Дмитрий Боровков

Титаны Возрождения: Леонардо и Микеланджело

© Боровков Д.А., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

От автора

Эта книга в определенной степени является экспериментальной. Она преследует цель представить творческий путь двух величайших деятелей итальянского Rinascimento – Леонардо да Винчи и Микеланджело Буонарроти – и дать психологическую характеристику каждого из них в рамках теории психологических типов К.Г. Юнга. В соответствии с поставленной задачей материал расположен следующим образом: сначала приводится изложение биографических фактов, зафиксированных в документах и свидетельствах современников – прежде всего в работах Джорджо Вазари [1510–1574] и Асканио Кондиви [1525–1574][1], рассказывается о наиболее значимых произведениях, затем приводится интерпретация этих фактов с точки зрения юнгианской психологической типологии, в соответствии с которой Леонардо отнесен к экстравертному, а Микеланджело – к интровертному типу личности. Поскольку у нас нет возможности воспроизвести в этой книге все работы Леонардо и Микеланджело, после упоминания каждой из них дается примечание, отсылающее к соответствующим репродукциям и искусствоведческим комментариям в изданиях: Ф. Цёльнер, И. Натан. Леонардо да Винчи. 1452–1519. Полное собрание живописи и графики. Т. 1–2 (Taschen / Арт-Родник, 2011); Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело. 1475–1564. Полное собрание произведений (Taschen / Арт-Родник, 2008).

Леонардо да Винчи

Леонардо появился на свет в 1452 г. в местечке Анкиано под городом Винчи, входившим во владения Флорентийской республики. Точная дата рождения мастера известна благодаря записи, сделанной его дедом Антонио на одном из нотариальных актов и найденной в 1931 г. немецким исследователем Э. Мёллером, опубликовавшим ее восемь лет спустя, которая гласит: «Родился мой внук, сын сера Пьеро, моего сына, 15 апреля, в субботу, в третьем часу ночи (примерно за три часа до полуночи. – Д.Б.). Он получил имя Лионардо (так в тексте. – Д.Б.). Крестил его священник Пьеро ди Бартоломео из Винчи в присутствии Папинно ди Нанни, Мео ди Тонино, Пьеро ди Мальвольто, Нанни ди Венцо, Арриго ди Джованни Тедеско, донны Лизы ди Доменико ди Бреттоне, донны Антонии ди Джулиано, донны Никколозы дель Барна, донны Марии, дочери Нанни ди Венцо, донны Пиппы ди Превиконе»[2]. Из перечисленных лиц Папинно ди Нанни и Мария, дочь Нанни ди Венцо, были соседями семьи да Винчи, Арриго ди Джованни Тедеско (то есть Генрих, сын Иоганна Тевтонца) – управляющим местных землевладельцев, флорентийских магнатов Ридольфи[3], а Пьеро ди Мальвольто был крестным отцом Пьеро да Винчи.

Леонардо родился вне брака. Отец Пьеро [1426–1504] по семейной традиции был нотариусом. Его семья занималась этим ремеслом с XIV в. (древнейший из свидетельствующих об этом документов, в котором упомянут прадед Пьеро, сер Гвидо ди Микеле да Винчи, относится к 1339 г.)[4]. Семнадцатилетняя мать Леонардо Катерина была сиротой-крестьянкой[5]. Этот факт опровергает утверждение первого биографа Леонардо, называемого «Анонимом Гаддиано» или «Анонимом Мальябекьяно», что он «был по матери хорошей крови»[6], если не предполагать, что под словами buon sangue он подразумевал не благородство происхождения, а отсутствие в числе предков евреев. Новорожденный воспитывался в семье отца, который в том же 1452 г. женился на дочери нотариуса Альбьере Амадори и впоследствии сам стал респектабельным нотариусом, услугами которого пользовалось в том числе правительство Флоренции. Катерина через пару лет вышла замуж за обжигальщика извести Антонио по прозвищу Аккатабрига (Спорщик), сына Пьеро Бути дель Вакки, в браке с которым прожила более трети века.

В выписке из кадастра флорентийских граждан, составленной в 1457 г. его дедом Антонио да Винчи, Леонардо упоминается как «незаконный сын упомянутого сера Пьеро, рожденный им и Катериной, ныне женой Аккатабриги»[7]. Вероятно, упоминание в качестве члена семьи связано не только с бездетностью Альбьеры д’Амадори и его ролью потенциального продолжателя рода, но и с тем, что на ребенка полагался налоговый вычет в размере 200 флоринов[8]. На жительство во Флоренцию Леонардо, по всей вероятности, переехал после смерти мачехи и деда. Точная дата переезда неизвестна: одни исследователи относят его к 1464 г.[9], другие – к 1466 г.[10] Во Флоренции, являвшейся одним из культурных очагов Ренессанса, с 1434 г. контролировавшейся банкирами – меценатами из рода Медичи – Козимо Старшим (1434–1464), его сыном Пьеро (1464–1469) и внуком Лоренцо Великолепным (1469–1492), – перед Леонардо, рано продемонстрировавшим талант к рисованию, открылись новые перспективы.

Пьеро да Винчи устроил сына в художественную мастерскую (bottega) своего друга, художника и скульптора Андреа дель Верроккьо [1435–1488]. В опубликованных в середине XVI в. «Жизнеописаниях наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Джорджо Вазари писал, что Пьеро показал Андреа несколько его рисунков, попросив сказать, достигнет ли он успехов в рисовании, и что «пораженный теми огромнейшими задатками, которые он увидел в рисунках начинающего Леонардо, Андреа поддержал сера Пьеро в его решении посвятить его этому делу и тут же договорился с ним, чтобы Леонардо поступил к нему в мастерскую, что Леонардо сделал более чем охотно и стал упражняться не в одной только области, а во всех тех, куда входит рисунок»[11]. Предполагается, что Леонардо стал учеником Верроккьо в 1467 или 1468 гг.[12], но это могло произойти и раньше, поскольку обучение ремеслу художника занимало от 2 до 6 лет (в зависимости от возраста ученика), а к 20-летнему возрасту Леонардо уже являлся членом корпорации флорентийских художников (Цех святого Луки)[13]. В эти же годы в мастерской Верроккьо учились Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи, более известный как Пьетро Перуджино [1446–1523], и Лоренцо ди Креди [1459–1537]. Влияние Верроккьо испытал и Алессандро Филипепи, снискавший известность под именем Сандро Боттичелли [1445–1510], художественные приемы которого позже стали объектом критики Леонардо. Подобно Боттичелли и Перуджино, Леонардо постигал художественное мастерство не только в боттеге Верроккьо, но и в церкви Санта Мария дель Кармине, одна из капелл которой (капелла Бранкаччи) была украшена фреской на библейские сюжеты одним из основоположников реалистического искусства Кватроченто – Томмазо ди Гвиди или Мазаччо [1401–1428], – которая стала образцом для последующих поколений художников[14].

О ранних работах Леонардо известно со слов Вазари. «Говорят, что однажды, когда сер Пьеро из Винчи находился в своем поместье, один из его крестьян, собственными руками вырезавший круглый щит из фигового дерева, срубленного им на господской земле, запросто попросил его о том, чтобы этот щит для него расписали во Флоренции, на что тот весьма охотно согласился, так как этот крестьянин был очень опытным птицеловом и отлично знал места, где ловится рыба, и сер Пьеро широко пользовался его услугами на охоте и в рыбной ловле. И вот, переправив щит во Флоренцию, но так и не сообщив Леонардо, откуда он взялся, сер Пьеро попросил его что-нибудь на нем написать. Леонардо же, когда в один прекрасный день этот щит попал в руки и когда он увидел, что щит кривой, плохо обработан и неказист, выпрямил его на огне и, отдав его токарю, из покоробленного и неказистого сделал его гладким и ровным, а затем, пролевкасив и по-своему его обработав, стал раздумывать о том, что бы на нем написать такое, что должно было бы напугать каждого, кто на него натолкнется, производя то же впечатление, какое некогда производила голова Медузы. И вот для этой цели Леонардо напустил в одну из комнат, в которую никто, кроме него, не входил, разных ящериц, сверчков, змей, бабочек, кузнечиков, нетопырей и другие странные виды подобных же тварей, из множества каковых, сочетая их по-разному, он создал чудовище весьма отвратительное и страшное, которое отравляло своим дыханием и воспламеняло воздух. Он изобразил его выползающим из темной расселины скалы и испускающим яд из разверзнутой пасти, пламя из глаз и дым из ноздрей, причем настолько необычно, что оно и на самом деле казалось чем-то чудовищным и устрашающим. И трудился он над ним так долго, что в комнате от дохлых зверей стоял жестокий и невыносимый смрад, которого, однако, Леонардо не замечал из-за великой любви, питаемой им к искусству. Закончив это произведение, о котором ни крестьянин, ни отец уже больше не спрашивали, Леонардо сказал последнему, что тот может, когда захочет, прислать за щитом, так как он со своей стороны свое дело сделал. И вот когда однажды утром сер Пьеро вошел к нему в комнату за щитом и постучался в дверь, Леонардо ее отворил, но попросил его обождать и, вернувшись в комнату, поставил щит на аналой и на свету, но приспособил окно так, чтобы оно давало приглушенное освещение. Сер Пьеро, который об этом и не думал, при первом взгляде от неожиданности содрогнулся, не веря, что это тот самый щит и тем более что увиденное им изображение – живопись, а когда он попятился, Леонардо, поддержав его, сказал: “Это произведение служит тому, ради чего оно сделано. Так возьмите же и отдайте его, ибо таково действие, которое ожидается от произведений искусства”. Вещь эта показалась серу Пьеро более чем чудесной, а смелые слова Леонардо он удостоил величайшей похвалы. А затем, потихоньку купив у лавочника другой щит, на котором было написано сердце, пронзенное стрелой, он отдал его крестьянину, который остался ему за это благодарным на всю жизнь. Позднее же сер Пьеро во Флоренции тайком продал щит, расписанный Леонардо, каким-то купцам за сто дукатов, и вскоре щит этот попал в руки к миланскому герцогу, которому те же купцы перепродали его за триста дукатов»[15]. Если верить Вазари, нечто подобное Леонардо позднее попытался воплотить в живописи: «Ему пришла фантазия написать маслом на холсте голову Медузы с клубком змей вместо прически – самая странная и дерзкая выдумка, какую только можно себе вообразить. Однако, поскольку это была работа, для которой требовалось много времени, она так и осталась им незаконченной, как это, впрочем, и случалось с большинством его произведений»[16]. О том, что Леонардо изобразил «голову мегеры с удивительными, редкостными сплетениями змей», которая позднее украшала гардеробную герцога Флоренции Козимо I Медичи (1537–1574), свидетельствует «Аноним Гаддиано»[17].

Хрестоматийным является рассказ Вазари о том, что, работая над картиной «Крещение Христа Иоанном Крестителем» (ок. 1472–1473, Флоренция, галерея Уффици), Андреа дель Верроккьо поручил Леонардо написать фигуру ангела, а так как фигура, написанная учеником, превзошла фигуры, написанные учителем, «это послужило причиной тому, что Верроккьо никогда больше уже не захотел прикасаться к краскам, обидевшись на то, что какой-то мальчик превзошел его в умении»[18]. Этот же рассказ Вазари повторил в жизнеописании Верроккьо: «…Андреа никогда не оставался праздным и всегда занимался какой-нибудь живописной или скульптурной работой, иногда же одну работу перемежал с другой, дабы одно и то же не так ему надоедало, как это случается со многими, то, хотя он и не осуществил вышеназванные картоны, все же написал кое-что и между прочими алтарный образ для монахинь св. Доминика во Флоренции, который, как ему показалось, вышел у него очень удачно, почему вскоре после этого он написал в церкви Санти Сальви другой для братьев Валломброзы, на котором изобразил крещение Христа Иоанном; в этой работе ему помогал Леонардо да Винчи, который тогда был юношей и его учеником, написав там собственноручно ангела, оказавшегося гораздо лучше всего остального. И это стало причиной того, что Андреа решил никогда больше не притрагиваться к кистям, поскольку Леонардо, столь юный, в этом искусстве проявил себя гораздо лучше, чем он»[19].

Вероятно, эти сюжеты представляют собой лишь топосы историко-биографического жанра[20], своеобразную дань традиции, призванной подчеркнуть исключительность дарования Леонардо. Аналогичные рассказы Вазари приводит в биографиях Джотто ди Бондоне [1267–1337] и Рафаэля Санти [1483–1520], – но даже если он и допустил преувеличение, нельзя не заметить, что облик крайнего слева ангела, написанного Леонардо в «Крещении Христа»[21], отличается от ангела справа, написанного Верроккьо. Дж. К. Арган полагал, что «кисть Леонардо чувствуется не только в фигуре ангела, но и в пейзаже на заднем плане, особенно в долине с рекой, по которой свет, падающий с неба, перетекает на передний план в направлении ангела»[22].

Исследователи пытались найти следы причастности Леонардо к другим работам учителя и его школы – например, к изображению животных на картине «Товий и ангел» (ок. 1470–1472, Лондон, Национальная галерея)[23] или к так называемой «Мадонне с гранатом», по имени одного из владельцев называемой «Мадонной Дрейфуса» (ок. 1470–1472, Вашингтон, Национальная художественная галерея), которая атрибутируется Лоренцо ди Креди[24]. Благодаря рисунку рукава архангела Гавриила, найденному в набросках Леонардо, удалось атрибутировать его кисти картину «Благовещение» (ок. 1473–1475, Флоренция, галерея Уффици)[25], которая до XIX в. считалась работой Доменико Гирландайо [1449–1494].

Со слов Вазари известно, что в мастерской Верроккьо Леонардо трудился над фоном эскиза, изображавшего Адама и Еву в земном раю, по которому планировалось выткать во Фландрии шёлковую портьеру для короля Португалии. «Кистью и светотенью, высветленной белильными бликами, написал луг с бесчисленными травами и несколькими животными, и поистине можно сказать, что по тщательности и правдоподобию изображения божественного мира ни один талант не мог бы сделать ничего подобного. Есть там фиговое дерево, которое, не говоря о перспективном сокращении листьев и общем виде расположения ветвей, выполнено с такой любовью, что теряешься при одной мысли о том, что у человека может быть столько терпения. Есть там и пальмовое дерево, в котором округлость его плодов проработана с таким великим и поразительным искусством, что только терпение и гений Леонардо могли это сделать»[26]. О некоей акварели, изображавшей Адама и Еву и позже находившейся в доме Оттавиано Медичи, упоминает и «Аноним Гаддиано»[27].

Говоря о ранних работах Леонардо, следует помнить, что Вазари, по сути дела, записывал предания об их создании, производя литературную модификацию. Однако нельзя не обратить внимание на отмеченную им особенность художественного творчества Леонардо, проявившуюся уже на стадии его профессионального становления: стремление к реалистичной передаче изображения и скрупулезной проработке деталей, сочетавшимся с творческим непостоянством. Это подчеркивали и другие биографы Леонардо. Историк-гуманист Паоло Джовио [1483–1552], епископ итальянского города Ночеры, более известный под латинизированным именем Павел Йовий, писал, что Леонардо «придал живописи великое значение, отрицая право заниматься ею для тех, кто не подготовился к ней путем науки и изящных искусств, которые служат для живописи необходимою опорою. Он требовал, чтобы живописи предшествовали занятия пластикою, потому что она дает прообраз для воспроизведения фигур в плоскости. Ничто его так не занимало, как труды над оптикою, посредством которых он до тонкости постиг законы теней и света в их мельчайших подробностях». Однако этот же автор отмечал, что, «отыскивая разнообразные вспомогательные средства, он весьма неисправно трудился над одним определенным искусством и довел до конца очень мало работ», так как, «увлеченный легкостью своего гения и подвижностью натуры, он постоянно изменял первоначальным замыслам»[28].

В начале 1478 г. Леонардо, к тому времени владевший собственной мастерской, получил заказ на роспись алтаря капеллы Святого Бернарда в часовне дворца Синьории (теперь палаццо Веккьо)[29] – резиденции флорентийского правительства: заказ так и не был выполнен, несмотря на выплату аванса 25 флоринов. Незаконченными остались эскизы картины «Святой Иероним со львом в пустыне» (ок. 1480–1482, Рим, Пинакотека Ватикана)[30] и «Поклонение волхвов» (1481–1482, Флоренция, галерея Уффици)[31], написанное для центрального алтаря монастыря Сан-Донато в Скопето, делопроизводителем которого был Пьеро да Винчи. Условия контракта оказались обременительными для Леонардо: он должен был закончить работу за 2–2,5 года, получив в качестве оплаты треть собственности в Валле-д’Эльзе, пожертвованной отцом одного из монахов, которую мог продать монастырю за 300 флоринов. До 50 % этой суммы художнику предстояло отдать на благотворительность, оплатив приданое дочери некоего Сильвестро ди Джованни, а расходы на работу покрыть за свой счет. Так как Леонардо был вынужден регулярно прибегать к кредиту монастыря, размер его гонорара сокращался[32]. Не завершив эскиз, он покинул Флоренцию до истечения установленного в договоре срока, и монастырь Сан-Донато поручил работу над украшением алтаря художнику Филиппино Липпи [1457–1504].

Набросок «Поклонения волхвов», сделанный Леонардо, в XVI в. хранился в семье Америго Бенчи, племянника Джиневры Бенчи – дочери флорентийского банкира, выданной замуж за торговца Бернардо Никколини. В конце 1470-х гг. Леонардо написал портрет Джиневры (ок. 1478–1480, Вашингтон, Национальная художественная галерея)[33] по заказу ее поклонника Бернардо Бембо, венецианского посла во Флоренции в 1475–1476 и 1478–1480 гг., чей девиз Virtutem forma decorat («Красота украшает добродетель») и геральдические атрибуты (лавровая и пальмовая ветви) помещены на обороте картины. «Аноним Гаддиано» отмечал, что Леонардо «закончил портрет с таким совершенством, что, казалось, это был не портрет, а сама Джиневра»[34]. Эффект был достигнут за счет того, что лицо помещено не на заднем, а на переднем плане, на фоне кустов можжевельника, который являлся символом добродетели (то есть своеобразной отсылкой к девизу Бернардо Бембо), к тому же его название в итальянском языке (ginebra) созвучно имени Джиневра.

Портрет Джиневры Бенчи стал первым светским произведением Леонардо и единственным светским произведением первого флорентийского периода его творчества, в котором преобладали картины на религиозные темы. Так, из записи Леонардо известно, что осенью 1478 г. он приступил к работе над двумя картинами с изображением Мадонны: «…бря 1478 я начал две Девы Марии»[35]. Идентификация этих картин представляет затруднение: это могли быть «Мадонна с цветком» (ок. 1478–1480)[36], также называемая «Мадонной Бенуа» (по фамилии семьи коллекционеров, владевших картиной в XIX в., у одного из которых в 1910 г. ее приобрел Эрмитаж), и «Мадонна с младенцем» (ок. 1478–1490)[37], также называемая «Мадонной Литта» (по фамилии владельцев картины в XIX в., которые в 1865 г. также продали ее Эрмитажу).

Эти атрибуции небесспорны: предметом дискуссии остается степень причастности Леонардо к созданию картин и датировка, смещающаяся к концу XV в. Не исключено, что в записи имеется в виду эскиз, известный под названием «Мадонна с кошкой», и также относимая к 1470-м гг. «Мадонна с гвоздикой» (Мюнхен, Старая Пинакотека)[38], которую иногда отождествляют с картиной молодого Леонардо, по утверждению Вазари принадлежавшей римскому папе Клименту VII (1523–1534), где «в числе прочих изображенных на ней вещей он воспроизвел наполненный водой графин, в котором стоят несколько цветов и в котором, не говоря об изумительной живости, с какой он его написал, он так передал выпотевшую на нем воду, что роса эта казалась живей живого»[39]. Поскольку подобный графин с цветами изображен в правом нижнем углу «Мадонны с гвоздикой», она имеет второе название – «Мадонна с вазой».

Можно заметить, что в «Мадонне Бенуа» и в «Мадонне с гвоздикой» фигуры Богоматери и младенца Иисуса имеют определенное сходство как друг с другом, так и с некоторыми картинами школы Верроккьо (например, с «Мадонной Дрейфуса»), в то время как фигуры матери и младенца в «Мадонне Литта», на которой Дева Мария, кормящая грудью младенца Христа, изображена в профиль, не имеют такого сходства, что может служить доказательством более позднего ее происхождения. Некоторые исследователи (например, Э. Мёллер и Д. Браун) предполагали, что «Мадонна с гвоздикой» могла быть написана по заказу Медичи, на что якобы указывают капители колонн на заднем фоне, имеющие сходство с капителями дворца Микелоццо (флорентийской резиденции Медичи), а также изображение четырех шаров, свешивающихся с подушки, на которой сидит младенец Иисус и которые отождествляются с шарами, помещенными в гербе Медичи[40].

Связать меценатов Медичи с творчеством Леонардо еще в XVI в. пытались его биографы. «Аноним Гаддиано» сообщает, что Леонардо «с юных лет был близок к Лоренцо Медичи Великолепному, который, давая ему средства к жизни, пользовался его трудами в саду на площади Святого Марка во Флоренции», а когда Леонардо было 30 лет, «названный Лоренцо Великолепный послал его вместе с Аталантом Милиоротти к герцогу Миланскому, чтобы поднести ему лиру, на которой он играл, как никто»[41].

Примерно так же о появлении Леонардо в Милане повествует Вазари, ошибочно называя более позднюю дату приезда: «Когда умер миланский герцог Галеаццо и в 1494 году в тот же сан был возведен Лодовико Сфорца, Леонардо был с большим почетом отправлен к герцогу для игры на лире, звук которой очень нравился этому герцогу, и Леонардо взял с собой этот инструмент, собственноручно им изготовленный большей частью из серебра в форме лошадиного черепа, – вещь странную и невиданную, – чтобы придать ей полногласие большой трубы и более мощную звучность, почему он и победил всех музыкантов, съехавшихся туда для игры на лире. К тому же он был лучшим импровизатором стихов своего времени. Внимая же столь удивительным рассуждениям Леонардо, герцог настолько влюбился в его таланты, что даже трудно было этому поверить»[42].

«Аноним Гаддиано» и Вазари представляют дело так, будто Леонардо уехал из Флоренции в Милан по поручению Лоренцо Медичи, отправившего его с культурно-дипломатической миссией к Лодовико Сфорце по прозвищу Моро, который носил титул герцога Бари, а также был регентом миланского герцогства при малолетнем племяннике Джана Галеаццо Сфорцы. Возможно, Леонардо входил в состав флорентийского посольства Бернардо Ручеллаи и Пьера Франческо да Сан Миниато, направленного в Милан в начале 1482 г., а оказавшись в Милане, проявил инициативу в поисках покровителя. В так называемом Атлантическом кодексе (fol. 391r) сохранился черновик письма, написанного, по обыкновению Леонардо, справа налево, в котором он предложил свои услуги Лодовико Моро.

«Светлейший Государь, рассмотрев и вполне обдумав опыты всех тех, которые считаются мастерами и изобретателями военных орудий, и найдя, что по устройству и действию эти орудия ничем не отличаются от общеупотребительных, я постараюсь, не нанося никому ущерба, открыть перед Вашей Светлостью некоторые мои секреты. Теперь же я предложу осуществить, по вашему благоусмотрению и в надлежащее время, надеясь притом на успех, все вещи, которые я здесь вкратце перечислю:

1. Я знаю способ делать мосты, в высшей степени легкие и удобные для переноски, посредством которых можно преследовать и даже обращать в бегство врагов, и другие надежные мосты, невредимые в огне и битве, легкие и удобные для подъема и перекидывания. Я знаю способы предавать огню и разрушать мосты врагов.

2. На случай осады какой-нибудь местности я знаю способ осушать рвы, делать различные мостки со ступенями и другие орудия, пригодные для осады.

3. Если вследствие высоты вала или недоступности места нельзя прибегнуть к бомбардированию его, то я знаю способ разрушить всю крепость, обыкновенную или горную, если только она построена не на скале.

4. Я знаю способы делать пушки, очень удобные и легкие для передвижения, которыми можно метать, подобно буре, мелкие камни и дым которых нагоняет страх на врагов, причиняя им урон и вызывая смятение.

5. Я знаю способы прокладывать, не производя ни малейшего шума, подземные ходы, узкие и извилистые, чтобы достигнуть известного пункта, на случай, если бы понадобилось идти под рвами или под какой-нибудь рекой.

6. Я делаю закрытые повозки, надежные и неповредимые. Врезавшись в среду врагов, повозки эти, со своей артиллерией, могут разомкнуть какое угодно количество вооруженных людей, а позади этих повозок может следовать пехота – без опасности и без малейшего затруднения.

7. В случае надобности я могу делать пушки, мортиры и огнеметательные снаряды красивейшей и наиболее целесообразной формы, отличающиеся от тех, какие находятся в общем употреблении.

8. Там, где нет возможности прибегнуть к пушкам, я могу делать камнемётные и другие метательные машины, действующие с необыкновенным успехом, – вне общего употребления. Вообще, согласно обстоятельствам, я могу создавать самые разнообразные орудия для причинения вреда.

9. В случае, если дело происходит на море, я знаю множество орудий, в высшей степени пригодных для нападения и обороны, и судна, выдерживающие самую жестокую пальбу, и взрывчатые вещества, и вещи, производящие дым.

10. В мирное время надеюсь быть в высшей степени полезным – по сравнению с кем угодно – в архитектуре, в сооружении и публичных и частных зданий и в проведении воды из одного места в другое.

Могу работать, в качестве скульптора, над мрамором, бронзою и глиною, а также в живописи могу делать все, что только можно сделать, – по сравнению с кем угодно.

Также можно будет соорудить бронзового коня, который составит бессмертную славу и вечную честь блаженной памяти вашего отца и знаменитого дома Сфорцы. Если же кто-нибудь найдет что-либо из вышесказанного невозможным и неисполнимым, я совершенно готов произвести опыт или в вашем парке, или в любом другом месте, угодном вашей светлости, которой я доверяю себя с нижайшим почтением»[43].

Еще в XIX в. публикатор манускриптов художника Ш. Равессон-Молльен предположил, что это письмо написано не самим Леонардо. Г. Сеайль считал, что оно было продиктовано им[44]. Л. Бельтрами, опубликовавший подборку документов о Леонардо, охарактеризовал его как «сомнительный автограф»[45]. Письмо ориентировано на военно-инженерные потребности миланского регента, который в 1482 г. вел войну с Венецией. Лишь в конце письма Леонардо упоминает об имевшихся у него навыках скульптора, позволявших изваять конный монумент Франческо I (1450–1466), который благодаря браку с незаконнорожденной дочерью миланского герцога Филиппо Марии Висконти (1412–1447) положил начало династии Сфорца. Этот монумент в 1473 г. задумал возвести его старший сын Галеаццо Мария, однако не успел этого сделать, так как в 1476 г. был убит, а затем на протяжении почти трех лет продолжалась борьба за власть между вдовой Галеаццо Боной Савойской и его братом Лодовико.

В связи с этим возникает вопрос: где Леонардо мог получить военно-технические навыки, о которых он говорил в письме к Лодовико, если в боттеге Верроккьо он обучался лишь живописи и скульптуре?

Ответ дает одна из записей Леонардо в Атлантическом кодексе (fol. 12v), на первый взгляд кажущаяся непонятной: «Квадрант Карло Мармокки; мессер Франческо, герольд; сер Бенедетто ди Чиеперелло; Бенедетто дель Абако; маэстро Паголо, врач; Доменико ди Микелино; Лысый Альберти; мессер Джованни Аргиропул». В этой записи речь идет о членах научного кружка, куда входили географ и астроном Карло Мармокки, который, видимо, принес коллегам по кружку квадрант или объяснял его действие, Франческо Филарете, герольд Синьории в 1478 г., нотариус Бенедетто ди Чиеперелло, математик Бенедетто дель Абако, медик, математик, географ и астроном Паоло Тосканелли, живописец Доменико ди Микелино, Карло Альберти, родственник художника и архитектора Леона Баттисты Альберти, и византийский гуманист Иоанн Аргиропул[46].

Вазари свидетельствует о том, что Леонардо не только испытывал интерес к механике, но и был первым, «кто, будучи еще юношей, обсудил вопрос о том, как отвести реку Арно по каналу, соединяющему Пизу с Флоренцией». Также «он делал рисунки мельниц, сукновальных станков и прочих машин, которые можно привести в движение силой воды», и «постоянно делал модели и рисунки, чтобы показать, как возможно с легкостью сносить горы и прорывать через них переходы из одной долины в другую и как возможно поднимать и передвигать большие тяжести при помощи рычагов, воротов и винтов, как осушать гавани и как через трубы выводить воду из низин, ибо этот мозг никогда в своих измышлениях не находил себе покоя». Среди этих рисунков был один, «при помощи которого он не раз доказывал многим предприимчивым гражданам, управлявшим в то время Флоренцией, что он может поднять храм Сан Джованни и подвести под него лестницы, не разрушая его, и он их уговаривал столь убедительными доводами, что это казалось возможным, хотя каждый после его ухода в глубине души и сознавал всю невозможность такой затеи»[47].

Если боттега Верроккьо сформировала Леонардо-художника, то научно-технический кружок, главой которого, по-видимому, был Паоло Тосканелли, скончавшийся в мае 1482 г. в возрасте 85 лет, способствовал становлению Леонардо-инженера, который решил применить полученные навыки на службе в мМланском герцогстве, куда отправился в том же году[48]. Уезжая в Милан, Леонардо, видимо, взял с собой некоторые работы, перечень которых, помещенный в Атлантическом кодексе (fol. 340r), не менее впечатляющий, чем «резюме», направленное миланскому регенту.

«Многочисленные цветы, нарисованные с натуры; голова в кудрях; некоторые [наброски?] святого Джироламо; размеры фигуры; рисунки печей; голова герцога; многочисленные групповые рисунки; 4 рисунка доски святого ангела; этюд о Джироламо да Фелине; голова Христа, написанная пером; 8 [набросков?] святого Себастьяна; многочисленные рисунки ангелов; халцедон; голова в профиль с красивыми волосами; некоторые тела в перспективе; некоторые судовые аппараты; некоторые водные аппараты; голова Аталанта (Милиоротти. – Д.Б.), нарисованная с поднятым лицом; голова Джеронимо да Фелине; голова Джан Франческо Борсо; многочисленные изображения горла, многочисленные изображения старых голов; многочисленные изображения целых обнаженных; многочисленные изображения рук, ног и поз; одна законченная Богородица (Nostra Donna); другая почти что в профиль; голова Богородицы, которая уходит на небо; голова старца с длинным лицом; голова цыгана, голова с волосами; изображение страстей, сделанное в модели; голова девушки с заплетенными косами; голова с украшением»[49].

Очевидно, большинство упомянутых вещей представляли собой эскизы или наброски к картинам и портретам. Возможно, что под «законченной Богородицей» Леонардо подразумевал «Мадонну Бенуа» или «Мадонну с гвоздикой», тогда как к описанию второй Богородицы («почти что в профиль») подходит «Мадонна Литта»[50], однако этой атрибуции препятствует то, что эта картина относится к первому миланскому периоду его творчества и, по всей видимости, не принадлежит ему полностью.

Первые работы Леонардо в Милане были не инженерно-технического, а художественного характера. 25 апреля 1483 г. вместе с братьями Амброджо [между 1455 и 1508] и Эванджелистой де Предисами [? – 1491] он получил от монахов-францисканцев из братства Непорочного Зачатия заказ на картину с изображением Мадонны для алтаря церкви Сан Франческо Гранде в Милане, стоимость которой была оценена в 800 лир гонорара и 100 «премиальных» лир сверху. После завершения картины, известной сегодня под названием «Мадонна в скалах» (1483–1484, Париж, Лувр)[51], Леонардо и Амброджио потребовали увеличения премии в четыре раза, мотивируя это требование превышением расходов на изготовление картины, что привело к многолетней судебной тяжбе, арбитром в которой стал Лодовико Моро. Несколько лет спустя тандем Леонардо и Амброджио изготовил еще один вариант «Мадонны в скалах» (ок. 1495–1499 и 1506–1508, Лондон, Национальная галерея)[52], который, однако, нельзя назвать точной копией первой картины.

По сравнению с лондонской «Мадонной» луврская «Мадонна» выполнена в темных тонах, так что ее можно назвать «Мадонной в сумерках». «…Поразительно то, что этот гений, стремившийся придавать как можно больше рельефности всему тому, что он изображал, настолько старался углубить темноту фона при помощи темных теней, что выискивал такие черные краски, которые по силе своей затененности были бы темнее всех других оттенков черного цвета, с тем, чтобы благодаря этой черноте светлые места казались более светящимися; однако в конце концов способ этот приводил к такой темноте, что вещи его, в которых уже не оставалось ничего светлого, имели вид произведений, предназначенных для передачи скорее ночи, чем всех тонкостей дневного освещения, а все это – только для того, чтобы добиться возможно большей рельефности, дабы достигнуть пределов совершенства в искусстве» – так описывал Вазари использовавшуюся Леонардо технику sfumato[53]. «…Хотя в области световых решений другие художники значительно опередили Леонардо, – писал Б. Бернсон, – никому не удавалось передать светотень с тем проникновенным и таинственным чувством, каким овеяна «Мадонна в скалах»[54]. Э. Нойманн считал, что эта мадонна уникальна тем, что «ни в одном другом произведении искусства с такой красноречивостью не было сказано, что свет рождается из тьмы и что Дух-Мать младенца-Спасителя един с оберегающей бесконечностью земной природы», а «треугольник, основание которого покоится на земле, определяющий структуру картины, является старым женским символом, пифагорейским знаком мудрости и пространства»[55].

На заднем плане луврской «Мадонны», за скалами, изображен солнечный закат, большая часть неба покрыта тучами. На переднем плане, под сводами пещеры, помещены четыре фигуры: младенца Иоанна Крестителя (в левом нижнем углу), Девы Марии (в центре), младенца Христа, поднимающего в благословении правую руку, и архангела (справа), который указательным пальцем правой руки указывает на Иоанна. Лондонская «Мадонна» выполнена в более светлых тонах: на заднем плане видно голубое небо, указывающее на более светлое время суток; доминирующие цвета в одежде Девы Марии – голубой и коричневый, гармонирующие с цветом неба, ручья и скал (в луврской «Мадонне» – темно-синий и ярко-красный); четко прорисованы крылья архангела, но отсутствует указующий жест; над головами обнимающего большой крест Иоанна, Марии и Иисуса, который также дает благословение правой рукой, нарисованы нимбы. Эти модификации могли быть связаны с тем, что большая часть лондонской «Мадонны» написана не Леонардо, а Амброджио де Предисом, привнесшим в картину новые элементы.

Ситуацию с взаимной связью луврской и лондонской «Мадонны» осложняет свидетельство «Анонима Гаддиано», который утверждал, что Леонардо «сделал картину для алтаря синьору Лодовико Миланскому, которую видевшие ее знатоки считают одним из самых прекрасных и редких произведений живописи», которую «вышеназванный синьор послал императору германскому»[56]. О том же произведении писал Вазари, назвавший его написанным на дереве «алтарным образом Рождества»[57]. Если под «германским императором» подразумевать главу Священной Римской империи германской нации Максимилиана I Габсбурга (1493–1519), это событие могло иметь место в промежутке между женитьбой Максимилиана на племяннице Лодовико Бьянке Марии Сфорца (1493) и пленением Лодовико (1500).

Интересно, что в инструкции от 13 апреля 1485 г. Маффео да Тревильо, миланскому послу при дворе короля Венгрии Матвея Корвина (1458–1490), говорится: «…Ныне здесь находится отличный живописец, которому мы не знаем равных, после того как увидели опыты его ума, отдав приказ этому живописцу, чтобы он сделал фигуру Нашей Госпожи, насколько восхитительной красотой и благочестием он сумеет ее сделать, не считая каких-либо трат, и когда он подготовит нынешнюю работу, то не приступит к другой работе до тех пор, пока не закончит ту, которую потом мы отправим в дар Его Величеству»[58]. По всей видимости, речь в этом письме шла о Леонардо да Винчи, но трудно сказать, было ли воплощено в жизнь намерение Лодовико Моро подарить картину Леонардо венгерскому королю, как и о том, отправил ли он в подарок императору первый вариант «Мадонны в скалах», который, как полагают исследователи, мог попасть в коллекцию французских королей после того, как внучка Максимилиана I Элеонора в 1530 г. вышла замуж за короля Франции Франциска I (1515–1547).

Как следует из документов судебного процесса между художниками и монахами, лондонская «Мадонна», по-видимому, была закончена в 1506–1508 гг., так что речь могла идти или о луврской «Мадонне» (если она не была передана братству из-за финансовых разногласий), или о какой-нибудь иной картине, поскольку сюжет луврской и лондонской «Мадонны» повествует о встрече Иисуса и Иоанна в младенческом возрасте, тогда как Вазари говорит, что императору был подарен алтарный образ Рождества Христова (Nativitá). Если изображения детских фигур на луврской «Мадонне» близки к ранним работам Леонардо (например, к «Мадонне Бенуа»), то фигуры в лондонской «Мадонне» ближе к изображению Христа в «Мадонне Литта», авторство которой, наряду с Леонардо, нарисовавшим несколько эскизов к картине, приписывается одному из его учеников – Джованни Антонио Больтраффио [1467–1516], возможно, бывшему ассистентом Леонардо в работе над портретом молодого человека в красной шапочке, известном как «Портрет музыканта» (ок. 1485, Милан, Амброзианская пинакотека)[59], позировать для которого мог другой ученик Леонардо, Аталанте Милиоротти [ок. 1466 – ок. 1535][60].

Кроме картин на религиозные темы, Леонардо работал в Милане над светскими картинами, к числу которых также относятся «Дама с горностаем» (ок. 1489–1490, Краков, Национальный музей)[61] и «Прекрасная ферроньера» (ок. 1490–1495, Париж, Лувр)[62]. В начале XIX в. биограф Леонардо К. Аморетти, хранитель Амброзианской библиотеки в Милане, предположил, что на обоих портретах изображены фаворитки Лодовико Моро: дамой с горностаем является Чечилия Галлерани, которая была любовницей Лодовико с 1489 по 1491 г. и родила от него сына Чезаре, а дамой с ферроньерой (головной повязкой с драгоценностью) – Лукреция Кривелли[63]. «То, что великие художники, например Леонардо, писали портреты любовниц своих повелителей, было само собой разумеющимся», – отмечал Я. Буркхардт[64].

Отказавшись от статичного изображения Чечилии Галлерани, Леонардо при написании портрета отдал предпочтение динамике, так что ее голова была повернута влево, а верхняя часть туловища – вправо. Повторив творческий прием, примененный на портрете Джиневры Бенчи, художник изобразил на руках Чечилии горностая, присутствие которого было аллюзией не только на фамилию Галлерани, напоминающую греческое слово «galée» (горностай), но и на Лодовико Моро, который в 1488 г. был принят королем Неаполя Фердинандом I (1458–1494) в рыцарский орден Горностая и использовал его изображение как одну из своих эмблем[65]. В одном из сонетов, восхвалявших «благоразумие синьора Лодовико», придворный поэт Бернардо Беллинчиони [1452–1492], так же как и Леонардо променявший флорентийский двор Лоренцо Великолепного на миланский двор Лодовико Моро, назвал его «итальянским мавром» и «белым горностаем» (L’italico Morel bianco Ermellino)[66]. Наконец, изображение горностая считалось аллегорическим символом чистоты и умеренности, о чем свидетельствует запись самого Леонардо в Парижском кодексе H: «Горностай по своей умеренности ест не более одного раза в день и скорее позволит схватить себя охотникам, чем пожелает сбежать в грязную нору, чтобы замарать свою красивую шкуру»[67]. Однако толкование насчет горностая как символа чистоты в данном контексте представляется натянутым, учитывая двусмысленный характер взаимоотношений Лодовико с Чечилией, из-за которых пришлось отложить брак миланского регента с Беатриче, дочерью герцога Феррары, Модены и Реджо Эрколе I д’Эсте (1471–1505).

Менее символичным и новаторским, больше отвечавшим канонам ломбардской живописи, ориентировавшейся на изображение модели в профиль, является меланхоличный облик «Прекрасной ферроньеры». «На луврском портрете она представлена в trois quarts (три четверти. – Д.Б.), с глазами, обращенными влево. Черные волосы прикрывают уши плоскими начесами, на лбу – бриллиантовая ферроньерка. На открытой шее несколько раз обмотанный пестрый шнурок, черное бархатное платье, с четырехугольным вырезом на груди, с черной вышивкой, с желтыми прорезами и бантами на рукавах. ‹…› Лицо поражает своей здоровой красотой. Большие черные глаза под правильно очерченными дугами бровей смотрят упорно и несколько сурово. Лоб не особенно большой, гладкий. Нос прямой и твердый. Губы сложены серьезно, без всякой улыбки. Подбородок и щеки, шея и грудь – свежие и упругие» – так описывает это произведение А.Л. Волынский в книге «Жизнь Леонардо да Винчи»[68]. Оба портрета сделались предметом восхвалений придворных поэтов, прославлявших соперничество Леонардо с Природой и меценатство Моро, именовавшегося в их опусах Мавром (по-латыни – Maurus).

Бернардо Беллинчиони посвятил портрету Чечилии Галлерани один из своих сонетов:

Природа, о чем ты печалишься, завидуешь кому-то!

Да Винчи, что изобразил одну твою звезду!

Да, сегодня красивее всех Чечилия,

Та, что затмила тенью своих прекрасных глаз солнечное светило.

И честь – тебе, хоть на своем портрете

Она лишь слушает, не говоря,

И думает, сколь будет жива и прекрасна,

Снискав тебе славу в грядущие века!

За это ты возблагодари Лодовико

Или, коль сможешь, талант и руку Лионардо,

Что пожелали, чтоб она к потомству причастна была.

Так, тот, кто взглянет на нее, хотя бы станет поздно,

Узрит ее живой и скажет: хватит нам

Постичь, что есть природа и искусство.

(Здесь и далее перевод автора)[69].

Неизвестный поэт (возможно, Антонио Тебальдео) написал на латыни стихотворения в честь портрета Лукреции Кривелли, сохранившиеся в Атлантическом кодексе (fol. 164v) и послужившие основанием к атрибуции Аморетти:

Как хорошо сошлось бы искусство с Природой,

Если бы Винчи ему душу привил, так же как всем остальным наделил.

Подобного этому он более создавать не пожелал; и свершилось иное:

Над душою той влюбленный Мавр возобладал.

Имя той, кого вы видите, – Лукреция, которой

Боги придали все щедрою рукою, и редкая дана ей красота;

Леонардо ее изобразил, Мавр – полюбил,

Этот – первый из художников, тот – первый из вождей.

Природе, а также верховным богиням изображением этим

Бросил вызов художник, что рукой человека покорить ее смог.

Так долгое время этой великой красоте он подарит,

Прежде чем вскоре пройдет ее срок[70].

В Милане Леонардо занимался не только живописью, но и архитектурными проектами. Так, в 1487 г. он изготовил модель купола Миланского собора (Il Duomo), за которую получил гонорар в размере 93 лир 14 сольди, но три года спустя потребовал вернуть ее назад, так как она не была пущена в дело. В 1490 г. провел несколько месяцев в Павии, куда был приглашен для консультаций в качестве эксперта по строительству местного собора вместе с известным специалистом из Сиены Франческо ди Джорджо Мартини. В конце того же года он был вызван в Милан для подготовки торжеств по случаю свадьбы Лодовико Моро с Беатриче д’Эсте.

Как и его старший коллега Донато Браманте [1444–1514], Леонардо числился при миланском дворе «инженером и живописцем»: он разработал проекты павильона для герцога Милана и купальни для герцогини Бари, а также исполнял функции декоратора придворных празднеств. Сохранилось описание одного из представлений по мотивам произведения Беллинчиони, поставленного при участии Леонардо 13 января 1490 г., в честь бракосочетания герцога Джан Галеаццо Сфорца с неаполитанской принцессой Изабеллой, внучкой Фердинанда I. Праздник «под названием Рай, который приказал устроить сеньор Лодовико Моро в честь герцогини Миланской, назывался Раем, потому что с большим умением и искусством Леонардо да Винчи, флорентинца, там был устроен Рай, со всеми семью планетами, которые вращались, и эти планеты были представлены людьми, имевшими вид и одеяние, которые описывают поэты: все эти планеты возносили хвалу во славу упомянутой герцогини Изабеллы»[71]. В январе 1491 г. Леонардо участвовал в организации праздничного турнира в доме миланского аристократа Галеаццо да Сансеверино (мужа внебрачной дочери Лодовико Моро), о чем имеется запись в Парижском кодексе C (fol. 15v).

На одном из листов Атлантического кодекса есть орнаментальный рисунок с надписью в центре: «Academia Leonardi Vi[n]ci», о которой упоминает и Вазари[72]. Долгое время он служил основой представлений о том, что при дворе Лодовико Моро вокруг Леонардо сложился научный кружок, подобный тому, какой существовал при дворе Лоренцо Великолепного в виде так называемой Платоновской академии под руководством гуманиста Марсилио Фичино, однако к концу XIX в. эта гипотеза была оставлена. В настоящее время считается, что под академией Леонардо можно подразумевать учеников художника и некоторых его друзей – например, архитекторов Донато Браманте и Джакомо Андреа ди Феррару, медиков Джулиано и Альвизе Марлиано, судя по записям Леонардо снабжавших его книгами, алхимика Томмазо Мазини по прозвищу Зороастро, а также монаха-математика Луку Пачиоли, появившегося при дворе Лодовико Моро в 1496 г.[73]

Вазари утверждал, что «в математике за те немногие месяцы, что он ею занимался, он сделал такие успехи, что, постоянно выдвигая всякие сомнения и трудности перед тем учителем, у которого он обучался, он не раз ставил его в тупик»[74]. К сожалению, он не сообщил, кем был этот учитель. С одной стороны, это мог быть его коллега по кружку Тосканелли Бенедетто д’Абако, поскольку одна из записей Леонардо гласит: «Пусть маэстро д’Абако покажет тебе квадратуру круга». С другой стороны, это мог быть и Лука Пачиоли, так как другая запись Леонардо гласит: «Выучись у маэстро Луки умножению корней». Известно, что Пачиоли попросил Леонардо нарисовать несколько иллюстраций к написанному им трактату «О божественной пропорции». В записи, вошедшей в одну из Виндзорских тетрадей по анатомии, Леонардо наставлял: «Пусть не читает меня согласно моим принципам тот, кто не является математиком» (W. An IV, fol. 14v), а в Парижском кодексе G утверждал, что «никакой достоверности нет в науках там, где нельзя приложить ни одной из математических наук, и в том, что не имеет связи с математикой» (fol. 36v)[75]. Однако многосторонние интересы Леонардо не ограничивались математикой. В его записных книжках тех лет сохранились наброски военных машин, подводных и летательных аппаратов, впрочем, так и оставшихся на стадии проектирования.

Главным художественным достижением Леонардо в первый миланский период его творчества стала роспись «Тайная вечеря» на задней стене трапезной доминиканского монастыря Санта Мария делле Грацие (Santa Maria delle Grazie), над которой он работал с 1495 по 1498 гг., видимо, по заказу Лодовико Моро[76]. На ней представлена последняя трапеза Иисуса Христа накануне его ареста, в момент, когда, согласно Евангелиям, он говорит своим ученикам: «Один из вас предаст меня!» Акцентировавший внимание на незавершенности творческих замыслов Леонардо, Вазари, вопреки истине, утверждает, что голову Иисуса Леонардо специально оставил незаконченной, «полагая, что ему не удастся выразить в ней ту небесную божественность, которой требует образ Христа», и далее рассказывает, что «настоятель этой обители упорно приставал к Леонардо с тем, чтобы тот закончил эту роспись, так как ему казалось странным видеть, что Леонардо иной раз целых полдня проводил в размышлениях, отвлекаясь от работы, а настоятелю хотелось, чтобы он никогда не выпускал кисти из рук, как он это требовал от тех, кто полол у него в саду. Не довольствуясь этим, он пожаловался герцогу и так его накалил, что тот был вынужден послать за Леонардо и вежливо его поторопить, дав ему ясно понять, что все это он делает только потому, что к нему пристает настоятель. Леонардо, поняв, что этот государь человек проницательный и сдержанный, решил обстоятельно с ним обо всем побеседовать (чего он с настоятелем никогда не делал). Он много с ним рассуждал об искусстве и убедил его в том, что возвышенные таланты иной раз меньше работают, но зато большего достигают, когда они обдумывают свои замыслы и создают те совершенные идеи, которые лишь после этого выражаются руками, воспроизводящими то, что однажды уже было рождено в уме. И добавил, что ему остается написать еще две головы, а именно – голову Христа, образец для которой он и не собирался искать на земле, что мысль его, как ему кажется, недостаточно мощна, чтобы он мог в своем воображении создать ту красоту и небесную благость, которые должны быть присущи воплотившемуся божеству, а также что ему не хватает и головы Иуды, которая тоже его смущает, поскольку он не верит, что способен вообразить форму, могущую выразить лицо того, кто после всех полученных им благодеяний оказался человеком в душе своей настолько жестоким, что решился предать своего владыку и создателя мира, и хотя для второй головы он будет искать образец, но что в конце концов, за неимением лучшего, он всегда может воспользоваться головой этого настоятеля, столь назойливого и нескромного. Это дело на редкость рассмешило герцога, который сказал, что Леонардо тысячу раз прав, а посрамленный бедный настоятель стал усиленно торопить полольщиков своего сада и оставил в покое Леонардо, который спокойно закончил голову Иуды, кажущуюся истинным воплощением предательства и бесчеловечности»[77].

Гуманист Маттео Банделло [1485–1561], который в те годы жил в монастыре Санта Мария делле Грацие, подтверждает, что упреки настоятеля по адресу Леонардо были отнюдь не беспочвенны. «Он очень любил, чтобы каждый смотрящий на его произведение свободно выражал о нем свое мнение. Он имел обыкновение, и я сам не раз видел и наблюдал это, в ранний час утра подниматься на мостки, потому что “Вечеря” несколько приподнята над полом; он имел обыкновение, говорю я, от восхода солнца до темного вечера не выпускать из рук кисти и, забыв о еде и питье, писать непрерывно. Бывало также, что два, три, четыре дня он не притрагивался к кисти. Однако и в таких случаях он оставался в трапезной по часу или по два в день, предаваясь созерцанию и размышлению, причем, рассматривая свои фигуры, он подвергал их критике. Я видел также, как, увлекаемый какою-то прихотью или фантазией, он выходил в полдень, когда солнце было в зените, из старого двора, где он лепил своего изумительного коня, отправлялся прямо к монастырю Grazie и, взобравшись на мостки, хватал кисть, но, сделав один-два мазка по какой-нибудь фигуре, быстро уходил в другое место…»[78]

«Эта картина так понравилась королю Людовику, – писал о “Тайной вечере” Паоло Джовио, – что, восторженно, созерцая ее, он спросил окружающих, нельзя ли перевезти ее во Францию, вырезав стену»[79]. Вазари добавлял, что король «всяческими путями старался выяснить, не найдутся ли такие архитекторы, которые при помощи деревянных брусьев и железных связей сумели бы создать для нее арматуру, обеспечивающую ее сохранность при перевозке, и готов был потратить на это любые средства, так ему этого хотелось», однако «то обстоятельство, что она была написана на стене, отбило у его величества всякую охоту, и она осталась достоянием миланцев»[80].

Значение этой работы для развития искусства трудно переоценить. Как отмечал М. Дворжак, «Леонардо последовал здесь древней иконографической схеме, согласно которой участники вечери размещались у задней длинной и у обеих коротких сторон стола, в то время как передняя длинная сторона оставалась пустой. Конечно, мы обнаруживаем значительные расхождения в разработке традиционной композиции. Роскошный зал, куда мастера эпохи кватроченто перенесли место действия Тайной вечери, превратился в скромное, строгое помещение (словно бы саму трапезную), единственное назначение которого – создать посредством исполненных покоя линий гармоническое обрамление для бурной динамики события. Кроме того, фигуры полностью господствуют в композиции: ничто не отвлекает от них внимание зрителя, ничто не соперничает с ними. Стены расчленены коврами, благодаря чему не возникает больших плоскостей, которые могли бы подавить фигуры, а расходящиеся линии выделяются еще эффектнее. ‹…›

Христос сидит точно в середине, к его фигуре ведут перспективные глубинные линии. Справа и слева от него апостолы объединены в группы по три человека в каждой. Здесь властвуют сильное волнение, оживленная жестикуляция и мимика, вызванные словами Христа: волна возбуждения, нарастающая от группы к группе и замирающая в тихом, отрешенном покое фигуры Христа. Это доминантное положение фигуры Спасителя подчеркивается еще и зияниями между нею и группами апостолов; изображенное позади Христа окно с видом на ландшафт обрамляет его фигуру подобием светового ореола и увенчивает ее полукруглым фронтоном над окном»[81].

А вот что писал Г. Вёльфлин, осуществивший сравнение «Тайной вечери» Леонардо с одной из предшествующих вариаций на эту тему – фреской «Тайная вечеря» в монастыре Всех Святых во Флоренции, написанной около 1480 г. Доменико Гирландайо, который позволил ему выявить новации Леонардо в художественной трактовке библейского сюжета:

«Эта фреска, являющаяся одной из наиболее крепко слаженных работ мастера (Гирландайо. – Д.Б.), содержит все старинные типичные элементы композиции, схему в том виде, как дожила она до Леонардо: П-образный стол, в одиночестве сидящий впереди Иуда, ряд из двенадцати остальных позади стола, причем Иоанн заснул у Господа на груди, сложив руки на столе. Христос говорит с поднятой правой рукой. Должно быть, однако, сообщение о предательстве уже прозвучало, поскольку ученики выглядят огорченными, некоторые из них заявляют о своей невиновности, а Петр призывает Иуду к ответу.

Леонардо порвал с традицией прежде всего в двух моментах. Он извлекает Иуду из его изоляции и усаживает его в ряд с другими, а далее – полностью отказывается от мотива Иоанна, возлежащего (и заснувшего, как было принято дополнять) на груди Господа, что было абсолютно неприемлемо при современном способе сидеть за столом. Тем самым Леонардо добился большей уравновешенности сцены, появилась возможность симметрично разместить учеников по обе стороны от Господа. Художник уступил здесь потребностям композиционной тектоники. Однако он тут же пошел еще дальше и выстроил группы – по две из трех человек с каждой стороны. Так Христос стал господствующей фигурой, рядом с которой невозможно поставить никакую другую.

У Гирландайо то было лишенное центра собрание, сопребывание более или менее самостоятельных полуфигур, зажатых меж двух мощных горизонталей – стола и задней стены, чей карниз резкой линией проведен поверх голов. Как на грех, даже пята сводчатого потолка приходится как раз посредине стены. И что же делает Гирландайо? Преспокойно отодвигает фигуру Христа в сторону: никакой неловкости он в этом не усматривает. Леонардо, самым существенным для которого было выделение центральной фигуры, никогда бы не примирился с такой пятой. Напротив, изображая фон, он старается отыскать для своей цели новые вспомогательные средства: вовсе не случайно Христос сидит у него на свету дверного проема. Тем самым Леонардо разрушает гладкое течение двух горизонталей; линия стола, разумеется, сохранена, однако сверху силуэты групп должны оставаться свободными. В игру вступают совершенно новые способы воздействия. Пространственная перспектива, вид и украшение стен ставятся на службу воздействию, производимому фигурами. Все усилия обращены на то, чтобы тела выглядели пластичными и крупными. Этому служит глубина комнаты, а также разбиение стен несколькими коврами. Взаимное перекрытие тел способствует созданию пластической иллюзии, а повторяющиеся вертикали подчеркивают разнонаправленные движения. Замечаешь, что все эти поверхности и линии весьма малы и по существу нигде не противостоят фигурам, а вот Гирландайо, мастер старшего поколения, своими большими арками на заднем плане изначально задает такой масштаб, при котором фигуры неизбежно выглядят маленькими.

Как сказано, Леонардо сохранил лишь одну-единственную мощную линию – неизбежную линию стола. Однако и здесь появляется нечто новое. Я имею в виду не отказ от загнутых концов стола, да Леонардо и не был тут первым. Новизна – в смелости, с которой Леонардо производит мощное впечатление, несмотря на очевидную несообразность: стол у него слишком мал! Ведь при пересчете приборов оказывается, что эти люди не смогли бы здесь усесться. Леонардо желает избежать того, чтобы ученики терялись за длинным столом, а общее воздействие фигур так мощно, что никто не замечает нехватки места. Только так и можно было сплотить фигуры учеников в замкнутые группы и в то же время сохранить их контакт с фигурой Христа.

А что это за группы! И что за движения! Слова Господа грянули подобно грому. Вокруг разражается буря чувств. В поведении апостолов нет ничего недостойного – они ведут себя как люди, у которых вдруг отняли самое для них святое. Искусство обогащается здесь колоссальным сгустком совершенно новой выразительности, и если Леонардо в чем-то соприкасается со своими предшественниками, все равно неслыханная прежде интенсивность выражения делает его фигуры не имеющими себе равных. И само собой разумеется – там, где в дело вовлечены такие силы, рассчитанная на развлекательность мишура традиционного искусства становится излишней. Гирландайо ориентирован на публику, которая будет созерцательно прохаживаться взглядом по всем уголкам картины, которую необходимо ублажить редкостными садовыми растениями, птицами и иной живностью; он проявляет немалую заботу о столовых приборах и отсчитывает каждому из сотрапезников по стольку-то вишенок. Леонардо ограничивается необходимым. Он вправе ожидать, что драматическое напряжение картины не позволит зрителю желать таких побочных развлечений»[82].

М. Дворжак дал характеристики психологическому состоянию изображенных Леонардо апостолов: «Варфоломей, находящийся у левого конца стола, вскочил с места; он опирается обеими руками на край стола, склонившись вперед, и буквально впивается взглядом в Иисуса, словно бы не верит чудовищности его слов, словно бы хочет спросить, не ослышался ли он. Старый Андрей простирает обе ладони с судорожно растопыренными пальцами, с выражением величайшего ужаса, как бы желая показать, как сильно он напуган. Глубокая, безмолвная скорбь наполняет кроткого, чувствительного Иоанна; он предается скорби и молитвенно складывает руки: “Так и должно было случиться”, казалось, думает он. Мучительно искажено лицо Иакова-старшего, острый взгляд которого выражает прямо-таки омерзение. Рядом с ним юный Филипп склоняется в поклоне и касается груди кончиками пальцев, словно бы заверяя: “Это не я, Господи, тебе это ведомо”. Последние три апостола в правой стороне стола говорят об ужасном предвещании. Матфей, указывая на Христа, словно бы просит повторить сказанное. Фаддей возбужденно участвует в беседе, сопровождая ее тем удивительным движением руки, которое, по словам Гёте, выражает приблизительно следующее: “Не говорил ли я всегда об этом?” У Симона словно бы уязвлено чувство собственного достоинства; он протягивает перед собою руки, как бы желая поклясться в своей невиновности: “Руки мои чисты от предательства!” Теперь – о Петре и об Иуде. Петр – вспыльчив, в первом порыве он схватил свой нож; но ему неизвестно, что предатель – его сосед, и за спиной Иуды он обращается к Иоанну, шепча ему, что он мог бы спросить учителя об имени предателя. Шедевром психологической живописи является фигура Иуды. Внешне он самый спокойный из апостолов – ведь он вынужден демонстрировать свою непричастность к предательству! – и все же буря, разыгравшаяся в его душе, отражается в напряженных чертах его лица. Неподвижный, пристальный взгляд Иуды направлен на того, кто внезапно возвестил о тщательно скрываемой тайне; неуверенно и дрожа, он протягивает Христу левую руку, он словно бы спрашивает: “Ты говоришь обо мне?”, правая же судорожно вцепилась в кошелек: “Если мне придется покинуть собрание, я уйду с общим достоянием и с платой за предательство”»[83].

Новация Леонардо заключалась не только в доминировании Христа над группами учеников, но и в динамичной репрезентации евангельского сюжета в целом, органичным элементом которого является в том числе и Иуда Искариот. Правда, к такому «сценарию» Леонардо пришел не сразу. Наброски свидетельствуют, что изначально он, как и Гирландайо, хотел обособить предателя от других участников «Тайной вечери», но ограничился тем, что «изобразил его неприметным, словно бы сохраняя до поры до времени инкогнито Иуды», ибо «какой смысл могли иметь слова Христа, если предатель сам оповещает – благодаря своему обособлению – о своем деянии?» – так интерпретировал Дворжак решение Леонардо порвать со сложившимся художественным стереотипом[84].

Леонардо написал «Тайную вечерю» на меловом грунте масляными красками и темперой на основе яичного желтка, которая должна была служить в качестве связующего вещества, однако эксперимент оказался неудачным: краски стали сворачиваться. В декабре 1517 г. Антонио де Беатис, секретарь кардинала Лодовико Арагонского, внука неаполитанского короля Фердинанда I, описывал «Тайную вечерю» как «самое совершенное творение из всех, хотя оно уже начинает разрушаться – не знаю, сырая ли стена тому виной или какой-либо другой просчет». Беатис упомянул и о том, что «персонажи “Тайной вечери” – это портреты дворян и простых горожан Милана в натуральную величину»[85]. Вазари отмечал плачевное состояние творения Леонардо к середине XVI в., а в середине XVII в., после того как монахи пробили в стене дверь из трапезной в кухню, была уничтожена часть ног Христа. Тем не менее, несмотря на все злоключения, монументальная работа Леонардо сохранилась до наших дней, пережив несколько реставраций, последняя из которых продолжалась более 20 лет и была завершена в 1999 г.

Куда меньше повезло фрескам с изображением семьи Лодовико Моро. «Во время работы над “Тайной вечерей” Леонардо на торцовой стене той же трапезной под Распятием, исполненным в старой манере, изобразил названного Лодовико вместе с его первенцем Массимилиано, а напротив – герцогиню Беатриче с другим сыном, Франческо, – оба они впоследствии стали миланскими герцогами, и портреты эти божественно написаны»[86], – отмечал Вазари. А вот что писал более поздний автор Джованни Паоло Ломаццо [1538–1592], рассказывая о значении прозвища миланского герцога: «…Лодовико был смуглого цвета и потому имел прозвище Мавра (di Moro), носил волосы в виде длинной гривы (la zazzera lunga), спереди почти до бровей. Это доказывается его портретом, сделанным рукою Леонардо да Винчи в трапезной миланского монастыря delle Grazie. На той же картине можно видеть портрет Беатриче, оба на коленях, с детьми впереди»[87].

Портрет, как и вся фреска, не сохранился, но в справедливости слов Ломаццо относительно прозвища миланского герцога можно убедиться, обратившись к другим его портретам. Тем не менее существует альтернативная версия, которую предложил А.Л. Волынский, основываясь на символической интерпретации одного из сонетов Беллинчиони, написанного по случаю рождения Чезаре, сына Моро от Чечилии Галлерани, где говорится о потомстве «дерева Физбы», или шелковичного дерева. «Поэт этою метафорою напоминает переданную у Овидия легенду о шелковичном дереве, в тени которого разыгралась кровавая история Физбы и ее возлюбленного Пирама: найдя под шелковичным деревом разорванное покрывало Физбы и предположив, что она погибла, Пирам тут же закололся, а Физба, вернувшись и увидев это, тоже покончила с собою. С тех пор, говорит легенда, шелковичное дерево дает кроваво-красные плоды. Вследствие этого шелковичное дерево часто именуется деревом Физбы. Беллинчиони постоянно называет Лодовико Сфорцу либо просто Шелковичным деревом, либо, как мы видели, деревом Физбы, может быть намекая не только на общепринятое его прозвание, но и на свойства его натуры, которая, подобно шелковичному дереву, медленно собиралась с силами и внезапно давала кровавые плоды»[88].

Аллегория с Шелковичным деревом была воплощена в разработанной Леонардо художественной концепции Зала веток (Sala delle Asse) в герцогской резиденции Кастелло Сфорцеско (Castello Sforzesco), расписанного его учениками в 1498 г. Вероятно, подготовку к этому проекту имел в виду Вазари, когда писал, что Леонардо «не щадил своего времени вплоть до того, что рисовал вязи из веток с таким расчетом, чтобы можно было проследить от одного конца до другого все их переплетения, заполнявшие в завершение всего целый круг»[89]. «Благодаря продуманной великим флорентийцем декоративной системе украшения Зала делле Ассе его интерьер превращен в подобие внутреннего пространства обвитой стволами и ветвями деревьев пространной беседки или своеобразной, учитывая значительные размеры зала (camera grande), перголы. Более того, в Зале делле Ассе возникает эмоционально сильное ощущение, что его пространство преобразовано не просто в обычную садовую беседку, но даже в лес, стволы деревьев которого занимают стены, а ветви и листва покрывают свод»[90]. В центре потолка был помещен герб Лодовико Моро, а текст панелей на четырех стенах Зала делле Ассе, написанный на латинском языке, рассказывал о заключении брака Бланки Марии Сфорцы с Максимилианом I, получении Лодовико титула миланского герцога, посещении Лодовико двора Максимилиана в Инсбруке. После свержения Лодовико надписи заменили: лишь в начале XX в. восстановить три из них удалось Л. Бельтрами[91].

Ключевой задачей, стоявшей перед Леонардо при миланском дворе, было изготовление конного памятника Франческо I. Эскизы к монументу Леонардо, по-видимому, делал еще во Флоренции (вспомним о «голове герцога» в описи 1482 г.), однако дело застопорилось. Первоначально Леонардо планировал представить коня вставшим на дыбы. Если бы эта идея была воплощена в жизнь, Милан сумел бы поспорить «не только с Венецией, где Верроккьо воздвиг конную статую Коллеони, но и с Римом, где красовалось уже великое произведение древнего мира – конь, несущий на себе любимого народом императора Марка Аврелия», – отмечал А.Л. Волынский[92]. Сходного мнения придерживался К. Кларк, писавший, что «на тот момент не существовало ни единой статуи, где конь был бы представлен вздыбленным, и, осуществив свой замысел, Леонардо превзошел бы в техническом мастерстве не только недавние достижения – памятники Гаттамелате и Коллеони, но и шедевры античности». Впрочем, Кларк оговаривался, что «его практические навыки явно не поспевали за полетом воображения»[93].

Сомнения в способности Леонардо реализовать этот проект возникали и у современников. Так, флорентийский представитель при миланском дворе Пьетро Аламанни писал Лоренцо Медичи из Павии 22 июля 1489 г., что Лодовико «имеет в душе намерение соорудить достойный монумент отцу и уже распорядился, чтобы Леонардо да Винчи сделал его модель, то есть очень большого коня с вооруженным герцогом Франческо. И так как Его Светлость хотел бы сделать вещь превосходной степени, он сказал мне со своей стороны, чтобы вы пожелали послать ему одного или двух мастеров, сведущих в таком деле. И хотя он возложил это дело на Леонардо да Винчи, мне не кажется, что тот сумеет его вести»[94]. Впрочем, Лоренцо не смог удовлетворить просьбу Лодовико, и Леонардо продолжил работу один.

В Парижском кодексе C написано: «23 апреля 1490 г. я начал эту книгу и возобновил работу над конем» (fol. 15v)[95]. Впервые макет «Коня» в натуральную величину, которому в отличие от первоначального проекта Леонардо решил придать спокойную позу, был продемонстрирован три года спустя, в конце 1493 г., по случаю свадьбы Бьянки Марии Сфорцы с Максимилианом I. Как и портреты Леонардо, «Конь» был тут же увековечен в стихах Лаццарони, Ламинио и Такконе. По словам Вазари, «те, кто видел огромную глиняную модель, которую сделал Леонардо, утверждают, что никогда не видели произведения более прекрасного и величественного»[96]. «Аноним Гаддиано» писал: «В Милане же он сделал коня, неизмеримого по объему, а на нем герцога Франческо Сфорцу, прекраснейшую статую которого хотел вылить из бронзы», но «повсюду утверждали, что это невозможно, особенно потому, как говорили, что он хотел вылить ее из одного куска». И завершал описание констатацией факта: «Эта работа не была доведена до конца»[97].

В творческий процесс вмешалась большая политика. 158 000 фунтов бронзы, заготовленной для отливки статуи, в конце 1494 г. пошли на отливку пушек[98]. Случившаяся в том же году смерть Джана Галеаццо Сфорцы и получение Лодовико миланского герцогства в ленное владение от Максимилиана I совпали с началом французской экспансии на Апеннинском полуострове. Ее инициатором стал король Франции Карл VIII (1483–1498), предъявивший претензии на Неаполитанское королевство как родственник ранее правившей в Неаполе Анжуйской династии. Карл VIII являлся союзником Лодовико, но затем отношения между ними испортились: дело дошло до вооруженного противостояния в Ломбардии между миланскими войсками и французской армией под командованием герцога Людовика Орлеанского. Несмотря на то что в 1495 г. французы и миланцы заключили мирный договор в Верчелли, после чего Моро теснее сблизился с Максимилианом I, он ненадолго отсрочил новое столкновение. Это стало очевидным после того, как в 1498 г. герцог Орлеанский, наследовавший французский трон под именем Людовика XII (1498–1515), предъявил претензии на Милан как правнук первого миланского герцога Джана Галеаццо Висконти (1395–1402). В промежутке между этими событиями, в начале 1497 г., Лодовико Моро пережил личную трагедию, после того как в результате неудачных родов скончалась его жена Беатриче д’Эсте[99].

Неурядицы при миланском дворе негативно отразились на положении Леонардо. В Атлантическом кодексе сохранились черновики его писем к Лодовико, относящиеся ко второй половине 1490-х гг., в одном из которых он писал: «Я весьма сожалею, что для заработка на пропитание я прервал продолжение труда, который Ваша Светлость уже мне поручила; но надеюсь вскоре заработать столько, что смогу удовлетворить успокоенную душу Вашего Превосходительства, который мне это доверил. И если Ваша Светлость подумала, что я имел деньги, то вы бы ошиблись, потому что на протяжении 36 месяцев я содержал шесть ртов и имел 50 дукатов! Разве Ваше Превосходительство не поручило иного мессеру Гуальтиери, думая, что я имел деньги». В другом письме, которое сохранилось не полностью, говорилось: «Синьор, я, зная, что ум Вашего Превосходительства занят, должен напомнить Вашей Милости мои маленькие дела и труд, остающийся в безмолвии… Причиной моего молчания было то, что я заставил гневаться Вашу Милость… Моя жизнь на вашей службе – это постоянная готовность к повиновению… О коне я не скажу ничего, потому что знаю времена… У Вашей Милости мне осталось получить плату за два года за… С двумя мастерами, которые постоянно находятся у меня на жалованье…»[100]

Маттео Банделло, ссылаясь на слова Леонардо, сказанные кардиналу Раймону Перо, епископу Гурка, свидетельствовал, что он получил от герцога 2000 дукатов, не считая наград и подарков[101], однако эта цифра преувеличена. По расчетам Ф. Цёльнера, годовой доход художника на службе у Сфорцы в начале 1490-х гг. колебался от 50 до 100 дукатов, но эта сумма не выплачивалась регулярно[102]. Так, из записей Леонардо следует, что 1 апреля 1499 г. он имел 218 лир[103]. 26 апреля того же года Лодовико Моро подарил «Леонардо да Винчи, знаменитейшему флорентийскому художнику, умение которого никому из древних и самых опытных художников, по нашему мнению и тех, кто являлись тому свидетелями, действительно совершенно не уступает, что по нашему приказанию во многих местах труды предпринимает, которые, если он завершит их, долго будут свидетельством удивительной способности мастера», 16 пертиков земли виноградника (perticis sexdecim terre) у монастыря Сан Витторио за Верчелийскими воротами (чуть более 80 м)[104]. Однако она была конфискована после бегства Моро в Тироль и оккупации Милана французами, произошедшей четыре с половиной месяца спустя.

Когда войска Людовика XII под командованием кондотьера Джана Джакомо Тривульцио, бывшего полководца Моро, захватили Милан в сентябре 1499 г., глиняная модель «Коня», по утверждению гуманиста Сабба да Кастильоне, послужила мишенью для гасконских стрелков. Трудно судить, насколько она пострадала от их действий, но известно, что в 1501 г. Эрколе I вел переговоры с первым министром Людовика XII архиепископом Руана кардиналом Жоржем д’Амбуазом относительно ее транспортировки в свои владения для отливки в бронзе.

Одна из зашифрованных «зеркальным» почерком записей Леонардо в Атлантическом кодексе позволяет предполагать, что он собирался встретиться с французским генералом графом де Линьи, дождаться его в Риме и сопровождать в Неаполь[105], однако это намерение не было приведено в исполнение. В конце декабря 1499 г., разместив капитал, к тому времени насчитывавший 600 флоринов, у настоятеля флорентийского монастыря Санта Мария Нуова[106], Леонардо вместе с Пачиоли покинул Милан, не дождавшись реставрации Моро, который вернулся к власти в феврале 1500 г. в результате антифранцузского восстания, но через два месяца был предан швейцарскими наемниками и вывезен во Францию, где умер в 1508 г. «Герцог потерял государство, одежду и свободу», – говорилось в одной из записей Леонардо[107]. От задуманного им «Коня», получившего у современников название Gran Colosso, сохранилось несколько статуэток и эскизов, на основе которых в Милане в 2002 г. была восстановлена бронзовая копия модели конца XV в.

После отъезда Леонардо из Милана его творчеством заинтересовалась старшая сестра Беатриче д’Эсте Изабелла, жена мантуанского маркграфа Франческо II Гонзаги (1484–1519), ценительница изящных искусств, которая в апреле 1498 г. обратилась к Чечилии Галлерани с просьбой прислать портрет «Дамы с горностаем», чтобы сравнить работу Леонардо с работами венецианского художника Джованни Беллини [1427–1516][108]. Удовлетворенная увиденным, Изабелла пожелала заказать Леонардо свой портрет. Во время кратковременного пребывания при мантуанском дворе он начал работу над двумя эскизами, написанными углем и карандашом, один из которых остался в Мантуе и вскоре был кому-то подарен Франческо Гонзагой, а другой, с изображением профиля маркграфини (1500, Париж, Лувр)[109], сохранился в его бумагах. В Мантуе Леонардо не задержался, так же как и в Венеции, где предлагал правительству проект плотины на реке Изонцо, которую можно было бы использовать при организации обороны от турецких войск (черновик проекта сохранился в Атлантическом кодексе; (fol. 234v). В апреле 1500 г. Леонардо вернулся во Флоренцию, где у власти уже не было Медичи, которые были изгнаны через два года после смерти Лоренцо Великолепного (1494).

После возвращения Леонардо на родину Изабелла д’Эсте пыталась побудить его приняться за работу через вице-генерала монашеского ордена кармелитов Пьеро ди Новеллара, который 3 апреля 1501 г. сообщал, что «Леонардо ведет жизнь неупорядоченную и в высшей степени непредсказуемую, не загадывая вперед ни на день. С момента прибытия во Флоренцию он выполнил рисунок для картона. На нем изображен Младенец Христос в возрасте приблизительно одного года, который почти выскользнул из рук матери его Марии к ягненку, которого он, кажется, собирается обнять. Мадонна, привставая с колен св. Анны, придерживает его и пытается не пустить к ягненку (жертвенному животному), символизирующему Страсти Христовы. Св. Анна, слегка приподнявшись из сидячего положения, как будто не дает дочери разделить Христа и ягненка. Она, очевидно, символизирует церковь, предвещающую Страсти Христовы. Фигуры выполнены в натуральную величину, тем не менее они не вписываются в пространство небольшого картона, каждая из них чуть впереди предыдущей, направлена к левому краю. Рисунок все еще не завершен. Больше Леонардо ничего не пишет. Двое его учеников делают копии, и к этим копиям он время от времени прикладывает руку. Он поглощен геометрией, так что на живопись времени не остается»[110].

Вазари подробно описал сделанный Леонардо эскиз картины на аналогичный сюжет, изначально заказанной монахами-сервитами из церкви Аннунциаты Филиппино Липпи. «Вернувшись во Флоренцию, он узнал, что братья сервиты заказали Филиппино работу над образом главного алтаря церкви Нунциаты, на что Леонардо заявил, что охотно выполнит подобную работу. Тогда Филиппино, услыхав об этом и будучи человеком благородным, от этого дела отстранился, братья же, для того чтобы Леонардо это действительно написал, взяли его к себе в обитель, обеспечив содержанием и его, и всех его домашних, и вот он тянул долгое время, так ни к чему и не приступая. В конце концов он сделал картон с изображением Богоматери, св. Анны и Христа, который не только привел в изумление всех художников, но когда он был окончен и стоял в его комнате, то в течение двух дней напролет мужчины и женщины, молодежь и старики приходили, как ходят на торжественные праздники, посмотреть на чудеса, сотворенные Леонардо и ошеломлявшие весь этот народ. Ведь в лице Мадонны было явлено все то простое и прекрасное, что своей простотой и своей красотой и может придать ту прелесть, которой должно обладать изображение Богоматери, ибо Леонардо хотел показать скромность и смирение Девы, преисполненной величайшего радостного удовлетворения от созерцания красоты своего сына, которого она с нежностью держит на коленях, а также и то, как она пречистым своим взором замечает совсем еще маленького св. Иоанна, резвящегося у ее ног с ягненком, не забыв при этом и легкую улыбку св. Анны, которая едва сдерживает свое ликование при виде своего земного потомства, ставшего небесным, – находки поистине достойные ума и гения Леонардо»[111].

Получив заказ при содействии своего отца, который был нотариусом монастыря, Леонардо, по обыкновению, не написал картину в срок. Монахи вновь поручили ее Филиппино Липпи, а после того как он скончался в 1504 г., заказ получил Пьетро Перуджино. И Вазари, и другие авторы утверждают, что рисунок или картина, изображающая св. Анну и св. Марию с младенцем, была вывезена во Францию и куплена преемником Людовика XII на французском троне Франциском I[112]. Описание Новеллара соответствует картине «Мадонна с младенцем, св. Анной и ягненком» (ок. 1501–1517, Париж, Лувр)[113]. Описанию Вазари мог бы соответствовать эскиз с изображением св. Анны, св. Марии, Иисуса и Иоанна Крестителя, известный как картон Бурлингтонского дома (Лондон, Национальная галерея)[114], однако на нем отсутствует изображение ягненка: это дает основания предполагать, что он является одной из копий картона, описанного Вазари.

По свидетельству Новеллара в письме к Изабелле д’Эсте от 4 апреля 1501 г., к этому же времени относится работа над «Мадонной с младенцем и веретеном» (ок. 1501–1507), заказчиком которой был секретарь Людовика XII Флоримон Роберте. Новеллара писал: «В настоящее время он работает над небольшой картиной с изображением Мадонны, сидящей рядом с прядильным колесом. Младенец Христос ножкой упирается в корзину с пряжей, в руках у него прялка, четыре спицы которой образуют крест. Увлеченный созерцанием креста, он держит его прямо и не хочет отдавать матери, которая как будто пытается его забрать»[115]. Оригинал не сохранился. Наиболее известны два его варианта, один из которых (со светлыми волосами Марии и Иисуса и горным пейзажем на синем фоне) находится в частной коллекции в Нью-Йорке[116], а другой (с темными волосами Марии и Иисуса и равнинным пейзажем на зеленом фоне), принадлежащий герцогам Бакклехским, – в Национальной галерее Шотландии в Эдинбурге[117]. Так как и там и там отсутствуют прядильное колесо и корзина с пряжей, упоминаемые Новелларом, это позволяет считать их не столько картинами Леонардо, сколько копиями его учеников.

Изабелла д’Эсте долго пыталась повлиять на Леонардо не только через Новеллара, но и через священника Алессандро Амадори (брата первой жены Пьеро да Винчи), однако не смогла заставить его написать свой портрет: лишь на склоне лет ее красота была увековечена кистью другого гения Ренессанса – ученика Джованни Беллини Тициана Вечеллио [1488–1576], написавшего идеализированный портрет Изабеллы, которой в то время было уже за 60 лет, на основе более раннего портрета кисти Франческо Франчиа [1447–1517].

Как мы могли убедиться из писем Новеллара, его утверждение о том, что «больше Леонардо ничего не пишет», не вполне соответствовало действительности: он не столько утратил интерес к работе художника, сколько не был заинтересован в сотрудничестве с Изабеллой д’Эсте, несмотря на то что после возвращения во Флоренцию был вынужден жить за счет сбережений, сделанных в Милане. Быть может, он не стремился иметь в качестве покровительницы жену второстепенного итальянского князя, предпочитая иметь более влиятельных и обеспеченных покровителей, благодаря сотрудничеству с которыми мог реализовать не только художественные, но и научно-технические навыки. Например, в июле 1502 г. он предлагал турецкому султану Баязиду II (1481–1512) выполнить заказ на возведение моста через бухту Золотой Рог, от Галаты до Стамбула, длиной 600, шириной 40 и высотой 70 локтей (то есть 350,16 м, 23,75 м и 40,852 м соответственно)[118], утверждая: «Я построю мост выше радуги, такой высокий, что по нему будет страшно пройти…»[119] Однако и этот проект остался на бумаге.

Летом 1502 г. Леонардо связал свою судьбу с Цезарем (Чезаре) Борджиа – сыном римского папы Александра VI (1492–1503), который не пренебрегал никакими средствами, стремясь создать собственное государство в Романье[120]. Правительство Флорентийской республики, во главе которого с 1502 по 1512 г. стоял Пьеро Содерини, занимавший высший административный пост гонфалоньера Справедливости, пытаясь обеспечить безопасность города, начало с Борджиа переговоры, по завершении которых Леонардо поступил к нему на службу в качестве генерального инженера и архитектора (а возможно, и неофициального агента Синьории). 18 августа 1502 г. Цезарь подписал распоряжение, в соответствии с которым его администраторам, солдатам и подданным вменялось в обязанность содействовать Леонардо в осмотре и модернизации укреплений романского герцогства, а прочим инженерам предписывалось сообразовываться с его мнением[121]. За счет своего нового работодателя Леонардо совершил ряд инспекционных поездок по Средней Италии, в ходе которых занимался составлением карт, планов оборонительных и технических сооружений, посетив Урбино, Чезену, Пезаро, Имолу, Сиену и другие населенные пункты. Впрочем, за несколько месяцев до смерти Александра VI, повлекшей распад государства Цезаря Борджиа, его сотрудничество с Леонардо прекратилось. Разочаровался ли Леонардо в новом покровителе, был ли шокирован жестокостью, с которой в начале 1503 г. Цезарь расправился с несколькими полководцами, поднявшими против него мятеж и вероломно захваченными на встрече в Сенигаллии (этот инцидент подробно описал Никколо Макиавелли, бывший при Борджиа официальным представителем Синьории и позднее увековечивший его политику в трактате «Государь»)[122], либо выполнил миссию, возложенную на него флорентийским правительством, если таковая имела место в действительности, сказать трудно.

Вернувшись во Флоренцию в конце февраля или начале марта 1503 г., Леонардо разработал проект изменения русла реки Арно, чтобы отвести его от восставшей против флорентийского господства Пизы и установить блокаду города. Кроме того, Леонардо хотел углубить часть русла Арно, чтобы поставить речное судоходство под контроль Флоренции. Летом того же года было принято решение о строительстве канала для изменения русла Арно. Однако в составленный Леонардо план без его ведома были внесены коррективы, приведшие к обвалу стен канала из-за бури, повлекшей гибель 80 рабочих, вследствие чего казне был нанесен ущерб более чем на 7000 дукатов[123].

Несмотря на неудачу этого предприятия, Леонардо получил не менее важный правительственный заказ: в октябре 1503 г. ему поручили расписать стену зала Совета пятисот во дворце Синьории. По словам Вазари, решившись взяться за это дело, Леонардо начал делать картон в Папском зале при церкви Санта Мария Новелла, «изобразив на этом картоне историю про Никколо Пиччинини, военачальника герцога Филиппо Миланского и нарисовав группу всадников, сражающихся за знамя, вещь, которая была признана выдающейся и выполненной с большим мастерством из-за удивительнейших наблюдений, примененных им в изображении этой свалки, ибо в этом изображении люди проявляют такую же ярость, ненависть и мстительность, как и лошади, из которых две переплелись передними ногами и сражаются зубами с не меньшим ожесточением, чем их всадники, борющиеся за знамя; при этом один из солдат, вцепившись в него руками и всем туловищем на него налегая, пускает свою лошадь вскачь и, обернувшись лицом назад, хватается за древко знамени, стараясь силой вырвать его из рук остальных четырех. Двое из них защищают его каждый одной рукой и, высоко замахнувшись другой, держащей меч, пытаются перерубить древко, между тем как старый солдат в красной шапке с воплем держит одной рукой древко, а другой – с высоко поднятой кривой саблей готовит бешеный удар, чтобы сразу отрубить обе руки тех двух, которые, скрежеща зубами, со свирепейшим видом пытаются отстоять свое знамя. Помимо всего этого, на земле между ног лошадей есть две изображенные в ракурсе и дерущиеся фигуры, на одну из которых, лежащую, вскочил солдат, который поднял руку как можно выше, чтобы с тем большей силой поразить соперника в горло кинжалом и его прикончить, другой же, придавленный руками и ногами первого, делает все возможное, чтобы избежать смерти. И не выразить словами, как у Леонардо нарисованы одежды солдат, которые он изобразил самым разным образом. Таковы же и гребни на их шлемах, и прочие украшения, не говоря о невероятном мастерстве, проявленном им в формах и очертаниях лошадей, игру мышц и упругую красоту которых Леонардо передавал лучше любого другого мастера. Говорят, что для рисования этого картона он смастерил хитроумнейшее сооружение, которое, зажав его, поднималось, а опустившись, отпускало»[124].

Подготовка проекта, включавшая создание картона, который, по условиям договора, должен был быть закончен к февралю 1505 г., и возведение лесов, продолжалась более полутора лет. Но первый же день работы над фреской оказался предвестником краха творческого замысла. Леонардо писал: «В шестой день июня 1505 года, в пятницу, ровно в тринадцать часов я начал наносить краску во Дворце. В тот момент, когда я взялся за кисть, разразилась буря и ударил городской колокол, созывая народ. Картон треснул, хлынула вода, и разбился подставленный сосуд. И сразу же разразилась буря, и до вечера хлестал проливной дождь, и было темно, как ночью»[125]. Как и в случае с «Тайной вечерей», проект был погублен художественными инновациями художника. Если верить Вазари, задумав писать маслом по стене, Леонардо для подготовки стены составил такую грубую смесь, что она по мере того, как он продолжал роспись этого зала, стала стекать, и он бросил работу, видя, как она портится[126]. Паоло Джовио отнес неудачу Леонардо на счет недостатков штукатурки, которая осыпалась под красками, разведенными на масле, несмотря на все старания наложить их как можно лучше[127]. Более полно раскрывает причины «Аноним Гаддиано», сообщая, что «из Плиния он почерпнул сведения о гипсе, по которому он стал писать красками. Но он нехорошо обдумал это дело. В первый раз он употребил этот гипс для картины, которую писал в Зале папы. Перед тем как исполнить картину на стене, он раздул в углях большой огонь, который должен был вытянуть влагу из названного материала и высушить его. Потом он принялся за свою картину в зале, причем внизу, куда достигал огонь, стена была суха, но вверху, куда, вследствие большого расстояния, жар не достигал, стена была сыра»[128]. Работа над фреской продолжалась почти год, до мая 1506 г., но не была завершена.

Сохранились сделанные Леонардо эскизы фрагментов и копии этого произведения, известного как «Битва при Ангьяри» (произошла между флорентийцами и миланцами в июне 1440 г.). Наиболее известны так называемая Тавола Дориа (Tavola Doria), написанная в начале XVI в. (находится в частной коллекции), и рисунок начала XVII в., атрибутируемый голландскому художнику Питеру Паулю Рубенсу (Париж, Лувр)[129], которые представляют схватку двух вооруженных всадников. Что касается оригинальной работы Леонардо, то считается, что поверх нее в ходе очередной реконструкции зала Совета в 1565 г. Вазари написал фреску «Битва при Марчиано».

Зал Совета пятисот Леонардо должен был расписывать вместе с Микеланджело Буонарроти. Вазари пишет, что Содерини, «видя великий талант Микеланджело, поручил ему расписать другую часть зала, что и стало причиной его соревнования с Леонардо, в которое он вступил, взявшись за создание фрески на сюжет войны флорентийцев с пизанцами»[130].

Хотя Микеланджело был почти на четверть века моложе Леонардо, он не упускал случая критически оценить его произведения, а проще говоря, позлословить на его счет. «Аноним Гаддиано» рассказывает: «Однажды Леонардо проходил вместе с Дж. да Гавиной мимо церкви Santa Trinita, где на скамьях Спини собралось несколько мирных граждан, рассуждавших об одном эпизоде из Данте. Они позвали Леонардо, прося, чтобы он объяснил им этот эпизод. Как раз в то время тем же местом проходил Микеланджело, и так как кто-то позвал и его, Леонардо сказал, чтобы за объяснением обратились к Микеланджело. Это показалось Микеланджело насмешкою, и потому он гневно ответил: “Объясни-ка ты, ты, который сделал проект бронзового коня, но не смог вылить его и, к стыду своему, оставил его недоделанным”. Сказав это, он повернулся к нему спиною и пошел. Леонардо остался на месте, покраснев от сказанных ему слов. Но Микеланджело, желая уязвить его еще раз, сказал: “И эти тупоголовые миланцы могли поверить тебе”»[131]. В начале 1504 г. Леонардо вместе с другими художниками входил в комиссию, которой было поручено определить место установки созданной Микеланджело статуи Давида: члены комиссии рекомендовали установить монумент рядом с дворцом Синьории, хотя Леонардо предлагал поставить его под лоджией Ланци. Так что отношения между ними могли испортиться до того, как им была поручена работа над росписью зала Совета пятисот.

За несколько месяцев до заключения контракта на написание «Битвы при Ангьяри» относится начало работы над «Моной Лизой», или «Джокондой» (1503–1506, Париж, Лувр)[132], о чем известно из датированной октябрем 1503 г. записи секретаря флорентийской канцелярии Агостино Веспуччи на полях издания писем Цицерона (1477), которое хранится в библиотеке Гейдельбергского университета[133]. По поводу этой работы Вазари писал, что «Леонардо взялся написать для Франческо дель Джокондо портрет его жены, Моны Лизы, и, потрудившись над ним четыре года, так и оставил его незавершенным. ‹…› Изображение это давало возможность всякому, кто хотел постичь, насколько искусство способно подражать природе, легко в этом убедиться, ибо в нем были переданы все мельчайшие подробности, какие только доступны тонкостям живописи. Действительно, в этом лице глаза обладали тем блеском и той влажностью, какие мы видим в живом человеке, а вокруг них была сизая красноватость и те волоски, передать которые невозможно без владения величайшими тонкостями живописи. Ресницы же благодаря тому, что было показано, как волоски их вырастают на теле, где гуще, а где реже, и как они располагаются вокруг глаза в соответствии с порами кожи, не могли быть изображены более натурально. Нос, со всей красотой своих розоватых и нежных отверстий, имел вид живого. Рот, с его особым разрезом и своими концами, соединенными алостью губ, в сочетании с инкарнатом лица, поистине казался не красками, а живой плотью. А всякий, кто внимательнейшим образом вглядывался в дужку шеи, видел в ней биение пульса, и действительно, можно сказать, что она была написана так, чтобы заставить содрогнуться и испугать всякого самонадеянного художника, кто бы он ни был. Прибег он также и к следующей уловке: так как мадонна Лиза была очень красива, то во время писания портрета он держал при ней певцов, музыкантов и постоянно шутов, поддерживавших в ней веселость, чтобы избежать той унылости, которую живопись обычно придает портретам, тогда как в этом портрете Леонардо была улыбка настолько приятная, что он казался чем-то скорее божественным, чем человеческим, и почитался произведением чудесным, ибо сама жизнь не могла быть иной»[134].

А.Л. Волынский, комментируя строки Вазари, писал: «…Я считаю это описание, в смысле передачи внешних особенностей, в высшей степени характерным и притом чуть ли не единственным описанием, дошедшим до нас от современников Леонардо да Винчи. Лиловатые жилки, нежно-розовые ноздри, удивительный артистический эффект, дающий иллюзию пульсации в шее, – но за этими словами я не вижу все-таки души Джоконды, как не видел ее и Вазари. Заметьте при этом следующие странности – он даже не упоминает о высоком выпуклом лбе Джоконды, почти преувеличенно высоком лбе, неженственной подробности, в которой сказалось нечто очень важное и серьезное. Затем, дальше, описывая ресницы, Вазари не упоминает, что Джоконда без бровей, – необычайно характерная деталь, которая долго не обращала на себя внимания и была впервые отмечена Стендалем. Вазари ничего не говорит о волосах Джоконды, не оттеняет гениального мастерства Леонардо в создании ее бесподобных, притягательных рук. Не отмечен и костюм Джоконды в мелких сборках и складках, представляющих изящное, утонченное подражание классическим складкам. Наконец, что всего важнее, Вазари не объясняет характера ее лица, ее неподвижной, смущающей улыбки. При этом все рассуждение Вазари основано на крупной ошибке, будто Леонардо да Винчи, созидая Джоконду, точно следовал природе. Талантливый биограф представителей итальянского искусства не сознает, что, при всей научности приемов, Леонардо да Винчи именно в этом произведении является таинственным кудесником, каким-то холодным мечтателем, превратившим живую человеческую натуру в демоническую химеру»[135].

Судьба «Моны Лизы» после смерти Леонардо неясна. С одной стороны, аналогичный портрет фигурировал в описи имущества одного из его учеников – Джана Джакомо Капротти, по прозвищу Салаи [1480–1524], датированной 1525 г., с другой стороны, известно, что «Мону Лизу» за 4000 золотых крон приобрел Франциск I[136], после чего она находилась в Фонтенбло и Версале, а с конца XVIII столетия – в Лувре. Высказывались и предположения, что на этом портрете была изображена не жена флорентийского торговца Франческо дель Джокондо, неаполитанка Лиза Герардини, а одна из любовниц Джулиано Медичи, младшего сына Лоренцо Великолепного, основывающиеся на словах Антонио де Беатиса, что по его настоянию Леонардо написал портрет некоей флорентийской дамы. В качестве предполагаемых кандидаток назывались Костанца д’Авалос, Пачифика Брендано, Изабелла Гуаланда, однако ни одна из этих кандидатур не выдерживает критики, так как ни одна из упомянутых дам не жила во Флоренции[137].

К 1505 г. относятся наблюдения Леонардо над механикой полетов. «Большая птица первый начнет полет со спины исполинского лебедя, наполняя вселенную изумлением, наполняя молвой о себе все писания – вечной славой гнезду, где она родилась», – говорится в Туринском кодексе (T. fol. 18r)[138]. Здесь также имеется запись о «хищной птице» (il cortone uccello di rapina), которую он видел на пути во Фьезоле, возле местечка Барбига, в пятом году, 14 марта (T. fol. 28r)[139]. Возле Фьезоле расположена гора Монте-Чечери, а так как на старофлорентийском диалекте «чечеро» означало «лебедь», благодаря этой игре слов можно сделать вывод, что Леонардо планировал осуществить с ее вершины («спины исполинского лебедя») полет летательного аппарата («большая птица»), записи о котором сохранились в его кодексах, но, по всей вероятности, закончились неудачей[140].

Летом 1506 г. из-за возобновления тяжбы с монахами братства Непорочного Зачатия вокруг «Мадонны в скалах», инициированного за три года до этого Амброджио де Предисом, Леонардо отправился в Милан. Флорентийское правительство согласилось предоставить ему отпуск на три месяца, угрожая в противном случае взыскать штраф в размере 150 флоринов, так как он уже получил аванс за «Битву при Ангьяри». 140 лир ему было выплачено 28 февраля 1504 г.; 35 флоринов – 4 мая 1504 г. (согласно контракту, предусматривавшему, что он должен получать по 15 флоринов за каждый месяц работы над картоном); 30 июня 1504 г. – 45 флоринов; 210 лир – 31 октября 1504 г. (не считая оплаты подготовительных работ)[141]. К тому же отношения Леонардо с гонфалоньером складывались не лучшим образом. Вазари пишет, что когда Леонардо пришел в банк за ежемесячно получаемым от Содерини содержанием, кассир хотел выдать ему несколько кульков с грошами, от которых он отказался со словами: «Я не грошовый живописец». В другой раз Содерини обвинил художника в недобросовестности, после чего Леонардо занял денег у друзей и пошел возвращать выплаченную ему сумму, но гонфалоньер ее не принял[142].

Так как миланский суд обязал Леонардо завершить работу над вторым (лондонским) вариантом «Мадонны в скалах», он не смог вовремя вернуться из Милана во Флоренцию. Французский наместник маршал Шарль д’Амбуаз (племянник кардинала д’Амбуаза) 18 августа 1506 г. написал членам Синьории: «Так как мы еще нуждаемся в маэстро Леонардо, чтобы завершить некоторую работу, которая уже была начата, он сделает ее, к большому удовольствию Ваших Превосходительств, и мы просим сделать так, чтобы продлить время, которое дано упомянутому маэстро Леонардо, несмотря на данное им обещание, с целью того, чтобы он мог задержаться в Милане и в указанное время выполнить некоторую нашу работу»[143]. 28 августа Синьория направила маршалу д’Амбуазу и вице-канцлеру Милана Джаффредо Карольи письмо, в котором Леонардо разрешалось остаться в Милане до конца сентября. После того как Леонардо не прибыл к назначенному сроку, нависла угроза наложения секвестра на его банковский счет, а гонфалоньер 9 октября отправил французскому наместнику письмо, в котором просил не предоставлять ни одного лишнего дня Леонардо, который «ведет себя не так, как подобает, с этим государством: потому что он взял большую сумму денег и едва положил начало большому труду, который должен был сделать, и по благосклонности Вашей Светлости уже стал должником», а также потребовал более не ходатайствовать о нем, так как это нанесет ущерб всеобщему благу[144]. Затем более чем на два месяца наступило затишье, пока 16 декабря д’Амбуаз вновь не обратился с письмом к Синьории, в котором дал лестную оценку работам Леонардо и обещал не препятствовать его возвращению в родной город.

В конце концов в конфликт пришлось вмешаться Людовику XII. 12 января 1507 г. флорентийский посол во Франции Франческо Пандольфини сообщал Синьории: «…Этим утром, когда находился в присутствии христианнейшего короля, Его Величество подозвал меня, сказав: “Ваша Синьория должна оказать мне услугу. Я желаю нанять их художника, мастера Леонардо, который находится в Милане, чтобы он сделал для меня некоторые вещи. Пусть Синьория побеспокоится и прикажет ему тотчас поступить ко мне на службу и не покидать Милан до моего приезда. Он хороший мастер, и я желаю иметь несколько картин его руки. Так что напишите во Флоренцию, чтобы добиться этого результата, и сделайте это быстро, чтобы мне прислали письмо, которое будет отправлено в Милан». Пандольфини посоветовал королю лично распорядиться насчет Леонардо, если он пребывает в Милане, а если находится во Флоренции, пообещал отправить его в Милан. «Во время беседы, – продолжает Пандольфини, – я спросил у короля, какие работы он хотел бы поручить Леонардо, и он ответил: “Несколько небольших мадонн и еще что-нибудь, что придет мне в голову. И возможно, я также предложу ему написать мой портрет”». 14 января Людовик XII направил послание членам Синьории, в котором вежливо, но твердо заявил: «Из-за того что мы нуждаемся в работах маэстро Леонардо да Винчи, живописца из вашего города Флоренции, и имеем намерение поручить ему сделать своей рукой некоторые произведения, немедленно после того, как мы прибудем в Милан, что, с Божьей помощью, вскоре произойдет, мы просим вас так сердечно, как только можем сделать, чтобы вы пожелали удовольствоваться тем, что упомянутый маэстро Леонардо поработает на нас некоторое время, чтобы завершить произведение, которое мы намереваемся ему поручить. И тотчас после того, как вы получите все письма, напишите ему, чтобы до нашего прибытия в Милан он не уезжал оттуда; и пока он нас там ожидает, мы будем с ним общаться и обсуждать произведение, которое собираемся ему поручить; однако напишите ему, чтобы он не уезжал из упомянутого города до нашего прибытия, как я уже говорил вашему послу, для того чтобы он написал вам; и, сделав это, вы доставите нам очень большое удовольствие»[145].

Под давлением своего союзника Синьория смягчила тон, согласившись 22 января в письме к Леонардо удовлетворить просьбу французского короля. Через три месяца маршал д’Амбуаз распорядился вернуть Леонардо виноградник у монастыря Сан Витторио, а Людовик, встретившийся с Леонардо в Милане, предоставил ему право получения дохода с 12 унций воды в канале Святого Христофора, однако из-за засухи воспользоваться королевским даром оказалось не так просто, о чем свидетельствует набросок письма Леонардо к председателю совета по делам каналов, сохранившийся в Атлантическом кодексе (fol. 372v).

Тогда же были сделаны шаги к разрешению конфликта вокруг «Мадонны в скалах»: монахи братства Непорочного Зачатия по завершении работы над картиной в 1507–1508 гг. должны были выплатить Леонардо и Амброджио де Предису обещанную в 1483 г. премию в двукратном размере (200 лир)[146]. В последний момент разногласия по поводу ее размера возникли уже между художниками, но после того как они были урегулированы, Амброджио де Предис получил разрешение написать для продажи третью копию картины, однако неизвестно, воспользовался ли он этим разрешением. Вторая копия картины с 1508 по 1781 г. находилась в церкви Сан Франческо Гранде, а вскоре после ликвидации братства была куплена шотландским живописцем Г. Гамильтоном и привезена в Великобританию, где находилась сначала в частных коллекциях, а с 1880 г. – в Лондонской национальной галерее[147].

Осенью 1507 г. Леонардо на некоторое время вернулся во Флоренцию, чтобы возбудить дело о наследстве, оставленном ему скончавшимся дядей Франческо – земельном наделе под названием il botro, которое, видимо, было куплено дядей на деньги Леонардо. Права на него оспаривали сыновья Пьеро да Винчи от третьего и четвертого браков, которые после смерти отца в 1504 г. поделили отцовское наследство без участия Леонардо, отстраненного от наследования из-за внебрачного происхождения. Согласно семейному соглашению между братьями да Винчи, заключенному в 1492 г., они стали претендовать на наследство Франческо, хотя тот после смерти старшего брата Пьеро пересмотрел свое завещание в пользу Леонардо.

Уезжая из Милана, Леонардо заручился рекомендательными письмами французского короля, назначившего его придворным живописцем и инженером, и маршала д’Амбуаза, но они не помогли ускорить судебный процесс, так же как и письмо Леонардо к кардиналу Ипполито I д’Эсте, брату мантуанской маркграфини, направленное 18 сентября или октября 1507 г. с жалобой на одного из братьев, Джулиано да Винчи, не желавшего соблюдать завещание дяди, а также с просьбой повлиять на Рафаэля Иеронимо, которого гонфалоньер Содерини уполномочил довести этот судебный процесс до завершения к празднику Всех Святых (1 ноября). Из черновика письма Леонардо, также сохранившегося в Атлантическом кодексе (fol. 317r), которое, по всей видимости, предназначалось маршалу д’Амбуазу и было отправлено весной 1508 г. с Салаи, выясняется, что он надеялся завершить судебную тяжбу с братьями и вернуться в Милан к Пасхе, а также обещал привезти с собой две картины разного размера с изображением Богородицы, которые начал писать для Людовика XII[148]. Какие именно произведения имел в виду Леонардо, точно неизвестно, как и то, сумел ли он на этот раз довести начатые работы до конца.

В это время его внимание поглощали исследования по анатомии, зафиксированные в большом количестве рисунков, которой он занимался в Милане и Павии вместе с молодым профессором Марко Антонио делла Торре, после того как вернулся из Флоренции, так и не дождавшись завершения тяжбы с братьями. Среди других интересов Леонардо в те годы были геология, водные ресурсы, оптика. В качестве художника-декоратора он получал от Амбуаза 400 скудо в год. Кроме того, Леонардо был сделан заказ на изготовление монументального надгробия Джану Джакомо Тривульцио, маршалу Франции и бывшему французскому наместнику в Милане, предварительная смета на который, сохранившаяся в Атлантическом кодексе, составила 2924 дуката, но так и осталась на бумаге[149].

Возможно, к третьему пребыванию Леонардо в Милане относится работа над картиной «Леда и лебедь», сюжет которой основан на древнегреческом мифе о дочери этолийского царя Леде, соблазненной верховным богом Зевсом в образе лебедя. Картина известна по копиям, сделанным в начале XVI в., которые даны в двух вариантах: обнаженная стоящая Леда, обнимающая лебедя, и обнаженная коленопреклоненная Леда в окружении детей[150]. Эскизы Леды сохранились в бумагах Леонардо, но оригинал картины утерян.

Среди поздних работ Леонардо следует отметить портрет Иоанна Крестителя (ок. 1509–1517, Париж, Лувр)[151], написанный в технике sfumato, на котором улыбающийся святой, с женственными чертами лица, представлен по пояс, наполовину обнаженным; правая рука, устремленная вверх от локтя, с вытянутым большим и указательным пальцами, придерживает длинный посох, увенчанный крестом. Как отмечал А.Л. Волынский, «этот образ, выступающий ослепительным видением на темном фоне, как бы воплощает всю душу Леонардо да Винчи, с ее яркою игрою научного света и бездн густого мрака. Это ее бесподобный символ. Проницательный ум, тонкая, болезненно-изысканная чувственность, улыбка, полная непобедимого скептицизма, высота одинокого полета к холодному фантастическому небу – это именно душа Леонардо да Винчи, перевоплощенная в образ юного Иоанна Крестителя…»[152]. К аналогичной интерпретации склонялся К. Кларк, считавший, что «святой Иоанн для Леонардо – вечный знак вопроса, носитель величайшей тайны мироздания. Тем самым он превращается в двойника Леонардо, в дух, который стоит у него за спиной и подбрасывает ему неразрешимые загадки»[153].

Еще одну вариацию на эту тему представляет картина «Святой Иоанн в пустыне» (ок. 1513–1519, Париж, Лувр)[154], в левой части которой изображена долина с горой и частью реки; в правой части помещена в полный рост фигура сидящего под деревом Иоанна Крестителя, одетого в набедренную повязку и левой рукой придерживающего посох, а указательным пальцем приподнятой правой руки указывающего направо, предвосхищая грядущего Христа. Прическа Иоанна на этой картине соответствует прическе Иоанна на поясном портрете, но выражение лица более серьезно. В XVII в. «Святой Иоанн в пустыне» был подвергнут переделке, в результате ему были приданы атрибуты античного бога Вакха. Под этим названием картина известна в настоящее время.

После смерти маршала д’Амбуаза в 1511 г. положение французов в Северной Италии осложнилось. Римский папа Юлий II (1503–1513), на протяжении нескольких лет бывший союзником Людовика XII, изменил вектор политики, организовав против короля Франции Священную лигу, в которую вошли Венеция, Испания, Швейцария, Англия и Священная Римская империя. Вскоре после гибели нового французского наместника Гастона де Фуа в битве под Равенной (1512) французам пришлось оставить Милан, где союзники в конце того же года водворили Массимилиано Сфорцу (1512–1515), старшего сына Лодовико Моро. Леонардо, скомпрометированный сотрудничеством с французами, не задержался при его дворе, тем более что вскоре ему представился случай сменить покровителя.

В феврале 1513 г. Юлий II скончался, и на его место был избран кардинал Джованни Медичи – второй сын Лоренцо Великолепного, принявший имя Лев X (1513–1521). По приглашению брата нового понтифика Джулиано Медичи Леонардо 24 сентября того же года в сопровождении своих учеников Франческо Мельци [1493–1570], Салаи, Лоренцо и Фанфойи отправился в Рим, о чем имеется запись в Парижском кодексе E (fol. 1r). Хотя художнику была выделена студия в папской вилле Бельведер, отношение к нему, по всей видимости, было прохладным. Вазари рассказывает, что, «получив как-то заказ от папы, он тотчас же начал перегонять масла и травы для получения лака, на что папа Лев заметил: “Увы! Этот не сделает ничего, раз он начинает думать о конце, прежде чем начать работу”»[155]. Достоверность рассказа Вазари может подтвердить одна из записей Леонардо в Парижском кодексе H, которая гласит: «Озаботься итогом. Прежде всего подумай о том, чем дело кончится» (fol. 139v)[156]. Впрочем, папа, видно, поторопился в своих суждениях, так как со слов Вазари известно, что за время пребывания в Риме Леонардо успел написать две картины, изображавшие Мадонну и младенца, для папского датария Бальдассаре Турини. Как бы то ни было, отношения Леонардо с Львом X не сложились: позже в его записях, вошедших в Атлантический кодекс, появится пессимистическая фраза: «Медичи меня создали и разрушили»[157].

По всей видимости, проблема заключалась в том, что в Риме Леонардо занялся конструированием параболических зеркал для отражения солнечной энергии, но вступил в конфликт с немецкими ассистентами Георгом и Иоганном. Камнем преткновения между Леонардо и одним из мастеров, Георгом, стал вопрос о заработной плате: он получил 7 дукатов, но утверждал, что ему было обещано 8 дукатов, а кроме того, хотел забрать в Германию некоторые металлические модели, чего Леонардо не разрешил ему сделать. Тогда Георг, пренебрегая служебными обязанностями, устроил в своей комнате мастерскую и стал выполнять другие заказы. Инициатор этого конфликта, мастер Иоганн, рассматривавший Леонардо как конкурента в борьбе за благосклонность Джулиано Медичи, также организовал собственную мастерскую, куда переманил Георга и стал производить зеркала для продажи на ярмарках. В довершение всего Иоганн попытался дискредитировать анатомические изыскания Леонардо, после чего папа запретил проводить их. Художник был вынужден обратиться с письмом к Джулиано Медичи, в котором дал свою интерпретацию произошедшего конфликта: черновик этого письма сохранился в Атлантическом кодексе (fol. 247v)[158]. Ситуация осложнялась тем, что 9 января 1515 г. Джулиано, вскоре получивший титул герцога Немурского, уехал в Савойю, чтобы вступить в брак с савойской принцессой Филибертой, теткой Франциска I, который 1 января 1515 г. сменил на французском троне своего тестя Людовика XII. Франциск вернулся к проекту установления французского господства в Ломбардии и в том же году вторгся в Северную Италию, одержав победу над швейцарскими наемниками Массимилиано Сфорцы в битве при Мариньяно, благодаря которой Милан вновь перешел в руки французов.

По словам Вазари, когда в связи с прибытием короля в Милан «Леонардо попросили сделать какую-нибудь диковинную вещь, он сделал льва, который мог пройти несколько шагов, затем у него раскрывалась грудь, и он оказывался весь полон лилий»[159]. Этот же рассказ повторяет Ломаццо, сообщающий, что демонстрация льва имела место в Лионе. В связи с этим возникает вопрос о датировке этого события, так как одни исследователи относят его к 1515 г.[160], а другие – к 1517–1518 гг., когда Леонардо уже находился во Франции[161]. Показательно, что лилия была гербом французских королей, а лев считался символом Флоренции, где в 1512 г. была восстановлена власть дома Медичи. Возможно, это был своеобразный намек на профранцузский внешнеполитический курс Льва X, который он с переменным успехом проводил до 1521 г. Его кульминацией стала встреча папы с Франциском I в Болонье в декабре 1515 г., в ходе которой был урегулирован вопрос о статусе французской церкви и ее отношении к папскому престолу, закрепленном Болонским конкордатом 1516 г. На встрече в Болонье присутствовал и Леонардо, по всей видимости лично познакомившийся с новым французским монархом. Через несколько месяцев его пригласили к французскому двору[162]. Леонардо решил воспользоваться этим приглашением, после того как в марте 1516 г. скончался Джулиано Медичи и он остался без покровителя при папском дворе.

В конце 1516 г. вместе с Франческо Мельци он переехал во Францию, где поселился на вилле Клу, поблизости от королевского замка Амбуаз. Обязанности Леонардо были не слишком обременительны: он декорировал несколько придворных праздников, разработал проект комплекса дворцов и каналов в Роморантене (как всегда, оставшийся нереализованным). Франциск I, назначив ему ежегодное содержание 1000 экю, хотел заказать картину с изображением св. Анны, но Леонардо, по замечанию Вазари, отделывался одними словами.

Антонио де Беатис, посетивший Леонардо в Клу 10 октября 1517 г. вместе с кардиналом Лодовико Арагонским, писал: «Синьор (кардинал. – Д.Б.) со мной и другими отправился в одно из предместий, чтобы увидеть Леонардо да Винчи, флорентинца, старца в возрасте более семидесяти лет, самого превосходного живописца в наше время, который показал Его Превосходительству три картины, на одной из которых флорентийская женщина, написанная с натуры по настоянию Джулиано Медичи Великолепного. Другая картина очень хорошо изображает молодого Иоанна Крестителя и [еще] одна – Мадонну и Младенца, которые сидят на коленях святой Анны, и очевидно, что от него вряд ли можно ожидать более красивой вещи, так как его правая рука парализована. Он подготовил одного миланца (Франческо Мельци. – Д.Б.), который работает достаточно хорошо, и хотя маэстро Леонардо не может накладывать цвета с той легкостью, как обычно, он пригоден для того, чтобы готовить рисунки и обучать других. Этот благородный человек составил анатомию так замечательно, с такими рисунками членов, мускулов, нервов, кровеносных сосудов, суставов, внутренностей и всего доступного изучению в мужском и женском теле, что ни один другой человек еще никогда не делал ничего подобного. Мы видели это собственными глазами, и он сказал нам, что занимался анатомией над тридцатью с лишком трупами мужчин и женщин всякого возраста. Он написал также о природе воды, о разных машинах и других вещах, согласно тому, что ему сообщалось, бесчисленное множество томов, написанных на простонародном языке, которые, когда они увидят свет, окажутся полезными и весьма замечательными»[163].

Из упомянутых Антонио де Беатисом картин Леонардо две можно отождествить с поясным портретом Иоанна Крестителя и «Мадонной с младенцем и св. Анной». Труднее идентифицировать портрет «флорентийской дамы», который обычно отождествляют с «Моной Лизой», хотя этому мешает как названное Беатисом имя заказчика картины, противоречащее данным Вазари, так и то, что покровительством Джулиано Медичи Леонардо пользовался с 1513 г., в то время как запись Агостино Веспуччи свидетельствует о том, что работа над портретом «Моны Лизы» была начата в 1503 г.

Что касается анатомических рисунков Леонардо, Вазари писал, что «на этих рисунках он изображал все кости, а затем по порядку соединял их сухожилиями и покрывал мышцами: первыми, которые прикреплены к костям, вторыми, которые служат опорными точками, и третьими, которые управляют движениями, и тут же в разных местах он вписывал буквы, написанные неразборчивым почерком, левой рукой и навыворот, так что всякий, у кого нет навыка, не может их разобрать, ибо читать их можно не иначе как с зеркалом. Большая часть этих листов с человеческой анатомией находится в руках миланского дворянина Франческо Мельци, который во времена Леонардо был очень красивым и очень любимым им юношей, в то время как ныне – он красивый и милый старик, который очень дорожит этими листами и хранит их как реликвию наряду с портретом блаженной памяти Леонардо»[164].

Один из портретов художника, находящийся в Виндзоре и датируемый серединой XVI в., представляет профиль длинноволосого человека с бородой примерно пятидесяти лет. Другой, хранящийся в Турине и известный с середины XIX в., изображает лицо мужчины преклонного возраста, поэтому его, как правило, относят к последним годам жизни Леонардо. «Несколькими штрихами карандаша обозначены волнистые волосы и борода, обрамляющие лицо, которое выступает с какой-то резкой силою. Обнаженный лоб взборожден морщинами; густые брови покрывают верхнее веко; окруженные синевой глаза повелительно устремлены, а складка над носом указывает на сосредоточенное внимание; нижняя губа выражает презрение, а опущенные углы рта образуют скорбную складку. Это голова старого орла, привыкшего к грандиозным полетам и утомленного от слишком частого созерцания солнца» – так охарактеризовал «туринский портрет» Леонардо Г. Сеайль[165].

Уверенности в том, что это автопортрет, а не эскиз к одной из картин, нет, хотя, быть может, именно его позднее описывал Ломаццо в трактате «Идея художественного храма»: «Голова его была покрыта длинными волосами, брови были такие густые и борода такая длинная, что он казался подлинным олицетворением благородной учености, каковой уже раньше были друид Гермес и древний Прометей»[166]. По словам К. Кларка, даже этот портрет – единственный, который он считал подлинным, «на удивление неинформативен», а многочисленные его портреты в профиль – это «лишь копии, которые с течением времени отходили все дальше от оригинала, превращаясь в идеализированные портреты мудреца»[167]. Так называемый луканийский портрет Леонардо, на котором изображен мужчина средних лет в черной шапке, датируется началом XVII в., а его копия, написанная Дж. Макферсоном, относится к 1770-м гг.

23 апреля 1519 г. в присутствии королевского нотариуса Гийома Боро Леонардо продиктовал завещание, в соответствии с которым оставил свои рукописи и книги Мельци, назначенному душеприказчиком и наследником неизрасходованной части пенсии, которую король выплачивал Леонардо; часть виноградника у монастыря Сан Витторио он завещал жившему там Салаи, другую часть – слуге Батисте де Виланису, который также получил принадлежавшее Леонардо «право над водою» в миланском канале Святого Христофора и мебель из Клу. Сводные братья Леонардо получили по завещанию 400 дукатов, которые он оставил на хранение в церкви Санта Мария Нуова во Флоренции[168]. Правда, «Аноним Гаддиано» утверждал, что там оставалось не более 300 дукатов[169].

Вазари описывает смерть Леонардо следующим образом: «Он проболел многие месяцы и, чувствуя приближение смерти, стал усердно изучать все, что касалось религии, истинной и святой христианской веры, а засим с обильными слезами исповедался и покаялся и, хотя и не в силах был стоять на ногах, все же, поддерживаемый руками друзей и слуг, пожелал благоговейно причаститься св. даров вне своей постели. Когда же прибыл король, который имел обыкновение часто и милостиво его навещать, Леонардо из почтения к королю, выпрямившись, сел на постели и, рассказывая ему о своей болезни и о ее ходе, доказывал при этом, насколько он был грешен перед Богом и перед людьми тем, что работал в искусстве не так, как подобало. Тут с ним случился припадок, предвестник смерти, во время которого король, поднявшись с места, придерживал ему голову, дабы этим облегчить страдания и показать свое благоволение. Божественнейшая же его душа, сознавая, что большей чести удостоится она не может, отлетела в объятиях этого короля»[170].

Репрезентация кончины Леонардо, созданная Вазари, стала весьма популярной и в 1818 г. послужила сюжетом для картины французского художника Ж. Энгра. Однако за четырнадцать лет до создания этого полотна К. Аморетти доказал, что она является историографическим мифом[171]. Ничего подобного не сообщает Мельци, очевидец кончины Леонардо 2 мая 1519 г., который описал ее в отправленном во Флоренцию письме к сводным братьям художника 1 июня. В то же время из документов королевской канцелярии следует, что в день смерти Леонардо король находился не в замке Амбуаз, а в Сен-Жермен-ан-Лэ и, видимо, получил известие о смерти художника от Мельци, о чем свидетельствует четверостишие, приведенное в «Гротесках» Ломаццо:

Плакал Франциск, король Франции,

Когда Мельци ему сказал, что умер

Винчи, который в то время, когда в Милане проживал,

Вечерю, которая все другие работы превзошла, написал[172].

Возможно, легенда о кончине гения на руках короля возникла потому, что Франциск относился к Леонардо с большим почтением и впоследствии, по свидетельству скульптора Бенвенуто Челлини [1500–1571], говорил, что на свете вряд ли нашелся еще один человек, который также разбирался бы в скульптуре, живописи и архитектуре и был бы при этом «величайшим философом»[173]. Могила Леонардо в церкви Святого Флорентина, где он был погребен, согласно завещанию, в августе 1519 г., была разграблена после революции 1789–1794 гг.; предполагаемые его останки были найдены в 1860-х гг. и захоронены в часовне Святого Губерта в Амбуазском замке.

Мы привели основные факты творческой биографии Леонардо, но даже простое перечисление их порождает ряд вопросов, наиболее важным из которых является вопрос, можем ли мы в свете этих фактов дать цельную реконструкцию его личности. С одной стороны, его биографы щедро предоставляют информацию для этого. «…Он был прекрасен собою, пропорционально сложен, изящен, с привлекательным лицом. Он носил красный плащ, длиною всего до колен, хотя тогда были в моде длинные одежды. До середины груди ниспадала прекрасная борода, вьющаяся и хорошо расчесанная», – писал «Аноним Гаддиано»[174]. Вазари дополнил этот портрет сообщением, что он мог укротить даже безумную ярость и был настолько силен, что правой рукой мог смять, как свинец, прикрепленное к стене железное кольцо или согнуть конскую подкову, а также добавлял, что он привлекал друзей щедростью и поддерживал каждого из них, словно людей с выдающимися качествами. Особый интерес представляет его описание характера Леонардо: «…Он был настолько приятным в общении, что привлекал к себе души людей. Не имея, можно сказать, ничего и мало зарабатывая, он всегда держал слуг и лошадей, которых он очень любил предпочтительно перед всеми другими животными, с каковыми, однако, он обращался с величайшей любовью и терпеливостью, доказывая это тем, что часто, проходя по тем местам, где торговали птицами, он собственными руками вынимал их из клетки и, заплатив продавцу требуемую им цену, выпускал их на волю, возвращая им утраченную свободу. За что природа и решила облагодетельствовать его тем, что, куда бы он ни обращал свои помыслы, свой ум и свое дерзание, он в творениях своих проявлял столько божественности, что никогда никто не смог с ним сравняться в умении доводить до совершенства свойственные ему непосредственность, живость, доброту, привлекательность и обаяние»[175].

С другой стороны, даже признанные специалисты по эпохе Возрождения затруднялись дать психологическую характеристику личности Леонардо исходя из имеющегося источникового материала. Например, Я. Буркхардт писал, что «грандиозные контуры личности Леонардо мы обречены навек лишь отдаленно предполагать»[176]. К. Кларк охарактеризовал Леонардо как «Гамлета истории искусств», образ которого «каждому приходится создавать для себя заново»[177]. А.К. Дживелегов отмечал, что все факты скорее говорят о том, каким он хотел показать себя, чем о том, каким он был в действительности: «Мы никогда не застанем Леонардо за каким-нибудь непроизвольным поступком, за действием, совершенным в состоянии какого-нибудь аффекта. Он никогда не станет бросать досками в папу, пришедшего посмотреть не совсем оконченную работу, как делал Микеланджело, никогда не ударит кинжалом “между шейным и затылочным позвонком” досадившего ему человека, как Бенвенуто Челлини, никогда не запустит чернильницей в черта, как Лютер. Он всегда владеет собой и избегает всего, что похоже на эксцесс»[178].

Между тем еще в конце XIX в., когда психология только завоевывала статус самостоятельной научной дисциплины, французский профессор Г. Сеайль [1852–1922] опубликовал опыт психологической биографии Леонардо (1890). Однако, несмотря на основательное изложение его жизни и творчества, его оценки так и не вышли за рамки литературно-художественных рассуждений, в чем можно убедиться, приведя несколько примеров.

«Природа, кажется, любовно трудилась, чтобы в его лице проявить настоящего человека. В эпоху, страстно увлеченную красивыми линиями и формами, он прославился своей красотой, которая казалась не менее божественной, чем его гений (Вазари). Его тело, как его ум, казалось парадоксом. В нем соединялись сила и ловкость, изящество и величие. Столетием раньше он мог бы, если бы такая фантазия удовлетворяла его честолюбие, сделаться основателем какой-нибудь владетельной династии, наверно, был бы самым красивым и невозмутимым из итальянских кондотьеров. Красота его дополнялась всеми дарованиями, которые еще больше выделяют ее: он обладал всем, что она обещала. Согласно его собственным взглядам, можно сказать, что тело было первым шедевром его души. Будучи чудесным рассказчиком, он владел всеми тайнами этого тонкого искусства. Как красноречивый и остроумный собеседник, он оживлял беседу комическими анекдотами и неожиданными сопоставлениями; он умел вызывать улыбку на устах великосветских дам Флоренции и Милана и заставлял хохотать до упаду крестьян; наблюдая своих слушателей, читая их мысли на их лицах, он по своему желанию настраивал их души, увлекая их за собою. Как музыкант и поэт, он является одним из самых блестящих импровизаторов, когда он поет, аккомпанируя себе на лире (Вазари). Его гений и грация повторяют чудо бесконечной доброты Франциска Ассизского: животные подчиняются его непреодолимому очарованию. Он их любит, и они слушаются его. Он бесподобный наездник; самых диких коней он укрощает не только силою, но, – если можно так выразиться, – и убеждением. Прежде чем сделаться великим художником и ученым, Леонардо был уже самым совершенным кавалером эпохи Возрождения. ‹…›

Его дух, как его тело, показывает нам самые противоположные свойства, примеренные в одной душе целостностью всеобъемлющего гения. Изолированные анализом элементы не только не противопоставляются друг другу, но взаимно покрываются, проникают друг в друга и сливаются в удивительно сложную гармонию, которая сообщает его гению характерную своеобразность и удивительную отзывчивость.

Он ученый и мыслитель, а в то же время и художник. Он обладает упорной внимательностью наблюдателя и проницательностью аналитика, но вследствие воздействия художника на ученого он проявляет также способность мгновенно уловлять скрытые отношения, так что научные открытия становятся настоящим умственным творчеством. Он не отдается всецело наружному виду вещей, той игре света и оттенков, света и тени, которая радует глаз художника. Даже художественная сторона природы возбуждает в нем пытливость ученого. Его интересует при этом, так сказать, профессиональная сторона вопроса. Он все разлагает на составные части, доходит до элементов и старается открыть их соотношения. В сложности явлений он предусматривает простые законы, комбинирующие их. ‹…›

Вследствие благоприятных условий своей эпохи и благодаря своему гению Леонардо не подавлял в себе никаких человеческих свойств: он жил своей полнотой внутренней жизни. Он разлагает на составные части, чтобы вновь соединять, он изучает действительность, чтобы превзойти ее. Природа не только наставница, которой он повинуется; она для него соперница, он хочет сравняться с нею и победить ее. В анализе он ищет средств для понимания тайны творения…

Он не возмущается, не горячится; не чувствуется, чтобы в его душе бушевала буря, содрогания которой можно себе представить в душе Микеля Анджело. Его руки, не спеша и не ослабевая, стараются создать на полотне тонкие эффекты, проявление нежной и трепещущей жизни. Все чрезмерное и высокопарное несвойственно его натуре, противно ему, как недостаток вкуса, может быть, еще больше, как ошибочное понимание. В чрезмерной силе есть что-то негармоническое и грубое, а также и более поверхностное понимание вещей. Понимание есть умиротворение. Ирония, напротив, составляет один из оттенков, свойственных его проницательному уму и его тонкой чувствительности…

Его ирония не желчна и без всякой раздражительности; она совсем не походит на иронию наших реалистов, заставляющих сомневаться в благородных чувствах, изображая только ложь и карикатурность пошлых и низменных душ. У него же я нахожу стремление рассматривать вещи не только по внешнему их виду, а с более широкой и высокой точки зрения. Чаще всего довольствуется он констатированием фактов, но каким-нибудь неожиданным оборотом он выставляет их в новом свете и ярче показывает их значение. Благодаря своей более тонкой чувствительности и более проницательному уму он замечает то, что другие не видят, и он неожиданно указывает им на это»[179].

В характеристиках Сеайля присутствуют лишь начала психологического анализа личности Леонардо, который затемняется рассуждениями о свойствах его характера и о художественном гении. Иначе подошел к этой проблеме основоположник психоанализа З. Фрейд [1856–1939], который через 20 лет после Сеайля опубликовал статью «Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве» (1910), из которой мы приведем некоторые выдержки.

Показательно, что свою работу Фрейд начал с уже известной нам цитаты Я. Буркхардта: «Всесторонний гений, “которого очертания можно только предчувствовать, но никогда не познать”, он оказал неизмеримое влияние как художник на свое время; но уже только нам выпало на долю постичь великого натуралиста, который соединялся в нем с художником. Несмотря на то что он оставил нам великие художественные произведения, тогда как его научные открытия остались неопубликованными и неиспользованными, все же в его развитии исследователь никогда не давал полной воли художнику, зачастую тяжело ему вредил и под конец, может быть, совсем подавил его. Вазари вкладывает в его уста в смертный час самообвинение, что он оскорбил Бога и людей, не выполнив своего долга перед искусством. И если даже этот рассказ Вазари не имеет ни внешнего, ни тем более внутреннего правдоподобия, а относится только к легенде, которая начала складываться о таинственном мастере уже при его жизни, все же он, бесспорно, имеет ценность как показатель суждений тех людей и тех времен.

Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо? Конечно, не многосторонность его дарований и сведений, которая дала ему возможность быть представленным при дворе герцога Миланского, Лодовика Сфорца, прозванного il Moro, в качестве лютниста, играющего на им самим изобретенном инструменте, или позволила написать этому герцогу то замечательное письмо, в котором он гордился своими заслугами строителя и военного инженера. К такому соединению разносторонних знаний в одном человеке время Ренессанса, конечно, привыкло; во всяком случае Леонардо был только одним из блестящих примеров этого. Он не принадлежал также и к тому типу гениальных людей, с виду обделенных природой, которые и со своей стороны не придают цены внешним формам жизни и в болезненно-мрачном настроении избегают общения с людьми. Напротив, он был высок, строен, прекрасен лицом и необыкновенной физической силы, обворожителен в обращении с людьми, хороший оратор, веселый и приветливый. Он и в предметах, его окружающих, любил красоту, носил с удовольствием блестящие одежды и ценил утонченные удовольствия. В одном указывающем на его склонность к веселью и наслаждению месте своего “Трактата о живописи” он сравнивает художество с родственными ему искусствами и изображает тяжесть работы скульптора: “Вот он вымазал себе лицо и напудрил его мраморной пылью так, что выглядит булочником; он покрыт весь мелкими осколками мрамора, как будто снег нападал ему прямо на спину, и жилище его наполнено осколками и пылью. Совсем другое у художника… художник сидит со всеми удобствами перед своим произведением, хорошо одетый, и водит совсем легкой кисточкой с прелестными красками. Он разодет, как ему нравится. И жилище его наполнено веселыми рисунками и блестит чистотой. Зачастую у него собирается общество музыкантов или лекторов различных прекрасных произведений, и слушается это с большим наслаждением без стука молотка и другого какого шума”.

Конечно, очень вероятно, что образ сверкающе веселого, любящего удовольствия Леонардо верен только для первого, более продолжительного периода жизни художника. С той поры, как падение власти Лодовика Моро заставило его покинуть Милан, обеспеченное положение и поле деятельности, чтобы до самого последнего своего пристанища во Франции вести скитальческую, бедную внешними успехами жизнь, с той поры могли померкнуть блеск его настроения и выступить яснее странные черты его характера. Усиливающееся с годами отклонение его интересов от искусства к науке также должно было способствовать увеличению пропасти между ним и его современниками. Все эти опыты, над которыми он, по их мнению, “проваландывал время”, вместо того чтобы усердно рисовать заказы и обогащаться, как, например, его бывший соученик Перуджино, казались им причудливыми игрушками и даже навлекали на него подозрение, что он служит “черной магии”. Мы, знающие по его запискам, что именно он изучал, понимаем его лучше. В то время когда авторитет церкви начал заменяться авторитетом античного мира и когда еще не знали беспристрастного исследования, он был предтеча и даже достойный сотрудник Бэкона и Коперника – поневоле одинокий. Когда он разбирал трупы лошадей и людей, строил летательные аппараты, изучал питание растений и их реагирование на яды, он, во всяком случае, далеко уходил от комментаторов Аристотеля и приближался к презираемым алхимикам, в лабораториях которых экспериментальное исследование находило, по крайней мере, приют в те неблагоприятные времена.

Для его художественной деятельности это имело то последствие, что он неохотно брался за кисть, писал все реже, бросал начатое и мало заботился о дальнейшей судьбе своих произведений. Это-то и ставили ему в упрек его современники, для которых его отношение к искусству оставалось загадкой.

Многие из позднейших почитателей Леонардо пытались сгладить упрек в непостоянстве его характера. Они доказывали, что то, что порицается в Леонардо, есть особенность больших мастеров вообще. И трудолюбивый, ушедший в работу Микеланджело оставил неоконченными многие из своих произведений, и в этом он так же мало виноват, как и Леонардо. Иная же картина не столько была не окончена, сколько считалась им за таковую. То, что профану уже кажется шедевром, для творца художественного произведения все еще неудовлетворительное воплощение его замысла; перед ним носится то совершенство, которое передать в изображении ему никак не удается. Всего же менее возможно делать художника ответственным за конечную судьбу его произведений.

Как бы ни были основательны многие из этих оправданий, все же они не объясняют всего в Леонардо. Мучительные порывы и ломка в произведении, оканчивающиеся бегством от него и равнодушием к его дальнейшей судьбе, могли повторяться и у других художников; но Леонардо, без сомнения, проявлял эту особенность в высшей степени»[180].

Фрейд акцентирует внимание на такой черте характера Леонардо, как медлительность, приведя уже известные нам рассказы Банделло и Вазари о том, что художник по три-четыре года писал «Тайную вечерю» и «Мону Лизу», но так и не довел их до конца. «Если сопоставить эти рассказы о характере работы Леонардо со свидетельством многочисленных сохранившихся после него эскизов и этюдов, во множестве варьирующих каждый встречающийся в его картине мотив, то придется далеко отбросить мнение о мимолетности и непостоянстве отношения Леонардо к его искусству. Напротив, замечается необыкновенная углубленность, богатство возможностей, между которыми только медленно выкристаллизовывается решение, запросы, которых более чем достаточно, и задержка в выполнении, которая, собственно говоря, не может быть объяснена даже и несоответствием сил художника с его идеальным замыслом. Медлительность, издавна бросавшаяся в глаза в работе Леонардо, оказывается симптомом этой задержки как предвестник отдаления от художественного творчества, которое впоследствии и наступило. Эта задержка определила и не совсем незаслуженную судьбу “Тайной вечери”. Леонардо не мог сродниться с рисованием al fresco, которое требовало быстроты работы, пока еще не высох грунт; поэтому он избрал масляные краски, высыхание которых ему давало возможность затягивать окончание картины, считаясь с настроением и не торопясь. Но эти краски отделялись от грунта, на который накладывались и который отделял их от стены; недостатки этой стены и судьбы помещения присоединились сюда же, чтобы решить непредотвратимую, как кажется, гибель картины.

Из-за неудачи подобного же технического опыта погибла, кажется, картина битвы всадников у Ангиари, которую он позднее начал рисовать в конкурсе с Микеланджело на стене зала del Consiglio во Флоренции и тоже оставил недоконченной. Похоже, как будто постороннее участие экспериментатора сначала поддерживало искусство, чтобы потом погубить художественное произведение.

Однако это было не единственное несоответствие, на которое он обратил внимание, – пишет Фрейд. – Характер Леонардо проявлял еще и другие необыкновенные черты и кажущиеся противоречия. Некоторая бездеятельность и индифферентность были в нем очевидны. В том возрасте, когда каждый индивидуум старается захватить для себя как можно большее поле деятельности, что не может обойтись без развития энергичной агрессивной деятельности по отношению к другим, он выделялся спокойным дружелюбием, избегал всякой неприязни и ссор. Он был ласков и милостив со всеми, отвергал, как известно, мясную пищу, потому что считал несправедливым отнимать жизнь у животных, и находил особое удовольствие в том, чтобы давать свободу птицам, которых он покупал на базаре. Он осуждал войну и кровопролитие и называл человека не столько царем животного царства, сколько самым злым из диких зверей. Но эта женственная нежность чувствований не мешала ему сопровождать приговоренных преступников на их пути к месту казни, чтобы изучать их искаженные страхом лица и зарисовывать в своей карманной книжке, не мешала ему рисовать самые ужасные рукопашные сражения и поступить главным военным инженером на службу Цезаря Борджиа. Он кажется часто как будто индифферентным к добру и злу, – или надо мерить его особой меркой. В ответственной должности участвовал он в одной военной кампании Цезаря, которая сделала этого черствого и вероломнейшего из всех противников обладателем Романии. Ни одна черточка произведений Леонардо не обнаруживает критику или сочувствие событиям того времени»[181].

Подчеркивая политическое равнодушие Леонардо, Фрейд не одинок: то же самое можно найти у Сеайля, который писал: «Он индифферентен к политической борьбе своего времени. Он считал экзальтированным монахом, химерическим и опасным мечтателем Савонаролу, которого так любил Микель Анджело и чья трагическая смерть оставила столько неутешных друзей. Ему казалось, что дисциплина монастыря Сан Марко противоречила бесконечному разнообразию божественного творения. Ради добродетели этого наивного монаха, сжигавшего книги и картины, не стоило, по его мнению, жертвовать искусством, наукой и высокими стремлениями, возбуждающими в уме чувство независимости и надежду победить бесконечное. Он служил у Лодовика Мора, предавшего Италию Карлу VIII, и, не любя преступления, сумел безропотно покориться ему. Он был главным военным инженером у Цезаря Борджии. Он мог беседовать с валентинуаскими кондотьерами за несколько дней до Синигальской западни, где все они были зарезаны. Вероломство, ложь, измена, способные убить человеческое доверие, быстрый или медленный яд, – такова была политика того времени… Этот хаос разнузданных личных страстей, руководимых случайностью, не мог служить материалом для высокого и светлого ума Леонарда»[182].

Сеайль остановился на интеллектуальных особенностях развития Леонардо. Фрейд пошел дальше, сконцентрировав внимание на психосексуальных аспектах формирования личности. Можно сказать, что они использовали разные парадигмы интерпретации, условно рационалистической и иррациональной. «Если биограф в самом деле хочет проникнуть в понимание душевной жизни своего героя, он не должен, как это бывает в большинстве биографий, обходить молчанием из скромности или стыдливости его половую своеобразность», – утверждал Фрейд. Своеобразность же заключалась в том, что «даже о каком-нибудь духовном интимном отношении его с женщиной, какое было у Микеланджело с Викторией Колонной, ничего не известно». Справедливость слов Фрейда подтверждает история взаимоотношений Леонардо с Изабеллой д’ Эсте, которая продолжала интересоваться творчеством художника до конца его жизни, но так и не получила заказанный ею портрет. Фрейд обратил внимание на документы из центрального архива Флоренции, которые стали известны биографам Леонардо в начале 1880-х гг. и были опубликованы в 1896 г., и на основании них сделал вывод, что «когда он жил еще учеником в доме своего учителя Вероккио, на него и других юношей поступил донос по поводу запрещенного гомосексуального сожития. Расследование окончилось оправданием. Кажется, он навлек на себя подозрение тем, что пользовался как моделью имевшим дурную славу мальчиком»[183].

Компрометирующий эпизод, о котором упоминает Фрейд, имел место в апреле 1476 г., когда был сделан анонимный донос, в котором Леонардо и еще несколько человек обвиняли в связи с юношей «легкого поведения» Якопо Сальтерелли. Местная «полиция нравов», которая была создана «хранителями нравственности монастырей города Флоренции и ее округи», привлекла Леонардо к суду вместе с тремя другими фигурантами этого дела. Возможно, донос был сделан с целью дискредитации Медичи, поскольку в число обвиняемых входил Леонардо Торнабуони по прозвищу Il Teri, родственник матери Лоренцо Великолепного. На первом слушании дела да Винчи был условно оправдан. В июне того же года аноним повторил донос, но, поскольку никаких других доказательств представлено не было, обвинение сняли[184].

Впрочем, этим эпизодом «компромат» на Леонардо не исчерпывается. В письме сеньора Болоньи Джованни II Бентивольо (1463–1506), написанном в феврале 1479 г. Лоренцо Великолепному, сообщается о некоем Паоло ди Леонардо да Винчи из Флоренции, который за порочный образ жизни и связь с «дурной кампанией» был выслан из родного города, а затем попал в тюрьму в Болонье, где продолжал постигать искусство художника (маркетри), изучать которое начал во Флоренции[185]. Предполагается, что в письме Бентивольо речь шла об одном из учеников Леонардо, но трудно понять, какую роль сам маэстро мог играть во всей этой истории, в какую дурную кампанию попал Паоло, существовала ли эта кампания в мастерской Леонардо или за ее пределами. Если предположить, что под «дурной кампанией» подразумевались Леонардо и его окружение, это могло бы предоставить повод к размышлению о том, почему художник стал одним из обвиняемых в деле Якопо Сальтерелли. Одна из записей Леонардо в Атлантическом кодексе, относящаяся к более позднему времени: «Когда я сделал мальчика Христа, вы ввергли меня в заключение, теперь, если я сделаю его большим, вы поступите со мною хуже». Предполагается, что в этой записи речь идет об одной из работ Леонардо, моделью для которой мог быть Сальтерелли[186]. В пользу гипотезы Фрейда есть еще одно, хотя и ненадежное доказательство: неразборчивая запись самого Леонардо о некоем Фиораванти ди Доменико во Флоренции, которого он называет «любимейшим, сколь и мой…»[187], однако дефектность записи не позволяет сделать из нее какие-нибудь обоснованные выводы.

Как бы то ни было, нельзя говорить о том, что дело Сальтерелли или сумасбродства Паоло нанесли какой-нибудь серьезный ущерб репутации Леонардо и его боттеге. Напомним, что в 1478 г. он получил заказ на роспись алтаря во дворце Синьории, а в 1481 г. – заказ на картину «Поклонение волхвов» от одного из самых состоятельных флорентийских монастырей. Флоренция в эпоху кватроченто не была обделена талантами и вряд ли столь авторитетные заказчики стали бы доверять художнику с подмоченной репутацией, даже несмотря на усилия Пьеро да Винчи. С другой стороны, несмотря на преследования со стороны церкви, гомосексуализм был не экстраординарным явлением, а отличительной чертой флорентийской «богемы»: подобные обвинения предъявлялись скульптору Донателло, придворному поэту Лоренцо Великолепного Анджело Полициано, Сандро Боттичелли, а позднее Микеланджело Буонарроти и Бенвенуто Челлини[188]. Так что в гипотезе Фрейда нас должны шокировать не столько приписываемые Леонардо гомосексуальные наклонности, сколько обвинение в сексуальной связи с учениками. По этому поводу Фрейд пишет следующее: «Когда он стал мастером, он окружил себя красивыми мальчиками и юношами, которых он брал в ученики. Последний из этих учеников, Франческо Мельци, последовал за ним во Францию, оставался с ним до его смерти и назначен был им его наследником. Не разделяя уверенности современных его биографов, которые, разумеется, отвергают с негодованием возможность половых отношений между ним и его учениками как ни на чем не основанное обесчещение великого человека, можно было бы с большей вероятностью предположить, что нежные отношения Леонардо к молодым людям, которые по тогдашнему положению учеников жили с ним одной жизнью, не выливались в половой акт. Впрочем, в нем нельзя и предполагать сильной половой активности»[189].

Предположение Фрейда опирается на слова Вазари, что «в Милане Леонардо взял в ученики Салаи, который был очень привлекателен своей прелестью и своей красотой, имея прекрасные курчавые волосы, которые вились колечками и очень нравились Леонардо»[190]. Салаи, которого он назвал «лжецом, воришкой, упрямцем и жадиной» (ladro, bugiardo, ostinato, ghiotto), крал буквально все, что плохо лежало, обворовывая не только своих товарищей, но и учителя. О его проделках можно узнать из Парижского кодекса C (fol. 15v), где Леонардо написал следующее: «Джакомо поселился у меня в день Магдалины в 1490 г. в возрасте десяти лет. На второй день я велел скроить для него две рубашки, пару штанов и куртку, а когда я отложил в сторону деньги, чтобы заплатить за эти вещи, он эти деньги украл у меня из кошелька, и так и не удалось заставить его признаться, хотя я имел в том твердую уверенность. 4 лиры. На следующий день я пошел ужинать с Джакомо Андреа, и этот Джакомо поужинал за двух и набедокурил за четырех, ибо он разбил три графина, разлил вино и после этого явился к ужину вместе со мной. Равно 7 сентября он украл у Марко, жившего со мной, штифт ценою в 22 сольдо, который был из серебра, и он его вытащил у него из шкафчика, а после того, как Марко вдоволь наискался, он нашел его спрятанным в сундуке этого Андреа. 1 лира 2 сольдо. Равно 26 января следующего года, когда я находился в доме мессера Галеаццо да Сансеверино, распоряжаясь празднеством его турнира, и когда какие-то конюхи примеряли одежды леших, которые понадобились в этом празднике, Джакомо подобрался к кошельку одного из них, лежавшему на кровати со всякой другой одеждой, и вытащил те деньги, которые в нем нашел. 2 лиры 4 сольдо. Равно, когда мне в этом же доме магистр Агостино ди Павия подарил турецкую кожу на пару башмаков, этот Джакомо через месяц у меня ее украл и продал сапожнику за 20 сольдо, из каковых денег, как он сам мне в том признался, купил анису, конфет. 2 лиры»[191].

С возрастом Салаи вместо того, чтобы красть деньги, стал постоянно одалживать их у учителя, о чем имеются соответствующие записи в записных книжках Леонардо, с которым он оставался до его отъезда из Италии, а в 1518 г. навещал его во Франции. Как мы говорили выше, по завещанию Леонардо он получил половину виноградника в Милане, на территории которого некоторое время жил его отец. Что касается Мельци, то его семейная вилла в Ваприо служила домом для Леонардо в последний период его пребывания в Милане. Так что художник поддерживал близкие отношения не только с учениками, но и с их семьями, что вряд ли было возможно, если бы они имели тот характер, о котором пишет Фрейд, ибо в этом случае Леонардо был бы фигурантом соответствующих скандалов и судебных процессов, однако, кроме доноса по делу Сальтерелли, других документальных доказательств аморального поведения Леонардо нет.

Видимо, осознавая шаткость доказательств своей гипотезы, Фрейд сделал оговорку, что «…в нем нельзя и предполагать сильной половой активности». Эта оговорка позволила ему в рамках психоаналитической методологии высказать предположение, что сексуальные влечения (либидо) Леонардо были вытеснены и сублимированы в художественное и научное творчество. В то же время демонстрация гомосексуальности Леонардо не была для Фрейда самоцелью, а являлась инструментом интерпретации, позволявшим объяснить многогранность его таланта.

Основываясь на наблюдениях одного из ведущих итальянских биографов Леонардо начала XX в. Э. Сольми, Фрейд писал: «В те времена, когда безграничная чувственность боролась с мрачным аскетизмом, Леонардо был примером строгого полового воздержания, какое трудно ожидать от художника и изобразителя женской красоты». Сольми цитирует следующую его фразу, характеризующую его целомудрие: «Акт соития и все, что стоит с ним в связи, так отвратительны, что люди скоро бы вымерли, если бы это не был освященный стариной обычай и если бы не оставалось еще красивых лиц и чувственного влечения»[192].

Наблюдения Сольми и некоторые замечания самого Леонардо в записных книжках, в том числе его слова, что «большая любовь исходит из большого познания любимого», вошедшие в составленный позднее «Трактат о живописи», навели Фрейда на мысль, что «его аффекты были обузданы и подчинены стремлению исследовать; он не любил и не ненавидел, но только спрашивал себя, откуда то, что он должен любить или ненавидеть, и какое оно имеет значение. Таким образом, он должен был казаться индифферентным к добру и злу, к прекрасному и отвратительному. Во время этой работы исследования любовь и ненависть переставали быть руководителями и превращались равномерно в умственный интерес. На самом деле Леонардо не был бесстрастен; он не лишен был этой божественной искры, которая есть прямой или косвенный двигатель – il primo motore – всех дел человеческих. Но он превратил свои страсти в одну страсть к исследованию; он предавался исследованию с той усидчивостью, постоянством, углубленностью, которые могут исходить только из страсти, и, на высоте духовного напряжения достигнув знания, дает он разразиться долго сдерживаемому аффекту и потом свободно излиться, как струе по отводящему рукаву, после того как она отработала. ‹…›

Превращение психической энергии в различного рода деятельность может быть так же невозможно без потери, как и превращение физических сил. Пример Леонардо учит, как много другого можно проследить на этом процессе. Из откладывания любить на то время, когда познаешь, выходит замещение. Любят и ненавидят уже не так сильно, когда дошли до познания; тогда остаются по ту сторону от любви и ненависти. Исследовали – вместо того чтобы любить. И поэтому, может быть, жизнь Леонардо настолько беднее была любовью, чем жизнь других великих людей и других художников. Его, казалось, не коснулись бурные страсти, сладостные и всепожирающие, бывшие у других лучшими переживаниями. И еще другие были последствия. Он исследовал, вместо того чтобы действовать и творить. Тот, кто начал ощущать величие мировой закономерности и ее непреложности, легко теряет сознание своего собственного маленького Я. Погруженный в созерцание, истинно примиренный, легко забывает он, что сам составляет частицу этих действующих сил природы и что надо, измеривши свою собственную силу, попробовать воздействовать на эту непреложность мира, мира, в котором и малое не менее чудесно и значительно, чем великое. Леонардо начал, вероятно, свои исследования, как думает Сольми, служа своему искусству, он работал над свойствами и законами света, красок, теней, перспективы, чтобы постичь искусство подражания природе и показать путь к этому другим. Вероятно, уже тогда преувеличивал он цену этих знаний для художника. Потом повлекло его, все еще с целью служить искусству, к исследованию объектов живописи, животных и растений, пропорций человеческого тела; от наружного их вида попал он на путь исследования их внутреннего строения и их жизненных отправлений, которые ведь тоже отражаются на внешности и требуют поэтому быть изображенными искусством. И наконец ставшая могучею страсть повлекла его дальше, так что связь с искусством порвалась. Он открыл тогда общие законы механики, открыл процесс отложения и окаменений в Арнотале, и, наконец, он мог занести большими буквами в свою книгу признание: “Il sole non si move (Солнце не движется)”. Так распространил он свои исследования почти на все области знания, будучи в каждой из них создателем нового или, по меньшей мере, предтечей и пионером. Однако же его исследования направлены были только на видимый мир, что-то отдаляло его от исследования духовной жизни людей; в Academia Vinciana, для которой он рисовал очень талантливо замаскированные эмблемы, было уделено психологии мало места.

Когда он потом пробовал от исследования вернуться вновь к искусству, из которого исходил, то он чувствовал, что ему мешала новая установка интересов и изменившегося характера его психической деятельности. В картине его интересовала больше всего одна проблема, а за этой одной выныривали бесчисленные другие проблемы, как это он привык видеть в беспредельных и не имеющих возможности быть законченными исследованиях природы. Он был уже не в состоянии ограничить свои запросы, изолировать художественное произведение, вырвать его из громадного мирового соотношения, в котором он знал его место. После непосильных стараний выразить в нем все, что сочеталось в его мыслях, он бывал принужден бросить его на произвол судьбы или объявить его неоконченным.

Художник взял некогда исследователя работником к себе на службу, но слуга сделался сильнее его и подавил своего господина.

Когда в складе характера личности мы видим одно-единственное сильно выраженное влечение, как у Леонардо любознательность, то для объяснения этого мы ссылаемся на особую наклонность, об органической природе которой в большинстве случаев ничего более точно не известно. Но благодаря нашим психоаналитическим исследованиям на нервнобольных мы склоняемся к двум дальнейшим предположениям, подтверждение которых мы с удовольствием видим в каждом отдельном случае. Мы считаем вероятным, что эта слишком сильная склонность возникает уже в раннем детстве человека и что ее господство укрепляется впечатлениями детской жизни, и далее мы принимаем, что для своего усиления она сначала пользуется сексуальными влечениями, так что впоследствии она в состоянии бывает заменить собою часть сексуальной жизни. Такой человек, следовательно, будет, например, исследовать с тем страстным увлечением, с каким другой отдается своей любви, и он мог бы исследовать, вместо того чтобы любить. И не только в страсти к исследованию, но и во многих других случаях особой интенсивности какого-нибудь влечения дерзаем мы заключить о подкреплении его сексуальностью»[193].

В соответствии с методологией психоанализа Фрейд должен был подкрепить это предположение изучением детских переживаний Леонардо. Но так как подобных фактов практически не сохранилось, Фрейду пришлось ограничиться психоаналитической интерпретацией небольшой заметки о полете коршуна в Атлантическом кодексе, в которой Леонардо писал: «Кажется, что уже заранее мне было предназначено так основательно заниматься коршуном, потому что мне приходит в голову как будто очень раннее воспоминание, что, когда я лежал еще в колыбели, прилетел ко мне коршун, открыл мне своим хвостом рот и много раз толкнулся хвостом в мои губы» (fol. 65). Фрейд предположил, что «эта сцена с коршуном не есть воспоминание Леонардо, а фантазия, которую он позже создал и перенес в свое детство» и «под этой фантазией скрывается не что иное, как реминисценция о сосании груди матери, человечески прекрасную сцену чего он, как многие другие художники, брался изображать кистью на Божьей Матери и ее Младенце»[194].

Путем символических аналогий из древнеегипетской мифологии Фрейд пришел к выводу, что коршун являлся символическим изображением матери, с которой Леонардо был разлучен в детстве, так как воспитывался отцом и мачехой, вследствие чего и возникла вытесненная гомосексуальность. «Когда Леонардо, не имея и пяти лет, был взят в дом деда, молодая мачеха Альбиера, вероятно, заместила в его чувствах его мать, и он, естественно, оказался в положении соперника к отцу. Склонность к гомосексуальности наступает, как известно, только с приближением к годам полового созревания. Когда это время наступило для Леонардо, отождествление себя с отцом потеряло всякий смысл для его сексуальной жизни, но осталось в других областях неэротического характера. Мы узнаем, что он любил блеск и красивые одежды, держал слуг и лошадей, несмотря на то что он, по словам Вазари, “почти ничего не имел и мало работал”. Причину этого пристрастия мы видим не только в его любви к красоте, но также в навязчивом стремлении копировать отца и его превзойти. Отец был по отношению к бедной крестьянской девушке знатным барином, поэтому осталось в сыне побуждение играть знатного барина, стремление “to out Herod” (превзойти Ирода), показать отцу, какова истинная знатность.

Кто творит как художник, тот чувствует себя в отношении своих творений отцом. Для художественного творчества Леонардо его отождествление себя с отцом имело роковое последствие. Он создавал свои творения и больше о них не заботился, как его отец не заботился о нем. Позднейшие попечения о нем отца не могли ничего изменить в этом навязчивом стремлении, потому что оно исходило из впечатлений первых детских лет, а вытесненное и оставшееся в бессознательном непоправимо позднейшими переживаниями»[195].

Фрейд считал, что фантазии Леонардо о матери отразились и в его произведениях. «Вазари упоминает как его первые художественные попытки “teste di femine che ridono” (головки смеющихся женщин). Это место, не допускающее сомнений, потому что оно ничего не хочет доказать, гласит дословно так: “Когда он в юности сделал из глины несколько смеющихся женских головок, которые были во множестве вылиты из гипса, и несколько детских головок так хорошо, что можно подумать, они созданы были рукой великого мастера…”

Итак, мы узнаем, что его художественные упражнения начались с изображения двух родов объектов, которые должны нам напомнить два сексуальных объекта, найденные нами при анализе фантазии о коршуне. Если прелестные детские головки были повторением его собственной детской личности, то улыбающиеся женщины были не чем иным, как повторением Катарины, его матери, и мы в таком случае начинаем предвидеть возможность, что его мать обладала загадочной улыбкой, которую он утерял и которая так его приковала, когда он нашел ее опять во флорентийской даме»[196].

Под «флорентийской дамой» Фрейд подразумевал Лизу Герардини, предполагая, что воспоминание об улыбке матери отразилось не только в загадочной улыбке «Джоконды», но и в картине «Мадонна с младенцем, св. Анной и ягненком», или, как называл ее Фрейд, «Святая Анна втроем»: «Здесь видна леонардовская улыбка, прекрасно выраженная на обоих женских лицах. Нет возможности определить, насколько раньше или позже, чем портрет Моны Лизы, ее начал писать Леонардо. Так как обе работы тянулись годы, надо, без сомнения, предположить, что художник занимался ими одновременно. Наиболее согласовалось бы с нашей идеей, если бы именно углубление в черты лица Моны Лизы побудило Леонардо создать композицию св. Анны. Потому что если улыбка Джоконды пробуждала в нем воспоминание о матери, то тогда нам понятно, что она прежде всего толкнула его создать прославление материнства и улыбку, найденную им у знатной дамы, возвратить матери. Поэтому мы принуждены перенести наш интерес с портрета Моны Лизы на эту другую, едва ли менее прекрасную картину, находящуюся теперь тоже в Лувре.

Св. Анна с дочерью и внуком – сюжет, редко встречающийся в итальянской живописи. Изображение Леонардо во всяком случае очень отличается от всех до сих пор известных. Мутер говорит: “Некоторые художники, как Ганс Фрис, Гольбейн Старший и Джироламо де Либри, изображали Анну, сидящую рядом с Марией, а между ними стоящего ребенка. Другие, как Якоб Корнелиус в своей берлинской картине, изображали в буквальном смысле слова “Святую Анну втроем”, то есть они представляли ее держащей в руках маленькую фигурку Марии с еще меньшей фигуркой Христа на руках”. У Леонардо Мария сидит на коленях своей матери, наклонившись вперед и протянув обе руки к мальчику, играющему с ягненком, которого, конечно, немного обижает. Бабушка, подбоченившись одной рукой, с блаженной улыбкой смотрит вниз на обоих. Группировка, конечно, не совсем непринужденная. Улыбка, играющая на губах обеих женщин, хотя, без сомнения, та же, что на портрете Моны Лизы, но утратила свой неприветливый и загадочный характер и выражает задушевность и тихое блаженство.

При известном углублении в эту картину зритель начинает понимать, что только Леонардо мог написать ее так же, как только он мог создать фантазию о коршуне. В этой картине заключается синтез истории его детства; детали этой картины могут быть объяснены личными жизненными переживаниями Леонардо. В доме своего отца он нашел не только добрую мачеху донну Альбиеру, но также и бабушку, мать его отца, Мону Лючию, которая, надо думать, была с ним не менее нежна, чем вообще бывают бабушки. Это обстоятельство могло бы направить его мысль на представление о детстве, охраняемом матерью и бабушкой. Другая удивительная черта картины приобретает еще большее значение. Св. Анна, мать Марии и бабушка мальчика, которая должна была быть в солидном возрасте, изображена здесь, может быть, немного старше и серьезнее, чем св. Мария, но еще молодой женщиной с неувядшей красотой. Леонардо дал на самом деле мальчику двух матерей: одну, которая простирает к нему руки, и другую, находящуюся на заднем плане, и обеих он изобразил с блаженной улыбкой материнского счастья. Эта особенность картины не преминула возбудить удивление писателей; Мутер, например, полагает, что Леонардо не мог решиться изобразить старость, складки и морщины и потому сделал и Анну женщиной, блещущей красотой. Можно ли удовлетвориться этим объяснением? Другие нашли возможным отрицать вообще одинаковость возраста матери и дочери (Зейдлиц). Но попытка объяснения Мутера вполне достаточна для доказательства, что впечатление о молодости св. Анны действительно получается от картины, а не внушено тенденцией.

Детство Леонардо было так же удивительно, как эта картина. У него было две матери, первая его настоящая мать, Катарина, от которой он отнят был между тремя и пятью годами, и молодая, нежная мачеха, жена его отца, донна Альбиера. Из сопоставления этого факта его детства с предыдущим и соединения их воедино у него сложилась композиция “Святой Анны втроем”. Материнская фигура более удалена от мальчика, изображающая бабушку – соответствует по своему виду и месту, занимаемому на картине по отношению к мальчику, настоящей прежней матери, Катарине. Блаженной улыбкой св. Анны прикрыл художник зависть, которую чувствовала несчастная, когда она должна была уступить сына, как раньше уступила мужа своей более знатной сопернице»[197].

Фрейд предположил, что Леонардо встретился с матерью лишь за несколько месяцев до ее смерти. В одной из его записей в III кодексе Форстера говорится о прибытии в Милан 16 июля 1493 г. некоей Катерины, которая заболела, попала в больницу и около 1495 г. скончалась: ее лечение и погребение обошлось Леонардо в 120 сольдо[198]. Хотя эта гипотеза, заимствованная Фрейдом из романа Д.С. Мережковского «Воскресшие боги»[199], не может быть подтверждена документально, она не противоречит данным о возрасте матери Леонардо (которой в 1495 г. могло быть 60 лет), поэтому разделяется его современными биографами[200].

Как бы подводя итоги, Фрейд пишет: «Из неведомого детства Леонардо предстал перед нами художником и скульптором. Это специфическое дарование могло усилиться благодаря раннему пробуждению в первые детские годы влечения смотреть. Нам хотелось бы показать, каким образом художественная деятельность исходит из основных душевных влечений, если бы как раз здесь не изменяли нам наши средства. Поэтому мы довольствуемся выяснением едва ли еще спорного факта, что творчество художника дает исход также и его сексуальному влечению, и указываем на сведение о Леонардо, сообщенное Вазари, что головы улыбающихся женщин и красивых мальчиков, то есть изображения его сексуальных объектов, были его первыми художественными опытами. Вначале, в юношеском возрасте, Леонардо работает, кажется, свободно, без задержки. Так как в своей внешней жизни он берет за образец отца, в Милане, где судьба послала ему заместителя отца в лице герцога Лодовика Моро, он переживает время мужской творческой силы и художественной продуктивности. Но вскоре на нем оправдывается наблюдение, что почти полное подавление реальной половой жизни не представляет наиболее благоприятных условий для деятельности сублимированного сексуального стремления. На этой деятельности отражается реальная сексуальная жизнь, поэтому активность и способность к быстрому решению начинают ослабевать, склонность к колебанию и затягиванию, видимо, вредит уже в “Тайной вечере” и решает под влиянием недостатков техники судьбу этого великого произведения. Так медленно совершается в нем процесс, который можно приравнять к регрессированию у невротиков.

Развившийся при половом созревании художник пересиливается определившимся в детстве исследователем; второе сублимирование его эротических стремлений отступает перед образовавшимся раньше, при первом вытеснении. Он становится исследователем, вначале служа этим своему искусству, потом независимо от него и покинув его.

С потерей покровителя, замещающего ему отца, и омрачением его жизни все больше растет это регрессивное замещение. Он становится “impacientissimo al penello” (одержимым кистью), как пишет корреспондент маркграфини Изабеллы д, Эсте, которая непременно желала иметь еще одну картину его кисти. Его далекое детство получило над ним власть. Но исследование, заменившее ему теперь художественное творчество, носит на себе, по-видимому, некоторые черты, составляющие отличительные признаки деятельности бессознательных влечений, – ненасытность, непоколебимое упорство, отсутствие способности применяться к обстоятельствам.

На высоте зрелого возраста, после пятидесяти лет, в том периоде жизни, когда у женщины половая жизнь только что замерла, а у мужчины либидо делает нередко еще один энергичный прыжок, в Леонардо происходит новая перемена. Еще более глубоко лежащие слои его души вновь становятся активны, и эта новая регрессия благоприятна для его готового угаснуть искусства. Он встречает женщину, которая будит в нем воспоминание о счастливой, блаженно-восторженной улыбке его матери, и под влиянием этого в нем вновь просыпается желание, которое привело его к началу его художественных опытов, к вылепливанию улыбающихся женщин. Он рисует “Мону Лизу”, “Святую Анну втроем” и ряд полных таинственности, отличающихся загадочной улыбкой картин. Так, благодаря самым ранним эротическим душевным переживаниям празднует он триумф, еще раз преодолевая задержку в своем искусстве. Это последнее его развитие расплывается для нас во мраке приближающейся старости»[201].

Несколько иначе, с позиций аналитической психологии – конкурировавшего с психоанализом интеллектуального течения, одним из отличительных свойств которого является ориентация на выявление коллективных бессознательных установок (архетипов), в статье «Леонардо да Винчи и архетип матери» (1954 г.) истолковал собранный Фрейдом материал Э. Нойманн [1905–1960], приведший ряд неточностей, допущенных основателем психоанализа при интерпретации биографии Леонардо. Во-первых, это касалось утверждения Фрейда, что первые годы жизни Леонардо провел с матерью, прежде чем был взят на воспитание в дом отца. Имеющиеся факты в действительности, не позволяют утверждать этого, да и скорый брак Катерины с Аккатабригой дель Ваккой вряд ли мог способствовать этому. Во-вторых, это касалось лингвистической ошибки при интерпретации записи из Атлантического кодекса, в которой Фрейд перепутал коршуна с грифом (nibbio), о каковом, собственно, и говорилось в тексте Леонардо. Внеся коррективы в интерпретацию Фрейда, Нойманн, в соответствии с методологическими постулатами аналитической психологии, предположил, что фантазия, описанная Леонардо, была не индивидуальным (личностным) комплексом, возникшим под влиянием семейных обстоятельств, а проявлением архетипического (надличностного) комплекса. В таком контексте упомянутая им птица служила символом «уроборической Великой Матери», олицетворяющей как женское, так и мужское начало, а самого Леонардо следовало уподоблять архетипическому «сыну-герою».

«Трудно судить, до какой степени реальная семейная ситуация Леонардо способствовала проекции ситуации его архетипического героя, – писал Нойманн. – Мы можем с уверенностью сказать, что он и отец были далеки друг от друга. Нотариус был чрезвычайно общительным и светским человеком; помимо незаконной связи с матерью Леонардо, он заключил не менее четырех законных браков. Но к третьему и четвертому бракам (когда он женился в третий раз, ему было уже сорок пять лет) у него было девять сыновей и две дочери. Если мы сравним эту биографию с жизнью Леонардо (который, за исключением, пожалуй, лет его юности, не имел никаких известных окружающим связей с женщинами) и если мы примем во внимание, что отец относился к Леонардо, несмотря на всю славу последнего, как к “незаконнорожденному” и даже не упомянул его в своем завещании, то мы можем смело предположить, что между отцом и сыном имел место глубокий антагонизм. Помимо его отчуждения от реального отца, человека, который был настолько демонстративно практичен, что лишил наследства своего “незаконнорожденного” сына, мы должны принять во внимание проблемы отношений маленького Леонардо с женщинами – его бабушкой, двумя мачехами и родной матерью, которую он мог не знать, но мог и знать.

Даже у обычного ребенка такая ненормальная семейная ситуация, как правило, приводит к определенным отклонениям: в результате компенсирующего возбуждения бессознательного архетипы родителей не ликвидируются, как это бывает при нормальном развитии, и великие надличностные родители в определенном смысле компенсируют отсутствие родителей личностных или же недостаточное внимание со стороны последних.

Если мы примем во внимание предрасположенность Леонардо к творчеству, с ее “естественным” превалированием архетипов, то его детская фантазия станет восприниматься нами как символ его отстраненности от окружающих его нормальных людей и символ его связи с надличностными силами со всем их судьбоносным значением. И фантазия “гриф” Леонардо является важным свидетельством именно потому, что связанные с мифическими героями доисторических времен архетипические комплексы и символы должны были появиться у человека Западного Возрождения.

Уже в юном возрасте (насколько мы можем судить по имеющимся у нас сведениям) Леонардо отличался нежеланием полностью сосредоточиться на какой-то одной из тех областей, в которых он прославился в ходе своей жизни даже в те времена, когда разносторонность была почти правилом, многогранность его личности была чем-то из ряда вон выходящим. Мало того, что он был гениальным художником, дарование которого проявилось настолько явно еще в те годы, когда он мальчиком учился у Вероккио, говорят, что его учитель в отчаянии оставил живопись, так молодой Леонардо еще поражал всех окружающих просто изобилием других своих талантов.

До самой своей старости Леонардо оставался необычайно красивым мужчиной, в котором очарование и элегантность сочетались с невероятной физической силой; он был способен разогнуть подкову. Это было игривое дитя муз, славившееся своими способностями к пению, стихосложению, игре на музыкальных инструментах и к музыкальным импровизациям. Благодаря своим выдающимся математическим и техническим способностям он прославился как создатель гидравлических и военных машин, строитель крепостей и изобретатель, и эти свои способности он реализовал в характерной для него непринужденной манере.

Например, к миланскому двору его пригласили не потому, что он был известным художником, а потому, что он изобрел странный музыкальный инструмент, по форме напоминавший голову лошади. Уже будучи пожилым человеком, он продолжал сооружать странные игрушки и украшал дворцовые праздники многих князей всевозможными техническими играми и изобретениями, которые кажутся нам поразительно недостойными его технического гения. С самого начала его больше занимала изобретательность и плодовитость его природы, чем формирование реальности, которую за всю свою жизнь он так и не научился воспринимать серьезно. Он жил в конкретное время и в конкретном мире – рисовал, лепил, экспериментировал, изобретал, совершал открытия, проявляя ко всему вышеперечисленному глубочайший интерес – и всегда был неприсоединившимся, независимым, посторонним, никогда не посвящал себя полностью никому и ничему, кроме своей природы, диктату которой он подчинялся словно загипнотизированный, но с обостренной внимательностью ученого-исследователя.

Он пишет: “Изобретать – это дело мастера, претворять в жизнь – дело слуги”. Есть соблазн посчитать эту фразу девизом его жизни и деятельности во многих направлениях. Но это было бы несправедливо. Может быть, в юности его нежелание поставить себя в определенные рамки и порождало в нем высокомерие, которое только планирует, но не снисходит до претворения планов в жизнь. На самом же деле он был усерднейшим работником, с той лишь разницей, что по причинам, исследование которых является одной из наших важнейших задач, он никогда не стремился свершить “opus”, как это сделал Микеланджело, который в своей фанатичной однобокости презирал его за это.

Склонность к различным видам искусства не проистекала из его безразличия к конечному результату и не была порождена одной только широтой его внутреннего образа. Она была выражением того факта, что произведение искусства и само искусство были для него не самоцелью (хотя, возможно, он сам этого и не осознавал), а всего лишь орудием и выражением его внутренней ситуации. Своей работой в искусстве, как и своей увлеченностью проблемой полета, которой он отдал столько энергии и страсти, Леонардо доказал, что является “птенцом грифа”. В душе он презирал реальность и связанные с ней потребности; он презирал деньги и славу, “opus”, стремление к созданию своей школы, ибо в своем бессознательном поклонении духу-Матери он был очень далек от всего материального и очевидного. В этом же кроется и причина его отвращения к инстинктивным потребностям и его отрицание секса. “Горностай умрет раньше, чем исчезнет оставленная им грязь”, – гласит один из его афоризмов. И другой афоризм: “Распутный человек подобен животному”. А из банальной притчи о бабочке, пострадавшей из-за своей влюбленности в сверкающую красоту огня, он делает вывод в истинно средневековом стиле: “Это относится к тем, кто, завидев перед собой плотские и мирские удовольствия, летит к ним, словно бабочки, даже не подумав о своей природе, которую они, к своему стыду, узнают тогда, когда будет уже поздно”»[202].

Эти высказывания Леонардо можно рассматривать и как отрицание гипотезы, предложенной Фрейдом, хотя Нойманн признавал, что «в сексуальном плане у Леонардо имелся очень сильный тормоз, своего рода боязнь секса», который «развился в отстраненность от всей материальной стороны реальности и жизни». Поэтому, считая тезис о гомосексуальности Леонардо недоказанным, Нойманн полагал, что его склонность к общению с мужчинами и неприятие женской красоты были обусловлены сопротивлением одному из аспектов архетипа Великой Матери – так называемой Матери-Земли.

В то же время, говоря о символических мотивах поведения Леонардо, Нойманн не раскрыл принципиально важный для аналитической психологии вопрос о психологическом типе личности Леонардо. Попробуем сделать это за него, обратившись к идеям ученика Фрейда и учителя Нойманна, швейцарского психолога и философа К.Г. Юнга [1875–1961]. Начав профессиональную деятельность в русле психоаналитического учения Фрейда, Юнг в 1914 г. разошелся с ним и начал разработку собственной концепции, которая в наиболее полном виде была представлена в книге «Психологические типы» (1921). Подвергнув ревизии фрейдовскую трактовку понятия либидо, Юнг предложил более широкую его трактовку не как энергии сексуального влечения, а как психической энергии в целом; это привело его к созданию психологической типологии личности, в основу которой было положено представление о векторе направления этой энергии.

«Наблюдая за течением человеческой жизни, мы замечаем, что судьба одного человека более обусловлена объектами его интереса, тогда как судьба другого более обусловлена его собственной внутренней жизнью, его собственным субъектом…

В одном случае движение интереса направлено на объект, а в другом случае оно отвращается от объекта и направляется к субъекту, на его собственные психические процессы. В первом случае объект действует на тенденции субъекта подобно магниту: объект притягивает их и в значительной мере обусловливает субъекта, – более того, он настолько отчуждает субъекта от самого себя, так изменяет его качества в смысле приравнения к объекту, что можно подумать, будто объект имеет большее и в конечном счете решающее значение для субъекта, будто полное подчинение субъекта объекту является в известной мере абсолютным предопределением и особым смыслом жизни и судьбы. Во втором случае, наоборот, субъект является и остается центром всех интересов. Создается впечатление, будто вся жизненная энергия направлена в сторону субъекта и поэтому всегда препятствует тому, чтобы объект приобрел какое бы то ни было влияние на субъекта. Кажется, будто энергия уходит от объекта, будто субъект есть магнит, стремящийся притянуть к себе объект», – писал Юнг в предисловии к первому изданию своей книги, обосновывая представление о двух противоположных друг другу на психоэнергетическом уровне типах личности: экстравертном и интровертном.

«В самых общих чертах можно было бы сказать, что интровертная точка зрения есть та, которая всегда и при всех обстоятельствах стремится поставить эго и субъективный психологический процесс над объектом или, по крайней мере, утвердить их по отношению к объекту. Такая установка придает поэтому ценность субъекту бóльшую, чем объекту. Следовательно, уровень ценности объекта всегда будет ниже уровня ценности субъекта – объект, таким образом, имеет лишь второстепенное значение – можно даже сказать, что он подчас является лишь внешним объективным знаком для субъективного содержания, так сказать, воплощением идеи, причем существенным всегда остается сама идея – или же объект является предметом какого-либо чувства, причем, однако, главную роль играет переживание чувства, а не сам объект в его собственной реальности. Экстравертная точка зрения, напротив, ставит субъекта в подчинение объекту, причем объекту принадлежит преобладающая ценность. Субъект имеет всегда второстепенное значение, и субъективный процесс иногда даже мешает или является лишним придатком к объективным событиям. Ясно, что психология, исходящая из этих противоположных точек зрения, должна разделиться на две части, диаметрально противоположные по своему ориентированию. Одна рассматривает все под углом зрения своей собственной ситуации, а другая – под углом зрения объективных событий».

В то же время Юнг оговаривался, что «каждому человеку свойственны оба механизма, а соединение их является выражением его естественного жизненного ритма», так как «внешние обстоятельства и внутренняя диспозиция очень часто благоприятствуют работе одного механизма в ущерб другому», что «влечет за собой перевес в сторону работы одного механизма», и «если такое состояние по определенным причинам становится преобладающим, то вследствие этого и возникает тип, то есть привычная установка, в которой один механизм постоянно господствует, хотя и не будучи в состоянии полностью подавить другой, поскольку и этот другой механизм составляет безусловную принадлежность всего психического хозяйства»[203].

А вот как Юнг описывал психологическую установку экстравертного типа: «…Если ориентирование по объекту и по объективно данному преобладает настолько, что чаще всего самые важные решения и действия обусловливаются не субъективными воззрениями, а объективными обстоятельствами, то мы говорим об экстравертной установке. Если она оказывается привычной, то мы говорим об экстравертном типе. Если человек мыслит, чувствует и действует – одним словом, живет так, как это непосредственно соответствует объективным условиям и их требованиям как в хорошем, так и в дурном смысле, то он экстравертен. Он живет так, что объект в качестве детерминирующей величины, очевидно, играет в его сознании более важную роль, нежели его субъективное воззрение. Он имеет, конечно, и субъективные воззрения, но их детерминирующая сила меньше, чем сила внешних, объективных условий. Поэтому он совсем и не предвидит возможности натолкнуться внутри себя на какие-нибудь безусловные факторы, ибо он знает таковые только во внешнем мире. ‹…›

Все его сознание смотрит во внешний мир, ибо важное и детерминирующее решение всегда приходит к нему извне. Но оно приходит к нему оттуда, потому что он его оттуда ждет. Эта основная установка является, так сказать, источником всех особенностей его психологии, поскольку они не покоятся или на примате какой-нибудь определенной психологической функции, или же на индивидуальных особенностях. Интерес и внимание сосредоточены на объективных происшествиях, и прежде всего на тех, которые имеют место в ближайшей среде. Интерес прикован не только к лицам, но и к вещам. Соответственно с этим и деятельность его следует влиянию лиц и вещей. Деятельность его прямо связана с объективными данными и детерминациями и, так сказать, исчерпывающе объясняется ими. Она зависит от объективных обстоятельств настолько, что это можно бывает проследить. Поскольку она не является простой реакцией на раздражения окружающей среды, постольку она всегда все же бывает применима к реальным обстоятельствам и находит достаточный и подходящий простор в границах объективно данного. Она не имеет никаких сколько-нибудь серьезных тенденций выходить за эти пределы. То же самое относится и к интересу: объективные происшествия имеют почти неистощимую привлекательность, так что при нормальных условиях интерес никогда не требует чего-нибудь другого»[204].

Теперь посмотрим еще раз на некоторые факты, сообщаемые биографами Леонардо. «Он был до такой степени исключителен и всеобъемлющ, что, по справедливости, можно было его назвать чудом природы, которая не только изобильно одарила его телесною красотою, но и сделала его обладателем многих редких способностей. Он был очень силен в математике и не менее в перспективе, занимался скульптурою, а в рисунке далеко превзошел всех остальных. Он имел превосходнейшие замыслы, но создал немного вещей в красках, потому, как говорят, никогда не был доволен самим собою. Вот почему нам редко встречаются его работы. В беседе своей он был красноречив, прекрасно играл на лире и был учителем в этом искусстве Аталанта Милиоротти. Он умел и любил сходиться с простыми людьми, был очень изобретателен в передвижении больших тяжестей, в водяных сооружениях и других причудах своей фантазии. Никогда он не успокаивался духом, гений его постоянно создавал все новые и новые вещи», – утверждал «Аноним Гаддиано»[205]. Ему вторил Вазари, писавший, что, «обладая широкими познаниями и владея основами наук, он добился бы великих преимуществ, не будь он столь переменчивым и непостоянным», так как «он принимался за изучение многих предметов, но, приступив, затем бросал их»[206].

Если посмотреть на эти факты через призму описанной К.Г. Юнгом экстравертной психологической установки, особенность которой состоит «в способности растрачиваться, распространяться и внедряться во все»[207], нетрудно заметить, что Леонардо представлял экстравертный тип личности. «Экстраверсия характеризуется интересом к внешнему объекту, отзывчивостью и готовностью воспринимать внешние события, желанием влиять и оказываться под влиянием событий, потребностью вступать во взаимодействие с внешним миром, способностью выносить суматоху и шум любого рода, а в действительности находить в этом удовольствие, способностью удерживать постоянное внимание к окружающему миру, заводить много друзей и знакомых без особого, впрочем, разбора и в конечном итоге присутствием ощущения огромной важности быть рядом с кем-то избранным, а следовательно, сильной склонностью демонстрировать самого себя», – писал К.Г. Юнг в статье «Психологическая типология»[208]. В лекции-статье о психологических типах он утверждал, что дифференцирование экстравертного типа личности наступает настолько рано, что «в некоторых случаях следует говорить о ней как о врожденной», а «самым ранним знаком экстраверсии у ребенка является его быстрая адаптация к окружающей среде и то необычное внимание, которое он уделяет объектам, в особенности тем эффектам, которые он на них оказывает»[209]. Примерно таким могло быть и формирование психики юного Леонардо, если судить о ней по «фантазии коршун / гриф» или по рассказам Вазари, описывающим занятия юного Леонардо.

На наш взгляд, теория К.Г. Юнга позволяет дать удовлетворительное объяснение противоречиям его творческой деятельности, ставившим в тупик биографов, понять как предпосылки колоссального объема работ, так и то, почему он не довел многие из них до логического завершения. Психическая энергия Леонардо была направлена к внешним объектам, главным из которых была природа во всем многообразии ее проявления, обуславливавшим его неистощимую любознательность, которая способствовала многостороннему развитию его интересов, но одновременно препятствовала их консолидации. Характерная для личности экстравертного типа адаптация к существующим условиям позволяет объяснить и индифферентность Леонардо к социально-политической ситуации, позволявшую ему с легкостью менять покровителей, место жительства и работы.

Методические рекомендации Леонардо, которые он оставил будущим поколениям живописцев, подтверждают предположение о его экстравертной психологической установке. Леонардо пишет: «Я говорю и утверждаю, что рисовать в обществе много лучше, чем одному, и по многим основаниям. Первое – это то, что тебе будет стыдно, если в среде рисовальщиков на тебя будут смотреть как на неуспевающего, и этот стыд будет причиной хорошего учения; во-вторых, хорошая зависть тебя побудит быть в числе более восхваляемых, чем ты, так как похвалы другим будут тебя пришпоривать; и еще то, что ты уловишь от работы тех, кто делает лучше тебя; и если ты будешь лучше других, то извлечешь выгоду, избегая ошибок, и хвалы других увеличат твои достоинства»[210]. Также он советует не пренебрегать критикой: «Будь, таким образом, готов терпеливо выслушивать мнение других; рассмотри хорошенько и подумай хорошенько, имел ли этот хулитель основание хулить тебя или нет; если найдешь, что да, – поправь; а если ты найдешь, что нет, то сделай вид, что не понял его; или если ты этого человека ценишь, то приведи ему разумное основание того, что он ошибается»[211].

Обосновывая необходимость формирования «универсального живописца», Леонардо подверг критике метод работы Сандро Боттичелли. «Тот не будет универсальным, кто не любит одинаково всех вещей, содержащихся в живописи; так, если кому-либо не нравятся пейзажи, то он считает, что эта вещь постигается коротко и просто; как говорил наш Боттичелли, это изучение напрасно, так как достаточно бросить губку, наполненную различными красками, в стену, и она оставит на этой стене пятно, где будет виден красивый пейзаж. Правда, в таком пятне видны различные выдумки, – я говорю это о том случае, когда кто-либо пожелает там искать, например, головы людей, различных животных, сраженья, скалы, моря, облака, леса и другие подобные вещи, совершенно так же, как при звоне колоколов, в котором можно расслышать, будто они говорят то, что тебе кажется. Но если эти пятна и дадут тебе выдумку, то все же они не научат тебя закончить ни одной детали. И этот живописец делал чрезвычайно жалкие пейзажи»[212].

Другое высказывание Леонардо на эту тему свидетельствует о том, что его мышление было ориентировано на реалистичное воспроизведение объекта: «Итак, зная, что ты не можешь быть хорошим живописцем, если ты не являешься универсальным мастером в подражании своим искусством всем качествам форм, производимых природой, и что ты не сумеешь их сделать, если ты их не видел и не зарисовал в душе, ты, бродя по полям, поступай так, чтобы твое суждение обращалось на различные объекты, и последовательно рассматривай сначала один предмет, потом другой, составляя сборник из различных вещей, отборных и выбранных из менее хороших»[213]. Большое количество рисунков, сохранившихся в бумагах Леонардо, свидетельствует в пользу того, что сам он поступал аналогичным образом.

Однако среди записей Леонардо есть такие, как, например, эта: «Чтобы телесное благополучие не портило благополучия разума, живописец или рисовальщик должен быть отшельником, и в особенности – когда он намерен предаться размышлениям и рассуждениям о том, что, постоянно появляясь перед глазами, дает материал для памяти, чтобы сохраниться в ней. И если ты будешь один, ты весь будешь принадлежать себе. И если ты будешь в обществе одного-единственного товарища, то ты будешь принадлежать себе наполовину, и тем меньше, чем больше будет нескромность его поведения; и если ты будешь со многими, то будешь еще больше подвергаться подобным неудобствам; и если бы ты захотел сказать: я буду поступать по-своему, я буду держаться в стороне, чтобы я смог лучше наблюдать формы природных вещей, то я говорю, что это плохо выполнимо, так как ты не сможешь сделать так, чтобы часто ухо твое не было открыто для их болтовни…»[214]

Очевидно, что в этой записи отражены интровертные черты сознания Леонардо, которые в рамках теории К.Г. Юнга представляют бессознательную компенсацию доминирующей экстравертной установки. Следы подобной компенсации можно обнаружить и в других записях Леонардо, на первый взгляд имеющих сугубо естественнонаучный характер, как, например, эта: «Бурное море не производит столь великого рева, когда северный аквилон вздымает его пенящимися волнами, ни Стромболи или Монджибелло, когда серные огни, заточенные, силою прорываясь и разверзая огромную гору, мечут в воздух камни, землю вместе с извергаемым и изрыгаемым пламенем; ни когда раскаленные недра Монджибелло, обратно извергая плохо сдерживаемую стихию, отталкивая ее к ее области, яростно гонят вперед всякое препятствие, становящееся на пути ее стремительного бешенства… И, увлекаемый жадным своим влечением, желая увидеть великое смешение разнообразных и странных форм, произведенных искусной природой, среди темных блуждая скал, подошел я к входу в большую пещеру, пред которой на мгновение остановясь пораженный, не зная, что там, дугою изогнув свой стан и оперев усталую руку о колено, правой затенил я опущенные и прикрытые веки. И когда, много раз наклоняясь то туда, то сюда, чтобы что-нибудь разглядеть там в глубине, но мешала мне в том великая темнота, которая там внутри была, пробыл я так некоторое время, внезапно два пробудились во мне чувства: страх и желание; страх – пред грозной и темной пещерой, желание – увидеть, не было ли чудесной какой вещи там в глубине»[215].

В этом фрагменте за описанием объективных геологических процессов присутствует описание скрытых психологических процессов. В то время как первая часть записи посвящена описанию конкретных географических объектов – вулканов Стромболи и Этна (Монджибелло), вторая часть, посвященная описанию пещеры, имеет персоналистический характер. Вряд ли можно думать, что описание пещеры относится к одному из этих вулканов, так как Леонардо, проведший большую часть жизни в Тоскане и Ломбардии, не был на Сицилии и не мог наблюдать за извержением Этны. Надо полагать, что описание вулканического извержения, как и описание пещеры, имеет не геологический, а символический смысл, такой же как в «фантазии коршун / гриф», которую Нойманн трактовал как «символическое действие в психической области», а не как «физическое действие представителя фауны в географически определенной местности»[216]. Иначе говоря, описание извержения вулкана – это символическое описание объективно детерминированных процессов сознания экстраверта, а описание пещеры, в которой Леонардо охватывает одновременно стремление к познанию неизведанного и страх перед темнотой, – это символическое описание вытесненного бессознательного комплекса.

История разработки многих художественных и технических проектов Леонардо позволяет предполагать, что в них отразились интровертные черты его личности, ибо интроверт имеет склонность детально обдумывать проблемы и усложнять их. Вспомним, что созданию конного монумента Франческо Сфорцы еще до возникновения внешнеполитических и финансовых проблем у Лодовико Моро помешал амбициозный первоначальный проект “вздыбленного коня”, который не был характерен для монументальных скульптур того времени. В случае с «Тайной вечерей», «Битвой при Ангиари» и некоторыми другими художественными работами помехой оказались эксперименты Леонардо с красками, которые не были проработаны до конца. А скрупулезная проработка отдельных деталей привела к тому, что многие его картины остались незаконченными или, по крайней мере, считаются таковыми.

То же самое можно сказать о его колоссальном рукописном наследии, которое насчитывает более 7000 листов, оказавшихся разрозненными вскоре после его смерти, а в настоящее время по большей части объединенных в несколько компендиумов. В их число входят Атлантический кодекс (Милан, Амброзианская библиотека), Кодекс князя Тривульцио (Милан, Кастелло Сфорцеско), 12 Парижских кодексов, обозначаемых латинскими литерами A – М, примыкающие к ним два кодекса лорда Эшбернхэма, которые представляют часть листов из Парижских кодексов A и B, похищенных авантюристом Г. Лабри (все в Институте Франции в Париже), «Трактат о полете птиц», который изначально также был частью Парижского кодекса B (Туринская библиотека), Урбинский кодекс, включающий текст «Трактата о живописи» (Библиотека Ватикана), два Мадридских кодекса (Мадрид, Национальная библиотека), три кодекса Форстера (все в Лондонском музее Виктории и Альберта), Кодекс Арундела (Лондон, Британский музей), Лестерский кодекс, некоторое время в честь одного из владельцев, американского магната А. Хаммера, называвшийся Кодексом Хаммера (с 1994 г. он принадлежит Б. Гейтсу), а также шесть тетрадей по анатомии, хранящихся в Королевской библиотеке в Виндзорском замке. Над этими записями Леонардо работал с 1480-х гг., хотя отдельные записи и рисунки (например, рисунок с детальным описанием костюма Бернардо ди Бандино Барончелло, участника заговора против Медичи, повешенного в окне палаццо Веккьо 20 декабря 1479 г.) могут относиться к более раннему времени.

Ч. Николл замечает: «Рукописи – это карта разума Леонардо. В них можно найти все – от кратчайшего предложения, оборванного на полуслове, и обрывочных вычислений до законченного литературного произведения и описания вполне работоспособного механического аппарата»[217]. К. Кларк говорит об определенном противоречии между творческим наследием Леонардо-художника и Леонардо-ученого, отмечая тот факт, что во всех его записях «практически нет и следа человеческих эмоций», поэтому о его привязанностях, недугах, вкусах, взглядах на политические события мы ничего не знаем, однако, «если обратиться от записей к рисункам, нам откроется глубокое и сочувственное проникновение в человеческие чувства, которое невозможно объяснить одной лишь искушенностью оптического нерва», но чем больше Леонардо углубляется в природу, «тем меньше остается в нем этого сочувствия»[218].

Труды Леонардо представляли собой своды несистематизированных рисунков и материалов, о чем он сам заявлял в Кодексе Арундела, начатом 22 марта 1508 г.: «…Это будет собрание без порядка, извлеченное из многих бумаг, которые я здесь переписал, надеясь затем распределить их в порядке по своим местам, соответственно темам, о которых они трактуют»[219]. Леонардо так и не систематизировал свои заметки, хотя, по свидетельству Луки Пачиоли, еще в 1498 г. готовил трактат о живописи[220]. Сочинения, опубликованные под его именем («Трактат о живописи», «Трактат о движении и измерении воды», «Трактат о полете птиц» и др.), являются компиляциями из фрагментов, подобранных по тематическому принципу в XVI–XVII вв.

Л.М. Баткин заметил: «Леонардо лихорадочно работал долгую жизнь, написал тысячи и тысячи листов, задумывал трактаты по живописи, механике, гидродинамике, анатомии и многим другим наукам – и не только не написал ни одного законченного сочинения, но даже ни одного не довел до такого состояния, чтобы это было действительно похоже на материалы к трактату, чтобы можно было хотя бы теперь привести его фрагменты в систему». Ученый обратил внимание на то, что даже в тех случаях, когда Леонардо ссылался на свои работы, его ссылки были запутанными, а иногда содержали указания на неправдоподобное количество томов. Пытаясь разрешить этот казус, он предположил, что «Леонардо, видимо, всю жизнь собирался довести до завершения какие-то трактаты и даже всерьез воображал их как бы завершенными, но никогда и не думал начать по-настоящему хоть один из них и тем не менее ничуть не страдал от этого несомненного, на наш взгляд, противоречия», поэтому «перед нами принципиальная черта, неотделимая от его личности и творчества», – черта, обусловленная внутренним качеством «ренессансного типа творческой личности»[221]. Однако феномен, отмеченный Л.М. Баткиным, может быть объяснен и в рамках теории психологических типов К.Г. Юнга, в соответствии с которой «творческую разбросанность» Леонардо следует трактовать не как внутреннее качество, присущее «ренессансному типу творческой личности», а как внутреннее качество, присущее личности экстравертного типа, психическая энергия которой была направлена на большое количество внешних объектов. То же самое можно сказать касательно наблюдения К. Кларка о неэмоциональном характере записей Леонардо, в которых он прежде всего ориентировался на объективное описание вещей и идей, а не на фиксацию связанных с ними эмоций.

Неспособность Леонардо к консолидации научных интересов могла быть обусловлена и тем, что он был самоучкой, не получившим систематического образования за пределами боттеги Верроккьо. Леонардо не знал ни греческого, ни латинского языка, который был общепринятым научным языком средневековой Европы, и поэтому называл себя l’omo sanza lettere – человеком без букв. Его записи были составлены на «народном» языке (volgare), хотя он все же попытался выучить латынь и составить латинскую грамматику. Недостаток фундаментального образования Леонардо компенсировал чтением книг, которые, судя по многочисленным заметкам, получал через своих знакомых: «У мессера Винченцо Алипландо, проживающего близ гостиницы Корсо, есть Витрувий Джакомо Андреа», «Архимед есть полный у брата монсеньора ди С. Джуста в Риме…» и т. д.[222]

В Атлантическом кодексе есть несколько заметок, раскрывающих глубину его расхождений с образованными интеллектуалами той эпохи. «Хорошо знаю, что некоторым гордецам, потому что я не начитан, покажется, будто они вправе порицать меня, ссылаясь на то, что я человек без книжного образования. Глупый народ! Не понимают они, что, как Марий (имеется в виду Гай Марий, семь раз занимавший пост консула Римской республики. – Д.Б.) ответил римским патрициям, я мог бы так ответить им, говоря: “Вы, что украсили себя чужими трудами, вы не хотите признать за мною права на мои собственные”. Скажут, что, не будучи словесником, я не смогу хорошо сказать то, о чем хочу трактовать. Не знают они, что мои предметы более, чем из чужих слов, почерпнуты из опыта, который был наставником тех, кто хорошо писал; так и я беру его себе в наставники и во всех случаях на него буду ссылаться» (fol. 119v)[223]. И еще: «Многие будут считать себя вправе упрекать меня, указывая, что мои доказательства идут вразрез с авторитетом некоторых мужей, находящихся в великом почете, почти равном их незрелым суждениям; не замечают они, что мои предметы родились из простого и чистого опыта, который есть истинный учитель» (fol. 119 r)[224]. И еще: «Хотя бы я и не умел хорошо, как они, ссылаться на авторов, гораздо более великая и достойная вещь – при чтении [авторов] ссылаться на опыт, наставника их наставников. Они расхаживают чванные и напыщенные, разряженные и разукрашенные не своими, а чужими трудами, а в моих мне же самому отказывают, и, если меня, изобретателя, презирают, насколько более могли бы быть порицаемы сами – не изобретатели, а трубачи и пересказчики чужих произведений» (fol. 117r)[225].

Эти инвективы против авторитетов удостоились пристального внимания психологов. Фрейд писал, что «он отважился высказать смелое положение, которое защищает всякое свободное исследование: “Кто в борьбе мнений опирается на авторитет, тот работает своею памятью, вместо того чтобы работать умом”. Так, он сделался первым из новых исследователей природы; первый со времен греков он подошел к тайнам природы, опираясь только на наблюдение и собственный опыт, и множество познаний и предвидений были наградою его мужества. Но если он учил пренебрегать авторитетом и отбросить подражание “старикам” и все указывал на изучение природы как на источник всякой истины, то он только повторял в высшем доступном для человека сублимировании убеждение, которое когда-то уже сложилось у удивленно смотрящего на мир мальчика. Если с научной абстракции перевести это обратно на конкретное личное переживание, то старики и авторитет соответствуют отцу, а природа – это нежная, добрая, вскормившая его мать. Тогда как у большинства людей – и сейчас еще, как и в древности, – потребность держаться за какой-нибудь авторитет так сильна, что мир им кажется пошатнувшимся, если что-нибудь угрожает этому авторитету, один только Леонардо мог обходиться без этой опоры; он не был бы на это способен, если бы в первые годы жизни не научился обходиться без отца. Смелость и независимость его позднейших научных исследований предполагает не задержанное отцом инфантильное сексуальное исследование, а отказ от сексуальности дает этому дальнейшее развитие.

Если бы кто-нибудь, как Леонардо, избежал в своем детстве запугиваний отца и в своем исследовании сбросил цепи авторитета, то было бы невероятно ожидать от этого человека, чтобы он остался верующим и не мог отказаться от догматической религии. Психоанализ научил нас видеть интимную связь между отцовским комплексом и верой в Бога; он показал нам, что личный бог психологически – не что иное, как идеализированный отец, и мы наблюдаем ежедневно, что молодые люди теряют религиозную веру, как только рушится для них авторитет отца. Таким образом, в комплексе родителей мы открываем корни религиозной потребности; всемогущий праведный Бог и благодетельная природа представляются нам величественным сублимированием отца и матери, более того, обновлением и восстановлением ранних детских представлений об обоих. Биологически религиозность объясняется долго держащейся беспомощностью и потребностью в покровительстве человеческого детеныша. Когда впоследствии он узнает свою истинную беспомощность и бессилие против могущественных факторов жизни, он реагирует на них, как в детстве, и старается скрыть их безотрадность возобновлением инфантильных защитных сил.

Кажется, пример Леонардо не опровергает это воззрение на религиозное верование. Обвинения его в неверии или, что по тому времени было то же самое, в отпадении от христианской веры возбуждались против него уже при его жизни и были определенно отмечены первой его биографией, написанной Вазари. Во втором издании его биографии, вышедшем в 1568 году, Вазари выпустил эти примечания. Нам вполне понятно, что Леонардо, зная чрезвычайную чувствительность своей эпохи к религиозным вопросам, воздерживался в своих записках прямо выражать свое отношение к христианству. Как исследователь, он нисколько не поддавался внушениям Священного писания о сотворении мира, он оспаривал, например, возможность всемирного потопа и считал так же уверенно, как и современные ученые в геологии, тысячелетиями.

Между его “пророчествами” есть много таких, которые должны бы оскорблять тонко чувствующего христианина, как, например, о поклонении святым иконам: “Говорить будут с людьми, которые ничему не внемлют, у которых глаза открыты, но ничего не видят; они будут обращаться к ним и не получать ответа; они будут молить о милостях того, кто имеет уши и не слышит; они будут возжигать свечи тому, кто слеп”.

Или о плаче в Страстную пятницу: “Во всей Европе многочисленными народами оплакивается смерть одного человека, умершего на Востоке”.

Об искусстве Леонардо говорили, что в его фигурах святых исчез последний остаток церковного догматизма, что он приблизил их к человеческому, чтобы воплотить в них великие и прекрасные человеческие чувства. Мутер восхваляет его за то, что он победил декаданс и вернул человечеству право иметь страсти и радостно пользоваться жизнью. В записках, где Леонардо углубляется в разрешение великих загадок природы, не отсутствует выражение восхищения перед Творцом как последней причиной всех этих чудесных тайн, но ничто не указывает на желание закрепить свою личную связь с этим могущественным божеством. Афоризмы, в которые он вложил глубокую мудрость последних лет своей жизни, дышат смирением человека, который подчиняется необходимым законам природы и не ждет никакого облегчения от благости или милости Бога. Едва ли можно сомневаться, что Леонардо победил как догматическую, так и личную религию и своей работой исследователя очень отдалился от миросозерцания верующего христианина»[226].

Не обошел стороной этот сюжет и Нойманн, который, комментируя записанное в Атлантическом кодексе высказывание Леонардо о том, что «интеллектуальная страсть движет нашими чувствами» (fol. 358v), считал, что он «ставил перед собой задачу не только подавить и сдержать мир желаний и не только сублимировать все виды энергии на высший план, но также и перегруппировать их таким образом, чтобы доминирующей стала подлинная энергия, которую Леонардо определил как “страсть духа”. Ибо дух является истинной “движущей силой” человеческой души.

Мифический сын-герой – это сын не только девы-Матери, но и духа-Отца, оплодотворившего ее. Эта “мифологическая ситуация”, которая у Леонардо (как и во всех творческих людях) принимает форму поиска “истинного отца”, духа-Отца, как правило, ведет к двум взаимодополняющим событиям: “убийству коллективного отца”, то есть к отказу от ценностей того времени, в котором живет герой; и к открытию неизвестного Бога.

У Леонардо убийство отца выразилось в его радикальной антиавторитарной, антисхоластической и антирелигиозной позиции, которая была настолько непоколебимой, что люди того времени считали его человеком “подозрительным” и даже ошибочно полагали, что он придерживается антихристианских взглядов. “Любой, кто в споре ссылается на авторитеты, пользуется не интеллектом, а памятью”, – писал он. Полностью понять значение этих слов можно только в том случае, если принять во внимание, что в его время наука и медицина покоились на авторитете античных ученых, а фундаментом всей религии Средневековья был “авторитет” Библии и ее толкований. Можно не сомневаться в том, что, протестуя против этого, Леонардо следовал внутреннему зову, который частенько звучал в нем в те времена. Но опасная близость этих мыслей к ереси была одной из причин, по которой он записал их зеркальным письмом и никому эти записи не показывал».

Далее Нойманн переходит к анализу материала, рассмотренного Фрейдом: «Часть его еретических мыслей скрыта в составленных им загадках. Вот одна из них: “По всей Европе все великие народы плачут о смерти одного человека, умершего на Востоке”. Отгадка: “Плач на Великую пятницу”. Или (это было еще до Реформации) его загадка о поклонении образам святых: “Люди говорят с людьми, которые их не слышат; глаза которых открыты, но не видят; люди обращаются к ним и не получают ответа; они просят милосердия у того, у кого есть уши, но он не слышит; они предлагают свет слепцу”.

Эти слова можно считать иконоборческими, тем более что они звучат из уст художника, рисовавшего мадонн и святых. Они не менее революционны, чем загадка о церквях и монастырях: “Много есть таких, которые отказались от трудов и от скучной и бедной жизни, и богато живут в роскошных домах, утверждая, что таким образом они стали угоднее Богу”.

Антиавторитарная позиция героя, миссия которого состоит в первооткрывательстве, обусловлена архетипически и не является (как это пытается доказать Фрейд) следствием детства Леонардо, история которого с самого начала представлялась неправильно. Фрейд пишет: “У большинства человеческих существ (как в первобытные времена, так и сейчас) потребность в разного рода авторитетах настолько сильна, что в случае критики какого-либо авторитета их мир начинает рушиться. Только Леонардо мог обойтись без авторитетов; но он не был бы на это способен, если бы в первые годы своей жизни не научился обходиться без отца”.Как это часто бывает у Фрейда, суждение, неверное на персоналистическом плане, является верным на плане архетипическом. Герой не знает своего духа-Отца, своей внутренней “духовной” реальности, “ветра”, оплодотворяющего богиню. Он “все” воспринимает через мать, которая, будучи “Великой Матерью”, содержит в себе также мужские и духовные аспекты. Этот комплекс присутствует и у нормально развивающихся детей, по крайней мере в западном мире Ребенок постепенно освобождается от изначального отношения к уроборической Великой Матери, единый мир которой поначалу разделяется на противоположные миры, в которых доминируют, соответственно, архетипы отца и матери, а потом превращается в патриархальный мир, в котором доминирует архетип отца. Но у “героя” этот комплекс принимает другую форму. Отчуждение от своего реального отца и мира, который он представляет, приводит героя к “поискам” своего “истинного отца”, духовного авторитета, от которого он, в сущности, и произошел»[227].

Тем не менее отрицание авторитетов не было равнозначно отрицанию теории. Достаточно вспомнить, как скептично Леонардо относился к «абстрактной», как ему казалось, манере рисования Боттичелли или привести высказывание из Парижского кодекса G, которое гласит, что «влюбленный в практику без науки – словно кормчий, ступающий на корабль без руля или компаса; он никогда не уверен, куда плывет. Всегда практика должна быть воздвигнута на хорошей теории – коей вождь и врата перспектива, и без нее ничего хорошего не делается ни в одном роде живописи»[228]. Так что эту тенденцию можно трактовать двояко: как недостаток теоретического образования и как компенсацию экстравертной психологической установки. К компенсаторным явлениям критические высказывания Леонардо позволяет отнести постулат, что экстраверт склонен проявлять солидарность с господствующими представлениями, но в высказывании об авторитетах наблюдается противоположное явление. Леонардо противопоставляет себя им, мотивируя свою позицию ссылкой на приоритет опыта и рассматривая теоретическое знание как вспомогательный элемент. Следование интеллектуальной традиции он подвергает критике, превознося следование опыту: «Опыт не ошибается, ошибаются только суждения наши, которые ждут от него вещей, не находящихся в его власти. Несправедливо жалуются люди на опыт, с величайшими упреками виня в обманчивости. Оставьте опыт в покое и обратите жалобы свои на собственное невежество, которое заставляет вас быть поспешными и, ожидая от него в суетных и вздорных желаниях вещей, которые не в его власти, говорить, что он обманчив. Несправедливо жалуются люди на неповинный опыт, часто виня его в обманчивых и лживых показаниях», – говорится в одной из записей Атлантического кодекса (fol. 154r)[229]. Тем самым на первый план ставится не следование господствующим мнениям и теориям, а индивидуальный опыт познающего субъекта, чья роль конкретизируется в одной из записей Парижского кодекса I: «Не доверяйте же, исследователи, тем авторам, которые одним воображением хотели посредствовать между природой и людьми; верьте тем лишь, кто не только указаниями природы, но и действиями своих опытов приучил ум свой понимать, как опыты обманывают тех, кто не постиг их природы, ибо опыты, казавшиеся часто тождественными, часто весьма оказывались различными, – как здесь это и доказывается» (fol. 102v)[230].

Согласно Юнгу, противоречия подобного рода объясняются тем, что «бессознательное сосредоточивает энергию на субъективном моменте, то есть на всех потребностях и притязаниях, подавленных или вытесненных благодаря слишком экстравертной сознательной установке», а недостаточно дифференцированные функции обнаруживают «чрезвычайно субъективную обусловленность ярко окрашенным эгоцентризмом и личным самомнением, чем они доказывают свою тесную связь с бессознательным»[231]. Иначе говоря, критические высказывания Леонардо об авторитетах можно рассматривать как интровертную компенсацию доминирующей экстравертной установки. А вот понять, была ли она обусловлена натянутыми отношениями Леонардо с отцом, как думал Фрейд, или архетипом «сына-героя», как думал Нойманн, трудно из-за высокой степени гипотетичности обоих предположений. Вряд ли можно согласиться с Фрейдом, что взаимодействие Леонардо с Лодовико Моро было компенсацией нарушенного взаимопонимания Леонардо и Пьеро да Винчи. Лодовико был ровесником Леонардо и в силу своего возраста не мог быть психологическим «заместителем» его отца, другие же покровители и вовсе были значительно моложе его: это скорее говорит в пользу предположения, что экстраверт нуждается в ощущении огромной важности быть рядом с кем-то избранным.

Гипотеза Фрейда имеет смысл лишь в деперсонализированном виде, близком к «архетипической» точке зрения Нойманна. Леонардо мог подсознательно искать «заместителя» отца в «сильных личностях», «людях власти», но не конкретно в Лодовико Моро, Цезаре Борджиа, Шарле д’Амбуазе, Джулиано Медичи или Франциске I. Это абстрагированное предположение может объяснить, почему интеллигентный живописец стремился попасть на службу к брутальным феодалам с неоднозначной репутацией, Моро и Борджиа (притом что второй из них не располагал утонченным двором первого), отвергая перспективы сотрудничества с более респектабельными меценатами – Лоренцо Великолепным и Изабеллой д’ Эсте, хотя правительница Мантуи сама набивалась в заказчицы, а внимание правителя Флоренции он мог привлечь демонстрацией своего таланта, если бы не отнесся легкомысленно к заказу на картину для алтаря во дворце Синьории.

Поиск могущественного покровителя Леонардо начал в тридцатилетнем возрасте. Это позволяет полагать, что к тому времени у него сформировался психологический комплекс, означающий, что «существует нечто несовместимое, неассимилированное, возможно даже, какое-то препятствие, но это также и стимул к великим устремлениям и поэтому, вполне вероятно, даже новая возможность для успеха», и одновременно показывающий, что в индивиде заключен нереализованный потенциал, «область, где, по крайней мере сейчас, он терпит поражение, где нельзя что-либо преодолеть или осилить; то есть, без сомнения, это слабое место в любом значении этого слова»[232].

До двадцати лет Леонардо был единственным ребенком в семье и мог комплексовать разве что по поводу внебрачного происхождения, если, конечно, подсознательно придавал значение этому обстоятельству. Не будем забывать, что именно отец обратил внимание на художественный талант Леонардо и устроил его в боттегу Верроккьо, без чего он вряд ли смог бы развить природные способности до такой степени, то есть, выражаясь в терминах аналитической психологии, способствовал индивидуации его личности, представляющей процесс выявления особенности, «заложенной уже априори в наклонностях существа»[233].

По-видимому, Леонардо отдалился от отца лишь после того, как тот обзавелся законным потомством, отношения с которым у него не сложились, о чем свидетельствует черновик письма, написанного братьям во время судебного процесса из-за наследства Франческо да Винчи:

«Вы желали величайшего зла Франческо и хотели пользоваться вашим имуществом пожизненно, мне же желаете еще более великого зла…

Кому вы хотели лучшего, или Франческо, или мне? Себе. Этот хочет и мои деньги после меня, потому что я не могу осуществить свою волю, и знает, что я не могу отчуждать имущество [для] моего наследника. Потом вы станете требовать мое наследство, и не как у [своего], а как у самого чужого. И я, как самый чужой, получу его и свое. Вы отдадите такие деньги Лионардо? Нет, или потому что он может сказать, что вы завлекаете в эту ловушку, или притворно или истинно, как бы оно ни было, если не для захвата его и его денег, или я не скажу ему ничего, пока он живет. Хотя вы не хотите после отдать и деньги, которые были даны в долг на ваше имущество его наследником, но хотите, чтобы выплачивались доходы, которые он имеет от такого владения.

Или вы не позволите ему пользоваться ими пожизненно, хотя бы потом они вернулись к вашим детям? Или он не может прожить еще много лет? Или вы представите счет тому, что у меня было. Вы пожелали, чтобы я был наследником, потому что я не смог сделать вас наследниками, потребовать и деньги, что я получил от Франческо»[234].

Этот документ демонстрирует, сколь конфликтными были отношения Леонардо со сводными братьями, позволяя предполагать, что антагонизм между ними нарастал по мере того, как увеличивалась семья Пьеро да Винчи и все острее вставал вопрос сначала о наследстве отца, затем о наследстве дяди. Лишь к моменту кончины Леонардо разногласия между ними были каким-то образом урегулированы, поскольку художник завещал в наследство братьям остаток своего капитала во Флоренции. Эти соображения дают основание предполагать, что психологический комплекс оформился у Леонардо в то время, когда по выходе из мастерской Верроккьо он, не найдя места в чуждой ему семье, оказался предоставлен самому себе, что, по сути дела, обрекло его на скитания, на поиск своего «архетипа», в процессе которого он привык ориентироваться на собственный опыт, а не на чей-либо авторитет.

Вопрос об авторитете затрагивает проблему отношения Леонардо к религии, имевшего двойственный характер. С одной стороны, он провозглашал «высшей истиной» Библию, называя ее «коронованным писанием», с другой – именовал «святых отцов» фарисеями[235], позволяя себе саркастические антиклерикальные высказывания в духе Мартина Лютера. В эпоху католической Контрреформации он мог бы попасть за них в застенки инквизиции (как Галилео Галилей) или на костер (как Джордано Бруно), которые были осуждены за отступничество от геоцентрической системы мира, поддерживавшейся католической церковью, в пользу гелиоцентрической системы, элементы которой присутствуют и в записях Леонардо («Солнце не движется»).

Убеждения Леонардо не остались секретом для потомков. Эксцентричность его идей дала основания Вазари в первом издании «Жизнеописаний…» (1550) написать, что «таковы были причуды его ума, что, философствуя о явлениях природы, он стремился постигнуть свойства трав, продолжая в то же время наблюдать движение неба, бег Луны и пути Солнца (вследствие всего этого он создал в уме еретический взгляд на вещи, не согласный ни с какой религией, предпочитая, по-видимому, быть философом, а не христианином)»[236]. Правда, во втором издании книги (1568) Вазари отказался от слов, которые могли привести к посмертному осуждению Леонардо церковью, ограничившись упоминанием, что он, «чувствуя приближение смерти, стал усердно изучать все, что касалось религии, истинной и святой христианской веры». Трансформация представлений, быть может, началась под влиянием физических недугов Леонардо, о которых известно из его письма к Джулиано Медичи. В октябре 1515 г. художник вступил в братство св. Иоанна Флорентийского в Риме, однако не заплатил вступительный взнос, вследствие чего через некоторое время было внесено предложение о его исключении[237].

Двойственность религиозных убеждений Леонардо может быть интерпретирована двояко. В психоаналитической трактовке Фрейда «личный бог психологически – не что иное, как идеализированный отец», а психологическое значение Бога уменьшается пропорционально уменьшению психологического значения отца. Однако это наблюдение правомерно для зрелого, но не для пожилого Леонардо. В аналитической психологии Юнга «образ Бога есть символическое выражение известного психологического состояния или функции, характеризующейся тем, что она является безусловно превосходящей сознательную волю субъекта и потому может вынуждать или делать возможными такие деяния и достижения, осуществление которых было бы недоступно сознательному усилию. Этот по силе своей преобладающий импульс – поскольку божественная функция проявляется в поступках – или это, превосходящее сознательный рассудок, вдохновение происходит от скопления энергии в области бессознательного»[238]. Юнгианская трактовка «образа Бога» благодаря деперсонализированному характеру позволяет спроецировать его на процесс формирования и развития творческого потенциала Леонардо. К тому же в рамках теории Юнга высказывания Леонардо, лояльные церковной традиции, можно интерпретировать как сознательную установку экстраверта, для которого «Бог есть переживание в связи с объектом» или «полное растворение в действительности»[239], поскольку «религиозные убеждения такого человека определяются, так сказать, большинством голосов»[240], а антиклерикальные высказывания – как бессознательную компенсацию этой установки.

Дав психологическую характеристику Леонардо да Винчи как экстравертного типа личности, мы переходим к интровертному типу, примером которого является главный конкурент Леонардо на художественном поприще Микеланджело Буонарроти.

Микеланджело Буонарроти

Микеланджело, или Микельаньоло, родился в Капрезе и был вторым сыном обедневшего флорентийского дворянина Лодовико Буонарроти Симони [1444–1531] и Франчески деи Нери ди Миниато дель Сера, в семье которых позже родились сыновья Буонаррото, Джовансимоне и Джисмондо. Согласно преданию, род Буонарроти восходил к семейству графов Каноссы, один из членов которого во время противостояния гвельфов и гибеллинов переселился во Флоренцию. Позднее было доказано, что это легенда, а представители рода Буонарроти появились на исторической арене в XIII столетии. Микеланджело в одном из писем Леонардо, сыну своего брата Буонаррото, в декабре 1547 г. упоминает, что в одной из рукописных книг со старинными флорентийскими хрониками он нашел жившего «примерно лет двести тому назад, если я хорошо помню, некоего Буонаррото Симони, который несколько раз был в Синьории, затем Симоне Буонарроти, затем некоего Микеле ди Буонаррото Симони, затем некоего Франческо Буонарроти. Я не нашел там Лионардо, который был в Синьории, отца Лодовико, нашего отца, так как книга заканчивалась раньше»[241].

Сохранилась сделанная его отцом запись: «Напоминаю, что сегодня, 6 марта 1474 года, у меня родился мальчик, которому дали имя Микельаньоло, и родился он утром в понедельник, около четвертого или пятого часа, и, когда он родился, я был подестой в Капрезе, и в Капрезе он появился на свет. И крестными были те, кого я упомянул ниже. Крещение состоялось 8-го числа упомянутого месяца в церкви Сан Джованни Капрезе. И крестными были дон Даниэлло ди Буонагуида из Флоренции, ректор Сан Джованни Капрезе; дон Андреа ди… да Поппи, ректор делла Бадиа ди Диариано; Джованни ди Нанни из Капрезе; Джакопо ди Франческо из Казурио (?); Марко ди Джорджо из Капрезе; Джованни ди Бьяджо из Капрезе; Андреа ди Бьяджо из Капрезе; Франческо ди Джакопо дель Андуино (?) из Капрезе; сер Бартоломео дель Лансе (?), нотариус. Запомни, что 6 марта 1474 года по флорентийскому летоисчислению от воплощения (Христа. – Д.Б.), а по римскому летоисчислению от Рождества год 1475-й»[242].

Жизненный путь Микеланджело описан в биографиях Джорджо Вазари («Жизнеописание Микеланджело Буонарроти, флорентинца, живописца, скульптора и архитектора», 1550 и 1568 гг.) и Асканио Кондиви («Жизнь Микеланджело Буонарроти», 1553). «Несомненно, что Кондиви для своей биографии воспользовался многим из того, что ранее было написано Вазари, но несомненно также, что Вазари во втором издании своих “Жизнеописаний”, вышедшем уже после смерти Микеланджело, в 1568 году, широко использовал то, что было написано Кондиви. Оба эти ученика Микеланджело упрекали друг друга в плагиате, оба они сообщают много важных данных о Микеланджело, но ни одному из их свидетельств нельзя верить без серьезной проверки. Оба они противоречат друг другу, часто одно и то же событие излагают по-разному», – писал А.А. Губер[243]. Хотя Вазари и Кондиви не всегда достоверно излагали факты творческой деятельности учителя, они сумели живо запечатлеть черты характера Микеланджело: мы будем регулярно прибегать к их рассказам, на основании которых можно судить о психологическом типе его личности.

Микеланджело, проведший первые годы жизни в селении Сеттиньяно в семье каменотеса, жена которого была его кормилицей, а в возрасте шести лет потерял мать, как и Леонардо да Винчи, рано проявил интерес к рисованию, но отец послал его учиться в школу грамматика Франческо да Урбино. По словам Кондиви, он «с детских лет был очень трудолюбив и к природным дарованиям присоединил ученость, которую приобрел не от других талантливых людей, а из изучения самой природы, настоящего источника всех знаний»[244]. Гуманист Бенедетто Варки [1503–1565] писал, что «часто он убегал из школы, чтобы посмотреть, как работают живописцы», и «охотнее проводил время с теми, кто рисует, нежели с теми, кто учится»[245]. Увлечение мальчика не нашло понимания у родственников: отец и его братья ругали и били Микеланджело, считая увлечение рисованием недостойным дворянина делом, ибо ремесло художника не считалось престижным. Мальчику помог один из учеников Доменико Гирландайо Франческо Граначчи [1469–1543], достававший для него рисунки и показывавший мастерскую учителя.

Когда Микеланджело исполнилось 12 лет, отец все же принял во внимание его художественные наклонности и отправил учиться в боттегу братьев Гирландайо, о чем был заключен соответствующий договор: «Я, Лодовико, сын Лионардо ди Буонарроти, свидетельствую, что отдаю сына моего Микеланджело в обучение Доменико и Давиду, сыновьям Томмазо ди Куррадо, на три наступающих года, на следующих договорных условиях: что названный Микеланджело обязуется пробыть у вышеназванных указанное время, обучаясь живописи и занимаясь этим делом, а также всем, что вышеназванные ему прикажут; названные же Доменико и Давид обязуются выплатить ему в течение этих трех лет 24 полноценных флорина, а именно: за первый год 6 флоринов, за второй год 8 флоринов и за третий – 10 флоринов, в общей сумме, равной 96 лирам… Из них вышеназванный Микеланджело получил сего 16 апреля два золотых флорина золотом: я, его отец Лодовико, сын Лионардо, получил за его счет 12 лир и 12 сольдо». Текст этого договора, скопированного из книги записей Доменико Гирландайо, Вазари привел в «Жизнеописании» Микеланджело, датировав его 1 апреля 1488 г. Однако документы мастерской Гирландайо позволяют предполагать, что Микеланджело имел к ней отношение уже в июне 1487 г.[246]

Вазари рассказывал о раннем творчестве Микеланджело историю, подобную той, какую привел в биографии Леонардо да Винчи. «Случилось так, что когда Доменико работал в большой капелле в Санта Мария Новелла и как-то оттуда вышел, Микеланджело начал рисовать с натуры дощатые подмостья с несколькими столами, заставленными всеми принадлежностями искусства, а также и несколько юношей, там работавших. Недаром, когда Доменико возвратился и увидел рисунок Микеланджело, он заявил: “Ну, этот знает больше моего” – так он был поражен новой манерой и новым способом воспроизведения натуры, которым по приговору неба был одарен этот юноша в возрасте столь нежном, да и в самом деле рисунок был таков, что большего нельзя было бы и пожелать от умения художника, работавшего уже много лет. Дело в том, что в его натуре, воспитанной учением и искусством, было заключено все то, что ведомо и доступно творческой благодарности, которая в Микеланджело каждодневно приносила плоды все более божественные, что явно и стало обнаруживаться в копии, сделанной им с одного гравированного листа немца Мартина и принесшей ему широчайшую известность, а именно: когда попала в то время во Флоренцию одна из историй названного Мартина, гравированная на меди, на которой черти истязают св. Антония, Микеланджело срисовал ее пером, в манере дотоле неизвестной, и раскрасил ее красками, причем для того, чтобы воспроизвести причудливый вид некоторых чертей, он покупал рыб с чешуей необычной расцветки и таким образом обнаружил в этой работе такое мастерство, что приобрел и уважение, и известность. Он воспроизводил также собственноручные рисунки различных старых мастеров так схоже, что можно было ошибиться, ибо дымом и разными другими вещами он подкрашивал их, придавая старый вид, и пачкал так, что они действительно казались старыми и, при сравнении их с подлинными, один от других отличить было невозможно. И делал он это только для того, чтобы, возвратив воспроизведенные, заполучить подлинные рисунки, которые его восхищали совершенством искусства и которые он пытался превзойти своей работой, чем и приобрел широчайшую известность»[247].

Кондиви передал эту историю иначе, сделав акцент на соперничестве ученика и учителя. «Однажды, когда Граначчи показал ему эстамп, где была изображена история св. Антония, побитого демонами, автором которого был Мартино д’Олланда, известный художник того времени, Микель-Анджело написал копию с этого эстампа на куске дерева и сделал это так искусно, что не только привел в восторг всех, кто ее видел, но, как говорят некоторые, возбудил зависть в самом Гирландайо, лучшем мастере своего времени. Из боязни быть превзойденным, Гирландайо говорил, что это произведение вышло из его мастерской и что он тоже над ним работал. Делая эту картину, на которой, кроме святого, было изображено много демонов и страшилищ, имевших странные уродливые формы, Микель-Анджело выказал такое прилежание, что все отдельные части старался написать с натуры. Для этого он посещал рыбный рынок, наблюдая форму и цвет плавников рыбы, оттенки глаз и разные другие вещи, чтобы изобразить их на своей картине. Совершенство, которого он при этом достиг, привело, как я уже сказал, в восхищение публику и возбудило некоторую зависть Гирландайо. Последняя сказалась еще яснее однажды, когда Микель-Анджело, попросив у своего учителя один из его альбомов с набросками пастухов, овец, собак, крестьян, домов, развалин и тому подобных вещей, получил в этом отказ. Нет ничего удивительного в том, что Гирландайо заслужил у своих современников прозвище “завистника”, так как и по отношению к своему брату он был не любезнее, чем к Микель-Анджело. Когда он увидел, что брат начинает одерживать над ним верх и подавать большие надежды, он послал его во Францию, не столько для его пользы, как говорили некоторые, сколько для того, чтобы остаться первым в своем искусстве во Флоренции. Я упомянул об этом потому, что сын Доменико обыкновенно приписывает значение Микель-Анджело по большей части влиянию своего отца, который, однако, не принес ему никакой пользы. Но Микель-Анджело никогда не жаловался на него; наоборот, он всегда хвалил Гирландайо за его искусство и привычки»[248].

Во втором издании своего труда Вазари попытался опровергнуть слова Кондиви, заметив, что «хотя составивший его жизнеописание после 1550 года, когда я впервые написал настоящие жизнеописания, и утверждает, что иные, дела с ним не имевшие, наговорили о нем вещей, каких никогда и не было, пропустив многое, достойное быть отмеченным, и в частности касаясь этого времени, и называет Доменико завистником, никогда никакой пользы Микеланджело не принесшим, все это оказывается явной неправдой…»[249]. Трудно сказать, решился ли Кондиви дискредитировать Гирландайо по собственной инициативе или все же выполнял заказ Микеланджело, однако из его слов выясняется, что отношения Микеланджело и Доменико были далеко не безоблачными. Вероятно, это сыграло определенную роль в том, что в 1489 г. Микеланджело перешел в «художественную школу» Медичи, которая была открыта Лоренцо Великолепным в саду у площади Сан-Марко под наблюдением мастера Бертольдо ди Джованни, ученика скульптора Донателло (впрочем, А. Шастель выражал сомнение, что подобное учебное заведение существовало в действительности, а не было историографическим мифом Вазари)[250]. Кондиви пишет, что Микеланджело попал туда благодаря Граначчи, а по утверждению Вазари, Гирландайо направил его туда в числе других учеников для обучения скульптуре по просьбе правителя Флоренции.

В первом скульптурном произведении Микеланджело, по словам Вазари, до этого никогда не касавшийся ни мрамора, ни резцов, зарекомендовал себя поборником реализма. Он сделал копию статуи фавна, выдолбив рот таким образом, что были видны зубы и язык, а когда увидевший статую Лоренцо в шутку заметил, что у стариков всегда не хватает нескольких зубов, Микеланджело выломал у фавна верхний зуб, сделав углубление в челюсти так, чтобы казалось, будто он выпал[251].

Лоренцо пригласил Микеланджело жить во дворец на Виа Ларга, где он каждый день отдавал ему отчет о своих работах. По инициативе придворного поэта Анджело Полициано Микеланджело вырезал барельеф на сюжет битвы кентавров, образцом для которой стал барельеф Бертольдо, изображавший битву греков с троянцами. Еще одной работой того же типа стал барельеф с профилем Богоматери, получивший название «Мадонна у лестницы» (оба находятся в Музее Буонарроти во Флоренции)[252].

По словам Вазари, все время, что он жил во дворце Лоренцо, Микеланджело «получал от синьора этого содержание для поддержки отца в размере пяти дукатов в месяц, и, чтобы доставить ему удовольствие, синьор подарил ему красный плащ, а отца устроил в таможне»[253]. Кондиви пишет, что Лодовико попросил Лоренцо назначить его на это место. На первых порах он боялся, что двор Великолепного окажет негативное влияние на Микеланджело, и, несмотря на уговоры Граначчи, не хотел отдавать его под опеку Лоренцо, хотя тот обращался с ним как с собственным сыном, так что за столом Микеланджело иногда сидел к нему ближе, чем его сыновья и другие знатные особы[254]. Микеланджело было чуть больше пятнадцати лет, когда он стал смотрителем садов Медичи, сменив скончавшегося в 1491 г. Бертольдо.

Один из учеников Бертольдо Пьетро Торриджано [1472–1528], который, по словам Вазари, завидуя Микеланджело, «постоянно искал случая оскорбить его делами либо словами», однажды подрался с ним и так сильно ударил по лицу, что «навсегда его отметил сломанным и безобразно раздавленным носом»[255]. Кондиви, не вдаваясь в подробности, писал, что Торриджано был «гордый и злой мальчик», который «кулаком раздавил Микель-Анджело носовой хрящ», так что он был «замертво принесен домой»[256]. Но есть и другая версия этого инцидента, которую со слов Торриджано передал в своих мемуарах Бенвенуто Челлини: «Этот Буонарроти и я ходили мальчишками учиться в церковь дель Кармине, в капеллу Мазаччо; а так как у Буонарроти была привычка издеваться над всеми, кто рисовал, то как-то раз среди прочих, когда он мне надоел, я рассердился гораздо больше обычного и, стиснув руку, так сильно хватил его кулаком по носу, что почувствовал, как у меня хрустнули под кулаком эти кость и хрящ носовые, как если бы это была трубочка с битыми сливками; и с этой моей метиной он останется, пока жив»[257]. Опасаясь гнева Лоренцо Великолепного, Торриджано бежал: после скитаний по Италии он отправился в Англию, а затем в Испанию, где был посажен в тюрьму инквизиции по обвинению в ереси и умер в 1528 г.

Творческий путь Микеланджело сложился более удачно. После смерти Лоренцо в апреле 1492 г. он покинул палаццо Медичи. Старший сын Лоренцо Пьеро пользовался его услугами как эксперта, но не давал ему крупного заказа, удовлетворившись скульптурой из снега, которую Микеланджело сделал во время снегопада в январе 1494 г. Однако у него были и более серьезные занятия. «Именно тогда Микеланджело приобрел большую глыбу мрамора, в которой он высек Геркулеса высотой в четыре локтя, стоявшего много лет в палаццо Строцци и почитавшегося творением чудесным, а затем в год осады Геркулес этот был отослан Джованбаттистой делла Палла во Францию королю Франциску», – рассказывает Вазари о первой крупной скульптуре Микеланджело, которая позднее была утрачена, несмотря на то что ее удалось спасти от разрушения во время осады Флоренции войсками императора Карла V Габсбурга (1519–1556), продав французскому монарху[258].

Со слов Микеланджело Кондиви передает мистическую историю, которая привела к его отъезду из Флоренции в октябре 1494 г., за несколько недель до изгнания из города Пьеро Медичи. Друг Микеланджело, придворный певец Кардиере, рассказал, что «ему явился Лоренцо Медичи в черной разодранной одежде, из-под которой сквозило голое тело, и приказал сказать своему сыну, что скоро он будет изгнан из дворца и больше туда не вернется. ‹…› Микель-Анджело уговаривал Кардиере рассказать о своем видении Пьеро и передать ему поручение Лоренцо, но тот, зная характер Пьеро и боясь его, хранил свою тайну про себя. Однажды утром, когда Микель-Анджело находился во дворе дворца, появился Кардиере и со страхом и ужасом рассказал, что ночью ему опять явился Лоренцо в том же мрачном виде, как и прошлый раз, с широко открытыми глазами и дал ему пощечину за то, что он ничего не передал Пьеро. Микель-Анджело так долго убеждал и уговаривал его, что Кардиере набрался храбрости и тотчас же пешком отправился в Кареджи, виллу Медичи, находившуюся приблизительно в трех милях от Флоренции. На половине дороги он встретил Пьеро, возвращавшегося во дворец, и, остановив его, рассказал ему обо всем, что видел и слышал. Пьеро стал смеяться над ним и, призвав своих гайдуков, выставил его на посмешище. А секретарь Пьеро (впоследствии кардинал Биббиена) сказал Кардиере: “Ты с ума сошел. Кого, думаешь ты, Лоренцо любит больше: своего сына или тебя? Если бы это было возможно, то он явился бы своему сыну, а не кому-либо другому”. Насмеявшись над ним таким образом, его отпустили. Вернувшись во дворец, он излил свои жалобы Микель-Анджело и говорил так горячо, что тот через два дня покинул Флоренцию и с двумя товарищами отправился в Болонью, чтобы оттуда попасть в Венецию, находя, что не безопасно оставаться во Флоренции, если то, что говорил Кардиере, исполнится»[259].

В Венеции Микеланджело не задержался, а вернувшись в Болонью, в соответствии с законом, введенным Джованни II Бентивольо, едва не попал в тюрьму как чужеземец, но сумел найти покровителя в лице одного из городских магистратов Франческо Альдовранди, который пригласил его в свой дом в качестве чтеца произведений Данте, Петрарки и Боккаччо (с которых началось его поэтическое творчество, насчитывающее более трехсот стихотворений, хотя, по словам Кондиви, поэзией он занимался как дилетант, «запрещая себе делать из этого профессию, постоянно умаляя свои литературные способности и говоря, что в этой области он невежда»)[260].

Альдовранди поручил Микеланджело за 30 дукатов закончить скульптурную композицию гробницы Св. Доминика, над которой работал скончавшийся в 1494 г. Никколо дель Арка. Для этой гробницы Микеланджело изваял статуи Ангела с канделябром, св. Петрония и св. Прокла[261], но, чтобы избежать мести одного скульптора, которому прежде хотели поручить эту работу, в конце 1495 г. вернулся во Флоренцию, после изгнания Пьеро Медичи за сотрудничество с французским королем Карлом VIII попавшую под идеологический контроль доминиканского монаха Джироламо Савонаролы, приора монастыря Сан Марко. Сначала он находился в оппозиции режиму Лоренцо Великолепного, а после его смерти под предлогом установления «христианской республики» начал борьбу с политическим и культурным наследием Медичи. Своими проповедями с критикой падения нравов Савонарола повлиял на многих коллег Микеланджело, в том числе на Сандро Боттичелли и Лоренцо ди Креди. Его старший брат Леонардо Буонарроти под воздействием Савонаролы в 1491 г. стал монахом Доминиканского ордена и вступил в монастырь Сан Марко. Не миновал этого воздействия и Микеланджело, который слышал проповеди Савонаролы, а позднее изучал его труды наряду с Библией. Религиозный фанатизм Савонаролы привел к конфликту с папой Александром VI, в результате которого он был схвачен и после пыток сожжен на костре по обвинению в ереси 23 мая 1498 г.

Вернувшись из Болоньи, Микеланджело пробыл во Флоренции чуть более полугода. В это время Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи, двоюродный брат Лоренцо Великолепного, заказал ему статую юного Иоанна Крестителя. Когда Микеланджело высек из мрамора статую купидона, отец заказчика, Пьерфранческо Медичи, посоветовал ему, искусственно состарив ее, продать под видом антика собирателю древностей кардиналу Рафаэлю Сансони Риарио, внучатому племяннику папы Сикста IV (1471–1484). Микеланджело, который имел опыт подделывания старых рисунков, последовал этому совету. Введенный в заблуждение Риарио купил «Купидона» за 200 дукатов, но представлявший Микеланджело в Риме посредник Бальдассаре дель Миланезе обманул его, уплатив лишь 30 скудо. Когда разразился скандал, кардинал отказался от статуи, которая сначала оказалась у Бальдассаре, не пожелавшего возвращать ее Микеланджело, а затем через Чезаре Борджиа попала к Изабелле д’Эсте и находилась во владении ее потомков до прекращения главной ветви династии Гонзага в 1627 г. В то же время благодаря этому подлогу Микеланджело в июне 1496 г. получил от Риарио приглашение в Рим, а затем заказ на скульптуру «Вакха» (1496–1497, Флоренция, Национальный музей)[262], за которую кардинал заплатил ему 150 дукатов. Кондиви и Вазари скрыли этот факт, даже не упомянув его имени и назвав «кардиналом Сан Джорджо» (по названию церкви, настоятелем которой он был в Риме), а заказчиком скульптуры объявили банкира Якопо Галли. Возможно, они поступили так потому, что не хотели дискредитировать Микеланджело в глазах герцога Флоренции Козимо I Медичи[263]. Кардинал Сансони Риарио был заклятым врагом Медичи и одним из инициаторов неудачного переворота 1478 г., во время которого погиб младший брат Лоренцо Великолепного Джулиано.

Главной работой Микеланджело в первый римский период его творчества стала скульптурная композиция «Оплакивание Христа», или «Ватиканская пьета» (1498–1500, Ватикан, собор Святого Петра)[264], изображающая мертвого Иисуса на коленях Девы Марии. Ее заказчиком был французский кардинал Жан де Билэр-Лагрола, который обязался заплатить Микеланджело 450 дукатов, но умер до завершения работ. Вазари приводит подробное описание композиции, добавляя, что эта работа стала единственным произведением Микеланджело, на котором он высек свое имя. «…За это пребывание свое в Риме он достиг, учась искусству, такого, что невероятным казались и возвышенные его мысли, и трудная манера, применявшаяся им с легкостью легчайшей, отпугивая как тех, кому непривычны были подобные вещи, так и тех, кто привык к хорошим вещам; ведь все то, что было создано раньше, казалось ничтожеством по сравнению с его вещами. Вещи эти возбудили желание у кардинала св. Дионисия, именуемого французским кардиналом Руанским (Вазари смешивает Жана Билэра с архиепископом Руана Жоржем д’Амбуазом. – Д.Б.), оставить через посредство художника столь редкостного достойную о себе память в городе, столь знаменитом, и он заказал ему мраморную, целиком круглую скульптуру с оплакиванием Христа, которая по ее завершении была помещена в соборе Св. Петра в капеллу Девы Марии, целительницы лихорадки, там, где раньше был храм Марса. Пусть никогда и в голову не приходит любому скульптору, будь он художником редкостным, мысль о том, что и он смог бы что-нибудь добавить к такому рисунку и к такой грации и трудами своими мог когда-нибудь достичь такой тонкости и чистоты и подрезать мрамор с таким искусством, какое в этой вещи проявил Микеланджело, ибо в ней обнаруживается вся сила и все возможности, заложенные в искусстве. Среди красот здесь, помимо божественно выполненных одеяний, привлекает внимание усопший Христос; и пусть и в голову не приходит кому-либо увидеть обнаженное тело, выполненное столь искусно, с такими прекрасными членами, с отделанными так тонко мышцами, сосудами, жилами, одевающими его остов, или увидеть мертвеца, более похожего на мертвеца, чем этот мертвец. Здесь и нежнейшее выражение лица, и некая согласованность в привязке и сопряжении рук, и в соединении туловища и ног, и такая обработка кровеносных сосудов, что поистине повергаешься в изумление, как могла рука художника в кратчайшее время так божественно и безукоризненно сотворить столь дивную вещь; и, уж конечно, чудо, что камень, лишенный первоначально всякой формы, можно было когда-либо довести до того совершенства, которое и природа с трудом придает плоти. В это творение Микеланджело вложил столько любви и трудов, что только на нем (чего он в других своих работах больше не делал) написал он свое имя вдоль пояса, стягивающего грудь Богоматери; вышло же это так, что однажды Микеланджело, подойдя к тому месту, где помещена работа, увидел там большое число приезжих из Ломбардии, весьма ее восхвалявших, и когда один из них обратился к другому с вопросом, кто же это сделал, тот ответил: “Наш миланец Гоббо” (скульптор Кристофоро Солари. – Д.Б.). Микеланджело промолчал, и ему показалось по меньшей мере странным, что его труды приписываются другому. Однажды ночью он заперся там со светильником, прихватив с собой резцы, и вырезал на скульптуре свое имя. ‹…›

И недаром приобрел он себе славу величайшую, и хотя некоторые как-никак, но все же невежественные люди говорят, что Богоматерь у него чересчур молода, но разве не замечали они или не знают того, что ничем не опороченные девственники долго удерживают и сохраняют выражение лица ничем не искаженным, у отягченных же скорбью, каким был Христос, наблюдается обратное? Почему такое произведение и принесло его таланту чести и славы больше, чем все прежние, взятые вместе»[265].

Этот же рассказ в форме диалога повторяет Кондиви: «Однажды, когда я говорил об этом Микель-Анджело, он сказал мне: “Разве ты не знаешь, что чистые и целомудренные женщины сохраняют свою свежесть гораздо долее нецеломудренных? Во сколько же раз свежее должна быть дева, никогда не имевшая нечистых помыслов, искажающих телесную красоту? Я даже скажу больше. Божественная воля поддерживала цвет и свежесть молодости, чтобы лучше доказать миру вечную чистоту матери, оставшейся навсегда невинную девою. Этот облик молодости не был необходим сыну; даже наоборот, приняв человеческую плоть и приняв все земные испытания, кроме греха, Божественное начало не должно было в нем изгладить человеческого, оно осталось на нем со своим течением и порядком вещей, и время должно было положить на нем свой отпечаток. Поэтому не удивляйся, что я изобразил Пресвятую Деву, Матерь Божию, гораздо моложе, чем того требуют ее годы, а Христу дал наружность, приличную Его летам”. Это рассуждение могло бы сделать честь любому богослову и удивить читателей, если бы было высказано кем-нибудь другим, а не Микель-Анджело»[266].

Вот как описывал «Ватиканскую пьету» А.К. Дживелегов: «Художник изобразил мадонну сидящей на камне у подножия креста с обнаженным телом сына на коленях. У мадонны маленькая красивая голова и мощное тело. Правой рукой она поддерживает верхнюю часть Христова тела; правая нога, слегка приподнятая, отставлена так, что растянутые покровы платья образуют нечто вроде ложа, на котором покоится вся средняя часть тела Христа; голени его лежат на левой ноге мадонны, а ниже колен ноги свисают вниз; одна из них касается выступов камня. Левая рука мадонны недоуменно протянута вбок, ладонью кверху; голова Христа закинута назад, а руки безжизненно лежат на складках материнской одежды.

Художественная задача заключалась в том, чтобы изобразить, не нарушая эстетического впечатления целого, тело взрослого мужчины на коленях у женщины. Микельанджело разрешил ее блестяще. Группа построена как объемный треугольник, в котором горизонтальные, наклонные и вертикальные плоскости сочетаются необычайно гармонично. Линии безжизненного Христова тела удивительно мягко, естественно и убедительно следуют за движениями окутанного складками одежды тела мадонны. Недаром эту вещь называли “первой совершенной группою в новом искусстве”. Зритель даже не замечает, какое огромное количество трудностей должен был преодолеть художник, чтобы добиться такого впечатления.

Новые композиционные формулы, показанные Леонардо да Винчи в живописи, не могли не быть известными Микельанджело, и он использовал их впервые для скульптурного произведения. Влияния Леонардо Микельанджело, никогда не признавал, но отделаться от него в первое время ему было не легко, и за это он, мучительно искавший в искусстве своего, микельанджеловского, так ненавидел уже в эти годы своего великого современника»[267].

Вопрос о влиянии двух «титанов Возрождения» друг на друга остается спорным, так как почти все работы 1480–1490-х гг. были написаны Леонардо в Милане, и Микеланджело в то время мог видеть лишь те, которые были созданы до его отъезда из Флоренции. Антагонизм между «драконом» и «старым львом», как назвал соперников А.Л. Волынский[268], был налицо, но творческая дуэль между ними состоялась позже. Так что ближе к истине представляется мнение В.Н. Лазарева, который писал, что, «хотя Микеланджело являлся антиподом Леонардо и по своим политическим убеждениям, и по своим художественным вкусам, в его жизни был момент, когда он не избег влияния прославленного живописца. Это совпало с флорентийским периодом жизни Микеланджело. Как прирожденный скульптор, он мыслил пластически, замкнутыми в себе образами. Для него всегда было трудным объединение статуарного типа фигур в одну неразрывную группу. И здесь ему помог Леонардо, который был великим мастером композиции, построенной по принципу живописного взаимопроникновения составляющих ее частей»[269].

За «Ватиканской пьетой» последовал заказ на украшение алтаря собора в Сиене скульптурами святых, стоимостью 500 дукатов, полученный от кардинала Франческо Тодескини-Пикколомини (будущего папы Пия III), над которым ранее работали Андреа Брегно и Пьетро Торриджано. Между 1501 и 1504 гг. он изваял четыре скульптуры – св. Павла, св. Петра, св. Пия и св. Григория[270], установленные в соборе Сиены.

В 1501 г. Микеланджело вернулся во Флоренцию, где начался ажиотаж вокруг большой мраморной глыбы (Il Gigante), которая была деформирована в результате неудачной работы одного скульптора (согласно документам, Агостино Антонио ди Дуччо, хотя Вазари утверждает, что это был Симоне из Фьезоле). Гонфалоньер Пьеро Содерини сначала хотел поручить ее обработку Леонардо да Винчи, но 16 августа 1501 г. заказ, который финансировал цех флорентийских ткачей, получил Микеланджело. Трудно сказать, что сотворил бы с этой глыбой Леонардо или другой претендент, скульптор Андреа Контуччи Сансовино [1467–1529], но под резцом Микеланджело она приобрела грациозные черты «Давида»[271].

«Мрамор был уже испорчен и изуродован мастером Симоне, – пишет Вазари, – и в некоторых местах его не хватало, чтобы Микеланджело мог сделать то, что он задумал; на поверхности мрамора ему пришлось оставить первые нарезы мастера Симоне, так что и теперь некоторые из них видны, и, конечно, настоящее чудо совершил Микеланджело, оживив то, что было мертвым». Вместо предусмотренных договором двухсот гонорар Микеланджело составил 400 скудо, однако результат работы не слишком впечатлил гонфалоньера. «Случилось так, что Пьер Содерини, взглянув вверх на статую, очень ему понравившуюся, сказал Микеланджело, который в это время ее кое-где отделывал, что нос, по его мнению, у нее велик. Микеланджело, подметив, что гонфалоньер стоял под самым гигантом и точка зрения его обманывала, влез, чтобы угодить ему, на подмостья у плечей статуи и, поддев резцом, который он держал в левой руке, немного мраморной пыли с площадки подмостьев, начал постепенно осыпать пыль вниз, работая будто другими резцами, но к носу не прикасаясь. Затем, нагнувшись к гонфалоньеру, который следил за ним, он сказал: “А ну-ка, посмотрите на него теперь”. – “Теперь мне нравится больше, – сказал гонфалоньер, – вы его оживили”. Микеланджело спустился тогда с мостков, про себя над ним подсмеиваясь и сожалея о людях, которые, желая выказать себя знатоками, говорят такое, чего сами не понимают»[272].

По решению экспертной комиссии художников, созванной 25 января 1504 г., «Давида» решили установить перед дворцом Синьории, однако его транспортировка представляла затруднения, выход из которых был найден следующим образом: архитекторы Сангалло, – братья Джулиано [1445–1516] и Антонио [1455–1535], – построили деревянную башню, к которой подвесили статую на канатах, передвигая ее по бревнам при помощи лебедок. Несмотря на то что «Давид» был поврежден во время восстания против Медичи в 1527 г., он простоял перед дворцом Синьории 369 лет, пока в 1873 г. не был перенесен в Академию изящных искусств, а его место на площади в начале XX в. заняла копия.

Суждения искусствоведов о «Давиде» противоречивы. Например, Г. Вёльфлин считал статую непропорциональной и даже уродливой, а М. Дворжак, соглашаясь с ним, все же подчеркивал отличие этой статуи от предшествующих работ Донателло и Верроккьо. «Крестьянский мальчик, изображенный Донателло, хотя и полностью развит физически, однако у него по-детски нежные формы и детские эмоции – он смущенно улыбается под взглядом ликующей толпы и кажется не понимающим смысла всего происходящего. «Давид» работы Верроккьо – благородный отрок, прирожденный принц, породистый и утонченный, с хрупкими конечностями, и вследствие этого его деяния представляются сказочным чудом. «Давид» у Микеланджело – герой, здесь отроческое начало выражено в героических формах. Никто не должен был усомниться в том, что герои Ветхого Завета – подобно Ахиллу или Гераклу – были способны собственными силами, без чужого содействия совершать подвиги. Лишь узкие бедра высокой фигуры указывают на юношеский возраст; мускулы, кисти рук и ступни принадлежат мужчине, который физически в состоянии выдержать битву с великаном. Были критики, находившие подобное несоответствие чудовищным. Но изменение восприятия скульптора проявляется не только в формах тела, но и в осанке героя. Это уже не подросток, дерзко и неожиданно совершивший нечто великое, – это целеустремленный борец, который пристально и со знанием дела рассматривает своего врага, уверенный в том, что он окажется сильнейшим, и в том, что он столь же бесстрашно выступит против любого другого противника»[273].

Помимо мраморной статуи «Давида», Микеланджело по заказу Содерини изваял «Давида» из бронзы, который был отправлен во Францию, где затерялся. Примерно в это же время он работал над скульптурной композицией «Мадонна с младенцем» (1503–1504, Брюгге, церковь Нотр-Дам)[274], купленной за 100 скудо главой гильдии суконщиков Александром Мускроном и увезенной во Фландрию. «По исключительной тщательности отделки деталей и по характеру полировки мрамора данная вещь близка к „Пьете“. И в ней поверхность камня доведена до высшей степени завершенности. Совсем необычен иконографический тип Мадонны. Мария не держит младенца на руках, он стоит, обхватив рукой ее колено. Обнаженная фигура Христа дана в окружении глубоких складок плаща Марии, отчего она приобретает особую пластическую выразительность. Здесь Микеланджело достигает той компактности скульптурной композиции, которая всегда была предметом зависти у современных ему художников. Он превосходно связывает друг с другом две фигуры и умело заключает их в пределы замкнутой контурной линии, мягкой и волнистой. По своему облику Мария близка к Богоматери из римского „Оплакивания Христа“. Выражение ее лица серьезно и сосредоточенно. И здесь она выступает провидицей трагической судьбы своего сына», – писал В.Н. Лазарев[275].

В июле 1504 г. Содерини поручил Микеланджело написать батальную сцену на восточной стене зал Совета пятисот, в то время как на западной стене должен был написать «Битву при Ангьяри» Леонардо да Винчи. Так как Микеланджело получил заказ на написание фрески на полгода позже Леонардо, немецкие исследователи Г. Бартц и Э. Кёниг отметили, что «об антагонизме этих “битв” поначалу не думали», так что «соперничество между старым мастером и еще не достигшим тридцати лет Микеланджело не предполагалось с самого начала, а стало следствием работы»[276].

Сюжетом фрески стала битва флорентийцев с пизанцами при Кашине (1364). «…Микеланджело получил помещение в больнице красильщиков при Сант Онофрио и принялся там за огромнейший картон, потребовав, однако, чтобы никто его не видел. Он заполнил его обнаженными телами, купающимися в жаркий день в реке Арно, но в это мгновение раздается в лагере боевая тревога, извещающая о вражеском нападении; и в то время как солдаты вылезают из воды, чтобы одеться, божественной рукой Микеланджело было показано, как одни вооружаются, чтобы помочь товарищам, другие застегивают свой панцирь, многие хватаются за оружие, и бесчисленное множество остальных, вскочив на коней, уже вступает в бой. Среди других фигур был там один старик, надевший на голову венок из плюща; он сел, чтобы натянуть штаны, а они не лезут, так как ноги у него после купания мокрые, и, слыша шум битвы и крики и грохот барабанов, он второпях с трудом натянул одну штанину; и помимо того, что видны все мышцы и жилы его фигуры, он скривил рот так, что было ясно, как он страдает и как он весь напряжен до кончиков пальцев на ногах. Там были изображены и барабанщики, и люди, запутавшиеся в одежде и голыми бегущие в сражение; и можно было увидеть там самые необыкновенные положения: кто стоит, кто упал на колени или согнулся или падает и как бы повис в воздухе в труднейшем ракурсе. Там же были многие фигуры, объединенные в группы и набросанные различными манерами: одна очерченная углем, другая нарисованная штрихами, а иная оттушеванная и высветленная белилами – так хотелось ему показать все, что он умел в этом искусстве. Потому-то поражались и изумлялись художники, видя, какого предела достигло искусство, показанное им Микеланджело на этом листе. И вот, посмотрев на фигуры столь божественные, некоторые, их видевшие, говорят, что из всего сделанного им и другими ничего подобного до сих пор они не видели и что ни один другой талант до такой божественности в искусстве никогда подняться не сможет. И поверить этому безусловно можно, ибо после того, как картон был закончен и перенесен в Папский зал с великим шумом в цехе художников и к величайшей славе Микеланджело, все изучавшие этот картон и с него срисовывавшие, как это в течение многих лет делали во Флоренции приезжие и местные мастера, достигли, как мы увидим, в своем искусстве превосходства; ведь на этом картоне учился Аристотель да Сангалло, друг Микеланджело, Ридольфо Гирландайо, Рафаэль Санцио из Урбино, Франческо Граначчо, Баччо Бандинелли и Алонсо Беругетта-испанец, а позднее Андреа дель Сарто, Франчабиджо, Якопо Сансовино, Россо, Матурино, Лоренцетто и Триболо, тогда еще совсем юный, Якопо да Понтормо и Перино дель Вага; и все это – лучшие флорентийские мастера», – писал Вазари[277]. В конце концов картон, работа над которым завершилась в 1506 г., был разорван на куски, так что изображенная на нем сцена известна лишь по копиям, ибо фреска написана не была.

Микеланджело выполнял во Флоренции и частные заказы. Об одном из них, иллюстрирующем не только грани таланта, но и грани характера Микеланджело, пишет Вазари, рассказывая, что один из его друзей, Аньоло Дони, заказал ему круглую картину (тондо) с изображением Иисуса, Марии и Иосифа. По завершении картины, которую он «отделал так тщательно и так чисто, что из всех его живописных работ на дереве, а их немного, она справедливо считается самой законченной и самой прекрасной», Микеланджело отослал ее в завернутом виде на дом к Аньоло с просьбой уплатить ему 70 дукатов. «Аньоло, который был человеком расчетливым, показалось странным тратить такие деньги на картину, хотя и понимал, что она стоит еще дороже; и он заявил посыльному, что достаточно будет и сорока, каковые ему и передал. Но Микеланджело прислал их обратно, наказав посыльному назначить 100 дукатов или принести картину обратно. На что Аньоло, которому работа понравилась, заявил: “Дай ему семьдесят”. Но он и этим остался недоволен: более того, из-за малого доверия Аньоло он потребовал с него вдвое против того, что просил вначале, почему и пришлось Аньоло, которому хотелось получить картину, послать ему 140 скудо»[278]. Эта картина, известная как «Тондо Дони» (1503–1504, Флоренция, галерея Уффици)[279], по художественному исполнению превосходит два незавершенных тондо с изображением Богоматери – «Тондо Таддеи» (1502–1504, Лондон, Королевская академия искусств) и «Тондо Питти» (1504–1505, Флоренция, Национальный музей)[280].

В конце февраля 1505 г. Микеланджело был вызван в Рим Джулиано делла Ровере, занявшим папский престол под именем Юлия II после кратковременного понтификата Пия III. Новый папа был родственником кардинала Риарио и, возможно, по его рекомендации поручил Микеланджело работу над проектом своей гробницы. По первоначальному плану она должна была располагаться в соборе Святого Петра, но в начале 1530-х гг. было принято решение соорудить ее в церкви Святого Петра в оковах (San Pietro in Vincoli), кардиналом-священником которой Джулиано делла Ровере стал в 1471 г. после получения кардинальского сана от своего дяди Сикста IV. Этот проект оказался не менее многострадальным, чем «Конь» Леонардо да Винчи. С 1505 по 1545 г. Микеланджело разработал шесть вариантов гробницы и заключил шесть контрактов на их исполнение, которые послужили причиной его противостояния с папой, а затем с его племянниками – епископом Ажена и кардиналом Леонардо дель Гроссо делла Ровере, Франческо Марией делла Ровере, герцогом Урбино (1508–1516, 1521–1538), и сыном последнего, Гвидобальдо II делла Ровере (1538–1574), курировавшими ход работ после смерти Юлия II.

Более полугода Микеланджело руководил добычей мрамора в Карраре. Из его письма отцу от 31 января 1506 г. известно, что из-за неблагоприятных погодных условий доставка мрамора в Рим задержалась, поэтому он был вынужден говорить папе красивые слова и обнадеживать его, чтобы он не сердился[281]. Когда мрамор привезли в таком количестве, что, по утверждению Вазари, им оказалась завалена половина площади Святого Петра, Микеланджело пришлось заплатить за доставку одной из партий собственные деньги. Он пошел к папе с просьбой возместить убытки, но после того, как его дважды отказались допустить к нему, уехал во Флоренцию. Юлий II, приостановивший финансирование работ над гробницей ради возведения нового собора Святого Петра (Санто-Пьетро), первый камень которого был заложен 17 апреля 1506 г., на другой день после отъезда скульптора настаивал на его возвращении. Положение было столь серьезным, что Микеланджело собирался перейти на службу к турецкому султану Баязиду II, который продолжал искать инженера для строительства моста через Золотой Рог.

В письме к Джулиано да Сангалло 2 мая 1506 г. Микеланджело объяснил свое поведение следующим образом: «Что касается моего отъезда, то, по правде говоря, я слышал, как папа, разговаривая в страстную субботу за столом с одним ювелиром и с церемониймейстером, сказал, что не хочет больше тратить ни гроша ни на мелкие, ни на крупные камни, чему я весьма подивился. Однако незадолго до моего отъезда я попросил у него часть того, что мне причиталось, для продолжения работы. Его Святейшество мне ответил, чтобы я вернулся в понедельник. И я возвращался туда и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг, как Его Святейшество и мог видеть. Наконец в пятницу утром мне приказали уйти, попросту выгнали; и тот, кто мне приказал уйти, сказал, что он меня знает, но что это ему было поручено. Посему я, после того как в названную субботу услыхал названные слова и увидел потом их действие, впал в великое отчаяние. Но не только это было исключительной причиной моего отъезда; было также и другое, о чем я не хочу писать. Достаточно сказать, что это заставило меня задуматься, не будет ли, если я останусь в Риме, моя гробница воздвигнута раньше, чем гробница папы». Затем Микеланджело изложил в ультимативной форме условия дальнейшего сотрудничества с папой: «Между тем вы мне пишете от имени папы, и, значит, вы это письмо прочитаете папе. Так пусть же Его Святейшество знает, что я более, чем когда-либо, расположен продолжать работу. И ежели он захочет закончить гробницу во что бы то ни стало, его не должно беспокоить, где я ее буду делать, только бы мы договорились, что за пять лет она будет сооружена в Санто-Пьетро, где ему будет угодно, и что вещь эта будет прекрасная, как я и обещал; ибо я уверен, что если она будет сделана, равной ей не будет во всем мире.

Теперь, если Его Святейшество хочет продолжать, пусть он названный вклад поместит здесь, во Флоренции, в то место, в какое я напишу. У меня заказано в Карраре много мрамора, который я прикажу переправить сюда, а также вызову тех людей, которые у меня там имеются. Хотя мне это и было бы очень невыгодно, но я не побоялся бы создавать такое произведение здесь. И я мало-помалу пересылал бы уже готовые вещи, так что Его Святейшество получал бы от этого такое же удовольствие, как если бы я был в Риме, а то и большее, ибо он увидел бы уже готовые вещи, не имея от этого иных хлопот. Что же касается названных денег и названной работы, я возьму на себя те обязательства, какие захочет Его Святейшество, и выдам ему здесь, во Флоренции, те заверения, какие он от меня потребует. Будь что будет, но я обеспечу это в любом случае – всей Флоренции для этого достаточно. Еще имею сказать вам следующее. Выполнить эту работу в Риме за ту же цену невозможно. Я смогу это сделать здесь со всеми удобствами, которые у меня имеются и которых там нет, и к тому же я буду работать лучше и с большей любовью, потому что мне не придется думать о стольких вещах»[282].

Как утверждают биографы, Донато Браманте, после свержения Лодовико Моро перебравшийся из Милана в Рим, где был назначен главным архитектором собора Святого Петра, убедил Юлия II поручить Микеланджело роспись потолка в Сикстинской капелле, построенной Сикстом IV. Правда, очевидец тех событий Пьеро Росселли в письме Микеланджело 10 мая 1506 г. свидетельствовал, что идея поручить ему роспись потолка капеллы исходила от папы, а Браманте пытался его отговорить, утверждая, что Микеланджело не хочет брать на себя эту работу, так как не справится с ней, «потому что ему не приходилось часто писать фигуры, и особенно потому, что эти фигуры должны быть написаны на своде и в ракурсе, а это совсем другое дело, чем писать их на земле». Росселли вступился за Микеланджело и, не смущаясь присутствием понтифика, сказал Браманте «большую гадость» (una villania grandissima), приведя его в замешательство. «Это было так сильно, что Браманте не знал, что ответить, и сделал вид, что он не так выразился»[283].

Пока Микеланджело занимался завершением картона «Битвы при Кашине» и статуи святого Матфея (1506, Флоренция, Академия изящных искусств)[284] – первой из ансамбля 12 апостолов, заказанного ему в 1503 г. цехом флорентийских шерстянщиков, – Юлий II требовал его возвращения в письмах Синьории. В конфликт пришлось вмешаться Пьеро Содерини и его брату кардиналу Франческо Содерини, епископу Вольтерры, в ноябре 1506 г. убедивших Микеланджело встретиться с папой в Болонье, оккупированной папой после изгнания Джованни II Бентивольо. Когда Микеланджело прибыл к Юлию II, тот заявил: «Вместо того чтобы тебе к нам прийти, ты ждал, когда мы придем к тебе?» – желая этим сказать, что Болонья находится ближе к Флоренции, чем Рим. Когда Микеланджело извинился за свой поступок, один из присутствовавших епископов (по утверждению Кондиви, это был кардинал Содерини, но Вазари пишет, что он не присутствовал на этой встрече, так как был болен) заметил, что люди подобного рода помимо своего искусства ни в чем другом не смыслят, и попросил даровать Микеланджело прощение, на что папа со словами: “Это ты невежда, что говоришь о нем гнусности, каких мы ему не говорим” ударил прелата дубинкой, после чего слуги выгнали его. Сменив гнев на милость, понтифик вскоре заказал Микеланджело свою бронзовую статую, работа над которой была начата в начале 1507 г. Биографы добавляют, что когда Юлий II пришел посмотреть модель и увидел, что правая ее рука поднята, то поинтересовался, благословляет ли она или проклинает. Микеланджело сказал, что она увещевает народ вести себя благоразумно, спросив понтифика, не вложить ли ему в левую руку книгу, на что тот ответил: «Дай мне в руку меч – я человек неученый»[285].

Видимо, именно об этом визите Микеланджело писал 1 февраля 1507 г. брату Буонаррото: «Сообщаю тебе, что в пятницу вечером, в 12-м часу, папа Юлий пришел в дом, где находится моя мастерская; он пробыл у меня около получаса и смотрел, как я работаю. Потом он благословил меня и ушел, высказав свое одобрение по поводу того, что я делаю»[286]. Однако работа затянулась, так как возникли затруднения с отливкой статуи, которую не удалось осуществить за один раз. «Знай, что гораздо больше, чем вы, мечтаю о моем скором возвращении (во Флоренцию. – Д.Б.), ибо я живу здесь, перенося величайшие невзгоды и крайнее утомление; и ничем другим не занят, как только работой и днем и ночью. Я терпел и терплю столько трудностей, что, если бы мне пришлось делать заново другую [статую], я не поверил бы, что мне на это хватит жизни, так как это было величайшее предприятие; и попади оно в руки другому человеку, он бы в нем увяз. Однако я полагаю, что молитвы некоторых людей мне помогли и поддержали мое здоровье. Ведь это противоречило мнению всей Болоньи, что я ее [статую] когда-нибудь закончу: ведь и после того, как она была отлита, и еще раньше, не было никого, кто поверил бы, что я ее когда-либо отолью», – признался Микеланджело в письме Буонаррото 10 ноября того же года[287]. Статуя Юлия II была установлена на фасаде болонской церкви Сан Петронио в феврале 1508 г., но уже в 1511 г. разрушена во время восстания, а ее обломки переплавлены в пушку, изготовленную для герцога Феррары Альфонсо I д’Эсте (1505–1534).

Когда Микеланджело в 1508 г. вернулся в Рим, Юлий II заставил его приступить к росписи капеллы, поручив устройство строительных лесов Браманте, который пробил свод, прикрепив их к потолку. Микеланджело при виде этого пришел в ужас, поняв, как пишет Вазари, что Браманте «либо небольшой мастер своего дела, либо небольшой его друг». Дело дошло до разбирательства в присутствии папы, который позволил Микеланджело возвести леса так, чтобы они не касались стен[288]. Так как прежде стену капеллы расписывали Сандро Боттичелли, Давид Гирландайо, Пьетро Перуджино и другие живописцы, Микеланджело столкнулся с определенными ограничениями, поскольку его предшественники членили пространство капеллы не от входа, а от алтаря. «Там начинались истории Моисея и Христа таким образом, что, шагая по капелле, можно было последовательно прочитать эти сюжеты. Микеланджело добавил еще один, третий цикл, который начинается от Сотворения мира у алтарной стены и заканчивается Опьянением Ноя у противоположной. Так, на алтарной стене видны начало и главные сцены библейского рассказа, но от входной стены они читаются против хронологического развития событий. Такой несколько необычный аспект в ходе работы привел к тому, что мастер ведет зрителя не от начала – от Сотворения мира к последующим эпизодам, а наоборот; таким образом его фигуры по ходу движения к алтарю выигрывают пластически», – отмечали Г. Бартц и Э. Кёниг[289].

Масштаб порученной Микеланджело работы был огромным, поэтому он «был вынужден решиться на то, чтобы обратиться за чужой помощью», но когда прибыла группа художников из Флоренции (в которую входил и Франческо Граначчи), образцы их работ не понравились Микеланджело. Увидев, «как далеки их старания от его желаний, и не получив никакого удовлетворения, как-то утром он решился сбить все ими написанное и, запершись в капелле, перестал их впускать туда и принимать у себя дома». Микеланджело сам стал писать фигуры, постоянно запрокидывая голову вверх, из-за чего испортил зрение, так что «несколько месяцев не мог читать написанное и рассматривать рисунки иначе как снизу вверх», – писал Вазари[290]. Позднее он все же нанял помощников, которые продолжали работу в его отсутствие. Не смог он обойтись и без помощи коллег, так как, закончив фреску с изображением Всемирного потопа, заметил, что из-за использованного раствора извести она стала покрываться плесенью, ликвидировать которую по поручению папы ему помог Джулиано да Сангалло, хотя Микеланджело был готов отказаться от продолжения работы.

Браманте, у которого были ключи от Сикстинской капеллы, якобы втайне от Микеланджело показал фрески Рафаэлю, а тот воспроизвел его манеру во фреске с изображением пророка Исайи в церкви Св. Августина. Вазари утверждал, что после того как одна часть капеллы была расписана, Браманте попытался добиться, чтобы роспись другой части папа передал Рафаэлю. Юлий II проигнорировал его предложение под давлением Микеланджело, который попытался дискредитировать Браманте, указав на халатность, проявленную им при сносе старого храма Святого Петра, во время которого пострадали ценные колонны. Все это не мешало папе создавать художнику трудности. Однажды, когда он пришел посмотреть фреску, ему не отперли двери капеллы, сказав, что Микеланджело не хотел ее показывать. В другой раз, чтобы проникнуть в капеллу, папа якобы подкупил подмастерьев художника, но Микеланджело узнал об этом и, когда пришел переодетый понтифик, стал из укромного места бросать в него доски. Юлий II все же добился своего и, несмотря на преклонный возраст, с помощью Микеланджело ходил по строительным лесам, проверяя сделанную работу[291].

Первая часть фресок, изображавшая опьянение Ноя, жертвоприношение Ноя и Всемирный потоп, была написана в 1508–1509 гг., а вторая, на которой были представлены сотворение Евы и Адама, грехопадение и изгнание из Рая, отделение тверди от воды, света от тьмы, а также сотворение светил и растений[292], – в 1509–1511 гг. Параллельно с главными фресками на протяжении этого времени шла работа над медальонами с изображением пророков, сивилл и т. д. Однако Микеланджело откладывал завершение проекта и на один из многочисленных вопросов Юлия II ответил, что закончит тогда, когда будет удовлетворен своим искусством. «А мы желаем, – возразил папа, – чтобы было удовлетворено наше желание, которое состоит в том, чтобы сделать это быстро». И в заключение прибавил, что, если он не сделает этого, он прикажет столкнуть его с лесов вниз[293]. Хотя этот рассказ лишь драматизированная легенда, но, учитывая волевой характер Юлия II, она не кажется неправдоподобной. «Когда Микеланджело собрался посетить Флоренцию и пришел попросить у папы отпуск и денег на дорогу, тот сказал ему: “Когда же ты покончишь с капеллой?” Микеланджело ответил: “Когда смогу, святой отец”. Тогда папа дубинкой, которую он держал в руках, начал колотить Микеланджело, приговаривая: “Когда смогу, когда смогу, я-то заставлю тебя ее закончить”. Однако едва Микеланджело вернулся домой, папа тут же прислал к нему своего служителя с пятью сотнями скудо в опасении, как бы Микеланджело что-нибудь не выкинул, извинившись перед ним и успокоив его тем, что все это было только проявлением его милости и его любви», – писал Вазари, заимствовавший этот сюжет у Кондиви, по словам которого «у папы не было большей заботы, как сохранить при себе Микеланджело»[294].

Вот как описывал Кондиви роспись свода Сикстинской капеллы, которая была завершена в октябре 1512 г. и включала 175 сцен и более 350 фигур. «Свод Сикстинской капеллы, имеющий дугообразную форму, заканчивается внизу люнетами; шесть из них расположены в длину и два в ширину. Весь потолок, таким образом, заключает в себе два с половиной квадрата. На этом своде Микель-Анджело написал сначала Сотворение мира, а потом изобразил почти всю историю Ветхого завета следующим образом. В пространстве, начинающемся от пят свода, на которые опираются дуги люнетов, и поднимающемся на одну треть свода, он изобразил как бы гладкую стену, над которой представил мраморные пилястры и цоколи, выступающие вперед в виде балюстрады и опирающиеся на стоящие под ними консоли и небольшие пилястры, помещенные между фигурами сидящих пророков и сибилл. Первые из этих пилястров, опираясь на арки люнетов, поставлены по сторонам пят свода таким образом, что оставляют незаполненными большую часть пространства люнетных арок, не находящихся между пилястрами. На цоколях, о которых сказано было выше, помещены фигуры нагих мальчиков в различных положениях, поддерживающие карниз, идущий вокруг всего свода и оставляющий посередине пространство, подобное открытому небу. Это открытое пространство разделено на девять полос, так как от карниза, лежащего на пилястрах, идут обрамленные карнизами арки, которые доходят до верхней части свода и идут к карнизу противоположной стороны, оставляя между собой девять пустых пространств, из которых, поочередно, одно большое и одно малое. В малых пространствах написаны две мраморные полоски, разделяющие эти пространства на три части таким образом, что средняя вдвое больше каждой из боковых, в которых, как будет сказано ниже, Микель-Анджело поместил медальоны для того, чтобы избежать однообразия. В первом из малых пространств, занимающих конец потолка, изображен Всемогущий Бог, движением рук отделяющий свет от тьмы. Во втором Бог создает два главных светила и изображен с распростертыми руками: правой он указывает на солнце, а левой на луну. Рядом с ним помещены ангелы, из которых один по левую сторону от него, пораженный светом, закрывает лицо руками и прижимается к Создателю, как бы ища у Него защиты. В этом же самом пространстве, на левой стороне, изображен Бог, создающий на земле травы и растения; фигура эта исполнена с таким совершенством, что как бы преследует зрителя, с какой бы стороны он на нее ни смотрел. Она видна от головы до пят и обращена спиной к зрителю; действительно чудная вещь, доказывающая всю силу ракурса. В третьем пространстве мы видим Великого Бога, также окруженного ангелами, глядящего на воды и повелевающего им наполниться рыбами и другими морскими животными. В четвертом пространстве изображено сотворение человека; Бог, протягивая руку Адаму, как бы объясняет, что ему запрещено и что позволено делать, другой рукой собирает к себе своих ангелов. В пятом пространстве изображен Бог, создающий из ребра Адама женщину; приближаясь к Творцу с протянутыми, сложенными руками, она наклоняется с легкой улыбкой на лице и как бы благодарит Бога, который ее благословляет. В шестом мы видим демона с человеческим туловищем и змеиным хвостом вместо ног, обвитым вокруг дерева; он как бы разговаривает с Адамом и внушает ему ослушаться Создателя, протягивая женщине запрещенный плод. На другой половине этого же пространства мы видим Адама и Еву, изгнанных ангелом из рая и в печали и ужасе бегущих от лица Господа. В седьмом пространстве изображено жертвоприношение Каина и Авеля; жертва первого угодна Богу, и он ее принимает, жертва второго отвержена и проклята. В восьмом пространстве изображен потоп; среди волн, заливающих землю, мы видим Ноев ковчег и множество людей, старающихся ухватиться за него. Ближе к зрителю, также на воде, виднеется корабль, переполненный людьми. Потому ли, что груз слишком тяжел, или потому, что сила потока и потеря парусов лишила его возможности управляться, он делается жертвой пучины, теряется в волнах и идет ко дну. Действительно ужасающее зрелище эта жалкая гибель рода человеческого. Еще ближе к зрителю виднеется над водами вершина горы; кажется, что это остров, на котором собралось бесчисленное множество мужчин и женщин, спасаясь от надвигающихся вод. Жалкие и испуганные, они стараются попасть под привязанное к дереву полотно, чтобы укрыться от все заливающего дождя. Гнев Божий изображен с неподражаемым совершенством, извергающийся на человечество вместе с водой, молнией и огненными стрелами. С правой стороны еще ближе к первому плану видна другая вершина горы, со множеством народа, объятого таким же страхом. Было бы слишком долго описывать все подробности эпизодов, происходящих на этой горе; достаточно сказать, что все они естественны и ужасны, как только можно себе представить в подобном случае. В девятом, последнем пространстве изображена история Ноя; распростертый в пьяном виде и показывающий свою наготу, он был высмеян сыном Хамом и прикрыт Симом и Иафетом. Над карнизом, описанным выше, которым оканчивается стена, над пятами свода, с опирающимися на них дугами люнетов, между пилястрами, Микель-Анджело изобразил двенадцать фигур сидящих пророков и сибилл, достойных удивления вследствие разнообразия положений, одежд и драпировок. Но наибольшего внимания заслуживает пророк Иона, помещенный на самом конце свода. Благодаря свету и тени торс, находящийся в самой сводчатой части, кажется ближе к глазу зрителя; ноги же, выступающие наружу, кажутся дальше. Это изумительное произведение доказывает, какого искусства достиг Микель-Анджело в умении владеть ракурсом и перспективой. В пространстве, находящемся под люнетами и над ними и имеющем форму треугольника, изображена вся родословная Спасителя, или, так сказать, фигуры людей, от которых Он происходит. В треугольниках же, помещенных по углам, состоящих каждый из двух, соединенных в один и занимающих двойное пространство, Микель-Анджело изобразил сюжеты, не относящиеся к этой родословной. В одном из них, с правой стороны от стены, на которой изображен Страшный Суд, написан Аман, распятый по приказанию Агасфера, гордого и надменного царя, который хотел распять Мардохея, дядю царицы Эсфири, за то, что тот, проходя мимо него, не почтил его поклоном. В другом представлена история медного змея, повешенного Моисеем на дереве, смотря на который израильский народ, уязвленный настоящими змеями, получал исцеление. Изумительно написаны фигуры, напрягающие все силы, чтобы освободиться от обвивающих их гадов. В третьем углу изображена Юдифь, убивающая Олоферна; в четвертом мы видим Давида в борьбе с Голиафом»[295].

Более экспрессивное описание фигур, написанных на своде Сикстинской капеллы, дал Вазари, отметивший их непропорциональность. «Вся композиция этого произведения состоит из шести распалубков по сторонам и по одному в каждой торцовой стене; на них он написал сивилл и пророков в шесть локтей высотой; в середине же – от Сотворения мира до потопа и опьянения Ноя, а в люнетах – всю родословную Иисуса Христа. В этой композиции он не пользовался правилами перспективы для сокращения фигур, и в ней нет единой точки зрения, но он шел путем подчинения скорее композиции фигурам, чем фигур композиции, довольствуясь тем, что выполнял и обнаженных и одетых с таким совершенством рисунка, что произведения столь превосходного никто больше не сделал и не сделает и едва ли при всех стараниях возможно повторить сделанное. Творение это поистине служило и поистине служит светочем нашему искусству и принесло искусству живописи столько помощи и света, что смогло осветить весь мир, на протяжении стольких столетий пребывавший во тьме. И, по правде говоря, пусть больше не мнит любой, считающий себя живописцем, увидеть после этого что-либо новое, будь то выдумки, позы, одежды на фигурах, новые выражения лиц или что-либо потрясающее в вещах, написанных по-разному, ибо все совершенство, какое только можно вложить в то, что в этом деле создается, он вложил в это свое произведение. Ныне же пусть поражается всякий, сумевший разглядеть в нем мастерство в фигурах, совершенство ракурсов, поразительнейшую округлость контуров, обладающих грацией и стройностью и проведенных с той прекрасной соразмерностью, какую мы видим в прекрасных обнаженных телах, которые, дабы показать крайние возможности и совершенство искусства, он писал в разных возрастах, различными по выражению и по формам как лиц, так и очертаний тел, и членам которых он придавал и особую стройность, и особую полноту, как это заметно в их разнообразных красивейших позах, причем одни сидят, другие повернулись, третьи же поддерживают гирлянды из дубовых листьев и желудей, входящих в герб и в эмблему папы Юлия и напоминающих о том, что время его правления было золотым веком, ибо тогда еще не ввергнута была Италия в несчастия и беды, терзавшие ее позднее. А между ними расположены медали с историями из Книги царств, выпуклыми и словно вылитыми из золота и бронзы. А помимо всего этого, он, дабы показать совершенство искусства и могущество Бога, изобразил в своих историях, как он, являя свое величие, отделяет свет от тьмы и с распростертыми дланями парит, сам себя поддерживая, в чем сказались и любовь его, и его мастерство. На второй истории он изобразил с прекраснейшими сообразительностью и талантом, как Господь создает солнце и луну, поддерживаемый многочисленными путтами; и являет собою потрясающую силу благодаря ракурсу рук и ног. Его же он изобразил в той же истории, где Он парит, благословив землю и создав животных; такова на этом своде сокращающаяся фигура, которая, куда бы ты ни шел по капелле, все время вращается и оборачивается и в ту, и в другую сторону. Также и на следующей, где Бог отделяет воду от земли: эти фигуры настолько прекрасны и острота гения в них такова, что они достойны быть созданы лишь божественнейшими руками Микеланджело. И подобным же образом следует далее сотворение Адама с изображением Бога, опирающегося на группу обнаженных ангелов нежного возраста, которые несут будто не одну только фигуру, а всю тяжесть мира, что показано вызывающим величайшее благоговение величием Господа и характером его движения: одной рукой он обнимает ангелов, будто на них опираясь, десницу же он простирает к Адаму, написанному таким прекрасным, в таком положении, с такими очертаниями, что кажется, будто он снова сотворен высшим и изначальным создателем своим, а не кистью и по замыслу человека. Ниже этой, на другой истории он изобразил извлечение из его ребра матери нашей Евы, там изображены обнаженные люди, из которых один во власти сна кажется как бы мертвым, а другая, оживляемая благословением Господним, совсем проснулась. Кистью этого гениальнейшего художника показано все отличие сна от бодрствования, а также насколько твердым и непреложным может, говоря по-человечески, показаться нам божественное величие.

Ниже изображено, как Адам в ответ на уговоры полуженщины-полузмеи приемлет через яблоко собственную и нашу погибель. Там же изображено изгнание его и Евы из рая и в фигуре ангела показано, с каким величием и благородством выполняется приказ разгневанного владыки, а в позе Адама и горечь содеянного греха, и страх смерти, в то время как в жене его стыд ее, унижение и раскаяние видны в том, как она обхватила себя руками, как она прижимает пальцы к ладоням, как она поворачивает голову к ангелу, опустив шею свою до грудей, ибо страх возмездия явно превозмогает в ней надежду на божественное милосердие. Не менее прекрасна история с жертвоприношением Каина и Авеля, где показано, как один несет дрова, другой, нагнувшись, раздувает огонь, иные же рассекают жертву, и все написано с не меньшей тщательностью и точностью, чем остальное. Так же искусно и толково написана история потопа, где изображены люди, гибнущие по-разному: испуганные ужасами этих дней, они пытаются различными путями, как только могут, спасти свою жизнь. И по лицам этих людей мы видим, что жизнь их во власти смерти, и в то же время видны страх и ужас и презрение ко всему. Во многих видно там и сострадание: один помогает другому взобраться на вершину скалы, где они ищут спасения, и среди них один, обнимающий другого, полумертвого, стараясь всеми силами спасти его, изображен так, что и природа этого лучше не покажет. Невозможно передать, как прекрасно изображена история Ноя, где он, опьяненный вином, спит, оголенный, и тут же присутствуют один из сыновей, над ним смеющийся, другие, его прикрывающие; история эта и мастерство художника не сравнимы ни с чем, и превзойти его мог бы разве только он сам. Тем не менее, будто мастерство это воодушевилось тем, что уже было сделано, оно поднялось еще выше и показало себя куда более великим в пяти сивиллах и семи пророках, написанных здесь с высотой каждой фигуры в пять локтей и более, во всех разнообразных их позах, в красоте тканей и разнообразии одежд, как и вообще в чудесных выдумках и рассудительности художника; почему они кажутся божественными всякому, кто различает страсти, которыми охвачены каждая из них.

Взгляните на этого Иеремию, который, скрестив ноги, одной рукой поглаживает бороду, опершись локтем на колено, другую же опустил между ног и голову склонил так, что явно видны его печаль, его мысли и горькое его раздумье о своем народе. Таковы же позади него и два путта и такова же и первая сивилла, что рядом с ним, ближе к двери, в которой он хотел выразить старость, не говоря о том, что, закутав ее в одежду, показал, что время охладило уже ее кровь и что во время чтения он заставляет ее подносить книгу к самым глазам, пристально в нее вглядываясь, ибо и зрение у нее уже ослабло. Рядом с этой фигурой находится ветхозаветный пророк Иезекииль, полный прекраснейшей грации и подвижности, в просторном одеянии, и держащий в одной руке свиток с пророчествами; другую же поднял и повернул голову, будто собираясь произнести слова возвышенные и великие, а позади него два путта подносят ему книги.

Дальше – еще одна сивилла; в противоположность сивилле Эритрейской, о которой говорилось выше, свою книгу она держит далеко от себя и, закинув ногу на ногу, собирается перелистнуть страницу, сосредоточенно обдумывая, о чем писать дальше, в то время как стоящий позади нее путт раздувает огонь, чтобы зажечь ее светильник. Фигура эта красоты необычайной и по выражению лица, и по прическе, и по одежде; таковы же и обнаженные ее руки. Рядом с этой сивиллой написан пророк Иоиль, который сосредоточился, держа в руках свиток, и читает его с большим вниманием и пристрастием, и по лицу его видно, какое удовольствие доставляет ему написанное, и похож он на живого человека, направившего большую часть своих мыслей на что-либо одно. Подобным же образом написан над дверью капеллы и старец Захария, который, разыскивая в книге что-то, чего найти не может, стоит, опершись на одну ногу и подняв другую, а так как увлечение поисками того, чего он не находит, заставляет его стоять в этом положении, он забывает о тех неудобствах, которые оно ему доставляет. В этой фигуре прекраснейшим образом показана старость, и по форме своей она несколько грубовата, но на ней ткань с немногими складками очень хороша. А кроме того, есть еще одна сивилла, которая, будучи обращенной к алтарю с другой стороны, показывает несколько исписанных свитков и вместе со своими путтами заслуживает похвалы не меньшей, чем остальные. Но если присмотреться к следующему за ней пророку Исайе, увидишь, что все черты его поистине взяты из самой природы, подлинной матери искусства, и увидишь фигуру, которая, будучи вся отлично проработана, может одна научить всем приемам хорошего живописца: пророк, сильно углубившись в свои мысли, скрестил ноги и одну руку заложил в книгу, отмечая то место, где остановил свое чтение, локоть другой поставил на книгу, подперев рукой щеку, а так как его окликнул один из путтов, что сзади него, он повернул к нему только голову, ничем не нарушая всего остального. Перед этим пророком находится прекрасная старая сивилла, которая, сидя, с предельным изяществом изучает книгу; прекрасны и позы двух написанных рядом с ней путтов. Но и немыслимо представить себе, чтобы возможно было что-либо прибавить к совершенству фигуры юноши, изображающей Даниила, который пишет в большой книге и, заглядывая в какие-то рукописи, с невероятным увлечением их переписывает: между ног его художник поместил путта, который поддерживает тяжесть этой книги, пока Даниил в ней пишет, с чем ничья кисть сравниться не сможет, кто бы ее ни держал. Такова же прекраснейшая фигура сивиллы Ливийской, которая, написав большой том, составленный из многих книг, в женственной позе хочет подняться на ноги и намеревается одновременно и встать и захлопнуть книгу: вещь труднейшая, чтобы не сказать невозможная, для любого другого, кроме ее создателя.

Что же можно сказать о четырех историях по углам в распалубках этого свода? На одной из них Давид со всей юношеской силой, какая только может потребоваться, чтобы одолеть великана, отрубает ему голову, приводя в изумление солдат, чьи головы окружают поле битвы; не иначе, чем иные, удивят прекрасные положения, использованные им в истории Юдифи, что на другом углу; в этой истории показано туловище Олоферна, причем чувствуется, что оно обезглавлено, Юдифь же кладет мертвую голову в корзину на голове своей старой служанки, которая такого высокого роста, что должна наклониться, чтобы Юдифь могла достать до корзины и как следует уложить в нее голову. Юдифь же, ухватив груз, старается его прикрыть, голову же свою повернула к мертвому туловищу, которое, хотя уже мертвое, но одним только поднятием ноги труп успел всполошить всех, кто были в шатре, и лицо ее выражает и страх перед тем, что происходит в лагере, и ужас перед мертвецом; живопись эта поистине достойна величайшего внимания.

Но еще более прекрасна и более божественна, чем описанная и чем все остальные, это история про змей Моисея, та, что над левым углом алтаря, ибо на ней видно, как истребляют людей падающие дождем змеи, как они жалят и кусают; показан там и медный змий Моисея, воздвигнутый им на столбе. На истории этой явственно видно, как по-разному умирают те, кто от этих укусов потерял всякую надежду. Там ведь показано, как жесточайший яд губит бесчисленное множество людей, умирающих от судорог и от страха, не говоря о том, что иные, кому змеи оплетают ноги и обвивают руки, застывают в том положении, в каком были, и двинуться больше не могут, не говоря и о том, как прекрасно выражение лиц тех, кто с криком в безнадежности падает на землю. Не менее прекрасны и те, кто, взирая на змия и чувствуя, как при взгляде на него облегчается боль и возвращается жизнь, смотрит на него с величайшим волнением, и среди них женщина, которую поддерживает мужчина, написана так, что в ней видна и помощь со стороны того, кто ее поддержал, и насколько она, внезапно и напуганная и ужаленная, в ней нуждается.

Подобным же образом и в другой истории, где Ассур, читая свою летопись, возлежит на ложе, есть очень хорошие фигуры, и между прочим привлекают внимание три фигуры пирующих и представляющих собою совет, созванный им, дабы освободить еврейский народ и повесить Аммана, фигура которого выполнена в необыкновенном сокращении: столб, на котором он висит, и рука, вытянутая вперед, кажутся не написанными, а выпуклыми и настоящими, как и нога, которая также выдвинута вперед, да и те части, которые уходят вглубь; фигура эта из всех прекрасных и трудных для исполнения фигур несомненно самая прекрасная и самая трудная. Слишком долго было бы разъяснять все многочисленные прекрасные и разнообразные выдумки там, где показана вся родословная праотцов, начиная с сыновей Ноя, для доказательства происхождения Иисуса Христа; в этих фигурах не перечислить всего разнообразия таких вещей, как одежды, выражения лиц и бесчисленное множество необыкновенных и новых выдумок, прекраснейшим образом обдуманных; и нет там ничего, что не было бы выполнено с вдохновением, и все имеющиеся там фигуры изображены в прекраснейших и искуснейших сокращениях, и все, что там восхищает, достойно величайших похвал и божественно.

Но кто же не восхитится и не поразится, увидев потрясающего Иону, последнюю фигуру капеллы, где силой искусства свод, который, изгибаясь по стене, в действительности выступает вперед, кажется прямым благодаря видимому воздействию этой отклонившейся назад фигуры, и, подчинившись искусству рисунка, тени и свету, он поистине как бы отклоняется назад?»[296]

По завершении работ в Сикстинской капелле, за которые папа заплатил ему 3000 дукатов, Микеланджело получил возможность вернуться к работе над гробницей. Но 21 февраля 1513 г. Юлий II скончался, не дожив до 70 лет и будто оправдывая слова Браманте, что воздвигать усыпальницу при жизни дурной знак[297].

Вот как описывал первоначальный проект гробницы Вазари: «…Для того, чтобы придать ей наибольшее величие, он задумал ее свободно стоящей, чтобы ее можно было видеть со всех четырех сторон, из которых две были длиной в восемнадцать локтей, а другие две – в двенадцать, так что пропорция составляла полтора квадрата. Снаружи кругом шел ряд ниш, между которыми были размещены гермы, одетые в верхней их половине и несущие головами первый карниз, и к каждой герме в необыкновенном и причудливом положении был привязан обнаженный пленник, опиравшийся ногами на выступ цоколя. Пленники эти означали области, покоренные этим папой и подчиненные апостольской церкви; другие же разнообразные статуи, также связанные, олицетворяли все добродетели и хитроумные искусства, изображенные там потому, что и они были подчинены смерти и не в меньшей степени, чем сам первосвященник, который столь успешно им покровительствовал. По углам первого карниза стояли четыре большие фигуры: жизни деятельной и созерцательной, а также св. Павла и св. Моисея. Над карнизом гробница поднималась ступенями, сужаясь до бронзового фриза, покрытого историями и окруженного и другими фигурами, путтами и украшениями. Наконец, на самом верху были еще две статуи: Неба, несущего, улыбаясь, на своих плечах гроб, и Кибелы, богини земли, как бы горюющей о том, что после кончины такого мужа мир лишился всех добродетелей. Небо же, казалось, улыбалось потому, что душа папы вознеслась к небесной славе. Вход и выход были устроены с торцов прямоугольной гробницы через ниши, внутри же было нечто вроде храма овальной формы, в середине которого стоял саркофаг, предназначенный для тела папы. Всего же в работу эту входило сорок мраморных статуй, не считая разных историй, путтов и украшений всей порезки карнизов и других архитектурных обломов. И для ускорения дела Микеланджело распорядился отвезти часть мраморов во Флоренцию, где он намеревался иной раз проводить лето, чтобы избежать вредного воздуха Рима. Там он из нескольких кусков целиком выполнил одну сторону гробницы, а в Риме собственноручно закончил двух пленников, творение поистине божественное, а также и другие статуи, лучше которых и не увидишь и которые так и не пошли в дело; названных же пленников он подарил синьору Руберто Строцци, в доме которого лежал больным, позднее же они были посланы в дар королю Франциску и находятся ныне в Экуане, во Франции. Он начал, кроме того, восемь статуй в Риме и пять во Флоренции и закончил Победу, попирающую пленного, все они находятся теперь у герцога Козимо, подаренные Лионардо, племянником Микеланджело, Его Превосходительству, который поместил Победу в расписанную Вазари большую залу своего дворца. Он закончил и мраморного Моисея высотой в пять локтей, и со статуей этой не может по красоте сравниться ни одна из современных работ, впрочем, то же можно сказать и о работах древних: в самом деле, он сидит в величественнейшей позе, опираясь локтем на скрижали, которые придерживает одной рукой, другой же он держит ниспадающую прядями длинную бороду, выполненную из мрамора так, что волоски, представляющие собою трудность в скульптуре, тончайшим образом изображены пушистыми, мягкими и расчесанными, будто совершилось невозможное и резец стал кистью. И помимо красоты лица, имеющего поистине вид настоящего святого и грознейшего владыки, хочется, когда на него смотришь, скрыть покрывалом это лицо, столь сияющее и столь лучезарное для всякого, кто на него смотрит; так прекрасно передал Микеланджело в мраморе всю божественность, вложенную Господом в его святейший лик; не говоря уж о том, как прорезана и отделана одежда, ложащаяся красивейшими складками, и до какой красоты и до какого совершенства доведены руки с мышцами и кисти рук с их костями и жилами и точно так же ноги, колени и стопы в особой обуви; да и настолько закончено каждое его творение, что Моисея ныне еще больше, чем раньше, можно назвать другом Господа, пожелавшего руками Микеланджело задолго до того, чем у других, воссоздать его тело и подготовить его к воскресению из мертвых»[298].

Скульптуры, названные Вазари, относятся к разным этапам работы над гробницей. Так, статуи «Умирающий раб» и «Восстающий раб» (Париж, Лувр)[299], которые не вошли в скульптурный ансамбль, датируются 1513 г.; статуя Моисея, которая должна была находиться в центре второго яруса, но сейчас является центральной частью первого яруса гробницы – 1513–1516 и 1542–1545 гг.[300]; статуи «Юный раб», «Бородатый раб», «Пробуждающийся раб» и «Раб Атлас» (все в Академии изящных искусств во Флоренции) – между 1519–1534 гг.[301]; статуя Победы (Флоренция, палаццо Веккьо) – 1532–1534 гг.[302]; размещенные по бокам Моисея статуи Лии и Рахили, жен патриарха Иакова, которые Вазари называет «Деятельная жизнь» и «Созерцательная жизнь» – к 1542–1545 гг.[303]

6 мая 1513 г. между Микеланджело и душеприказчиками Юлия II – кардиналом Леонардо де Гроссо делла Ровере и Лоренцо Пуччи, который вскоре после этого стал кардиналом-священником церкви Санти Кваттро Коронати, был заключен договор, в соответствии с которым проект гробницы подвергся пересмотру. По новому проекту монумент, украшенный 40 скульптурами выше человеческого роста, должен был примыкать к стене, а саркофаг с телом понтифика размещаться внутри капеллы. На время работ душеприказчикам полагалось оплачивать аренду его мастерской на Мачелло-деи-Корви. Микеланджело полагалось 16 500 дукатов в течение семи с половиной лет, но при этом не имел права заниматься другими проектами. Тем не менее в 1514 г. он подписал контракт на изготовление за 200 дукатов статуи «Воскресший Христос» для гробницы Марты Поркари в церкви Санта Мария сопра Минерва, однако мрамор оказался дефектным, поэтому он передал ее своему ученику Пьетро Урбано: когда тот, как писал друг Микеланджело живописец Себастьяно дель Пьомбо [1485–1547], «испортил мрамор везде, где прикасался к нему», ее закончил Федерико Фрицци[304].

На судьбу гробницы Юлия II повлияло то обстоятельство, что после его смерти католическая церковь оказалась под контролем Медичи, которые в 1512 г. с помощью испанских войск, разграбивших Прато, добились восстановления своей власти во Флоренции. Узнав об этих событиях, Микеланджело сначала рекомендовал своей семье уехать из города, а затем посоветовал соблюдать нейтралитет. «…Живите в мире и не заводите ни дружбы, ни близости ни с кем, разве что с Господом. И не говорите ни с кем ни хорошего, ни дурного, так как неизвестно, чем все кончится. Занимайтесь только своими делами», – писал он 18 сентября того же года брату Буонаррото. Однако эти предосторожности не слишком помогли ему, так как в письме, написанном отцу в следующем месяце, говорится: «Я узнал из вашего последнего письма, что я должен остерегаться держать деньги дома и носить их с собой, а также что во Флоренции говорили, будто я дурно отзываюсь о Медичи.

Касательно денег, те, которые у меня есть, я держу в банке Бальдуччи и держу в доме и при себе лишь те, которые мне нужны изо дня в день. Что касается случая с Медичи, я никогда не говорил против них, разве что так, как о них вообще говорит любой человек, как это было в случае с Прато. Ведь если бы камни могли говорить, говорили бы и они. К тому же много другого говорили здесь, и, услышав их, я отвечал: если они и правда поступают так, они поступают плохо. Не то чтобы я этому верил, и Бог даст, чтобы этого не было. Еще не далее как месяц тому назад некто, кто делал вид, что он мой друг, говорил мне много дурного о них. И я его бранил и сказал, что нехорошо так говорить и чтобы он не говорил об этом больше. Поэтому я хотел бы, чтобы Буонаррото осторожно разузнал, от кого тот человек услышал, что я дурно отзывался о Медичи, чтобы посмотреть, сумею ли я найти, откуда это происходит. И если это происходит от кого-нибудь из тех, кто называется моими друзьями, чтобы я мог поостеречься»[305].

Осторожность оказалась не лишней, так как через пять месяцев кардинал Джованни Медичи стал папой Львом X. В 1516 г. он настоял на ревизии контракта с душеприказчиками Юлия II и уменьшении объема работ за счет двукратного сокращения количества скульптур. Это позволило Микеланджело вместе с Баччо д’Аньоло [1462–1543], разработавшим проект галереи для купола собора Санта Мария дель Фьоре (если верить Вазари, названной Микеланджело «клеткой для сверчков»)[306], принять участие в конкурсе на украшение фасада церкви Сан-Лоренцо во Флоренции, построенной, как и купол Санта Мария дель Фьоре, архитектором Филиппо Брунеллески [1377–1446], выполнявшим заказ Козимо Медичи Старшего. Несмотря на то, что в конкурсе принимали участие Рафаэль Санти, Андреа и Якопо Сансовино, Антонио и Джулиано да Сангалло, Микеланджело и Баччо удалось выиграть его. Однако в начале 1517 г. между ними начались разногласия из-за модели фасада, благодаря которым Микеланджело добился устранения партнера. Та же участь вскоре постигла архитектора Баччо Биджо и скульптора Якопо Сансовино [1486–1570], после чего Микеланджело полностью взял проект, стоимость которого оценивалась сначала в 35 000, а затем в 40 000 дукатов, в свои руки. Тем не менее взаимодействовать с Львом X, который поручил курировать украшение фасада Сан-Лоренцо своему двоюродному брату Джулио Медичи, назначенному архиепископом Флоренции, кардиналом и вице-канцлером римской курии, оказалось столь же непросто, сколь и с Юлием II.

«Проживая в Карраре и добывая мрамор столько же для фасада, сколько для гробницы, все еще думая ее закончить, Микеланджело получил письменное извещение о том, что папа Лев прослышал, будто в горах Пьетрасанты, близ Серавеццы, принадлежавших Флоренции, на самой высокой горе, именовавшейся Альтиссимо, были мраморы, не уступавшие каррарским добротностью и красотой; Микеланджело же об этом было уже известно, но ему, видимо, не хотелось этим заниматься, так как он был приятелем маркиза Альбериго (Маласпина. – Д.Б.), владельца Каррары, и для его выгоды он предпочитал добывать мрамор не в Серавецце, а в Карраре; или же он считал, что дело это долгое и отнимет много времени, как оно и вышло. И все же ему пришлось отправиться в Серавеццу, сколько он ни возражал, что и трудностей будет больше и расходов, как оно, возможно, и было бы, в особенности в начале работ, а может, этого, пожалуй, вовсе и не было. Папа же просто ничего об этом и слышать не хотел, приказав проложить через горы дорогу на несколько миль и выравнивать ее, выламывая скалы кувалдами и мотыгами, а в болотистых местах забивать сваи, и так много лет потратил Микеланджело на выполнение воли папы, а в конце концов были высечены там пять колонн надлежащих размеров, одна из которых находится во Флоренции на площади Сан-Лоренцо, остальные же остались на берегу моря. Посему маркиз Альбериго, потерпевший убытки, и стал после этого большим врагом ни в чем не повинного Микеланджело», – писал Вазари[307]. В 1519 г. несколько колонн разбились при транспортировке, еще несколько колонн оказались бракованными, и через несколько месяцев проект был заморожен.

В марте 1520 г. в письме папскому секретарю Доменико Буонисеньи Микеланджело изложил перипетии работы над фасадом. «Когда я в тысяча пятьсот шестнадцатом году был в Карраре по своим делам, а именно чтобы переправить в Рим мрамор для гробницы папы Юлия, меня вызвал папа Лев по поводу фасада Сан-Лоренцо, который он собирался сделать во Флоренции. Поэтому я пятого декабря покинул Каррару и отправился в Рим и сделал там для названного фасада рисунок, согласно которому названный папа Лев поручил мне распорядиться о добыче в Карраре мрамора для названного сооружения. После этого, когда я в последний день вышеназванного декабря вернулся из Рима в Каррару, папа Лев послал мне за добычу мрамора для названного сооружения тысячу дукатов через Якопо Сальвиати, и вручил их мне один из его слуг по имени Бентивольо. Получил же я эти деньги примерно восьмого числа следующего месяца, а именно января [1517]; и в этом я выдал расписку. После этого, когда в августе того же года вышеназванный папа попросил у меня модель названного сооружения, я, чтобы ее сделать, вернулся из Каррары во Флоренцию. И я ее сделал из дерева подходящей формы с фигурами из воска и послал ее в Рим. Как только он ее увидел, он меня туда вызвал и заказал мне этот фасад сдельно, как это явствует из находящегося у меня письменного соглашения с Его Святейшеством. И так как мне пришлось, дабы угодить Его Святейшеству, привезти во Флоренцию тот мрамор, который я должен был привезти в Рим для гробницы папы Юлия, а из Флоренции, куда я его привез и после этого обработал, снова привезти его в Рим, он мне обещал освободить меня от всех этих расходов, а именно от таможенных и портовых пошлин, что составляет расход примерно в восемьсот дукатов, хотя письменное соглашение об этом умалчивает.

И вот шестого февраля тысяча пятьсот семнадцатого года я из Рима вернулся во Флоренцию. И так как я взялся за вышеназванный фасад Сан-Лоренцо с оплатой его сдельно, [а до этого] целиком за мой счет, и так как названный папа Лев должен был уплатить мне во Флоренции четыре тысячи дукатов за названную работу, как это явствует из письменного соглашения, примерно числа двадцать пятого [февраля 1518] я получил от Якопо Сальвиати восемьсот дукатов вместо названной суммы и выдал в том расписку и отправился в Каррару. А так как там я предварительно не обзавелся контрактами и заказами и так как каррарцы хотят меня по этому поводу осаждать, я для добычи этого мрамора отправился в Серавеццу, в горах Пьетрасанты, на флорентийской земле. И там, имея уже вчерне отесанными шесть колонн по одиннадцати с половиной локтей каждая и много других мраморных глыб, я устроил то дорожное сообщение, которое можно там видеть и поныне; но с тех пор там никто больше не добывал. Двадцатого же марта тысяча пятьсот восемнадцатого года я приехал во Флоренцию за деньгами, чтобы начать обработку названного мрамора, а двадцать шестого марта тысяча пятьсот девятнадцатого года кардинал [Джулио] деи Медичи приказал банку Гадди во Флоренции уплатить мне от папы Льва за названную работу пятьсот дукатов, в чем я выдал расписку. После чего в это же самое время кардинал по поручению папы меня остановил, чтобы я больше не продолжал названной работы, говоря, что они хотят снять с меня заботы по доставке мрамора и что они сами выдадут мне его во Флоренции и хотят заключить новое соглашение. И так обстояло дело по сегодняшний день.

Между тем в это самое время, после того как я для попечителей [собора] Санта Мария дель Фьоре послал некоторое количество каменотесов в Пьетрасанту, точнее, в Серавеццу, чтобы они занялись дорожным строительством и приняли от меня мрамор, который я приказал добыть для фасада Сан-Лоренцо и который теперь предназначался для изготовления пола в Санта Мария дель Фьоре, и после того как папа Лев решил продолжать работу над фасадом Сан-Лоренцо, а кардинал деи Медичи заказал мрамор для названного фасада другим, а не мне, и передал тем самым людям, которые приняли этот заказ, мое дорожное строительство в Серавецце, не посчитавшись со мной, я сильно огорчился, так как ни кардинал, ни попечители не могли вмешиваться в мои дела прежде, чем я не освободился от своей договоренности с папой. Если же работа над названным [фасадом] Сан-Лоренцо с согласия папы прекратится и будут показаны произведенные расходы и полученные деньги, то и названное дорожное строительство, и мрамор, и весь инвентарь по необходимости должны перейти либо к Его Святейшеству, либо ко мне. А после этого ни та, ни другая сторона уже не может делать, что ей захочется.

Между тем кардинал в связи с этим делом сказал мне, чтобы я показал, сколько получено денег и какие произведены расходы, и что он хочет меня освободить, чтобы он из вышеназванного дорожного строительства в Серавецце мог отобрать тот мрамор, какой он захочет, как для Попечительства, так и для самого себя.

Поэтому я и показываю, что получил две тысячи триста дукатов теми путями и в те сроки, какие содержатся в настоящем письме, и показываю также, что истратил тысячу восемьсот дукатов. Из них я истратил двести пятьдесят частично на портовые пошлины по реке Арно, за мрамор для гробницы папы Юлия, который я перевозил сюда, чтобы служить [делу] папы Юлия в Риме, что составит расход более чем в пятьсот дукатов. Я не ставлю ему [папе Льву X] в счет также и деревянную модель названного фасада, которую я послал ему в Рим. Не ставлю ему также в счет тот трехгодичный срок, который я на это потратил. Не ставлю ему в счет, что я разорился из-за этой работы для Сан-Лоренцо. Не ставлю ему в счет тот величайший позор, что был им выписан сюда для выполнения названной работы и что он после этого у меня ее отнял, и до сих пор не знаю почему. Не ставлю ему в счет моего дома в Риме, который я оставил и который, считая мрамор, имущество и готовые работы, пострадал более чем на пятьсот дукатов. Если не ставить ему в счет вышеназванные вещи, у меня из двух тысяч трехсот дукатов не остается на руках ничего, кроме пятисот дукатов.

Теперь мы договорились: папа Лев берет себе выполненное дорожное строительство вместе с названным уже добытым мрамором, я же – те деньги, которые остаются у меня на руках, и то, что я остаюсь свободным. И мне советуют заказать черновик папской грамоты [breve] и что папа ее подпишет.

Теперь вам понятно, как обстоит все это дело. Прошу вас, составьте мне черновик этой грамоты, и прошу вас упомянуть деньги, полученные мною за названный фасад Сан-Лоренцо так, чтобы никогда не могли от меня их потребовать. А еще упомяните, что взамен тех денег, которые я получил, папа Лев берет на себя вышеназванное дорожное строительство, мрамор, инвентарь…»[308].

Вместо работы над фасадом Сан-Лоренцо кардинал Джулио Медичи поручил Микеланджело работу над зданием Новой сакристии Сан-Лоренцо (также называемой капеллой Медичи), стоимость которой оценивалась в 50 000 дукатов. В капелле должен был располагаться мемориальный комплекс Медичи, создание которого папа и кардинал инициировали после смерти в 1519 г. своего племянника Лоренцо, который некоторое время был герцогом Урбино. Внутри капеллы предполагалось соорудить мраморные гробницы для останков Лоренцо Великолепного, его младшего брата Джулиано (отца Джулио Медичи), Джулиано, герцога Немурского (сына Лоренцо Великолепного) и Лоренцо, герцога Урбинского (сына Пьеро Медичи)[309].

Работа над ними стартовала вскоре после того, как Джулио Медичи избрали папой под именем Климент VII. В начале 1524 г. Микеланджело обратился к нему с письмом, попросив проявить к нему доверие, не ставить над ним людей, которые главенствовали бы в его ремесле, предоставив ему свободу действий. Когда в апреле 1527 г. представители семьи Медичи были вторично изгнаны из Флоренции в результате восстания, последовавшего за вторжением в Среднюю Италию войск Карла V, работа приостановилась. При новом республиканском правительстве у Микеланджело появились новые обязанности: его назначили генеральным инспектором фортификационных сооружений и членом военной коллегии, поручив укрепление обороноспособности города. Когда на этой почве у Микеланджело возникли трения с членами Синьории, он использовал служебное положение, чтобы тайно покинуть Флоренцию, которая в конце 1529 г. была осаждена войсками Карла V, заключившего союз с Климентом VII. Сначала он отправился в Феррару, где был принят герцогом Альфонсо I д’Эсте, который, подобно своей сестре Изабелле Мантуанской, был покровителем изящных искусств, а затем в Венецию, где разработал проект моста Риальто по заказу дожа Андреа Гритти, и откуда собрался поехать во Францию. За побег Микеланджело был объявлен вне закона, но вскоре амнистирован и вернулся назад. После капитуляции Флоренции перед императорскими войсками в 1530 г. он был вынужден скрываться, пока не получил прощение Климента VII в обмен на возобновление работы над мемориалом в капелле Медичи, к которой еще в 1524 г. прибавилась работа над зданием библиотеки Медичи, известной под названием Лауренциана.

Этими проектами Микеланджело лично занимался до 1534 г. Гробницу старших Медичи, расположенную напротив алтаря капеллы, где они были перезахоронены в 1559 г., украшает сделанная им статуя Мадонны с младенцем[310], а также статуи святых Козьмы и Дамиана, которые были изготовлены соответственно Рафаэлем да Монтелупо и Джованни Аньоло да Монтросоли. Гробницу герцога Урбинского, расположенную у западной стены, – аллегорическая композиция «Утро» и «Вечер» (Aurora e Crepuscolo); гробницу герцога Немурского, расположенную у восточной стены, – «День» и «Ночь» (Giorno e Notte).

«Статуи эти отличаются великолепнейшей формой их поз и искусной проработкой их мышц, и если бы погибло все искусство, они одни могли бы вернуть ему его первоначальный блеск», – писал Вазари, добавлявший, что там же находились статуи двух герцогов, закованных в латы: – «Один из них – задумчивый герцог Лоренцо, олицетворяющий собою мудрость, с ногами настолько прекрасными, что лучше не увидишь; другой же – герцог Джулиано, такой гордый, с такими божественными головой и шеей, глазницами, очертанием носа, разрезом уст и волосами, а также кистями, руками, коленами и ступнями, – одним словом, все там сделанное им и еще недоделанное таково, что никогда очей не утолит и не насытит. Кто же присмотрится к красоте поножей и лат, поистине сочтет их созданными не на земле, а на небе. Но что же сказать мне об Авроре – нагой женщине, способной изгнать уныние из любой души и выбить резец из рук самой Скульптуры: по ее движениям можно понять, как она, еще сонная, пытается подняться, сбросить с себя перину, ибо кажется, что, пробудившись, она увидела великого герцога уже смежившим свои очи; вот почему она с такой горечью и ворочается, печалясь в изначальной красе в знак своей великой печали. А что же смогу я сказать о Ночи, статуе не то что редкостной, но и единственной? Кто и когда, в каком веке видел когда-либо статуи древние или новые, созданные с подобным искусством? Перед нами не только спокойствие спящей, но и печаль и уныние того, кто потерял нечто почитаемое и великое. И веришь, что эта Ночь затмевает всех, когда-либо помышлявших в скульптуре и в рисунке, не говорю уже о том, чтобы его превзойти, но хотя бы с ним сравниться. В ее фигуре ощутимо то оцепенение, какое видишь в спящих»[311].

Этой работе мешали препирательства с Франческо Марией делла Ровере по поводу гробницы Юлия II. В конце 1523 г. в одном из писем своему представителю в Риме Джованни Франческо Фаттуччи, канонику собора Санта Мария дель Фьоре, Микеланджело изложил свое видение конфликта. «…Когда я находился в Риме при названном папе Юлии и когда он заказал мне свою гробницу, на которую уходило на тысячу дукатов одного мрамора, он приказал мне их уплатить и послал меня за мрамором в Каррару, где я пробыл почти восемь месяцев, отдавал в оттеску и перевез почти все глыбы на площадь Санто-Пьетро, часть же их осталась в Рипа. Далее, закончив выплаты портовых пошлин и истратив все деньги, полученные за названную работу, я обставил дом, которым владел на площади Санто-Пьетро, кроватями и всяким скарбом на свои средства. В надежде на гробницу я выписал из Флоренции для работы подмастерьев, некоторые из них до сих пор живы, и заплатил им деньги вперед из своих средств. В это время папа Юлий переменил свое намерение и не хотел продолжать гробницы. Я же, не зная этого и отправившись к нему за деньгами, был изгнан из его покоев. Из-за этой обиды я тотчас же покинул Рим. И то, что я имел в доме, пошло прахом, а названные глыбы, которые были мною привезены, простояли на площади Санто-Пьетро до избрания папы Льва. И с той и с другой стороны все складывалось как нельзя хуже. В числе прочего, что я могу доказать, Агостино Киджи похитил у меня в Рипа две глыбы по четыре с половиной локтя каждая, которые стоили мне больше пятидесяти дукатов золотом; эти деньги можно было бы получить обратно потому, что имеются свидетели. Однако возвращаюсь к мрамору. С того времени, как я за ним ездил и оставался в Карраре, и вплоть до того, как меня выгнали из дворца, прошло больше года. За это время я ни разу не получал, а вложил несколько десятков дукатов. Далее, первый раз, как папа Юлий побывал в Болонье, я вынужден был туда отправиться и с веревкой на шее просить прощения. После чего он поручил мне сделать из бронзы его фигуру, которая, сидя, была в высоту около шести локтей. Когда он спросил, сколько она обойдется, я ответил, что собираюсь отливать ее за тысячу дукатов, но что это не мое искусство и что я не хочу себя обязывать. Он мне ответил: „Иди, работай и отливай ее столько раз, сколько понадобится, а мы заплатим тебе столько, что ты будешь доволен”. Словом, ее отливали дважды, и за два года, что я там пробыл, я, как оказалось, разбогател на четыре с половиной дуката. С тех пор я ничего больше не получал. Все же мои расходы составили за названные два года ту тысячу дукатов, за которую, как я сказал, ее можно было отлить, каковые мне и были уплачены в несколько сроков мессером Антонмарией да Леньяно, болонцем.

После того как фигура была поставлена на фасад Сан Петронио и я вернулся в Рим, папа Юлий опять-таки не захотел, чтобы я делал гробницу, и поставил меня расписывать свод [капеллы] Сикста, и мы с ним договорились на трех тысячах дукатов. В первом наброске этой работы были только двенадцать апостолов в парусах [lunette], а остальное – некое членение, заполненное, как обычно, всякими украшениями.

Далее, когда работа была уже начата, мне показалось, что вещь получится бедная, и я сказал папе, что если делать там одних апостолов, то вещь, как мне кажется, получается бедной. Он спросил меня почему. Я ему сказал, потому что и они были бедные. Тогда он мне дал новое поручение, чтобы я делал все, что захочу, и [сказал], что он меня не обидит и чтобы я расписывал все, вплоть до нижних фресок [storie]. В это время, когда свод был почти что закончен, папа вернулся в Болонью. Поэтому я ездил туда дважды за деньгами, которые мне причитались, и ничего не делал и потерял все это время, пока не вернулся в Рим. Вернувшись в Рим, я принялся за картоны для названного произведения, а именно для торцовых и продольных стен, окружающих названную капеллу Сикста, в надежде получить деньги и закончить работу. Но так и не смог ничего получить. И однажды, когда я пожаловался мессеру Бернардо да Биббиене и Аталанте (Милиоротти. – Д.Б.), что я, мол, больше не могу оставаться в Риме и что мне следует убираться с богом, мессер Бернардо сказал Аталанте, чтобы тот ему напомнил, что он во что бы то ни стало хочет добиться для меня денег. И он сделал так, что мне выдали две тысячи дукатов из папской казны. Это, вместе с первой тысячей за мрамор, – те, что они ставят мне в счет за гробницу. А я считал, что должен получить больше за потерянное время и за сделанные мною работы. А так как мессер Бернардо и Аталанте меня воскресили, я заплатил одному из них сто дукатов, а другому пятьдесят.

Далее приключилась смерть папы Юлия, и так как во время начала правления Льва [кардинал] Аджинензис (итальянизированный титул епископа Ажена. – Д.Б.) хотел расширить гробницу, а именно создать произведение более крупное, чем то, которое предполагалось в рисунке, сделанном мною первоначально, был составлен договор. А так как я не хотел, чтобы они включили в счет гробницы названные три тысячи дукатов, которые я уже получил, и так как я дал понять, что мне причитается значительно больше, Аджинензис сказал мне, что я мошенник»[312].

Это утверждение было недалеко от истины. В письме Микеланджело фальсифицировал факты, что стало очевидным после того, как Фаттуччи сверился со счетами и в марте 1524 г. выяснил, что к тому моменту за работу над гробницей было заплачено 8500 дукатов[313]. Микеланджело все же добился пересмотра контракта и сокращения объема работы, предложив еще один проект гробницы в 1525–1526 гг., которая, как он писал Фаттуччи 24 октября 1525 г., должна была походить «на гробницу папы Пия в Сан-Пьетро»[314]. Однако этот вариант был отвергнут заказчиками. Судя по письму к Себастьяно дель Пьомбо 26 июня 1531 г., Микеланджело был готов отказаться от работы над гробницей Юлия II, и, уплатив компенсацию 2000 дукатов, передать модели, чертежи и мрамор более молодым художникам. По договору, заключенному с посланником герцога Урбино в Риме Джанмарией дей Моденой 29 апреля 1532 г., Микеланджело превратился в слугу двух господ. Четыре месяца в году он должен был работать на Климента VII, а остальные восемь – на Франческо Марию делла Ровере, обязавшись подготовить очередной проект гробницы, закончить для нее шесть скульптур в течение трех лет, поручив работу еще над пятью статуями другим скульпторам, возместив 2000 дукатов за аренду мастерской на Мачелло-деи-Корви.

Тем временем политическая ситуация сложилась так, что Микеланджело, как бывшему чиновнику республиканской администрации, стало небезопасно оставаться во Флоренции, где власть Медичи трансформировалась в наследственную монархию. Двоюродный внучатый племянник Климента VII (или, как полагают, его сын)[315] Алессандро женился на внебрачной дочери Карла V Маргарите и получил от тестя титул герцога Флоренции (1532). Биографы сообщают, что Микеланджело опасался Алессандро, которого не считал своим другом, и отказался выполнять его распоряжение о строительстве крепости[316]. В январе 1537 г. Алессандро, снискавший репутацию тирана, был убит своим родственником Лоренцо, которого за это деяние стали сравнивать с Брутом. Я. Буркхардт писал, что мысли подобного рода были и у изваявшего бюст Брута Микеланджело[317]. Этот бюст, находящийся в Национальном музее Барджелло и датируемый 1539–1540 гг., был сделан им по просьбе друзей-республиканцев – Донато Джаннотти и Никколо Ридольфи.

Предлог, чтобы уехать из Флоренции, представился после того как в сентябре 1533 г. Климент VII поручил Микеланджело написать на алтарной стене Сикстинской капеллы фреску с изображением Страшного Суда, но через год скончался. Кардинал Алессандро Фарнезе, избранный папой под именем Павел III (1534–1549), поддержал проект предшественника, пригласив Микеланджело, который окончательно покинул Флоренцию в конце сентября 1534 г., к себе на службу. Микеланджело пытался отказаться от этого предложения, сказав, что не может его принять до завершения гробницы Юлия II по договору с герцогом Урбино, но Павел III заявил: «“Я ждал этого тридцать лет, и теперь, когда я стал папой, я от этого не откажусь, договор я разорву, так как хочу, чтобы ты мне служил во что бы то ни стало”. В один прекрасный день, – продолжает Вазари, – Павел III явился к нему в сопровождении десяти кардиналов на дом, где пожелал увидеть все статуи и гробницы Юлия, каковые показались ему чудесными, и в особенности Моисей, одной фигуры которого, по словам кардинала мантуанского (Эрколе Гонзаги. – Д.Б.), было достаточно для прославления папы Юлия. Увидев же картоны и рисунки, заготовленные им для стен капеллы, папа признал их изумительными и снова начал настоятельно просить его поступить к нему на службу, обещая уговорить урбинского герцога удовольствоваться тремя статуями, с тем чтобы остальные были выполнены по его моделям другими превосходными мастерами. После этого Его Святейшество договорился с посланцами герцога, и был заключен новый договор, утвержденный герцогом, а Микеланджело обязался немедленно оплатить три статуи и строительство самой гробницы, для чего положил в банк Строцци одну тысячу пятьсот восемьдесят дукатов, которыми тот мог распоряжаться, чем, как ему казалось, он снял с себя обязательства по делу, столь затянувшемуся и неприятному»[318].

По распоряжению Павла III работы над гробницей Юлия II были приостановлены в ноябре 1536 г. Новый договор с Джеронимо Тиранно, представителем герцога Гвидобальдо II, был заключен в конце августа 1542 г. Подписание и ратификация этого соглашения не обошлись без трудностей, о чем Микеланджело сообщил 24 октября 1542 г. в письме неизвестному прелату – как полагают, епископу Сенигалии Марко Виджерио. «Ваша Милость посылает мне сказать, чтобы я занимался живописью и ни в чем не сомневался. Я отвечаю, что картины пишут головой, а не руками; и тот, кто потерял голову, только позорится. Поэтому, пока дело мое не наладится, я ничего путного не сделаю. Подтверждение последнего соглашения так и не приходит. В силу же другого, заключенного в присутствии Климента, меня каждый день побивают камнями, словно я распял Христа. Я заявляю, что не знал, будто названное соглашение было прочитано в присутствии папы Климента в том виде, в каком я впоследствии получил с него копию. Дело в том, что в тот самый день, когда Климент послал меня во Флоренцию, посол Джанмария да Модена был у нотариуса и заставил его составить соглашение по-своему. Так что, когда я вернулся и его затребовал, я нашел в нем тысячу дукатов лишних против тех, что оставались, нашел упоминание дома, где я живу, и некоторые другие загвоздки на мою погибель. Утверждаю, что Климент их не потерпел бы. И брат Себастьяно [дель Пьомбо] может быть тому свидетелем, что он хотел, чтобы я довел это до сведения папы и чтобы нотариус был повешен. Я этого не захотел, поскольку не был обязан делать то, что не мог бы сделать, будучи предоставлен самому себе. Клянусь, что с моего ведома никогда не получал тех денег, которые упоминаются в названном соглашении и о которых говорил Джанмария, полагавший, что я их получил. Однако допустим, что я их получил, раз я в этом признался, и что я не могу нарушить соглашения. Допустим, что я получил и другие деньги, если таковые там окажутся. И пусть сведут это все воедино и посмотрят то, что я сделал для папы Юлия в Болонье, во Флоренции и в Риме – из бронзы, из мрамора и в живописи – за все время, что я состоял при нем в бытность его папой. И пусть посмотрят, что я заслуживаю. Я заявляю с чистой совестью, что, если принять во внимание жалованье, выплачиваемое мне папой Павлом, мне остается получить от наследников папы Юлия пять тысяч скуди. Я заявляю также и нижеследующее: если я получил такое вознаграждение за свои труды от папы Юлия, то это моя вина, если я не сумел с этим распорядиться, ибо, не будь того, что мне дал папа Павел, я умирал бы ныне от голода. Если же верить этим послам, можно подумать, что я разбогател и что я ограбил алтарь. И они поднимают по этому поводу великий шум; я сумел бы найти способ заставить их замолчать, но я к этому непригоден. Джанмария, бывший послом во времена старого герцога [Урбинского], после того, как было заключено названное соглашение в присутствии Климента и когда я вернулся из Флоренции и начал работать для гробницы Юлия, сказал мне, чтобы я, если хочу доставить великое удовольствие герцогу, уходил себе к богу, так как ему нет дела до гробницы, но что ему по-настоящему неприятна моя служба у папы Павла. Тогда я понял, зачем он включил в соглашение упоминание о доме – чтобы заставить меня покинуть дом и самому в него проникнуть в силу этой оговорки. Таким образом, очевидно, к чему они клонят, позоря своих врагов и их хозяев. Тот, кто явился теперь, доискивался прежде всего того, что у меня есть во Флоренции, желая якобы посмотреть, в каком состоянии находится гробница. Я вижу, что потерял всю свою молодость, привязанный в этой гробнице, и работал над ней сколько мог при папах Льве и Клименте, несмотря на запрет. Слишком большая, непризнанная верность меня погубила. Такова моя судьба! Я вижу, как многие с жалованьем в две, а то и в три тысячи скуди валяются в постели, а я с величайшим трудом умудряюсь только беднеть».

Не меньший интерес представляет пространный постскриптум, в котором Микеланджело излагает свою версию конфликта вокруг гробницы Юлия II и свои претензии к урбинскому послу, в том же ключе, что и за 20 лет до этого в письме Фаттуччи: «Еще должен вам кое-что сказать, а именно, что этот посланник [герцога Урбинского] утверждает, что я отдавал в рост деньги папы Юлия, и что я на них разбогател, и что будто папа Юлий выдал мне вперед восемь тысяч дукатов. Деньги, которые я получал за гробницу, а именно расходы, произведенные в те времена для названной гробницы, окажутся близкими к той сумме, которая значится в соглашении, заключенном во времена Климента. В самом деле, в первый год правления Юлия, заказавшего мне гробницу, я провел восемь месяцев в Карраре, добывая мрамор, который перевез на площадь Санто-Пьетро, где у меня была мастерская сзади церкви Санта Катерина. Далее папа Юлий раздумал делать гробницу при жизни и перевел меня на живопись. Далее он продержал меня целых два года в Болонье за работой над бронзовой [статуей] папы, которая была уничтожена. Далее я вернулся в Рим и состоял при нем до его смерти, держа все время открытый дом, без заказов и без жалованья, живя все время на деньги, полученные за гробницу, ибо иных доходов у меня не было. Далее, после названной смерти Юлия Аджинензис пожелал продолжать гробницу, но в больших размерах. Поэтому я доставил мрамор на Мачелло-деи-Корви и отдал в работу ту часть, которая возведена в Санто-Пьетро ин Винколи, и сделал те фигуры, которые у меня дома.

В это время папа Лев, не желая, чтобы я делал названную гробницу, сделал вид, что хочет построить во Флоренции фасад Сан-Лоренцо, и выпросил меня у Аджинензиса. Поэтому тот отпустил меня, скрепя сердце, но с тем, чтобы я и во Флоренции продолжал названную гробницу папы Юлия. Когда я попал во Флоренцию ради названного фасада Сан-Лоренцо, у меня не оказалось мрамора для гробницы Юлия, и я вернулся в Каррару, и, пробыв там тринадцать месяцев, перевез весь мрамор для названной гробницы во Флоренцию, и построил там мастерскую для работы над ней, и начал работать. В это время Аджинензис послал мессера Франческо Паллавизини, ныне епископа Алерийского, меня поторопить, и тот увидел мастерскую и все названные мраморы и фигуры, вчерне отесанные [bozzate], для гробницы и находящиеся там и поныне.

Увидев это, а именно, что я работал для названной гробницы, живший во Флоренции [кардинал] Медичи, который впоследствии сделался папой Климентом, не дал мне продолжать. И так я и оставался в затруднительном положении до тех пор, пока Медичи не стал Климентом. Поэтому в его присутствии и было после этого заключено последнее, перед нынешним, соглашение, где было проставлено, что я получил те восемь тысяч дукатов, про которые они говорят, что я отдавал их в рост. И я хочу Вашей Милости покаяться в одном грехе, что, будучи в Карраре, когда я прожил там тринадцать месяцев ради названной гробницы и когда мне не хватило денег, я истратил на мрамор для названной гробницы те тысячу скуди, которые мне послал папа Лев для фасада Сан-Лоренцо или, вернее, чтобы меня связать.

И я с ним поговорил, показав ему свое затруднение и сказав, что я делал ради той любви, которую я питал к названному произведению, и что за это мне отплачивают невежды, говоря, что я вор и ростовщик, каких не было на свете».

Микеланджело объяснил мотив своих действий: «Я пишу Вашей Милости об этой истории потому, что мне важно оправдаться перед вами, как перед самим папой, которому дурно говорили обо мне, согласно тому, что мне пишет мессер Пьер Джованни [Алиотти], который говорит, что ему пришлось меня защищать. К тому же, когда Ваша Милость увидит, что она сможет замолвить хотя бы одно слово в мою защиту, пусть она это делает, ибо я пишу истинную правду.

Перед людьми, не говорю о Боге, я считаю себя человеком порядочным, ибо никогда никого не обманывал, а также и потому, что, защищаясь от злых людей, мне приходится иной раз выходить из себя, как вы это сами видите.

Прошу Вашу Милость прочитать эту историю, когда у вас будет время, а также сохранить ее и помнить, что для большей части написанного имеются еще и свидетели. К тому же мне было бы важно, чтобы папа ее увидел и чтобы увидели ее все на свете, ибо я пишу правду и много меньше того, что есть на самом деле. И я не вор и не ростовщик, но флорентинский гражданин благородного происхождения и сын порядочного человека, а не какой-нибудь проходимец из Кальи.

После того как я это написал, я получил послание от урбинского посла, а именно, если я хочу, чтобы пришло подтверждение, я должен привести в порядок свою совесть. Я утверждаю, что он создал себе в душе некоего Микельаньоло из того же теста, которым он сам наполнен».

Покончив с жалобами, Микеланджело вернулся к истории создания монумента: «Продолжая опять-таки все о той же гробнице папы Юлия, я говорю, что после того, как он переменил свое намерение, а именно делать ее при жизни, о чем уже говорилось, и после того, как прибыли в Рипа кое-какие барки с мрамором, который я уже давно заказывал в Карраре, а я так и не мог получить денег от папы, поскольку он в таком начинании разочаровался, мне для уплаты портовых пошлин понадобилось не то сто пятьдесят, не то, вернее, двести дукатов, которые мне одолжил Бальдассаре Бальдуччи, а именно банк мессера Якопо Галло, для оплаты портовых пошлин на упомянутый мрамор. А так как в это время приехали из Флоренции каменотесы, которых я вызвал для названной гробницы и из них некоторые еще живы, и так как я обставил дом, подаренный мне Юлием сзади церкви Санта Катерина, кроватями и другим скарбом для людей, занимавшихся более точной каменотесной работой, а также для всего необходимого для названной гробницы, мне показалось, что оставаться без денег весьма затруднительно. И так как папа настаивал, чтобы я продолжал в меру моих сил, я и пришел однажды утром, чтобы поговорить с ним на этот счет, но он одному из своих конюхов приказал выгнать меня вон. А когда некий епископ из Лукки, который видел этот поступок, сказал конюху: “Разве вы не знаете этого человека?”, конюх мне сказал: “Простите меня, дворянин, мне было поручено так поступить”. Я отправился домой и написал папе следующее: “Блаженнейший отче, меня сегодня утром выгнали из дворца по поручению Вашего Святейшества, посему ставлю вас в известность, что отныне, если захотите меня видеть, ищите меня где угодно, только не в Риме”. И послал это письмо мессеру Агостино, из ордена босоногих монахов, чтобы он передал его папе. Дома же я позвал некоего столяра Козимо, который жил со мной и выполнял для меня всякие домашние поделки, и некоего каменотеса, который жив и поныне и тоже жил со мной, и сказал им: “Сходите за иудеем и продайте все, что в этом доме, и поезжайте себе во Флоренцию”.

И я пошел и сел на почтовых лошадей и отправился по дороге во Флоренцию. Папа, получив письмо, послал за мной следом пятерых всадников, которые догнали меня в Поджибонси часа в три ночи и представили мне письмо от папы, которое гласило: “Как только увидишь настоящее письмо, чтобы ты, под страхом нашей немилости, немедленно возвращался в Рим”. Названные всадники хотели, чтобы я ответил как доказательство того, что они меня нашли. Я ответил папе, что вернусь всякий раз, как этого от меня потребуют мои обязанности; в ином же случае пусть он не надеется когда-либо меня увидеть. Позднее же, когда я уже был во Флоренции, Юлий послал три грамоты Синьории. После последней Синьория за мной послала и сказала мне: “Мы не хотим из-за тебя начинать войны против папы Юлия – тебе необходимо уезжать. И если ты захочешь к нему вернуться, мы составим для тебя письма настолько веские, что если он тебя обидит, то обидит этим Синьорию”. И так они и сделали, и я вернулся к папе; и было бы слишком долго рассказывать о том, что воспоследовало. Словом, дело это причинило мне убыток больше чем в тысячу дукатов, потому что после того, как я уехал из Рима, из-за этого дела поднялся великий шум, к стыду папы, и почти что весь мрамор, который у меня был на площади Санто-Пьетро, был разграблен и в особенности маленькие куски, почему мне пришлось снова все восстанавливать.

Таким образом, я заявляю и утверждаю, что за убытки и потери мне остается получить от наследников папы Юлия пять тысяч дукатов. И этот человек, похитивший у меня всю мою молодость, мою честь и мое добро, называет меня вором! А недавно, как написано выше, урбинский посол посылает мне сказать, чтобы я сначала привел в порядок свою совесть и что только после этого придет подтверждение от герцога. Прежде, пока он еще не заставил меня сделать вклад в 1400 дукатов, он так не говорил. Во всем том, что я пишу, я могу ошибиться только во времени, в том, что было раньше или после; все остальное – правда и даже лучше того, что я пишу.

Прошу Вашу Милость, ради любви к Богу и к истине, прочитайте все это, когда будет время, с тем, чтобы оно при случае могло защитить меня перед папой от тех, кто, ничего не зная, говорит обо мне дурно и кто, при помощи ложных сведений, представил меня в воображении герцога как великого проходимца. Все разногласия, возникавшие между Юлием и мной, происходили от зависти Браманте и Рафаэля Урбинского, и она же была причиной того, что он не продолжил своей гробницы при жизни, мне на погибель. И Рафаэль имел на то достаточные основания, ибо то, что он имел в искусстве, он имел это от меня»[319].

Как видно из текста, Микеланджело приложил максимум усилий, чтобы вновь выставить себя пострадавшим, дискредитировав коллег по цеху. Не менее эмоционально он высказался в датированном тем же числом письме представителю Роберто Строцци Луиджи дель Риччио: «Меня очень торопит мессер Пьер Джованни [Алиотти] начать роспись (капеллы Паолина. – Д.Б.). Полагаю, что я, как можно видеть, еще четыре или шесть дней не смогу это сделать, так как грунт еще недостаточно просох, чтобы начинать.

Но есть еще одна вещь, которая меня заботит больше, чем грунт, и которая не то что расписывать, жить мне не дает. И это пересмотр контракта [на гробницу Юлия II], который все не приходит, а я знаю, что мне дали слово, так что я в большом отчаянии. Я оторвал от сердца тысячу четыреста скуди, которых бы мне хватило на семь лет работы, и я бы сделал две гробницы, а не одну. И это я сделал, чтобы жить с миром и служить папе от всего сердца. Теперь же я остаюсь без денег и с еще большими заботами и волнениями, чем когда-либо. То, что я сделал с названными деньгами, я сделал с согласия Герцога [Урбино] и по соглашению на освобождение.

И теперь, когда я их выплатил, пересмотр контракта не приходит. Так что теперь и без письменных разъяснений хорошо видно, что это означает. Довольно, что за тридцать шесть лет верности и за то, что я добровольно отдал себя другим, я не заслуживаю иного. Живопись и скульптура, труд и верность меня погубили, и дальше все продолжается от плохого к худшему. Было бы лучше, если бы я с младых лет учился делать серные спички, тогда я не испытал бы столько страданий! Я пишу это Вашей Милости, так как вы как человек, который желает мне добра и который занимался этим делом и знает всю правду, сообщите об этом папе, чтобы он знал, что я не могу жить, не то что писать. И если я обнадежил, что начну, я сделал это в надежде на названное подтверждение, которое должно было быть еще месяц тому назад. Я не хочу больше жить с этим бременем и не хочу, чтобы меня каждый день поносили как обманщика те, кто отнял у меня жизнь и честь. Только смерть или папа могут меня от этого избавить»[320].

По контракту 1542 г. большая часть работы над папской гробницей, которую через десяток лет Кондиви назовет «трагедией», была передана ученикам Микеланджело. Он сам ограничился корректированием скульптур «Деятельная жизнь» и «Созерцательная жизнб», статуи папы, возлежавшей на саркофаге, и статуи «Моисея», который стал центральной скульптурой композиции и ассоциировался с Юлием II. Одни искусствоведы интерпретируют фигуру «Моисея» как охваченную негодованием из-за поклонения иудеев золотому тельцу; другие, напротив, как поборовшую гнев. Согласно Кондиви, Моисей предстает «задумчивым размышляющим мудрецом», который правой рукой держит скрижали закона, а левой подпирает подбородок, «как человек усталый и обремененный заботами», чье лицо, «полное ума и живости, внушает одновременно любовь и ужас». Биограф упоминает длинную бороду и рога на голове пророка, появление которых обусловлено неточным переводом фрагмента книги Исход о сияющем облике Моисея, которые были переведены на латынь как «рожки». «По правую руку Моисея, в нише, находится другая статуя, изображающая созерцательную жизнь, – женщина редкой красоты, немного выше человеческого роста; одно ее колено согнуто, но касается не земли, а пьедестала, лицо и руки обращены к небу, и кажется, что все ее тело дышит любовью. С другой стороны, т. е. слева от Моисея, стоит фигура, олицетворяющая жизнь деятельную. В правой руке у нее зеркало, в которое она внимательно всматривается, указывая этим на то, что наши поступки должны быть продуманы; в левой руке она держит гирлянду цветов. В своей символике Микель-Анджело следовал Данте, которого он постоянно изучал и который в “Чистилище” встречает графиню Матильду (правительницу Тосканы во второй половине XI – начале XII вв. – Д.Б.), принятую им за олицетворение деятельной жизни, на поле, покрытом цветами»[321].

Вазари описывал результат работы Микеланджело над гробницей Юлия II так: «Он воздвиг нижнее резное основание с четырьмя пьедесталами, выступавшими как первоначально, когда на каждом из них должны были помещаться по одному пленнику, вместо которых теперь должны были быть поставлены фигурные гермы, а так как снизу гермы эти выглядели бедными, он под каждую из них на все четыре пьедестала поместил опрокинутые консоли. Между четырьмя гермами находились три ниши, из которых две полукруглые предназначались ранее для Побед, вместо этого в одну была поставлена Лия, дочь Лавана, олицетворение деятельной жизни, с зеркалом в одной руке для должного наблюдения за нашими действиями и с гирляндой цветов в другой, обозначающих добродетели нашей жизни при жизни и прославляющих ее после смерти. Другой же была Рахиль, сестра Лии, олицетворяющая созерцательную жизнь, сложившая руки и согнувшая одно колено, с лицом одухотворенным. Обе статуи Микеланджело высек собственноручно в течение менее одного года. Между ними была третья, прямоугольная ниша; по первоначальному рисунку такой должна была быть одна из дверей, которые вели в овальный внутренний храмик прямоугольной гробницы. Дверь же была превращена теперь в нишу, где на мраморный цоколь поставлена огромнейшая и прекраснейшая статуя Моисея, о которой уже достаточно говорилось. На головы герм, служащие капителями, положены архитрав, фриз и вынесенный над гермами карниз, покрытый порезкой в виде богатых гирлянд и листьев, цветов и зубчиков и других богатых членений по всему произведению. Над этим карнизом проходит второй гладкий ордер без порезок и с другими гермами, отвечающий по отвесу первому в виде пилястр с многообломным карнизом, и верхний ордер во всем подчиняется нижнему и сопровождает его; в нем в проеме, подобном той нише, в которой теперь находится Моисей, на выступах карниза стоит мраморная гробница с лежащей статуей папы Юлия, выполненной скульптором Мазо даль Боско, а прямо над ней в самой нише – Богоматерь с сыном на руках, выполненная скульптором Скерино из Сеттиньяно по модели Микеланджело, и статуи эти выполнены весьма толково. В двух же остальных прямоугольных нишах над Жизнью Деятельной и Жизнью Созерцательной – больших размеров две сидящие статуи Пророка и Сивиллы, и обе они были выполнены Рафаэлем да Монтелупо, как было сказано в жизнеописании отца его Баччо, причем Микеланджело выполнением их удовлетворен не был. Все творение завершается особым карнизом, обходящим кругом с тем же выносом, что и нижний, а над гермами поставлены в виде завершения мраморные канделябры, и между ними находится герб папы Юлия, а над Пророком и Сивиллой в проеме ниши он для каждой из двух статуй пробил по окну для удобства монахов, обслуживающих церковь: хор находится позади, и окна эти во время богослужения способствуют, чтобы голоса проникали в церковь и видно было, что в ней совершается»[322].

Получив от Павла III в 1535 г. содержание 1200 дукатов в год, одна часть которого должна была выплачиваться из доходов папской казны, а другая из доходов таможни при переправе через реку По, Микеланджело приступил к написанию «Страшного Суда» в Сикстинской капелле[323]. «Микеланджело выполнил уже более трех четвертей работы, когда пожаловал папа Павел, дабы взглянуть на нее. И вот когда мессера Бьяджо Чезенского, церемониймейстера и человека щепетильного, сопровождавшего папу в капеллу, спросили, как он ее находит, он заявил, что совершенно зазорно в месте, столь благочестивом, помещать так много голышей, столь непристойно показывающих свои срамные части, и что работа эта не для папской капеллы, а для бани или кабака. Микеланджело это не понравилось, и как только тот ушел, он в отместку изобразил его с натуры, не глядя на него, в аду в виде Миноса, ноги которого обвивает большая змея, среди груды дьяволов. И как ни упрашивал мессер Бьяджо и папу, и Микеланджело, чтобы он убрал его, он так и остался там на память таким, каким мы и теперь его видим»[324].

Работу над фреской он закончил в конце 1541 г., «поразив и удивив им весь Рим, более того – весь мир», ибо он показал, что «победил не только первейших художников, там работавших, но захотел победить самого себя, создавшего потолок, который был им прославлен», писал Вазари[325]. Впрочем, многие были не столько удивлены, сколько шокированы большим количеством обнаженных тел, изображенных на фреске, вследствие чего Микеланджело подвергся нападкам, в которых усердствовал знаменитый сатирик Пьетро Аретино, бывший поклонник его творчества. Даже Вазари был вынужден признать, что в данной работе «намерение этого необыкновенного человека не стремилось ни к чему другому, кроме как к написанию совершенной и самой соразмерной композиции человеческого тела в самых различных его положениях»[326].

«Здесь, представив себе весь ужас этого дня, он изображает, к еще большей муке неправедно живших, все орудия страстей Иисуса Христа, заставляя несколько обнаженных фигур поддерживать в воздухе крест, столб, копье, губку, гвозди и венец в различных и невиданных движениях, с большими трудностями доведенных им до конечной легкости. Там и сидящий Христос с ликом страшным и грозным обращается к грешникам, проклиная их и неминуемо повергая в великий трепет Богоматерь, которая, плотно завернувшись в плащ, слышит и видит весь этот ужас. Они окружены бесчисленным множеством фигур пророков, апостолов, где выделяются Адам и св. Петр, которые, как полагают, изображены там: первый как зачинатель рода людского, второй же как основатель христианской религии. Под Христом великолепнейший св. Варфоломей, показывающий содранную с него кожу. Там же равным образом обнаженная фигура св. Лаврентия, а сверх того бесчисленное множество святых мужей и жен и других фигур мужских и женских кругом, рядом и поодаль, и все они лобызаются и ликуют, удостоившись вечного блаженства по милости Божией и в награду за их деяния. У ног Христа семь ангелов, описанных евангелистом св. Иоанном, которые, трубя в семь труб, призывают на Суд, и лики их так ужасны, что волосы встают дыбом у смотрящих на них; в числе других два ангела, у каждого из которых в руках книга жизней; и тут же, по замыслу, который нельзя не признать прекраснейшим, мы видим на одной из сторон семь смертных грехов, которые в обличье дьяволов дерутся и увлекают в ад стремящиеся к небу души, изображенные в красивейших положениях и весьма чудесных сокращениях. Не преминул он показать миру, как во время воскресения мертвых последние снова получают свои кости и свою плоть из той же земли и как при помощи других живых они возносятся к небу, откуда души, уже вкусившие блаженство, спешат к ним на помощь; не говоря даже о всех тех многочисленных соображениях, которые можно считать необходимыми для такого произведения, как это, – ведь он приложил немало всяких трудов и усилий, как это, в частности, особенно ясно сказывается в ладье Харона, который отчаянным движением подгоняет веслом низвергнутые дьяволами души совсем так, как выразился любимейший им Данте, когда писал:

А бес Харон сзывает стаю грешных,

Вращая взор, как уголья в золе,

И гонит их, и бьет веслом неспешных.

И вообразить себе невозможно разнообразие лиц дьяволов, чудовищ поистине адских. В грешниках же видны и грех, и вместе с тем страх вечного осуждения. А помимо красоты необыкновенной в творении этом видно такое единство живописи и ее выполнения, что кажется, будто написано оно в один день, причем такой тонкости отделки не найдешь ни в одной миниатюре, и, по правде говоря, количество фигур и потрясающее величие этого творения таковы, что описать его невозможно, ибо оно переполнено всеми возможными человеческими страстями, и все они удивительно им выражены. В самом деле, гордецов, завистников, скупцов, сладострастников и всех остальных им подобных любой духовно одаренный человек легко должен был бы распознать, ибо при их изображении соблюдены все подобающие им отличия как в выражении лица, так и в движении и во всех остальных естественных их особенностях: а это, хотя оно нечто чудесное и великое, не стало, однако, невозможным для этого человека, который был всегда наблюдательным и мудрым, видел много людей и овладел тем познанием мирского опыта, которое философы приобретают лишь путем размышления и из книг. Так что человек толковый и в живописи сведущий видит потрясающую силу этого искусства и замечает в этих фигурах мысли и страсти, которых никто, кроме него, никогда не изображал. Он же опять-таки увидит здесь, каким образом достигается разнообразие стольких положений в различных и странных движениях юношей, стариков, мужчин и женщин, в которых перед любым зрителем обнаруживается потрясающая сила его искусства, сочетаемая с грацией, присущей ему от природы. Потому-то он и волнует сердца всех неподготовленных, равно как и тех, кто в этом ремесле разбирается. Сокращения там кажутся рельефными, обобщая же их, он достигает их мягкости; а тонкость, с какой им написаны нежные переходы, показывает, каковы поистине должны быть картины хорошего и настоящего живописца, и одни очертания вещей, повернутых им так, как никто другой сделать бы не мог, являют нам подлинный Суд, подлинное осуждение и воскрешение», – отмечал Вазари[327].

Более конкретно описывал «Страшный суд» Кондиви. «Вся композиция разделена на пять частей: на правую, верхнюю, левую, нижнюю и среднюю. В средней части, на воздухе, недалеко от земли, представлены семь ангелов, описанные святым Иоанном в Апокалипсисе, звуками труб сзывающие мертвецов со всех четырех концов света на Страшный суд. Двое из этих ангелов держат в руках открытую книгу, в которой каждый прочтет и узнает свою жизнь и сможет осудить себя по заслугам. Мы видим, как под звуки этих труб открываются могилы и мертвецы выходят из них, представленные в самых разнообразных положениях. Одни, согласно пророчеству Иезекииля, изображены в виде скелетов, другие слегка покрыты мясом, третьи имеют вид живых людей. Некоторые совершенно наги, другие обернуты полотнами и простынями, в которых были отнесены в могилу и от которых теперь стараются освободиться. Среди них видны фигуры, еще не совсем проснувшиеся: они смотрят на небо и как бы спрашивают в недоумении, куда их призывает божественное Правосудие. В этой части картины достойны особого внимания фигуры, с трудом и усилиями выходящие из земли, фигуры, поднимающиеся в воздухе с протянутыми к небу руками, и, наконец, фигуры, уже летящие к небу; они поднимаются в самых различных положениях и поворотах – одни выше, другие ниже. Над трубящими ангелами восседает Сын Божий во славе; с правой поднятой кверху рукой, Он представлен в положении разгневанного человека, проклинающего грешников, отгоняющего их от Себя в огонь вечный и собирающего к Себе праведников движением левой руки. Между небом и землей мы видим ангелов, являющихся исполнителями божественного Правосудия: справа они приходят на помощь праведникам, которым злые духи заграждают путь на небо; слева они низвергают на землю грешников, осмелившихся подняться к небу. Злые духи тащат в бездну грешников, обреченных на вечное мучение: гордых они тащат за волосы, развратников за срамные части и т. д., каждого грешника за те части тела, которыми он грешил. Под грешниками изображен Харон со своей лодкой в болоте Ахаронта так, как его описал Данте в своем Аду. Весло его поднято, и он подгоняет им запаздывающие ленивые души. Из лодки, причаливающей к берегу, грешники торопливо выскакивают на берег, как будто, по выражению поэта, волновавший их страх превращается в желание. Затем Минос произносит им приговор, и злые духи влекут этих проклятых в ад, где разыгрываются ужасные сцены тяжкого и безнадежного отчаяния, подобающего такому месту. В самом центре картины, на облаках небесных, изображены воскресшие праведники, образующие вокруг Сына Божия род венца или короны. Несколько отдельно от них, около Христа, представлена Божья Матерь. Лицо Ее изображает страх, она как бы считает себя небезопасной от гнева Божия и его тайн и старается придвинуться как можно ближе к Сыну. За Нею представлены св. Иоанн Креститель, двенадцать Апостолов, святые мужи и жены, показывающие Страшному Судье орудия пыток, благодаря которым они выказали свою любовь и потеряли жизнь. Тут св. Андрей с крестом, св. Варфоломей с кожей, св. Лоренцо с железной решеткой, св. Себастьян со стрелами, св. Бьяджо с железными скребницами, св. Екатерина с колесом и много других мучеников с орудиями пыток, по которым их можно узнать. Над всеми этими святыми, справа и слева, совсем наверху стены помещены ангелы в различных положениях, поднимающие крест Сына Божия к небу, губку, терновый венец, гвозди и колонну, у которой Его бичевали, для того чтобы укорить злых за их неблагодарность и непризнательность Богу, осыпавшему их благодеяниями, и, с другой стороны, укрепить надежду праведников»[328]. Папа также хотел украсить стены Сикстинской капеллы своим гербом, но был вынужден отказаться от этой идеи, поскольку ее не одобрил Микеланджело, не желавший возвеличивать этого папу в ущерб его предшественникам.

По завершении «Страшного суда» Павел III поручил Микеланджело роспись стен капеллы Паолина[329], возведением которой с 1538 г. занимался архитектор Антонио да Сангалло Младший [1484–1546]. «На одной из них он написал Обращение св. Павла с парящим в воздухе Иисусом Христом и множеством обнаженных ангелов в великолепнейших поворотах; а внизу – как лежит на земле упавший с лошади, ошеломленный и напуганный Павел в окружении своих солдат, из которых одни пытаются его поднять, другие же, ошеломленные голосом и сиянием Христа, ослепленные и испуганные, убегают в различных и прекрасных положениях и движениях, а убегающая лошадь словно увлекает за собою в быстроте своего порыва всех тех, кто старается ее удержать; и вся эта история выполнена с исключительным мастерством и искусством рисунка. На другой изображено Распятие св. Петра, который пригвожден к кресту в обнаженном виде; это – редкостная фигура: видно, как распинающие ее, выкопавшие в земле углубление, собираются поднять крест так, чтобы распятый оказался вверх ногами; там заключено множество примечательных и прекрасных наблюдений»[330]. Работа над этими фресками продолжалась с 1542 до 1550 г. Ее затормозило то, что сын Павла III Пьер Луиджи Фарнезе, бывший с 1535 по 1547 г. герцогом Пармы и Пьяченцы, в 1546 г. попытался отнять у Микеланджело таможенный сбор у переправы через реку По. Художник в знак протеста прервал роспись капеллы: папа в качестве компенсации предоставил ему другой бенефиций в Романье, вследствие чего его доход упал до 837 скудо[331].

Фрески Паолины – последние живописные работы Микеланджело, считавшего, что «по прошествии определенного возраста живопись, в особенности фресковая, становится искусством не для стариков»[332]. После 60 лет у него стало портиться зрение, а во время работы над «Страшным судом» он упал с лесов и повредил ногу. Примерно в это же время французский путешественник Блэз де Виженэр писал: «Я видел Микеланджело за работой. Ему миновал уже шестидесятый год, и, несмотря на то что он казался не слишком силен, он все же за четверть часа отбил больше от куска твердого мрамора, чем могли бы сделать три молодых человека за время, в три или четыре раза превышавшее время его работы. Невозможно поверить в это, не увидев собственными глазами. Он работал с такой энергией и таким пылом, что я опасался, что мрамор разлетится на куски. Одним ударом резца он отсекал камень на три или четыре пальца в глубину, точно до намеченного места, так как, упади лишь на крошку мрамора больше, он подверг бы всю работу риску уничтожения»[333]. Свидетельство подобного рода оставил и Вазари, писавший, что «достаточно было ему раскрыть статую и обнаружить в ней мельчайшую погрешность, он тотчас же оставлял ее и бросался на другой мрамор, считая, что ему не придется возвращаться к старому; и часто он говаривал, что в этом и была причина, почему он высек так мало статуй и написал так мало картин»[334].

Перфекционизм сыграл с одной из его работ злую шутку. По словам Вазари: «Дух и талант Микеланджело не могли оставаться без дела, а так как писать он уже не мог, он принялся за глыбу мрамора, чтобы высечь из нее четыре круглые статуи, превышающие рост живых людей, создав Мертвого Христа для собственного удовлетворения и препровождения времени, и, как он сам говорил, потому, что работа молотком сохраняет в его теле здоровье. Этого Христа, снятого с креста, держит Богоматерь, подхватывая же его снизу, ей с усилием помогает стоящий в ногах Никодим, которому, в свою очередь, помогает одна из Марий, видя, что силы матери иссякают и что, побежденная скорбью, она не выдержит. Мертвого же тела, подобного телу Христа, не увидишь нигде: падая с расслабленными членами, оно в своем положении совершенно отлично не только от других изображавшихся им мертвых тел, но и от всех когда-либо изображавшихся: работа трудная, редкая – из одного куска и поистине божественная»[335].

Так как эта скульптурная композиция должна была украсить его надгробие, он придал собственные черты облику Никодима, фигура которого находится в центре ансамбля. Мрамор оказался дефектным, что затрудняло работу над ним. В 1555 г., в припадке ярости, Микеланджело разбил скульптуру, а обломки подарил своему слуге Антонио дель Франчезе, у которого за 200 скудо их купил друг скульптора банкир Франческо Бандини, по фамилии которого она называется «Пьета Бандини»[336]. Позднее ее фрагменты были смонтированы ассистентом Микеланджело Тиберио Кальканьи (в настоящее время она находится в музее собора Санта Мария дель Фьоре). До конца дней Микеланджело работал над другой скульптурной композицией, которая первоначально должна была изображать положение Христа в гроб, однако затем замысел подвергся изменению – скульптура стала изображать оплакивание Христа Богородицей. Не успев закончить эту композицию, он завещал ее Антонио дель Франчезе. В настоящее время она выставлена в Кастелло Сфорцеско под названием «Пьета Ронданини»[337].

В связи с поздними скульптурными работами стоит процитировать Б. Бернсона: «То, что у Микеланджело были свои недостатки, не подлежит сомнению. По мере того как он старел, его гений коснел и застаивался. Преувеличив выражение мощи в своих скульптурах, он огрубил их; усилив осязательные свойства, он выразил их в излишней, хотя и мастерской моделировке фигур»[338]. Однако вряд ли можно удовлетвориться этим объяснением, не приняв во внимание, что творческие неудачи при ваянии скульптур преследовали Микеланджело не только в пожилом, но и в зрелом возрасте, а модель его поведения оставалась неизменной: он либо бросал работу над скульптурой, либо уничтожал ее.

Для контраста приведем мнение А. Шастеля, считавшего, что «Микеланджело не любил тех, кто работал слишком быстро: виртуозность как бы несла неизгладимое клеймо легковесности. Сам он трудился над мрамором упорно; немногочисленные свидетели передают, с какой страшной энергией он его крушил. Идеал чистой формы требовал, чтобы черновая работа не была заметна, и художник тщательно устранял все ее видимые следы. Тем самым он вновь становился ремесленником, который всегда намеревается произвести законченный, отделанный, неповрежденный предмет, куда бы ни увлекало его собственное естество. Словом, в работе Микеланджело лишний раз переживал все свои противоречия. Замысел, зачатый рассудком, требовал немедленного воплощения, на деле же произведение могло появиться лишь в результате скучных расчетов, напряжения сил, неоднократных приступов, утомительного контроля за применяемыми средствами – однако высший подвиг искусства требует изгладить память о трудностях»[339].

Рискнем предположить, что причина подобного поведения заключалась в особенностях психики. Обладая, по утверждению биографов, развитым воображением, Микеланджело часто являлся заложником собственных представлений, воспринимая мрамор как средство воплощения художественной идеи; если же в силу каких-либо причин он не мог добиться этого, то путем уничтожения скульптуры он как бы преодолевал творческую зависимость от объекта.

При папском дворе оказался востребован не столько скульптурный, сколько архитектурный талант Микеланджело: он разработал проекты реконструкции палаццо Сенаторов и палаццо Консерваторов на Капитолии, палаццо Фарнезе, римских укреплений, мостов и ворот. В конце 1546 г. Павел III назначил Микеланджело руководителем строительства собора Святого Петра. Тот сначала хотел отказаться от этого предложения, но был вынужден уступить давлению папы, предоставившего ему неограниченные полномочия. Микеланджело стал восьмым архитектором собора после Браманте, Джулиано да Сангалло, Фра Джокондо, Рафаэля Санти, Бальдассаре Перуцци, Антонио да Сангалло Младшего и не успевшего приступить к своим обязанностям Джулио Романо.

Политика Микеланджело, сразу же занявшего жесткую позицию и выступившего против злоупотреблений, способствовавших замедлению строительства, не понравилась сторонникам Сангалло, которых Вазари называет setta sangallesca: «Когда он отправился в собор Св. Петра, чтобы взглянуть на деревянную модель, которую сделал Сангалло, и осмотреть строительство, он встретил там всю сангалловскую свору, которая, подступив к нему, ничего лучшего не нашла, как заявить Микеланджело, что они, мол, радуются тому, что руководство строительством поручено ему и что модель – это луг, на котором всегда можно будет пастись. “Правду вы говорите”, – ответил им Микеланджело, желая намекнуть (о чем он как-то признался одному из своих друзей), что он имеет в виду баранов и быков, ничего в искусстве не смыслящих. И часто при всех говорил он позднее, что Сангалло сделал свою модель подслеповатой и что в ней снаружи слишком много ордеров колонн, наставленных одни над другими, и что столько выступов, шпилей и мелких членений делают ее скорее похожей на немецкую постройку, чем на добрый древний способ строительства или на изящную и красивую современную манеру; а кроме того, что для завершения ее можно было бы сберечь пятьдесят лет во времени и более трехсот тысяч скудо расходов и придать ей больше величия, просторности и легкости и большую правильность ордера, большую красоту и большее удобство, что он и показал впоследствии своей моделью, придав ей ту форму, которую мы видим ныне в завершенном произведении, и доказал, таким образом, что то, что он говорил, было истиннейшей правдой. Модель эта стоила ему двадцать пять скудо и была сделана за пятнадцать дней, а модель Сангалло обошлась, как говорилось, в четыре тысячи и создавалась многие годы; а из сопоставления и того и другого способа выяснилось, что первое строительство было лавочкой и доходным местом и что его затягивали преднамеренно, чтобы не довести до конца. Порядочному человеку, каким был Микеланджело, приемы эти не нравились, и, чтобы покончить с ними, он, в то время как папа заставлял его принять на себя должность архитектора этой постройки, заявил им в один прекрасный день открыто, что они по договоренности между дружками прилагали все старания, чтобы не допустить его до этой должности, ведь, если бы ему это все же было поручено, он никого из них на этом строительстве не потерпит. Можно себе представить, как восстановили против него эти слова, сказанные при всех, и явились причиной того, что он возбудил против себя ненависть, возраставшую с каждым днем, когда увидели, что он меняет все и внутри, и снаружи, и не стало ему больше житья, так как каждый день выискивались различные новые способы доставить ему неприятности…»[340]

С архитектурной точки зрения суть разногласий заключалась в том, что одни архитекторы хотели придать храму форму базилики, а другие выступали за центральнокупольное сооружение. Сторонником второго варианта был Браманте, но после его смерти руководство строительством перешло к приверженцам базиликального проекта. Микеланджело, с одной стороны, вернулся к центральнокупольному проекту Браманте, но с другой – отказался от таких его архитектурных излишеств, как крытые внешние галереи. В письме Бартоломео Ферратино, написанному 30 ноября 1546 г., он писал: «Нельзя отрицать, что Браманте был умелым в архитектуре, как никто другой со времени древних и до наших дней. Он сделал первый план Санто-Пьетро, не запутанный, а ясный и простой, полный света и со всех сторон обособленный так, что он ничему во дворце не мешал. И почитался он вещью прекрасной, как это и сейчас всем очевидно. Поэтому всякий, кто отклонился от названного решения Браманте, как сделал Сангалло, отклонился и от истины. А если это так, то всякий, смотрящий беспристрастными глазами, может это увидеть на его модели. Он [Сангалло] с этим закруглением, которое делает снаружи, прежде всего лишает план Браманте всех источников света. И не только это. Он и сам по себе не предусматривает никакого источника света. У него между верхом и низом столько темных закоулков, представляющих великолепные удобства для бесконечного количества всяческих бесчинств, как то: для укрывательства людей, преследуемых законом, для производства фальшивых монет, для оплодотворения монахинь и других бесчинств, что по вечерам, когда названная церковь запиралась бы, потребовалось бы двадцать пять человек для разыскания спрятавшихся в ней злоумышленников, да и найти их можно было бы только с трудом. Кроме того, возникло бы и другое затруднение, а именно, если увеличивать названную композицию Браманте при помощи того наружного закругления, которое имеется в модели, пришлось бы волей-неволей снести капеллу Павла, станцы дель Пьомбо, Руота и многие другие (строения. – Д.Б.); думаю, что и капелла Сикста не уцелела бы. Что касается уже построенной части внешнего закругления, про которую говорят, что она стоила сто тысяч скуди, то это неверно, так как ее можно сделать и за тысячу шестьсот, да и снос ее был бы небольшой потерей, так как камни, положенные в ее фундамент, лучше и не могли быть использованы, и постройка выгадала бы двести тысяч скуди и триста лет времени. Таково мое мнение, и беспристрастное, так как победа принесла бы мне величайший убыток. Если вы сможете объяснить это папе, вы мне окажете одолжение, ибо я чувствую себя неважно»[341].

Подобные заявления не могли не снискать ему врагов среди сторонников страдавшего гигантоманией архитектурного проекта Сангалло, которые убеждали папу, что в случае принятия плана Микеланджело Сан-Пьетро придется переименовать в Сан-Пьетрино – маленький храм Святого Петра. Тем не менее 11 октября 1549 г., за месяц до своей смерти, Павел III пожизненно даровал Микеланджело неограниченное руководство строительством.

Об архитектурных трансформациях, предпринятых Микеланджело, Вазари писал следующее: «Он нашел, что четыре главных столба, сооруженные Браманте и оставленные нетронутыми Антонио да Сангалло, несущие тяжесть купола, были слабы, и он их частично расширил, пристроив сбоку две витые или винтовые лестницы с пологими ступеньками, по которым вьючные животные доставляли материалы до самого верха, а также и люди могут подниматься по ним верхом на лошади до верхнего уровня арок. Главный карниз из травертина он обвел кругом над арками и получил нечто чудесное, изящное и весьма отличное от остальных карнизов, так что лучшего в этом роде и не сделать. Он начал выводить две большие ниши средокрестия, а там, где ранее, по планам Браманте, Бальдассаре и Рафаэля, как об этом уже было рассказано, строились восемь табернаклей в сторону кладбища, которые позднее продолжал строить и Сангалло, Микеланджело сократил число их до трех, внутри же устроил три капеллы, перекрыв их травертиновым сводом с рядом свободно пропускающих окон различной формы и потрясающих размеров»[342].

Когда преемником Павла III под именем Юлий III (1550–1555) был избран кардинал Джованни Мария Чокки дель Монте, администраторы строительства настояли, чтобы он собрал совещание, «дабы доказать ложью и клеветой Его Святейшеству, что Микеланджело испортил здание при возведении королевской ниши с тремя капеллами, пробив там три окна наверху: не зная, как будет выведен свод и опираясь на весьма шаткие доводы, они разъяснили кардиналу Сальвиати Старшему и Марчелло Червино, который позднее стал папой, что Сан-Пьетро будет плохо освещаться. И вот, когда все собрались, папа заявил Микеланджело, что, по утверждению уполномоченных, через эту нишу будет проходить мало света. Тот ответил ему: “Я хотел бы выслушать самих уполномоченных”. Кардинал Марчелло ответил: “Мы здесь”. Тогда Микеланджело обратился к нему с такими словами: “Монсиньор, над упомянутыми окнами в своде, который выведут из травертина, будут пробиты еще три окна”. – “Вы никогда нам об этом не говорили”, – возразил кардинал; а Микеланджело сказал на это: “Я не обязан и не желаю говорить никому, и даже Его Святейшеству, о том, что я обязан или хочу делать. Ваше дело – доставать деньги и следить за тем, чтобы их не воровали, о проекте же постройки предоставьте заботиться мне”. И, обращаясь к папе, он добавил: “Вы видите, святой отец, каковы мои заработки, если же усилия, какие я положил, не приносят душе утешения, значит, даром я теряю и время, и труды”. Папа же, который любил его, возложил руки ему на плечи с такими словами: “Вознаграждены будут и душа ваша, и тело, в том не сомневайтесь”»[343]. Тогда же, по случаю Святого года, объявляемого католической церковью раз в двадцать пять лет, Микеланджело получил двойное отпущение грехов вместе с Вазари, с которым работал над возведением мемориального комплекса в капелле церкви Сан-Пьетро в Монторио (1550–1554), предназначавшегося для родственников нового понтифика. 3 января 1552 г. Юлий III подтвердил полномочия Микеланджело, предоставленные ему Павлом III.

Положение значительно ухудшилось после смерти Юлия III и его преемника кардинала Червино (Марчелло Червини), избранного папой под именем Марцелл II весной 1555 г., понтификат которого продлился три недели. Их место занял руководитель римской инквизиции Джованни Пьетро Караффа, противостоявший реформационно настроенным друзьям Микеланджело из кардинальской коллегии, которые некоторое время группировались вокруг английского кардинала Реджинальда Пола, бывшего основным кандидатом в папы на конклаве 1549–1550 гг., а затем занявшего пост архиепископа Кентерберийского. Взойдя на папский престол под именем Павла IV (1555–1559), Караффа отобрал у Микеланджело бенефиций в Романье и сократил его доход до 50 скудо, назначив куратором строительства Санто-Пьетро архитектора Пирро Лигорио. Новый глава церкви выразил недовольство фресками в Сикстинской капелле и хотел поручить художнику «привести их в порядок». По словам Вазари, когда это передали Микеланджело, он ответил: «Скажите папе, что дело это небольшое и порядок навести там нетрудно. А он пусть наведет порядок во всем мире, навести же порядок в живописи можно быстро»[344]. Это намерение было приведено в исполнение при его преемнике Джованни Анджело Медичи ди Мариньяно, избранном на папский престол под именем Пий IV (1559–1565) и являвшимся миланским родственником флорентийских Медичи. Племянник папы кардинал Карло Борромео, в соответствии с решением Тридентского собора (1545–1563), обсудившего фигуры, написанные Микеланджело, приказал задрапировать их в одежды. Эта работа была проведена учеником мастера Даниэлло Риччарелли из Вольтерры [1509–1566]. Тем не менее Пий IV вернул Микеланджело некоторые доходы от курии, поручив кроме возведения собора разработку проекта Ворот Пия и реконструкцию бань Диоклетиана, преобразованных в церковь Санта Мария дельи Анджели. Кроме того, в 1558 г. Микеланджело приступил к созданию модели купола Санто-Пьетро, возведение которого началось 24 года спустя после его смерти и с некоторыми изменениями было завершено Джакомо делла Портой в 1593 г.

Козимо I Медичи, сменившему в качестве герцога Флоренции убитого Алессандро, не нравились контакты Микеланджело с флорентийскими оппозиционерами в Риме. Как рассказывает Джорджо Вазари, ставший одним из посредников между ними, герцог неоднократно приглашал художника вернуться во Флоренцию, но тот отвечал отказом, ссылаясь на преклонный возраст, занятость строительством собора Святого Петра и на то, что «лишился и памяти, и мозгов»[345]. Микеланджело не одобрял монархический режим Козимо I, но проявлял лояльность, в частности приказав племяннику Леонардо в письме от 28 сентября 1555 г. отдать герцогу модели фасада Сан-Лоренцо: «Говорю тебе, только Его Светлость пожелал их иметь, ты должен был отдать их, а не ждать, пока я отвечу; и так ты должен поступать со всеми нам принадлежащими вещами, если бы среди них нашлось что-нибудь, ему понравившееся»[346]. Козимо I встретился с художником в Риме в 1560 г., вскоре после того как по модели Микеланджело Бартоломео Амманнати построил лестницу библиотеки Медичи.

В 1563 г. случился очередной скандал на стройке собора Святого Петра. «…Когда умер производитель работ Чезаре из Кастель Дуранте, – пишет Вазари, – Микеланджело поставил на его место по собственному усмотрению, дабы строительство не пострадало, Луиджи Гаэту, человека слишком молодого, но вполне пригодного. Тогда уполномоченные, часть которых неоднократно пыталась выдвинуть на это место Нанни ди Баччо Биджо, надоедавшего им и насулившего с три короба, уволили Луиджи Гаэту, чтобы получить возможность распоряжаться на строительстве по собственному усмотрению. Когда Микеланджело узнал об этом, он пришел прямо-таки в ярость и отказался впредь появляться на строительстве. А те начали распространять слухи, что он уже к этому не способен, что следует найти ему заместителя и что он будто бы заявил, что не хочет больше возиться с Сан-Пьетро. Все это дошло до ушей Микеланджело, и он послал Даниэлло Риччарелли из Вольтерры к епископу Ферратино, тому из начальников, который сказал кардиналу Карпи, будто бы Микеланджело заявил одному из своих слуг, что не хочет больше возиться со строительством. Даниэлло сообщил, что Микеланджело всего этого вовсе не хочет, и Ферратино выразил сожаление, что Микеланджело не сообщает о своих намерениях, что все же хорошо было бы заменить его кем-нибудь другим и что он охотно взял бы на его место Даниэлло, на которого, видимо, согласился бы и сам Микеланджело. После этого Ферратино, объявив уполномоченным от имени Микеланджело, что ему найден заместитель, представил им не Даниэлло, а вместо него Нанни Биджо, который, вступив в должность по утверждении начальством и начав с того, что распорядился перебросить деревянные мостки от холма, где папские конюшни, чтобы подняться к большой нише, обращенной в ту сторону, велел нарубить несколько толстых еловых бревен, заявив, что, поднимая материал, изводят слишком много канатов и что доставлять его таким путем будет легче. Микеланджело, прослышав об этом, немедленно отправился искать папу и, встретив его на площади Капитолия, поднял такой шум, что тут же заставил его вернуться во дворец, где и сказал ему: “В качестве моего заместителя, святой отец, послали вам человека, совершенно мне неизвестного; поэтому, если им и вам, Ваше Святейшество, стало известно, что я уже ни при чем, я поеду на отдых во Флоренцию, где буду пользоваться милостями великого герцога, который так меня домогался, и закончу жизнь у себя дома, а потому отпустите меня с миром”. Папа огорчился и, утешив его добрыми словами, приказал ему явиться в тот же день в Арачели, чтобы с ним поговорить. Там, собрав уполномоченных строительства, он захотел узнать от них причины происходившего, и они ему ответили, что постройка рушится и что в ней были сделаны ошибки. Папа, знавший, что это неправда, предписал синьору Габрио Шербеллоне пойти и осмотреть строительство, которое должен был ему показать Нанни, предложивший эти мероприятия; так и поступили. Когда же синьор Габрио установил, что все это было клеветой и ложью, Нанни был выпровожен со словами отнюдь не лестными в присутствии многочисленных господ, причем в вину ему было поставлено и то, что рухнул мост Санта Мария и что в Анконе, взявшись по дешевке сотворить невесть что для очистки гавани, он в один день засорил ее так, как море не засорило ее и за десять лет. Таков был конец деятельности Нанни на постройке Сан-Пьетро, где Микеланджело в течение семнадцати лет стремился постоянно лишь к тому, чтобы закрепить ее во что бы то ни стало, несмотря на все противодействия, не будучи уверен в том, что эти завистливые преследования не изменят ее после его смерти…»[347]

Этот конфликт подорвал силы Микеланджело. В письме от 29 декабря 1563 г. он жаловался племяннику, что не может больше писать и впредь будет только подписываться, так как рука ему больше не служит[348]. Наследие Микеланджело представляло такой интерес, что еще при его жизни Вазари «тайным образом добился того, чтобы герцог Козимо Медичи договорился с папой через посредство своего посланника Аверардо Сарристори о том, дабы ввиду большой дряхлости Микеланджело было установлено внимательное наблюдение за теми, кто ведет его домашнее хозяйство, кто у него бывает, дабы, если что-либо внезапно с ним случится, как это часто бывает со стариками, было предусмотрено, чтобы его вещи, рисунки, картоны, модели и деньги и все его имущество были на случай его смерти переписаны и поставлены под охрану для передачи строительству Сан-Пьетро, на случай, если бы там оказалось что-либо относящееся к нему и к сакристии, библиотеке и фасаду Сан-Лоренцо, и чтобы это не было расхищено, как это часто случается»[349].

14 февраля 1564 г. Микеланджело заболел. «Болезнь продолжалась пять дней, из которых два он провел в кресле перед огнем, а три в постели, и в пятницу вечером почил так мирно, как только можно себе представить», – сообщал Даниэлло Риччарелли Вазари 17 марта[350]. На следующий день после смерти, 19 февраля 1564 г., он был погребен в церкви Святых Апостолов. Племянник Леонардо, с опозданием прибывший в Рим, по поручению Козимо I Медичи извлек тело из могилы и тайно, под видом тюка с товарами, переправил во Флоренцию, где оно было торжественно перезахоронено в соборе Санта Кроче.

Мы рассмотрели творческий путь Микеланджело, продолжавшийся три четверти века, который начался в последнее десятилетие кватроченто, а закончился в эпоху маньеризма, заменившего объективное изображение Природы раскрытием субъективной творческой идеи (maniera). В его творчестве индивидуальная maniera наиболее ярко появляется в росписи свода Сикстинской капеллы и в «Страшном суде», где его видение человека отразило большое количество непропорциональных обнаженных фигур.

Как утверждал Кондиви, Микеланджело обладал столь удивительной памятью, что, написав тысячи фигур, «никогда не делал одну похожей на другую или повторяющей позу другой», и даже слышал от него, что он «не проводит ни одной линии, прежде чем не припомнить и не убедиться в том, что никогда им не сделано подобной, и уничтожает ту, в которой не находит новизны. Его воображение так велико, что он никогда не довольствуется своими работами и постоянно критикует их, говоря, что ему не удалось достигнуть того, что им первоначально было задумано. Следствием его богатого воображения является еще то, что он (как и большинство людей, ведущих спокойную, созерцательную жизнь) стал очень робким человеком, и только несправедливые оскорбления, наносимые ему и другим, вызывают его справедливый гнев и делают его смелее самых смелых; все же остальное он переносит с необыкновенным терпением»[351].

То же самое писал Вазари: «Воображением он обладал таким и столь совершенным, и вещи, представлявшиеся ему в идее, были таковы, что руками осуществить замыслы столь великие и потрясающие было невозможно, и часто он бросал свои творения, более того, многие уничтожал; так, мне известно, что незадолго до смерти он сжег большое число рисунков, набросков и картонов, созданных собственноручно, чтобы никто не смог увидеть трудов, им преодолевавшихся, и то, какими способами он испытывал свой гений, дабы являть его не иначе как совершенным; есть и в моей Книге рисунков кое-какие из созданных его рукой, найденные мной во Флоренции; в них хотя и видно величие этого гения, все же понимаешь, что, когда он хотел добыть Минерву из головы Юпитера, ему нужен был молот Вулкана, и потому он делал свои фигуры в девять, десять и двенадцать голов, добиваясь лишь того, чтобы после объединения их в одно получилось в целом некое согласие грации, какое природой не создается; говаривая при этом, что циркуль следует иметь в глазу, а не в руке, ибо рука работает, а глаз судит, того же придерживался он и в архитектуре»[352]. Комментируя разработанные им архитектурные проекты, Вазари заметил, что «он никогда не подчинялся никаким законам, ни старым, ни новым, как художник, обладавший гением, способным всегда находить нечто новое и невиданное, но нисколько от этого не менее прекрасное»[353].

Мы имели возможность убедиться, что Микеланджело с юности был критичен не только к собственным работам, но и к работам коллег по цеху, будь то его сотоварищ Пьетро Торриджано, учитель Доменико Гирландайо или соперник Леонардо да Винчи, которого он публично высмеял за неудавшийся монумент Франческо Сфорцы. Эти примеры можно легко умножить, хотя биографы предпринимали попытки выставить его в более выгодном свете. Кондиви утверждал, что Микеланджело «всегда хвалил произведения всех великих художников, не исключая Рафаэля, с которым, как я уже сказал, ему пришлось выдержать некоторую борьбу», и «говорил только, что искусство Рафаэля не обязано его природному таланту, а приобретено долговременной практикой»[354]. Однако подобное заявление не соответствовало действительности. Вот что, например, писал Якопо Сансовино в письме Микеланджело 30 июня 1517 г., со скандалом завершившего их совместную работу над фасадом Сан-Лоренцо: «Для вас ничего не стоят ни клятвы, ни контракты. Вы говорите и да, и нет сразу, смотря по тому, что вам будет выгоднее. Вы хорошо знаете, что папа обещал мне истории [изваять на фасаде Сан-Лоренцо] и Якопо Сальвиати тоже, а это люди, которые держат свое слово. Я сделал все, что мог, для вашей пользы и вашего почета, не приняв во внимание того, что вы никогда никому не желаете добра, а мне меньше, чем кому-либо. Наконец, вы знаете, что я имел с вами не один разговор, и будь проклят тот день, когда вы хорошо отзоветесь о ком-нибудь»[355].

Предпринимались попытки скрыть подобные факты за утверждением, что «он любил и своих художников и работал с ними вместе, с такими, например, как Якопо Сансовино, Россо, Понтормо, Даниэлло да Вольтерра и Джорджо Вазари, аретинец, по отношению к которому он был ласков бесконечно и который благодаря ему обратил свое внимание на архитектуру с намерением когда-нибудь ею заняться; он охотно вел с ними разговоры и рассуждал об искусстве. Те же, кто говорит, что учить он не желал, не правы, ибо он всегда давал советы и своим близким, да и всем, кто их у него спрашивал, но, хотя я при этом часто присутствовал, из скромности умолчу об этом, не желая обнаруживать чужие недостатки. Об этом легко судить по тому, что ему не везло с теми, кто жил у него в доме, поскольку он нападал на людей, неспособных ему подражать; так, ученик его Пьетро Урбано из Пистойи был человеком одаренным, но утруждать себя так и не захотел. Антонио же Мини и рад был бы, но мозги оказались у него негодными, а ведь на жестком воске хорошей печати не поставишь. Старался изо всех сил Асканио из Рипы Трансоне, но плодов труда его мы не видим ни в картинах, ни в рисунках: он годами просиживал за доской, для которой получал картон от Микеланджело, и в конце концов все добрые надежды, на него возлагавшиеся, рассеялись как дым; помню, как Микеланджело из жалости к его потугам помогал ему собственноручно, но большого толку от этого не получалось. Он не раз говорил мне, что, если бы был у него ученик, он сам, несмотря на преклонные годы, постоянно вскрывал бы трупы и написал бы об этом на пользу художникам, кое в ком из которых он обманулся. Однако он не решался на это, не чувствуя себя в состоянии выразить в письменном виде все, что бы ему хотелось, ибо в красноречии он не упражнялся, хотя, впрочем, в прозе своих писем он умел немногими словами хорошо пояснить свою мысль, так как очень любил читать наших поэтов и в особенности Данте, которым сильно восхищался и которому подражал в своих образах и замыслах, а также и Петрарку»[356].

В этом сюжете Вазари показательно стремление переложить ответственность за педагогическую несостоятельность Микеланджело на его нерадивых учеников, о чем также сообщал и Кондиви, впрочем не отрицавший трудностей Микеланджело в передаче идей: «…Он подчеркнул из своих [анатомических] занятий такой богатый запас сведений, что не раз думал для пользы тех, кто хочет отдаться изучению скульптуры или живописи, издать книгу, трактующую о всех движениях человеческого тела, с приложением теории, которую он извлек из долговременной практики. Он написал бы эту книгу, если бы не сомневался в своих силах и был уверен, что будет в состоянии изложить этот предмет не хуже ученого, привыкшего передавать свои мысли словами. Знаю, что Микель-Анджело, читая книгу Альберта Дюрера («Трактат о пропорциях человеческого тела». – Д.Б.), – произведение, по его мнению, очень слабое, – сознает, во сколько раз его собственная книга была бы совершеннее и полезнее. Правду говоря, Альберт трактует только о размерах и разнообразии тел, выводя точные правила из фигур, стоящих прямо, как палки; кроме того, что очень важно, ничего не говорит о том, какие движения и повороты свойственны человеческому телу. Поэтому в настоящее время Микель-Анджело, достигший зрелых и преклонных лет, хочет письменно изложить свои мысли. С большой любовью он подробно объяснял мне многое из того, что хочет сказать в своей книге, и открыл свое намерение нашему лучшему другу, мессеру Реальдо Коломбо, превосходному анатому, медику и хирургу, который для этого прислал Микель-Анджело труп молодого арапа, отличавшегося необыкновенной красотой и замечательно правильным телосложением. Труп этот был отправлен в отдаленную часть города, в монастырь Св. Агаты, где тогда находилась моя квартира, и где я живу до сих пор. Анатомируя это тело, Микель-Анджело мне показал много редких вещей и скрытых тайн анатомии, о которых, может быть, никто никогда не слышал»[357].

Упомянутый Кондиви трактат не был написан. Причину этого, так же как и неудачу Микеланджело в преподавательской деятельности, следует искать в интровертной психологической установке, носитель которой испытывает определенные трудности с трансляцией идей окружающим и, как выразился К.Г. Юнг, «пребывает в своих мыслях и проблемах и потому совершенно не замечает затруднений в понимании ученика»[358]. Ситуация осложняется тем, что «его личные проявления до того неуверенны и неопределенны и сам он в этом отношении так чувствителен, что он может решиться показать себя окружающим лишь с таким произведением, которое кажется ему совершенным. Кроме того, он предпочитает, чтобы его произведение говорило за него, вместо того чтобы лично выступать в защиту своего труда»[359].

По Юнгу, «интровертный тип отличается от экстравертного тем, что он ориентируется преимущественно не на объект и не на объективно данном, как экстравертный, а на субъективных факторах»[360]. Иначе говоря, критерием оценки является соответствие или несоответствие объекта представлению индивидуума: «Источником обоих типов мышления является перемещение ценностного акцента, поэтому мы с тем же правом можем предположить, что у человека, принадлежащего к интровертному типу, личное ощущение, по каким-либо причинам, может выдвинуться на первый план и, подчинив себе мышление, придать ему негативно-критическую окраску»[361].

Подобную тенденцию можно наблюдать у Микеланджело, рано начавшего ориентироваться в мире искусства в соответствии со своим критичным мнением, которое А. Шастель назвал «характерной чертой “сатурнического» человека”[362]. С точки зрения аналитической психологии это можно объяснить тем, что «в нормальном случае интровертная установка следует той, в принципе наследственно данной, психологической структуре, которая является величиной, присущей субъекту от рождения»[363].

Вот как описывали его характер биографы. «В молодости Микель-Анджело изучал не только живопись и скульптуру, но и все то, что имеет с ними какую-нибудь связь, и изучал так прилежно, что на время почти совсем отказался от общения с людьми и виделся только с самыми близкими друзьями. За это одни считали его гордым, другие странным и фантазером, хотя он не был ни тем ни другим, но – как это бывает с необыкновенными людьми, – любовь к благородному искусству и постоянное занятие им заставляли его любить уединение, и сношения с людьми не только не доставляли ему удовольствия, но были ему неприятны, как все то, что тревожило его мысли, потому что он – как говорил о себе великий Сципион – был менее всего одинок тогда, когда был один», – утверждал Кондиви[364]. В том же духе выразился Вазари: «…Пусть никому не покажется странным, что Микеланджело любил одиночество, как человек, влюбленный в свое искусство, которое требует, чтобы человек был предан ему целиком и только о нем и размышлял; и необходимо, чтобы тот, кто хочет им заниматься, избегал общества, ибо тот, кто предается размышлениям об искусстве, одиноким и без мыслей никогда не остается, те же, кто приписывают это в нем чудачествам и странностям, заблуждаются, ибо кому желательно работать хорошо, тому надлежит удалиться от всех забот и докук, так как талант требует размышлений, уединения и покоя, а не мысленных блужданий»[365]. А в другом месте добавлял, что «сердился он сильно, но за дело, на тех, кто чинил ему обиды; однако не видано было, чтобы он мстил кому-нибудь, скорее же был терпеливым до чрезвычайности и нрава весьма скромного, говорил же сдержанно и мудро, отвечая всегда серьезно, иногда же остроумно, приятно и резко»[366].

Психологические особенности Микеланджело не укрылись и от проницательного взора искусствоведов. «Все современники отмечали, что он любил уединение и самоуглубление: художник отгораживался от других людей. Он терпеть не мог надоедливых собеседников. Его грубый ответ Леонардо у входа на мост Сан Тринита – типичная реакция нелюдима. Рафаэлю также приходилось жаловаться на его импульсивные выходки; он нашел и фразу, оформившую репутацию Микеланджело: “Одинок, как палач”. Сам Микеланджело то радовался этому, то огорчался. “Я всегда один и ни с кем не разговариваю”, – писал он Леонардо Буонарроти. Он видел в этом некую неизбежность и покорялся ей. Это было типичное поведение “меланхолика” (vir melancholicus), описанное в медицине и возведенное Фичино в трактате “О троякой жизни” на высший антропологический уровень: по Фичино, это и есть естественное состояние “жреца муз”», – полагал А. Шастель[367].

Вряд ли стоит ограничиваться этим заключением, так как с чертами характера Микеланджело органично сочетается характеристика, данная К.Г. Юнгом интровертному мыслительному типу: «…Этот тип охотно исчезает за облаком недоразумений, которое становится тем более густым, чем больше он, компенсируя, старается с помощью своих неполноценных функций надеть маску некоторой общительности, которая, однако, нередко стоит в самом резком контрасте с его действительным существом. Если он уже при построении своего идейного мира не страшится даже самых смелых дерзаний и не воздерживается от мышления какой бы то ни было мысли – ввиду того, что она опасна, революционна, еретична и оскорбляет чувство, – то все же его охватывает величайшая робость, как только его дерзанию приходится стать внешней действительностью. Это противно его натуре. Если он даже и выпускает свои мысли в свет, то он не вводит их, как заботливая мать своих детей, а подкидывает их и, самое большое, сердится, если они не прокладывают себе дорогу самостоятельно. В этом ему приходит на помощь или его в большинстве случаев огромный недостаток практической способности, или его отвращение к какой бы то ни было рекламе. Если его продукт кажется ему субъективно верным и истинным, то он и должен быть верным, а другим остается просто преклониться пред этой истиной. Он вряд ли предпримет шаги, чтобы склонить кого-либо на свою сторону, особенно кого-нибудь, кто имеет влияние. А если он это делает, то в большинстве случаев он делает это так неумело, что достигает противоположных своему намерению результатов. С конкурентами в своей отрасли он обыкновенно терпит неудачу, ибо совсем не умеет приобретать их благосклонность; обычно он даже дает им понять, насколько они лишние для него. В преследовании своих идей он по большей части бывает упорен, упрям и не поддается воздействию»[368].

Чтобы убедиться, насколько это описание соответствует характеру Микеланджело, достаточно вспомнить его поведение в конфликте вокруг «Тондо Дони» или конфликт вокруг картины с изображением Леды, заказанной ему Альфонсо I во время посещения Феррары в 1529 г. «…К Микеланджело был послан некий дворянин герцогом Альфонсо Феррарским, прослышавшим, что он собственноручно сделал для него нечто редкостное, и не желавшим упустить такую для себя приятность. По прибытии во Флоренцию тот разыскал его и предъявил ему доверенность названного государя. Тогда Микеланджело, приняв его, показал ему написанную им Леду, обнимающую лебедя, с Кастором и Поллуксом, вылупляющимися из яйца, на большой картине, непринужденно написанной темперой, но посланец герцога, наслышавшийся имени Микеланджело и считая, что тот должен был создать что-то более величественное, но не поняв, как искусно и превосходно была написана эта фигура, заявил Микеланджело: “О, это пустяки!” Микеланджело спросил у него, чем он занимается, зная, что наилучшее суждение о том или ином деле могут дать только те, кто достаточно глубоко им овладел. Тот же, усмехаясь, ответил: “Я купец”, полагая, что Микеланджело не узнал в нем дворянина, и вроде как издеваясь над таким вопросом, показывая вместе с тем, что он презирает занятия флорентинцев. Микеланджело, отлично поняв его слова, ему сразу же и ответил: “На этот раз вы для вашего хозяина торгуете плохо. Убирайтесь-ка вон отсюда”», – так рассказывал об этом Вазари, несколько сгущая краски по сравнению с изложением Кондиви, у которого он заимствовал этот сюжет[369]. Картина, заказанная герцогом, досталась ученику Микеланджело Антонио Мини. Впоследствии она была продана Франциску I и утрачена, так же как «Леда» Леонардо да Винчи.

Аналогичные модели поведения присутствуют в конфликте с Юлием II в 1506 г., во время которого он повел себя столь жестко, сколь не вел себя по отношению к главе католической церкви ни один деятель ренессансного искусства. Как заметил А.К. Дживелегов, «и папа, и художник, похожие в этом отношении друг на друга, не отличались большим терпением и умели крепко отстаивать свое мнение. У папы это коренилось в высоком представлении о своем сане, у художника – в высоком представлении о своем искусстве и в нежелании поступаться своими взглядами»[370]. Однако следует добавить, что Юлий II, наиболее энергичный и целеустремленный понтифик эпохи Возрождения, через три недели после избрания арестовавший всесильного Цезаря Борджиа, который помог ему стать папой, а позднее начавший борьбу с еще более могущественными противниками – Венецианской республикой и французским королем Людовиком XII, был вынужден пойти на уступки Микеланджело, и остерегался ссориться с ним. Как сообщал Себастьяно дель Пьомбо в одном из писем Микеланджело, Юлий II признался ему: «“Он ужасен, как ты видишь, так что нельзя общаться с ним”. И я ответил Его Святейшеству, что ваша ужасность (terribilitá) не вредит личности, и что вы кажетесь ужасным из-за любви к важному великому труду, который имеете, и привел другие соображения, о которых не стоит писать, так как это не важно»[371].

«Ужасный характер» не мешал «неистовому гению» поддерживать контакты с представителями римской элиты. «…Ему была дорога во благо времени и дружба многих высокопоставленных и ученых лиц, а также людей даровитых, и он эту дружбу поддерживал: так, когда великий кардинал Ипполито деи Медичи, который его очень любил, прослышал, что ему нравится красотой своей турецкий конь, которым он обладал, синьор сей послал его ему от щедрот своих в подарок, да еще десять мулов, навьюченных овсом, в придачу со слугой, их погонявшим. И Микеланджело охотно все это принял. Ближайшим его другом был и знаменитейший кардинал Поло, в таланты и достоинства которого Микеланджело был влюблен, кардинал Фарнезе, кардинал Санта Кроче, ставший позднее папой Марцеллом, кардинал Ридольфи и кардинал Маффео, и монсиньор Бембо, Карпи и многие другие кардиналы, епископы и прелаты, называть которых поименно не приходится; монсиньор Клаудио Толомеи, великолепный мессер Оттавиано деи Медичи, его кум, у которого он крестил одного из сыновей, и мессер Биндо Альтовити, которому он подарил для капеллы картон, где опьяневшего Ноя поносит один из сыновей его, другие же двое прикрывают ему срамные части; мессер Лоренцо Ридольфи, мессер Аннибал Каро и мессер Джован Франческо Лоттини из Вольтерры; а больше всех любил он бесконечно мессера Томмазо де Кавальери, римского дворянина, который с юности имел большую склонность к этим искусствам и для которого Микеланджело, чтобы научить его рисовать, выполнил много самых поразительных листов», – писал Вазари[372].

С Томмазо де Кавальери Микеланджело познакомился в 1532 г. Судя по переписке, между ними возникла симпатия[373], послужившая основанием для подозрений Микеланджело в гомосексуализме, которые пытался опровергнуть Кондиви, писавший, что он «очень любил красоту тела и настолько понимал ее, что многие развратные люди, не умевшие отличать чистую любовь к красоте от низких чувственных побуждений, думали и говорили много дурного о его поведении. ‹…› Микель-Анджело при мне часто рассуждал о любви, и я слышал также от людей, присутствовавших при этих рассуждениях, что великий мастер говорил о ней то же, что писал Платон в своей книге. Я не знаю, что говорил Платон, но, так как я был долго в хороших отношениях с Микель-Анджело, утверждаю, что слышал от него только чистые и честные слова, имеющие силу потушить в сердце молодого человека всякое распутное и необузданное желание»[374].

Сходные чувства Микеланджело испытывал и к поэтессе Виттории Колонне – представительнице римского аристократического рода, вдове Фернандо Франсиско д’Авалоса, маркиза де Пескары, который в 1525 г. был назначен главнокомандующим Карла V в Ломбардии, но через несколько месяцев умер от ран, полученных в битве при Павии с войсками Франциска I. Занявшись духовными исканиями, Виттория сблизилась с Микеланджело на почве учения спиритуалов, разрабатывавшегося в окружении кардинала Пола. Дружба Микеланджело и Виттории, по просьбе которой он сделал несколько рисунков на религиозные сюжеты («Распятие», «Богоявление» и т. д.), продолжалась до ее кончины в 1547 г. в возрасте 57 лет. Шесть лет спустя Кондиви писал: «Он до сих пор хранит много ее писем, полных чистой и нежной привязанности, достойных такой благородной души, и сам написал в честь ее много сонетов, в которых видна его нежная страсть к ней. Она много раз приезжала в Рим из Витербо и других мест, где проводила лето, только для того, чтобы увидеть Микель-Анджело. Со своей стороны, Микель-Анджело так же горячо любил ее и, как он однажды сказал при мне, сокрушался о том, что, когда она умерла и он прощался с ней, то поцеловал только ее руку, не осмелившись поцеловать в лоб или в лицо. Эта смерть так подействовала на него, что долгое время он был очень рассеян и как бы лишен рассудка»[375].

Привязанность к Виттории Колонне Микеланджело выразил в поэтическом творчестве. Маркизе де Пескаре посвящен самый знаменитый его сонет, вскоре после выхода в свет послуживший предметом литературоведческого анализа Бенедетто Варки (1549), сравнивавшего его со стихами Данте:

«И высочайший гений не прибавит

Единой мысли к тем, что мрамор сам

Таит в избытке, и лишь это нам

Рука, послушная рассудку, явит.

Жду ль радости, тревога ль сердце давит,

Мудрейшая, благая донна, – вам

Обязан всем я, и тяжел мне срам,

Что вас мой дар не так, как должно, славит.

Не власть любви, не ваша красота,

Иль холодность, иль гнев, иль гнет презрений,

В злосчастии моем несут вину, –

Затем, что смерть с пощадою слита

У вас на сердце, – но мой жалкий гений

Извлечь, любя, способен смерть одну.

(Здесь и далее перевод А. Эфроса)[376].

Лейтмотивом сонета является сублимация чувства в творчество, которое Микеланджело ставит на службу маркизе, олицетворяющей «душевный образ». В этом образе, обладающем соответствующими душе качествами, проявляется внутренняя бессознательная установка, которая переносится на реальное лицо. Аффективная привязанность к объекту возникает в случае проецирования «душевного образа», при котором субъективное содержание отчуждается от субъекта и в известном смысле воплощается в объекте[377].

Проявление этой тенденции заметно в одном из мадригалов, посвященном Виттории Колонне (эта стихотворная форма становится основной в поэтическом творчестве Микеланджело в годы дружбы с нею)[378]:

Когда ты, донна, приближаешь

Свои глаза к глазам моим, –

В их зеркале себе я зрим,

А ты себя в моих отображаешь.

Меня, увы, ты созерцаешь

Таким, как есть, – в болезнях и летах,

А я тебя – светлей звезды лучистой.

И небу мерзостно, ты знаешь,

Что я, урод, живу в благих очах,

Во мне ж, уроде, виден лик твой чистый.

И все ж кому тропа тернистей:

Тебе ль, вникающей в мой взор?

Мне ль, кто теряет рай лучистый,

Когда смыкаешь ты затвор

Своих очей? – Бесплоден спор

Ничтожества с красою величавой:

В любви должна быть общность лет и славы[379].

То же настроение Микеланджело демонстрирует в одном из сонетов, адресованных Томмазо де Кавальери:

Лишь вашим взором вижу сладкий свет,

Которого своим, слепым, не вижу;

Лишь вашими стопами цель приближу,

К которой мне пути, хромому, нет.

Бескрылый сам, на ваших крыльях, вслед

За вашей думой, ввысь себя я движу;

Послушен вам – люблю и ненавижу,

И зябну в зной, и в холоде согрет.

Своею волей весь я в вашей воле,

И ваше сердце мысль мою живит,

И речь моя – часть вашего дыханья.

Я – как луна, что на небесном поле

Невидима, пока не отразит

В ней солнце отблеск своего сиянья[380].

Чтобы понять суть отношений Микеланджело с Томмазо де Кавальери и Витторией Колонне следует обратить внимание на описанную К.Г. Юнгом бессознательную компенсацию интровертной психологической установки, при которой в сознании утверждается безусловная привязанность к объекту: «Чем больше эго старается обеспечить за собой всевозможные свободы, независимость, отсутствие обязательств и всяческое преобладание, тем более оно попадает в рабскую зависимость от объективно данного. Свобода духа заковывается в цепи унизительной финансовой зависимости; независимый образ действий раз за разом уступает, сломленный общественным мнением, моральное превосходство попадает в болото малоценных отношений, властолюбие завершается жалобной тоской – жаждой быть любимым»[381]. Совокупность этих наблюдений позволяет объяснить не только особенности дружбы Микеланджело с Колонной и Кавальери, но и столь неприглядные черты его характера, как повышенный интерес к финансовой стороне творчества, стремление преувеличить стоимость работ, сохранить полученный задаток, если заказ не был полностью выполнен, и т. д.

Хотя биографы пытались скрыть меркантильную сторону Микеланджело, в частности, утверждая, что он отказался от зарплаты главного архитектора Санто-Пьетро, это также не соответствует действительности. Кондиви писал, что «Микель-Анджело никогда не был скуп, никогда не имел желания копить деньги, довольствуясь самым необходимым, чтобы иметь возможность прилично жить; поэтому он редко соглашался исполнять просьбы богатых и знатных особ, желавших за большие деньги приобрести его произведения. Если же он и принимал такие заказы, то скорее из дружбы и расположения к заказчикам, чем из желания вознаграждения…

Он раздарил много своих произведений, которые могли бы принести ему большую сумму денег. Достаточно будет вспомнить те две статуи (рабов, которые должны были по первоначальному плану украшать гробницу Юлия II. – Д.Б.), которые он подарил своему лучшему другу, мессеру Роберто Строцци. Он щедро раздавал не только свои произведения, но и деньги, часто приходя на помощь бедным, трудолюбивым и талантливым писателям и художникам. Я могу утверждать это, так как на себе испытал его щедрость. Он никогда не завидовал работам других, скорее по своей природной доброте, а не потому, что был о себе высокого мнения»[382].

«Разве можно назвать скупцом того, кто, подобно ему, помогал стольким беднякам, тайком выдавал замуж многих девушек и обогащал своих помощников и слуг, как, например, он сделал богачом своего слугу Урбино, который был и его учеником, служил у него долгое время. Он как-то спросил его: “А что ты будешь делать, когда я умру?” Тот ответил: “Пойду служить к другому”. – “Ах ты, несчастный, – сказал ему Микеланджело, – надо мне помочь твоей бедности”, – и подарил ему зараз две тысячи скудо; так принято было бы поступать государям и великим первосвященникам. Не говорю о том, что племяннику своему он дарил зараз по три и по четыре тысячи скудо и в конце концов завещал ему десять тысяч скудо, помимо своего римского имущества», – утверждал Вазари[383].

На склоне лет из религиозных побуждений художник, как можно судить по его письмам, действительно стал придавать большое значение благотворительности. Что касается Франческо ди Бернардино д’Амадори из Кастель Дуранте по прозвищу Урбино, то он был одним из ближайших друзей и помощников Микеланджело, который сделал его родственника Чезаре руководителем строительства Санто-Пьетро. Интересно сравнить реакцию Микеланджело на известие о смерти его брата Джисмондо и смерть Урбино, которые скончались друг за другом в конце 1555 г. 30 ноября он пишет племяннику Леонардо: «Ты сообщил мне о смерти моего брата Джисмондо. Для меня это большое горе. Надо иметь терпение и благодарить Бога, что он умер в полном сознании со всеми обрядами церкви.

Я в большом горе. У меня еще очень болен Урбино: не знаю, чем это кончится. Я страдаю, как будто он мой сын. 25 лет он верностью оставался при мне, а так как я стар, то уже не смогу найти другого по своему выбору. Я очень огорчен. Если ты знаешь какого-нибудь хорошего благочестивого человека, попроси его помолиться за здоровье моего больного».

4 декабря Микеланджело информирует племянника: «Что касается всего того, что осталось после Джисмондо, о чем ты мне пишешь, знай, что все должно принадлежать тебе. Постарайся выполнить его завещание и молись за его душу; больше для него ничего нельзя сделать.

Сообщаю тебе, что вчера вечером, 3 декабря, в 4 часа, Франческо, называемый Урбино, почил навеки, к моему большому горю. Я так любил его, что мне легче было бы умереть с ним вместе. И он заслужил эту любовь: это был человек больших достоинств, верный и прямой. У меня такое чувство, что я остался без жизни и не могу найти себе покоя»[384].

Примечательно, что о смерти последнего из своих братьев Микеланджело переживал меньше, чем о смерти слуги, что, вероятно, было связано с конфликтами в семье Буонарроти. Его отношения с племянником Леонардо тоже оставляли желать лучшего. Например, летом 1544 г., в период тяжелой болезни, Микеланджело направил ему письмо следующего содержания: «Я был болен. И ты пришел к серу Джованфранческо [Фаттуччи], чтобы справиться о моей смерти и увидеть, не оставлю ли я тебе что-нибудь. Разве тебе мало того, что я имею во Флоренции? Ты не можешь отрицать, что похож на своего отца, который во Флоренции прогнал меня из моего собственного дома. Знай, что я составил завещание так, что о том, что я имею в Риме, ты можешь больше не думать. Но иди с Богом и не приходи ко мне, и не пиши мне больше, и поступай так, как священник»[385]. Через несколько месяцев он сменил гнев на милость и выделил племяннику, а также своим братьям Джовансимоне и Джисмондо, по 1000 дукатов с обязательством положить их в банк или инвестировать в какое-нибудь дело, но Леонардо не сумел быстро найти применения этим деньгам, чем снова вызвал гнев Микеланджело.

Обеспечивая средствами братьев и отца, Микеланджело рано превратился в арбитра в отношениях между ними, как это случилось в 1509 г., когда Джовансимоне поссорился с Лодовико. По этому поводу Микеланджело писал отцу: «Лет десять я не получал таких скверных известий, как в тот вечер, когда читал ваше письмо. Я думал, что уладил ваши дела, так что вы сможете с моей помощью начать хорошее дело, и что все они приложат старания и будут учиться, чтобы потом, когда настанет время, применить на деле свои знания. Теперь же я вижу, что они делают как раз обратное, особенно Джовансимоне, и я заметил, что добром им помочь нельзя. ‹…› Я уже думал, не взять ли у него деньги, вложенные им в дело, и отдать их Джисмондо и Буонаррото, затем сдать дома и имение и на вырученные деньги и на то, что я вам еще дам, вы могли бы поселиться в каком-нибудь месте, где вам будет хорошо, и держать кого-нибудь, кто бы вам мог прислуживать, будь то во Флоренции или вне ее; того же негодяя оставьте у сохи».

Еще более эмоционально Микеланджело высказался в письме Джовансимоне: «Говорят, что, делая добро хорошим людям, тем самым делаешь их лучше, дурных же еще хуже. Я пробовал, вот уже несколько лет, добрыми словами и делами вернуть тебя на хорошую дорогу и восстановить мир между тобой и твоим отцом и всеми нами, но с каждым разом ты становишься все хуже и хуже. Я не говорю, что ты негодяй, но таков, как ты есть, ты не нравишься ни мне, ни другим. Я мог бы прочитать тебе длинную лекцию на счет этого, но все это было бы повторением того, о чем я говорил тебе. Буду краток и скажу тебе только одно, что у тебя все дела в беспорядке. Я плачу твои расходы, даю тебе деньги на дорогу домой; все это я делаю, как делал раньше, думая, что ты мой брат, как другие. Теперь же я убедился в том, что ты не брат мне; если бы ты им был, ты не смел бы угрожать отцу. После этого ты животное, и как с животным я буду с тобой обращаться. Знай, что тот, кто угрожает своему отцу или бьет его, должен будет искупить это своей жизнью. Но довольно об этом. Я говорю, что у тебя все дела в беспорядке, но так как знаю только часть твоих поступков, принужден буду на почтовых отправиться туда, чтобы показать тебе, в каком заблуждении ты находишься, и научить тебя, как портить свое добро и бросать в огонь вещи, которых ты не заработал. Когда я приеду и открою тебе глаза, ты будешь плакать горячими слезами и поймешь, на чем основана твоя гордость.

Хочу тебе еще раз сказать, что, если ты захочешь сделать добро твоему отцу и выказать ему любовь и уважение, я помогу тебе, как и другим братьям, и дам возможность через короткое время открыть хорошую лавку. Если же ты этого не сделаешь, то я приеду туда и устрою так, что ты поймешь лучше, чем когда-либо, кто ты, собственно, такой, что ты имеешь на земле и будешь иметь на всех своих путях. Довольно. Когда мне хватает слов, я их пополняю действием»[386].

Судя по письму, которое 1 октября 1509 г. Микеланджело написал Буонаррото, угрозы подействовали на Джовансимоне. Однако братья не прекратили досаждать Микеланджело, как это видно из его письма отцу от 1 сентября 1510 г.: «Скажите Джисмондо от моего имени, что он не должен рассчитывать на меня, не потому что я не люблю его как брата, а потому что я не могу ему ничем помочь. Я привык любить себя больше других, а теперь даже себе должен отказывать в самом необходимом. У меня нет никаких друзей, и я не хочу их иметь, мне не хватает времени даже на еду. Итак, не доставляйте мне еще хлопот, я больше не вынесу»[387].

Видимо, в сложных отношениях с братьями скрывалась причина того, что Микеланджело не помышлял обзаводиться семьей, судя по одному из рассказов Вазари: «Один священник, его приятель, сказал ему как-то: “Как жаль, что вы не женились: было бы у вас много детей и вы бы им оставили столько почтенных трудов”. Микеланджело на это ответил: “Жен у меня и так слишком много: это и есть то искусство, которое постоянно меня изводит, а моими детьми будут те произведения, которые останутся после меня; если же они ничего не стоят, все же они сколько-нибудь да проживут, и плохо было бы Лоренцо ди Бартолуччо Гиберти, если бы он не сделал дверей [баптистерия] Сан Джованни, потому что его сыновья и внуки распродали и разбазарили все, что после него осталось, двери же все равно еще стоят”»[388].

Вазари писал, что «хотя был он человеком богатым, жил как бедный, друзей своих не угощал никогда или только изредка и ни от кого не принимал подарков, так как считал, что если ему кто-нибудь хоть что-либо подарит, тому он навсегда будет обязан. ‹…› Он рассказывал мне, что в молодости часто спал одетым, подобно тому как человек, измученный работой, не успевает раздеваться, с тем чтобы одеваться снова. Иные считали его скупым, но они ошибались, так как своим отношением к произведениям искусства, равно как и к своей собственности, он показывал обратное»[389].

В том, что Микеланджело был присущ не только самоотверженный труд, но и скупость, можно убедиться, процитировав письмо его отца, отправленное из Флоренции в Рим 19 декабря 1500 г.: «Буонаррото рассказал мне, как бережливо и даже скупо ты живешь там. Бережливость дело хорошее, скупость же порок, преследуемый Богом и людьми, вредный как телу, так и душе. Пока ты молод, ты кое-как сможешь перенести эти лишения, но когда не хватит сил молодости, ты очутишься с болезнями и недугами, порожденными этими лишениями и привычкой жить как в нищете. Повторяю: экономия хорошее качество, но остерегайся жить по-нищенски. Живи умеренно и не истощай себя. Главным образом остерегайся расстроить свое здоровье, так как если станешь, сохрани Бог, слаб и немощен в своем деле, ты будешь пропащим человеком»[390].

С годами между ними усилились противоречия, о чем свидетельствует письмо от 30 ноября 1521 г., в котором Микеланджело писал «дражайшему отцу»: «Я сильно удивился, когда на днях не застал вас дома. А теперь, услышав, что вы на меня жалуетесь и говорите, что я вас прогнал, я удивлен еще больше. Так как я твердо знаю, что никогда, со дня, когда я родился и до сегодняшнего, я не намеревался сделать ни многого, ни малого против вас, и все невзгоды, которые я перенес, я перенес из любви к вам. И после того, как я вернулся из Рима во Флоренцию, вы знаете, что я всегда их принимал ради вас, и вы знаете, что я подтвердил, что вам принадлежит все то, что у меня есть. И не так много дней все же прошло с тех пор, как вы заболели (в 1516 г., когда Лодовико находился при смерти. – Д.Б.) и я вам сказал и обещал, что вы не будете нуждаться ни в чем, что в моих силах, пока я жив, я так вам подтверждаю. Теперь я удивляюсь, что вы так быстро забыли обо всем. Однако вы испытывали меня вот уже тридцать лет, вы и ваши сыновья, и знаете, что я всегда думал о вас и делал для вас, когда мог, добро. Как же вы говорите, что я вас прогнал? Разве не видите вы, какую славу вы мне создаете, когда все говорят, что я вас прогнал? Не хватало мне только этого, кроме огорчений, которые мне доставляют другие дела, и все они ради вашей любви! Хорошо же вы меня вознаграждаете! Теперь пусть будет так, как будет. Я хочу поверить, что всегда доставлял вам стыд и ущерб. И так, как если бы я действительно это делал, я прошу у вас прощения. Сочтите, что вы прощаете вашего сына, который всегда жил плохо и который принес вам все горе, какое только можно найти в этом мире. И поэтому я вновь вас прошу, чтобы вы меня простили, как негодяя, каков я и есть. Но не распускайте обо мне такую славу, что я вас прогнал, так как мне это важнее, чем вы можете полагать. Я все же ваш сын!»[391]

Аналогичная ситуация повторилась в мае 1523 г. из-за недоразумений по поводу владения Монте, когда Микеланджело с возмущением писал отцу, обратившись к нему просто «Лодовико»: «Я всегда делал и менял все так, как вы хотели. Я не знаю, чего более вы хотите от меня. Если я вам мешаю жить, вы нашли способ защититься, и верните мне ключи к богатствам, которыми, как вы говорите, я владею. И поступите хорошо. Так как вся Флоренция знает, как вы были великим богачом и как я вас всегда грабил и заслуживаю наказания. Вас будут за это очень хвалить! Кричите и говорите обо мне все, что пожелаете, но не пишите мне больше, так как вы не даете мне работать. Мне нужно только вам напомнить о том, что вы получили от меня за эти двадцать пять лет. Я не хотел вам это говорить, но не могу не сказать. Берегите себя и остерегайтесь того, кого вам следует остерегаться. Так как умирают только один раз и не возвращаются, чтобы поправить то, что было плохо сделано. Вы же медлили до смерти, чтобы сделать это. Да поможет вам Бог»[392].

Это предпоследнее из дошедших до нас писем Микеланджело к отцу.

Из его содержания можно сделать вывод, что с годами расхождение между ними увеличивалось. Не стоит забывать, что, в отличие от Леонардо да Винчи, творческой реализации которого способствовал его отец Пьеро, Микеланджело был вынужден отстаивать свое право на занятие искусством, позднее послужившим источником дохода для всей семьи, сложные отношения с которой усугубили его интроверсию. Сначала он замкнулся в скульптурном и художественном творчестве, затем в религиозных исканиях, сблизившись со спиритуалами, тяготевшими к реформистскому направлению в католической церкви, и Витторией Колонной. В результате того, что «его подход к миру и искусству становится более духовным, но в то же время более христианским»[393], происходит трансформация бессознательных компенсаций, позволяющая объяснить, почему всю жизнь гонявшийся за выгодными контрактами Микеланджело на склоне лет занялся благотворительностью, выйдя за рамки экономических интересов своей семьи, о которых заботился в молодости, и стал демонстрировать большую привязанность людям из своего непосредственного окружения, чем к родственникам.

Концентрация Микеланджело на творческом, а затем на религиозном аспекте обусловлена проявлением того, что «экстравертный находит себя самого в изменчивом, в смене; интровертный же в пребывающем, постоянном»[394]. Это объясняет его конфликт с Леонардо да Винчи, спровоцированный противоположными психологическими установками. Благодаря этим установкам творческая деятельность Леонардо носила экстенсивный характер, обусловивший тот факт, что большинство его произведений остались незаконченными. Творческая деятельность Микеланджело, носившая интенсивный характер, способствовала тому, что он сумел довести до завершения большинство проектов, хотя часть из них осталась незавершенной.

Приведенные аргументы позволяют обосновать образ Микеланджело как представителя интровертного психологического типа. Констатацией этого факта мы завершаем нашу работу, оставляя детальную разработку проблемы для дальнейших исследований.

Иллюстрации

Леонардо. Виндзорский автопортрет (ок. 1512 г.)

Леонардо. Туринский автопортрет (ок. 1515 г.)

Леонардо. Мадонна Бенуа. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж

Леонардо. Мадонна в скалах. Париж, Лувр

Леонардо (совместно с Амброджио де Предисом). Мадонна в скалах. Лондон, Национальная галерея

Леонардо. Портрет Джиневры Бенчи. Вашингтон, Национальная художественная галерея

Леонардо. Дама с горностаем (портрет Чечилии Галлерани). Краков, Национальный музей

Леонардо. Прекрасная ферроньера (портрет Лукреции Кривелли). Париж, Лувр

Леонардо. Портрет Моны Лизы, супруги Франческо дель Джокондо

Леонардо. Тайная вечеря. Фреска в трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Грацие

Леонардо. Рисунок с профилем Изабеллы д’Эсте, супруги маркграфа Мантуи Франческо II Гонзага. Париж, Лувр

Леонардо. Мадонна с младенцем, св. Анной и ягненком. Париж, Лувр

Микеланджело. Портрет работы Якопо дель Конте (ок. 1535 г.). Флоренция, Музей Буонарроти

Микеланджело. Бюст работы Даниэлло Риччарелли да Вольтерра и Джованни да Болонья (1565 г.). Флоренция, Музей Буонарроти

Микеланджело. Пьета. Ватикан, собор Святого Петра

Микеланджело. Давид. Флоренция, Галерея Академии изящных искусств

Микеланджело. Грехопадение Адама и Евы и изгнание из Рая. Фрагмент росписи свода Сикстинской капеллы

Микеланджело. Моисей. Деталь гробницы Юлия II. Рим, церковь Святого Петра в оковах

Микеланджело. Гробница Джулиано Медичи, герцога Немурского, украшенная скульптурами «День» и «Ночь». Флоренция, новая сакристия церкви Сан-Лоренцо

Микеланджело. Гробница Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, крашенная скульптурами «Утро» и «Вечер». Флоренция, новая сакристия церкви Сан-Лоренцо

Микеланджело. Христос-Судия. Фрагмент фрески «Страшный Суд» в Сикстинской капелле

Микеланджело. Пьета Бандини. Флоренция. Музей собора Санта-Мария-дель-Фьоре (в центре – скульптурный автопортрет в образе фарисея Никодима)

Герцог Милана Лодовико Сфорца (Моро). Портрет работы Амброджио де Предиса из «Грамматики» Элия Доната

Правитель Флоренции Лоренцо Медичи (Великолепный). Фрагмент фрески Джорджо Вазари

Король Франции Людовик XII. Портрет работы Жана Перреаля. Коллекция Виндзорского замка

Король Франции Франциск I. Гравюра Платт-Монтана с картины Ж. Клуэ

Римский папа Юлий II (Джулиано делла Ровере). Портрет работы Рафаэля Санти. Флоренция, галерея Уффици

Римский папа Лев X (Джованни Медичи) с кардиналом Джулио Медичи – будущим папой Климентом VII (слева) и кардиналом Луиджи Росси. Портрет работы Рафаэля Санти. Флоренция, галерея Уффици

Римский папа Павел III (Алессандро Фарнезе). Портрет работы Тициана Вечеллио. Неаполь, Национальный музей Каподимонте

Римский папа Юлий III (Джованни Мария Чокки дель Монте). Портрет работы Сципионе Пульцоне. Рим, галерея Спада

Сноски

1

В квадратных скобках даны годы жизни упоминаемых лиц, в круглых скобках – годы правления монархов и датировка художественных произведений.

2

Leonardo da Vinci. Scritti. Rusconi, 2009. P. XIII–XIV.

3

Николл Ч. Леонардо да Винчи. Полет разума. М., 2006. C. 35.

4

Uzielli G. Ricerche intorno a Leonardo da Vinci. Serie 1. Vol. 1. Torino, 1896. P. 33, 34.

5

Айзексон У. Леонардо да Винчи. М., 2018. C. 14, 15.

6

Аноним. Краткая биография Леонардо да Винчи // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. М., 1997. C. 482.

7

Beltrami L. Documenti e memorie riguardanti la vita e le opere di Leonardo da Vinci. Milano, 1919. P. 2.

8

Николл Ч. Леонардо да Винчи… С. 45.

9

Айзексон У. Леонардо да Винчи. C. 25; Зубов В. П. Леонардо да Винчи. 1452–1519. 2-е изд. М., 2008. C. 20.

10

Николл Ч. Леонардо да Винчи… С. 81, 85; Дживелегов А. Леонардо да Винчи // Он же. Данте Алигиери, Леонардо да Винчи, Микельанджело, Никколо Макиавелли. М., 2018. C. 387, 406.

11

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи, флорентинского живописца и скульптора // Он же. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / Под ред. Габричевского А. Г. В 5 томах. Т. 3. М., 2001. C. 14.

12

Ср.: Кларк К. Леонардо да Винчи. Творческая биография. СПб., 2009. C. 16; Мюнц Э. Леонардо да Винчи. Художник, мыслитель, ученый: В 2 томах. Т. 1. М., 2011. C. 29.

13

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 4.

14

Вазари Дж. Жизнеописание Мазаччо из Сан-Джованни-ди-Вальдарно, живописца // Он же. Жизнеописания… Т. 2. М., 2001. С. 109.

15

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… С. 17–18.

16

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… С. 19.

17

Аноним. Краткая биография Леонардо да Винчи. С. 484.

18

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 16.

19

Вазари Дж. Жизнеописание Андреа дель Верроккьо, флорентинского живописца, скульптора и архитектора // Он же. Жизнеописания… Т. 2. М., 2001. C. 439.

20

О специфике литературной работы Вазари см. в кн.: Роланд И., Чарни Н. Коллекционер жизней. Джорджо Вазари и изобретение искусства. М., 2019.

21

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи 1452–1519: В 2 томах. Т. 1. Полное собрание живописи. М., 2011. C. 19, 215.

22

Арган Дж. К. История итальянского искусства: В 2 томах. Т. 1. Античность, Средние века, Раннее Возрождение. М., 1990. C. 276.

23

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 212.

24

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 213.

25

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 22–23, 216.

26

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… С. 16–17.

27

Аноним. Краткая биография Леонардо да Винчи. С. 484.

28

Паоло Джиовио. Жизнь Леонардо да Винчи // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 486–487.

29

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 5–6.

30

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 48, 221.

31

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 51, 222.

32

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 7–8; Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. С. 50. В дополнение к алтарной картине Леонардо должен был расписать циферблат монастырских часов (См.: Айзексон У. Леонардо да Винчи. C. 72–73).

33

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 39, 218.

34

Аноним. Краткая биография Леонардо да Винчи. С. 484.

35

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 6.

36

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 36, 217.

37

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 84, 227.

38

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С 14, 15, 214.

39

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… С. 18.

40

Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 214.

41

Аноним. Краткая биография… С. 483.

42

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 20.

43

Цит. по: Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 25–27.

44

Сеайль Г. Леонардо да Винчи как художник и ученый (1452–1519). Опыт психологической биографии. М., 2010. C. 28.

45

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 10–11.

46

Solmi E. Leonardo (1452–1519). 2 ed. Firenze, 1907. P. 12–14; Дживелегов А. Леонардо да Винчи. С. 409.

47

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 14, 15.

48

Amoretti C. Memorie storiche su la vita, gli studi e le opere di Leonardo da Vinci. Milano, 1804. P. 27–28.

49

Цит. по: Vecce C. Leonardo. Roma, 1998. P. 74–75.

50

Гуковский М. А. Леонардо да Винчи. Творческая биография. Л.-М., 1958. С. 60; Зубов В. П. Леонардо да Винчи. C. 32.

51

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 64, 65, 223–224.

52

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 66, 67, 229.

53

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 19.

54

Бернсон Б. Живописцы итальянского Возрождения. М., 2006. C. 227.

55

Нойманн Э. Леонардо да Винчи и архетип матери // Юнг К., Нойманн Э. Психоанализ и искусство. М., Киев, 1996. C. 116.

56

Аноним. Краткая биография… С. 484.

57

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 20.

58

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 12.

59

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 100, 225.

60

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 309.

61

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 95, 226.

62

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 81, 228.

63

Amoretti C. Memorie storiche… P. 38.

64

Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии. М., 1996. C. 42.

65

Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 226–227; Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 300.

66

Le rime di Bernardo Bellincioni / Ed. P. Fanfani. Bologna, 1876. P. 178.

67

Leonardo da Vinci. Scritti. P. 441.

68

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 193–194.

69

Amoretti C. Memorie storiche… P. 38.

70

Amoretti C. Memorie storiche… P. 39.

71

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 28.

72

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 15.

73

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 395, 396.

74

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… С. 14.

75

Избранные произведения Леонардо да Винчи: В 2 томах / Под ред. А. К. Дживелегова, А. М. Эфроса. Т. 1. М., 2010. C. 129, 130.

76

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 124–125, 230–231.

77

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 20, 21. Аналогичный рассказ есть у итальянского писателя-гуманиста XVI в. Джамбатисты Джиральди Чинцио (См.: Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 234–236).

78

Банделло [М.] Знаменитейшей и добродетельнейшей героине г-же Джиневре Рангоне и Гонзаге // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 489.

79

Паоло Джиовио. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 487.

80

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 21–22.

81

Дворжак М. История итальянского искусства… Т. 1. С. 151–152.

82

Вёльфлин Г. Классическое искусство. М., 2004. C. 39–41.

83

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения. Курс лекций: В 2 томах. Т. 1. XIV и XV столетия. М., 1978. С. 154–155.

84

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения. Курс лекций: В 2 томах. Т. 1. XIV и XV столетия. М., 1978. С. 153.

85

Цит. по: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 122. О прототипах персонажей см. в кн.: Кинг Р. Леонардо да Винчи и «Тайная вечеря». СПб., 2016.

86

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 22.

87

Цит. по: Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 507.

88

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 508. Критику этой гипотезы см.: Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 28–29 (Примеч. 25).

89

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 15.

90

Тучков И. И. Роспись Зала делле Ассе в Кастелло Сфорцеско в Милане // Леонардо да Винчи и культура Возрождения / Отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2004. C. 72.

91

Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 233.

92

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 29–30.

93

Кларк К. Леонардо да Винчи. Творческая биография. СПб., 2009. C. 115.

94

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 25.

95

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 29.

96

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 22.

97

Аноним. Краткая биография… С. 484.

98

Хоэнштатт П. Леонардо да Винчи (1452–1519) // Великие художники итальянского Возрождения: В 2 томах / Под ред. Э. Кёнига. Т. 2. Триумф цвета. М., 2008. С. 176; Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 230.

99

Коллисон Морлей Л. История династии Сфорца. СПб., 2005. C. 240–270.

100

Leonardo da Vinci. Scritti. P. 503, 504.

101

Банделло [М.] Знаменитейшей и добродетельнейшей героине г-же Джиневре Рангоне и Гонзаге // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 489.

102

Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 118.

103

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 57.

104

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 58.

105

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 414.

106

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 60, 62–63.

107

Leonardo da Vinci. Scritti. P. XL.

108

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 51.

109

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 142, 236.

110

Цит. по: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 145.

111

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 24.

112

Аноним. Краткая биография… С. 484; Паоло Джиовио. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 487; Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 24.

113

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 181, 244–245.

114

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 144, 234.

115

Цит. по: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 149.

116

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 148, 238.

117

См. Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 153, 239.

118

Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 48.

119

Цит. по: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 152.

120

Клула И. Борджиа. Ростов-на-Дону, 1997.

121

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 72.

122

О возможных контактах Макиавелли с Леонардо в период его службы у Цезаря Борджиа см. в кн.: Рутенбург В. И. Титаны Возрождения. 2-е изд. СПб., 1991. C. 108–109; Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 442–443, 448–453; Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 316–324.

123

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 461.

124

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 26–27.

125

Цит. по: Баткин Л. М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М., 1990. C. 312.

126

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 27.

127

Паоло Джиовио. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 487.

128

Аноним. Краткая биография… С. 485.

129

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 166–167, 242–243.

130

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти, флорентинца, живописца, скульптора и архитектора // Он же. Жизнеописания… Т. 5. М., 2001. C. 216.

131

Аноним. Краткая биография… С. 485.

132

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 155, 240–241.

133

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 251.

134

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 25.

135

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 156–157.

136

Мюнц Э. Леонардо да Винчи. Художник, мыслитель, ученый: В 2 томах. Т. 2. М., 2011. C. 170.

137

Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 60–61; Николл Ч. Леонардо да Винчи… С. 469.

138

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 262.

139

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 98.

140

Николл Ч. Леонардо да Винчи… С. 506.

141

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 84, 87–88, 91–92, 95.

142

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 27.

143

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 110–111.

144

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 112.

145

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 114–116.

146

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 121–123, 125–127.

147

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 541–542.

148

Leonardo da Vinci. Scritti. P. 506, 508.

149

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 550, 551.

150

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 184, 247.

151

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 198, 248.

152

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 320.

153

Кларк К. Леонардо да Винчи… С. 228.

154

См.: Цёльнер Ф. Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 203, 249.

155

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 28.

156

Цит. по: История литературы Италии. Т. 2. Возрождение. Кн. 1. Век гуманизма. М., 2007. C. 639.

157

Цит. по: Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 61. Альтернативную интерпретацию этой фразы, предполагающую, что речь может идти о медиках, лечивших Леонардо в Риме? см.: Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 610.

158

Leonardo da Vinci. Scritti. P. 512.

159

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 24.

160

Сеайль Г. Леонардо да Винчи… С. 97; Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 594.

161

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 35, 91.

162

Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 453.

163

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 149.

164

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 23.

165

Сеайль Г. Леонардо да Винчи… С. 105–106.

166

Цит. по: Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 61.

167

Кларк К. Леонардо да Винчи. С. 234.

168

Духовное завещание Леонардо да Винчи // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 491–495.

169

Аноним. Краткая биография… С. 484.

170

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 28-29.

171

Amoretti C. Memorie storiche… P. 127–128.

172

Amoretti C. Memorie storiche… P. 129.

173

Цит. по: Мюнц Э. Леонардо да Винчи… Т. 2. С. 224.

174

Аноним. Краткая биография… С. 485.

175

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 16.

176

Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии. C. 94.

177

Кларк К. Леонардо да Винчи. С. 234.

178

Дживелегов А. Леонардо да Винчи. С. 440.

179

Сеайль Г. Леонардо да Винчи как художник и ученый. С. 298, 300, 307-308.

180

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве // Он же. Я и Оно. М. – Харьков, 1998. С. 251–254.

181

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 255–256.

182

Сеайль Г. Леонардо да Винчи как художник и ученый. С. 305.

183

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 257–258.

184

Tamburo. Анонимное обвинение Леонардо да Винчи // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 513–515.

185

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 175–177; Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 66–67.

186

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 162; Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 66.

187

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 165; Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 66.

188

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 165; Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 67.

189

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 258.

190

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 24.

191

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 2. С. 117–118.

192

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 257.

193

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 259, 260–262.

194

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 266, 270.

195

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 295.

196

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 289.

197

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 289–291.

198

Beltrami L. Documenti e memorie… P. 35, 39. Фрейд приводит сумму 116 флоринов (Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 284).

199

Мережковский Д. С. Воскресшие боги (Леонардо да Винчи) // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 3. СПб., 1914. C. 74.

200

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 369–371; Айзексон У. Леонардо да Винчи. С. 276–277.

201

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 305–307.

202

Нойманн Э. Леонардо да Винчи и архетип матери. С. 109–112.

203

Юнг К. Г. Психологические типы / Пер. с нем. С. Лорие под общей редакцией В. Зеленского. М., 1997. С. 29–33.

204

Юнг К. Г. Психологические типы / Пер. с нем. С. Лорие под общей редакцией В. Зеленского. М., 1997. С. 406–407.

205

Аноним. Краткая биография Леонардо да Винчи. C. 482–483.

206

Вазари Дж. Жизнеописание Леонардо да Винчи… C. 14.

207

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 404.

208

Юнг К. Г. Психологическая типология // Он же. Психологические типы. С. 652.

209

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 615.

210

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 2. С. 119.

211

Цит. по: Блант Э. Теории искусства в Италии: 1450–1600. М., 2016. C. 30.

212

Избранные произведения Леонардо да Винчи: Т. 2. С. 108–109.

213

Цит. по: Блант Э. Теории искусства в Италии. С. 37.

214

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 2. С. 118–119.

215

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 2. С. 128–129. Ср.: Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 306, 307.

216

Нойманн Э. Леонардо да Винчи и архетип матери. С. 102.

217

Николл Ч. Леонардо да Винчи… С. 20.

218

Кларк К. Леонардо да Винчи… С. 234–235.

219

Баткин Л. М. Леонардо да Винчи… С. 209.

220

Блант Э. Теории искусства в Италии. C. 27.

221

Баткин Л. М. Леонардо да Винчи… С. 212, 213.

222

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 100.

223

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 98.

224

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 105.

225

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 98.

226

Фрейд З. Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве. С. 296–299.

227

Нойманн Э. Леонардо да Винчи и архетип матери. С. 121–123.

228

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 109.

229

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 108.

230

Избранные произведения Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 107.

231

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 411, 415.

232

Юнг К. Г. Психологическая теория типов // Он же. Психологические типы. C. 629, 630.

233

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 523.

234

Leonardo da Vinci. Scritti. P. 507.

235

Цит. по: Зубов В. П. Леонардо да Винчи. С. 115.

236

Вазари Дж. Леонардо да Винчи, живописец и скульптор флорентийский // Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 467.

237

Николл Ч. Леонардо да Винчи. С. 616.

238

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 298–299.

239

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 129.

240

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 653.

241

Дневник Микеланджело. Письма и искусство великого мастера / Под ред. К. Воган. М., 2019. C. 230.

242

Цит. по: Gotti A. Vita di Michelangolo Buonarroti, narrate con l’aiuto di nuovi documenti. Vol. 1. Firenze, 1875. P. 3–4.

243

Губер А. Микеланджело. М., 1953. C. 9.

244

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти // Переписка Микель-Анджело Буонарроти и жизнь мастера, написанная его учеником Асканио Кондиви / Пер. с ит. М. Павлиновой. СПб., 1914. С. 50.

245

Цит. по: Лазарев В. Н. Микеланджело // Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников / Сост. В. Н. Гращенков. 2-е изд., доп. М., 1983. C. 5.

246

Форчеллино А. Микеланджело. Беспокойная жизнь. М., 2011. C. 25.

247

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 204, 205.

248

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… C. 3–4.

249

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 203.

250

Шастель А. Искусство и гуманизм во Флоренции времен Лоренцо Великолепного. М. – СПб., 2001. C. 21–26, 72–74.

251

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 206–207; Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 5–6.

252

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело. 1475 – 1564. Полное собрание произведений. М., 2008. C. 402, 403.

253

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 207. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 4–5.

254

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 6.

255

Вазари Дж. Жизнеописание Торриджано, флорентинского скульптора // Он же. Жизнеописания… Т. 3. C. 110. Ср.: Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 208.

256

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 62.

257

Челлини Б. Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентинца, написанная им самим во Флоренции / Пер. с ит. М. Лозинского. М., 1987. C. 45.

258

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 208.

259

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 9–10.

260

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 59.

261

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 24, 25.

262

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 27.

263

Форчеллино А. Микеланджело. Беспокойная жизнь. C. 50–53.

264

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 32.

265

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 211–212.

266

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 14.

267

Дживелегов А. Микельанджело // Он же. Данте Алигиери, Леонардо да Винчи, Микельанджело, Никколо Макиавелли. С. 563–564.

268

Волынский А. Жизнь Леонардо да Винчи. С. 75.

269

Лазарев В. Н. Микеланджело. С. 9.

270

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 410, 411.

271

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 42.

272

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 213–214.

273

Дворжак М. История итальянского искусства… Т. 2. XVI столетие. С. 11.

274

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 52.

275

Лазарев В. Н. Микеланджело. С. 8.

276

Бартц Г., Кёниг Э. Микеланджело Буонарроти (1475–1564) // Великие художники итальянского Возрождения: В 2 томах / Под ред. Э. Кёнига. Т. 1. Триумф рисунка. М., 2008. C. 615.

277

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 216–217.

278

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 215–216.

279

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 54.

280

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 414, 415.

281

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 76.

282

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. C. 94.

283

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 79.

284

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 67.

285

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 221–222. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 23.

286

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 82.

287

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. С. 95.

288

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 224. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 54–55.

289

Бартц Г., Кёниг Э. Микеланджело Буонарроти… С. 621–622.

290

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 225, 227. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 30.

291

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 225, 227. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 29.

292

См. Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 80–213.

293

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 226–227. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 29–30.

294

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 226–227. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 30–31. Этот казус мог иметь место осенью 1510 г., когда Микеланджело собрался переправить деньги во Флоренцию для лечения заболевшего брата Буонаррото (Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 110, 111).

295

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 24–28.

296

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 228–233.

297

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 223; Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 18.

298

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 223; Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 218–220.

299

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 231.

300

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 235.

301

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 422, 423.

302

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 236.

303

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 382.

304

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 238, 239.

305

Дневник Микеланджело. С. 71–75.

306

Вазари Дж. Жизнеописание Баччо д’Аньоло, флорентинского архитектора // Он же. Жизнеописания… Т. 3. С. 526.

307

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 235–236.

308

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. C. 100–101. Атрибуцию адресата см. в кн.: Форчеллино А. Микеланджело… C. 147.

309

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 242, 243.

310

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 241.

311

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 240.

312

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. C. 103–104.

313

Форчеллино А. Микеланджело… C. 86–89.

314

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 141.

315

Стратерн П. Медичи. Крестные отцы Ренессанса. М., 2010. С. 384; Дживелегов А. Микельанджело. С. 657.

316

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 245–246; Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 40.

317

Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии. С. 46.

318

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… С. 246. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 43.

319

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. С. 108–110. Ср. с прошением папе Павлу III от 20 июля 1542 г. (Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 150–154).

320

Дневник Микеланджело. C. 199.

321

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 44.

322

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 247–248.

323

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 264, 268–353.

324

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 249–250.

325

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 253.

326

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 249.

327

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 250–252.

328

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 46–47.

329

См.: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 383–387.

330

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 253.

331

Форчеллино А. Микеланджело… С. 271–272, 280.

332

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 253–254.

333

Цит. по: Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… С. 394.

334

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 273.

335

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 254–255. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 47–48.

336

Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 391.

337

Цёльнер Ф., Тоенес К., Поппер Т. Микеланджело… C. 396.

338

Бернсон Б. Живописцы итальянского Возрождения. С. 255.

339

Шастель А. Искусство и гуманизм во Флоренции… С. 524.

340

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 255–256.

341

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. С. 112 (дата приведена по изданию: Il Carteggio di Michelangelo. Vol. IV. Firenze, 1979. P. 251).

342

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 257.

343

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 265. Ср.: Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 52–53.

344

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 271.

345

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 270.

346

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 203.

347

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 289–290. Ср.: Брион М. Микеланджело. М., 2002. C. 253–254.

348

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. С. 119.

349

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 291.

350

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 230.

351

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 61.

352

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 292–293.

353

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 266.

354

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 60.

355

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 124.

356

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 295–296.

357

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 53–54.

358

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 397.

359

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 396.

360

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 455.

361

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 68.

362

Шастель А. Искусство и гуманизм во Флоренции… С. 525.

363

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 458.

364

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 55–56.

365

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 298.

366

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 293.

367

Шастель А. Искусство и гуманизм во Флоренции… С. 525.

368

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 468.

369

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 243–244. Ср. Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 39.

370

Дживелегов А. Микельанджело. С. 580.

371

Carteggio inedito d’artisti dei secoli XIV, XV, XVI. T. 2. 1500–1567. Firenze, 1840. P. 489. Высказывалось предположение, что эти слова принадлежат не Юлию II, а Льву X, однако дата письма Себастьяно дель Пьомбо (15 октября 1512 г.), свидетельствует в пользу первой точки зрения, так как Лев X был избран папой 11 марта 1513 г.

372

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 293–294.

373

Форчеллино А. Микеланджело… С. 186–187, 192–193.

374

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 59.

375

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 56, 58.

376

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. C. 62.

377

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 514–516, 550.

378

История литературы Италии. Т. 2.Возрождение. Кн. 2. Чинкветенто. М., 2010.

379

Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. C. 69.

380

История литературы Италии. Т. 2.Возрождение. Кн. 2. Чинкветенто. М., 2010. C. 64–65.

381

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 461.

382

Кондиви А. Жизнь Микель-Анджело Буонарроти… С. 60.

383

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 298.

384

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 203–204.

385

Дневник Микеланджело. С. 204.

386

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 103–106.

387

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 109.

388

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 301.

389

Вазари Дж. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти… C. 296–297.

390

Переписка Микель-Анджело Буонарроти… С. 72.

391

Дневник Микеланджело. С. 116 (дата приведена по изданию: Il Carteggio di Michelangelo. Vol. II. Firenze, 1973. P. 274).

392

Дневник Микеланджело. С. 125 (дата приведена по изданию: Il Carteggio di Michelangelo. Vol. II. P. 373).

393

Блант Э. Теории искусства в Италии. С. 67.

394

Юнг К. Г. Психологические типы. C. 128.

Content

Дмитрий Боровков
Титаны Возрождения: Леонардо и Микеланджело

От автора

Леонардо да Винчи

Микеланджело Буонарроти

Иллюстрации

Сноски