, проснуться, а жизнь уже подошла к концу.

– Месяца три, наверно. – Борис посмотрел на него удивлённо, – Я не помню точно… Горенов, ты чего?

– Этого срока явно недостаточно, – произнёс Георгий с демонстративной ехидцей, которая прекрасно маскировала его испуг. – Если, конечно, вы непорочное зачатие не практикуете.

– Нет… – ответил друг серьёзно. – Ты меня просто раньше не спрашивал.

– И на свадьбу не пригласил… – в шутку упрекнул Горенов.

– До недавнего времени мы с тобой сколько лет не виделись?

– Жена-то знает, что ты сперму сдаёшь?

– Знает, – Борис покраснел.

– Высокие отношения, – продолжал пытаться шутить Георгий, хотя не сомневался, что собеседник слукавил. Напрасно.

В старом доме лифта, как водится, не было. Они быстро поднялись по лестнице и остановились перед сорок шестой квартирой. На двери ничто не выдавало её номера, но слева располагалась сорок пятая, а ещё левее – сорок четвёртая. Впрочем, в центре Петербурга это ничего не значило. Рядом стояли две детские коляски, пристёгнутые к трубам отопления.

Теперь гостем оказался Горенов. Зайдя внутрь, он ощутил забытый запах. Здесь пахло прошлым. Младенцем, вынужденной нечистоплотностью, не потому, что неряхи, а потому что у меня не десять рук, а она всё время орёт, твою мать! Да и обстановка неуловимо напоминала… Сколь разные люди не появлялись бы на свет, начинается всё всегда примерно одинаково. Только висящие одёжки совсем другие… Время прошло, тряпки изменились.

– Это – Гоша… Ленин папа.

– Из Мавзолея – сразу к вам, – не унимался Георгий, изрядно удивившись тому, как был представлен. Казалось, уж на слово «друг» он вполне мог рассчитывать, хотя бы за выслугу лет. Озадачивало и то, что Борис не назвал имени своей жены.

– Здравствуйте, – тоскливо поздоровалась с ним тощая женщина в серой майке с крупным младенцем на руках. Слово «худенькая» стало бы значительным преувеличением. Чем она кормит-то вообще? – Боренька много о вас рассказывал. А вот наш мальчик…

– Сын? С первого раза? Мастер! – Горенов похлопал смущённого друга по плечу.

– Пожалуйста, приготовь нам что-нибудь, мы пойдём в комнату, – хозяин будто хотел как можно скорее «спрятать» от гостя свою семью.

– Так ведь нет ничего… – искренне растерялась женщина. – Я думала, вы принесёте…

– Мы не голодные, чайник поставь просто, – сориентировался Борис и торопливо потащил Георгия по коридору, вдоль стены которого штабелями были сложены коробки книг.

– Твои? – спросил Горенов и, лихо засунув руку, вытащил одну.

– Стой!.. Не надо, – попытался остановить его друг, но не успел.

Издание выглядело странно. На довольно качественном тёмном переплёте не было названия, имени писателя и вообще оно больше напоминало блокнот. А вот тиснение… Четыре цифры. Порядковый номер прошлого года.

На первой странице книга поприветствовала Георгия: «Здравствуйте, меня зовут, – далее следовало имя незнакомого ему человека. – Я – автор этого ежедневника для личностного роста и саморазвития. Новая версия предоставляет вам ещё больше пространства для планирования своей жизни, работы и творчества, позволяя достигнуть высоких результатов и реализоваться в полной мере…» На кухне что-то упало, в замке зашевелился ключ, но эти звуки не отвлекли Горенова. Он начал листать издание дальше. Мелькали даты, слова и таблицы. «Спринт», «цель №», «успех», «приоритетные задачи», «мечта», «почему для меня это важно?», «награда», «достижения», «благодарность дня», «вторичные результаты», «хобби». В конце шёл блок, где следовало перечислять прочитанные за год книги, оценивая каждую закрашенными звёздочками. На последней странице приводилась справка об авторе, лауреате и медалисте, самом молодом создателе стартапов, а также академике чего-то очень важного.

Георгий поднял глаза на Бориса. Обсуждать что-то, спрашивать было излишним. Эта книга – повод для его торжества, но в то же время и для болезненного разочарования. Молча хозяин двинулся дальше, вошёл в комнату.

– Вот тут спит Лена, – он показал на самодельную кровать возле батареи, но даже то, что его родная дочь ночевала на лежанке, сделанной из чего-то вроде паллеты, не производило сейчас сильного впечатления.

– Боря, а почему не под своим именем?

– Как можно быть автором ежедневников с фамилией Живаго?

Разумно.

– Что значит «автор ежедневников»? Ты календарь изобрёл? Ты Юлий Цезарь или Григорий XIII? Ты дни выдумал? Ты Господь Бог?

– Папа! – раздался резкий Ленин возглас за спиной.

Она стояла такая красивая, такая яростная. Прежде он никогда не видел её такой.

– Здравствуй, дочь…

– Как ты можешь, папа?! Зачем ты пришёл?

– Тебе легко говорить, – прошипел Борис, не глядя на Горенова. Он покрылся багровыми пятнами, но это был вовсе не обычный для него стыд. – У тебя получается писать, что они хотят, подстраивать под них… Или ты можешь хотеть то, что им будет интересно. Ты можешь быть как они, стать одним из них. А я не могу… Мне не удаётся создавать ничего, кроме того, что я сам хочу. Только это, понимаешь? Всего лишь. А нам, – он сделал кивок в сторону кухни, – надо как-то жить. Точнее – выживать, есть что-то… Но я хорошо понимаю время, разбираюсь в нём, люблю календари, потому стал делать ежедневники.

– Папа, а ещё он пишет роман… Замечательный, папа, я читала. Помоги ему, а? – Она обняла Бориса. Вовсе не подружески, очень нежно, как своего. Жена, пришедшая на шум из кухни вместе с младенцем, глядела на происходящее молча, прикусив нижнюю губу от беспомощной обиды.

– Лена, не надо, хватит… – Живаго аккуратно, но решительно вырвался из её объятий. – Гоша, никогда мне не помогай, слышишь? Не дай бог прибегнуть к твоей помощи!.. Уйдите, я прошу вас, уйдите оба!.. Забери её, ты же видишь, это всё очень неудобно…

Борис сел на самодельную кровать и попытался отвернуться от всех, но в небольшой комнате трудно было отыскать такое направление взгляда, чтобы никто не попадал в поле зрения.

«Папа…» – Лена снова повторила волшебное слово, глядя на отца вопросительно. Сколько разных смыслов и чувств может оно выражать в устах дочери. Горенов всё понял, он подошел и молча сел рядом со старым другом, махнув женщинам рукой. То, что при этом Георгий ничего не говорил, казалось лучшей поддержкой. Лена вывела из комнаты жену с младенцем. Мужчины остались в тишине.

– Над чем работаешь? – гость попробовал начать разговор с чистого листа.

– Над ежедневником на будущий год.

– Много нового?

– Думаю добавить квадрат Декарта. Знаешь: «что будет, если делать», «что будет, если не делать», «чего не будет, если делать», «чего не будет, если не делать»…

– Назовёшь инновационным методом принятия решений?

– Как-то так.

– Думаешь, наступит будущий год?

Борис пожал плечами. У их ног на полу лежал тот самый экземпляр, который Горенов вытащил из коробки. Он был открыт на рекламной странице с надписью. «Этот ежедневник поможет навести порядок в вашей жизни…»

– Знаешь, только с этой книгой я понял, что могу сильно влиять на судьбы людей… Я заставляю их делать многое… Следить за собой, планировать, оценивать, задумываться… Худеть, читать, добиваться целей, не забывать об обязанностях. Это действительно крайне полезное издание. Выходит, я многим помог… А себе нет. Я дарю то, чего не имею сам.

– Так возьми свой ежедневник как читатель… Ты ведь, наверное, и здесь рассчитываешь, что один из экземпляров достанется какому-нибудь выдающемуся человеку, и он, благодаря тебе создаст великое или успеет больше?

Это было очевидно, спрашивать ни к чему. Тут скрывалось одно из ключевых различий между ними, делающее друзей антиподами. Если бы, допустим, Горенов сам писал… Не тот глагол… Если бы он составлял ежедневники, то одна лишь мысль, что этими изданиями сможет воспользоваться какой-то талант или гений, который с его собственной помощью потом превзойдёт Георгия, выводила бы «автора» из себя, не давая работать. Для Бориса же здесь таилась последняя надежда.

– Гоша, уйди… – начал он спокойно, но голос постепенно повышался. – Хочешь считать, что ты прав – на здоровье. Только не приходи сюда больше, слышишь? А главное, Лену забери. Я видеть тебя не могу. Я тебя презираю! Как ты можешь делать то, что делаешь, и думать, будто всё в порядке?! – На горле друга проступили вены. – Ничего не в порядке, слышишь, Горенов? Ты продал себя не за грош, не за серебряники, а за то говно, которое представляет собой твоя сытая жизнь. За всегда готовых шлюх, за славу, за то, что твоя подпись есть у нескольких тысяч человек. Гоша, это ничего не стоит! На самом деле, сколько бы ты ни подписывал дерьмо, оно иначе вонять не начнёт. Ты можешь заткнуть себе нос… В сущности, это единственное, что ты умеешь делать.

– Замолчи! – в комнату снова ворвалась Лена. – Папа, пойдём отсюда. Да если хочешь знать, отец такую книгу написал! Ты бы ахнул! Тебе бы стыдно сразу стало за все эти слова. Как ты можешь, Боря?!.. Почему?.. За что?.. Он же помочь тебе хотел… Пойдём, папа, тебе надо работать…

Когда они вышли на улицу, вовсю шёл снег. Дочь радовалась и кидала в Горенова снежки. Он улыбался, но не отвечал. Куртку и обувь Георгий явно выбрал не по сезону, оттого было холодно и мокро… Значит, всё наяву. Странно, что он совсем не обращал внимания на погоду, пока они шли вместе с Борисом.

Трогательная игра не предполагала слов, обоим хотелось, чтобы она продолжалась как можно дольше. Сколько ни старался Горенов выбрать самый длинный непрерывный путь, в конце концов им всё-таки пришлось переходить дорогу. Они встали рядом, отец взял дочь за руку, как много лет назад. Оба глядели на апельсин светофора – то ли красный, то ли жёлтый.

– Откуда ты знаешь? – спросил Георгий.

– Что? – не поняла Лена.

– Про книгу? Когда ты увидела?

– Пап, я не видела… Это не важно, он просто не должен был так с тобой разговаривать. А что, у тебя действительно новый детектив?

Отец кивнул.

– То есть нет… не детектив… Я думал… ты всё-таки к Вадику ушла.

– Почему? – удивилась дочь. – Я же тебе сказала, мы с ним расстались давно. Я же никогда не вру, помнишь? Ему, кстати, твои книжки очень нравились.

Отец замер. Ноги продолжали нести его вперёд, но кровь будто перестала течь внутри.

– Почему ты мне раньше не говорила?

Лена вздохнула.

– А зачем?.. Мне не хотелось… Он столько раз спрашивал о тебе… Иногда казалось, Вадик со мной только из-за фамилии… Потому что любит детективы и хочет познакомиться с самим Гореновым.

– Познакомила бы…

Дочь предпочла промолчать. Она поступала так часто и Георгий знал, настаивать не имело смысла.

– А когда ты его видела в последний раз?

– Почему в последний? – удивилась Лена. – Мы не ссорились, всё мирно.

– Тогда ладно… То есть он в порядке?

– Не знаю… Мы созванивались как-то, но очень давно…

– Зря ты так… Может, хороший парень…

– Папа, я тебя прошу… Ладно?

– Ладно, – согласился Горенов. Какое-то время они шли молча, но потом отец не выдержал: – А Борис?.. Он же женат.

– Я заметила, – усмехнулась дочь, – но он её не любит. А главное, она совсем ему не подходит.

– Подходит, не подходит, ты с ума сошла? – возмутился Георгий. – Почему ты позволяешь себе рассуждать об этом?! А главное, знаешь, сколько ему лет?!

– Столько же, сколько тебе, – спокойно ответила Лена. – Можно подумать, у тебя не было женщин моего возраста?

Как это всё-таки странно, использовать по отношению к ней, его девочке, слово «женщина». Какая она женщина?! «Обыкновенная», – ответил ему кто-то. «Самая любимая», – возразил другой голос.

– Но у них же ребёнок! Ты не можешь себе представить, сколько людей говорило, будто мы с твоей мамой не подходим друг другу.

– Так вы и не подхо́дите. Они тоже расстанутся, раньше или позже.

– Лучше – позже…

– Для неё и для ребёнка – может, и лучше… Но я бы хотела быть рядом с ним, когда они разойдутся.

Нет, она определённо больше не его маленькая девочка… Горенову виделось в этом что-то жуткое, но в то же время и горделиво прекрасное.

– Как ты вообще могла жить там, с ними?

Лена задумалась.

– Знаешь, мне у них было хорошо… Сначала я сама не понимала почему, но потом разобралась. Боря с этой… Они иногда действительно выглядели счастливыми… У них – маленький… У него – талант… Почти нет денег… Я как бы снова оказалась в своём детстве. Только была уже взрослой и могла это ценить.

– А его книгу ты тоже не видела?

– Видела… И читала. Папа, она на самом деле замечательная, правда. Боря написал о человеке, который больше всего на свете любил море. К нему приходят женщины, но каждую из них он любит меньше, чем водную стихию. В его романе почти нет событий, это просто спокойная жизнь счастливого мужчины, который точно знает, чего хочет. Удивительная проза. Мне даже показалось, будто это про тебя… Что ты стал прототипом главного героя… Помоги ему, пожалуйста, а?

– Чем? Кто сейчас будет читать книгу, в которой ничего не происходит?

– Ну, поговори с этой… Или пригласи её к нам, пусть сварит тебе ещё один суп, а я сама поговорю.

«К нам…»!

– Так ты останешься? – воодушевился Горенов.

– Конечно, куда мне ещё идти?.. Ты не против?

Георгий обнял дочь.

21

Фамилия «Снов» казалась фантастически удачной находкой. Даже подарком! Это, в свою очередь, делало выбор имени ещё более трудной и ответственной задачей. Что может быть ей под стать? Оттого Горенов неожиданно начал сомневаться в своём блестящем псевдониме, склоняясь к похожему варианту «Слов». Но в нём уже виделась некая червоточина, проступала печать изъяна. В конце концов, эти вещи не имели ничего общего, ведь слова и сны слеплены из разного вещества.

Показать Лене книгу O отец так и не решился, хотя думал об этом всякий раз, когда дочь заходила в его комнату. Похоже, никогда прежде, со времён её раннего детства, их отношения не были такими близкими, как теперь. Но ставки слишком высоки: а если его сокровенная работа понравится ей меньше, чем сочинение Бориса? Пусть текст сначала выйдет, станет общедоступным, тогда уже не будет дороги назад и места сомнениям.

Тот Люмин звонок изменил многое. В очередной газете Георгий вычитал, что за всю свою историю человечество напечатало тридцать два миллиона разных книг. Не так много, если вдуматься. Понятно, это была лишь грубая оценка, но всё же в его голове цвела мысль, будто без него их стало бы на пару десятков меньше. А вскоре он бросит ещё одну, самую драгоценную монету в эту заветную копилку… или колодец, который когда-нибудь обязательно пересохнет и сгинет, не оставив следа. Почему? На этот вопрос ответить нетрудно. Например, астероид влетит в планету. Или кто-то из мировых лидеров не выдержит и нажмёт, наконец, на условную кнопку. После этого сны останутся снами, а слов больше не будет. Здесь и кроется разница – они не смешиваются. Тем не менее слова записывают сны. Сны порождают слова. «Ловец Снов», «Пловец Слов», «Стервец Слонов». Что снится слонам? Ингредиенты смыслового бульона водили хороводы в сознании Горенова и цеплялись друг за друга, будто некая Ариадна вязала шарф.

Сначала было… что? Про курицу и яйцо вопрос очень простой. Разумеется, первыми появились яйца. Тогда из них вылуплялись всякие ящеры. Курицы к этой истории присоединились позже, в ходе эволюции. А в остальном… Кто придумал, будто в начале было слово? Да ещё с большой буквы – «Слово»! Что это за Слово такое? Если посмотреть оригинальный текст, то греки там использовали понятие «логос». И никаких, кстати, заглавных букв. Некто решил перевести «логос» как «Слово», хотя на самом деле с эллинского его можно перелагать по-разному. Вокабулярий даёт более тридцати значений, и каждое подойдёт для того, чтобы основать какую-то свою религию.

«В начале была книга. И книга была у Бога. И книга была Бог». Получается нечто ещё более текстоцентричное, но комплексное, допускающее небывалую широту трактовок. Если одно только Слово породило колосс культуры, то уж целая книга слов – пусть и начатых строчными буквами – способна на невообразимую плодовитость… «В начале была власть. И власть была у Бога. И власть была Бог». Это авангардное осмысление, равно как и вариант: «В начале была слава. И слава была у Бога. И слава была Бог». Несколько более опасным и даже трагичным выглядит прочтение: «В начале было право. И право было у Бога. И право было Бог». В привычную канву Нового Завета вписывается перевод: «В начале была весть. И весть была у Бога. И весть была Бог». Миролюбивой сказочкой отдаёт версия: «В начале было предание. И предание было у Бога. И предание было Бог». Отличной редукцией выглядит вариант: «В начале было объяснение. И объяснение было у Бога. И объяснение было Бог». Совсем в пику традиционному пришёлся бы перевод: «В начале было число. И число было у Бога. И число было Бог». Трактовать можно до такой степени иначе, что почти так же.

Новаторски прозвучали бы версии, в которых «логос» переводится как «вопрос», «доказательство», «предложение», «предсказание»… Но из всех известных общепринятых значений Горенову наиболее подходящим казался вариант «смысл». «В начале был смысл. И смысл был у Бога. И смысл был Бог». Что здесь, в сущности, непонятного? Всё куда логичнее и стройнее, чем какое-то «Слово». Был смысл… когда-то давно… Где он теперь? Где то начало?

Кроме того, Георгий не сомневался, что у понятия «логос» имеется ещё один перевод, о котором то ли забывали, то ли умалчивали словари. Здесь Горенов превосходил древних греков. Он знал: «В начале был сон. И сон был у Бога. И сон был Бог». Правда, то же самое было известно индусам, однако Георгий не был знаком с их религией настолько, чтобы связывать собственные мысли с ночными грёзами Вишну.

Вопрос о том, было ли в начале море – возникло ли оно перед сном, сразу после пробуждения или, например, во сне – когда-то занимал Горенова всерьёз. Древние египтяне, как известно, начинали отсчёт именно с первозданного океана, но Георгий ничего не знал и о том, что одна из ключевых цивилизаций ставила на водную стихию. Загадочным образом у него в сознании возникла мировая история религии в миниатюре. Невольно, сам того не ведая, он оказался на передовой космогонической мысли. Или, наоборот, в архаичной, давно отвергнутой её ветви. Впрочем, разве здесь могло что-то устаревать, словно в вере возможен прогресс?

В пику коптам Георгий делал ставку на сон, а потому окончательно определился с псевдонимом. Он будет Снов Снов, как Джером Джером, отец которого, к слову, тоже был Джером Джером. Взяв одинаковые имя и фамилию, Горенов будто настаивал, что его выбор не случаен, но осуществлён взвешенно и вдумчиво… Не одна, а целых две песчинки успели с грохотом рухнуть в песочных часах.

В общем-то, сон – это другое бодрствование, иная жизнь. Учёные доказали, ночью человек расходует всего на сто калорий меньше, чем днём. Что же с ним там происходит? По этому поводу до сих пор нет общей гипотезы, которая не подвергалась бы сомнению широким кругом исследователей. Однако, скорее всего, дело в гормоне роста. Дети действительно вытягиваются во сне, потому им надо спать и днём. Взрослые же физически не растут, но, вероятно, развиваются духовно. Не говоря уж о том, что ночью заживают раны, регенерируются клетки, удлиняются волосы и ногти. Георгию об этом никто не рассказывал, но он понимал это всё инстинктивно, а потому, если спал один, никогда не брился на ночь.

Со своим новым именем, выбранным поздним вечером, он отправился на боковую. Утром вчерашний вариант показался ему ничуть не менее удачным. Это важно, проверка идеи сном пройдена! Нельзя доверять мыслям, приходящим после заката, поскольку нейромедиаторы, отправляющие человека в объятия Морфея, повышают тревожность, а она – плохой советчик. Горенов сразу позвонил Люме и сообщил, как его будут звать. Орлова отреагировала без энтузиазма, но согласилась. Георгий вспоминал об этом сейчас, медленно шагая вдоль канала. Впервые он вышел на прогулку, будучи полностью уверенным, что вскоре книга O увидит свет. Теперь это была не мечта, а гораздо больше… или меньше. Пусть обещание Людмилы Макаровны ещё не воплотилось в жизнь, но он доверял ей полностью, Люма никогда не подводила.

Сердце было не на месте. Горенов волновался, почти как тогда, когда Лена появилась на свет. Такая крошечная, хрупкая, на руки взять было страшно… Зачем он привёл её сюда? Как можно решиться завести ребёнка, ведь здесь только боль, несправедливость и никакого смысла… Вообще никакого! Ему просто неоткуда взяться. Если он отсутствовал в прошлые, благородные, напитанные искусством эпохи, по поводу чего многократно сокрушались выдающиеся предки, то глупо рассчитывать на его внезапное и чудесное появление теперь. Это как минимум было бы несправедливо! Жизни и смерти всех тех, кто ходил по планете раньше, оказались бы перечёркнутыми, а сами эти люди – несчастные пустопорожние страдальцы – были бы низведены на уровень насекомых, назойливых и вопиюще необязательных существ.

Всего век назад жизнь человека длилась вдвое меньше. Погибали от голода, войн и не таких уж фатальных по нынешним меркам болезней. Откуда у относительно благополучных современников может возникнуть какое-то преимущество перед всеми этими бедолагами с точки зрения осмысленности? С чего вдруг?! Как он, Горенов, мог почти двадцать лет назад внезапно на мгновение забыть обо всём этом и дать кому-то новую жизнь? Да не просто «кому-то», а самому любимому человеку на свете… Это точно произошло не от разума. Ничем, кроме инстинкта, не объяснишь…

Впрочем, дочь, судя по всему, устроилась и многим «давала прикурить»… Конечно, по отношению к книге ощущения были не совсем такими же, но сейчас их трудно отличить от припорошенных годами воспоминаний о Ленином рождении. На грани появления находилось другое детище, в котором многие слова и знаки препинания, по мнению самого автора, принадлежали не ему, тем самым делая текст как минимум доказательством чуда. И вот беззащитному созданию предстояло столкнуться с этим миром, привыкшим не к автору по имени Снов Снов, но к болезненно уязвлённому сочинителю детективов. Кто станет читать книгу O? Уже не во имя Честертона и Кристи, не ради Дойла и По, но для собственного детища и во благо совершенной округлости заветной литеры нужно что-то делать!

Георгий и раньше чувствовал за собой право, но теперь это уже больше походило на долг. Новый заряд непоколебимой уверенности вошёл в него вместе с обещанием Люмы. Определённо Бог создал человека вовсе не для того, чтобы тот читал бульварные романы, разгадывал кроссворды и сидел в соцсетях. Последние, по мнению Горенова, лишь приумножали уныние. У него самого имелась страница в Фейсбуке, но он туда никогда не писал, ограничиваясь ипостасью читателя. Лента новостей представляла собой поток злобствования и нескончаемую панихиду. Она постоянно информировала о том, что все чудесные, добрые и талантливые люди уже умерли, а мгновение назад, буквально сегодня, ушёл самый последний и самый лучший из них. Сначала Георгий скорбел по любимым ещё с советских времён артистам, по дорогим писателям из других городов – о петербуржцах он узнавал иными путями – по выдающимся музыкантам, легендам его детства и юности, но именно Фейсбук сделал это переживание неизбывным, бесконечным и пустым. Смерти шли одна за одной, каждая следующая будто утверждала: вот теперь уж точно всё, наверняка последний, больше никого не осталось, эпоха оборвалась. Но проходило ещё два-три дня, и костёр скорби вспыхивал с новой силой.

Социальные сети усугубляли и без того малоприятное ощущение надвигающегося конца: если у тебя действительно много «друзей», то после тридцати начинает казаться, будто смерть сжимает кольцо. Регулярно кто-нибудь из них отходит в мир иной. Но самое главное: изобретение, которое было призвано упростить и расширить арсенал человеческого общения, стало лучшей средой размножения зависти, хвастовства и безнаказанного хамства. В очередной раз люди хотели одного, а вышло совсем другое.

Парадоксально, но именно соцсети наглядно показали, насколько каждый, в сущности, одинок. Ещё тогда, когда Горенов читал ленту ежедневно, он заметил: на свете не существует ни одного человека, с кем он был бы согласен на сто процентов. Неприятно сознавать, что у тебя нет подлинного единомышленника. Фейсбук отражал слишком много подробностей, мнений по вторичным, а то и третьестепенным вопросам, делал доступными случайные высказывания, сохранял мысли, опубликованные сгоряча… Зачем знать всё это, ведь плотный слой спасительной пыли непосвящённости так важен для добрых отношений. Пусть Георгий был согласен с имяреком по существенным поводам, но потом обязательно выяснялось, что этот человек, например, поддерживает снос каких-то памятников архитектуры или строительство небоскрёба в центре, убийства бродячих собак или протестует против открытия ночлежек, имеет специфическое мнению по поводу женщин, меньшинств, домашних животных, одежды, питания, мироустройства… Для чего всё это сообщать? Что зависит от сказанного, кроме настроения далёких «друзей»? А при следующей встрече теперь придётся либо об этом спросить и, вероятнее всего, поругаться, либо с усилием делать вид, словно не видел соответствующий комментарий или пост. В любом случае общение не будет таким, как прежде, совершенно лишняя информация даст богатый урожай яблок раздора. Соцсети не позволяют молчать, буквально вымогая мнения.

Многие знания несут многие печали. Горенов понял это ещё в школе, когда ему стало известно, что у его учителя истории кондилома на мошонке. Он совершенно случайно услышал такие новости, стоя возле медпункта, когда выходящий и уже открывший дверь Михаил Евгеньевич получал от санитара рекомендации. Гошу никто из них не заметил сквозь замазанное свинцовыми белилами стекло.

Он обожал уроки истории, представления не имел о том, что такое кондилома, но, к несчастью, уже точно знал: мошонка – это всегда смешно. Ученик и учитель встретились взглядами, и что-то безвозвратно изменилось. Раньше Михаил Евгеньевич поражал детское сознание будущего писателя рассказами о древних цивилизациях, открытиях, промышленных прорывах и революциях, но теперь Гоша не мог относиться ко всем этим событиям серьёзно. Всякий раз, словно случайно перелистнутая страница, мелькала мысль о болезненных гениталиях историка.

Собственно, сама кондилома оказалось плёвой, меньше миллиметра, не о чем говорить. Педагогу удалили её в кожно-венерологическом диспансере по месту жительства посредством заморозки жидким азотом с одного-единственного раза, но успеваемость Горенова по предмету сначала пошатнулась, а потом резко и безвозвратно ухудшилась. Даже сейчас, будучи успешным взрослым человеком, Георгий не мог забыть тот случай. Покопавшись в закромах памяти, он отыскал бы не больше двух-трёх десятков эпизодов золотой поры школьного детства, но этот обязательно всплыл бы в числе первых. Зачем? Кто удалит ему эту кондилому из головы?

Хрестоматийные, едва ли не идиллические представления о далёком прошлом людям удаётся сохранять исключительно потому, что известно слишком мало подробностей, а новым сведениям взяться неоткуда. Деталей недостаточно, чтобы принимать былое за подлинную жизнь, но хватает для выделения и рассмотрения культурных феноменов. Каждая мелочь, именуемая «историческим фактом», тщательно отобрана или филигранно придумана. Вот и возникают утопии Древнего Египта, Эллады, эпохи Возрождения или золотого века русской литературы. От людей же XXI столетия останется слишком много деталей типа кондилом на мошонках и других потайных местах.

Самое главное о Горенове хранилось в папке «Мои документы». То же можно сказать о бессчётном количестве современных людей, вовсе не только о литераторах. Работать на компьютере ему нравилось, однако Георгий не стал зависимым от электронного помощника. При необходимости он справился бы и с пишущей машинкой. Мог бы обойтись шариковой ручкой. Последнее казалось даже предпочтительным. Ведь если «у каждого дела запах особый», то в новом времени его ремесло не источало никакого аромата. Чем пахнет писатель? Шрифтом «Times New Roman»? Ядовитым газом озоном от разряда вдохновения?

Мировые врачи были всерьёз озабочены появлением неожиданного нервного расстройства: фантомной вибрации мобильника в кармане. То есть больной, забывший телефон дома или держащий аппарат в руке, внезапно ощущал, будто устройство звонит и трясётся, причём прямо в его штанах. Новое время, новые недуги.

Горенов помнил не такие уж давние разговоры о том, будто литературу, точнее роман, непременно заменят сериалы. Отчасти это произошло, но в пренебрежимо малом объёме. Хотя на самом деле никакой опасности не было. У самых лучших крупных телевизионных историй есть принципиальное отличие от текста: каждый сезон пишется независимо, а зачастую даже сочиняется разными авторами. При таком подходе невозможны сквозной замысел и цельность. Сериал – порождение хаоса, а роман – царство порядка. Нет ничего удивительного, что книги выстояли.

Теперь многие несли благую весть о том, будто всё заполонят сюжетные компьютерные игры. В них действительно таится более серьёзная угроза. Георгий хотел противостоять решительно всем напастям, отразить каждую из них. Быть может, в этом и заключалась его миссия, как последнего человека старого мира? Недаром в кровавом походе ему так сказочно везло. Кто-то явно оберегал Горенова, был на его стороне, подталкивал вперёд, вопреки собственным желаниям. Ведь он совершенно не хотел убивать, но его вынуждало происходящее.

Вдруг Георгий остолбенел. Запахло озоном. Раздался крик: «Искусство требует жертв!» Кричал кто-то другой… Голос был не один… Возопило всё!.. Об этом говорили газеты, настаивали книги, за ними повторяли люди… Он помнил, как похожие слова произносили со сцен и из репродукторов, писали на транспарантах и выжигали на дереве. «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…» Горенову следовало признать, что прежде ему было невдомёк, в чём, собственно, состоит эта жертва, и кто её приносит. Он знал многих современных авторов – поэтов, писателей, художников, режиссёров, артистов, музыкантов. Немалая их часть прозябала в праздности, пьянстве и бедности. Некоторые находились на грани нищеты, но где же жертва? Это – выбор, совсем другое дело.

А что, если?.. Нет, не может быть… Что, если он и есть то самое шаркающее, чавкающее, угловатое, свирепое, ненасытное, а главное – современное, соответствующее текущему историческому моменту искусство, которое, капая бешеной слюной, настойчиво требует? Он взглянул вглубь канала… Мусор и грязь на воде мешали разглядеть лицо человека. Всматриваясь в эту муть и бутылки, Георгий всё больше убеждался, что похож скорее на искусство, чем на Горенова.

Значит, необходимо действовать! И, нет, он вовсе не серийный убийца, в отличие от них у него есть долг. Не иллюзорный, не выдуманный, а самый настоящий. Унабомбера же, например, не считают таковым. Он хоть и террорист, но – борец за идею, за уничтожение технологического общества. Не говоря уж о том, что две трети маньяков страдали недержанием мочи, а Гоша не писался даже в детстве.

Интересно, почему в сталинские времена ничего не было слышно про серийных убийц? Они словно возникли позже… Кстати, их отчего-то больше всего в России (считая СССР) и США. Что же нужно для развития такого «таланта» – жёсткие рамки или та самая свобода? Социализм или капитализм?

При Сталине, наверное, они работали дознавателями, надзирателями и пытчиками в органах ГБ. Большая удача, когда должностная инструкция совпадает с потаёнными желаниями. Есть же истории о том, как вертухаи отделывали свои сапоги кожей заключённых. Правда или вымысел? А что тут вообще может быть правдой, если люди на полном серьёзе верили, будто, без преувеличения, миллионы их соотечественников являются шпионами и служат другому государству? Сколько же тайн они должны были знать и кому-то их выдавать! Целая масонская нация, переполненная сокровенным!

Наивно на месте Георгия было ожидать, что его похвалят за содеянное… Он и не рассчитывал. Кто сказал хоть одно доброе слово Ною? Никто… кроме Господа. Но кому известно об этой благодарности? Никому, кроме самого спасителя жизни на Земле. Горенову оставалось лишь преодолеть в себе раскаяние, которое захлёстывало его время от времени.

Если исходить из того, что существует объективное понятие дара, то, быть может, для Георгия он и заключался в этой миссии. Талант архаичный, мрачный, пришедший из прошлого, из времён задолго до словесности. Жаль, конечно… Сам Горенов предпочёл бы жечь глаголом, а не пламенем, но ничего не поделаешь, не человек выбирает свой дар, а наоборот.

Однажды, читая газету, он наткнулся на статью о гениальном математике Григории Перельмане. У того тоже был свой, совершенно безусловный талант. Перельман доказал что-то там, какую-то великую теорему или подтвердил гипотезу, которую люди прежде не могли неоспоримо обосновать. Стало быть, этот человек сделал невозможное. Однако проверка его работы потребовала много времени, поскольку на Земле нашлось меньше десятка людей – профессоров-математиков, крупных учёных – которым под силу было её понять. И вот в чём штука, подумал Георгий: ведь этих «избранных» вполне могло вообще не найтись. Что, если бы они не родились или погибли раньше срока? Доказательство Перельмана от этого бы не изменилось, осталось фантастической, едва ли не Божественной истиной, но только никто на Земле бы этого не признал и не оценил.

Горенову было приятнее ощущать себя таким Перельманом, а не пытчиком из ГБ. Его Истина обладала незабываемым лицом. Она и долг, она и дар. Вспомнились слова известного серийного киллера Дэвида Берковица, которые тот произнёс на суде: «Я не хотел причинять им вред, я только хотел убивать их». Георгий тоже не хотел и тоже хотел. История поимки Берковица – «маньяка сорок четвёртого калибра» – была странной и долгой, поскольку между его жертвами никто не видел связи, прямо как у Горенова. Свидетели описывали разные приметы, но совпадало лишь оружие, а мало ли в Америке «магнумов»?

В какой-то момент Дэвид начал общаться с полицией и прессой. В редакцию городской газеты он прислал депешу, подписанную: «Сын Сэма». Георгий хорошо помнил содержание этого послания: «Привет вам из трущоб Нью-Йорка, наполненных собачьим дерьмом, рвотой, прокисшим вином, мочой и кровью. Привет вам из канализации Нью-Йорка, глотающей все эти деликатесы после того, как уборочные машины смоют их с улиц. Привет вам из трещин на тротуарах Нью-Йорка от муравьёв, живущих в них и кормящихся спекшейся кровью… Даже если вы давненько не слышали обо мне, не стоит думать, будто я отправился на покой. Нет, я всё ещё здесь. Как ночной призрак, алчущий, голодный, не знающий устали и движимый желанием угодить Сэму. Я обожаю свою работу!.. Когда-нибудь я расскажу вам всё о Сэме. Его зовут „Сэм Ужасный“!.. Он очень жаден и не разрешит мне прекратить, пока не напьётся крови досыта».

В результате тот, кого называли «сорок чётвёртым калибром», превратился в «сына Сэма». Судя по всему, Берковиц действительно ощущал себя ведо́мым. Это потом, уже после того, как из-за нелепой случайности – парковки в неположенном месте – полиция, наконец, сможет выследить и арестовать его, станет известно, что Сэм – лишь сосед Дэвида, с которым они практически не общались. Тем не менее Берковиц будет изо всех сил настаивать, будто именно этот человек с помощью телепатии внушал ему, как и кого убивать.

Многое в этой истории Горенову казалось знакомым и важным. Чему он мог научиться из неё? Во-первых, не стоит ездить на машине. Автотранспорт подвёл многих. Теда Банди удалось арестовать тоже из-за парковки. Во-вторых, сам Дэвид, сидя в тюрьме, написал так много, что у него даже появился собственный литературный агент. А в-третьих, письмо! Сочинить можно едва ли не по лекалу Берковица. «Привет вам из центра Санкт-Петербурга…» Выходит, все города пахнут одинаково? «… Привет от книжных вшей, бумажных клещей, моли и тараканов, что бегают по нескончаемым полкам библиотек… Даже если вы давненько не слышали обо мне, не стоит думать, будто я отправился на покой…» А они вообще догадываются о его существовании? От одного упоминания «сорок четвёртого» в те времена у ньюйоркцев дрожали коленки… «Нет, я всё ещё здесь. Как ночной призрак, алчущий, голодный, не знающий устали и движимый желанием угодить Честертону и По. Я обожаю свою работу!..» Что-то в этом духе. Следует продумать текст получше, но идея ценная: коль скоро люди не понимают намёков и иносказаний, нужно написать прямо, объединив в послании всё то, что у них не связывается воедино по скудоумию и невнимательности. Скажем, в городе есть Мариинский дворец, Мариинский театр, Мариинская больница… Все они названы в честь совершенно разных Марий. Но имя каждой из них было выбрано в честь одной и той же.

Горенов решил снова взглянуть на своё отражение в воде, но канала рядом уже не оказалось. Постепенно он углублялся в город. Создавалось впечатление, будто прежде Георгий здесь никогда не хаживал, хотя это практически исключено, принимая во внимание долгие годы прогулок.

Нахлынувшие мысли растеклись приятным спокойствием. Трудно жить, не зная, что делать. Вода же всё щедро наполняет смыслом, в ней праздно прозябать невозможно. В море сразу возникает цель. Одни, чтобы занять себя смешной задачей, играют в мяч на безопасной границе величественной стихии. Другие ныряют ко дну, собирая камни и ракушки. Третьи просто бултыхаются на одном месте… Впрочем, совсем не «просто». Подобное времяпрепровождение позволяет соли проникнуть в тело и укрепить здоровье. В воде смысл есть всегда! Он появляется сам по себе, рождается из пены, прекрасный, будто Афродита. В жизни тоже должна быть цель… Но многие лишь барахтаются…

Само море заставить работать не так легко. Это вам не реки, которые элементарно удаётся запрячь с помощью турбин. Так что жить лучше именно в солёной стихии. Недавно данное обстоятельство Горенову подтвердил его врач, настойчиво советовавший обязательно, минимум раз в год посещать курорты. Это имело значение и для костей, и для почек… Интересно, если бы Георгий остался в Таганроге, он стал бы бессмертным?

Но самый главный смысл в море доступен лишь пловцам. Они выбирают направление, ищут конечную точку, и та становится их целью. Многих выручают буйки – заметные пластиковые ёмкости, поросшие водорослями и ракушками. Иногда эти хранящие воздух сосуды противно трогать руками, но яркие пятна на водной глади удобно назначать финишем заплывов. Хотя на деле это лишь середина, ведь ещё нужно вернуться назад.

Бакены якобы маркируют пределы безопасной зоны моря. Но кто посмел её определять? Кто их расставил? Наверняка это сделал не Бог, а человек, и, значит, сами по себе они болтаются бессмысленно, хаотично, подчиняясь лишь людской безалаберности, а не высшему замыслу. Один – ближе, другой – дальше от берега. Нет никакой возможности отделить более опасное море от менее опасного, потому что оно едино, как ничто другое на свете. Буйки нужны только как суррогат цели. Временный, актуальный не дольше получаса, а затем меняющий своего Одиссея. Гораздо лучше дело обстоит на тех пляжах, с которых виднеется далёкий остров. Стремиться к нему куда приятнее.

Сначала вода кажется совсем светлой, солнечные лучи отражаются от дна и сразу выныривают обратно. Но чем дальше, тем темнее она становится, оставаясь той же самой. Если маршрут пролегает над густыми водорослями или рифом, то пловец попадает в полный мрак. Сердце бьётся чаще, волнение охватывает… А ведь это лишь свет и ничего больше. Его нельзя осязать, но когда он вокруг, тревоги почти нет. Такая морская боязнь темноты.

Потом появляются волны, принося дополнительные сомнения. Здесь они уже не те, что возле берега, более уверенные, наглые, злые. До поры удаётся владеть собой, но рано или поздно беспокойство берёт верх. Скорее всего, к этому времени пловец находится уже довольно далеко, а потому непонятно, в какую сторону путь короче – к острову или обратно. Однако, даже если половина расстояния осталась позади, всё равно плыть дальше – значит откладывать возвращение на сушу. Так куда? Принять не самое простое решение, качаясь на волнах, нелегко. Кажется, в любом случае утонуть существенно легче, чем вернуться или достичь пункта назначения. Тревога удесятеряется, но, как всегда, главное – не паниковать. Хотя одиночество, доступное в море, – сомнительный советчик.

Начинать заплыв лучше, загребая руками синхронно. Кто умеет – спортивным брассом. Другие – любительски, как придётся, не погружая головы. Можно по-собачьи. Такая техника совершенно не утомительна и в отсутствие волн позволяет плыть почти бесконечно. Впрочем, это «почти» так мало в тесны рамках бытия. А вот недалеко от цели рекомендуется переключиться на стремительный кроль. Этот царственный размашистый стиль очень подходит для заключительного рывка, позволяя не болтаться долго на волнах возле острова.

Но какое же удовольствие измождённым вылезти, наконец, на далёкий суверенный клочок суши, выхваченный у воды, куда от века обращали свои последние надежды на спасение погибающие пираты, а также благородные мореплаватели. И пусть они стремились сюда с другой стороны, из бескрайней безжалостной стихии, но… ведь стремились наверняка! Подтверждением тому может послужить маленькая церковь, стоящая прямо на острове. Тогда, вероятно, к нему тянулись ещё и паломники. В таком случае цель пловца – это проверенный эпохами путь многих.

Впрочем выползая из воды без сил, нет никаких мыслей или эмоций, связанных со спасением других людей. Куда сильнее своя собственная радость достигшего, выжившего… Прошлый раз Горенов ярко переживал это, добравшись до острова Святой Недели у города Петровац в Черногории. Казалось бы, расстояние там совсем невелико, меньше километра, он сам не понял, почему оно далось ему с таким трудом. Растерял форму? Давно не плавал? Они тогда ездили отдыхать ещё с Надей и Леной. Петербургская семья на море.

Тот остров как раз был увенчан удивительной маленькой часовенкой грубой каменной кладки, вписанной так, будто она – часть скалы. Принципы угловатой, скупой архитектуры в данном случае казались полностью оправданными. Наверху висел небольшой колокол, как бы не для людей, в нём шумел ветер, издавая удивительный свистящий гул. Стоило встать спиной к церкви, отвернувшись от берега и посмотреть вдаль, как возникало ощущение, будто Бог пока создал лишь этот маленький кусок тверди и ничего более. Только редкую, крошечную часть суши, прекрасную в ничуть не меньшей степени, чем море.

Когда попадаешь в такие места, трудно, почти невозможно отделаться от острой потребности совершить что-то особенное. Человека переполняет ощущение большого и удивительного счастья находиться здесь, причём именно сейчас, в этот прекрасный момент, который почему-то кажется значительно лучше всех других времён. Но что именно сделать? Какой ритуал или акт? Как соответствовать окружающему ветреному величию и красоте? Нет идей… Горенов огляделся. Можно лишь забрать монетку, которую кто-то положил в окно часовни. Что, в сущности, ещё под силу голому и мокрому человеку в одних плавках на каменном острове? Ему нечего дать, он может только взять. Украсть… Украсть у Бога – это особенный жест? Исключительный ритуал?

Разумно было бы, пришив кармашек к трусам, принести с собой другую монету, большего номинала, и забрать эту в качестве «сдачи». Но ведь в денежке, которая сколько-то полежала на острове Святой Недели, а теперь, в силу то ли греховной природы мыслей, то ли чего-то ещё, настойчиво требовала унести её с собой, могла заключаться куда более высокая цена, связанная с жизнью человека, оставившего монету. Расплатишься ли, Горенов?.. Не факт.

Стоя на острове, Георгий понимал, что всё это мало кому удастся объяснить. И уж точно его никогда не поймут «они» – те, кто приплывал сюда на лодках, катамаранах, водных мотоциклах… Сам факт существования этих людей, а также технических средств изрядно портил пловцу настроение. Современный человек убеждён, будто он зарабатывает деньги в том числе и для того, чтобы не добираться до острова Святой Недели вплавь. Дурак этот человек, думал Горенов.

Возвращаться назад всегда гораздо легче. И дело вовсе не в том, что волны подталкивают в спину. Важнее возникшее чувство расстояния. Один раз, причём совсем недавно, этот путь уже удалось преодолеть. Но главное, взгляд пловца направлен теперь не в бескрайнюю даль, в сторону царства стихии, а на берег, в мир людей.

И вот он выходит на песок или гальку. В то же самое мгновение из воды вылезает множество других подобных существ – игроков в мяч, бултыхальщиков, болтунов, но ни один не знает того, что известно пловцу. Ни один не пережил ничего подобного.

Вообще говоря, пляж – это такая модель бытия. По нему бегают голенькие маленькие девочки, лежат горячие красотки, сидят старухи жуткого вида с обвислой грудью. И единственное, что произойдёт в течение жизни – первые станут последними.

Чем больше раз человек побывал на море, тем больше ему лет. Незатейливая логика. Но с возрастом у приезжающего сюда всё чаще возникает вопрос: а будет ли следующий? Не прощается ли он со стихией здесь и сейчас навсегда?

Ещё в детстве Георгий придумал то, что стало его собственной, личной традицией на всю жизнь: когда плывёшь, можно попросить море о чём-то. Для этого достаточно громко и чётко загадать желание, опустив голову в воду. Снаружи всё равно никто не услышит ничего, кроме бульканья. Если после этого по пути к берегу наткнёшься на рыбу или медузу, то оно обязательно сбудется. И тогда, возвращаясь с острова Святой Недели, он попросил.

22

Горенов проснулся от непривычного ощущения. Его нога касалась какой-то совершенно незнакомой холодной шершавости. Потом, запах… Пахло приятно, но неожиданно. У Георгия дома подобный аромат витать, пожалуй, не мог. Он резко открыл глаза. Всё сразу встало на свои места: посреди комнаты Вика копошилась в ящике комода. Нога же, оказывается, прислонилась к стене. Краска без обоев создавала грубую текстуру, которая ему совершенно не нравилась. Но почему так холодно? Видимо, он спал здесь впервые или, по крайней мере, не часто. Даже в этом Горенов не был уверен.

– Уже проснулся? – спросила девушка, усаживаясь на стул.

Зачем задавать очевидные вопросы? Хотя безответные, роившиеся в его голове, ничем не лучше. Откуда она взялась? То есть, понятно, они у неё дома, но как и когда Вика вернулась? Нашлась? Где им удалось встретиться, и почему он этого совершенно не помнит? Осведомляться было неловко, невежливо и довольно странно.

Выражение лица девушки давало понять, что она очень рада их совместному утру. Пожалуй, он тоже. Возможно, Горянов был сейчас счастлив, хоть это слово и принадлежало позабытому где-то давно словарю. Раз так, не имело значения, как именно они встретились, верно? Быть может, некоторое время назад Вика сама пришла к нему домой, в известную ей квартиру. Или он сам нашёл её. Пусть даже они неожиданно столкнулись на улице, всё это только украшало момент, ведь есть лишь воля, случай и рок. Хотя тот факт, что Георгий не помнил подробностей, несколько настораживал. Точнее, настораживал бы… Не хотелось выяснять и то, почему она тогда ушла, ведь Горянов вроде не сказал ничего такого… Но сейчас они здесь, так? Здесь и сейчас. Впрочем, отчего-то оба ощущали, словно их отношения длятся уже очень давно. Он думал, что они будут вместе долго. Она думала, что они будут вместе всегда.

– Ты меня сразу полюбила? Прямо там, на презентации? – спросил Георгий, лениво потягиваясь.

– Нет, – весело засмеялась Вика. – Даже когда ты пришёл ко мне в магазин, ты мне не очень понравился.

– Да? – удивился он и, перевернувшись на спину, продолжил, мечтательно глядя в потолок. – Мужчины, знаешь, на самом деле гораздо сентиментальнее и чувствительнее женщин. Когда видишь симпатичную девушку в метро и замечаешь, что она тоже взглянула на тебя, не возникает сомнений – вы созданы друг для друга, барышня уже сгорает от страсти и готова на всё. А уж если красавица спросила, как куда-то пройти или который час – это точно судьба. Могла ведь обратиться к кому угодно, но из миллионов, из всех на свете выбрала именно тебя. Правда, благодаря смартфонам девушки совершенно перестали интересоваться временем…

– Ты смешной, – улыбнулась Вика. – Но главное, чтобы красивая была, да? С дурнушками судьба не работает. Это потому, что вы, мужики, ни о чём другом думать не можете.

– Ой, – поморщился Горянов, – ещё одно распространённое заблуждение. Как раз всем вам нужно одно и то же… Походы в кино, цветы, дети, квартира, семейные посиделки с друзьями… Все одинаковые, но каждая при этом убеждена, будто она не такая как остальные, что в ней – загадка, тайна, интрига… Женщины постоянно нарушают логику, связывая воедино не имеющие ничего общего категории. Например, лебедей в парке и имена правнуков.

Вика сдвинула брови, звучало не очень понятно, нужно было пояснить.

– Ну, сначала он и она гуляют, кормят птиц на пруду, ей очень нравится, изящные лебеди, природная красота, иллюзорная щедрость… Хотя какая тут щедрость?! Один батон, копейки… В общем, свидание проходит хорошо, секс, женитьба, секс, секс, секс, дети, внуки, правнуки. До правнуков обязательно дожить, потому что «долго и счастливо», а только потом «умерли в одни день». Имена же она выбрала ещё тогда, в парке. У внучки – матери правнуков – нет права голоса, ведь её бы «вообще на свете не было», если бы не тот нарезной батон. И всю жизнь прабабка вспоминает лебедей, хотя в пруду мог жить кто угодно… Скорее всего, на старости лет она вдобавок фигурки птиц коллекционировать начала.

– Надо же… – сказала Вика нежно, но ехидно. – Целая жизнь прошла, а секс – только четыре раза… – Она села к нему на кровать и начала движение рукой по груди вниз.

Девушка залезла под одеяло, и на полчаса их разговор прекратился. Потом они молчали. Оба подумали, что, возможно… даже весьма вероятно, любят друг друга, но всё равно не произнесли ни слова. Предыдущая беседа обоим казалась незавершённой.

– Но ведь на самом деле это очень грустно, Сом.

– Так и есть, – кивнув, согласился Горянов.

– Неужели ты считаешь, что в женщине нечего любить, кроме тела? – спросила Вика, повернув голову на его плече. Взгляд был направлен снизу вверх, и в нём блестнула какая-то надежда… Надежду в Вике Георгий чувствовал постоянно.

– Кроме красоты, – поправил он. – Пойми, всё то, что мы видим вокруг, показывает, как истончается сфера духовного. То есть когда-то это была «сфера», а теперь – воздушный шарик, мыльный пузырь, готовый лопнуть. Я не скажу, что его больше не существует, однако многие в этом давно убеждены. Потому и читают всякое дерьмо или не читают вовсе. Потому предают, оттого не верят. Потому все повально увлеклись фитнесом, йогой и пластической хирургией – чтобы предъявлять красоту… Точнее то, что считается ею.

– Сом, – Вика сразу очень полюбила его так называть, – но выходит, это вопрос только труда и денег?

– Выходит… – кивнул Горянов. Ему очень понравилась такое упрощение, но ещё больше радовало, что она не обижалась на эти слова.

– У мужчин, видимо, физиологическая реакция на красоту, – она поцеловала его, но не в губы, не хотела мешать говорить.

Наверное, сейчас он вполне был готов сказать, что любит её, но вместо этого почему-то продолжил свои рассуждения, буквально подхватив слова Вики.

– Ты права, слишком многое нынче решает количество часов в тренажерном зале, а прочитанные книги или такие категории, как «доброта», «нежность», вроде бы совсем ни при чём. Вот лицо, скажем, штука сложная. В нём много деталей. Если что-то с ним не так, его трудно исправить, сделать идеальным. А при ближайшем рассмотрении и неудачном ракурсе всегда можно найти изъян…

Георгий едва заметно улыбнулся, поскольку вспомнил один из своих первых постельных экспериментов. Девушка была юна и крайне хороша собой. Он часто думал о ней потом. Возможно, никого красивее у него не бывало никогда. Она лежала перед ним на спине, раскинув ноги так широко, как только могла. Странность позы давала понять, что барышня не имела перед своим партнёром преимуществ в смысле богатства сексуального опыта. Откинув голову назад, она маняще приоткрыла ротик, но… с этого ракурса Горенов смотрел ей прямо в ноздри и был поражён тем, сколько же там волос. Эти два колодца походили на разверзнутые пасти каких-то чудовищ вроде гигантских пиявок, на пару крошечных Харибд или на внутренность бабушкиной шерстяной варежки… В любом случае подобный вид разрушал торжественность момента.

– А вот идеальную задницу, – продолжал он, – образцовые изгибы тела сделать зачастую куда проще. Историю вершат глупцы, и только в искусстве всё ещё возможно подлинное совершенство, которое не даётся легко. Хотя и там, в сущности, нет ничего, кроме примитивных проблем. Если пьесы Шекспира перевести на бытовой уровень, а действие перенести в современность, то получатся хорошо знакомые сюжеты. Отец делит квартиру между тремя дочерьми. Мужик не может поверить, что красавица жена его всё-таки любит…

– Ты мне подаришь платок? – спросила Вика игриво.

– Обязательно, – улыбнулся он. – Но что делает эти тексты великими? Власть. Причём такая, какой теперь уже нет и быть не может, она осталась только на страницах. Нельзя лишать шекспировских героев власти, государственной воли, ведь у них она всё ещё от Бога, понимаешь? В этих книгах – переживания и эмоции людей, которым Всевышний наверняка что-то дал, а значит, он как минимум знал об их существовании. А вот известно ли ему что-нибудь, например, о нас?..

– О тебе – наверняка, – весело прошептала девушка и принялась поцелуями покрывать ту же траекторию, которую недавно освоила рукой.

Потом опять был секс, потом они обедали. Георгий стал немного смурным. Вика беспокоилась. Что-то не так? Он же, пусть не вслух, продолжал недавний разговор. Тело – это очень важно… Слишком важно. Быть может, только оно и имеет значение. Лишь его предательство нельзя пережить. В какой-то момент ты понимаешь: по сути, у тебя нет ничего кроме тела. Всё, кажущееся значительным и надёжным, может подвести в любой момент. Семья рухнет, талант откажет, надежды не оправдаются, идеи… Ох уж эти идеи… Ты останешься только со своим телом, а если не сдюжит и оно…

Девушка волновалась, но он не хотел сейчас ничего объяснять и даже говорить об этом вслух. Возможно, причина в том, что, кажется, Горянов её действительно полюбил. Сколько раз это можно повторять? «Кажется» ему… Но «что значит любовь к женщине по сравнению с любовью к Истине»? Впрочем, с лёгкой руки французского художника Истина тоже визуально представлялась Георгию в образе дамы, хоть и с существенно более крепким телом. Наверное, это единственная непривлекательная барышня, на общество которой он променял бы свою красавицу.

Откладывать нельзя, нужно было действовать именно сегодня. Лариса Исааковна уходила в отпуск в этом месяце, но когда точно, он не знал. Завтра у неё наверняка дежурство, а дальше?.. В общем, вечером она дома.

Вика совсем не хотела его отпускать, особенно после тех странных инструкций, которые Горянов ей оставил. Ещё этот конверт… По его словам, в нём лежали книга и листок с адресом, куда нужно будет отправить письмо.

– Какое письмо? – испуганно спросила девушка.

Само послание хранилось у Лены. Если он не появится послепослезавтра, то Вике следовало встретиться с его дочерью, забрать у неё другой конверт, положить лежащие в нём бумаги, а также книгу в пакет и выслать по указанному адресу.

– Что ты задумал, Сом? – она забеспокоилась всерьёз. Когда Георгий протягивал конверт Лене, та вообще не задавала вопросов. Быть может, дочь знала, что спрашивать бессмысленно. Или просто привыкла слушаться и доверять человеку, у которого когда-то любила спать на руках.

Обязательно нужно сделать так, чтобы девочки не волновались. Это удалось лишь наполовину… Нельзя оставлять всё в руках одной из них, чтобы ни при каких обстоятельствах никто ничего не понял раньше срока и главное, не попытался его остановить. Логичнее казалось, конечно, разделить всё на три части – депешу, книгу и записку с адресом, но привлекать ещё и Надежду было слишком рискованно, поскольку любая ситуация с её участием развивалась непредсказуемо.

У Лены осталось закодированное книжным шифром письмо, описывавшее всё, что он совершил и что намеревается делать дальше. Подробная история грандиозного плана, сокрытая от чужих глаз с помощью простейшего и самого литературного кода на свете. Точно как в повести Конана Дойла «Долина страха». Они же не могут этого не знать! В Викином конверте, кроме адреса, лежал и ключ шифра – книга. Какое произведение выбрал Горенов на этот раз? Специально для тупых и убогих он взял саму «Долину страха».

В любимое восьмитомное собрание сочинений 1966 года этот текст не попал, хотя уже был на тот момент переведён на русский язык. Ходили слухи, будто тогда органы цензуры запретили издательству «Правда» включать его. Дескать, в повести профсоюз трудящихся вырождается в форменную бандитскую группировку, а по совместительству – масонскую ложу… Как бы там ни было, Георгий использовал существенно более новую книгу, вышедшую в «Библиотеке фантастики и детектива» в 1991 году. Типичное для того лихого времени издание имело мягкий переплёт и включало, помимо произведения Конана Дойла, ещё два текста, которые Горенов, не мудрствуя лукаво, оторвал вместе с окончанием самой повести. В результате осталась совсем уж тонкая брошюра, отправить которую можно было не бандеролью, а письмом. Однако название на обложке голосило красными буквами – «Долина страха».

Телефонов друг друга он девочкам не дал, но Вика знала его домашний адрес. Даже если они не выдержат и вскроют конверты, то быстро послание не расшифруют. Эта часть плана казалась неплохой, хоть и довольно сложной. Она была достаточно продумана… в отличие от другой, самой главной.

Георгий волновался, как никогда прежде. Внезапно он вспомнил о маме. Однажды, зайдя к ней, сын увидел, что та переписывает свою записную книжку. «Зачем ты это делаешь?» «В этой уже почти все умерли… – вздохнула она и покачала головой. – Соберусь кому-то звонить, перелистываю, читаю имена… Потом говорить могу только о тех, кого уже нет. Пла́чу. Не хочу так часто вспоминать о смерти».

Мамы уже не было. Или была? Горенов обалдел, когда впервые заметил это поразительное сходство… Маленькая Лена вбежала в их комнату в квартире Бориса. Она была точь-в-точь, как на маминых детских снимках… Маленькая мама…

Если бы ему рассказали, что какая-то посторонняя женщина переписывает записную книжку, он бы, безусловно, отнёс такую затею к чудачествам возраста, отмахнулся бы и забыл, но в данном случае она не выходила из головы.

Когда ему было лет шесть, они вдвоём с мамой летели на самолёте. Гоша оказался авиапассажиром впервые, всё вокруг представлялось таким важным и красивым. Он взглянул в иллюминатор и поразился: облака застыли неподвижно. Растерянный сын спросил у мамы, и та легко объяснила происходящее: «Мы летим настолько быстро, что этого даже не видно». Тогда он не заметил подвоха, будучи уверенным, что она знает всё.

Георгий долго не мог решить, каким станет его очередной акт возмездия, реванш литературы. Нужно было, наконец, привлечь много внимания. Убить ребёнка? Эффектно, конечно, но дети, к сожалению, были невинны перед Гореновым, они ещё не совершили свой грех чтения, не поддались неизбежному искушению низкими жанрами. Не за что отнимать жизнь у тех, кто только начинает знакомиться с миром книг, у кого выбор впереди. Они, скорее всего, ошибутся, выберут неправильно, но это будет потом. В наше время вообще многие читают по слогам до конца школы… Когда-то Георгий общался с девятнадцатилетней девицей, складывавшей напечатанные буквы в таком темпе. Потом, кстати, она вошла в правительство Петербурга. Чудны дела…

Первоисточник тоже следовало выбирать тщательно. С другой стороны, какое кровопролитие он бы ни совершил, скорее всего, об этом уже была написана какая-то книга. Возможно, даже очень неплохая. Хотя казалось, Георгий и прежде использовал исключительно известные, прекрасные произведения…

Проблема опознания детектива стояла чуть менее остро, коль скоро Горенов на этот раз заготовил письмо. Однако в любом случае, всё должно было выглядеть идеально. Кроме того, кто знает, отправится ли депеша по адресу? Будет ли в ней необходимость? И, если будет, справятся ли девочки? Георгий сам ещё не решил, вернётся ли к Вике в назначенный срок, потому оставил себе почти три дня на размышления. В общем, нужно быстрое и заметное преступление, чтобы тело нашли за сутки, а дальше – по ситуации.

Скажем, у Агаты Кристи в «Убить легко»… Какое глупое, скверное и нечестное название. Но, так или иначе, в упомянутом романе многие смерти выглядят как несчастные случаи. Если сбить человека на автомобиле, кто усмотрит здесь отсылку к классике жанра? Кстати, погибшую так героиню звали миссис Пинкертон. И если не учитывать время создания, то можно поломать голову над тем, что больше повлияло на жанр – реальный сыщик Алан Пинкертон, роман Кристи или опера «Мадам Баттерфляй»? Впрочем, как не учитывать время? Нынче многие называли сочинения самого Горенова «пинкертоновщиной».

Имелись в упомянутой книге Кристи и более любопытные случаи. Например, подлить краску для шляпок в микстуру от кашля – это уже кое-что… Правда, можно ли сейчас её найти? Google на запрос «краска для шляпок» выдаёт только роман «Убить легко». Такое впечатление, будто подобное чудо химической промышленности осталось лишь на его страницах и за пределами книги не существует.

Ещё одно душегубство было совершено совсем смехотворно по нынешним временам: бинт, заражённый бактериями из уха больного кота. Малореально, спасут в любой, даже самой захудалой больнице.

Удивительно популярным в своё время стал другой роман Кристи – «Убийство Роджера Экройда», отличавшийся тем, что повествование в нём ведётся от лица персонажа, который в конце и оказывается преступником. Такой ход получил название «метод ненадёжного рассказчика». Главный герой – Джон Шеппард – вовсе не врал, а просто недоговаривал. Он правдиво описывал увиденное, углублялся в малозначительные детали, истории периферийных действующих лиц, но между делом «забывал» упомянуть ту четверть часа, когда совершил убийство. Кстати сказать, читающая публика той поры резко возмущалась романом вовсе не из-за этого. Дело в том, что Шеппард – врач, и многие отказывались верить в вероломство представителя такой профессии. Они писали издателю письма о том, что подобные книги безнравственны, греховны, а клятва Гиппократа – не пустой звук. Оскорбились, разумеется, и доктора. Один из них даже отказался лечить Кристи. Интересно, думал ли он в этот момент о профессиональном обете?

Примерно в таком стиле Горенов и написал письмо Андрею. Он излагал историю своих убийств как ненадёжный рассказчик, не признаваясь ни в чём. Словно пришёл на места преступлений случайно и увидел страшные сцены. При этом Георгий давал такое количество деталей, что сомнений в его «авторстве» возникнуть не могло. Получился развёрнутый академический комментарий к собственным сочинениям.

Поставив последнюю точку, он всё ещё сомневался, поймут ли его, а потому добавил в конце: «Я буду убивать до тех пор, пока эти книги существуют! Пока разлагающие мозг издания выходят из типографий! Я буду убивать до тех пор, пока не уничтожу каждого, кто читает дрянные детективы и бульварные романы! Запомните и передайте всем: если кто-то однажды купил такую книгу, этот человек находится в большой опасности! Скоро я приду за ним!» Теперь, наконец, понятно?

Письмо он перевёл в цифровой книжный шифр и напечатал на новом принтере, заказанном заранее из Китая специально для подобного случая. Узнать и отследить по оттиску было невозможно. За всю свою жизнь агрегат воспроизвёл только это послание и ещё один лист, после чего был уничтожен.

Всё равно Горенов волновался значительно сильнее, чем в прошлый раз. Подходя к её дому, он чувствовал, как кровь ушла из туловища, прилив к рукам и ногам. Очевидно, тело готовилось быстро убегать. Или нет?.. Вообще говоря, подобный физиологический процесс, приводящий к некоторому снижению температуры, верный признак того, что человек засыпает. Если так, то не вовремя…

Возле подъезда стояла машина «специальная». Час от часу не легче… Без сомнений, это не просто так. Здесь виделся знак, только какой вывод следовал из него? И кто придумал писать это странное прилагательное на труповозках? Что за пустая загадочность?

Георгий решил подождать, пока автомобиль уедет, но тот всё оставался на месте. Никто не входил и не выходил. Водителя в кабине не было. Может, он просто живёт в этом же доме? Время было дорого, нужно решать, идти или… Нет, другой вариант Горенов не рассматривал. Он подошёл к подъезду и только тогда понял, что ошибся – ему в соседнее здание. Хорошенькое начало…

Лариса Исааковна была врачом с очень большим опытом и ничуть не меньшим количеством житейских проблем. Она умела лечить людей, всегда старалась проявлять заботу и внимание, а потому пациенты её любили. Впрочем, не только потому. Особую симпатию доктор вызывала благодаря выражению неизбывного страдания, которое, казалось, буквально высечено неизвестным зодчим на её лице. Даже те, кому доводилось видеть радость Ларисы Исааковны, отмечали, что та улыбается едва ли не сквозь слёзы. Люди принимали её естественный эмоциональный фон за сострадание. Распространённая ошибка. Нет, она вовсе не была холодной и чёрствой, но переживала ничуть не больше, чем другие хорошие врачи.

По коридорам поликлиники бледная как смерть Лариса Исааковна шествовала медленно и плавно, словно призрак. Когда Горенов попал к ней на приём в прошлый раз, она выслушала его жалобы на кашель и насморк, проверила лёгкие, после чего крайне вежливо попросила побыть в кабинете, поскольку у неё внезапно возникли безотлагательные дела в бухгалтерии. Вернулась доктор неторопливо, через двадцать пять минут, извинилась, но лицо её выражало уже такую скорбь, будто счетоводы сообщили ей о банкротстве и теперь придётся закладывать всё имущество, а также ближайших родственников. Она с тоской бросила взгляд на полку, где красовались яркие розово-фиолетовые корешки с подписями вроде «Любовь подруги невесты», «Прелестная замарашка», «У меня есть ты, у тебя есть я», «Назови меня своей», «Тебя мне подарили» и далее в том же духе… «Женщина – товар». Советская книга называлась бы «Женщина – товарищ». Крылья губ Ларисы Исааковны попытались сделать взмах вверх, но вышло похоже на обречённую попытку тучного человека выполнить отжимание.

Георгий наблюдал за ней с интересом. Было видно, что доктор остро переживает что-то, но, оставаясь профессионалом, она продолжила осмотр, а потом принялась записывать результаты и рекомендации. Пока Горенов застёгивал рубашку и подтягивал штаны после пальпации живота, врач вновь попросила короткий перерыв, взяла со стола свой телефон и набрала номер, встав перед окном, спиной к пациенту.

– Ты мне не давал спать всю ночь! – произнесла она в трубку с таким отчаянием, что в этих словах мгновенно проступил портрет. Очевидно, Лариса Исааковна говорила не с любовником. Хотя это понятие было ей хорошо знакомо из книг, населявших любимую полку. Распространённые фразы оттуда, разумеется, проникли в речь. Видимо, собеседником выступал сын. Скорее всего, мать-одиночка, переходный возраст, нет контакта между поколениями, плохо учится, давно не было ремонта, всё дышит на ладан, а кто мужчина в доме? Она думает, что он. Он думает, что никто. Тебе бы только компьютерные игры! Лучше пойди погуляй. Знаешь, как всё это в старости отзовётся? Лариса Исааковна знала слишком хорошо…

Единая картина чётко выстроилась в сознании Георгия благодаря семи словам, но доктора это категорически не устраивало. Ей нужно было больше слов. Гораздо больше! Её манила жизнь, о которой хотелось говорить до бесконечности. Потоки однообразных букв, повторы одинаковых эмоций, приторных мечтаний, полных радости и страсти, страсти, страсти. Ничего нового не требовалось. Зачем? Всё столь ненавистное Горенову помогало ей забыть о том, что её жизнь заключена в семи словах. И если бы только в них… Значение имела ещё и леденящая, лишённая надежды интонация.

Разумеется, она изрядно удивилась, увидев его в дверном глазке. Но сомнений, что Лариса Исааковна откроет дверь, не было. Симпатия всегда считывается по глазам женщины. Ещё в кабинете Георгий почувствовал, в нужный час она не подведёт и всё сделает правильно. Быть может, в её голове тогда пробежало что-то из «Прелестной замарашки». Глупости, конечно, врачиха сама это понимала.

Сильнее удивиться Лариса Исааковна не успела. Горенов ударил её дубинкой по голове стремительно и наверняка. Женщина даже не вскрикнула. Воцарилась тишина. В квартире стало бесшумно. Через какое-то время Георгий заметил, как на стене тикали часы фирмы «Аллюр». Название с юморком. Каждая секунда сопровождалась лёгким дребезжанием. Видимо, стрелка была плохо закреплена.

Прежде всего он достал из кармана капроновый шнур и стянул его на шее Ларисы Исааковны. Обязательно удостовериться, что она мертва. В педантичном повторении сцены из первоисточника необходимости Горенов более не видел. Всё равно их не узнавали… Он намеревался воспроизвести лишь один, самый главный штрих, который случайно появиться в квартире доктора не мог. Лишь то, что указало бы на природу убийства однозначно. В конечном итоге Георгий остановился именно на краске для шляпок.

Примечательно, что это вещество казалось устаревшим уже в то время, когда происходит действие романа «Убить легко». В тексте есть такие слова: «Двадцать лет назад женщины… перекрашивали шляпки – один сезон ходили в красной, другой – в голубой, третий – в зеленой. Поэтому и держали бутылки с красками разного цвета. Но теперь шляпки значительно дешевле и их проще выбросить, когда они выходят из моды, чем перекрашивать». Трудно спорить… На страницах книги это архаичное средство сыграло роль для разоблачения преступника. В данный момент же Горенов возвращал его из литературного небытия в реальность, чтобы вновь использовать при совершении убийства.

Разумеется, настоящую краску для шляпок найти было невозможно. Он и не пытался. Правило творчества: по воле автора в бутылке обязательно будет содержаться то, что написано на этикетке. Наличие в веществе той самой смертоносной щавелевой кислоты не имело значения. Это литература, а не химия. То есть жизнь, а не литература… Георгий смешал в старом пузырьке обычную тушь, чернила и гуашь, чтобы вышла «осмысленная» бормотуха. Иными словами, чтобы нельзя было предположить, будто такой «букет» собрался в ёмкости случайно.

Тело Ларисы Исааковны он усадил за стол. Это уже становилось частью почерка. Перед доктором Горенов расположил стакан, в который налил немного жидкости из бутылочки, а сам сосуд поставил рядом.

Стилизованная, куртуазная этикетка «Teinture pour chapeaux» была изготовлена на том же принтере. Георгий поступил так специально, чтобы помочь полиции связать убийства в единую серию. Впрочем, надежды на сообразительность следователей почти не осталось. Он не верил в них до такой степени, что после того, как прилепил наклейку с французским названием, добавил с другой стороны ещё и русский вариант.

Горенов отошёл от стола, чтобы оглядеть получившуюся сцену разом. В поле зрения попало зеркало, висевшее в противоположном углу комнаты. Идеально чистое отражающее стекло выглядело, словно ворота в другую реальность. Даже одно пятнышко могло бы разрушить эту иллюзию, но изъяна не было. Удивительно, квартира пребывала в скверном состоянии: пыль, потёки и трещины, мебель поцарапана, обои в разводах. Всё отдавало то ли усталостью, то ли безнадёжностью, то ли бессилием. Одним словом – несовершенством. Но чистота зеркала казалась абсолютной, словно это единственное, на что хватало заботы хозяйки.

Из амальгамного мира на него смотрел другой Горенов. Виднелась и часть комнаты, шкаф, кресло, бра на стене, кусок окна со старомодной гардиной… Сама Лариса Исааковна в поле зрения не попадала, и это делало потустороннюю действительность ещё более совершенной. Трудно было сопротивляться соблазну шагнуть в неё.

– Мама? – ломкий, неловкий юношеский голос перебил дребезжание.

Георгий стиснул зубы. Выхода не было. Чёрт, это же так логично! Ещё тогда, в кабинете, он подумал, что врачиха говорила по телефону с сыном-подростком. Где ж ему быть в такой час, если не дома? Почему Горенов, предусматривавший прежде каждую мелочь, не учёл очевидного? Только недосып позволял объяснить столь грубую ошибку.

Другой вопрос, отчего парня раньше не было слышно? Может, ноутбук и наушники, он находился как бы не здесь. А может, это гробовая тишина паники, в которой даже сердце перестаёт стучать, потому что напуганный человек внемлет каждому шороху. В сущности, дальнейшие действия были ясны, но как? За что? Сын Ларисы Исааковны не вписывался в общую канву литературного мщения…

Эти мысли заняли буквально миг, в течение которого Георгий успел отыскать свою дубинку. Она торчала из-под стола, пришлось нагибаться. Ему казалось важным во что бы то ни стало не позволить мальчишке увидеть мать такой, но когда он поднялся, ребёнок уже стоял в дверном проёме.

Угловатый тонкий подросток с большими глазами и чёрными вьющимися волосами. Лицо, покрытое едва заметными оспинками, мгновенно исказила гримаса ужаса. Он был очень красивым. Аристократическая рубка черт не из этого века, а может, и не из прошлого, не из позапрошлого… Юноша, словно сошедший с одного из фаюмских портретов, и сейчас Горенову предстояло нанести удар по этой погребальной энкаустике, ломать её, разбивать вдребезги, до неузнаваемости, до потери следов человеческого. Мальчик уже кричал и колотил кулаками в дверь изо всех сил, но Георгий не мог сдвинуться с места. Заметив это, подросток метнулся в комнату. Блеснула надежда. Вероятно, он хотел найти телефон, но именно в такие моменты подобная задача даётся особенно трудно. Горенов всё медлил…

Гармоничная округлость книги O была нарушена. Мститель заглянул в этот колодец, однако Истина и живительная влага уже покинули его. Теперь он – ничто, лишь дыра, бесконечная сухая тьма. Книга стала то ли D, будто её наотмашь припечатали топором или дубинкой, то ли Q, словно в неё заползла змея. А может, напротив, выползла, показывая подлинное содержимое недр.

«…И сестру её Лизавету…» – вертелось в голове. Та случайность сделала преступление Раскольникова объективным. Появление невинно убиенной женщины, да ещё и, вероятно, немного больной, блаженной, на сносях, уничтожало какие бы то ни было шансы на обсуждение справедливости поступка Родиона Романовича. Георгий пытался понять, имело ли это отношение к нему. Что значило произошедшее для его миссии? Насколько ядовито и опасно жало показавшегося аспида? Он старательно делал вид, будто подобные вопросы, действительно, стоя́т. Словно здесь есть о чём говорить, что не всё однозначно. На самом же деле, змея, безусловно, укусила его, причём давно.

Когда Горенов вошёл в вестибюль метро, то сразу немного успокоился. Редко ему становилось лучше среди людей. Значит, было совсем плохо. Спускаясь на эскалаторе, Георгий обратил внимание не необычно яркие светящиеся рекламные плакаты. Мультипликационные картинки – девочка, кошка, а под ними фрагмент диалога:

– Как тебя понимать?

– Понимать меня необязательно. Обязательно любить и кормить вовремя.

Не сразу, но вскоре он сообразил, это из «Алисы в Стране чудес». Книги, книги, кругом книги… Зачем в метро такие слова? Что они рекламируют? Жизнь Горенова?

В вагоне ему стало душно, хотя в столь поздний час он ехал в полном одиночестве. Как же невыносимо медленно! На следующей станции возле открывшейся двери оказалась неприятная девица. Такие ему совсем не нравились. Молодящаяся, полненькая, в тщательной камуфляжной раскраске, с нагловатым взглядом…

Обычно Георгий считал, что для каждой барышни нужно выбрать ракурс. Как-то в метро – не сегодня, в другой раз – из вагона перед ним вышла пышка-коротышка, на которую он старался даже не смотреть. Однако по воле толпы незнакомка шла впереди довольно долго. Горенов не думал о ней, как о женщине, но когда эскалатор поднял её фигуристые икры выше к его глазам, дыхание участилось, и сердце стало биться чаще. Впрочем, встреченной сегодня девице ракурс бы не помог…

Нагловатый взгляд сменился опасливым. На лице отразились озабоченность и тревога. Она внимательно посмотрела на мужчину, с которым ей, быть может, предстояло оставаться несколько минут взаперти, да ещё и во мраке тоннеля. Слово «хабалка» звякнуло в голове Георгия давно не виданной, бессмысленной копеечной монетой, но девица будто услышала звон, и выражение глаз моментально стало таким же наглым, как до открытия дверей. Смерив самца полностью, она решительно внесла себя в вагон, поцокивая ботфортами. Отважно… Но обидно. Ведь он убийца, между прочим. Честно! А в этих сапогах, милочка, в тоннеле шансов нет вообще никаких! Пикнуть не успеете! Может, Вику попросить надеть ботфорты? У неё же наверняка имеются. Опыт подсказывал, что подобная чудовищная обувь есть в шкафу почти каждой женщины, будто с её помощью они утоляют тоску по мушкетёрам или принцам на белых скакунах.

Вообще это «принцессное» воспитание девочек как ничто другое мешает им быть счастливыми и любить жизнь. Они никогда не встретят того, кто мог бы соответствовать той детской сказке, которую рассказывала мама. Они ходят по улицам и мечтают о рыцарях. А навстречу им идут особи мужского пола и мечтают вдуть или хотя бы залезть руками в трусы. Последние – ещё хуже. Такое несоответствие неизбежно приводит каждую несостоявшуюся принцессу к драме разочарования. Но мужчин тоже понять немудрено: если давно не было, то настают моменты, когда не удаётся отыскать какой-то другой смысл бытия. Непонятно скорее, для чего битые жизнью тётки насаждают в своих дочерях собственную несбывшуюся мечту, обрекая новых женщин на несчастье в будущем. Это дурной конвейер.

Пропетляв через пересадочные станции, Горенов вышел на «Адмиралтейской» и побрёл в сторону дома. Стоп, туда же нельзя идти. То есть не нужно. Ещё было время подумать… А потом девочки отправят письмо. Тогда куда?

Он снова пришёл в себя на канале Грибоедова, в том же самом месте. Сколько бы Георгий ни шатался по городу, он всякий раз попадал сюда. В тёмное время суток Петербург особенно хорош. Горенов помнил об этом, но по ночам гулял редко, слишком уж любил спать. Сегодня было прекрасно, всё вокруг заполнила молочная пелена. Туман – это как море в воздухе. Вдруг женский абрис возник вдалеке… Нельзя сказать с уверенностью, но казалось, будто дама изящна, фигура много лучше, чем у той, в метро. Одета правда она как-то немодно, похоже на простое длинное пальто, едва ли не шинель. Впрочем, трудно судить в тумане да ещё и на таком расстоянии. Не страшно ей? Ведь поздно…

Женщина повернулась. У неё было что-то в руках. Пустое ведро? Откуда такая в центре города? Нет, конечно, не ведро. Да и молода она, судя по фигуре. Странные жесты. Словно хочет… Георгию показалось, будто незнакомка зовёт его. Хотя, наверное, любому мужчине мерещится нечто подобное одинокими вечерами. Но девушка определённо чем-то махала. Внезапно он похолодел. Горенов вспомнил городскую легенду: в этих местах по ночам можно встретить Софью Перовскую с синим лицом. В руках у неё непременно будет платок. Тот самый, которым она давала сигнал своим соратникам, бросившим бомбу в Александра II. Увидеть призрак Перовской – скверная примета… Считалось, что взмах её платка – к смерти.

23

И вновь он проснулся от ощущения неприятной шершавости. На этот раз Горенов вольготно раскинулся на кровати, а его руки были сомкнуты над головой в форме буквы D. Нет, сон скользил сквозь него, не задевая, почти не касаясь. Георгий находился в вагоне метро. Это был проверенный способ немного вздремнуть прямо в городе – занимаешь сидячее место, на колени ставишь сумку, сверху кладёшь руки, на них кладёшь голову. Никакой ноши с собой не было, все остатки инвентаря уже давно покоились на дне Невы, потому спал Горенов в крайне неудобной согбенной позе.

Нельзя сказать, что ему было некуда пойти, но сейчас лучше не показываться на глаза никому из знакомых… и особенно – любимых… Сначала нужно решить, как действовать дальше. Вокруг толпились люди, спешившие на работу и учёбу, а рядом с ними сидел он, ехавший неизвестно куда.

Разбудившей Георгия шершавостью оказалась внутренняя сторона его собственных джинсов, прижатых к стенке вагона. Москва прекрасно приспособлена к тому, чтобы спать в метро – там есть Кольцевая линия. В Петербурге же это крайне неудобно. Мало того, что приходится кататься туда-сюда, просыпаясь на конечных, но теперь ещё почти на всех ветках нужно совершать переход и снова платить за проезд. Без дополнительных трат и лишней суеты, которая вдобавок имеет шансы разбудить окончательно, удастся сновать только по оранжевой, но она совсем короткая. Задремал, а уже пора вставать. Кроме того, у неё конечная – в центре города, там всегда немало народа, может не достаться сидячего места.

Из-за протяженности Горенов всё равно предпочёл красную линию, несмотря на то, что раз в час сорок минут нужно было выходить и заново садиться в «Девяткино». Тем не менее дрёму это не прерывало. Слишком уж он устал. Впрочем, спал ли Георгий сейчас вообще? Даже в этом были сомнения.

Дельфины, киты и многие другие морские млекопитающие не погружаются в сон так, как люди, поскольку не могут отключиться под водой полностью, ведь им нужно постоянно контролировать процесс дыхания. Для этого они спят то одной половиной мозга, то другой. Дышать так удаётся, а вот управлять траекторией – не очень. Потому во сне эти создания плавают только прямо или по кругу.

Птицы, вынужденные проводить много времени в непрерывном полёте, поступают иначе. Они отключаются на мгновение, после чего приходят в себя, проверяют, всё ли в порядке, и возвращаются в объятия Морфея ещё на один миг. Те же, которые сидят на ветках и проводах, спят традиционным образом, а не падают из-за удивительного устройства лапок, сжатых в расслабленном состоянии. Птахам, наоборот, приходится напрягать мышцы для того, чтобы отцепиться. Горенов подумал, будто он как раз птица на ветке метро. Только, к сожалению, не может уснуть.

Природа превосходно продумала всё. Зимняя спячка – особый вид сна. В неё впадают именно те звери, которые имеют высокие шансы иначе не пережить холодный сезон, погибнув от голода. Желание поесть, кстати, это тоже волна, накатывающая раз в четыре часа и заставляющая писателей, а также всех других людей делать необходимые паузы в работе. Данный факт Георгию сообщил один знакомый врач, и литератора тогда потрясло совершенство естественного механизма.

Даже мысль о голоде, казалось, пришла не случайно. Как же давно он ничего не ел. Горенов решил выйти на поверхность и перекусить, раз всё равно не спалось. Однако в каком районе он сейчас находится? Вагон закрывал двери на «Кировском заводе», значит, следующая станция – «Автово». Не хуже и не лучше многих других мест. По крайней мере, хорошо, что не центр, там пока появляться не стоит. Кстати, а пушка-то сегодня уже стреляла?

Внезапно Георгий заметил, что на него неотрывно глядит женщина, сидящая рядом. Странная, то ли восточная, то ли южная внешность не позволяла определить, откуда она. Лет за пятьдесят, наверное. Расчерченное морщинами лицо, лишённое макияжа, маленькие усики, мрачная, но всё же приличная одежда… Внезапно дама достала из сумки аккуратную крупную чёрную книжку с посеребрённым корешком, а также маленький тряпичный мешочек. Из мешочка торчали две белые ручки. Женщина вытащила одну, очень красивую, но, посмотрев на неё, спрятала обратно и взяла вторую, точно такую же.

Незнакомка открыла книгу и начала перелистывать страницы. Оказалось, это – блокнот или тетрадь для записей. Боковым зрением Горенов пытался что-то в нём прочитать. Взгляд многократно выхватывал слова «убрать», «убить»… Да кто же она – домработница или киллер? Тем временем дама нашла чистый лист и принялась писать, всё также периодически поворачиваясь в сторону соседа. Любопытство одолевало Георгия и вскоре, устав сопротивляться, он повернулся и нагло заглянул в блокнот. «В сумраке вагона / Все на одно лицо. / Едут монотонно. / Я кую словцо…» – прочитал Горенов. Он растерянно посмотрел на женщину. Давно ему не приходилось сталкиваться со столь чудовищным надругательством над языком. Кто она? Что за существо? Человек не мог бы сложить такую последовательность слов, создать столь кошмарную, невыносимую рифму… Но есть ли в этом городе хоть кто-нибудь, кто не пишет?.. Особенно стихи… Женщина заметила, что у её поэзии появился неожиданный читатель, бросила недобрый взгляд в ответ, прикрыла тетрадь, а также начала что-то неслышно и злобно приговаривать. Заклинание? Проклятье?

Из дома человека всё время тянет в путь, а уехав, ему хочется вернуться. Люди постоянно качаются на волнах, подвержены приливам и отливам. Может быть, именно в море каждый, наконец, оказывается на своём месте. Сила, тянущая вниз, равна выталкивающей. Весь мир, всё вокруг – вода. Оттого и в разговорном обиходе засилье «гидрофитных» понятий: «размывание культур», «пучина страстей», «информационный поток», «водоворот событий», «волны переселенцев»…

Об этом размышлял Георгий, дожёвывая вторую шаверму. Прежде он подобную еду не признавал, но за последнее время произошло слишком много всего такого, что раньше было немыслимо, невообразимо, нереально.

Горенову казалось, будто он видит море. Прямо сейчас, воочию, не нужно даже закрывать глаза. По воде плыл человек. Точнее, лежал на животе, раскинув руки. Георгий пригляделся. Дышит ли? Похоже – мертвец… Похоже, это – он сам… Странно, в полиции видел себя виновным, а теперь – мёртвым.

В детстве Леночка очень боялась, что кто-то станет играть в неё, как в игрушку. Она всё время спрашивала папу:

– Ты меня будешь защищать?

– Конечно!

Но сейчас книги играли в него самого, и никто уже не мог помочь, спасти… Он проигрывал. Леночка… А если ему больше никогда не доведётся увидеть дочь? А Надя? Надюша… А Вика?

Принято считать, что у поэтов, писателей и вообще творческих людей особые отношения со смертью. Они как бы способны предчувствовать её появление рядом с собой. Однако, когда тебе самому начинает казаться, будто ты скоро умрёшь, когда это ощущение наполняет и становится настолько отчётливым, что практически не вызывает сомнений, хочется быть кем угодно – портным, плотником, менеджером среднего звена, птицей на ветке, дельфином, но только обязательно неграмотным и бесконечно далёким от словесности.

Жаждущий новостей Горенов купил газету. Сообщали, что в Москве собираются закрывать Бутырку. В глаза бросился крупный материал про перевозку угля. Приводилась фотография чумазых людей в касках, а за их спинами стоял большой грузовой корабль под русским флагом. Георгий попытался разобрать название… Кажется, «Копегоро».

В разделе объявлений он заметил, где продаются самые лучшие саваны. Совсем обалдели! Но по интересующей теме не было решительно ничего. Куда дальше, Горенов?..

«Пер», – услышал он сзади девичий голос. Георгий резко обернулся, словно звали именно его. Хотя почему, собственно? Не откликаться же на любые три буквы?! Так или иначе, рядом не было ни девушки, ни женщины, но прямо к нему уверенным шагом приближалась старуха с огромной сумкой в руках. Впрочем, бесформенная поклажа скорее походила на тюк. То ли растерянный вид Горенова поманил бабушку, то ли что-то другое…

– Сынок, помоги, – начала она просить ещё издалека. – Встречала внучку из Мурманска, а та не приехала… Зачем я столько всего накупила?.. Кто теперь это есть будет?..

Ноша оказалась неожиданно тяжёлой, Георгий тащил с большим трудом. Как старуха добралась с ней до вокзала и обратно?.. Это ж «Ладожская», если из Мурманска…

Они шли долго и вроде не молчали, но назвать происходившее разговором тоже было нельзя. Скорее периодически бабушка сообщала что-то Горенову.

– Я невысо́ко живу, на втором этаже… Но там держава есть… Перила… Я за них держусь, за державу, так и поднимаюсь. Лифта-то нету.

Георгий не встревал. Безотносительно поступавшей информации слушать её было приятно. Он не открывал рта, до тех пор, пока она не сказала:

– Я за людей молюсь. Люди были, люди есть и люди будут. Святая вода ещё осталась, слава Богу. Значит, всё хорошо будет.

Горенов не сдержался и всё-таки на это возразил или задал какой-то провокационный вопрос, но слова прозвучали так невнятно и малоубедительно, что даже у него самого возникли сомнения. Бабушка рассмеялась.

– Я живу одна… Рассчитываю только на людей. На добрых людей. Вот и ты помог, добрый человек.

Они пришли к ней домой. Маленькая однокомнатная квартирка. Всё очень старое, годы витали в воздухе. Книг было мало, только советские, ничего нового. Георгий осматривался с любопытством.

– Вот ты всё думаешь, всё спрашиваешь… А ты не думай! У меня соседка была. Померла недавно. Она перед этим чуть умом не двинулась. К ней внучка привозили. Хороший такой внучок, крепенький. Он за ней всё ходил и говорил: «Баба, молись и кайся… Молись и кайся… Молись и кайся». Очень она его любила за это, нахваливала нам всем. Мол, умница какая растёт. Мальчик-паинька, хороший. А внучок этот не унимался, повторял: «Молись и кайся…» Что ж такое? Она уж чуть не того… Потом однажды перебирают они детские книжки вдвоём. А он хватает «Малыш и Карлсон» и как завопит: «Баба, молись и кайся! Молись и кайся…»

Старушка звонко расхохоталась так, что её некрепкие полки задрожали, а потом резюмировала серьёзным голосом:

– Потому я и говорю тебе, не думай. Лучше книжицу какую хорошую почитай…

Горенов вышел от неё нескоро. Бабушка ещё поила его чаем с курабье и вареньем из крыжовника, густым, как в детстве. Вряд ли оно действительно приходилось ему ровесником, но старше Лены вполне могло оказаться. Тёмное и плотное, словно нефть. А какое сладкое! Где теперь найти крыжовник? Он остался в прошлом вместе с крапивными ожогами и рыбалкой на самодельную удочку. В магазинах нынче продаётся какая-то совсем другая ягода, ошибочно называемая тем же словом.

После внезапного похода в гости Георгий ощущал себя гораздо умиротворённее. Именно это помогло принять решение. Он достал мобильный телефон и набрал номер Андрея.

– Ну, ты прям это… – усмехнулся тот. – Чуйка!.. Молоток!

– Скажи, пожалуйста, было что-то интересное за последнее время?.. – Горенов сразу перешёл к делу, сердце стучало безумно.

– В смысле?.. Знаешь, последние времена у нас ещё не настали, – продолжал шутить следователь, будто их прошлый разговор так и не закончился. – Мы всё ждём, но пока сводки не подтверждают.

– Так было? – Георгий начинал заводиться.

– Да было, было… – удивился Андрей. – Приезжай.

– Куда?

– В смысле? К нам, в отделение. Здесь и поговорим, – его тон внезапно стал другим, гипнотически спокойным.

Такого поворота Горенов не ожидал.

– А что случилось-то? – взволнованно спросил он.

– В смысле? – теперь уже раздражённо заговорил следователь. – Приезжай, расскажу, что случилось. Тебе понравится. Может, и сгодится для твоих книжонок…

– А по телефону не можешь?

– А по телефону я вообще не должен с тобой ничего обсуждать, – произнёс Андрей настолько сурово, что Георгий вмиг решил, будто ему известно всё… Или не совсем «всё». Скажем, про отсылки к детективам до них наверняка так и не дошло, но вот в том, что Горенов виноват, сомнений у полиции уже точно не было.

– Слушай, я сейчас не могу, я за… за городом… – промямлил он, стараясь не выдавать беспокойства.

– А где?

Георгий будто услышал шорох того, как следователь придвинул к себе лист бумаги и щёлкнул ручкой. По крайней мере, в своей книге он бы обязательно написал Андрею именно такие действия.

Страх сковал Горенова полностью, паника парализовала и речевой аппарат. По ощущениям это напоминало, как однажды ему делали фиброгастроскопию. Он почувствовал себя скрюченным, лежащим на холодном столе в позе эмбриона и испытывающим сильный, непрекращающийся рвотный рефлекс. Чуть раньше в горло брызнули анестезию, оттого было трудно даже глотать.

– Эй… Ты где, спрашиваю?

Георгий в ужасе бросил трубку… В тот же миг шавермы, крыжовник, печенье и другие сладости рванулись из глубин желудка наверх, а потом снова оказались внизу, на асфальте. Хорошенькое дело. Оранжево-жёлтая лужица у его ног напоминала по форме букву Q.

Телефон в руке зазвонил. Разумеется, это был Андрей, можно не проверять. Паника усиливалась. Рефлекторно Горенов выбросил аппарат и побежал.

Такое развитие событий представлялось логичным, но тем не менее почему-то неожиданным. То есть если всё правда… Если Борис ничего не выдумал… Или, наоборот, пусть выдумал, но, если они действительно – персонажи какой-то книги, значит, так и должно было случиться. Против жанра не попрёшь. Детектив обязательно закончится – в этом глаголе внезапно проступило слово «закон» – поимкой преступника, победой разума и возмездием.

Людям не нужна книга о книгах. Роман о писателях тоже вряд ли заинтересует широкие массы. Читатель хочет читать о себе, о таком же человеке, как он сам, или о том, каким мог бы стать, если бы все его мечты осуществились. Людям нужны тексты практически полезные, подсказывающие, как прожить жизнь, как поступить. Но Горюнов сам не знал, а потому не мог давать советов… Он хотел лишь спастись. Выбежать из этой книги прочь, соскочить со страницы и рвануть из окна библиотеки, как Тед Банди.

Сколько преступлений совершается в России! И ведь большая часть из них не раскрывается. Здесь нет места справедливости, и надежды на неё нет. Так почему же именно его должны поймать? И отчего сейчас Георгию так совестно рассчитывать на спасение и снисхождение, то есть на несправедливость?

Тишина… Наконец-то он поставил перед собой вопрос, ответ на который плавал на самой поверхности. Да потому, что его замысел, всё содеянное, все принесённые жертвы, убитые люди имели смысл лишь в том случае, если преступления в конце концов будут разоблачены… Преступления или преступник, их автор? Так или иначе, необходимо, чтобы идея и великое множество её подробностей стали достоянием широкой общественности. Только если люди узнают об этом, появляются шансы, что кто-то устыдится прочитанного и поостережётся в следующий раз покупать бросовый детектив или любовный роман. Лишь тогда пойдёт молва. А без этого… Коль скоро убийства останутся кошмарной городской тайной, «висяками», наборами протоколов в отделениях полиции, будут ли о них широко сообщать в новостях? Свяжут ли воедино? Вся жизнь Горюнова – а понятно, что за содеянное он расплатится каждым оставшимся ему мигом – окажется напрасной. Как же его разоблачить, но не поймать? Как сделать, чтобы преступление было раскрыто, а имя убийцы осталось неизвестным? Чтобы мрачный мститель сохранил свободу, внушая страх и далее…

Можно было успеть забрать жизни ещё кого-то, добавив делу масштаба. Всё-таки в его распоряжении оставалось минимум полтора дня, а скорее всего, даже больше. Но нет. Во-первых, Георгий чувствовал, насколько сейчас нервозен. Он не сможет сосредоточиться в достаточной степени, потому ошибётся ещё более серьёзно, чем в прошлый раз. Хотя куда уж серьёзнее?! Не исключено, что он просто погибнет, и тогда… Что, собственно, тогда?.. Будем честны, главное – «во-вторых».

Во-вторых, была надежда… Надежда! Была и будет! Будет Вика, будет Лена. Девочки встретятся, в результате письмо попадёт в руки к Андрею, а сам Горенов скроется… Миссия окажется выполненной, но ему удастся сохранить свободу. Пусть не в новостях, но из уст в уста обязательно поползут слухи, и люди в них поверят. Русский народ верил и не в такое. Конечно, его собственная жизнь станет совсем другой, утратит любые связи с прежней. И происходить она, к сожалению, должна будет в другом месте, но ведь всё-таки не в тюрьме…

Георгию показалось, будто в кои-то веки план дальнейших действий совершенно ясен. Надо срочно уезжать из города. Чёрт побери, не подозревая об этом, он выдал следователю свои ещё не существовавшие тогда намерения. Но «за городом» звучит довольно неопределённо. В конце концов, Андрей же не знал, в какую именно деревню отправится Горюнов. А сам он знал это наверняка. Решено!

Георгий побежал, однако быстро переставлять ноги ему удавалось недолго. Когда силы покинули его, он пошёл умеренным шагом. Нельзя! Ни в коем случае нельзя вкладывать всё в одноединственное произведение, связывая надежды исключительно с ним! Слишком большое отчаяние может настигнуть, и тогда – конец! Нужно всегда распределять. Делить придуманный заветный текст на два и более произведения. Причём последние желательно не дописывать. Раскладывать жизнь на нескольких людей. Только так! Лишь в том спасение.

А что, если девочки не узнают друг друга? Казалось, Горянов не хотел помнить о том неприятном случае, когда они встретились, будто не было такого. Он предусмотрительно попросил Вику надеть те самые серёжки, но если она забудет? Или Лена не заметит?.. Георгий ведь так любил их обеих. Узнают ли они друг друга по его любви? По тому, какие они красивые? Самые красивые на свете!..

Красота – свойство женщины, которую невозможно обидеть. Никогда! Ни при каких обстоятельствах. Поэтому каждая хочет быть очаровательной. Потому дамы так любят комплименты. Это что-то вроде обещания беречь, гарантии безопасности. Они и друг другу всё время талдычат о красоте. Даже дурнушки… Наиболее приятная ложь. Наверное, это идёт из детства. Малыши всегда говорят родителям, что они – самые красивые, будто нет другой характеристики, обозначающей безграничную любовь.

Все женщины силятся подчёркнуть свою красоту, создать её видимость и не замечают, как это отвлекает внимание от личности, свойств характера, души, от всего остального. А потом удивляются, что мужчинам от них «одного надо»… Ты же сама думала только об одном. Не книжки перед свиданиями читала, а макияж рисовала. Несколько раз в неделю ходила не на лекции и не суп бездомным разливать, а на фитнес и йогу.

Вика, Лена и Надя… Каждая из них так смешно сердилась, когда он отпускал эти мужланские шутки, будто их место – у плиты. Разумеется, не серьёзно. Откуда плита у него в сердце? Это вспомнилось сейчас только потому, что, честное слово, если бы хоть кто-нибудь мог подсказать Горюнову, где именно его собственное место, он был бы бесконечно благодарен.

Перед Георгием возник памятник Петру I. Не Медный всадник, а тот, который возле Михайловского замка. «Прадеду – правнук». От Павла I, стало быть. Ничего себе, какого кругаля дал… Издалека передняя левая нога царского коня выглядит будто человеческая, одетая в высокий сапог вроде ботфорта. Известная городская история. Долго в этом искали символы и значения, подразумевали замысел зодчего… Отражает ли сие милитаристские настроения Петра? Или его фантазии? А ведь это лишь обман зрения… Или оплошность Растрелли… Или его же ехидная шутка. А может, так проявил остроумие Мартелли, отливавший монумент в бронзе? Был ли какой-то смысл в действиях всех этих людей?

Пьедестал памятника украшен двумя плитами-барельефами. С одной стороны – сцена Гангутской битвы – первой в истории победы Российского флота. Горюнов символически «подсадил» бронзового моряка в лодку. Судя по тому, насколько истёртым выглядел его зад, так поступали многие прохожие. Городская примета. Ритуал, помогающий «не утонуть», «не сесть с лужу», чтобы «море было по колено», чтобы «сухим выйти из воды». Впрочем, барельеф блестел не только здесь. Люди знали, если подержаться за шнобель лица на корме, то никто «не оставит с носом». А на противоположной стороне пьедестала, где находилось изображение Полтавской битвы, начищали ботинки Петра или Меншикова, а то и копыта лошадей. Это – для восхождение по служебной лестнице. Лоб к пеньку следовало прислонить, чтобы принять верное решение. Кстати, следов на металле последнее поверие практически не оставило. Вообще говоря, удивительно: на обоих барельефах имелись изображения ангелов, но их никто не касался…

Горюнову тоже не лишним было бы приложиться к пеньку, но он двинулся дальше. В голове слова плясали неритмичный пугающий данс макабр. Георгий совсем его не узнавал. Он даже не мог бы сказать, современный это танец или, наоборот, что-то ритуальное, древнее. Как же надоели вопросы без ответов…

Слова слишком важны. Им под силу дарить и отнимать жизни. Не здесь и сейчас. Потом. Или, наоборот, давно. В семье Горюнова бытовало предание, будто его прабабушку спасло одно-единственное слово. В годы войны деревню, где она жила, заняли полицаи. У них был приказ собрать всех евреев вместе и… Кого-то увести, кого-то расстрелять. Бог весть, чем они руководствовались, но внешность женщины вызывала вполне определённые подозрения – нос с горбинкой, тёмные волосы, естественная смуглость. Когда прабабушку уже вели к стенке, кто-то из коллаборационистов всё-таки усомнился… Хотя, в принципе, оснований для этого быть не могло, скорее здесь сыграла роль её красота… Так или иначе, он заметил: «Ну, какая же она жидовка?! Скажи-ка слово „кукуруза“». Сказала. Вокабула прозвучала обыкновенно, совершенно нормально в понимании полицая. «Вот! – он поднял палец. – Говорю же, никакая она не жидовка. Жидовка бы сказала: „Кюкюрюза“!» Георгий всегда помнил, если бы не слово, он бы не родился на свет.

24

Пока Горюнов ехал, эта история воспроизводилась в его голове по кругу многократно. Всякий раз, доведя её до конца, он принимался разворачивать сюжет заново, с того, как ни о чём не подозревающая прародительница идёт по деревенской улице, а на встречу ей выходят полицаи. Будто память – это такой старый музыкальный автомат с пластинками, который играет, что хочет.

Георгий понятия не имел, как выглядела та самая его прабабушка… Он и не мог знать, в семье не осталось её фотографий. Трудно объяснить современным людям: вот прожил кто-то огромную, насыщенную жизнь, и нет ни одного снимка… Но правнук не сомневался, она была настоящей красавицей.

Всё слишком изменилось. Раньше с похмелья пили рассол или кефир. Теперешний человек, в том числе и сам Горюнов, предпочитал бутилированный гаспачо. Раньше в одной коляске «выращивали» целый выводок детей. Агрегат передавался из семьи в семью, на борту первого транспорта можно было звёздочками отмечать количество повзрослевших в нём пассажиров. Сейчас у каждого карапуза – по два-три средства передвижения. И вроде все нужны, ни одно не простаивает… Вот только после того, как малыш подрастёт, коляски уже никому не передать, качество не то.

Раньше конфеты-мишки походили на медведей, а не на соплю с семью торчащими прыщами – четыре лапы, нос и два уха – будто кто-то ущипнул желе. Шоколадный «Дед Мороз» теперь – полая гладкая коричневая колобаха сомнительного кофейного вкуса. Что-то среднее между сосулькой и фаллоимитатором, завёрнутым в фольгу. В «зайчика» она превращается просто заменой рисунка на фольге.

Вселенная остывает, всё портится. Именно поэтому самые фантастические вещи в мире – это твёрдый сыр и вино, которые с годами умудряются становиться лишь лучше. Они заставляют время служить им, используют его себе во благо… Похоже, только они… Георгий был голоден до такой степени, что про книги совсем не подумал. Опорожнённый тошнотой желудок напоминал о себе неприятным урчанием. Но где найдёшь еду в пригородном автобусе?

Горюнов посмотрел в окно. Наступали приятные сумерки. Естественный свет. Других машин, вмешивающихся в него своими острыми фарами, не было… Более того, встречную дорогу сильно засыпало снегом. Очевидно, в обратную сторону сегодня по ней не проехало ни одного автомобиля. А может, здесь вообще никто никогда не ездил? Георгий глядел на эти огромные сугробы с удивлением.

Автобус был далеко не полный. Некоторые сидения пустовали, а на занятых люди ехали в одиночестве. Каждый при желании мог найти себе местечко у окна и без соседа. Тем не менее большинство пассажиров смотрели не на улицу, а в телефоны. Один читал, несколько человек кушали взятые с собой пайки. Может, попросить у них поделиться? Писатель же всегда одалживается.

В детстве ничто не создаёт такого ощущения хода времени, как одуванчики. С возрастом же о его течении начинает напоминать едва ли всё подряд, но больше всего – заснеженная дорога. На свете не существует ничего запасного, и уж точно нет никакого добавочного пути. Всё даётся в единственном экземпляре. Каждый вдох, каждый шанс, каждый миг.

В молодости выкуренная сигарета дарит непривыкшему к интоксикации организму такое наслаждение, которое в последующие годы табак принести уже не сможет. В зрелости, когда приходит время бросать эту пагубную привычку, удовольствие возникает принципиально противоположным путём, ведь воздержание от сигарет становится подтверждением силы воли… Или хотя бы удостоверяет наличие воли как таковой. Уже немало. Однако потом пропадает и это ощущение. И больше никакой радости нет.

О сигаретах Горюнов подумал потому, что они могли бы помочь побороть голод, но ведь в автобусе курить тоже нельзя. Оставалось попробовать отвлечься от размышлений о еде разговором. Он повернулся направо.

– Это чувство отсутствия смысла… – начал Георгий. – Понимаешь, каждый из нас, плох он или хорош, совершенно никому не нужен. Мы словно… Мы словно даже не живём. Мы как бы герои какой-то книжки, которая то ли написана на неизвестном никому языке, то ли забыта на необитаемом острове, где её никто не читает…

– …То ли на свете больше никого нет… кроме нас, – подхватил Борис. – Ты не думал, что так тоже может быть? Хотя вообще, Сом, из твоих уст это свинство, конечно… Ты-то никому не нужен?! У тебя совесть есть?! Да тебя любит столько людей!

– Любит – не значит нужен.

Возник повод всерьёз задуматься. Живаго прав, чувства к Горюнову испытывали многие, но отчего-то ему не было этого достаточно. Порой он будто не замечал чужих эмоций, заостряя внимание на собственных. Эгоизм? Да, но не только в этом дело… Ведь его иногда любили так чисто и просто, без условий и причин, но всё равно обязательно требовалось, чтобы и здесь проступили какие-то смыслы, связи, цели… Интересно, если бы Георгию предложили сделку, променял бы он все эти «пустые» обожания на любовь к себе как к писателю и автору текстов?

– Так до чёрт-те чего можно договориться… – прыснул Борис. – А что же это, по-твоему, значит?!

– Любит – это просто любит…

Горюнов попытался представить, каким взглядом ответит ему на сказанное старый друг. Пришлось изрядно напрягать воображение, потому что, разумеется, никакого Бориса рядом не было. Откуда бы он здесь взялся? Не было уже и автобуса. Георгий давно стоял на остановке. Это – пересадка. Дальше следовало ехать на другом.

Внезапно Горюнов понял, что потерял шапку. Наверное, осталась на сиденье. Удивительные, забытые с детства переживания. Сколько лет с ним не случалось такого… Вновь эта школьная обида: была и нету. Наверное, будут ругать… Только кто?

Остановка находилась в глухой, хоть и довольно крупной деревне. Когда двери автобуса распахнулись и водитель сообщил, что дальше не поедет, все вышли на улицу. Как выяснилось, спутники Георгия… Можно ли назвать спутниками совершенно посторонних людей? Попутчики. В общем, все они ехали как раз до этого населённого пункта, потому в мгновение ока исчезли между домами. Ждать следующего автобуса в сумерках остался один Горюнов.

По расписанию он должен был прийти сорок минут назад, но почему-то опаздывал. У единственного прохожего Георгий узнал, что на другом конце деревни имеется продуктовый магазин. Открыт ли ещё? Жутко хотелось есть, но как тут отойдёшь, если автобус может подъехать в любую секунду. Ждать потом следующего?.. Нет уж.

Было так тихо и спокойно… Будто в раю. Рай – это вовсе не безграничные удовольствия и радости. Это отсутствие страданий, в отличие от ада, и отсутствие искупительных забот, в отличие от чистилища. Рай – это тишина, безмолвие и покой. Похожие ощущения возникают, когда уходишь под воду, но ещё не кончился кислород… Так хорошо.

Кстати, здесь не было ни одного «Роллс-Ройса». Парикмахерша Наташа сильно удивилась бы и, наверное, расстроилась. Может, её предупредить? Представится ли случай? Скорее всего, она уехала уже.

Холодало. Горюнов ждал автобуса на морозе не меньше двух часов. Он стоял, проклиная расписание. За это время мимо не проехало ни одной машины. И вдруг на остановку пришли люди. Так много, что Георгий даже удивился. Судя по разговорам, все были местными. Они шутили, сплетничали, многие несли крупногабаритные сумки и тюки вроде бабушкиного. Автобус прибыл через полминуты, как только все собрались. Казалось, есть какое-то «подлинное», неведомое чужакам расписание.

На этот раз салон набился гораздо плотнее. Горюнов сидел уже не один, с соседом, но всё-таки смог занять место у окна. Что это за детская радость, ездить, глядя через стекло?

– Нож есть? – мрачно спросил странного вида мужик, ехавший с ним плечом к плечу.

Георгий растерянно посмотрел на него. Такому дашь, а он тебя и пырнёт. Правда, всё-таки люди вокруг…

Меж тем перочинный нож у него при себе имелся. Он купил его ещё в Таганроге, когда им с Надей понадобилось открыть бутылку вина и нарезать хлеб с сыром. Кто бы мог тогда подумать, что этот складень – на всю жизнь… Правда, в отличие от записной книжки, его Горенов очень полюбил, и всё время носил с собой. Это был как бы мостик… С одной стороны – предмет, вещица из материального мира, но в то же время она обладала духовным содержанием и чуть ли не памятью.

– Городской, нож есть, спрашиваю? – повторил сосед помедленнее. – Ты колбасу будешь?

Георгий энергично закивал и сразу полез в карман. Хорошо бы достать, не засветив лопатник, а то мало ли… Это моряком он мог легко постоять за себя, писатель же просто отхватит по морде и всё… Однако стоит лишь подумать о чём-то таком, и сокровенное содержимое обязательно вывалится прямо на пол – и кошелёк, и телефон… Колбаса, конечно, была скверная, но как же давно он не ел!

Интересно, Люма сдержала слово? Отправила его сочинение в печать? Как там важнейший труд Снова-Горюнова, книга G, ставшая O, превратившаяся то ли в D, то ли в Q, а теперь, быть может, вновь разомкнув кольцо, в «супер З»?

Это его личная заветная буква. Он изобрёл её в детстве. Литера выглядела, как обычная «З», но только с ещё одним, чуть более угловатым крючком сверху. Особенно хороша и изящна была прописная версия, в которой нижнее звено превращалось в петельку. «Супер З» или «зупер» – положим, не самое удачное название – чем-то напоминала иероглифы или клинопись, в ней проступали загадочность и искусность. Гоше очень нравился изгиб линий, но, сколько он ни показывал её своим товарищам во дворе, большого энтузиазма новая буква не вызывала.

Сейчас он верил, что книга выйдет, но отчего-то начал сомневаться в цене… Быть может, она стоила всего этого, когда ещё была G… Горюнов замер. Орлова настойчиво спрашивала его про имя, но ни разу ничего не сказала о названии… Неужели оно её не смутило, не удивило, не заставило возражать? Более того, на титульном листе до сих пор красовалась буква G. Рукопись не знала, сколь многое изменилось… Остался ли в недрах страниц тот отпечаток истины, который согревал автора всё это время, или же он пропал, отвалился, был жестоко купирован?.. В очередной газете Георгий вычитал, что китайские фермеры отсекают хвостики маленьким нежным розовым поросятам. «Зелёные» и другие защитники природы кричат о зверствах, но у животноводов есть сугубо экономические причины: когда малыш вырастет в борова, это сэкономит до килограмма корма в день. Выходит, радостно вертеть хвостиком – довольно энергозатратное дело.

Может быть, с истиной так же? Была и пропала… Из экономии. Эта мысль уже приходила к нему: в данный момент никто не согласится увидеть в деятельности Георгия подвиг, не согласится признать его главным автором своего времени. Все станут кричать: «Убийца!» Но потом обязательно родятся новые люди, способные поверить во что угодно. Так всегда происходит.

Сюжет складывался известный. Он был мрачен и тяжёл… особенно для главного героя. Выходило, будто жить счастливо в одном мире Горюнов и его книга никак не могли. По законам детективного жанра преступник должен так или иначе понести наказание, поскольку логика и справедливость обязаны торжествовать. Почему обязаны? Хотя ладно, пусть, раз уж в жизни они находятся в уязвлённом положении… То, что Георгий совершил, могло бы считаться правильным только в ином мире. Таком, которому не нужна его заветная книга. А подобного совершенного места пока нет. Будет ли?

Незатейливая мысль привела его в полнейшее отчаяние. Горюнову очень хотелось спастись, он жаждал хэппи-энда, но не для читателей, а для себя. Чем плох, например, такой конец: мстителю удаётся убежать, скрыться. Он живёт отшельником где-то в глубинке и лишь иногда наведывается в город с одной целью… Меж тем благодаря отправленному письму подробности его деятельности становятся широко известными, и теперь каждый человек, берущий с полки детектив или любовный роман, знает, что возмездие настигнет его рано или поздно.

Пожалуй, многие усомнятся в справедливости такого финала. Кроме того, осуществление замысла точно в том виде, в каком герой заявлял его изначально, это всегда скучно. Как же можно закончить историю, если всё-таки ориентироваться на законы жанра? Итак, Горюнова должны поймать. В высокотехнологическом детективе за пригородным автобусом обязательно летел бы вертолёт. Георгий прислушался. Стрекота лопастей, кажется, не было. Пусть телефон он выкинул, но мало ли средств слежения? Вообще в подобной книге кто-то из этих – попутчиков – на деле оказался бы агентом. Быть может, как раз его сосед. Колбаса, похоже, без снотворного, но когда девочки пришлют следователю письмо, между страницами остатков книги «Долина страха» обязательно отыщется волосок. Далее посредством анализа ДНК установят личность… Только бы это не коснулось Лены с Викой! Стоило, конечно, подумать об этом раньше…

А если Андрей на самом деле ничего не знает и не узнает? Такой поворот даст возможность эфемерного счастья на какое-то время, но… жанр требует, чтобы потом всё-таки что-то произошло. Книга не может описывать спокойную жизнь, это не интересно. Скажем, пусть Борис догадается и решит подружески сообщить в полицию, движимый завистью или порочной страстью… Да чем угодно! Но зависть допускает больше сюжетных вариаций. Сдать Горюнова мог бы и Макарыч. Просто глупо настучать, не зная конкретики, там произведут обыск в квартире и всё вскроется. Почему именно он? Во-первых, плохо расстались. Во-вторых, Георгия долго нет дома, а никто не позволял ему снимать соседа с довольствия.

Не составит труда найти причины для любого персонажа… Скажем, если бы его выдала Люма, невесть как догадавшаяся о происходящем, значит, она не совладала с обидой… Хотя именно это маловероятно. Скорее, каждая из женщин пыталась бы спасти Горенова. Все-то его, дурака, любят…

В конце концов, чтобы восторжествовала справедливость, в герое могла взыграть совесть. Допустим, он сам позвонит и сознается. Впрочем, это до противного банально. Нужно что-то более неожиданное, резкое.

Например, внезапно выяснится, будто на нём лежит проклятье, заставлявшее его убивать. Тайный завет Достоевского… Попахивает полнейшим безумием. А если так: Георгий не сразу обратил внимание на то, что начал думать о себе в третьем лице и, отправившись на своё последнее дело, прикончил самого себя. По крайней мере выглядит справедливо. Ведь это он писал те книги, чтение которых не мог простить людям. Что-то в этом есть… Горюнов убивал собственных читателей. Иными словами, тех, кто так или иначе, по-книжному, условно, эфемерно, но полюбил его. Подобный классический, добротный и проверенный временем ход стоит иметь в виду. Ещё инспектор Джепп предрекал Пуаро, что тот непременно закончит свою карьеру расследованием собственной смерти. Эркюль, кстати, стал едва ли не единственным литературным персонажем, чей некролог был опубликован на первой полосе «New York Times». Настоящий, вовсе не книжный траур. Кристи же люто ненавидела своего бельгийского детектива или, по крайней мере, ревновала к нему собственных читателей. Она хотела перенаправить это обожание на другую героиню её авторства – мисс Марпл – но истории о ней людям нравились значительно меньше. Пуаро умирает в романе «Занавес». Этот текст писательница велела опубликовать только когда её самой не станет. Она очень боялась повторения судьбы Конана Дойла, которого настойчивыми просьбами и угрозами буквально заставили «воскресить» Холмса. Быть может, Кристи злобно отомстила «мерзкому бельгийцу», ведь в последнем романе он предстаёт немощным, больным, ещё более высокомерным, чем обычно, но главное, выясняется, что он и есть убийца. Именно потому эта книга не так широко известна. Её редко переводят, а при экранизациях стараются смягчить позицию автора – никому не нужен такой Пуаро.

Впрочем, есть ли здесь настоящее возмездие, или оно только рисуется болезненному и ревнивому читательскому сознанию? Может, наоборот, это – красивая точка в судьбе любимого спутника? Эркюль умирает неразоблачённым, непобеждённым. Он признаётся во всём сам, тоже посмертно, в письме Гастингсу. Опять главную роль играет бумажное послание! А ведь не будь этой депеши… Недалёкий капитан уже начал подозревать собственную дочь! У него и мысли не было, будто виновен старый друг… Как вообще можно подозревать дочь?!

Преступление Пуаро удачнее криминальных попыток Холмса. Но важно другое, практически все литературные блюстители закона и справедливости в тот или иной момент жизни опробовали «тёмную сторону». У каждого находились собственные мотивы и причины. Были они и у Горюнова. Это тоже – правило детектива, фундамент жанра.

Немощный Эркюль убивает садиста и маньяка, который наверняка погубил бы ещё многих. Тем самым он спасает Гастингса, поскольку старый друг, вероятно, стал бы следующей жертвой. А главное, Пуаро совершает преступление очень красиво: снотворное, пистолет… «Золотой комплект»! Прелесть жанрового предметного мира! Разве случившееся можно назвать поражением?!

В том же письме бельгиец признаётся, что это – его второе убийство. Предыдущее он совершил ещё в молодости. Иными словами, он был душегубом на протяжении всей эпопеи, с самого первого своего появления. Кто-то из читателей теперь пересмотрит отношение к нему?

Кристи изобрела отличный авторский ход, но после того, как он становится известным, вся магия исчезает. Мисс Марпл, кстати, так и осталась живой. Жив до сих пор и Ниро Вулф, но что толку? Детективы имеют смысл лишь до тех пор, пока в них сохраняется загадка. А может ли она остаться, если книга прочитана от начала до конца?

Как поступить в случае Горенова? Допустим, никаких убийств на самом деле не было, а все описанные события – лишь игра ума героя. Легко выпутаться из ситуации, заявив, что сейчас он летит на самолёте с мамой, будучи маленьким мальчиком, а история мстителя – это какие-то странные пришлые взрослые фантазии, посетившие детское сознание во время авиакатастрофы… Или нет, пусть Георгий вырос, стал большим и в данный момент плывёт где-то далеко в море, а на пляже его ожидает пакет с аккуратно сложенными вещами. Дождётся ли? Можно добавить, что он, дескать, ещё не решил, как поступить – продолжить путь или вернуться назад. Вообще говоря, Горенов вполне мог бы и утонуть. Или так: пловец достигает острова, на котором расположена прекрасная маленькая церковь, и там сводит счёты с жизнью. С чего вдруг? Это же известная загадка Мартина Идена. Пережив выдуманные события будто произошедшие, он понимает: ничего не нужно добиваться с больши́ми усилиями. Да, в действительности человек может очень многое. Почти всё. Но только у него кишка тонка придумать себе достойную цель, которая не обесценилась бы со временем. Однако стоит это проговорить прямым текстом, написать, даже с использованием заветной буквы «супер З», как манившая загадка исчезает в очередной раз. Вот ведь, оказывается, печаль какая.

Бытует мнение, что каждый рад «прочитать о себе». Но кто действительно согласится узнать себя здесь? Самая универсальная, правдоподобная и вечная история, описывающая положение человека, – это рассказ о том, как некто сидит и скучает, страдает и спит… Сон, скука, страдание и смерть… Секс ещё… Надо было изобретать букву «супер С», но слишком велик риск получить греческий строчный «эпсилон». Они всё придумали до нас… Можно разве что ещё поставить точку над этой литерой.

Кстати, произошедшее вполне может оказаться сном Горенова. Творческие люди вообще гордятся не столько поступками, сколько грёзами, которые становятся родом созидательной деятельности, приравниваются к актам. Летаешь по ночам, значит растёшь. А если плаваешь?

Допустим, случившееся – лишь ночное видение, правда, какое-то слишком сложное и длинное… Плюс в сюжете появлялись другие грёзы. Что же это – сны во сне? Именно так! Просто речь идёт не об утренней, а о более ранней и глубокой дрёме. Ведь в среднем мы наблюдаем и мысленно участвуем в каких-то событиях три четверти того времени, которое проводим в объятиях Морфея, а помним только самые последние видения и то – урывками.

Помимо всего прочего, существует широкий спектр заболеваний, связанных с нарушениями восприятия сна. Когда человеку, например, кажется, будто он не спал или дремал совсем мало, а на деле находился в ночном путешествии очень длительное время. Или, напротив, некто думает, что спал, а сам бодрствовал.

Может статься, всему виной пресловутый сомнамбулизм. Известно много случаев того, как бывшие солдаты по ночам убивали своих половых партнёрш, поскольку им снилась война. Так и Горенов – писатель, которому ночью пригрезилась смертельная битва за смысл.

Ещё бывает сонный паралич – разновидность катаплексии. Чаще всего подобное случается при пробуждении, но может проявиться и при отходе ко сну. Это как бы «сомнамбулизм наоборот» – не спящий человек управляет мышцами и телом, а, напротив, бодрствующий полностью обездвижен, не может пошевелиться и даже позвать на помощь. Кстати, явление достаточно распространённое, по статистике его переживал чуть ли не каждый двенадцатый. Из-за того, что при этом параличе мозг временно выключен из привычной системы, катаплексия сопровождается обильными, страшными и чрезвычайно правдоподобными видениями.

Или же причина – бессонница. Ведь уже после трёх суток непрерывного бодрствования никакой последовательной систематической деятельности вести нельзя. Потому невозможно и писать. На пятые сутки возникают галлюцинации. На десятые человек забывает, как его зовут и где он находится… в Таганроге или в Петербурге.

А может, Георгий – это дельфин, спящий одной половиной мозга и плывущий по кругу? Правое или левое полушарие ведёт его в данный момент?

Каждый из перечисленных вариантов многое расставил бы по своим местам. С точки зрения эмоций, во сне мы переживаем всё точно так же, как наяву, только скорость событий может быть гораздо выше, словно кто-то нажал на кнопку перемотки. Более того, учёные доказали, что иногда перемотка идёт в обратную сторону.

При этом ночные видения таинственным образом связаны с воспоминаниями, то есть с происходившим на самом деле. Во сне дневные события сортируются и перерабатываются так, чтобы нужные остались в памяти и были доступны всегда. Это происходит с помощью гиппокампа – отдела мозга, похожего на морского конька, а не на обычную «сухопутную» лошадь. Именно благодаря ему люди могут учиться, совершенствоваться, усваивать информацию, знания и навыки. Но не нужно даже пытаться делать это, если ты не спишь. Иными словами, благодаря грёзам пережитое становится багажом человека. Только из-за них мы, возможно, живём не зря. И именно потому по ночам приходят идеи, случаются озарения, совершаются открытия.

Самая главная черта настоящего сна – то, что всё вокруг кажется совершенно реальным. Дёргай за ухо сколько хочешь, лишь после пробуждения человек поймёт, было это на самом деле или нет. Проснулся ли сейчас Горенов? Или опять сон во сне? Если так, то где же он находится теперь?

По статистике место действия каждой шестнадцатой грёзы – своеобразный смысловой вакуум. Там нет окружающей среды, события происходят «нигде». А каждый десятый сон – лишь статическое изображение, фотография, кадр кинофильма или живописное полотно.

Но, опять-таки, стоит всё это проговорить, объяснить читателю, как очередной замысел обращается в руины, лишаясь шарма таинственности. Быть может, прав был Горюнов? Их нужно наказать. Каждого! Поскольку все виноваты перед книгой в том, что прочли её до конца! Что заставили автора попытаться воплотить фантазм, образ, имевший хоть какое-то отношение к пространству смыслов, в словах, то есть в средстве, не предназначенном для его передачи. В том, что сделали из писателя, из живого человека, не более чем игрушку в этой древней забаве.

Грех чтения обусловлен одной проблемой: книга в сознании познакомившегося с текстом никогда не оказывается адекватной замыслу. Непрочитанные романы намного интереснее прочитанных. Фантастические и искромётные слухи о великих текстах превосходят реальные впечатления. Чтение – это путь разочарования. Пока близорукий глаз не пробежал по строкам, загадочный смысл ещё имеет шансы представляться потусторонним чудом, пусть даже не являясь им. Но после – уж точно нет. Выход один: значит, тайна должна оставаться тайной! Её нельзя раскрывать! Никогда! Они не должны знать, что было на самом деле!

Может ли история не иметь конца? Обрыв сюжета в кульминации или другом интересном месте, как правило, не удовлетворяет читателя, нужно именно непрекращающееся повествование. Возможно ли такое? Сколько авторов ломали копья, пытаясь создавать бесконечные книги, но всякий раз подобные затеи вероломно разбивались о последнюю страницу.

Однако текст может оборваться по объективным причинам, не имея никакого потенциала продолжения. Вот Агата Кристи попросила опубликовать роман «Занавес» после своей смерти. А что, если автор умрёт, так и не сочинив до конца? Автор-персонаж, автор-человек или автор-тот, кто диктует им буквы и знаки препинания… Что, если герой не успеет дожить до ответа? Коль скоро всё происходившее могло случиться в ночной грёзе, тогда сновидец и есть главный автор.

Детектив в этом случае останется без развязки, без разгадки, без той «справедливости», которая непреодолимой стеной отделяет литературу от жизни. Ну, допустим, повезли бы сейчас Горюнова в тюрьму, отправили бы на каторгу. Разве хороший конец? А если бы он искренне раскаялся, и Вика поехала за ним – стало бы лучше? Это помогло бы вернуть убитых к жизни? Чему-то бы научило? Кого-то бы утешило? Спасло?

Апноэ сна выглядит так: спящий перестаёт дышать, потом вдруг резкий храп, и воздух снова поступает в лёгкие. А иногда этого неприятного громкого звука не раздаётся. Тело тихо начало остывать, в нём рассасываются мысли, тают фантазии, а буквы-то – на месте, знакам препинания тоже ничего не сделается.

Но если всё-таки не сон, а быль? Если всё на самом деле?.. Горюнов заёрзал от волнения. Другого выхода нет, нужно умереть! Погибнуть, исчезнуть! Во имя книг, во имя смыслов, во имя этого всего!.. Или – во имя чего угодно! Прямо в пригородном автобусе! Во что бы то ни стало! Любыми средствами, любой ценой! Лишь бы не успеть произнести, отдать самому себе и исполнить приказ, что именно тут, здесь и сейчас, должна появиться последняя точка

Content

Лев Наумов
Пловец Снов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24