Эспен Итреберг

Сердце-Камень

История о Ните Какот Амундсен, Камилле Карпендейл и Руале Амундсене

Espen Ytreberg

Kapp Hjertestein

Historien om Nita Kakot Amundsen, Camilla Carpendale og Roald Amundsen

* * *

© 2018 by Forlaget Press. Published in agreement with NORTERN STORIES. (All rights reserved)

© ООО «Паулсен», 2022

«Наполеон полярных стран»

Так назвал Амундсена британский журналист Роланд Хантфорд, автор биографий известных полярных исследователей, член Королевского литературного общества.

Руал Энгельбрегт Гравнинг Амундсен жил если не в эпоху великих географических открытий, то точно в эпоху великих путешествий. Адольф Эрик Норденшёльд, Роберт Пири, Фритьоф Нансен, Фредерик Кук, Роберт Скотт, Эрнест Шеклтон… Руал Амундсен был самым младшим из этой плеяды знаменитых полярных исследователей и стремился покорить те вершины, которые не смогли – или не успели – покорить они. Он хотел быть только первым, и это ему удавалось.

1903–1906 гг. – экспедиция на «Йоа». Амундсен первым прошел Северо-Западным проходом от Гренландии к Аляске.

1910–1912 гг. – антарктическая экспедиция на «Фраме». 14 декабря 1911 г. Амундсен первым покорил Южный полюс, на месяц опередив Роберта Скотта.

1918–1920 гг. – плавание Северо-Восточным проходом на «Мод». Амундсен стал первым полярным «кругосветчиком», замкнув Северо-Восточный и Северо-Западный проходы.

1926 г. – первый воздушный перелет через Северный полюс на дирижабле «Норвегия» по маршруту Шпицберген – Аляска.

Перечисленные этапы жизни Амундсена широко известны, о них писал он сам, в частности в книгах «Южный полюс», «Моя жизнь», «Плавание Северо-Западным проходом на судне „Йоа“», «На корабле „Мод“. Экспедиция вдоль северного побережья Азии» и других.

Однако одна из необычных страниц его жизни не была столь ярко описана самим Амундсеном. Началось все во время третьей зимовки шхуны «Мод» у мыса Сердце-Камень, на северо-восточном побережье Чукотского полуострова.

Неудачи преследовали Амундсена во время этой экспедиции постоянно: уже в первую зимовку он упал с борта судна на лед, получив двойной перелом левой руки; спустя полтора месяца на него напала медведица и серьезно повредила спину; в довершение всего он отравился угарным газом, и начались проблемы с сердцем. Конфликты в команде, иногда грозящие перерасти в бунт; возраст, дающий о себе знать; осознание того, что цель экспедиции – трансполярный дрейф от Берингова пролива до Шпицбергена через Северный полюс – очевидно недостижима, и (кто знает?) предчувствие собственного банкротства (а оно наступило в 1924 г.) – приводили героического полярника в уныние, если не сказать в отчаяние, и навевали мысли о смерти.

Амундсен не был женат, не имел семьи и детей, свои немногочисленные связи с женщинами никогда не афишировал. Он был скрытен и одинок, родственные отношения поддерживал лишь с братом Леоном, который долгие годы вел финансовые дела Руала, – но и с ним рассорился после банкротства. Одиночество Амундсена продолжалось и на «Мод»: на зимовках он дистанцировался от экипажа, проводя время в своей каюте за чтением или письмом и размышляя о преимуществах воздушных экспедиций перед морскими.

В третью зимовку «Мод» у мыса Сердце-Камень на борту шхуны появляются трехлетняя чукотская девочка Нита, а спустя несколько месяцев – одиннадцатилетняя Камилла, дочь чукчанки и австралийца. И каменное сердце одинокого полярника дрогнуло. Всю свою нерастраченную любовь и тщательно скрываемые чувства он обратил на девочек. По сути, последующие три года его жизни, до возвращения Ниты Какот Амундсен и Камиллы Карпендейл на родину были наполнены заботами о них: сначала надо было одеть, накормить, избавить от болезней, затем показать им мир, о существовании которого они не догадывались, с его огромными домами, пароходами, автомобилями, кинотеатрами, мир, сверкающий огнями и манящий магазинами неведомых им ранее игрушек, одежды и еды. И наконец он хотел поселить их в своей усадьбе в Ураниенборге неподалеку от Осло, в окружении заботливых и любящих людей, и дать им образование[1].

Но надо знать Амундсена: вся его жизнь – это стремление к новым рекордам, на организацию которых нужны деньги; следовательно, надо разъезжать по свету, читая лекции о своих предыдущих путешествиях и привлекая потенциальных спонсоров. И тут Камилла и Нита пришлись как нельзя кстати: неослабевающий интерес к этим «экзотическим существам» со стороны прессы поднимал и его популярность – нехитрый пиар-ход. Девочки были очень привязаны к своему «папе», и кто знает, сколько еще продлились бы эти отношения, не стань Амундсен банкротом. Не имея больше финансовых возможностей содержать Ниту и Камиллу, он отправил их в Америку, откуда они сложными путями добрались до Чукотки.

Многие и тогда, и впоследствии упрекали Амундсена за этот поступок – он оправдывался, нередко сам себе противореча: в одних интервью говорил, что не мог больше обеспечивать жизнь девочек в Норвегии, в других ссылался на некий эксперимент, который он провел с представителями коренного населения, привезя их в Норвегию и доказав, что они ничем не отличаются от европейцев по уровню своего развития. После возвращения детей на родину Амундсен практически потерял их из виду: «Я бы очень хотел встретиться с ними снова…», – говорил он в одном из интервью. Эта встреча – последняя – состоялась в 1927 г. во время очередного лекционного турне Амундсена по Америке, где в то время учились Нита с Камиллой. Девочки очень тосковали по Норвегии и, видимо, просили своего «папу» отправить их обратно, в Ураниенборг. Но Амундсен был непреклонен: им надо учиться, а он будет, как всегда, путешествовать.

Вся эта личная, весьма сложная и противоречивая история – двух детей и взрослого, всемирно известного полярника – стала предметом интереса известного норвежского автора и исследователя жизни Р. Амундсена Эспена Итреберга. Сегодня и русскоязычные читатели могут познакомиться с ней и ответить на вопрос: все же сердце – камень?

Пролог

Семейная фотография

И пусть этот жестокий мир, угодивший в беду,

Мчит вслед за будущим в неудержимом ходу.

И пусть, как слезы, вино течет порой через край,

Мы в нужный час предстанем перед вратами в рай.

Гиллиан Уэлч. Тяжелые времена[2]

Три человека фотографии стоят близко друг к другу, будто члены одной семьи. Однако внешность у них слишком разная, и вряд ли они родственники. Несколько лет, в период между двумя мировыми войнами, жизни Руала Амундсена, Камиллы Карпендейл и Ниты Какот Амундсен переплетались между собой. Эта книга – история о силах, которые сначала свели, а потом разъединили их.

На снимке 1922 года фотограф сделал Амундсена центральной фигурой, а девочек – второстепенными. В нашем повествовании ракурс немного изменен: в центре внимания находятся Нита и Камилла. Книга основана в первую очередь на исторических источниках, ссылки на которые есть в конце книги, а также на личных впечатлениях автора во время путешествий по местам, где девочки жили.

Часть 1

Передача под ответственность

Мыс Сердце-Камень

Путешествие началось – для Ниты все вокруг пришло в движение. По небу проплывали серые кучевые облака, по льду со скрипом двигались нарты. Ните было три или четыре года, она лежала в мешке с завязками, сшитом из оленьих шкур – белой, коричневой и серой. Ее отец Какот тянул нарты против ветра по берегу Северного Ледовитого океана. Мать умерла, вероятно, на первом году жизни Ниты. Чукчи обычно путешествуют на нартах, запряженных собаками. Какот, возможно, был беден, поскольку тащил нарты сам. У нас очень мало достоверной информации о том периоде, но самое главное, что мы знаем, – Нита была там, на нартах, закутанная в потертые оленьи шкуры и страдающая от холода. При каждом ее выдохе в арктический зимний воздух мир то размывался, то постепенно становился четче, словно ветер или волна набегали порывами и отступали, а при моргании белая пушистая изморозь на ресницах обжигала кожу под глазами.

Зимой на побережье Чукотки всегда ветрено. Какое-то время с океана дует умеренный ветер, как вдруг резкий его порыв… и начинается буря – такая, что и выпрямиться сложно. Ветер заставляет зажмуривать веки, косой дождь со снегом забивается в рот, глаза, под одежду, утяжеляя ее. У тех, кто управляет нартами, трудная работа, но, по крайней мере, им не холодно. Дети, лежащие на нартах в меховом мешке, защищены от бури, но уязвимы для мороза.

Едешь день за днем, нарты равномерно скользят, снег и лед поскрипывают под полозьями… Время растекается по горам, которые понижаются при приближении к берегу и сливаются со льдами океана в единое белое пространство – не различить, суша это или море. Лежащий в нартах может потерять ощущение времени. Ему кажется, что он закрыл глаза лишь на минуту, а на самом деле проспал целый день.

Вот на фотографии Нита спустя несколько месяцев, но тоже спящая[3].

Нита спит в каюте Амундсена на «Мод». 1921 г.

Вероятно, Какот был родом из поселка Нешкан[4][5], расположенного недалеко от самой восточной точки Сибири. Здесь же умерла мать девочки. Летом 1920 года Какот с дочерью с разрешения своих родственников остался на некоторое время в их семейной яранге на берегу моря. В середине декабря того же года, оставив Ниту, он отправился на поиски работы и встретил один из кораблей, которые время от времени проходили вдоль побережья Северного Ледовитого океана. Этот корабль назывался «Мод», команда его состояла из норвежцев, а руководил ею Руал Амундсен. Какота наняли на корабль. Его с дочерью предыстория нам известна, поскольку она попала в отчеты норвежской команды, которые позднее были опубликованы.

В то время «Мод» вмерзла в лед в небольшой бухте у пологой горы, вдающейся в море и образующей мыс. Именно здесь побережье обрывается в сторону Берингова пролива, отделяющего Евроазиатский континент от Североамериканского. Несколько месяцев спустя один из норвежцев сделал снимок мыса – черной скалы, уходящей в море. Он похож на большое тихое морское существо, наполовину поднявшееся на поверхность, наполовину скрытое льдом. По-русски мыс называется Сердце-Камень (и под этим именем нанесен на карты), а по-норвежски – Капп Йертестайн (Kapp Hjertestein)[6]. Фотография была сделана ранней весной, и, хотя море уже вскрылось ото льда, пролив все еще забит льдинами[7].

Мыс Сердце-Камень. Весна 1921 г.

В это же время, почти через четыре месяца после того, как Какот и Нита добрались до «Мод», Камиллу, дочь чукотской женщины и австралийца, везли на нартах вдоль того же берега – и тоже на «Мод». Ей скоро должно было исполниться двенадцать лет, то есть она была приблизительно на семь лет старше Ниты. Недавно Камилла попрощалась со своими родителями и по соглашению между Амундсеном и ее родным отцом отправилась на корабль. В то время она не знала ни Амундсена, ни Ниты, ни членов экипажа «Мод»[8].

Камилла была достаточно взрослой – она ехала на нартах сидя и смотрела вокруг. Рельеф побережья Северного Ледовитого океана – это горы, похожие на мыс Сердце-Камень, к югу переходящие в бесконечно плоскую тундру. Океан – необозримый, от побережья и до горизонта, стального цвета, редко отливающий в синеву. В этих местах нет деревьев. Признаки жизни заметны только на снегу – это следы птиц, животных или полозьев нарт.

Своеобразие плоским ландшафтам северо-восточного побережья Чукотки придают длинные и узкие песчаные косы, параллельные суше и отделенные от нее лагунами. На косы почти всегда накатываются волны, их все время обдувает ветер с моря[9].

Песчаная коса у побережья Чукотки

Изображение оконечности одной из таких кос взято из фильма, снятого через несколько лет после описываемых нами событий. Слева от косы – океан, справа – лагуна. Здесь сходятся земля, море и небо. Единственная опора для ног – светло-серый песок, смешанный с тысячами маленьких обломков стволов деревьев, давным-давно выброшенных великими сибирскими реками в океан.

Это незащищенные и небезопасные для стоянки места. Людям здесь негде укрыться от волн и ветра. Но в редких случаях, обычно летом, когда стихает ветер, небо проясняется, все расстояния кажутся намного меньше, чем они есть на самом деле. С песчаных кос открывается вид на океан: на север, в сторону полюса, и на восток, через Берингов пролив в сторону Американского континента. А если подняться на мыс Сердце-Камень или на любую другую гору на побережье Чукотки, то можно увидеть тундру, простирающуюся далеко на запад, через Россию и Финляндию в Норвегию.

Амундсен

Европейцам, путешествующим из Финнмарка[10] Северо-Восточным проходом к Берингову проливу, побережье Северного Ледовитого океана казалось безлюдным и однообразным. Земля по правому борту – плоская, покрытая льдом. Тундра простиралась от горизонта до горизонта. «Это вход в причудливые бескрайние равнины Азии, – писал Фритьоф Нансен о своем первом впечатлении от побережья Северного Ледовитого океана, – столь непохожие на все, к чему мы привыкли»[11].

Тем не менее европейцы приходили и приходили сюда на протяжении веков. Имена Виллема Баренца, Витуса Беринга, Эрика Норденшёльда, Фердинанда Врангеля теперь встречаются в названиях островов, гор, заливов и проливов этой огромной части мира. С конца XIX века исследование Северо-Восточного прохода возглавили норвежцы. Сначала Фритьоф Нансен отправился по этому пути на корабле «Фрам». В 1893 году он дошел до Чукотки, откуда корабль дрейфовал вместе со льдом на север через океан. В 1918 году Руал Амундсен с командой из девяти человек отправился на восток тем же путем на шхуне «Мод». Их задача заключалась в том, чтобы пройти на восток хотя бы так же далеко, как это удалось Нансену, и достичь точки, откуда дрейф льда приведет их прямо к Северному полюсу. «Мод» покинула Вардё 18 июля 1918 года, обогнула Кольский полуостров и отправилась вдоль побережья России. Амундсен ставил своей задачей достичь Северного полюса, провести научные изыскания и, возможно, открыть новые земли.

Постоянной угрозой для экспедиции на «Мод» был лед – судно в любой момент могло в него вмерзнуть. В Северном Ледовитом океане сезон открытой воды был ограничен непродолжительным летом. Но и тогда не было окончательно понятно, где находится лед и как он движется. В лучшем случае он оставался в открытом океане, и корабль мог идти вдоль северной границы Азиатского континента. В худшем – лед начинался от берега и простирался дальше за горизонт, так что проход оказывался полностью закрыт. Поэтому при плавании Северо-Восточным проходом особое внимание всегда уделяется температуре и другим погодным условиям, которые постоянно меняются: от тумана, сильного снегопада и ветра до ясной погоды. Трудно понять, замерзнет ли все вокруг в абсолютной тишине или начнет ломаться – в следующую секунду, или через час, или через неделю, или через зиму. Экипаж всегда должен обращать внимание на то, как трещит лед, постоянно следить за береговой линией, вслушиваться, даже во сне – усиливается ли ветер или стихает.

Через неделю «Мод» достигла пролива между материком и Новой Землей (пролив Югорский Шар. – Ред.). Вокруг судна на воде покачивались льдины. Несколько дней «Мод» шла между ними, они постепенно смыкались, превращаясь в сплошной ледяной покров с полыньями. Ясным июльским утром 1918 года членам экипажа стало понятно, что дорогу им впервые преградил плотный лед, занявший все пространство от Южного острова Новой Земли до низкого берега материка.

Информацию о ледовой обстановке Руал Амундсен получал по телеграфу. Телеграфная станция на суше ежедневно принимала данные от станций, расположенных дальше на восток вдоль побережья Северного Ледовитого океана. И эти данные говорили о том, что дальше на восток льда нет. Телеграф для Амундсена и других норвежцев был не просто источником сведений о состоянии льда. Он позволял контролировать экстремальные природные явления. Он обеспечивал практически в реальном времени контакты между людьми, которые находились бесконечно далеко друг от друга. Сигнал от станций бежал по бескрайним просторам Сибири почти так же быстро, как и человеческая мысль. Лед сковал огромные пространства, сделав людей заложниками огромных расстояний. Телеграф же стирал эти расстояния, позволяя людям с молниеносной скоростью и без усилий обмениваться информацией[12].

Но от одной телеграфной станции до другой было далеко, и между ними норвежцы находились во власти непредсказуемой сибирской погоды и тысячекилометровых пустынных пространств.

На следующий день экипаж проснулся, почувствовав, что ледяные массы движутся по проливу, – путь открылся. Льдины шипели и трещали, ритмично поднимались и опускались на больших медленных волнах. Команда быстро отдала швартовы, и судно зигзагами двинулось на восток через неглубокий пролив, маневрируя между льдинами и небольшими островками.

Меньше месяца «Мод» удавалось находить открытую воду. В середине сентября она крепко вмерзла в лед, и Амундсену пришлось отказаться от дальнейшего движения на восток. Экспедиция осталась на зимовку на мысе Челюскин, самой северной точке сибирского побережья. В следующем году ситуация повторилась – судно снова вмерзло всего через пару месяцев после начала движения. В 1920 году это произошло в третий раз, но норвежцам так и не удалось достичь района, который стал бы отправной точкой для дрейфа через Северный Ледовитый океан. Они приготовились к третьей зимовке у мыса Сердце-Камень.

Эта фотография сделана, вероятно, осенью 1920 года, в третью зимовку «Мод». Если телеграф – это связь с большим миром, то фотографии с судна дают представление о времени, застывшем во льду. Ледяной покров стирает грань между сушей и морем: сплошная поверхность начинается от линии побережья и уходит за горизонт. Человек на палубе судна напряженно всматривается вдаль в поисках свободного ото льда пути на север. Согласно архивной информации, на этой фотографии спиной к нам стоит Амундсен. Он смотрит на паковый лед, а одна из ездовых собак, которые были на «Мод», кажется, смотрит на него[13].

Фото. Амундсен на палубе «Мод». 17 июля 1920 г.

* * *

До экспедиции на «Мод» карьера и слава Амундсена долго шли по крутой восходящей кривой. В 1906 году он вместе с экипажем «Йоа» первым прошел Северо-Западным проходом от Гудзонова залива через острова Канадского Арктического архипелага, вдоль северного побережья Канады до Аляски. В 1912 году Амундсен снискал себе поистине международную славу, первым покорив Южный полюс. Он стал всемирно известным первооткрывателем и получил признание за свой научный вклад; взять у него интервью мечтали все журналисты. Им гордилась недавно получившая независимость Норвегия – словом, Амундсен был идеалом, к которому надо стремиться.

Экспедиция на «Мод» вдоль северного побережья Сибири положила конец его успехам. В конце лета 1920 года Амундсен уже понял, что за три года плавания он так и не достиг предполагаемой отправной точки для дрейфа к Северному полюсу. Кроме того, с Амундсеном произошло несколько серьезных несчастных случаев. В конце сентября 1919 года он упал с трапа «Мод» на лед и сломал руку в нескольких местах. Через несколько недель на льдине на него напал белый медведь, сбил с ног и разодрал до крови, прежде чем одна из собак отвлекла медведя, чтобы команда могла его застрелить. В декабре Амундсен отравился угарным газом в построенной им магнитной обсерватории – она была засыпана толстым слоем снега и освещалась внутри бензиновой лампой.

Оставшуюся часть зимы он боролся с болезнью сердца, учащенным пульсом и затрудненным дыханием. Всю жизнь Амундсен был сильным и выносливым человеком, уверенным в себе благодаря хорошей физической форме. Однако в 1919 году ему было 47 лет, и при больших нагрузках возраст уже давал о себе знать. В итоге Амундсен был совершенно выбит из колеи. До конца экспедиции его мучили проблемы с правой рукой, которая стала короче левой после перелома, с глубокими шрамами на спине от когтей белого медведя и с сердцем, которое то и дело шептало ему, что что-то не так.

Тем временем в экипаже нарастало недовольство. Предыдущие экспедиции Амундсена тоже не обходились без конфликтов. Но на этот раз объединяющее всех стремление достичь цели оказалось слабее тенденций к расколу. У команды было достаточно свободного времени, мало дел, чтобы его заполнить, и много алкоголя. Все это подогревало конфликт, члены экипажа все больше и больше действовали друг другу на нервы. Старшие в команде становились угрюмее и обиженнее, младшие – строптивее и грубее. Сам Амундсен по вечерам читал или писал в одиночестве, в то время как остальные проводили время вместе. В конце лета 1920 года стремление пересечь Северный Ледовитый океан все еще не оставляло его, но в письме домой своему брату Леону[14] Амундсен выглядел деморализованным:

«Будь я здароф, я бы и внимания не абратил на фсе эти ниприятности, но, увы, я чуствую сибя так, что фпору первому ехать дамой. Серце у меня не работает как следует, а потому не пазваляет мне много эскапад. Я диржусь изо фсех сил, стараюсь не терять мужества, однако, сам понимаешь, марос, отсутствие солца и огромная ответственность скоро меня доконают»[15].

В последние годы Амундсен начал писать на свой собственный манер, приближенный к устной речи. В какой-то мере это придавало интимности его дневникам и письмам друзьям. Тем не менее, такой способ изложения своих мыслей представляется не совсем корректным. Возможно, эта манера указывает на своенравие Амундсена, его некоторую склонность не признавать общепринятые нормы. В то же время такой способ письма как бы приближает нас к нему, придает дополнительную эмоциональность текстам, где Амундсен откровенно пишет о себе.

В письме Леону Амундсен разоблачил некоторых своих внутренних «демонов»: потерю физической силы, отсутствие прогресса в экспедиции и жизни, потерю контроля над собой и другими, смерть, наконец. Годом ранее Амундсен был счастлив видеть чайку-моевку, летящую с юга, когда приближалось лето, и писал в книге «Северо-Восточный проход», что она «принесла жизнь в это царство смерти»[16]. За несколько лет до Амундсена другой знаменитый норвежец, Фритьоф Нансен, описал застревание в сибирских льдах как «позднюю смерть»[17]. На зимовках его часто одолевали мысли о бесконечности, тишине, запустении и однообразии существования.

Не только Нансен и Амундсен таким образом выражали свои личные представления о застое и предчувствии смерти. Западные писатели и первооткрыватели, описывая полярные регион, тоже часто упоминали слабость, смерть и безумие. Однако они рассказывали также о преодолении сил природы и границ человеческих возможностей. Амундсен в это время, тем не менее, не только предавался мрачным мыслям о застое и смерти: он размышлял о новых формах передвижения на Севере. Еще в 1914 году он, первый норвежский гражданский человек, получил лицензию пилота. Зимой на «Мод» Амундсен начал рассматривать возможность замены судов и саней на самолеты и дирижабли. По воздуху можно преодолеть океаны и континенты за часы или дни, а не за месяцы и годы.

Какот нанялся на судно во время третьей зимовки «Мод», когда она вмерзла в лед в бухте прямо у мыса Сердце-Камень. Незадолго до начала 1920 года[18] Какот получил разрешение на несколько дней покинуть судно, чтобы вернуться в ярангу и забрать Ниту у своих родственников.

Нита

Мы не знаем точно, сколько времени Нита пробыла в яранге, но явно несколько месяцев – срок достаточный, чтобы маленький ребенок почувствовал себя как дома. Семейная яранга чукчей, живших на берегу моря, представляла собой маленький мир, в котором умещалось все самое важное для ребенка: еда, тепло и люди. Когда яранга прогревалась выше двадцати градусов, взрослые раздевались до пояса, а старшие дети могли ходить почти совсем голыми. Промерзший в дороге путник, с уставшими от яркого солнца и ослепительно белого снега глазами, входя в ярангу, оказывался во власти запаха дыма и человеческих тел, душка морских животных, который источали кипящие горшки с едой, желтого света жировых ламп и исходящего от них резкого запаха. В яранге царили жара и влажность, вызывая у людей кашель во сне[19].

Контраст между сухим морозным воздухом улицы и влажной жарой яранги делал свое дело: чукотские дети то и дело простужались и шмыгали носом, а особо слабые серьезно заболевали. А если болезнь распространялась и на взрослых, чукчам приходилось туго – в этом суровом краю шансы на выживание были невелики, а природа в первую очередь уничтожала самых слабых. В 1920 году на северном побережье Чукотки было мало дичи, и возникла угроза голода. Чукчи традиционно гостеприимны, но, когда в яранге не стало хватать еды, оставаться там Какоту стало проблематично. Вероятно, из-за этого он и поехал сначала искать работу, а найдя ее на «Мод», вернулся за дочерью. В то время у нее была экзема, от которой страдали многие чукотские дети, и тело было покрыто язвочками и ранками.

* * *

Инуиты в Гренландии впервые увидели европейские суда в XIX веке. Один из них описал это зрелище так: «…целые деревянные островки, движущиеся по воде на крыльях; там много домов и комнат, в глубине которых множество шумных людей»[20]. Как же четырех– или пятилетняя девочка восприняла то, что увидела на борту этого «деревянного островка»? Мы можем об этом судить по впечатлению, которое производит судно и все, что его окружает, на нас, взрослых. На борту Нита впервые ощутила густой запах дегтя и солярки, услышала треск деревянного корпуса «Мод», когда в него упирались льдины. Все – и чужая человеческая речь, и звуки, издаваемые судном, и незнакомые предметы, окружающие ее, – все казалось ей странным. В этот момент Какот вынул дочь из мехового свертка, в котором она лежала на палубе «Мод» холодным зимним вечером, чтобы передать ее чужому человеку[21]. Страдая экземой, она, очевидно, испытывала сильное неудобство или даже боль от таких прикосновений[22].

В автобиографии «Моя жизнь. Южный полюс» Амундсен рассказывает, как он услышал, что Какот вернулся с дочерью, и вышел на палубу. Он описывает это следующим образом:

«„Где же ребенок?“ – спросил я его. Он указал мне на палубу, где лежал сверток оленьих шкур. „Принеси сюда“, – сказал я. Какот взял сверток и вручил его мне»[23].

До описания этой сцены Амундсен ничего не говорил о Какоте, кроме того, что он некоторое время работал на них, а затем спросил разрешения уехать, чтобы привезти дочь. Не было никаких упоминаний – ни о Ните, ни о соглашениях или переговорах между Какотом и Амундсеном. Описание передачи девочки у Амундсена поразительно короткое: он видит Ниту, заявляет, что хочет взять девочку себе, и получает ее. Как он мог столь резко и категорично, наверное, даже без предварительных обсуждений, высказать подобное желание? И как Какот мог сразу согласиться – казалось бы, без возражений?

Автобиография была написана Амундсеном спустя шесть лет после того, как он забрал Ниту, и мы не знаем, насколько автор точен в своем описании этого события. Неизвестно, была ли его просьба отдать ему девочку столь прямой и категоричной – безо всякой на то видимой причины. Возможно, и Какот не был таким безмолвным. Даты в дневнике Амундсена указывают на то, что передача Ниты произошла не так быстро, как он описал несколько лет спустя в своей книге, в которой он сразу после описания сцены на палубе рассказывает, что норвежцы помыли девочку и коротко остригли, чтобы избавить ее от вшей. В дневнике же Амундсена говорится, что Какот и Нита поднялись на борт 2 января, а о купании и уходе сообщается только через два дня. Передача девочки, возможно, проходила медленнее, сопровождаясь колебаниями и переговорами с Какотом, о чем Амундсену впоследствии не очень хотелось сообщать. Спустя несколько месяцев, когда журналисты захотели узнать, как же это произошло на самом деле, Амундсен ответил, что Какот, похоже, был счастлив избавиться от Ниты[24]. Через полгода друг Амундсена Фредрик Херман Гаде[25] также утверждал, что Какот просто подтолкнул девочку к Амундсену. Он просил «очень искренне Амундсена принять ее в подарок»[26], – сообщил Гаде одной норвежской газете. Чем больше проходило времени после этого события, тем однозначнее и понятнее становилась для Амундсена и его окружения эта ситуация, которую они трактовали в свою пользу.

Писать субъективно явно не в стиле Амундсена. Тем не менее его восприятие передачи Ниты весьма очевидно. В «Моей жизни» он предстает как спаситель из ниоткуда, опекун, пришедший на помощь страдающему ребенку. Амундсен взял Ниту на корабль. Обнаружив большое количество экземных язв по всему телу, он с помощниками из членов экипажа обработал их смесью дегтя и спирта. Через несколько дней лечения раны зажили. Экипаж сшил для Ниты одежду и стал ее кормить.

Амундсен взял на себя ответственность за девочку, избавил ее от голода и истощения, экземы и вшей. В то же время мытье и стрижку маленькая девочка и взрослый мужчина наверняка восприняли совершенно по-разному. Для Амундсена это было обычной гигиенической процедурой, Нита же наверняка испытывала шок. До этого времени она жила в семейной чукотской яранге, освещаемой лишь пламенем очага. В кают-компании «Мод» горел беловатый электрический свет, он проникал через все щели; предметы в этом свете практически не отбрасывали тени и казались плоскими. Девочку окружали незнакомые люди, у некоторых на красно-белых лицах было больше волос, чем у чукчей. Разговоры на непонятном языке, боль в ранах, когда их промывали и накладывали пропитанную лекарствами ткань, – вот первые впечатления Ниты от пребывания на судне.

Амундсен не писал о ее замешательстве и страхе, но Харальд Ульрик Свердруп[27] описывал Ниту в первую ночь на борту как «…крошечную, испуганную, продрогшую девчурку лет пяти, которая совсем потонула в нашем большом камышовом кресле и не осмеливалась ничего сказать, а только смотрела на нас огромными карими глазами»[28].

* * *

Они звали ее Каконита, «маленький Какот», а часто просто Нита. Маленькая девочка среди больших мужчин. Мы не знаем ее настоящего чукотского имени, а норвежцы, похоже, не интересовались им. «У нее было какое-то совсем невыговариваемое имя и поэтому ее прозвали Каконита, в сокращении Нита»[29], – писал Свердруп. Норвежцы стремились к тому, чтобы жизнь девочки на борту «Мод» началась с языковой и культурной «перезагрузки». Свердруп говорил немного по-чукотски, и другие норвежцы тоже знали несколько слов. Но в целом ее жизнь на шхуне, конечно, резко отличалась от той, к которой она привыкла у себя дома.

Норвежцы сделали ей маленькие солнцезащитные очки, миниатюрную версию своих собственных. Она ела вместе с ними, они по очереди мыли ее каждый вечер. Спала Нита в каюте Амундсена. Норвежцы сшили ей одежду: нижнее белье, обувь и варежки, а также комбинезон – цельный костюм из оленьей шкуры с капюшоном на подкладке[30].

На фотографиях, сделанных в первые дни пребывания Ниты среди норвежцев, видно ее подавленное состояние и доброжелательное отношение к ней экипажа. Оправившись от первой встречи с чуждым ей миром на «Мод», она стала живой и общительной девочкой. Нита всегда выглядит подвижной, активной и любознательной – даже на тех фотографиях, где она сидит, позируя. Она крутится на месте, постоянно хочет что-то сказать – словом, она такая, какими бывают все маленькие дети спустя некоторое время после того, как фотограф попросит их посидеть тихо.

Сохранилось большое количество фотографий экспедиции «Мод»; на большинстве из них, сделанных в 1921 году, – Нита. С одной стороны, эти фотографии напоминают те, которые обычно делаются для семейного просмотра. В то же время они предназначались и для широкой публики – для всех, интересующихся экспедицией. Все эти фотографии могли быть впоследствии проданы журналистам, чтобы частично возместить расходы на экспедицию.

Некоторые снимки сделаны на льду: на них Нита – маленькая, энергичная точка на фоне белой пустыни. На одном из снимков она держит шар-пилот, который Свердруп использовал для исследования высоких слоев атмосферы. Выпусти она его – и он исчезнет навсегда. Она понимает: летают не только птицы – есть вещи, сделанные человеческими руками, и их надо крепко держать, чтобы они не исчезли навсегда.

Нита в одежде, которую ей сшили норвежцы. 1921 г.[31]

Нита на палубе «Мод». 1921 г.[32]

Нита с шаром-пилотом. 15 мая 1921 г.[33]

Нита начала учить норвежские слова, разговаривая с носителями языка – и это быстро принесло успех. Амундсен и другие норвежцы общались с ней так же, как и с другими представителями коренных народов полярных регионов. Для них она была экзотическим и забавным персонажем, но в то же время предоставляла совершенно новые возможности для человеческого общения. Амундсен, проявляя заботу о ней, получил шанс восстановить контроль над обстановкой на шхуне. Так разрядилась царившая на «Мод» последнее время атмосфера безысходности и конфликтности. И это положительное событие – безусловная заслуга Ниты.

Когда Ниту взяли на борт, дневник Амундсена наполнился записями о ней. Записи эти быстро приобрели эмоциональный оттенок, они контрастировали с объективными заметками о погоде, ледовой обстановке и других практических вещах, поскольку маленькая девочка выделялась среди мужчин на корабле. Кажется, эти двое быстро привязались друг к другу. В дневнике Амундсена говорится, что он заставил Ниту называть его «бета-папа». Харальд Ульрик Свердруп также записал свои впечатления от этого времени и подчеркнул близкие, почти семейные, отношения, установившиеся между Нитой и Амундсеном. В качестве иллюстрации Свердруп рассказал забавную историю:

«Трогательно было наблюдать ту привязанность, которую она выказывала по отношению к капитану Амундсену. Он имел обыкновение каждое утро совершать трехчетвертичасовую прогулку, и всякий раз маленькое, закутанное в меха существо ковыляло позади него. Но у Ниты дело продвигалось не так быстро, так что когда Амундсен возвращался, он встречал ее недалеко от дома, и они являлись на борт, держа друг друга за руки».[34]

В этой истории показана Нита, которая так нравилась норвежцам: маленькая, живая и обаятельная. Но в предыдущей жизни ее постоянно бросали: сначала Какот оставил ее в семейной яранге и отправился искать работу, а затем и вовсе отдал на «Мод». Когда Амундсен утром впервые – до того, как их прогулки стали ежедневным ритуалом – ушел на лед и не подождал ее на обратном пути, она решила, что ее опять бросили. Поскольку впоследствии он всегда возвращался за Нитой, брал за руку, а она ждала на льду и принимала его руку, можно на эту ситуацию посмотреть глазами Свердрупа – как на историю трогательного воссоединения. Но в представлении Ниты Амундсен, каждый раз, уходя на лед, все равно покидал ее.

Отношения между Нитой и Амундсеном, по сути, символизировали отношения между норвежцами и коренными северными народами в целом: в равной степени в них были и дистанцирование, и близость, и взаимность, и зависимость.

У Ниты было круглое лицо, большие щеки, узкие глаза и совершенно черные волосы. «Она забавный маленький ребенок, жутко некрасивый, ужасно непослушный, но безумно смешной. Мы соревнуемся, чтобы побаловать ее»[35], – здесь искренность Амундсена смешивается со снисходительностью. Много лет назад во время экспедиции по Северо-Западному проходу Амундсен писал об одном инуите, что «длинные черные волосы, спускавшиеся до плеч, темные глаза с открытым честным взглядом делали бы его красавцем, если бы не широкое лицо и не большой рот, которые на наш европейский вкус нарушали эту красоту»[36]. Амундсен и другие норвежцы были склонны оценивать внешний вид аборигенов Севера по некоей шкале: от «несколько привлекательного» до «совершенно уродливого». Их описания коренного населения постоянно представляют собой поразительную смесь признания и снисходительности, сочувствия и антипатии. Норвежцы были впечатлены их знаниями о природе, но в то же время добавляли, насколько тяжко, на их взгляд, чукчи усваивали абстрактные понятия и новейшие научные знания.

Иногда казалось, будто норвежцы сами чувствовали эту двойственность, как, например, в описании посещения жилища инуитов Годфридом Хансеном[37] «Но что я должен сказать об этих невежественных и первобытных народах, которые не только давали нам, незнакомым людям, еду и приют бесплатно, но также кормили мясом, салом или рыбой наших собак»[38].

Снисходительность норвежцев по отношению к местному населению вовсе не означала, что они чувствовали себя здесь хозяевами положения. Природа в Сибири была домом для коренных жителей, у них были предпосылки к ее освоению, чего не хватало норвежцам на «Мод». Идя Северо-Восточным проходом, они были вынуждены покупать продукты и шкуры у коренного населения, получать информацию о состоянии погоды и наличии телеграфных станций. Наладить контакт было важно с практической точки зрения, но не только: норвежцы получали возможность пообщаться с кем-то, помимо своих товарищей из экипажа. Они наблюдали за местными жителями – украдкой или в открытую, – чтобы понять, чем обычаи и навыки аборигенов отличаются от их собственных. Они видели, например, что коренные жители проверяют состояние снега, прежде чем отправиться в путь на упряжках, или остроту лезвия ножа так же, как это делают жители Северной Норвегии. Норвежцам порой казалось, что с аборигенами можно достичь взаимопонимания – хотя бы на таком уровне, что можно посмеяться вместе с ними над чем-то общим. Вдали от дома неожиданно возникает сильное чувство близости к незнакомцу, которое, однако, нередко соседствует с превосходством, снисходительностью, а иногда и с презрением.

* * *

Когда Какот впервые приехал на «Мод» осенью 1920 года в поисках работы, один торговец, знакомый с ним, предупредил Амундсена, что тот ленив и не отличается большими способностями. Но на Амундсена это не произвело никакого впечатления. Похоже, он был доволен Какотом, который рубил дрова, мыл посуду и в конце концов научился готовить. Он обзавелся собственной каютой, работал вместе с норвежцами, ел с ними и охотился. Они пытались научить его арифметике и письму, но безуспешно. Свердруп, видя, как Какот борется с незнакомыми знаками, решил, что чукчи в принципе не способны ни читать, ни считать.

В середине февраля 1921 года Какот попросил разрешения отправиться на материк, чтобы найти новую жену. Амундсен согласился и отправил его с подарками для избранницы. Вероятно, вопрос с «невестой» было заранее решен, потому что уже на следующий день Какот вернулся и сообщил, что его новая чукотская жена вскоре приедет на «Мод». Она пробыла на борту «Мод» около трех недель, но потом покинула судно вместе с Какотом. Амундсен написал об этой женщине только то, что она была работящей, а затем с юмором прокомментировал физическое различие между супругами. Должно быть, она была самой высокой и крупной чукотской женщиной, которую он когда-либо видел, в то время как Какот был маленьким и тщедушным. Его попытка как-то закрепиться в жизни независимо от норвежцев была воспринята ими весьма снисходительно.

Некоторые формулировки в описаниях норвежцев указывают на то, что они жалели Какота. «Заморыш», – писал Амундсен о низкорослом Какоте[39]. По словам Свердрупа, Какот изрядно поскитался перед тем, как попасть на «Мод». Он не ходил с остальными на охоту во льды, не имел никакого имущества. Свердруп подумал, что Амундсен взял Какота на борт из жалости. Верно последнее или нет – не известно, но есть много указаний на то, что Какот – и, следовательно, Нита – до появления на «Мод» влачил жалкое существование одинокого скитальца, частично находящегося за пределами чукотской общины. Да и во время своего пребывания на борту Какот дистанцировался от общества, несмотря на то, что жил бок о бок с норвежцами, – и было бы несправедливо утверждать, что они плохо с ним обращались. Он так и не выучил больше пары слов на норвежском, да и норвежцы плохо знали чукотский. Команда, кажется, любила Какота за его общительность, но нельзя сказать, что он был безоговорочно принят ею в свою среду и всеми уважаем.

Какот. 19 апреля 1921 г.[40]

Возможно, постоянная жизнь одной ногой вне общины может объяснить, почему Амундсен позже писал, что «Какот, действительно, казался мне каким-то грустным»[41]. Помещенная здесь фотография Какота была сделана на борту «Мод» в апреле 1921 года. Прошло около четырех месяцев с тех пор, как Амундсен взял под опеку Ниту. Какот остался на корабле. Он был юнгой, поваром и разнорабочим, но уже не был отцом.

Камилла

Вдоль побережья Чукотки простирался санный путь. По нему ездили все: оседлые береговые и кочующие оленные чукчи из континентальной части Чукотки, русские и западные торговцы, взрослые и дети. Путь проходил то по равнинной открытой территории, то по горному району, где скальные массивы, как мыс Сердце-Камень, возвышались над водой. На плоском ландшафте следы тянулись по гальке, окруженной льдом, и дальше по узким песчаным косам. Затем дорога вела в горы и вглубь континента, через толщи вечного снега, прежде чем снова спустится к морю. Зимой важно было держаться санного следа: резкий порыв метели – и он исчезал. Некоторые ехали коротким путем по морскому льду, который формировал причудливый узор из ломаных линий и торосов. Однако путешествовать легче было в короткие летние месяцы, поскольку впечатанные в землю следы не исчезали годами и указывали дорогу путнику[42].

Чукчи обитали в этих местах с каменного века: оленеводы-кочевники из внутренних частей полуострова и оседлые береговые чукчи в районах, где проходила санная трасса. Чукчи всегда стояли особняком, их язык совершенно отличался от языка как соседних азиатских народов, так и инуитов, живущих в районе Берингова пролива. Когда русские, начиная с XVII века, стали всерьез интересоваться полуостровом, для чукчей началось новое время. Это был период не только военных столкновений с пришельцами, но и относительно мирного сосуществования, в котором было место и для торговли. Лучшей защитой чукчей во время русской колонизации была сама их земля – настолько пустынная и отдаленная, что из Москвы было трудно ею управлять. Береговые чукчи жили по всей территории вдоль Северного Ледовитого океана небольшими поселениями, состоящими из семейных яранг. Эти семьи могли собираться в группы, но при этом никак не были организованы. В начале XX века им приходилось считаться с властью русских лишь в немногих небольших поселениях Чукотки, но в остальном они сами управляли своей жизнью и не подчинялись никаким царским указам и распоряжениям. Когда «Мод» вмерзла у мыса Сердце-Камень, Чукотка была частью России по большей части номинально[43].

При этом побережье Чукотки и территория, прилегающая к Берингову проливу, были в то время местом встречи многих народов, культур и языков. По санной трассе путешествовали не только береговые чукчи и оленные из внутренних частей полуострова, но также русские и западные торговцы. В этой сложной местности, суровых природных условиях санная трасса – лучшее место встреч с целью торгового обмена. Сюда приходили оленные чукчи с мехом и кожей. Береговые же привозили с собой кости и усы китов, моржей и, реже, мамонтов. Торговцы путешествовали по санной трассе между факториями и привозили чай, сахар, табак, оружие и консервы. Иногда заходили морские суда – искали и находили здесь людей для работы. Все собирались в деревянных домиках и палатках, по вечерам сидели при свете и густом жаре от жировых ламп, слушая завывания ветра снаружи. Общение проходило на смеси разных языков: английского, русского и чукотского, или же при помощи жестов и мимики. Потом делились пеммиканом и печеньем, которые приносили торговцы, или ели чукотскую еду: рыбу, мясо тюленей, моржей, оленей. Можно сказать, что вдоль санной трассы сформировалась некая особая культура гостеприимства. Если приходили незнакомцы, то им давали еду и жилье, не прося ничего взамен, кроме новостей: где в этом районе находятся торговые суда, как прошла великая война в Европе, какими людьми на самом деле были большевики, захватившие в последнее время власть на западе в больших городах.

«Западными» на Чукотке называли людей, прибывших издалека; некоторые из них были выходцами из Скандинавии, другие – из Великобритании, Канады и с Аляски. C конца XIX века их сюда привлек китобойный промысел, позже – добыча золота и перспективы торговли. Ближайший помощник норвежцев на Чукотке был родом из Австралии. Кларендон Колсон Карпендейл, которого все звали Чарли[44], в молодости уехал из дома и принял участие в англо-бурских войнах в Южной Африке. Затем он услышал о золотой лихорадке в районе города Ном на Аляске и отправился туда в первые годы ХХ века. Чарли оказался в потоке предприимчивых и неугомонных людей, следовавших в приступе золотой лихорадки на север американского континента, к Клондайку, а затем к Ному. Немногие разбогатели – Карпендейла среди них не было. Он оказался в числе тех, кто, посмотрев на запад через Берингов пролив, подумал, что на Чукотке тоже может быть золото.

Золота не нашлось, но торговые возможности оказались хорошими. Чукчи и инуиты, жившие в районе Берингова пролива, нуждались в товарах, которые чаще всего поступали от западных торговцев, перешедших через пролив. Чарли Карпендейл обосновался на мысе Дежнева. Он стал гражданином России и основал здесь свой торговый бизнес.

Чарли был одним из тех, кто сделал районы, прилегающие к Берингову проливу, местом встреч представителей разных северных народов в начале ХХ века. Здесь протекла смешанная, мультикультурная[45], жизнь. На мысе Дежнева Карпендейл женился на чукчанке Пангае Тонаник, которую все звали Джесси. «Продуктами» их встреч, местом которым был Берингов пролив, были девять детей. Им дали «западные имена»: Ирма, Лео, Эва, Молли, Джон, Лили, Милли, Лола и Камилла Карпендейлы.

* * *

Зимой члены экипажа «Мод» много раз ездили в дом Чарли Карпендейла на мысе Дежнева, а также поддерживали с ним письменную связь. Он помогал норвежцам, поставляя им припасы, новых собак и корм для них, использовал свое влияние в районе, чтобы помочь членам экипажа во время путешествия, и заказывал для них зимнюю одежду. Для норвежцев Карпендейл был идеальным контактом: достаточно европеизированный, чтобы общение было легким и равным, и в то же время местный богатей, обладающий связями и авторитетом у местного населения. Карпендейл находился в центре отношений оленных и береговых чукчей, моряков, погонщиков упряжек, мастеров и безработных всех этносов и национальностей.

Кончилось тем, что норвежцы выменяли у Карпендейла не только товары и услуги, но и дочь. Камилла прибыла на «Мод» 19 апреля 1921 года, после заключения соглашения между ее отцом и Амундсеном, в котором последний гарантировал, что Камилла получит западное образование. Она также должна составить «компанию для дочери Какота» – писал Амундсен в дневнике[46]. Он кратко описал, как видит их будущее: «Подумываю отправить ее домой с Каконитой, чтобы обеим дать хорошее образование».

Камиллу на «Мод» вез на нартах многолетний помощник Амундсена Оскар Вистинг[47]. Позднее он опубликовал автобиографию, в которой рассказывает о встречах с местным населением во время своих поездок на мыс Дежнева. Вистинг подробно писал о продовольствии, о непогоде, о телеграфе и необходимости до него добраться, об обычаях и образе жизни чукчей. И тем более поразительно, что он не упоминает Камиллу – но это вовсе не означает, что ее появление на судне было незначительным событием. Скорее всего, Камилла составляла лишь часть более крупного обмена между норвежцами и Карпендейлом. Эта сделка была выгодна обеим сторонам. Амундсен искал компанию для Ниты – кого-то, кто мог бы исполнять роль ее старшей сестры и помощницы. Хотя Карпендейл был состоятельным торговцем, он все же воспользовался случаем, чтобы уменьшить свои траты на содержание и воспитание девятерых детей. Плохой улов означает голод среди чукчей и низкие доходы торговцев. А если при этом у торговцев много детей, то отсылать их к чужим людям было общепринятой практикой.

Как Камилла пережила отлучение от родителей, мы можем судить по описанию дружной семьи Карпендейла, сделанном Оскаром Вистингом:

«Карпендейл женился на туземке, и их брак самый идеальный из всех, которые я видел. Я не сомневаюсь, что он ее невероятно ценил, и на это у него также была веская причина. ‹…› Когда я появился у них, он перешел к ней и детям, и я никогда не видел более прекрасных отношений, чем те, которые царили между ним и его детьми. Они любили его больше всего на свете».[48]

Камиллу забрал из любящей семьи чужой человек – с тем, чтобы о ней позаботился еще один человек, которого она тоже не знала. Не понятно, знала ли Камилла, что поедет в Норвегию, и сказали ли ей, когда она вернется в семью. Когда Камилла села в собачью упряжку Вистинга, чтобы отправиться на «Мод», прочь от знакомых мест на мысе Дежнева, она, по крайней мере, знала, что покидает привычную жизнь и едет на встречу с новой…

Со времени путешествия Ниты и Какота стало теплее. Был апрель, температура постоянно менялась, и весь санный путь вдоль побережья покрылся тающим снегом. Ехать было тяжело, здесь и там образовались соленые лужи на льду, и погонщику приходилось их объезжать. Весенний пейзаж в Арктике на первый взгляд кажется таким же однообразным и неизменным, как и зимой. Белый снег также плотно лежит на земле между черными горами, серый лед грудится в море. Но если внимательно присмотреться, то можно увидеть, что на самом деле природа просыпается. Ледяные кристаллы поблескивают на солнце и тают, под снегом журчат ручьи. С гор, вдающихся в море, доносятся крики гаги и баклана, с долин то и дело – крики гусей. Далеко в замерзшем море раздаются треск, хруст и глухой шум от разламывающегося и приходящего в движение льда.

Вдоль дороги, идущей по побережью, начинает появляться трава. Однако все еще достаточно холодно, и по утрам зелень кое-где покрывается полупрозрачным белым слоем инея.

* * *

Камилла, должно быть, была крупной для своего возраста девочкой. Ее кожа темнее, чем у Ниты, а черты лица более европейские. Она «милая девочка, тихая, спокойная и довольно хорошенькая», – писал Амундсен в дневнике. В то время люди с Запада по-разному относились к чистокровным аборигенам и к полукровкам[49]. В глазах норвежцев, похоже, было плюсом, что у Камиллы более европейская внешность, чем у Ниты. И все же они не фотографировали ее с таким рвением, как Ниту. Хотя внешность, сочетающая в себе черты разных этнических групп, и считается более привлекательной, европейцев больше интересовали чистокровные представители коренных народов – им они казались пришельцами из другого мира.

Можно найти лишь несколько фотографий Камиллы времен ее пребывания на «Мод». На двух фотографиях, возможно сделанных в один и тот же день, она изображена в одежде, которую, вероятно, привезла с собой.

Камилла Карпендейл на «Мод». 1921 г.[50]

Камилла похожа на тихую и послушную девочку, которую Амундсен описал в дневнике. Кажется, что она может долго сидеть в одном положении, пока кто-нибудь не разрешит ей встать. Вряд ли эти две фотографии были сделаны одновременно, поскольку на одном снимке Камилла в рукавицах, а на другом – нет. Тем не менее она остается в той же позе, с тем же выражением лица. Эти снимки, расположенные рядом, создают впечатление, что Камилла сидит неподвижно перед камерой, как послушный ребенок терпеливо сидит во время осмотра в кабинете врача. На обеих фотографиях ее взгляд отстранен, все мысли она держит в себе.

Часто по фотографиям сложно понять: каковы эмоции изображенного человека? О чем он думает в момент съемки? Если мы видим крупный план, к примеру, руки или ноги, нам интересно, как выглядит тело человека, не попавшее в кадр. Если же мы видим его лицо, нас интересуют переживания и чувства, которые должны скрываться за этим лицом. Один эпизод фильма, в котором герой скрывал свои сильные эмоции, теоретик кино Бела Балаш прокомментировал весьма двусмысленно: «По выражению его лица мы ясно видим, что в его лице есть что-то, чего мы не можем увидеть»[51]. На приведенных здесь снимках Камилла вдвойне закрыта для нас: во-первых, мы ее совсем не знаем, а во-вторых, она полностью отстранена. Кажется, что на одной из фотографий она смотрит на нас, но при этом ее взгляд обращен внутрь, а может, и назад, в прошлое.

На втором снимке из-за спины Камиллы выглядывает ездовая собака, словно дух, проявившийся на одной из старых фотографий, сделанных во время спиритического сеанса, – фигура, ставшая вдруг видимой, после того как пленка проявлена и снимок отпечатан.

* * *

Весной 1921 года Амундсен решил, что экспедицию следует разделить. Он хотел проехать с девочками через Чукотку, Берингов пролив в Ном на западе Аляски, а оттуда в Сиэтл. «Мод» же должна была отправиться на ремонт в Сиэтл, когда корабль освободится ото льда. Позже девочкам предстояло отправиться в Норвегию. Амундсену не терпелось войти в контакт с внешним миром, у него были планы, которым он должен был следовать, его ждали люди, с которыми можно было эти планы обсудить.

Камилла и Нита

В дневнике Амундсена почти ничего не рассказывалось о Камилле за тот месяц, который прошел со времени ее появления на борту «Мод» и до его путешествия с девочками к Берингову проливу[52]. Точных сведений нет, но, возможно, в то время она жила то на «Мод», то с семьей на мысе Дежнева. Похоже, довольно быстро между Камиллой и Нитой возникло распределение ролей, которое можно объяснить их разными характерами: Амундсен описывал Ниту как дикую и живую, а Камиллу как тихую и послушную[53]. Камилла, кроме того, выступала в роли «запасной» старшей сестры Ниты, и такая ответственность не могла не сказаться на ее поведении. Не надо забывать, что Камилла, по сравнению с Нитой, была совершенно новенькой на «Мод». Очевидно, что для нее, как и для Ниты, это тоже был знаковый момент: новый мир на корабле, незнакомые люди и совершенно чужой язык, который предстояло выучить. В то же время переход в совершенно иную бытовую и языковую среду в период между детством и отрочеством воспринимается совершенно по-другому, нежели в возрасте Ниты. Камилла, в отличие от нее, уже могла понять, что, попав в норвежский мир, она одновременно теряет предыдущий. Тот, который она знала, ей пришлось покинуть. Тот, в котором ей предстояло теперь жить, казался горой, которую она должна была покорить. Неудивительно, что она была тихой.

В это время Амундсен, кроме того, не был столь эмоционально увлечен ею, как Нитой. Прибыв с девочками на американский континент, он отправил письмо своему другу Фредрику Херману Гаде и рассказал о том времени, когда «Мод» вмерзла в лед у мыса Сердце-Камень. Письмо не сохранилось, но Амундсен, видимо, много раз упоминал Ниту, потому что в ответном письме Гаде был удивлен, что у Амундсена «появилась дочь»[54]. В другом письме от 1921 года Амундсен писал о своих планах относительно девочек:

(Камилле) я думаю дать такое абразавание, штобы лет черес пять, когда она вирнёца дамой, она умела памочь сваим соплеменникам. Ф первую очиредь необходимы чистоплотность и понимание. Она очень смышленая, бес труда фсему выучица. Фторая – Каконита – «моя собственная малышка». ‹…› На фсем свете не сыскать девачки прелесней. Она для меня совершенно как родная дочка и дамой никогда не вернёца.[55]

Каумалло, Талурнакто, Тоннич, Маниратча

Почему Амундсен взял на себя заботу о Камилле и Ните, что побудило его перевезти их через весь земной шар в Норвегию? В самой полной и достоверной на сегодняшний день биографии Амундсена Тур Буманн-Ларсен[56] пытался объяснить это особенностями характера Амундсена. Буманн-Ларсен исходил из того, что Амундсен близким отношениям чаще предпочитал полярные исследования. Он отправлялся в очередные путешествия, одновременно дистанцируясь от новых любовниц и все больше и больше ссорясь с семьей. По словам Буманн-Ларсена, это сделало его одиноким, но затем появилась Нита и восполнила его потребность в человеческой близости: тепло детского сердца растопило лед в сердце знаменитого полярника[57].

Эта идея может показаться привлекательной, если бы не одно «но». Амундсен был довольно типичным западным «альфа-самцом» начала ХХ века: уделял приоритетное внимание своей карьере, мог быть деспотичным и не заботиться о семье. Взяв девочек на шхуну, он не только стремился скрасить свое одиночество и унять боль в сердце. Он долгое время был увлечен идеей переселения коренных жителей арктического побережья в Норвегию. Нита и Камилла – не первые, на ком он эту идею реализовал.

* * *

Первыми были инуиты Каумалло, Талурнакто, Тоннич и Маниратча. Амундсен встретил их во время плавания на «Йоа» по Северо-Западному проходу в 1903–1905 годах из Гудзонова залива на востоке Канады до Аляски. Тогда, как и впоследствии на «Мод», экипаж «Йоа» постоянно контактировал с коренными народами. Инуиты приходили на корабль, чтобы обменять кожу и меха на металл и дерево, или просто из любопытства, а иногда и попросить милостыни. Норвежцам, со своей стороны, временами требовалась помощь в работе. Кроме того, экипажу, отправлявшемуся в неизведанные земли, было удобно иметь на судне инуита, который может общаться с местными жителями. По словам Амундсена, инуиты, которых они взяли на борт, сами согласились отправиться в Норвегию, а норвежцы хотели, чтобы те пообщались с лингвистами, рассказали о различных аспектах своей жизни, а затем вернулись в Канаду.

Первым кандидатом на такой переезд был Каумалло, мальчик-инуит лет десяти, которого Амундсен взял на борт «Йоа» на короткое время в 1904 году. Каумалло был сиротой и страдал несколькими заболеваниями, включая ревматизм. Вначале он получил то же лечение, что и Нита семнадцать лет спустя. Его вымыли и остригли, дали новую одежду, еду и собственную койку. Но желудку Каумалло было трудно привыкнуть к новому рациону, поэтому его посадили на диету из овсянки. «Он очень обиделся, – писал Амундсен. – И в конце концов он отказался есть. Создалась такая обстановка, что мне не оставалось ничего иного, как только отправить его снова на берег. На другой же день он опять был такой же чумазый и страшный, как и раньше»[58]. Это все, что Амундсен написал о Каумалло, который поднялся на борт и исчез менее чем через одну страницу в книге Амундсена «Плавание Северо-Западным проходом на судне „Йоа“». Его отстраненные записи об этом инуите мало напоминают полные теплоты воспоминания о Ните.

После Каумалло были Талурнакто и Тоннич. Амундсен описывает их подобным образом: они попали на борт, потому что были среди инуитов, интересовавшихся норвежцами. Затем они захотели отправиться в Норвегию, но вскоре, по словам Амундсена, потеряли мотивацию; при этом о причинах этого он пишет мало и расплывчато, за исключением одного случая, который, тем не менее, вызывает больше вопросов, чем ответов. По словам Амундсена, Талурнакто передумал ехать в страну белых людей, когда норвежцы показали ему фотографии с недавней англо-бурской войны в Южной Африке[59]. Вероятно, сцены насилия, увиденные им на фотографиях, настолько напугало Талурнакто, что он подумал, будто белые собираются его убить. Хельмер Хансен, в свою очередь, объяснил это тем, что норвежцы передумали брать Талурнакто с собой. Должно быть, они отговорили его от поездки, сказав, что из него могут сделать чучело, как из животного, если он приедет в Норвегию.

Последним инуитом, которого Амундсен взял на борт «Йоа», был семнадцатилетний Маниратча. Похоже, у него с Амундсеном установились самые близкие отношения. Мы ничего не знаем о происхождении или биологической семье Маниратчи. По словам Амундсена, он жил с приемным отцом-инуитом, который согласился отдать его за напильник и старый нож. Когда Маниратча поднялся на борт, его также вымыли, обработали средством от вшей и одели в старую норвежскую одежду. «С первой же минуты Манни завоевал сердца всех», – писал Амундсен о Маниратче[60]. Его прозвали Манни. Он прожил на «Йоа» всю зиму, ходил в норвежской одежде, научился обращаться с винтовкой, проводил уборку судна, рубил дрова и носил воду. Одетый как норвежцы, он вместе с ними посещал племена инуитов, играл с членами экипажа «Йоа» в карты, учился у них обращаться с часами, простужался и болел вместе с ними. Амундсен охарактеризовал его как веселого и доброго юношу. Вероятно, весной 1905 года Маниратча снова стал подумывать о возвращении к инуитской жизни. Некоторое время он жил вдали от «Йоа», но все же вернулся назад.

Планы Амундсена привезти с собой Маниратчу в Норвегию были трагически сорваны. 21 июля 1905 года «Йоа» находилась у острова Гершеля[61] в море Бофорта, недалеко от границы между Аляской и Канадой. Пролив между южным берегом этого голого плоского острова и материком в начале лета освобождается ото льда. В это время здесь пролетают стаи уток, направляясь к летним гнездовьям. Маниратча в тот день рано покинул «Йоа», чтобы поохотиться на птиц на парусной лодке в проливе – в последний раз его видели стоящим в лодке недалеко от судна. Видимо, Маниратча попал в шторм, а поскольку он, как и большинство инуитов того времени, не умел плавать, его участь была предрешена.

Когда Маниратча утонул, «Йоа» оставалось всего несколько дней пути до Аляски и завершения путешествия через Северо-Западный проход. «Для всех нас было тяжелым ударом потерять так Манни… – написал Амундсен в „Плавании Северо-Западным проходом“. – Мы все полюбили мальчика, и нам очень хотелось привезти его с собою в цивилизованный мир и посмотреть, что может там из него выйти»[62]. Эти слова Амундсена можно воспринимать двояко. С одной стороны, заявление о теплом человеческом отношении к инуиту напоминает его более поздние записи – сначала о Ните, а потом о Камилле. Вместе с тем очевидно, что речь идет о некоем эксперименте на людях.

После смерти Амундсена делались мало доказательные заявления о том, что во время экспедиции на «Йоа» у него были отношения с инуитками, в результате которых даже родились дети[63]. Контакты Амундсена с коренными народами временами оставляли желать лучшего – и не из-за личных отношений. Все же это безжалостно: брать инуитов на борт, позволять им жить там какое-то время, имея в планах приобщить их к цивилизации, а затем постоянно заменять их новыми. Амундсен был далеко не единственным, кто считал западное воспитание привилегией, в то же время рассматривая его как своего рода научный эксперимент. Такие представления были вполне типичны для эпохи колониализма начала XX века. Представители западных цивилизаций были уверены, что их общество более развито, – и это давало им право, полагали они, переселять аборигенов и наблюдать за их адаптацией со стороны.

* * *

Решение Амундсена взять Ниту и Камиллу, следовательно, было результатом представления о том, что жить в Норвегии и ходить там в школу – очевидная привилегия для девочек. В этом выражалась его сильная вера в буржуазное воспитание и социальную адаптацию. Идеалы такого воспитания много обсуждались в обществе того времени. В XIX веке считалось, что любовь своих родителей дети должны заслужить. Для этого им надо быть добропорядочными, прилежными и послушными, неприхотливыми и самодостаточными, не жаловаться по пустякам. В начале ХХ века представление о добропорядочном ребенке изменилось: он должен был быть, помимо всего прочего, крепким и энергичным. Цель воспитания – вырастить здорового, выносливого ребенка, чтобы он мог выдержать все, что выпадет ему в жизни. Понятно поэтому, что Амундсен считал вполне оправданным свое решение забрать детей у биологических родителей и перевезти их на другой конец земли. Он стремился сделать так, чтобы они стали такими же, как он сам: неприхотливыми, сильными и стойкими.

В период между двумя войнами детские психологи стали активно пропагандировать другой подход: идеальный ребенок – это счастливый ребенок. Ник Ваал[64] в 1937 году написала: «Все мы, у кого есть дети, несомненно, от всего сердца хотим, чтобы дети выросли в более счастливых и психически здоровых людей, чем наше поколение»[65]. Такое представление о воспитании детей в межвоенный период было не столь распространено, как сегодня, когда стало уже привычным. Современным родителям важно, чтобы ребенок был психически и эмоционально устойчив и соответствующим образом строил свои отношения с другими людьми. Требование эмоциональной близости с ребенком делает обязательным и физическое присутствие взрослого рядом. Крепких и сильных детей легче отослать из дома; детей же, которые должны быть счастливыми, нужно держать рядом.

Амундсен был человеком межвоенного периода еще и потому, что он жил где-то между традиционной верой в добропорядочного и крепкого ребенка и идеей о том, что дети должны быть в первую очередь психически здоровыми, как выразилась Ник Ваал. Ежедневная забота, которую он проявлял к Ните и Камилле на борту «Мод», свидетельствует о его желании сделать их счастливыми и любимыми. Похоже, он любил Ниту, что легко понять по нескольким простым признакам: у него теплело на душе, когда он ее видел. Он был счастлив, когда была счастлива она. Он чувствовал ее любовь и то, как она на него влияла.

Принятие Амундсеном Ниты под свою опеку в 1921 году – это история о том, как эмоциональная связь между ними быстро развивалась и крепла. Через шесть недель после того, как она взошла на борт, Амундсен написал в дневнике об успешном сватовстве Какота. Его намерение завести новую жену означал, что у Ниты, скорее всего, появится мачеха. Этот эпизод, возможно, подтолкнул Амундсен впервые письменно заявить, что он намеревается удочерить Ниту. Он объяснял это любовью, причем такого рода, что ему невыносима была мысль о разлуке:

«Я палюбил её и ни хател бы видеть на папечении мачихи».

Я очинь люблю её, а ана миня

После это в дневнике были такие же очевидные выражения любви:

«Каконита – мая малинькая приемная дочь – типерь полнастью предана мне. Я думаю, ана любит „бета-папу“».[66]

Особый фонетический стиль письма Амундсена может показаться странным, когда он пишет о снаряжении для нарт или измерениях температуры, но такое «детское» письмо производит впечатление интимности и откровенности, когда он упоминает Ниту:

«Я очинь люблю её, а ана миня».

Амундсен покинул «Мод» вместе с Нитой, будучи эмоционально привязанным к ней. Такие же отношения впоследствии сложились у него с Камиллой. Эмоциональная связь между людьми – вполне реальная, однако уязвимая под влиянием внешних обстоятельств сила. Когда Амундсен отправился с девочками по всему миру, он также подверг испытанию и связь между ними.

Часть 2

Переезд

Миник, Хелена и Айло

Днем 27 мая 1921 года Нита, Оскар Вистинг и Руал Амундсен покинули «Мод» и отправились на восток по санной трассе в сопровождении эскимоса и русского торговца. Вокруг мыса Сердце-Камень лежал густой туман. Ехать было тяжело, из-за весенней распутицы между торосов образовались лужи. Амундсен сидел в нартах и держал Ниту обеими руками, чтобы она не упала в соленую ледяную воду. Ночью путешествие продолжилась – она спала в его объятиях. Туман сопровождал их почти сутки до самого конца пути. На подходе к мысу Дежнева установилась теплая и солнечная погода. В то же самое время Камилла, вероятно, гостила у своей семьи – согласно дневнику Амундсена, Вистинг отвез ее туда за несколько недель до начала путешествия на восток. Камилла, Нита и Амундсен должны были вместе пересечь Берингов пролив, отправиться в Ном, а затем в Сиэтл. Там они собирались встретить остальную команду, следовавшую на «Мод»[67].

Мыс Дежнева. Амундсен уже третий год подряд вынужден был наблюдать здесь за тем, как Северный Ледовитый океан постепенно приходит в движение. Весна начала разрушать прочный ледяной панцирь. В мелководном проливе ветер и течение взад и вперед гоняли серые льдины, которым море придало причудливые формы. Льдины были узкие книзу и широкие кверху, поскольку лед тает быстрее у поверхности воды. Было важно выбрать время для переправы через Берингов пролив, когда дует умеренный ветер, а море достаточно свободно ото льда. Мыс Дежнева, раньше называвшийся мысом Восточный[68], расположен всего в восьми милях от самой западной оконечности Аляски. Тем не менее в начале прошлого века частые штормы и неустойчивая ледовая обстановка делали возможным переход через пролив только летом. С мая начинались серьезные переправы на плоскодонных судах, которые могли пересечь пролив в промежуток между двумя штормами.

Нита и Камилла знали лишь, что они должны по морю отправиться в новую страну – вряд ли они знали какие-то детали будущего путешествия. Возможно, им более или менее подробно объяснили, что их путь лежит через Берингов пролив, через большие города, через новый океан – и в итоге приведет их в неизвестную им страну, в Норвегию. Наверняка кто-то рассказывал им о поездах, пересекающих американский континент, и об огромных пассажирских пароходах, бороздящих Атлантику. Вряд ли они поняли что-то – кроме того, что их путешествие будет очень далеким и очень долгим. Они представляли свое будущее в стране где-то за горизонтом, как и все дети, не обременяя себя мыслями, что же в итоге их ждет.

В 1837 году два десятилетних мальчика из королевской семьи в Ашанти[69] были переданы нидерландскому посланнику. Им предстояло получить образование в Европе, о которой они ничего не знали. Артур Жапен в своем романе[70] описывает мальчиков так: они были удивительно спокойны, когда голландцы вывезли их из Ашанти, несмотря на то, что вся их привычная жизнь оставалась позади. «Путешественник всегда на шаг опережает собственные эмоции, – комментирует Жапен. – Новые впечатления затмевают беспокойство о том, что было покинуто»[71][72].

История мальчиков из Западной Африки свидетельствует о том, что у Ниты и Камиллы были своего рода товарищи по всему земному шару – дети других коренных народов со схожими судьбами, которым тоже приходилось совершать длительные путешествия. Трое детей из северных регионов, которые жили примерно в то же время, что и Нита и Камилла, позже описали историю своего переселения.

* * *

«Я жил в маленьком иглу с отцом. Моя мать умерла, и у меня не было братьев и сестер, поэтому я очень любил своего отца, а он – меня. Он обещал сделать мне маленький каяк, когда я вырасту, и купить нож, когда вернутся торговцы. Он и другие люди увидели большой корабль, когда тот был далеко в море, и отправились к нему на каяках. Я стоял на берегу и смотрел. Вскоре лейтенант Пири и белые люди вышли на берег и попытались с нами поговорить. ‹…› Затем лейтенант Пири спросил, не отправится ли кто-нибудь из нас с ним туда, где есть большие дома, вокзалы, огни и много людей, где солнце зимой светит каждый день и где людям не нужно носить тяжелые меха, чтобы согреться. Он убедил моего отца и храброго мужчину Нуктака, самых сильных и мудрых вожаков нашего племени, поехать с ним в Америку. Нам обещали теплые дома в стране солнечного света, а также винтовки, ножи, иглы и многое другое. Так мы все отправились в Нью-Йорк»[73].

Инуит Миник написал это в 1909 году, спустя десять лет после того, как приехал с отцом жить в Нью-Йорк. Миник красочно повествует о годах, проведенных им в этом городе. В целом он довольно радужно описывает и свою предыдущую жизнь в Гренландии с сильным и мудрым отцом. В то же время в его повествовании говорится о той власти, которую пришельцы с Запада могли иметь над коренными народами, используя технологии и знания, неведомые инуитам. В случае с Миником это был Роберт Пири, еще один знаменитый полярный путешественник. Пири стал всемирно известным, когда был признан первым человеком, побывавшим на Северном полюсе в 1909 году и опередившим, среди прочих, Амундсена. До этого в течение многих лет Пири исследовал районы вокруг Северо-Западной Гренландии и острова Элсмир, населенные инуитскими охотниками и рыбаками.

Как и в случае с Амундсеном, Пири долгое время обдумывал идею переселения представителей коренных народов на Запад. В 1894 году он привез в Америку своего первого инуита, девочку-подростка. Одну зиму она прожила с семьей Пири, а потом вернулась в свой родной город в Западной Гренландии. Затем в экспедиции 1897 года он предложил остаться в Америке инуитам Нуктаку и Кисуку, а также Минику, сыну Кисука, жена которого незадолго до этого умерла во время эпидемии. Пири взял с собой в Нью-Йорк в общей сложности шесть инуитов из Гренландии. Менее чем через год четверо из них умерли от гриппа – болезни, против которой у инуитов не было иммунитета. Только один выжил и вернулся в Гренландию. Среди умерших был Кисук. Миника усыновила семья Уильяма Уоллеса, управляющего зданием Американского музея естественной истории в Нью-Йорке и коллеги Пири.

В некотором смысле мотивы Пири в приобщении коренных народов к цивилизации напоминали мотивы Амундсена. Пири тоже рассматривал переселение как своего рода естественный эксперимент. Он сотрудничал с Американским музеем естественной истории в Нью-Йорке и с тамошними этнологами. Рубеж XIX–XX веков – это время, когда подобные музеи на Западе собирали и экспонировали не только орудия труда коренных народов, но и человеческие останки. Сегодня это вызывает недоумение – напрашиваются аналогии с тем, как выставляют на всеобщее обозрение чучела и части тела разных животных. Однако в то время это было общепринятой практикой – расистские и научные модели мышления не были так уж далеки друг от друга. Демонстрировать толпе представителей коренных народов, в том числе используя средства массовой информации, было способом заработка, а Пири постоянно искал средства для своих экспедиций.

Пири лично мало интересовался привезенными им на материк шестью инуитами. Похоже, он не проявлял того эмоционального участия, которое было свойственно Амундсену в его заботах о судьбе чукотских девочек, он никогда не выказывал особой готовности помочь Минику в выпавших на его долю испытаниях. Случай Миника – печальный пример того, чему могут подвергнуться дети, которых перевезли на Запад. После смерти Кисука в феврале 1898 года руководство Американского музея естественной истории выставило его забальзамированное тело в Отделе культуры инуитов. А чтобы ввести Миника в заблуждение, устроило его отцу фальшивые похороны. Отчим Миника все это знал и в какой-то мере, вероятно, даже участвовал в «похоронах». Самому Минику настоящая судьба его отца стала известна много лет спустя, когда о ней поползли слухи в его школе. О том времени, когда умер его отец, Миник позже писал:

«Помимо безнадежности и одиночества, кто знает, каково это: испытывать жгучее желание вернуться домой и в то же время осознавать, что у вас нет никакой надежды? Нет, это невозможно понять».

Автобиография Миника была впервые опубликована в газете San Francisco Examiner, одном из первых изданий желтой прессы, спекулирующей на драматических событиях. Неизвестно, в какой мере редакция газеты изменила стилистику текста, но есть подозрения, что в угоду требованиям журналистики того времени он был переделан. Текст Миника полон пафосных фраз и восклицаний, содержит описание тех событий его жизни – порой самых эффектных, а иногда и отвратительных, – которые могли бы привлечь аудиторию и сделать Миника также своего рода выставочным экспонатом, на этот раз для читателей.

* * *

Судьба других аборигенов, перевезенных на материк, менее драматична, их повседневная жизнь на новых землях складывалась вполне благополучно. Подобные эксперименты проводились и в XX веке, так что часть переселенцев еще и сегодня живет среди нас. В 1950-х годах Дания запустила в Гренландии, тогдашней своей колонии, проект переселения детей-инуитов, потерявших одного или обоих родителей. Датский Красный Крест совместно с другими организациями отправлял таких детей на корабле в Данию.

Хелене Тиесен было пять лет, когда ее отец умер от туберкулеза. Вскоре в их дом пришел священник и беседовал с ее мамой, Магдаленой Расмуссен. Хелене не разрешили присутствовать при разговоре.

«Потом моя мама села передо мной на корточки и сказала: „Ты поедешь на очень большом корабле“. Я не поняла ее. Она объяснила, что вскоре придет большой корабль, который отправится очень далеко, в совершенно другую страну под названием Дания. Что на этом корабле также будут другие дети и что Дания почти что рай, с высокими деревьями и множеством красивых цветов. А потом она добавила, что теперь, после смерти отца, не может присматривать за всеми нами, тремя детьми. Я стояла неподвижно и смотрела в одну точку. Мать ушла, а я в дверях кухни увидела старшую сестру. Она выглядела расстроенной и сказала, что мне повезло: я отделалась от мытья полов».

Хелена помнила, как много времени прошло от разговора с матерью до отъезда, как сильно она нервничала в это время и никак не могла понять, почему ей нельзя остаться дома. В день отъезда семья проводила ее на корабль. Вместе с другими детьми она поднялась на борт (всего на корабле был 21 ребенок), в новом платье, которое специально к отъезду сшила ей мать. Корабль отплыл на юг, и мама махала ей с набережной, становясь все меньше и меньше, пока совсем не исчезла. «Мне было очень жаль, что я уже не могу помахать ей», – писала Хелена[74]. Воспоминания она писала, будучи взрослой, но все же какие-то мелочи застряли в памяти: темное море под ногами, когда она поднималась по трапу; страх, что чемодан, стоящий на полу каюты, исчезнет; линия горизонта, окружившая со всех сторон корабль в открытом море; свое удивление при виде датчанина, жующего «красный цветок» – помидор.

Дальнейшая судьба этих детей складывалась по-разному. Одни попадали в семью к опекунам, которые, возможно, впоследствии становились их официальными усыновителями. Других – самых маленьких – отправляли в детские дома, а детей постарше – в школы-интернаты. Хелену, как и остальных детей с корабля, поначалу поселили в общежитии, затем на некоторое время разместили в частных домах датчан. Некоторых усыновили, но Хелена не оказалась в их числе. У нее была экзема, и ее временно поселили в семье доктора. На Рождество дочь доктора получила в подарок большую красивую куклу, а Хелена – маленькую. «…У меня нет радостных воспоминаний о том времени», – писала Хелена[75]. Она не хотела разговаривать с опекунами и считалась трудным ребенком. Когда экзема прошла, девочку переселили в другую семью, которую она вспоминает с большой теплотой: «Я попала в прекрасное просторное место, наполненное радостью».

Инуитские семьи в Гренландии приходилось долго и упорно убеждать, чтобы они отпустили своих детей в Данию. Иногда родителям не хватало информации о том, что ждет их детей на материке, иногда они не все понимали из объяснений – а от этого напрямую зависело их решение. Для многих из них было важно, чтобы дети жили в лучших условиях, нежели здесь, в многодетных и бедных семьях. Датчане со своей стороны тоже имели самые лучшие намерения, но несколько иного рода. В 1950-х годах Гренландия была относительно бедной, система школьного образования оставляла желать лучшего. Идея заключалась в том, чтобы инуитские дети получили хорошее образование в Дании, выучили датский язык, вернулись домой и способствовали строительству современной Гренландии.

Такое изъятие из семей имело свои положительные стороны, как и в случае Ниты и Камиллы. Инуитские дети хорошо питались, получали образование – более качественное, чем их соотечественники у себя на родине, большинство возвращалось и обустраивалось на родине. Но за такие блага порой следовала суровая расплата. Не всегда образование инуитов было столь же качественным, что и их датских сверстников. Выучив датский, многие из них забывали родной язык и, вернувшись в Гренландию, обнаруживали, что они не понимают своих соотечественников, а те – их. Вступив в подростковый возраст, они нередко портили отношения с приемными родителями (а то и с родными), поразительно большое количество страдало алкоголизмом. Ощущение неприкаянности оставило на них глубокий отпечаток.

* * *

Айло Гауп родился в июне 1944 года на горе Равдооайви (Рёйехудет), на полпути между Гуовдагеайдну (Каутокейно) и Квэнангсботн[76]. Его мама, Эллана-Бирет была матерью-одиночкой: ребенок родился вне брака. Через несколько лет после окончания Второй мировой войны маленького Айло взяла под опеку семья из Ларвика[77] – прямо из больницы в Гуовдагеайдну, где он находился вместе с матерью, страдавшей маститом. В автобиографии Айло, будучи взрослым, описывал это событие так:

«Однажды в гости пришла женщина. Сестра Карен делала вид, будто это обычная посетительница. Но я знал, кем она была. Сестра Карен выпроводила меня из комнаты в коридор. Я знал, что они будут говорить обо мне. Через некоторое время я снова вошел. Они закончили разговор. Я знал, что эта женщина теперь моя мать».[78]

Неудавшиеся попытки обмануть ребенка вполне могли объясняться благими намерениями – как в Норвегии, так и в Гренландии и на Чукотке, но Айло описывает это переселение как начало долгих мрачных лет в его жизни. Семилетний мальчик ехал на автобусе, корабле и поезде на юг, на ферму недалеко от Ларвика. Все вокруг него пришло в движение, ничто больше не казалось незыблемым. Он ничего не встречал в своей жизни огромнее, чем увиденные им во время путешествия деревья; летняя ночь была темнее, нежели та, к которой он привык дома. В первую ночь он спал в двух креслах, поставленных друг напротив друга. Автобиография Айло вся пронизана ощущением временности; это чувство не покидало его все детство и юность, пока он жил в Ларвике. В отличие от Хелены Тиесен он так и не переехал в лучшее место, ему пришлось жить в доме, где его бесконечно наказывали и давали очень мало любви. «Я должен был быть здесь, но мне здесь не место»[79]. Отношения в семье на ферме в Ларвике были такими: «ее я должен был называть матерью», «его – отцом», а «его я должен называть братом»[80]. Единственные радостные события, упоминаемые Айло, которые отвлекали его от горестных мыслей, – это чтение увлекательного романа или поездки на автобусе в школу в Ларвике.

В девятнадцатилетнем возрасте Айло Гауп навсегда покинул дом опекунов и больше никогда туда не возвращался. В автобиографии он рассказывает о становлении себя в молодости – и в личном, и в политическом плане. Завершив образование и приобретя опыт практической журналистской деятельности, он вернулся жить в свою саамскую общину. Айло принадлежал к тому поколению саамов, которое одержало важные победы в борьбе за права коренных народов на международном уровне. Он выучил язык, глубоко отождествлял себя со своим народом, его культурой и мифами. Стал шаманом и писателем, автором ряда романов и стихов, посвященных жизни саамов, мифам и окружающей среде в Северном Калотте[81]. Айло знал, что его судьба была предопределена свыше. «Я – стружка, которую повернул большой магнит», – написал он в одном из стихотворений[82].

В автобиографии Айло описывает детство и юность мрачными красками, считая эти годы потерянным временем. Жизнь взрослого Айло Гаупа была совсем другой, насыщенной событиями и интересной. Таким образом, мальчика Айло оставили дважды: сначала мать, а затем и он сам, став взрослым.

* * *

Легко представить себе Камиллу и Ниту, которые тоже пересекают Берингов пролив – если не одинокие, то, по крайней мере, совершенно потерянные. Да, Амундсен сопровождал их, опекал и показывал путь – но они все равно покидали родные места, уезжали в неизвестность, не предполагая, что их ждет впереди. Однако мы уже знаем, что история Ниты и Камиллы далеко не уникальна – в разное время то же самое происходило и с Миника, и с Хеленой, и с Айло, и с другими детьми и взрослыми в течение многих сотен лет.

«…Его Величество сможет лично увидеть семерых (коренных жителей), которых я поймал и взял на борт, чтобы они могли выучить наш язык и вернуться», – писал Христофор Колумб испанскому королю Фердинанду в 1492 году после своего первого путешествия в Америку[83]. Спустя более чем пятьдесят лет появились истории об одной инуитской женщине из Канады, которую поймали, перевезли в Нидерланды и показывали за деньги. Рассказывали, что с ней был семилетний ребенок.

Переселение аборигенов на Запад на самом деле старо, как сам колониализм. В XVII и XVIII веках, возвращаясь из своих странствий, путешественники всех сословий и профессий – будь то исследователи, солдаты, купцы и миссионеры – привозили с собой аборигенов. За легендой о Покахонтас стоит реальная история XVIII века об индийской женщине, которая вступила в контакт с поселенцами в американских колониях, поехала с ними в Англию, жила и умерла там. Позже концерн Walt Disney Company придал событиям романтический оттенок[84]. В том же XVIII веке появился роман Даниеля Дефо о Робинзоне Крузо, оказавшегося на необитаемом острове в Карибском море и встретившего там туземца, которого он назвал Пятницей. Большинство людей знают историю в общих чертах, но немногие помнят, что ближе к концу романа Робинзон забирает Пятницу в качестве своего слуги в Англию.

По мере того, как в XIX веке появлялись машины, приводимые в действие паром, а позже и электричеством, все больше и больше людей перемещалось по земному шару, включая переселенцев.

История переселения представителей коренных народов отражает историю изменений отношения к ним европейцев. До эпохи Просвещения туземцев часто привозили домой в качестве трофеев или слуг. Они держались всегда в двух шагах позади своего хозяина, который демонстрировал их как свидетельство своей власти. Играло роль также элементарное любопытство: люди на Западе стремились узнать, что же такое этот новый, недавно открытый мир, и прежде всего – какие там живут люди. В эпоху Просвещения появились и другие мотивы: желание сделать представителей коренных народов предметом научных экспериментов, дать им возможность получить образование. И позже, в ХХ веке, снова возникла идея позволить им участвовать в жизни Запада во благо его процветания и безопасности. Но с самого начала присутствовало – с очевидной целью получения выгоды – стремление продемонстрировать аборигенов представителям средств массовой информации и народным массам.

История ХХ века полна примеров того, насколько тяжело дети переносят такие переселения. Почти в то же время, когда Нита, Камилла, Миник, Хелена и Айло должны были отправиться в путешествия, в Австралии государство систематически отбирало, иногда силой, детей у родителей-аборигенов. Их отправляли в детские или воспитательные дома либо отдавали на усыновление. Многие дети жили в хороших условиях и получили всестороннее образование, о некоторых из них заботились искренне любящие воспитатели. В то же время имели место многочисленные злоупотребления. Детей часто забирали без явного согласия их родителей и помещали в сомнительные, а иногда и явно расистские, условия. Переселенные дети могли оказаться в патронатных и приемных семьях, где их считали второсортными и обращались соответствующим образом. Многие учреждения, в которые они попали, впоследствии снискали печальную славу. Были задокументированы многочисленные случаи плохого ухода, а порой даже действия насильственного и сексуального характера. В Австралии этих детей теперь называют «украденными поколениями». Подобные ситуации возникали и в Канаде, и в США.

Камилла и Нита. 1921 г.[85]

События, связанные с переселением детей из числа коренных народов, нельзя считать общеизвестными. Во-первых, потому, что историю пишут все-таки победители, а во-вторых, все эти дети не формировали в итоге единое сообщество. Конечно же, у них схожая судьба, и впоследствии они до некоторой степени были реабилитированы как группа. Комиссии расследовали их истории жизни, а в Дании и Австралии, например, власти впоследствии принесли извинения за то, как с ними обошлись. Но эти дети в силу своей территориальной разрозненности, да и возраста тоже, не организовывали совместных акций, не выходили на демонстрации и в итоге не стали заметной общественной силой.

Следовательно, требуется больше сил, чтобы представить себе перемещенных детей как что-то большее, нежели отдельные случаи. Вообразите мириады разрозненных мелких переселений по всему земному шару – будто звезды движутся по небосклону. По отдельности в этих движениях обычно участвовало всего несколько человек. В начале пути дети принижены, их биологические родители умерли, или обмануты, или добровольно согласились отдать своего ребенка. А на другом конце над ними властвовали опекуны, приемные родители, руководители детских домов или школ – именно с ними жили переселенные дети, приехавшие не по своей воле. Эти дети похожи на других перемещаемых по миру, но чаще всего они не имели общего голоса и общей идентичности: пленники, рабы, заложники, депортированные. В то же время в истории переселения есть рассказы о близких личных отношениях, более или менее сильных и взаимных чувствах, возникающих между большими людьми на каждом из концов этого пути и маленькими детьми, перемещающимися между ними.

Мыс Дежнева, Ном, Сиэтл

16 июня 1921 года в Беринговом проливе установилась достаточно тихая и ясная погода. Норвежское китобойное судно подошло к берегу только для того, чтобы забрать Амундсена, Камиллу и Ниту. В составе экипажа судна было четверо чукчей, в том числе Какот, о дочери которого уже почти полгода заботился Амундсен. В итоге мы так и не знаем, когда отец видел Ниту в последний раз перед тем, как она начала свой долгий путь в Норвегию[86].

Для Амундсена эта поездка означала возможность реализовать несколько новых амбициозных планов. Долгие годы, проведенные в бесконечном пространстве Северного Ледовитого океана, вмерзшая во льды и неподвижная «Мод» – все это привело его к мысли о том, что в полярных экспедициях несравненно быстрей и эффективней можно передвигаться по воздуху, а не на кораблях и собачьих упряжках. В то время уровень развития авиации уже позволял находиться в воздухе не несколько коротких и крайне рискованных минут, а много часов; недавно закончившаяся Первая мировая война способствовала технологическому прорыву в самолето– и дирижаблестроении. Амундсен знал, что другие полярные исследователи начали подготовку воздушных экспедиций, и, безусловно, не хотел оставаться в стороне. Он снова начал предпринимать усилия, чтобы заручиться поддержкой богатых покровителей и норвежского парламента. Взяв на борт «Мод» Ниту, он отправил Оскара Вистинга и Хельмера Хансена на телеграфную станцию к югу от мыса Дежнева, чтобы те послали телеграммы с просьбами о финансовой поддержке. Связаться с Норвегией было трудно, и Амундсен проявлял очевидное нетерпение.

Во время своего пребывания на мысе Дежнева Амундсен наконец-то получил возможность регулярно отправлять и получать телеграммы. В Номе, Сиэтле и далее на восток телеграф работал также бесперебойно. Амундсен снова был в движении – и в плане общения, и физически. Он наконец получил доступ к глобальной сети телеграфных станций, и его сообщения мгновенно пересекали земной шар.

Из Сиэтла его путешествие продолжилось по недавно построенной железной дороге, а затем через Атлантику, на больших американских судах. Начало ХХ века – это время транс-американских железнодорожных линий и трансатлантических гигантских кораблей, таких как «Титаник» и «Ставангерфьорд». Дирижабли «Граф Цеппелин» и «Гинденбург» с комфортом перевозили пассажиров между континентами. Казалось, что за последние сто лет земной шар сжался: машины переносили людей из одного места в другое с невиданной скоростью и легкостью. Путешествие, которое раньше занимало недели и месяцы, сократилось до дней и часов. В то же время границы мира раздвинулись: все больше и больше людей имели возможность добраться до все более отдаленных районов. Поэтому, обладая определенными финансовыми возможностями, Амундсен без труда мог перевозить двух девочек судном или поездом, следующими по расписанию. В то время мысль крутилась вокруг крайних форм движения. Филиппо Томмазо Маринетти[87] написал в «Манифесте футуризма», что все расстояния побеждены: «Время и Пространство умерли вчера. Мы уже живем в абсолюте, потому что мы создали вечную, вездесущую скорость»[88].

Руал Амундсен не имел привычки формулировать свои идеи столь образно. Тем не менее, покинув вмерзшую во льды «Мод» и снова начав движение, он жил в соответствии с манифестом, который провозгласил Маринетти. В интервью американскому журналисту Амундсен заявил, что намеревается дважды в день, используя портативный телеграфный передатчик, отправлять отчеты норвежскому правительству о подготовке следующей экспедиции. Он считал само собой разумеющимся, что пространственные и временные барьеры, мешающие контактам между людьми по всему миру, скоро устранятся. Амундсен был приверженцем рекордов и географических абсолютов, первым человеком, достигшим одной из двух самых дальних точек Земли – Южного полюса. Всю жизнь он стремился подчинить себе время и пространство, чтобы пойти на новый рекорд – завоевать вторую вершину мира, Северный полюс. И вот с северного края Земли он объявил всему миру о своих амбициозных планах.

* * *

Нита и Камилла росли в период между двумя мировыми войнами – времени, отличительной чертой которого было движение, увлекшее людей по всему земному шару. Однако в их случае это движение не было добровольным. Их отношение к происходящему неизбежно отличалось от отношения Амундсена, поскольку одно и то же путешествие человек, его организующий, и рядовые пассажиры (каковыми, по сути, и были девочки) воспринимают по-разному. Прежде всего, девочки не знали заранее, по каким местам они поедут и с какими людьми будут встречаться. Первым новым местом для Камиллы и Ниты стал китобойный корабль, который пересек Берингов пролив и доставил их в Ном на Аляске. Им выделили каюту для ночлега, сказали, в какие помещения можно заходить и на каких палубах гулять. В этих рамках девочки вынуждены были организовать новую повседневную жизнь. Для Камиллы и Ниты каждое место, куда они приезжали, было новым, не известным им ограниченным пространством. В каком-то смысле у детей так всегда, но судьбу Камиллы и Ниты отличало то, что они жили в своих маленьких мирках, корабельных каютах и купе поездов, одновременно находясь в бешеном движении через весь земной шар.

На новом месте в первую очередь речь идет о самых элементарных вещах: сориентироваться в пространстве, поесть и поспать. Девочкам требовалось время, чтобы привыкнуть к жизни, путешествуя по морю на корабле. Когда они пересекали Берингов пролив, море было относительно спокойно, но все же и Нита, и Камилла сильно страдали от морской болезни – такие же проблемы были у них и на «Мод». На борту «Виктории», следовавшей из Нома в Сиэтл, особенно страдала Камилла. Погода менялась, по ночам корабль могло сильно качать, и ее рвало.

Дневниковые записи Амундсена во время этих морских путешествий касались почти исключительно погоды и девочек. Он очень мало спал по ночам, приглядывая за ними, и смог отдохнуть, когда море постепенно успокоилось и девочки, наконец, провалились в сон. Выспавшись и придя в себя, они исследовали «Викторию» и познакомились с экипажем. Амундсен записал в дневнике на своем любимом языке, представляющем забавную смесь отцовской заботы и детского правописания: «Оби маи дамы на нагах и прикрасно сибя чуствуют!»[89]

По мере продвижения на юг привычный для девочек суровый полярный климат сменился умеренным. У побережья Британской Колумбии арктическая гористая местность, тундровые ландшафты и бесконечные нагромождения белого и серого льда, черных скал закончились. Многочисленные острова, фьорды, берега которых были покрыты густыми хвойными лесами, – вот что впервые в жизни увидели девочки. Амундсену же пейзаж этот был привычен и скучен. Он плыл сейчас тем же путем, что и в 1906 году после покорения Северо-Западного прохода. А природа была немного похожа на норвежское побережье – недаром многие эмигрировавшие в Канаду норвежцы поселились в районе Сиэтла и Ванкувера.

Разницу между полярным и умеренным климатом Нита и Камилла поняли летом. Воздух стал несравненно мягче, у девочек создалось впечатление, что они находятся в теплом помещении: открытые участки тела перестали испытывать бесконечные морозные покалывания. Многоводные реки Британской Колумбии выносят в океан мощные стволы деревьев вместе с вывороченными из земли корнями; кожа то и дело ощущает прикосновения прилетающих с суши насекомых. Мир наполняется ароматом соленого моря, а по мере приближения к суше – запахами еловой хвои и прогретой почвы. Оставленная позади Арктика большей частью бесцветна, за исключением ярких вспышек северного сияния зимой и цветущей тундры в середине лета. Побережье Британской Колумбии было иным: приглушенно-зеленым и синим, а вечерами – расцвеченным желтым цветом фонарей прибрежных населенных пунктов.

«Виктория», пройдя сначала проливом Джорджия возле Ванкувера, а затем проливом Пьюджет-Саунд, вечером 4 июля 1921 года пришла в Сиэтл. За последние десятилетия он превратился в современный город-порт, куда заходили торговые и рыболовецкие суда; кроме того, отсюда начинался путь на Юкон и Аляску, охваченные «золотой лихорадкой». Камилла и Нита увидели большую гавань с пирсами, пристанями и железными, устремленными в небо кранами с зубчатыми колесами, перемещающимися по рельсам. Позади виднелись ряды четырех-пятиэтажных зданий Сиэтла, а за ними – еще более высокие дома. На набережной Амундсена ждала толпа, в передних рядах которой были представители ассоциации «Сыны Норвегии», городской торговой палаты города и журналисты. О прибытии «Виктории» сообщили в газетах Сиэтла, получивших эту новость по телеграфу из Нома. Для американцев норвежского происхождения, торговцев и журналистов приезд в Сиэтл знаменитости был знаковым событием.

Этот кадр взят из фильма, снятом год спустя, когда «Мод» покинула Сиэтл и снова направилась в Северный Ледовитый океан. Даже тогда народу было множество. В большой толпе зевак все хорошие точки обзора быстро заполняются людьми. На снимке плотные ряды людей расположились в несколько ярусов над причальными сооружениями. Вид такой большой толпы в городском пространстве и издаваемый ею шум производит сильное впечатление. «Бесновалася улица, полная гула», – писал поэт Шарль Бодлер о Париже XIX века[90]. Тогда люди на Западе массово переезжали из деревень в города. А толпы людей в перенаселенных городах ассоциировались с насилием, физическими и социальными столкновениями и однозначно воспринимались как угроза, собираясь на демонстрации и провоцируя беспорядки. С другой стороны, толпа также могла быть привлекательной для зрителя, цепляя его внимание своими цветами, формами, звуками и ритмами.

Провожающая «Мод» толпа на пирсе в Сиэтле, 1922 г.[91]

На инуитов, впервые попавших в город, он производил неизгладимое впечатление. Уйсаакассак прибыл на корабле Роберта Пири в Нью-Йорк в 1897 году вместе с Миником и другими инуитами. Описывая город и толпы народа на улицах, он сравнивает его с природой, в то же время признавая его верховенство над природными стихиями.

«Гавань была заполнена кораблями – казалось, их там больше, чем капель в море. Попробуйте вы там сплавиться на каяках, и риск для вашей жизни был бы очевиден – вас бы попросту не заметили и сбили без пощады. Люди жили в воздухе, как птицы на горе. Дома большие, как айсберги, и тянутся вглубь суши, насколько хватает глаз, как крутой горный хребет с бесчисленными долинами, служащими дорогами».[92]

Камилла и Нита впервые столкнулись с городом и толпой встречавших, когда «Виктория» прибыла в Сиэтл – девочки сразу же почувствовали на себе напряженное внимание, которое они не испытывали раньше. Внешний вид этих людей также был для Ниты и Камиллы в диковинку: мужчины в темных пальто, со шляпами и тростями, женщины в туфлях на каблуках и длинных пальто поверх юбок, стайки мальчишек в шапках. Люди стояли плотно, плечом к плечу – их было гораздо больше, чем девочки когда-либо видели у себя на Чукотке, но при этом каким-то непостижимым образом они умудрялись обходить друг друга, не толкаясь.

В Сиэтле девочки, вероятно, впервые встретились и с фотокорреспондентами, которые несли на плечах фотоаппараты на треногах с торчащими вперед длинными ножками. Фотографы расположились лицом к девочкам, прижимая камеры к животу и глядя в объектив так, будто видели перед собой живое существо, не совсем понимая, где находятся его глаза.

Эта фотография была сделана, когда Амундсен, Нита и Камилла сошли с корабля и собирались ехать в место своего проживания в Сиэтле. Девочек «постоянно фотографируют со всех сторон», – так написал Амундсен в дневнике в день их прибытия в Сиэтл. Это бесконечное фотографирование продолжалось и впоследствии – при их переезде через Американский континент и в Норвегии. Контраст между харизматичным Амундсеном и двумя девочками был поразителен: большой мужчина и маленькие женщины, западный человек и туземцы, знаменитый и неизвестные. Факт присутствия Ниты и Камиллы рядом с Амундсеном на фотографиях свидетельствовал о некоем экзотическом событии, приключившимся с ним во льдах Арктики – с тех пор, как он последний раз мелькал в газетных публикациях.

Девочки на фотографии хорошо одеты, а Амундсен предстает в образе человека, привыкшего к путешествиям, с перекинутым через руку пальто. Как и на большинстве профессиональных фотографий Амундсена с девочками, позы их статичны. Позади них корабль, кажется, движется по диагонали за пределы кадра, что придает композиции динамичность. Кажется, что фотограф остановил этих троих на пути между кораблем, на котором они прибыли, и автомобилем, на котором они должны двигаться дальше. Как только фото будет сделано, девочки сядут в новое для них транспортное средство – в очередной замкнутый маленький мир, чтобы продолжить свой путь на восток.

Амундсен с чукотскими девочками на набережной Сиэтла, 1921 г.[93]

Водитель автомобиля, видимо, во время фотографирования не сидел неподвижно – его голова не в фокусе. Ее смазанное изображение как бы предупреждает: машина скоро придет в движение. Амундсен стоит на асфальте, в то время как девочки расположились на ступеньке автомобиля и не соприкасаются с землей – будто зависли в воздухе и ждут продолжения движения.

Сиэтл

Пока Амундсен руководил ремонтом «Мод», девочки оставались в Сиэтле, который стал их первым настоящим домом на Западе. Здесь для них все было впервые: плотный городской поток машин, в котором они ехали с корабля, медицинский осмотр, фильм, увиденный ими в кинотеатре, выпитые стаканы молока, освещенные электрическим светом вечерние улицы. В ту же ночь они смотрели фейерверк. «Это произвело большое впечатление», – написал Амундсен в дневнике. Они также попали и в новый языковый мир. Камилла, наверное, немного знала английский благодаря своему отцу, в то время как Нита, похоже, на протяжении всего пребывания в Америке общалась на смеси английского и норвежского языков с некоторыми чукотскими словами.

Камиллу и Ниту представили состоятельной городской буржуазной публике и норвежской диаспоре Сиэтла. Амундсен с девочками был приглашен норвежско-американским предпринимателем на виллу, которая находилась на берегу одного из озер близ Сиэтла, – вид оттуда открывался совершенно идиллический. На фотографиях того периода Нита и Камилла в матросских платьях с бантами[94].

В Сиэтле девочки также познакомились с бесконечным множеством привлекательных вещей, которые богатые взрослые могут купить и подарить своим детям. Незадолго до Рождества одна из газет описала, как Амундсен в прекрасном настроении делал покупки в магазинах. Он собирался устроить для девочек рождественский праздник, с изобилием подарков и украшений. Газета похвалила Амундсена за его искреннее желание выступить в роли дарителя:

«Сегодня Каконита и Камилла получат игрушечные поезда, кукол – больших и маленьких, со светлыми и темными волосами, механические игрушки и игры, яркие разноцветные резиновые мячи, леденцы – в таком количестве, что ими можно засыпать моржа; еще больше игрушек, еще больше леденцов, трубы и горны, а также рождественскую индейку и другие вкусные угощения. Дом никогда не был большим счастьем для маленькой Какониты и маленькой Камиллы».[95]

Девочек много и часто фотографировали во время их прогулок по городу, либо за какими-то интересными занятиями или в нестандартных ситуациях. Однажды во время пребывания в Сиэтле они вместе с Амундсеном в сопровождении фотографа посетили городской зоопарк. Судя по фотографиям, знаменитый путешественник с двумя чукотскими девочками выглядел экзотической фигурой и привлекал всеобщее внимание. В то же время Нита и Камилла – просто два нетерпеливых ребенка, стремящихся познакомиться с неизвестными им интересными животными.

Нита и Камилла в зоопарке Woodland. Сиэтл, 1921 г.

На следующем фото мы видим девочек, сидящих на слоне. И если Нита – это просто маленький ребенок, переживающий необычное приключение, то гордо улыбающаяся фотографу Камилла, бесспорно, взяла на себя роль наездницы. Она – старшая сестра, крепко держит Ниту и отвечает за нее[96].

Нита и Камилла в зоопарке Woodland. Сиэтл, 1921 г.

Судя по дошедшим до нас материалам, именно в Сиэтле Камилла сильно изменилась – по сравнению с той тихой, пассивной девочкой, которой она была на «Мод». Нита заболела, как только «Виктория» прибыла в порт Сиэтла, и первые несколько дней лежала в постели. Поэтому журналисты и фотографы сосредоточили свое внимание на Камилле, о которой все больше и больше публиковалось репортажей. Газета Seattle Stars сразу после приезда девочек в Сиэтл напечатала статью – с заголовком несколько негативного оттенка, дабы вызвать интерес ко всему репортажу.

Иллюстрация из газеты Seattle Stars, 6 июня 1921 г.

Текст на иллюстрации гласит:

«БОЛЬШОЙ ГОРОД ЕЕ УТОМЛЯЕТ. Маленькая сибирячка, подопечная Амундсена, осматривает достопримечательности. Не любит мороженое. Камилла, маленькая сибирская девочка, подопечная капитана Руала Амундсена, исследователя Арктики, вместе с журналисткой Seattle Stars вчера впервые гуляла по большому городу. Она вежливо скучала».

Некоторые детали репортажа указывают на то, что у Камиллы и американской журналистки были проблемы с общением. Камилла плохо говорила по-английски; свою роль также сыграли и культурные различия. Журналистка рассказала Камилле о том, что она назвала «хождением по магазинам» – понятие, которое девочке, впервые попавшей в большой город, было трудно осознать. Они пошли в кино, где Камиллу сфотографировали. Журналистка, вероятно, хотела создать доверительную атмосферу, но Камилла была сдержанна, как и на фотографиях с «Мод». Недоразумение возникло уже при встрече: Камилла настояла на том, чтобы меховой длинный плащ, который она носила поверх платья, был полностью расстегнут. Это наводило на мысль, что, приехав из далекой северной страны, она будет открытой и эмоциональной в общении с журналисткой, но этого не случилось.

Удивление не проходило, когда они вышли на самые оживленные городские улицы. Главные улицы Сиэтла – это толпы людей, движущихся по тротуарам, лошади и автомобили, переплетение трамвайных рельсов на дорогах и проводов в воздухе, дома в пять, десять и двадцать этажей. Даже по улице «…она шла рядом со мной с высоко поднятой головой, производя впечатление утонченной натуры»[97]. Камилла не в первый раз столкнулась с интенсивным движением, поскольку уже побывала в Номе, который, впрочем, был гораздо меньше по размеру. Но то, что журналистка приняла за скуку, можно рассматривать как некий защитный механизм со стороны девочки. Правда, во время прогулки она выказала и другие эмоции, например широко улыбнулась при виде золотой рыбки в аквариуме в витрине магазина. Для фотосессии она нарядилась в чукотскую одежду из оленьих шкур – и, как показалось журналистке, ей доставило радость это прикосновение к своей прошлой жизни.

Рассуждения газет о том, что Камилле скучно в большом городе, могут показаться несколько надуманными; рассказ журналистки свидетельствует о желании девочки контролировать ситуацию, держаться гордо и независимо, сохраняя определенную дистанцию – таким образом она создавала вокруг себя некое свободное пространство. Во время пребывания в Сиэтле Амундсен где-то в переписке упомянул, что Камилла любит танцевать, «живет в танце и ни о чем другом не помышляет»[98].

* * *

Если Камилла сознательно держалась на расстоянии от окружающих, то, по свидетельству газетных репортажей, Руалу Амундсену в Сиэтле, напротив, не хватало этого дистанцирования: откровенное восхищение им порой переходило в слепое преклонение. Норвежский журналист, который провел с Амундсеном целый день, приехав с ним в порт, где ремонтировалась «Мод», писал: «Настоящий праздник и незабываемое впечатление». В его репортаже Амундсен был представлен знаменитой, внушающей уважение личностью, прибывшей в Сиэтл. Затем журналиста отвезли к Ните и Камилле. «Мне было любопытно посмотреть на маленькие раритеты», – написал он[99]. На вилле царила семейная идиллия. Нита, увидев Амундсена, «…бросилась к нему и обняла за шею. И кажется, их любовь взаимна! Сильный моряк заботится о своих малышах так нежно и бережно, как могла бы любая мать…»

Затем Амундсен предложил репортеру взглянуть на его дом. Оказалось, что девочки живут не с ним – они остались на вилле близ Сиэтла, а контора и дом Амундсена располагались в нескольких километрах от нее; там же жили и другие норвежцы, составлявшие близкий круг Амундсена. Журналист никак не прокомментировал это событие – впрочем, как и Амундсен в письмах из Сиэтла. Однако, никто не усмотрел противоречия между его эмоциональной близостью с девочками и их проживанием в другом месте.

Чтобы понять, почему Амундсен не видел в этой ситуации ничего странного, надо ознакомиться с кругом его коллег, родственников и друзей. Это были люди, обладающие необходимыми ему знаниями и навыками, – их можно даже назвать некоей производственной единицей. Одни помогали Амундсену не только реализовывать идеи экспедиций, но и управлять недвижимостью и выступать с лекциями, издавать книги и публиковать газетные статьи. Другие оказывали практическую помощь в его путешествиях, заботились о его недвижимости, поддерживали связи с прессой и организовывали, как сейчас сказали бы, его пиар-компании. Когда ему приходилось подолгу жить на одном месте – как например сейчас, в Сиэтле, он обычно старался иметь в реальной доступности от себя как можно больше людей из своего постоянного окружения[100].

Круг Амундсена возглавляли представители норвежской элиты. Знаменитого путешественника активно поддерживали самые влиятельные и богатые люди, королевская семья и видные политики Норвегии. Финансовую помощь его экспедициям оказывало не только государство: Амундсен был личным другом богатых предпринимателей, которые давали ему деньги. Будучи своего рода неформальным послом Норвегии в мире, он всегда мог рассчитывать на то, что парламент примет благоприятное для него решение о выделении средств на очередную экспедицию. Однако это накладывало на него обязанность постоянно играть в обществе роль знаменитого первооткрывателя. Двойственно относясь к представителям прессы и публичным выступлениям, он, тем не менее, значительную часть жизни провел, выступая с лекциями и приумножая свою славу путешественника.

Часто трудно определить, где заканчиваются профессиональные и начинаются дружеские связи в кругу людей Амундсена. Роли работника, работодателя, члена команды, друга и родственника нередко пересекались. Это, пожалуй, наиболее верно в отношениях со старшим братом Руала, Леоном Амундсеном. Они с детства были хорошими товарищами и шли по жизни вместе, а когда начались экспедиции Руала, Леон стал ближайшим его помощником. Во время плавания Северо-Западным проходом и покорения Южного полюса Леон был постоянным управляющим делами и агентом брата. Он вместе с ним планировал экспедиции, а когда те благополучно завершались, их руководитель стоял на сцене и принимал почести, а Леон сидел за кулисами, подсчитывал доход и организовывал лекционные туры брата. Леон поддерживал контакты со всеми участниками экспедиций, формировал бюджеты, вел кадровую и информационную работу. Столь масштабная деятельность означала, что Леону иногда приходилось откладывать собственные дела. В годы экспедиции на «Мод» по Северо-Восточному проходу именно Леон нес основную административную ответственность – до тех пор, пока на сцене не появился датский предприниматель и судовладелец Хокон Хаммер.

На этой любительской фотографии мужчина, сидящий на ступеньках впереди Ниты и Камиллы, – Хаммер. Будучи обаятельным человеком, он быстро подружился с девочками. Сам Амундсен тоже завязал доверительные отношения с Хаммером, сделав его частью своей команды. Хокон обладал множеством деловых контактов и взял на себя планирование и координацию новых мероприятий, задуманных Амундсеном, – фактически стал его доверенным лицом. В Сиэтле Хаммер принимал все больше и больше участия в планировании экспедиций Амундсена, особенно в части их финансирования. Таким образом он стал составлять серьезную конкуренцию Леону, а Руал не особенно заботился о том, чтобы держать брата в курсе дел.

Амундсен, будучи ключевой фигурой, передавал сообщения и раздавал указания, которые получали и претворяли в жизнь его люди, – они были одновременно и его «техническим персоналом», и его друзьями; так же как он сам, они пребывали в беспрерывном движении по миру – часто в течение всей жизни. Камилла и Нита, находясь с Амундсеном в одном городе, жили отдельно от него и вынуждены были мириться с этим, приняв условия существования людей его окружения: всегда быть в движении, всегда прощаться, жить отдельно от тех, кого любишь.

Хокон Хаммер, Камилла, Нита и неизвестный ребенок. Сиэтл, 1921 г.[101]

Руал Амундсен, Хокон Хаммер и неизвестный мужчина[102]

Основной круг друзей и знакомых Амундсена составляли опытные участники экспедиций, которые побывали с ним в нескольких путешествиях и с которыми у него сложились близкие отношения. Однако, отношения эти иногда создавали почву для конфликтов. На «Мод» и в Сиэтле ветеран Арктики Оскар Вистинг играл центральную роль, как и во время экспедиции Амундсена на Южный полюс. Вистинг был одним из тех, кто следовал за Амундсеном всю жизнь, был чрезвычайно предан ему и редко (скорее, почти никогда) действовал наперекор его решениям. Когда Амундсен поссорился с капитаном «Мод» Хельмером Хансеном и отправил его на берег в Номе, Вистинг принял на себя руководство командой шхуны и провел ее сквозь годы дрейфа в Северном Ледовитом океане, в то время как Амундсен готовил новые проекты покорения Северного полюса – на это раз с воздуха.

Значительную часть заботы о Камилле и Ните взяла на себя Элиза Вистинг, жена Оскара. Амундсен тесно общался с ней много лет; однако, их отношения были сложными. Элиза сопровождала девочек на пути от Сиэтла до Норвегии и играла заметную роль в их жизни. В письме из Сиэтла Амундсен написал: «Г-жа В. саправадит их дамой и астанеца там на несколько дней, штобы их успокоить. Ани очинь любят ее»[103]. В Норвегии Камилла и Нита некоторое время жили с Элизой в Хортене. До этого Элиза потеряла трех из семи детей, когда Оскар вместе с Амундсеном в 1910–1912 годах был в экспедиции на Южном полюсе. Информация эта весьма сомнительна, но, как говорят, Элиза в это время жила достаточно бедно, и ей было сложно прокормить семью.

Элиза Вистинг временами была более прямой и откровенной и, в отличие от Оскара, противопоставляла себя Амундсену и менее охотно, чем ее муж, соглашалась с его жесткими требованиями. Хотя Элиза играла важную роль в окружении Амундсена, держалась она особняком. Первый биограф Амундсена Одд Арнесен, который сам принадлежал к его кругу, утверждал, что тот привез Элизу Вистинг в Сиэтл в 1921 году, чтобы сделать Оскару приятный сюрприз на Рождество[104]. Однако есть основания полагать, что Амундсен своим поступком преследовал практические цели: кто-то должен был принять на себя его заботы о Ните и Камилле. Позже Элиза Вистинг в одном из писем с нескрываемым раздражением отрицала это и называла весь эпизод выдумкой. В любом случае, эта ситуация демонстрирует определенный образ мышления мужчин в окружении Амундсена: они считали естественным, что женщин можно перевозить из пункта А в пункт Б, буквально как пакеты на Рождество, по воле мужчин.

Многочисленные успехи Амундсена были предопределены хорошим планированием всех его мероприятий – и немалую роль в этом играло его окружение, которое непрерывно искало все новые возможности – с тем, чтобы он достиг новых результатов в освоении полярных регионов. Сеть помощников Амундсена охватывала весь мир. Оскар Вистинг путешествовал с ним сквозь льды, а Леон поддерживал связь с братом через телеграфные станции в Сибири и Кристиании (Осло). Элизу Вистинг привезли из Хортена в Сиэтл к мужу, чтобы та вела домашнее хозяйство, а затем сопровождала бы девочек на восток. Амундсен в своих экспедициях имел возможность получать информацию из крупных городов мира, даже находясь в самых труднодоступных местах, и информацию эту ему поставляла сеть его сотрудников и друзей, перемещавшихся по всему земному шару. Сам он на протяжении многих лет предпочитал жить жизнью постоянных потрясений и передвижений – похоже, это был единственный способ существования, который он мог себе представить. В любом случае, он редко жил долго на одном месте, не завел семью, а все отношения с женщинами были непрочными и скоротечными. Чаще всего женщины были замужем, и через некоторое время их отношения с Амундсеном сходили на нет.

Такая жизнь, возможно, подходила Амундсену психологически, но она диктовалась также и необходимостью: потребность в деньгах для будущих путешествий отправляла его в лекционные туры; подготовка экспедиций требовала поездок между верфями, поставщиками и покровителями. Затем наступало время самих экспедиций, каждая из которых длилась несколько лет. После этого – новый лекционный тур, с тем чтобы захватывающие истории снова можно было превратить в деньги. Порой финансовый риск будущей экспедиции был настолько велик, что только ее успех, который можно было выгодно продать, обеспечил бы Амундсену материальную независимость.

Сидя за письменным столом в своей квартире в Сиэтле, вместе с парой Вистингов, Хаммеров и другими людьми из своего окружения, Амундсен разрабатывал новые планы. Он был поглощен идеей приобретения самолетов, на которых можно было бы достичь Северного полюса. Ко времени своего отъезда из Сиэтла Амундсен сумел обзавестись двумя современными монопланами, так что идея использовать «Мод» в качестве плацдарма для полета к Северному полюсу стала казаться осуществимой. Амундсен всегда получал заряд энергии, достигнув той стадии планирования своего мероприятия, когда поставленная цель постепенно становится достижимой. Тогда его внимание сосредотачивалось не на собственном возрасте и не на проблемах с сердцем; тогда другие могли почувствовать его силу и увлеченность, которыми он был столь знаменит. «Амундсен совершенно поседел, – писала газета во время его пребывания в Сиэтле, – но он никогда не выглядел лучше, чем сейчас, он такой красивый и порывистый»[105].

Самолеты, заказанные Амундсеном, должны были прибыть на восточное побережье Америки, их нужно было доставить на западное побережье, а затем – на «Мод». По пути предстояло решить множество практических и технических проблем. Амундсен планировал, что он и Элиза Вистинг будут сопровождать Камиллу и Ниту в Нью-Йорк. Затем он останется в Америке для подготовки к воздушной экспедиции, а Элиза будет сопровождать девочек в Норвегию. Во многих отношениях будущая жизнь, которую он видел для себя и девочек, была похоже на ту, что он выстроил в Сиэтле. Все время речь шла о сочетании эмоциональной близости и физическом дистанцировании. Как и в рассказе Свердрупа о Ните и Амундсене на «Мод», Руал постоянно удалялся, перекладывая на других ответственность за девочек – а те должны были верить, что Амундсен вернется. Всегда сохраняется хрупкая ситуация. В письме из Сиэтла, которое Леон получил от брата, беспокойство чередовалось с надеждой:

«Мне нимного страшно атпустить их – асобино Ниту, потому што ана миня так сильно любит. Но паабищайте мне пазаботица аба всем наилучшим образом для них, тагда я буду уверен, што они могут уйти».[106]

Уже на корабле из Нома в Сиэтл у Амундсена были моменты, когда он поддавался пессимизму:

«Нита любит „Бета-папу“, но скорее всего это скоро закончится, когда она меня больше не будет видеть».[107]

* * *

Примерно в канун нового, 1922-го года, Нита, Камилла, Руал Амундсен и Элиза Вистинг после шестимесячного пребывания в Сиэтле сели в поезд, идущий на восток. Издалека они, должно быть, выглядели как обычная семья. Они воспользовались одной из трансконтинентальных железнодорожных линий, которые всего 30–40 лет назад связали Сиэтл с восточным побережьем. Америки. Это была первая поездка девочек на поезде.

«Этот движущийся ящик, в котором мне пришлось запереться. Я не могу выйти – но никто не может и войти»[108]. Так писатель Эжен Манюэль описал опыт поездки в купе поезда, когда такие купе были еще относительно новым изобретением. Камиллу и Ниту отправили жить в довольно маленькую комнатку, движущуюся в неизвестном направлении. Вид густо заросших травой прерий Америки, мелькающих за окном, как и скорость путешествия были для них очередным впечатлением. Сорок лет назад инуит Авраам Ульрикаб впервые путешествовал поездом по Германии. Впоследствии он описал в дневнике то, что он называл «чудесным паром»: «Когда мы путешествовали с паром, то ехали быстрее, чем если бы мы летели»[109].

Камилла и Нита были в относительной безопасности в купе, за ними заботливо присматривали люди с большими финансовыми возможностями. В то время, когда поезд с девочками шел на восток, в обратном направлении, из Нью-Йорка и окрестных городов, двигался поток поездов с детьми-сиротами. Значительная часть их недавно эмигрировала из Европы, создав таким образом демографическому проблему на восточном побережье США; чтобы ее разрешить, около 200 тысяч детей отправили в так называемых сиротских поездах на Средний Запад для последующего усыновления[110]. Детям не хватало опекунов, чаще всего они были бедными, многие – бездомными, некоторые болели, большинство страдало от тяжелых условий жизни. Надеясь на обретение приемной семьи, они почти ничего не знали о том, что их ждет. В каждом городе детей из «сиротского поезда» выводили на перрон и выстраивали перед незнакомыми людьми для осмотра. Детей, которым повезло, забирали домой – правда, в большинстве случаев никто не проверял, подходят ли им приемные родители. Остальным приходилось снова садиться в поезд и ехать дальше.

Нью-Йорк

Нита и Камилла с Амундсеном и Элизой Вистинг прибыли в Нью-Йорк 9 января 1922 года и поселились в отеле «Пенсильвания», напротив Пенсильванского вокзала. Возможно, город показался девочкам похожим на Сиэтл, только более головокружительным: огромные толпы, высотные каменные здания – здесь буквально все стремилось вверх. Если бы наши путешественники в один из четырех дней, проведенных в Нью-Йорке, побродили по его закоулкам, они бы увидели, что город этот стал прибежищем многим семьям, приехавшим издалека, стал местом встречи представителей многих национальностей. Только Нью-Йорк был заметно больше, чем Сиэтл, и гораздо более населенным, чем побережье Чукотки. Они бы увидели плохо одетых, держащихся группками детей, которые бегали, кричали, дрались и играли, прижимаясь друг к другу, чтобы немного согреться в январский холод[111]. В этих кварталах пожарные лестницы, балконы, козырьки и вывески торчали из домов, словно ветви деревьев в большом и странном лесу. Местами открывались великолепные фасады общественных зданий и дорогих отелей. Блестели вывески, электрический свет лился на грязные шумные улицы.

В Нью-Йорке состоятельные люди часто предпочитали жить в небоскребах, которые начали строиться в Америке с конца XIX века. В 1922 году отелю «Пенсильвания» было всего несколько лет. Огромное 22-этажное здание, насчитывающее более двух тысяч номеров, целиком занимало два квартала Манхэттена. Первый этаж был оформлен колоннами, как и большинство высотных зданий Нью-Йорка того времени. А гладкие, без всяких украшений стены последующих этажей, казалось, уносились ввысь благодаря жесткой стальной конструкции.

Как только Нита, Камилла и Амундсен прибыли в «Пенсильванию», туда тут же нагрянули журналисты популярных нью-йоркских газет[112]. Репортажи описывают переполох, поднявшийся в отеле, когда девочки в одежде из оленьих шкур, крепко прижимая к себе кукол, подошли к стойке регистрации. Постояльцы отеля, пройдя от главного входа между большими дорическими колоннами, попадали в вестибюль с обилием растений – как во внутреннем дворе богатого римского дома. Деревянный потолок и светильники в столовой напоминали европейскую ратушу эпохи Возрождения, а убранство бального зала – интерьер замка в стиле рококо.

Восхищенные окружающей роскошью, Нита и Камилла вместе с Амундсеном в маленькой кабинке лифта взлетели вверх, чтобы оказаться в самом просторном на тот момент номере самого большого отеля в самом большом городе мира.

* * *

Газеты Сиэтла и Нью-Йорка писали, что Нита и Камилла были первыми посланцами своего народа, посетившими Америку. Но вряд ли это соответствовало действительности, поскольку между Сибирью и американским континентом уже давно ходили суда, в составе экипажей которых были жители Чукотки. С другой стороны, Камилла и Нита, возможно, были первыми чукчами, появившимися на публике. Однако авторы статей о девочках в американских газетах не особо придерживались достоверных фактов. Какая-то газета сообщила, что они были найдены голодными на острове Врангеля, где проживало их племя. Одни считали, что Амундсен усыновил детей, другие заявляли обратное. Даже их имена писались везде по-разному. Их называли эскимосами – общее название всех, приехавших с Севера и по своему облику отличающихся от «белых людей». Другая нью-йоркская многотиражка пыталась представить Ниту одним из комических персонажей популярных в то время фильмов, утверждая, что она закатила глаза и чуть не потеряла шубу, когда увидела величественный вестибюль отеля «Пенсильвания».

В то же время газета одного из северных штатов опубликовала заметку, которая менее карикатурно отражала впечатление Камиллы и Ниты от Нью-Йорка. В ней сообщалось, как в январе на город с запада обрушился шторм, принесший с собой холод и обледенение. Жителей Нью-Йорка, пытавшихся пересечь Мэдисон-сквер, сносило шквалистым ветром, бросало на машины и стены домов. В заключение газета написала: «Для Какониты и Камиллы этот шторм был голосом с родины»[113].

Норвежские газеты в своих публикациях старались передавать то внимание прессы, которое обрушилось на Ниту и Камиллу в Нью-Йорке. Среди прочих было интервью с Фредриком Херманом Гаде, который рассказал о днях, проведенных с девочками и Амундсеном:

«Маленькие девочки были в Нью-Йорке предметом необычайно большого, даже надоедливого внимания. Целый ряд кинооператоров следовал за ними, десятки репортеров постоянно хотели их сфотографировать, девочки непременно должны были появляться в эскимосских костюмах».[114]

Сам Амундсен охарактеризовал интерес к Камилле и Ните как огромный – даже больше проявленного к нему самому после предыдущих экспедиций[115]. С некоторой гордостью он поведал, как журналисты целый день осаждали отель «Пенсильвания». New York Herald и New York Tribune, две крупнейшие в то время газеты, писали о Камилле и Ните почти каждый день. Девочек часто фотографировали. Во многом создание и поддержание славы Амундсена было его совместным с прессой проектом, к участию в котором привлекли и девочек. Нью-Йорк уже тогда был полон знаменитостей. Амундсен таковым не являлся, но присутствие рядом с ним Ниты и Камиллы ситуацию изменило. Они помогли ему стать счастливым победителем конкурса внимания во время его пребывания в Нью-Йорке.

Как и переселение коренных народов, демонстрация публике людей «экзотического», не западного происхождения – давняя традиция. Понятно, что Нита и Камилла тоже не избежали этой участи. За подобными зрелищами всегда стоят люди, получающие от них доход. Газеты хорошо продаются, когда печатают репортажи о людях, привезенных из неизведанных дальних уголков земного шара. Амундсен стал одним из тех, кто хорошо заработал на чукотских девочках: их появление на публике и частые упоминания в прессе способствовали росту его славы. Толпа, начитавшись газетных статей, собиралась возле отеля «Пенсильвания» поглазеть на Ниту и Камиллу, которые олицетворяли далекую от Нью-Йорка Сибирь и непонятную сибирскую культуру. Общество обладало весьма приблизительным представлением о том, кем в реальности являлись эти люди. Детей показывали в костюмах и декорациях, лишь отдаленно напоминавших об их происхождении.

В XIX и начале XX века демонстрация экзотических предметов, животных и людей была очень популярна[116]. Туземцев из далеких стран можно было увидеть в цирках, на различных странствующих шоу уродов, в парках развлечений и даже в зоопарках. Самые масштабные и известные человеческие экспозиции проходили на всемирных выставках: в специально построенных павильонах так называемые первобытные народы размещались в обстановке, воссоздающей их родные поселения. Участвуя в этих инсценировках, они должны были исполнять традиционные танцы, заниматься ремеслами, демонстрировать местный колорит и экзотику. На Всемирной выставке в Чикаго в 1893 году среди «поселений» яванцев, египтян, полинезийцев, самоанцев, бедуинов, западноафриканцев, бразильцев и индейцев была и «деревня эскимосов». Целью этих экспозиций было не только развлекать, но и просвещать, дать возможность публике получить представление об остальном мире. В Норвегии экспозиции коренных народов тоже были распространены. На юбилейной выставке во Фрогнере (район Христиании. – Ред.) в 1914 году была «негритянская деревня», в которой обитали африканцы, вывезенные из области, которую сегодня занимает Сенегал. Как и во многих подобных случаях, для сенегальцев это было нечто вроде сезонной работы для бедных. За всем этим стояла организация, которая зарабатывала деньги, поставляя их на выставочные площадки разных стран.

Но чаще всего речь шла о неприкрытом расизме, что следовало из рассказов некоторых детей, участвовавших в подобных выставках. В 1905 году семилетнего Виктора Корнелинса и его сводную сестру привезли в Данию с острова Санта-Крус в Вест-Индии для участия в колониальной выставке, проходившей в парке развлечений Тиволи. В Копенгагене зрелище темнокожего мальчика вызывало у людей бурю эмоций. В автобиографии Корнелинс описывал, как люди толпились вокруг него, тыкали в него пальцами, чтобы посмотреть, не окрасятся ли они, дергали его за волосы, чтобы убедиться, что они настоящие. Корнелинс рассказывал о смятении, в которое его поначалу привела назойливая толпа, и о желании убежать, о чувстве непостижимости происходящего. Но вскоре эти постоянные унижения стали повергать его в ярость:

«То, что я был выставлен на всеобщее обозрение для развлечения, не только мучило меня, но и приводило в бешенство. Иногда я прятался между ящиками и декорациями, но вскоре меня снова находили, отвешивали подзатыльники, давая понять, что я должен быть на арене».[117]

Корнелинс рассказал, как однажды сбежал из павильона Вест-Индии и гулял по всей выставке – отчасти в знак протеста, а отчасти из любопытства. Его наказали, заперев в клетке. В ответ он плевался, если кто-то из публики подходил слишком близко.

Конечно, многое зависит от поставленной цели. На выставке в Фрогнере также демонстрировалась норвежская семья землевладельцев, которая не вызывала отрицательной реакции посетителей – напротив, приводила их в восторг. Экспозиция была устроена таким образом, что быт фермеров наглядно иллюстрировал блага современной агротехники. Рядом для контраста располагалась «негритянская деревня» с ее диковинным и примитивным, по сравнению с норвежским, укладом. Подчеркивалась прежде всего чужеродность африканцев, а не их настоящее происхождение и культура.

Несомненно, такие выставки влияли на жизненный путь каждого «экспоната». В некоторых случаях участие в них давало возможность вырваться из стесненных условий, заработать денег и повидать мир. Такая «неквалифицированная работа» была весьма характерна для индустрии культуры и развлечений того времени. Например, коренные американцы участвовали в шоу «Дикий Запад» Буффало Билла, в котором воссоздавались драматические сцены сражений, родео и перестрелок. Шоу поддерживало миф о Диком Западе, где царили азарт и приключения, где индейцы были кровожадными, а ковбои молниеносно выхватывали пистолеты. Когда это представление дошло до Германии, один из его участников, индейский актер захотел там остаться: «…когда я гуляю по улицам Германии в полном индейском снаряжении, людям интересно. Когда я надеваю обычный костюм, я один из вас, немцев. Никто не доставляет мне хлопот. В Штатах я просто паршивый индеец»[118].

Камилла и Нита в Америке тоже «экспонировались» как представительницы коренного северного народа, но на более выгодных условиях. Конечно, на обеих давило постоянное внимание прессы и толпы, но присутствие Амундсена все же придавало им определенный статус. С материальной точки зрения им были созданы первоклассные условия: они жили в дорогих гостиницах, питались в ресторанах, смотрели фильмы, покупали одежду; им показывали город и всячески баловали.

На профессиональных фотографиях Нита и Камилла одеты в костюмы, которые газета называла «эскимосскими». Они были сшиты специально для съемок и мало походили на одежду, которую на самом деле носили чукчи. Это было что-то вроде городской прогулочной одежды, смутно напоминающей туземную. Девочек наряжали и выводили в свет как типичных аборигенов. В каком-то смысле их одевали в самих себя, но это делали люди, далекие от понимания исторических деталей. Эти фотографии также демонстрируют, как девочки исполняли отведенные им роли и как они были привязаны к Амундсену.

На этом снимке Камилла похожа на ту девочку, которую случайный репортер сфотографировал в витрине Сиэтла. На ней тот же экстравагантный костюм. Она позирует стоя, подбородок немного приподнят, правая рука изящно полусогнута. Нита же еще слишком мала, чтобы понять происходящее. В то же время в глазах всех троих есть что-то общее: некая настороженность, будто они не доверяют полностью ни фотографу, ни нам, рассматривающим этот снимок.

Три фигуры расположены рядом друг с другом, но с определенным умыслом: Нита впереди, Амундсен посередине, Камилла чуть сзади. Такой порядок соответствует распределению ролей между ними. Нита на переднем плане, а Камилла, ее спутница, на шаг позади. При этом очевидно, что все трое тесно связаны между собой. Камилла слегка прислонилась к Амундсену, крепко держащему Ниту так, как родители обычно держат на коленях детей. Эта фотография – образец построения кадра: Амундсен держит Ниту, а девочки – своих кукол, которых, вероятно, им подарил сам Амундсен. Кажется, что куклы достраивают композицию: на снимке не трое, а пятеро. Детские руки, обнимающие игрушки, и правая рука Амундсена, поддерживающая Ниту, вместе образуют нижнюю часть круга и замыкают его.

Камилла, Амундсен и Нита. Нью-Йорк, 1922 г.[119]

* * *

На крышах небоскребов Манхэттена появилась новая достопримечательность – обзорные площадки, с которых можно было любоваться великолепными видами Нью-Йорка, открывающимися с головокружительной высоты. Солнце отсюда казалось больше, облака – пушистей, а машины и люди далеко внизу – совсем крошечными.

На фотографии, сделанной специально для прессы, Амундсен, Нита и Камилла стоят на одной из обзорных площадок Манхэттена и смотрят вдаль. Амундсен держит на руках Ниту, что тоже свидетельствует об определенной близости между ними. Кажется, будто их выстроили для портретной съемки, сфотографировали, и они тут же снова повернулись лицом к Манхэттену – именно он в центре кадра. С обзорной площадки, вероятно, можно было увидеть пирсы в Бруклине, где стояли суда «Норвежско-американских линий» – на одном из них девочкам предстояло вскоре уехать в Европу.

Амундсен с девочками. Нью-Йорк, 1922 г.[120]

Некоторое время все трое стояли посередине между землей, к которой были привязаны девочки, и небом, куда стремился улететь Амундсен. Для девочек горизонт, в переносном смысле, был границей их представлений о своем будущем; для Амундсена же за горизонтом открывались виды на Вашингтон, Сиэтл и Северный полюс, а также на его родной Ураниенборг на Буннефьорде[121].

К этому времени Амундсен принял для себя решение: достичь Северного полюса по воздуху, используя «Мод» как стартовую площадку. Он планировал остаться на восточном побережье Америки на пару месяцев, чтобы познакомиться с новыми технологиями в области авиации и метеопрогнозов. Летом планировалось возвращение в Сиэтл, загрузка самолетов на борт «Мод» и отплытие на север[122].

Амундсен мыслил масштабно. Журналистам он рассказал, что во время визита в Вашингтон[123] он также имел возможность обсудить научные теории о том, что метеоусловия на Северном полюсе определяют погоду в остальной части земного шара. Таким образом, их изучение позволит делать долгосрочные прогнозы погоды, что, в свою очередь, окажет огромное влияние на успешное выращивание сельскохозяйственных культур по всему миру.

13 января 1922 года Амундсен проводил девочек в Европу. К тому времени он уже год заботился о Ните, и девять месяцев – о Камилле. «Конечно, Амундсен с тяжелым сердцем расставался со своими двумя маленькими приемными детьми, которых он очень любил и которые также трогательно отвечали ему взаимностью», – сказал Фредрик Херман Гаде в интервью газете[124]. Из интервью не понятно, принадлежит ли слово «конечно» Гаде или было добавлено журналистом. В любом случае понятно, что и Амундсен, и его окружение считали: расставание, конечно, печально, но неизбежно. И девочкам приходилось смириться с этим.

13 января была морозная погода, укрыться от сильного северо-западного ветра на причалах в Южном Бруклине было негде. Элиза Вистинг, семья Гаде, Камилла и Нита поднялись на борт судна «Ставангерфьорд» – самого большого норвежского гражданского судна того времени и самого большого судна, которое девочки когда-либо видели.

Провожающие на причале мерзли, хотя и были тепло одеты. Амундсен был без пальто, в одном костюме. Один из журналистов спросил, почему он не захватил пальто. «А почему я должен, – сказал Амундсен, по словам журналиста, и пожал плечами. – Я ношу пальто только в холодную погоду. Этой зимой я не заметил здесь холода»[125].

Часть 3

Воспитание

Кристиания

Девочки оказались в небольшой каюте внутри большого парохода, который ходил между двумя континентами. «Ставангерфьорд» пересек Атлантический океан, ночью прошел вдоль побережья округа Агдер и в предрассветных сумерках вошел в спокойные воды фьорда Кристиании. Камилла и Нита спали и не видели, что прибыли в Норвегию.

Утром 25 января 1922 года «Ставангерфьорд» вошел в бухту и пришвартовался у пристани норвежско-американских линий в порту Виппетангена. Норвежские журналисты знали об их прибытии и уже ждали на пирсе вместе с толпой[126]. Хотя в Кристиании условия были не такие шикарные, как в Сиэтле и Нью-Йорке, внимания девочкам уделялось ничуть не меньше. На следующий день в газетах появилась информация о том, что девочки приболели во время плавания. Камилла согласилась сфотографироваться, когда репортеры поднялись на борт, но выглядела расстроенной. Один журналист отметил, что создалось «…впечатление, будто этот интерес немного отвлекает ее от грустных мыслей об отце, о ее доме в Сибири, где она страстно желала бы сейчас оказаться». Репортеры также по прибытии пообщались с Элизой Вистинг и семьей Гаде с целью узнать причины этой тоски. Поразительно, что Камилла, проявившая в Америке такое самообладание и привыкшая к пристальному вниманию прессы, вела себя так скованно в Кристиании. Если верить одной газетной статье, расставание с Амундсеном напомнило ей о другой разлуке – со своей родной семьей, когда она села в нарты Оскара Вистинга, чтобы отправиться на «Мод».

Камилле предстояло распрощаться еще с одним человеком. На пути через Атлантику девочкам сообщили, что Элиза Вистинг доедет с ними на пароходе от Кристиании до дома Амундсена в Ураниенборге. Там ей придется их оставить и вернуться домой в Хортен, а Нита и Камилла будут жить в Ураниенборге под присмотром Леона, брата Руала, и его жены Алины. Расставание тяжело далось и Элизе, которая много месяцев жила вместе с девочками и особенно привязалась к младшей. Сразу после прощания в Ураниенборге Элиза написала в письме: «Каконита всегда в моих мыслях, бедняжка, она так горько заплакала, когда я сказала вечером, что мне пора уезжать. Я не думала, что она так близко это примет к сердцу»[127].

По приезде в Кристианию Нита заболела, поэтому осталась в каюте и к журналистам не вышла. Похожее случилось с ней, когда они приехали в Сиэтл, – и дело было не только в морской болезни. В конце концов хрупкое здоровье Ниты стало вызывать серьезное беспокойство. Почти через год после прибытия в Норвегию, в канун Рождества 1922 года девочки крестились, обряд проходил дома в Ураниенборге. Пастор совершил домашнее крещение, потому что Нита только оправилась после тяжелого гриппа[128]. Конечно, тогда, как и сейчас, дети периодически болели, но для коренных народов из разных уголков мира, переселенных на Запад, грипп был гораздо опаснее из-за отсутствия у них иммунитета. История вывезенных людей насчитывает множество трагических примеров. Самый известный случай произошел с инуитами, которые приехали в Нью-Йорк с Пири. Все они умерли от гриппа за короткое время, за исключением Миника, который проболел все детство. Похожая история произошла в 1880 году, когда норвежец Йохан Адриан Якобсен нанял восемь инуитов для участия в так называемых этнографических выставках в зоопарке Хагенбека в Гамбурге[129]. В течение шести месяцев все восемь умерли от оспы – еще одной болезни, которая оказалась гораздо опасней для туземцев, чем для заразивших их европейцев.

В одном интервью Амундсен сообщил, что беспокоится о здоровье чукотских детей, для которых грипп мог стать смертельным. Это происходило в июле, они только прибыли в Сиэтл. Амундсен намеревался отправить девочек в Норвегию, как только закончится лето, чтобы переход в более холодный норвежский климат был не слишком резким и не привел к болезни: «Если бы я послал их, привыкших к холодному климату, сейчас, в разгар лета, они бы наверняка умерли»[130]. Амундсен тревожился не напрасно: после отплытия из Арктики грипп несколько раз подкашивал девочек. В своем письме брату Леону он дал подробные рекомендации, как заботиться о девочках по приезде в Ураниенборг: им необходимо теплее одеваться и в первую очередь следить, чтобы ноги были сухие. В переписке Амундсена помимо советов по здоровью часто звучала фраза: «Попроси всех, чтобы они прежде всего были добры с ними»[131].

Газета Tidens Tegn опубликовала изображение Камиллы и Ниты по прибытии в Кристианию. Художник не старался достоверно нарисовать девочек: черты их лиц неясные, они не похожи на самих себя. Их жизнь в Норвегии началась так же, как и в Америке: в качестве двух экспонатов в экзотической одежде. Норвежские газеты больше интересовались их необычной внешностью, чем правдивым изложением фактов. Tidens Tegn все перепутала в своем репортаже, назвала Ниту старшей девочкой, и будто «…это ее отец попросил Амундсена забрать детей с холодного севера и вырастить как белых людей»[132].

«Две приемные девочки Руала Амундсена прибыли на „Ставангерфьорде“. Они – первые представители своего племени, ступившие на цивилизованную землю. Девочки будут жить у Леона Амундсена до своего совершеннолетия».

В американских и норвежских газетах девочек называли то приемными, то усыновленными детьми. Такая путаница в понятиях объяснима, поскольку эти термины часто использовались как синонимы, а юридические отношения Амундсена с девочками не были никак оформлены. Нет свидетельств, что он когда-либо официально их удочерял. Судя по всему, Амундсен и Чарли Карпендейл устно договорились, что Амундсен позаботится о Камилле, даст ей образование, а затем она вернется в свою семью. В этом понимании Камилла попадала под определение приемного ребенка, которого отдали на время, но ответственность за нее по закону несли биологические родители. С Нитой дело обстояло иначе: ее мать умерла, а отец передал ее без какого-либо соглашения или условий ее жизни в будущем[133].

В это время в Норвегии и других странах Северной Европы развивалось законодательство, призванное обеспечить благополучие детей. Обучение в школе стало для всех обязательным. Поэтому Амундсен позаботился о том, чтобы девочки начали учиться в школе Болеруд в Оппегоре[134], где находилась усадьба Амундсена Ураниенборг. В остальном норвежское законодательство 1920-х годов не предъявляло никаких требований относительно его отношений с детьми. Закон в первую очередь защищал детей, которых забирали в семьи за плату. Исключения составляли случаи, когда было подозрение, что родители пренебрегают своими обязанностями. В малоимущих семьях, особенно среди саамов, квенов[135] и кочующих народов, риск лишения родительских прав был выше. Трудно представить, чтобы герой-полярник Руал Амундсен оказался в такой ситуации.

Благодаря статусу и привилегиям Амундсена, которые распространялись на Камиллу и Ниту, нельзя сравнивать жизнь девочек с жизнью других приемных детей или воспитанников детских домов в Норвегии тех лет. Хоть они и находились на особенном положении, их перспективы после завершения образования неясны. Мнения журналистов в этом вопросе расходились. В одной газете заявлялось, что обе должны ходить в школу и жить в Норвегии, пока не повзрослеют: «…Каконита, вероятно, останется в этой стране со своим приемным отцом, а Камилла, возможно, поедет обратно в Сибирь»[136]. Однако заголовок над изображением девочек в Tidens Tegn ошибочно утверждал, что они будут постоянно жить с Леоном Амундсеном, пока не вырастут. «Затем они должны решить, хотят ли они снова вернуться в Сибирь или остаться в Норвегии», – говорилось в газете[137].

Противоречивые предположения журналистов о будущем Камиллы и Ниты могли быть связаны с тем, что получаемые ими сведения были неточными. Амундсен и сам не имел представления о том, что их ждет. В Нью-Йорке он говорил газетам разные вещи. Одна цитировала его слова о том, что Камилла, вероятно, пробудет в Норвегии пять лет, а Нита останется там навсегда. Другой газете Амундсен заявил, что девочки сами решат, как долго они пробудут в Норвегии. «Выбор за ними», – сказал он, при этом выразил желание, чтобы Нита осталась с ним[138]. Что касается Камиллы, то неважно, какое решение она примет, для него главное – ее счастье, уверял он. Возможно, в январе 1922 года, перед расставанием, Амундсен еще не задумывался об их будущем.

Ураниенборг

Приезжающим в Ураниенборг с севера он кажется тихим, защищенным от ветров местом. В полярных регионах постоянные ветра и осадки создают некомфортные условия; здесь же, в глубине Ослофьорда, погода стоит благоприятная, ветер и перепады температуры практически не ощущаются. С запада фьорд защищают горы, а мыс Несоддландет, образующий узкий Буннефьорд, прикрывает Ураниенборг с юга. Зимой лед достаточно толстый, и по нему можно ходить. Тут и там на тонком слое свежевыпавшего снега видны следы, оставленные лисами и детьми, бегающими по фьорд у.

До приезда в Ураниенборг Камилла и Нита чуть больше шести месяцев прожили в больших городах – не считая постоянных переездов. И вот, впервые после того, как они покинули родную Чукотку, они оказались в тесном контакте с природой. Зима в Норвегии почти такая же, как на их родном севере – заснеженная суша, замерзшее море – только не такая суровая. Лужайки в Ураниенборге мягко пружинили под ногами сквозь слой снега, почва не промерзала, ее можно было копать даже посреди зимы.

На фотографии изображен Ураниенборг таким, каким он выглядел в те годы, когда там жили Камилла и Нита. Справа – главный дом с застекленной верандой, слева за флагштоком – складская пристройка с комнатами для прислуги и рабочих. На пологом склоне за особняком находится дом Рёдстен, где жил брат Руала Амундсена Леон с женой Алиной. Над поместьем возвышается лес Свартскуг. Вокруг тишина, лишь время от времени доносятся голоса птиц, под снегом прокладывают тропинки мелкие грызуны, с верхушек деревьев с глухим звуком падает снег.

Усадьба Ураниенборг[139]

На входной стеклянной двери главного дома – изображение охотящегося аборигена, вероятно, инуита времен экспедиции Амундсена на «Йоа». Интерьер гостиной выдержан в духе зажиточного буржуазного дома XIX века: обои с волнистым узором, кружевные занавески на окнах веранды, рассеивающие солнечный свет, резные перила лестницы, ведущей на второй этаж с жилыми комнатами. Над входным портиком – ряд окон; там находится кабинет Амундсена. Рядом с кабинетом находилась комната девочек.

В кабинете – рабочий стол Амундсена. На столе по сей день стоят две фотографии Камиллы и Ниты в рамке. Во флигеле (на фото – слева от главного дома), была игровая комната, в которой дети проводили много времени, а иногда и спали. Здесь была собрана одежда из разных уголков мира. Девочки наряжались, ставили спектакли и танцевали под граммофон[140].

Сохранились несколько минут документальной съемки Ниты и Камиллы в Ураниенборге. Их сняли на лужайке перед домом на фоне Буннефьорда. Шла весна 1922 года, первый год пребывания девочек в Норвегии. Лед в заливе сошел, земля уже голая, только местами лежат кучки снега. Девочки бегают, играют с двумя сенбернарами – Ромео и Джульеттой, которых они получили в подарок, когда приехали в Ураниенборг. Вот они разговаривают с Амундсеном, встают, привычно позируют фотографу в тех же экзотических нарядах, что и в Нью-Йорке – но теперь уже для норвежской публики.

На всех кадрах Нита и Камилла ведут себя как маленькая семья из двух человек, все делают вместе, держатся друг за друга, стоят перед камерой, тесно прижавшись. Незадолго до момента, запечатленного на фотографии, Камилла как старшая сестра обняла Ниту и развернула ее к камере. Испуганная Нита ухватилась сначала за одежду Камиллы, а затем взяла ее за руку. Нита прячется за Камиллу и робко выглядывает из-за нее. Когда девочки гуляют с Амундсеном или играют с собаками, Камилла держится впереди, а Нита следует за ней[141].

Нита и Камилла в Ураниенборге. Кадры документальной съемки

Нита и Камилла в Ураниенборге. Кадры документальной съемки

Эта документальная съемка состоит всего из нескольких фрагментов продолжительностью менее минуты каждый – больше и не нужно[142]. На пленке 90-летней давности оживают самые простые вещи. Камилла и Нита обращены к оператору, и кажется, что они смотрят прямо на нас, счастливо улыбаясь.

* * *

Амундсен вернулся из Америки в начале марта 1922 года. Те две недели, которые он жил в Ураниенборге, он вел себя с девочками как родной отец. Он строго следил, чтобы девочки не гуляли одни за пределами поместья, но на территории усадьбы им разрешали ходить повсюду. Амундсен делал для них кукол, учил кататься на лыжах, возил на санках и брал с собой на Буннефьорд ловить рыбу на удочку. Втроем они часто гуляли в лесу Свартскуг. У них была любимая поляна, которую они назвали цветочной лужайкой, там девочки собирали растения, а Амундсен объяснял, как они называются. Хотя он не имел обыкновения готовить в Ураниенборге, на ужин девочки получали приготовленные им собственноручно кашу и бакалао – рагу из вяленой рыбы, овощей и специй. Позже Хокон Хаммер писал о Ните, что Амундсен «мог играть с ней часами»[143].

17 марта, примерно через две недели после своего приезда, Амундсен вновь уехал в Америку. Сначала на корабле, до восточного побережья, а затем на поезде в Сиэтл – этот путь он с девочками однажды проделал вместе. В Сиэтле он воссоединился с командой «Мод», чтобы отправиться на север Аляски и испытать самолет, предназначенный для новой экспедиции на Северный полюс. Лишь в ноябре 1923 года, после полутора лет отсутствия, Амундсен вернулся в Норвегию и пробыл дома около месяца – до следующего долгого путешествия. Таким образом, девочки в Ураниенборге жили в основном без Амундсена. Они разделили участь его родных – трех братьев и их семей – и смирились с тем, что значительное место в жизни исследователя занимали экспедиции и лекционные туры. Брат Леон, его поверенный в делах, управлял усадьбой и взял на себя заботу о чукотских девочках. Иногда Нита и Камилла приезжали к Элизе Вистинг в Хортен, но большую часть времени они проводили в Ураниенборге. Хлопоты о них легли на плечи женщин семейства Амундсенов. Они занимались их воспитанием, здоровьем, образованием. Все многочисленные обитатели поместья старались присматривать за Камиллой и Нитой. Но основное внимание и заботу проявляли Леон и Алина Амундсен, возвращаясь в Рёдстен из Франции, где Леон вел торговый бизнес. Да еще две горничные – Эмилия и Олава, следившие за домом, ухаживали за девочками.

После отъезда Амундсена повседневная жизнь Ниты и Камиллы стала более однообразной, но свободы прибавилось. Обстановка в Ураниенборге не была слишком строгой. Многие члены семьи Амундсена были знакомы с девочками, заходили к ним в гости, оказывали всяческую помощь. В отсутствие Руала непонятно было, кто же формально несет за детей ответственность. В сентябре 1923 года Леону, бывшему в это время в отъезде, написали из дома, что пожилые служанки не могут уследить за девочками и надежда только на скорое возвращение Руала[144]. Стояла холодная погода, а Нита и Камилла жили в плохо отапливаемом флигеле. Врача сильно беспокоило слабое здоровье Ниты. «Ничего хорошего не выйдет, если маленьким девочкам позволено делать все, что они хотят», – говорилось в письме.

Девочки быстро подружились с ровесниками из соседних домов. Через день они посещали местную начальную школу Болеруд: рано утром поднимались на холм за Ураниенборгом, а после полудня возвращались. Камилла училась в одном из четырех старших классов, Нита – в классе для самых младших. Несколько их школьных тетрадей сохранились до наших дней. В тетради Ниты можно увидеть слова и предложения, написанные под диктовку учителя; на полях небольшие рисунки, изображающие времена года. Зима: дом с дымящейся трубой и снегом на крыше, маленькие птички с красной грудкой на ветвях деревьев. Лето: две собаки, всматривающиеся вдаль, корабль с раздутыми парусами, яблоко и две сливы на ветке. Комментарий учителя: «Очень красиво!»

Нита училась так же, как многие норвежские школьники. Сначала она писала отдельные буквы по линеечке, затем соединяла их наклонными черточками. После этого выводила простые слова – о своей повседневной жизни, о вещах и существах, которые эту жизнь наполняли. Кот, куст, пруд. Маленькая птичка на сосне. Заяц. Нита заполняла страницу за страницей, тетрадь за тетрадью аккуратными, немного неуверенными буквами и словами. Сквозь ее записи медленно и плавно текло время. На рисунках зима сменяла лето, пока она терпеливо училась норвежскому языку. Нита записала фразу, продиктованную учителем: «Красивому письму учатся долго».

Камилла, неизвестная девочка и Нита[145]

Упражнения в тетрадях Камиллы были более сложными. Ей задавали писать поучительные рассказы или описания того, что она видела: «Мальчик упал на лед и ударил ко-ле-но», – выводила Камилла, иногда используя дефисы в трудных словах. «Матери пришлось послать за доктором». Камилла писала об усердной пчеле, которая «не могла играть, потому что должна добывать мед из цветов». И о кукушке в гнезде, которая объедала остальных птенцов: «Но бедные приемные родители справились». Камилла и Нита писали о природе, о том, как важно ее понимать и сохранять. Они писали о животных и людях, которые бережно и терпеливо ухаживают за ними. Это было описание мира, понятное любому жителю Норвегии. Камилла и Нита старательно познавали этот норвежский мир, прилежно учились в школе Болеруд, усердно писали и рисовали.

В их тетрадях много похвальных отзывов. «Очень красиво!», – подпись учителя и большая витиеватая буква «R» поверх работы – отметка, которую ставили хорошим ученикам в норвежских школах. «В школе они – первые ученицы», – с явной гордостью сообщал Руал Амундсен в письме Леону[146]. Камилла даже написала это под одним из своих заданий[147].

Тетрадь Ниты. Надпись учителя красным карандашом: «Очень красиво!»

Тетрадь Камиллы

Надпись на рисунке Ниты: «Способная девочка»

Жизнь Ниты и Камиллы в Ураниенборге сильно отличалась от существования большинства переселенных детей, которые долго не могли оправиться от потрясения, будучи выдернутыми из привычной жизни и разлученными с родителями и близкими. Адаптация таких детей протекала тяжело – особенно если они подвергались физическому, психическому или сексуальному насилие. Айло Гауп проживал недалеко от Ларвика спустя 20 лет после того, как на противоположной стороне Ослофьорда жили Камилла и Нита. Впоследствии в автобиографии он описал свое детство в приемной семье как постоянную борьбу. Он был диким ребенком, а строгие приемные родители требовали повиновения и дисциплины. Он сопротивлялся – тогда его били, иногда до полусмерти, а потом требовали, чтобы он просил прощения. «Прощение. Я не знал, что означает это слово, – позже писал Айло. – У меня есть фотокарточка того времени. На ней изображен 14-летний подросток с вызывающим взглядом, сильно отличающийся от того 7-летнего мальчика, которого отправили на юг»[148]. Повзрослев, Айло заглянул в глаза самого себя – ребенка на фотографии, и не нашел в них ничего, кроме гнева и печали, переполнявших его год за годом.

Однако есть и положительные примеры. Об инуитском мальчике Минике из Нью-Йорка, единственном выжившем после гриппа, заботился Уильям Уоллес. Но он много лет скрывал, что тело Кисука, отца ребенка, забальзамировали и выставили на обозрение. Миник пытался отстоять право забрать останки отца и похоронить их. Он так и не смог этого сделать, что нанесло ему сильную душевную травму. Тем более удивительны его рассказы о счастливых моментах детства, связанных с поездками за город и жизнью в сельской местности за пределами Нью-Йорка, вне навязчивого внимания толпы. Он был способным ребенком, хорошо учился в школе и занимался спортом. На его долю выпало много испытаний, которые надолго омрачили его жизнь: его приемного отца Уоллеса уличили в растрате, семья разорилась и обеднела. Рано умерла приемная мать, к которой Миник очень привязался. Такое количество потрясений и невзгод легко могло погрузить его в бездну отчаяния, однако этого не случилось. Миник вспоминал о замечательных днях, когда он с друзьями плавал в реке, гулял по холмам и возвращался домой к обеденному столу, за которым сидели люди, испытывающие к нему симпатию.

Некоторым переселенным детям приходилось менять семьи и каждый раз заново приспосабливаться к новым условиям, привыкать к новым людям. В детстве инуитка Хелена Тиесен сменила две приемные семьи и два учреждения – приют в Дании и школу-интернат в Гренландии. Позже она отзывалась о первой приемной семье так же негативно, как и Айло Гауп о своей. А вот о второй Хелена писала с любовью. В приютах обстановка была вполне сносной, некоторые дни Хелена даже назвала бы хорошими. Однако в целом ее жизнь была безотрадной, по вечерам она тосковала и часто плакала, но все же не унывала и встречала новый день с улыбкой. Когда Хелена вернулась в Гренландию, ее поселили в школе-интернате, несмотря на то, что ее родная мать с семьей жила неподалеку. Хелена очень переживала:

«Я не считала, что я что-то значу. Я была просто жителем Гренландии, воспитанницей интерната, и нас заставили вызубрить одну фразу: „Не думай, что ты особенный“»[149].[150]

Переселенцам приходилось жить в постоянном страхе, что их устоявшийся мирок может быть разрушен в один момент, а их самих отправят в новое место – опять в чужие семьи. Понятно, что в таких условиях чувство родства или привязанности возникнуть не могло. Переселенцы переставали доверять людям, постоянно ощущая свою чужеродность, зная, что общество не принимает их, а просто терпит. Это сложно понять тем, кто вырос в родном доме в окружении близких людей, где можно спокойно отдохнуть и расслабиться. Переселенцам трудно адаптироваться в новом для них обществе, в котором нет убежища, где бы они чувствовали себя безопасно и уверенно. Так было с двумя чукотскими девочками в Буннефьорде в 1920-х годах. Так происходило с саамами, квенами и другими народностями в Норвегии. Их всегда будут отличать незначительные признаки, с которыми они безуспешно пытаются бороться: желтый оттенок кожи; слово, произнесенное иначе; беглый взгляд через плечо, чтобы увидеть реакцию людей.

Однако жизнь некоторых из них все же меняется к лучшему. После унизительного опыта участия в выставке в Тиволи Виктор Корнелинс с карибского острова Санта-Крус смог утвердиться в датском обществе. Он получил образование, работу и даже обзавелся в Дании семьей. В автобиографии Виктор писал, что окружающие постоянно реагировали на его физические отличия: «Это различие по-прежнему было для меня большим затруднением, и я ежедневно подвергался унижениям – только не громкими криками, как в детстве, а тихими шепотками за спиной»[151]. Испытывая постоянно такие маленькие уколы, Виктор стал недоверчивым, порой злился на всех, а порой реагировал слишком бурно, а потом испытывал угрызения совести. Даже когда к нему относились вполне уважительно, его терзали смутные сомнения: он получил приглашение потому, что понравился или потому, что им нужен экзотический субъект в компании? Виктор, будучи уже взрослым человеком, иногда в поездки по Дании брал с собой книгу на английском языке, изображая туриста, чтобы не объяснять, кто он на самом деле.

Этот тип отношений между теми, кто соответствует норме, и теми, кто выпадает из нее, называется стигматизацией[152]. На такого «отклоняющегося» навешивается ярлык – и именно он заметен прежде всего. Глухой – это в первую очередь глухота, нарушитель закона – преступник, переселенный туземец – иностранец. Общество, приравнивающее ненормального к его стигме, по словам социолога Ирвинга Гофмана, делает такого человека «чем-то меньшим, чем человек»[153].

Жесткая формулировка Гофмана больше подходит к Минику или Виктору Корнелинсу, чем к Ните и Камилле. Источники утверждают, что в конечном итоге девочки стали тесно связаны с Ураниенборгом и людьми, живущими там. Их жизнь была безопасна и вполне благополучна. И Амундсен, и его родственники, заботившиеся о девочках, гордились ими. В газетных статьях и письмах постоянно говорилось о том, какие они милые и способные. Таких свидетельств много, а их источники составляют близкое окружение девочек, поэтому нет оснований в них сомневаться. Журналист, встретивший как-то Ниту и Камиллу вместе с супружеской четой, присматривающей за ними, написал: «…отношения между четырьмя (были) почти как между отцом, матерью и детьми. Очевидно, все очень любили друг друга».

К тому времени Камилла и Нита прожили в Норвегии десять месяцев. Газета не назвала фамилии пары, но «отцом», возможно, был Леон Амундсен. В разговоре с журналистом он объяснил переселение девочек так, как это поведал своим родным его брат: Какот очень хотел, чтобы Амундсен взял Ниту с собой, иначе она была обречена на болезни и голодную смерть. В отношении Камиллы Карпендейл заключил с Амундсеном соглашение. Поэтому Руал чувствовал ответственность за обеих, а потом полюбил их – и кто может его осудить? Журналист все в точности записал и поинтересовался, не лучше было бы, если б девочки остались на Чукотке. Ведь теперь, после полученного в Норвегии опыта, им будет непросто вернуться к своему первоначальному образу жизни. «А Каконита, младшая, она никогда не вернется. Ей вообще не к кому возвращаться»[154].

Ответ стоит того, чтобы процитировать его полностью:

«Время покажет, будет ли ей здесь хорошо, но не забывайте, она уже знает, что принадлежит к другой расе. Ее не обманывают. Она растет, полностью осознавая это, поэтому для нее это никогда не станет неожиданным ударом. А те, кто жил с ней, узнал ее и научился любить ее, черт возьми, не беспокоятся насчет ее внешности. И моя жена, и я, узнав ее необычайно милый характер, полюбили ее как свою и никогда не задумываемся о ее внешности. Более того, чувство благодарности за все, для нее сделанное, настолько ярко проявляется, несмотря на ее юный возраст, что, если чувство это останется, нет сомнений в том, что оно преодолеет и вытеснит неудовлетворенность, которая может возникнуть».

Ответ «отца» свидетельствует о безоговорочном принятии Ниты – однако, для этого она должна выполнять определенные условия. В его семье Ниту любили, несмотря на то что она другая, но основанием этой любви служило ее осознание своей принадлежности к другой расе и правильное поведение. Если Нита хочет благополучной жизни в Норвегии, то ей нужно быть милой и благодарной. В то же время предполагалось, хотя прямо и не заявлялось, что она должна понимать: если она не захочет или не сможет вести себя подобным образом, то будет несчастна.

Нита и правда была очаровательной. «Каконита – центр вечеринки, где бы она ни была», – писала одна американская газета, освещавшая их путешествие на восток[155]. При этом настроение Ниты могло сильно колебаться, она была эмоциональным человеком – если плакала, то безутешно. Камилла же покоряла спокойным, приятным характером и обладала невероятным стремлением к учебе. Она держалась с отстраненностью, которая граничила с холодностью. У обеих девочек был сложный характер, однако норвежское общество ожидало от них «правильного» поведения – постоянно быть добрыми и признательными, чтобы быть в это общество принятыми. Собственно, они и были такими, но все равно никогда не чувствовали себя свободно, потому оставались людьми «другой расы». И если они не будут вести себя в соответствии с назначенными им ролями, то не факт, что получат право жить в этой стране. Рассказы норвежцев о том, насколько девочки способны и как хорошо они вписались, означали, что их усилия – играть роли достойных и благодарных гостей Норвегии – были оценены.

Если человек не соответствует общепринятым нормам поведения, то он обречен жить в смятении и тревоге. Уроженец Вест-Индии Франц Фанон[156] выразил в автобиографии свое пронзительное и парадоксальное ощущение жизни: «Повсюду царит атмосфера некоторой незащищенности»[157]. Фанон вырос на острове Мартиника, который в то время был французской колонией. Взгляды колонизаторов приводили его в ярость и отчаяние. Свои чувства он описал такими словами: «как белый холод, пронизывающий до костей… как будто все четыре стены комнаты давили на него».

Трудно сказать, как переселенные люди из числа коренных народов должны справляться со своей стигмой. Полностью игнорировать свое положение в обществе они не могут – в любой момент может зайти разговор об этом. У отверженного человека нет возможности бороться с общественным мнением – в противном случае его неизбежно заклеймят как невоспитанного и неблагодарного. Разумеется, есть исторические примеры, когда такие люди бросали вызов обществу, сознательно подчеркивая свое отличие, чтобы добиться признания. Франц Фанон сделал это как писатель и интеллектуальный вдохновитель освобождения Африки от колониальных держав. Айло Гауп участвовал от лица саамского народа в массовых протестах против строительства гидроэлектростанции на реке Алта.

Но такие действия трудны даже для сильных мужчин, не говоря уж о двух маленьких чукотских девочках, оказавшихся в Норвегии 1920-х годов. Так как же тогда воспользоваться данным им шансом? Они могли делать только то, что от них делали: быть вежливыми и милыми, относиться к своей чужеродности с юмором. Таким способом они упростили норвежцам общение, не бросая вызов их терпимости.

Уэйнрайт, Ном, Ураниенборг

Сохранилось несколько фотографий Амундсена вместе с Нитой и Камиллой в Ураниенборге. Они все сделаны в один и тот же летний день перед главным входом в дом. Фотограф, вероятно, был любителем, кем-то из семейного круга Амундсена, потому что девочки одеты в домашнюю одежду, а композиция кадра далека от совершенства. При проявке пленки, очевидно, возникли проблемы, и два кадра наложились друг на друга. На одном снимке хорошо видно девочек и лежащую собаку. На другом – слева от Камиллы проглядывает нечеткий профиль Амундсена. Кажется, будто он находится в Ураниенборге, но его как бы и нет, будто он повернулся к девочкам, но не может увидеть их.

Нита, Камилла и Амундсен в Ураниенборге. Сдвоенное фото[158]

В середине марта 1922 года Амундсен отправился в Нью-Йорк для организации воздушного перелета к Северному полюсу. Несмотря на имеющееся у него удостоверение, летного опыта ему не хватало. Для первого перелета он пригласил профессионального летчика. В мае 1922 года они вылетели на запад из Нью-Йорка, но в районе Кливленда один двигатель перегрелся и заглох, и пришлось совершить аварийную посадку на проселочной дороге. При повреждении торца крыла самолет перевернулся и оказался вверх днищем. Они вылезли относительно невредимыми, но этот случай продемонстрировал, насколько ненадежны самолеты даже в спокойной обстановке – что уж говорить о районах с экстремальными погодными условиями. Полярные экспедиции всегда сопряжены с опасностью, но один из замечательных талантов Амундсена – спланировать все так, чтобы свести риск к минимуму. Но ситуация сильно изменилась, когда он перешел от проверенных кораблей и саней к экспериментам с самолетами. Будучи непрофессионалом в авиации, Амундсен вынужден был доверить другим решение технических вопросов. Являясь по существу руководителем, по факту он оказался в положении ведомого.

В мае 1922 года Амундсен прибыл в Сиэтл, а в июне «Мод» отправилась в четвертую полярную экспедицию. Хокон Хаммер занимался материальным и техническим обеспечением путешествия. Два аэроплана разместили на борту корабля, который повез их в направлении Северного Ледовитого океана. По пути они остановились у мыса Дежнева и выменяли у Чарли Карпендейла меховую одежду на провизию. «Было здорово увидеть старых знакомых», – коротко написал Амундсен в дневнике[159]. Вероятно, именно здесь он получил телеграмму от своего брата Леона: Хаммер недобросовестно вел денежные дела, и вся экспедиция оказалась под угрозой. Амундсен позволил Хаммеру взять на себя основной контроль за финансами, не считаясь с братом, тем самым нарушив зоны ответственности, которые делились между Леоном и Хаммером. Произошедшее нарушило мир и стабильность внутри семьи Амундсена, а недовольство Леона этим сотрудничеством росло.

Амундсен всегда был готов пойти на экономический риск. Когда он отправлялся и к Северо-Западному проходу, и к Южному полюсу, его финансовое положение значительно зависело от успеха экспедиции. Биографы Амундсена указывали, что в это время его проекты стали более поспешными и рискованными[160]. Это было связано с финансовыми трудностями, внутренним семейным разладом, к тому же возникла проблема с авиатехникой, которая еще не прошла испытания в полярных регионах.

По пути на север через Берингов пролив план экспедиции пришлось менять из-за тяжелейшей ледовой обстановки. Участники вынуждены были разделиться. «Мод» отправилась в Чукотское море с Оскаром Вистингом в качестве капитана, имея на борту один из аэропланов. Идея заключалась в том, чтобы дрейфовать в полярной области, как это сделал Нансен, а самолет помог бы добраться до последнего участка, когда корабль вмерзнет в лед. «Мод» оставила второй самолет, Амундсена, пилота и еще двоих в Уэйнрайте на северном побережье Аляски в конце лета 1922 года. Оттуда планировалось перелететь через Северный полюс в Гренландию.

Но осуществить эту затею не удалось. Поначалу строительство ангара, взлетно-посадочной полосы и жилища заняло больше времени, чем планировалось. Потом наступила отвратительная осенняя погода, а это означало, что предстоит зимовка. Таким образом, испытать аэроплан они смогли только в мае 1923 года. Полет вышел коротким, при посадке отказал двигатель и сломалось шасси, машина перевернулась – к счастью, пилот не пострадал. Они предприняли несколько попыток ремонта, но подготовить машину к перелету так и не смогли. В середине лета 1923 года экспедицию пришлось отменить. Нечто подобное произошло и с другим самолетом на борту «Мод»: он также, едва поднявшись в воздух, потерпел крушение. Полтора года и значительные ресурсы были потрачены на несколько минут неудачного полета.

Во время зимовки в Уэйнрайте Амундсен отправился на собачьих упряжках через просторы аляскинской тундры в Ном. Долгая и утомительная поездка на санях была необходима по нескольким причинам. Для издания книги об экспедиции требовался более обширный материал, нежели просто описание перелета через Северный Ледовитый океан, который, по плану, занял бы всего около 24 часов. Амундсен к тому же хотел узнать новости о своем финансовом состоянии, а в Номе был телеграф. Как оказалось, ситуация выглядела скверно: большие долги и отсутствие средств для их погашения. Была у него еще одна причина для этого путешествия, личная. В это время Амундсен состоял в любовной связи с Кристиной Элизабет Беннетт, которая была замужем за англичанином.

Он пытался сохранить отношения, осложнявшиеся его длительными поездками, – впрочем, из этого ничего не вышло, как с его предыдущим и последующим романами. Но в Номе Амундсен еще переписывался с Беннетт, питая надежду. «Все мои наилучшие пожелания, наилучшие мысли и сердечнейшие приветы – тебе!», – писал он ей в феврале 1923 года[161].

Путешествие в Ном в то неудачное для Амундсена время, скорее всего, было поводом развеять тоску по общению с близкими. Кроме Беннетт, он писал Камилле и Ните. В декабре по пути между Уэйнрайтом и Номом он отправил им рождественские открытки из маленького городка на побережье Аляски. На Рождество он отправил из Нома письмо и Леону, где писал, что думает и о девочках, и о своей старой няне, которая была серьезно больна: «Как паживают Бетти и две маи малинькие девочки? С нитерпением жду новостей»[162].

* * *

Среди бумаг Амундсена в Национальной библиотеке в Осло хранится конверт с пятью небольшими листами. Это ответные письма Камиллы и Ниты, полученные Амундсеном в Номе. За исключением тетрадей, эти письма – то немногое, написанное их рукой, что дошло до нас.

Два из них написаны Нитой. Ее письма короткие, лишь по четыре-пять строчек. Три письма Камиллы были намного длиннее. Это письма рассудительной двенадцатилетней девочки – а ведь она ходила в школу всего только год. Поскольку писем от них было немного и получены они в разное время, Амундсен хранил их все в одном из конвертов, отправленных девочками. На нем был указан адрес консульства Норвегии в Номе, а обратный – офис Густава Амундсена, брата Руала. Марки говорили о пересылке письма через Лондон, Вашингтон, округ Колумбия, и Чикаго в конце декабря 1922 – январе 1923 года.

Представленный на иллюстрации фрагмент письма гласит:

«Дорогой бета-папа!

Большое спасибо за открытки, которые мы получили от тебя на рождество. У нас все хорошо я хожу в школу через день так что теперь я умею читать и писать и считать. Я надеюсь что ты скоро приедешь к сюда нам».

Фрагмент письма Камиллы Амундсену

Письма, вероятно, были написаны раньше и рассказывали о праздновании Рождества. Как писала Камилла, девочки надеялись, что Амундсен вернется домой на праздник, и были разочарованы, когда ничего не получилось. «Дорогой бета-папа, мы были очинь щастливы, когда получили весточку от тебя, потому что мы так давно не слышали о том о чем мы очень много думаем о твоем возвращении домой». Правописание и пунктуация были не совсем правильными, но почерк ровный и аккуратный. Так пишет ребенок на не родном ему языке, сосредоточившись на том, что хочет сказать.

В письмах Камиллы речь шла в основном о повседневных вещах в Ураниенборге. В саду много слив, но они замерзли еще до созревания. В Адвент снега не было, поэтому они не могли играть на улице. Нита болела и с ноября не ходила в школу. Было и несколько интересных моментов. Камилла рассказывала об их собаках, о вечеринке с рождественской елкой, о том, как Хаммеры взяли их с собой в путешествие в Кристианию и были к ними добры. Из письма становилось понятно, что не все шло гладко. Камилла писала, как тихо было на Рождество: «Невесело быть здесь одному зимой». В письмах она иногда рассуждала по-взрослому: «…это, наверное, скоро закончится», – прокомментировала она отсутствие снега.

«Нита приболела в Рождество, поэтому мы хотели, чтобы ты был с нами дома», – написала она так, как будто Нита была той, о ком они с Амундсеном вместе должны были заботиться.

Все пять писем начинались с «Дорогой бесте-папа» или «бетте-папа»[163].

Нита пишет Амундсену:

«Дорогой мой бесте-папа

Ты можешь скорее приехать домой ко мне я жду тебя мы танцуем каждый день

С приветом твоя Нита»

Письмо – надежный посредник, которому отправитель доверяет истинные чувства, самое сокровенное. Запечатанный конверт скроет написанное, а почтовая служба сохранит тайну переписки.

Письма сближают людей, разделенных временем и пространством, дарят надежду. Но вместе с тем большое расстояние может поселить в душе волнение и неуверенность – неизвестно, когда дойдет письмо и какой будет ответ. Девочки любили Амундсена и скучали по нему, они писали о своих искренних чувствах простым языком. И мы понимаем их даже сквозь время, которое нас разделяет.

Фрагмент письма Ниты Амундсену

Если в письмах все казалось простым, то на деле было намного сложнее. В Норвегии Камилла и Нита продолжали жить в мире, который во многих отношениях был таким же маленьким и так же контролируемым взрослыми, как каюты на «Мод», «Виктории» или «Ставангерфьорде». Это не значит, что их жизнь была ограниченной – не более, чем у других норвежских детей того времени. Но у девочек уже был опыт общения с бесконечно большим миром. Они узнали его не по своей воле, и не от них зависело, когда их вновь куда-то отправят. Легко понять, что детям хочется оставаться в своем понятном мирке, который радостен и безопасен. Камилла и Нита пытались обрести такой мир в Норвегии. Но для них это могло быть сложнее, чем для их сверстников в Буннефьорде, так как родные для них люди жили далеко, на другом конце земного шара: Амундсен – на Аляске, настоящие родители – на Чукотке, и Камилла и Нита всегда об этом помнили. Это были одновременно и присутствие, и отсутствие, с которыми им приходилось жить, – как если бы они смотрели на то их фото совместно с Амундсеном на крыльце дома в Ураниенборге, где два кадра наложились друг на друга.

Виктория, мыс Дежнева

25 января 1923 года в Кристиании состоялась премьера фильма, Амундсен в это время зимовал на Аляске. В кинотеатре «Виктория Кинематограф» на улице Карла Юхана впервые показали немой фильм «Экспедиция Руала Амундсена на Северный полюс в первую зимовку»[164]. В 1922 году «Мод» отправилась на север из Сиэтла с кинооператором на борту. Он снимал побережье Берингова пролива, первые неудачные попытки полета на Аляске. Затем, вернувшись в Норвегию, оператор смонтировал часовой фильм. На его первом показе присутствовал король Хокон и несколько представителей правительства и парламента. Зал был полон. Позади короля Хокона сидели Нита и Камилла.

Были и представители столичной прессы. Газеты освещали все происходящее. Фильмы об экспедициях пользовались большой популярностью в послевоенный период, подробно знакомя зрителей с неизведанными уголками мира. В 1920-е годы в Европе распространилась мода на инуитов. Их можно было увидеть на выставках, в музеях, в кинотеатрах – в знаменитой киноленте «Нанук с севера». По словам историка кино Тома Ганнинга, эти фильмы сделали мир досягаемым[165]. Тогда сам кинематограф все еще казался удивительным изобретением, а съемка происходящего на другой стороне земного шара становилась сенсацией. Амундсен снял два фильма о путешествии по Северо-Восточному проходу, превратив норвежское покорение полярных регионов в почти волшебное зрелище. В то время Норвегии, молодому независимому государству, важно было утвердиться в мире, и благодаря полярным завоевания этой страны, ставшим грандиозным событием мирового масштаба, Амундсен приобрел поистине международную известность.

В фильме «Экспедиция Руала Амундсена…» показано все то, что видела команда «Мод» по пути на север из Сиэтла через Берингов пролив к Аляске. Много кадров с чукчами и инуитами, которых везде называли просто «эскимосами». «Из жизни эскимосов было несколько эпизодов, и Каконита и Камилла, сидевшие прямо за королем, вероятно, с интересом следили за ними», – написала одна из газет на следующий день после премьеры. Но некоторые кадры привлекли особое внимание девочек. В начале фильма показана «Мод» в порту Сиэтла незадолго до отплытия: несколько людей демонстрировали оборудование и провизию, сложенные на палубе. Нита узнала своего отца: Какот был одним из пяти чукчей, работавших на корабле. После отъезда девочек из Сиэтла в 1921 году он остался на «Мод» и отправился с экспедицией к полюсу.

Спустя четверть часа то же самое испытала Камилла. На экране появился кадр, снятый в доме Чарли Карпендейла на мысе Дежнева, где Амундсен остановился по пути на север. Перед камерой выстроилась вся семья: Карпендейл, его жена Пангая Тонаник и пятеро детей – братьев и сестер Камиллы. О Чарли Карпендейле писали многие газеты в Норвегии. Одна из них в своей статье перед премьерой опубликовала его фотографию. Камилла и Нита «могли на какое-то время порадоваться тому, что снова увидели свои семьи», – сообщила та же газета на следующий день, хотя нигде в репортаже не говорилось, что журналист брал у девочек интервью[166]. Репортер был одним из окружавших Ниту и Камиллу взрослых, которые, как само собой разумеющееся, вещали от имени девочек.

Как и во многих других случаях, нам неизвестно, как Нита и Камилла восприняли ситуацию в кинозале. Вряд ли они там были по собственной инициативе. Премьера в «Виктории Кинематографе» – одно из запланированных публичных мероприятий, средство создания имиджа Руала Амундсена, которым руководил Леон[167]. К таким средствам относились длительные лекционные туры Руала, написанные им книги и фильмы, в которых он был главным героем. Полярные походы всегда широко освещались средствами массовой информации. Так братья вместе создавали славу Руалу. Эта слава приносила доход, создавала фундамент новых экспедиций и безбедного существования. Таким образом, жизнь Амундсена состояла не только из экспедиций, но и из постоянных выступлений перед толпой и прессой. Он скептически относился к журналистам и уставал от лекций, но выбора у него не было – у Камиллы и Ниты его не было тоже. Благодаря Амундсену они жили благополучной жизнью, но при этом должны были вносить свой вклад в его славу – и делать это под пристальным вниманием репортеров и фотографов. Так было в Америке; норвежская премьера в «Виктории Кинематографе» не стала исключением. Надо построиться в шеренгу? Значит, надо выполнять, как потребовал бы сам Амундсен, если б не был в это время на Аляске.

Посещение кинотеатра для Камиллы и Ниты было очередным испытанием. На премьере они должны показать себя с лучшей стороны не только журналистам и фотографам, но и королю, и любопытным людям, заполнившим кинозал. Девочек посадили не только для просмотра фильма – зрители имели возможность наблюдать за их реакцией, когда те увидят своих родных на экране. Иначе говоря, они по-прежнему оставались экспонатами на выставке.

В фильме «Экспедиция Руала Амундсена…» много кадров с коренными жителями. Этот и аналогичные ему фильмы об экспедициях с участием туземцев теперь называют этнографическими. У них не только развлекательная, но и образовательная цель. Первооткрыватели, имевшие какое-то научное образование и вдобавок умевшие пользоваться фотоаппаратом и камерой, путешествовали по экзотическим странам, фотографировали и снимали аборигенов. Такие кадры вызывали большой интерес у публики, которая жаждала зрелищных сцен с участием необычных людей. Уже в ранних фильмах братьев Люмьер конца XIX века зрителям показывали африканцев в набедренных повязках, исполнявших народные танцы. С тех пор выработались некие правила съемок аборигенов в этнографическом фильме, и Амундсен следовал им в точности. Зрители увидели первый контакт экипажа «Мод» со странными настороженными людьми, их нерешительное приближение и робкие улыбки. Потом следовали кадры, на которых уже освоившиеся туземцы охотились и ловили рыбу. Некоторые из них стали работать у норвежцев, возили провизию, мыли палубу.

В фильме Амундсена используется общий принцип кино того времени – постановка актеров перед камерой как в своего рода кинематографическом портрете. Перед портретными кадрами шли титры, представляющие героев фильма. Такие кинопортреты не только были частью сюжета, но и демонстрировали иерархию между западными людьми, стоящими за камерой, и туземцами. В начале фильма все участники экспедиции выстраивались перед камерой в порядке важности: сначала Амундсен, затем остальные. Замыкающим был Какот. Перед соответствующими портретными кадрами появлялась картинка с текстом о каждом из мужчин[168].

Какот стоит на палубе «Мод» в открытом море. Сам эпизод длится всего пять секунд, но сразу создает яркое впечатление о нем. Широкая улыбка как нельзя лучше говорит о личных качествах Какота и о том, что побудило норвежцев взять его на корабль в столь длительное путешествие.

Рассматривая на этих снимках обаятельного Какота, можно попытаться восстановить некоторые обстоятельства съемки. Сначала он выглядит смущенным, не зная, как ему следует стоять перед камерой. Тогда ему кто-то делает замечание – вероятно, оператор, а может быть человек, чья тень отбрасывается на Какота. В ответ тот смеется. Улыбка не выглядит фальшивой, да и замечание могло прозвучать по-дружески. Но это еще один показательный пример того, кто раздает указания, а кто их выполняет, кто распределяет роли, а кто их играет. Наивно полагать, что это живой непосредственный контакт с Какотом. Фильм не документальный, а больше постановочный. Норвежцы попросили Какота встать на палубе и смотреть в кинокамеру, которую держал один из них. Он просто сделал, как они сказали.

Кадр из фильма «Экспедиция Руала Амундсена…». Какот. Текстовая вставка: «Еще с ними был Какот, эскимос с сибирского побережья, повар и разнорабочий»

Кадр из фильма «Экспедиция Руала Амундсена…». Какот

Какот одет в куртку западного образца, которая слегка ему великовата, и рубашку, аккуратно застегнутую на все пуговицы. Внешний вид его напоминает один из плакатов в парке развлечений: нарисованное тело с дырой, куда посетители просовывают голову и фотографируются. В то время часто рисовали экзотические фигуры, к которым европейцы «приставляли» свои лица. Эта несуразица производила комический эффект. В портрете Какота все наоборот: западное тело, а голова туземца. Это выглядит насмешкой над Какотом, и ему непросто выйти из этой ситуации – как и покинуть «Мод». Но его открытая искренняя улыбка очень располагает к себе.

Эпизод с семьей Карпендейлов начинается с титров с именем Камиллы, сидящей в кинозале, чтобы обратить на нее внимание зрителей. Затем камера движется слева направо вдоль людей, выстроившихся в ряд на фоне голого зимнего ландшафта, на ветру, треплющего их волосы и одежду.

Кадр из фильма «Экспедиция Руала Амундсена…». Семья Чарли Карпендейла

Некоторые дети поеживаются от холода и прищуриваются на солнце. Одетая в черное Пангая смотрит вниз и в сторону от камеры. Младшая дочь прижимается к ней, маленький сын выглядит растерянным. Две старшие сестры, более высокие, кажутся неприветливыми. Средняя сестра отворачивается от камеры, как и ее мать. Неподвижная массивная фигура Чарли Карпендейла справа выражает спокойствие и невозмутимость. Нам неизвестно его отношение к съемкам, оно могло быть другим, нежели у членов его семьи. Карпендейл был равным Амундсену – возможно, он не воспринимал, в отличие от жены и детей, съемку как демонстрацию власти. То, как старшая сестра Камиллы смотрит в камеру, киновед Паула Амад назвала «визуальным возмездием»[169]. Такой дерзкий взгляд встречается во многих этнографических фильмах того времени – так туземцы пытались проявить недовольство ситуацией, в которой они оказались.

Зритель всегда является сторонним наблюдателем. А чукотских девочек втянули в процесс на премьере, когда привлекли к ним внимание и упомянули имя Камиллы в титрах, как бы перенеся ее из кинозала на экран. Можно представить, какой они испытали шок, увидев так близко своих родных – казалось, те смотрели прямо на них, а не на оператора на мысе Дежнева. Но это были всего лишь прошлогодние кадры, и через несколько секунд все исчезло.

Во многих болезненных жизненных ситуациях, например при разлуке с близкими людьми, мы пытаемся выстроить дистанцию, чтобы пережить горе. Так мы менее уязвимы и легче переносим боль расставания. Обмен письмами – один из таких способов. Мы доверяем письму наши чувства и мысли и отправляем дорогому человеку, от которого нас отделяет расстояние и время, и утешаем себя надеждой, что получим ответ. Нита и Камилла тоже из Норвегии написали родным. Камилла получила ответ от «папы Карпендейла», как она его называла. Нита в своем коротеньком письме попросила Амундсена: «Передай привет от меня Какоту»[170].

Фильмы, фотографии передают нам образы любимых людей. Теряя близких (навсегда или на время), мы потом долго не можем заставить себя смотреть их фотографии или видеозаписи. Чтобы сохранить душевное равновесие, нам необходимо заранее подготовиться и выбрать момент для подобной встречи с прошлым. Маловероятно, что Камилла и Нита адекватно восприняли происходящее в «Виктория Кинематографе» и сумели сдержать свои эмоции.

* * *

Для выросших на севере холод – это не просто привычное явление. Холод может быть приятным, может сделать восприятие мира яснее и острее. Может также успокаивать, сделав все движения тела более плавными. Северяне тяжело переносят южный климат с его мучительной жарой, а малейшее дуновение прохладного ветерка приносит облегчение и напоминает им о доме.

Люди, знавшие Камиллу и Ниту, рассказывали разные истории об их жизни в Ураниенборге. Одна из таких историй – о поисках прохлады. Через поместье Ураниенборг протекал ручей, который начинался в лесу, бежал через сад и впадал в Буннефьорд. На дне ручья было углубление, куда Нита забиралась в жаркие летние дни[171]. Должно быть, она сама его выкопала. Ее очень донимала летняя жара, она сильно потела. В Оппегорде помнили, как Нита подолгу наслаждалась холодной водой ручья. Вполне возможно, что это место дарило ей покой и навевало воспоминания о Чукотке.

Кадры из фильма «Экспедиция Руала Амундсена…». Семья Чарли Карпендейла

Хиллерёд, Хортен, Ураниенборг

В ноябре 1923 года Амундсен вернулся с Аляски после своей неудачной экспедиции. Столько лет, благополучно проведенных во льдах до 1921 года, заставили многих в Норвегии считать, что Амундсену всегда сопутствует успех. Когда попытки перелета на Аляску обернулись очевидным провалом, газеты напечатали несколько откровенно критических статей, некоторые содержали и прямые насмешки над Амундсеном, что сильно его задело. Он потратил много времени и энергии, чтобы снова добиться признания, в котором ему сейчас отказывали газетчики. По понятным причинам его антипатия к прессе, в частности к норвежской, усилилась. В автобиографии, опубликованной в 1927 году, Амундсен описал это изменение настроения с торжественной и горькой категоричностью: «Теперь, когда я беспомощен и в трудном положении, те же самые уста, описывающие мою жизнь как честь нации, не испытывали ни малейшего сомнения, печатая самую прозрачную ложь, чтобы запятнать мою честь и ославить мое имя»[172].

Такая резкая реакция сама по себе вредила репутации Амундсена. Это сделало его более непредсказуемым, над ним стали смеяться. Его личность больше не подходила на роль объединителя нации, он потерял поддержку, в том числе и финансовую, что ставило под угрозу не только организацию новых экспедиций. К концу 1923 года финансовое положение Амундсена стало настолько безвыходным, что пришлось составить опись его усадьбы в Ураниенборге. Таким образом, проживание там Камиллы и Ниты оказалось под вопросом.

Финансовые проблемы Амундсена были тесно связаны с двумя ключевыми фигурами – его братом Леоном и Хоконом Хаммером[173]. Многолетнее тесное сотрудничество Руала и Леона привело к тому, что личные финансы обоих смешались с финансами экспедиций. Неоднозначная ситуация сложилась и вокруг Ураниенборга и соседнего имения Рёдстен, где жил Леон со своей семьей. Формально оба имения принадлежали Руалу, но Леон считал Рёдстен своим владением и мог доказать, что вложил много личных средств как в дом, так и в экспедиции брата. С ростом долгов Руала – большие расходы на самолет и провал экспедиции – росло и беспокойство Леона, что его дом и финансы также окажутся под угрозой, когда наступит время уплаты долга. Вдобавок он был разочарован, что Руал в значительной степени заменил его Хаммером в качестве управляющего финансами экспедиций. Руал продолжал доверять Хаммеру даже после того, как Леон предоставил информацию о подозрительных действиях последнего. Руал не прислушался к брату – ведь Хаммер обещал продолжить финансирование новых воздушных проектов, в то время как Леон все больше и больше экономил. Руал стремился к новым достижениям и не интересовался бюджетом и нюансами управления капиталом. Он верил, что в случае успеха грандиозного и дерзкого предприятия деньги потекут рекой и проблемы исчезнут сами собой. Так было раньше.

Конец 1923 года Амундсен провел дома в Ураниенборге с Нитой и Камиллой. Хаммер также находился в Норвегии, а в начале следующего года они собирались отправиться в Италию и Германию за новыми самолетами. Леон и Алина Амундсены были за границей, поэтому требовался человек, который присмотрит за девочками. Решено было, что чета Хаммеров в канун Рождества отправится в Данию и отвезет Ниту с Камиллой в школу-интернат в Хиллерёде[174], к северу от Копенгагена. Возможно, Амундсен поместил их туда ради удобства, потому что Копенгаген оказался в центре его перемещений, которые он совершал в ту пору между Италией, Германией и Норвегией. В «Школе-интернате Марии Мёрк»[175] в Хиллерёде девочки приобрели первый опыт проживания в детском учреждении. Это была довольно большая школа – более 400 учеников. Некоторые посещали ее только днем, в то время как другие жили в интернате или в общежитиях рядом. Общежитием, в котором жили Камилла и Нита, руководили два учителя.

Девочки попали в школу, считавшуюся по меркам того времени прогрессивной. В процессе обучения большое внимание уделялось прилежанию и порядку и занятиям на досуге, а также гуманитарным ценностям. К зубрежке и оценке успеваемости учеников отношение было скептическим. Руководство любило подчеркивать, что школа интернациональная: в ней учились многие датские дети, родители которых работали в других странах, а также дети иностранцев из датских колоний на Карибах и Гренландии. Учащиеся имели разное социальное происхождение, но школа была платной, следовательно большинство детей происходили из семей с достатком.

Каждый день Нита и Камилла ходили через маленький городок Хиллерёд от общежития до здания школы, которое находилось недалеко от железной дороги, ведущей в Копенгаген. Они собирались в девять часов на утреннее пение[176], а затем шли на уроки рисования, арифметики, датского письма, английского языка, религии, естествознания, географии и истории. Об учебном процессе преподавательница письменно информировала родителей учеников. Преподавание географии, например во втором классе, где училась Нита, началось следующим образом. Учительница собирала детей послушать проходящий мимо школы поезд и объясняла, куда и откуда он идет, рассказывала о других транспортных средствах, о суше и море, об огромном мире, побуждая учеников рассказывать о себе, делиться своими чувствами.

В пятом классе, где училась Камилла, на уроке географии рассказывали о далеких континентах, об Австралии, откуда был родом ее отец, и об Азии, где она сама родилась. В Дании Камилла снова услышала о своей родине – но теперь не на кинопоказе, а на школьных занятиях. На уроках датского языка Камилла учила отрывки из известных литературных произведений. Среди прочего ученики читали «Одиссею» – поэму о воине, который плывет по Средиземному морю и преодолевает множество испытаний, чтобы вернуться домой к жене и дочери. В то же время учительница второго класса, в котором училась Нита, прочитала вслух о Робинзоне Крузо, который очутился на необитаемом острове в Карибском море и долгие годы провел в одиночестве, прежде чем встретил другого человека. Нита узнала о Пятнице, туземце, ставшем верным помощником Робинзона и вернувшимся с ним в Англию. Есть кое-что общее между античным миром «Одиссеи» и колониальной эпохой Робинзона Крузо – оба рассказа повествуют о европейцах, которые путешествуют по миру и подвергаются испытаниям, как и Амундсен.

Одна из сохранившихся тетрадей Камиллы дает нам некое представление о том, как девочки жили в течение пяти месяцев в Хиллерёде[177]. В основном это задания и записи, сделанные Камиллой под диктовку. Мягким карандашом учитель исправил норвежское ha на датское have и dreng на dræng, но ошибок мало. Часто учитель пишет Mg – «очень хорошо». Учеба в Дании давалась Камилле легко. На полях она написала свое имя наклонным уверенным почерком, как пишут взрослые и подражающие им подростки.

Тетрадь с рисунком Камиллы

Рисунки на страницах тетрадей отображают переход от детства к отрочеству. Обе девочки рисовали в основном стройных, хорошеньких дам с локонами, в шляпках по моде того времени. У Ниты фигуры набросаны по-детски прямыми линиями. Камилла лучше владела техникой рисования. Судя по прическе, это может быть автопортрет.

Камилла и Нита жили в Хиллерёде с января по июнь 1924 года. Те, кто приезжает зимой в Данию из Норвегии, могут заметить, что климат здесь мягче, снег выпадает редко. Дома кирпичные, а не деревянные, они ниже, а крыши выше. В Дании зима почти сразу сменяется летом. Даже в январе плющ на стенах и заборах остается приглушенно-зеленым. На кустарниках в садах уже в феврале готовы распуститься бутоны. С апреля начинается бурное цветение на равнинах, повсюду появляются цветы и насекомые. Ближе к лету кроны дубов, возвышающихся над домами, становятся темно-зелеными. В июне пятый класс Камиллы отправился на прощальную прогулку в лес недалеко от Хиллерёда – вскоре все разъедутся на летние каникулы.

* * *

Тем летом сотрудничество братьев Амундсен полностью прекратилось. Они выступали соперничающими сторонами в сложном судебном процессе по делу владения Ураниенборгом и Рёдстеном. Хокон Хаммер сбежал за границу от своих долгов и от ответственности перед братьями. 2 сентября 1924 года Руал Амундсен был объявлен банкротом. Он потерял право собственности на Ураниенборг и большую часть прав распоряжаться своими личными финансами. Только благодаря богатым покровителям, выкупившим усадьбу, он не лишился Ураниенборга. Но для Амундсена банкротство означало мгновенную потерю репутации: «…самый позорный, унизительный и, по большому счету, самый трагический эпизод в моей жизни»[178]. Он отдалился от других людей, разорвал все отношения с Леоном. Они перестали разговаривать друг с другом, и общение между двумя соседними имениями в Свартскуге прервалось. Для Руала не могло быть и речи о том, чтобы продолжать жить рядом с Леоном и возлагать на него или его семью опеку над Камиллой и Нитой.

Таким образом семья Руала Амундсена распалась. Ей теперь не хватало ответственных мужчин, таких как Хокон Хаммер и Леон Амундсен, и таких заботливых женщин, как Алина Амундсен и Адельхайда Хаммер. Элиза Вистинг оставалась единственной, кто мог – и кому было разрешено – присматривать за девочками. Осенью 1924 года она взяла их на свое попечение и отвезла на несколько месяцев к себе в Хортен. Должно быть, ее дом оказался гостеприимным и приветливым местом, «таким свободным и немного диким, без каких-либо забот; мы надеялись, что это продлится подольше», – так позднее написала Камилла в своем письме[179].

Амундсен повидался с девочками перед их отъездом в Хортен 20 сентября 1924 года. Это был последний день, который он провел с Нитой и Камиллой в Норвегии. Амундсен знал об этом, а девочки, вероятно, нет. Он решил отправить их на Чукотку, как только все организационные вопросы по их возвращению будут решены. Надежды, которые выразила Камилла в письме о жизни в Хортене, указывают на то, что в тот сентябрьский день он не сообщил девочкам о планах их возвращения на родину[180].

Когда, спустя два с половиной месяца, Ниту и Камиллу отправили из Норвегии, сам Амундсен уже уехал в Восточную Америку с лекционным туром. Кто-то должен был организовать их возвращение. Поскольку с Леоном он не общался, то обратился к другому брату – Густаву. Тот не обладал организаторским талантом, и за его плечами была довольно переменчивая жизнь. Но для Руала самым важным было, чтобы Густав объединился с ним против Леона и занял его место. Первоначально отъезд Камиллы и Ниты намечался на весну, так как зимние месяцы – неблагоприятное время для пересечения Атлантики, и Густаву было сложно организовать поездку, потому что некому было сопровождать девочек.

Причина, по которой им все равно пришлось ехать зимой, неизвестна. Камилла и Нита покинули Норвегию 4 декабря 1924 года. В коротких газетных заметках сообщалось, что девочки сели на корабль, направлявшийся сначала в Антверпен, а затем через Панамский канал – в Сан-Франциско. Они отправились без попутчика на грузовом судне, и Амундсен назвал это в письме «приемлемым переездом»[181].

В тот день, когда девочки уезжали в Хортен, он предоставил общественности объяснение в интервью журналисту газеты Tidens Tegn, одной из немногих, сочувствовавших Амундсену. Репортер прибыл в Ураниенборг на корабле, совершавшем рейсы из Кристиании в Буннефьорд. В репортаже журналист писал, что скоро настанет темное время года, а через несколько недель листья с деревьев совсем облетят. И это подавленное настроение подкрепляло образ потрепанного жизнью, но стойкого мужчины. «…Мне так одиноко», – звучала первая фраза. В интервью Амундсен предстал человеком, испытывающим чувство долга перед участниками следующей экспедиции. Он попытался объяснить решение отослать Ниту и Камиллу, называя переселение представителей коренного населения в Норвегию человеческим экспериментом:

«Это тоже был эксперимент. Видите ли, люди в Номе и на других окраинных территориях не признают, что эскимосы способны к развитию. Бытует мнение, что их можно поднять только до определенного уровня, и не больше. Это ошибка, никто никогда не делал честной попытки, никогда не принимал эскимосов и не давал им понять, что они равные нам люди – существа того же происхождения и с той же судьбой, что и обожествленные белые люди».

Желание поэкспериментировать с людьми сегодня может показаться довольно спорным, но формулировки Амундсена в интервью Tidens Tegn были прогрессивными для своего времени. В тот период вопрос о способностях аборигенов вызывал острые дискуссии. Было широко распространено мнение о том, что у них более ограниченный потенциал развития, чем у западных людей[182]. Такие мысли, в частности, высказывал ученый, участвовавший в экспедиции на «Мод», Харальд Ульрик Свердруп. В отличие от Амундсена, он считал, что чукчи больше приспособлены к выживанию в сибирской природе, нежели к абстрактным занятиям.

В Норвегии и других западных странах в период между двумя мировыми войнами также велись дискуссии об отношении общества к так называемым неполноценным детям. Некоторые связывали недостаток способностей у детей с их наследственностью. Это нашло отражение в чисто расистских взглядах – «нежелании поддерживать так много низшего человеческого материала социальной заботой о детях и распространять его убожество в ущерб нашей расе», как сказал один из участников норвежских дебатов в 1932 году[183]. Другие занимали промежуточную позицию, при которой детей чужой этнической принадлежности подозревали в неполноценности, но в то же время стремились максимально использовать их потенциал. Обсуждение затронуло тему переселения коренных народов на Запад. Этот вопрос интересовал Амундсена с тех пор, как он начал брать инуитов на борт во время экспедиции по Северо-Западному проходу. Уже тогда Амундсен описал планы по включению Маниратчи в эксперимент. Высокие отзывы Амундсена о школьных достижениях девочек – не просто комплимент. Тот факт, что они были лучшими в классе, подтвердил гипотезу, лежащую в основе его эксперимента, и оправдал его многолетнюю увлеченность переселением представителей коренных народов. Когда результат опыта получен, его завершают.

Биографы Амундсена объясняли решение вернуть девочек не только идеей эксперимента, ведь он действительно привязался к ним и испытывал отеческие чувства[184]. Рассуждения Амундсена о переселении были удобным аргументом, потому что другие причины – тяжелое экономическое положение из-за банкротства и фактический распад его семьи и круга его помощников – трудно было обнародовать.

В течение многих лет Амундсен зависел от других людей, управляющих как его экспедиционными, так и личными делами. Кто-то присматривал за Ураниенборгом и девочками, пока Амундсен отсутствовал большую часть времени. После разорения ни Леон с женой, ни пара Хаммеров не могли помочь. Можно было бы, конечно, нанять кого-нибудь, но банкротство ограничило его финансовую свободу действий. Попечители жестко контролировали все расходы. Амундсен решил сократить все, что не касалось планируемых воздушных экспедиций. До этого момента он оплачивал пребывание девочек – и в Норвегии, и в Хиллерёде. В будущем он не мог пойти на такие траты, так как лишился поддержки самых важных для него людей. Через несколько лет после возвращения девочек он написал в письме, что ему пришлось отправить их обратно, потому что не мог позволить себе их содержание[185].

В интервью Tidens Tegn тем вечером в Ураниенборге Амундсен не видел смысла упоминать ни о жесткой экономии, ни о сети его помощников, распавшейся в результате конфликта. Вместо этого он принес общие извинения в сочетании с расплывчатыми объяснениями о том, как отличается жизнь на севере Чукотки:

«Я бы хотел, чтобы некоторые из мудрых людей из Норвегии провели зиму на побережье Аляски или Сибири в шторм и холода, – тогда, может быть, они поймут, почему я взял с собой детей и почему я так неохотно отправлял их обратно. ‹…› Нет, никто не должен меня ни в чем винить. Я так хорошо понимаю, что кто-то, возможно, удивится и первому, и второму, что будет разочарован – я не сделал того, что, как я думал, должен был сделать».[186]

Образ мышления полярных завоевателей сбивал с толку даже современников, а нам сегодня понять их еще сложнее. С одной стороны, исследователь должен действовать рационально. Он использует современную логистику и технологии, является руководителем и вдохновителем, разбирается в таких науках, как океанография, метеорология и этнология. Европейцы прокладывали пути для будущей торговли и создания колоний, принося своей родине большие богатства. С другой стороны, эта деятельность вела к тому непостижимому, что философ Петер Слотердайк назвал «истерией предтечи»[187]. Покорители стремились к риску, которого избегали другие, они бросались в неизвестность, совершая экстремальные поступки. Это были люди, постоянно пребывающие в чрезвычайном положении, неутомимо ищущие неизведанные земли. К началу прошлого века были открыты практически все территории, имеющие ресурсы для эксплуатации и условия, пригодные для жизни, и полярные исследователи двинулись дальше – на Южный и Северный полюсы, в районы, где не было ни того, ни другого. Этим абстрактным точкам земного шара, пусть даже и рассчитанным и нанесенным на карты с использованием новейших достижений в области геодезии и картографии, нет никакого практического применения; можно даже говорить о некоей бессмысленности их существования.

Возможно, самой целью стало движение. «Когда я приземляюсь, я понимаю, что не люблю путешествовать, – так описал путешествие в 1926 году писатель Поль Моран, – мне нравится только движение[188]. Это единственная правда, единственная красота. Мне не будет стыдно за мою собственную жизнь, пока она подвижна. Идея движения – единственная фиксированная точка». Каждый раз, отправляясь в долгое путешествие, Амундсен возвращался к жизни, которую любил больше всего, – к жизни в движении по всему земному шару. Перед караваном саней и на носу своих кораблей он был свободен и счастлив по-своему, что трудно описать словами: «…никто не в силах описать того огромного облегчения, которое мы испытали, когда судно начало скользить по воде», – писал Амундсен о моменте, когда он вышел из Кристиании курсом на Северо-Западный проход. – «Мир, так долго казавшийся мне темным и мрачным, вставал предо мной полный бодрости и интереса»[189].

Путешествуя в конце своей жизни на самолетах и дирижаблях, Амундсен переживал иные чувства – там он, по сути, был пассажиром. Ему не хватало передового опыта, необходимого для постройки самолета и управления им. Амундсен передвигался быстрее, чем когда-либо, но уже не он руководил этим движением. В 1925 году он совершил перелет на Северный полюс со Шпицбергена, сидя рядом с пилотом. В следующем году оттуда же стартовала экспедиция на дирижабле «Норвегия», который прошел над Северным полюсом. Номинально возглавлял экспедицию Амундсен, но реально управлял «Норвегией» авиационный инженер Умберто Нобиле со своей итальянской командой.

Все внимание сидящего за штурвалом самолета приковано к управлению им, а пассажирам остается просто предаваться захватывающим ощущениям полета. Небольшой аэроплан, подобный тем, на которых летал Амундсен, трясется и грохочет. На старте очень громкий первый короткий хлопок двигателя заглушает все другие звуки; далее следуют второй и третий хлопки, затем мотор запускается. Самолет катится по взлетной полосе, скорость его возрастает, рев двигателей становится похожим на звуки шторма, машина трясется и раскачивается, и пассажиры, сидящие внутри этого металлического контейнера, чувствуют себя незащищенными. За иллюминатором контуры всех предметов поначалу кажутся смазанными, а затем снова становятся различимыми.

Затем хвост опускается, нос задирается, и самолет поднимается в воздух. Земля быстро удаляется, а потом и вовсе скрывается за облаками. Уши закладывает, все звуки исчезают, и полет становится абсолютно бесшумным.

Часть 4

Возвращение

Кристиания, Сан-Франциско, Сиэтл, Ном, Тин-Сити, мыс Дежнева

Камилла и Нита снова путешествуют, и снова им предстоит обогнуть половину земного шара. И снова – в маленькой каюте. Они впервые остались одни, без взрослых. Пятнадцатилетней Камилле велели всегда быть рядом с Нитой, и она, старшая по возрасту, всю ответственность в их путешествии домой взяла на себя[190]. Камилла уже хорошо говорила по-английски, и именно она в Америке рассказывала их историю. Между собой девочки продолжали говорить по-норвежски.

«Норвежская судоходная компания» перевезла их сначала из Кристиании в Антверпен, откуда на теплоходе «Тонгкин» они отправились через Атлантику и Панамский канал в Сан-Франциско. Густав Амундсен находился на связи с компанией, которой принадлежало судно, и с норвежско-американским капитаном в Сан-Франциско. Предполагалось, что этот капитан и сопроводит девочек на пути от Сан-Франциско до мыса Дежнева. Однако на тот момент, когда девочки покидали Норвегию, Густав не знал наверняка, удастся ли реализовать этот план. Всего через несколько дней после их отъезда пришло письмо: капитан ехать на мыс Дежнева не собирался, да и возможности позаботиться о Камилле и Ните у него не было. Судоходная компания «Тонгкин» передала девочек норвежскому консулу в Сан-Франциско Нильсу Воллю.

Оказалось, что достигнутых заранее в Норвегии договоренностей недостаточно. Было сложно даже просто доставить девочек на берег в Сан-Франциско. Из Америки сообщили, что Густав не обеспечил достаточно надежных гарантий их приема и проживания.

Консул Волль активно искал кого-то, кто взял бы на себя ответственность за них и повез бы их дальше, но к 30 января 1925 года, когда «Тонгкин» прибыл в Сан-Франциско, сделать он ничего не успел. Воллю пришлось вести переговоры с иммиграционными властями, чтобы Камилле и Ните вообще разрешили сойти на берег. Затем их отвезли в приют «Детский дом Фреда Финча», где по договоренности с консулом им предоставили жилье. Планировалось, что Камилла и Нита останутся там на несколько месяцев, пока Волль не найдет корабль, который сможет доставить их к мысу Дежнева.

Проблемы девочек были результатом не только недостаточно хорошей подготовки их путешествия. С начала XIX века поток эмигрантов из Европы постоянно возрастал. Настроения в Америке менялись, началось сопротивление иммиграции. В 1924 году были установлены жесткие квоты для приезжающих из Европы и Азии, и передвижение людей между континентами, еще недавно столь активное, практически прекратилось[191]. В 1920-х годах стало намного труднее путешествовать и по Советскому Союзу, были введены ограничения на выезд из страны. Советская власть, выступая против кочевого образа жизни чукчей, принуждала их к коллективизации. Торговля с Америкой через Берингов пролив и, тем более, появление иммигрантов оттуда рассматривались как потенциальная угроза Советскому Союзу. Всяческие культурные, торговые и просто человеческие контакты, столь характерные в недавнем прошлом для территорий, прилегающих с обеих сторон к Берингову проливу, были запрещены советской властью. Возможно, в то время ни братья Амундсен, ни кто-либо другой не могли получить достоверную информацию о правилах перемещения между Америкой и Советским Союзом – и девочки оказались заложниками ситуации.

Камилла и Нита пробыли в «Детском доме Фреда Финча» недолго, скорее всего, несколько дней – по крайней мере, не больше недели. Им разрешили остаться в доме норвежско-американского капитана в Сан-Франциско после того, как «двум маленьким девочкам, кажется, не понравилось в приюте», как написал консул Волль в письме генеральному консулу Хансу Фау[192]. Незадолго до Камиллы и Ниты американский писатель армянского происхождения Уильям Сароян провел пять лет в «Детском доме Фреда Финча». Его отец умер, когда Сарояну было три года, и бедная мать отправила его с братьями и сестрами в детский дом. Автобиография Сарояна дает довольно детальное представление об этом месте. Там хорошо заботились о детях; дисциплина была достаточно строгой, но Сароян не упоминает ни одного случая пренебрежительно отношения к детям со стороны работников. Тем не менее, единственный эпизод из «Детского дома Фреда Финча», описанный Сарояном подробнее всего, свидетельствует о бескрайнем одиночестве, которое накрывало его маленьких обитателей по вечерам.

Описанный Сарояном случай произошел, когда четырехлетний Уильям тяжело заболел лихорадкой. Чтобы он не заразил остальных детей, его перевели из общей спальни на чердак и оставил там одного. Время от времени мальчика навещали, но он провел на чердаке дольше, чем предполагал. Однажды ночью его трясло буквально всем телом, и он подумал, что сейчас умрет. Находясь в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, Уильям ждал маму, будучи уверенным, что она спасет его. Каждый раз, когда дверь открывалась, он думал, что это она, но каждый раз это был сотрудник приюта.

«Эта ночь – одна из самых долгих в моей жизни. Я мог умереть. Я знал, что со мной что-то не так, но в то же время отказывался в это верить. Меня могло убить что угодно – и я прекрасно это понимал. Одиночество само по себе смертельно опасно, а в том состоянии, в котором находился я, оно опасно вдвойне, даже если противишься ему и не признаешь его».[193]

В автобиографии Уильям Сароян пишет, насколько незащищенным чувствует себя ребенок, оторванный от родителей, а также о той жизненной силе, которая его заставляет выйти во взрослый мир – с тем, чтобы победить его. Существование неотделимо от пространства: если ты существуешь, значит, ты находишься в каком-то конкретном месте. Это первый основополагающий опыт ребенка. Однако ребенок осознает свою зависимость: он не выбирает место своего нахождения, его туда помещают взрослые. Этот опыт можно проследить в названии автобиографии Сарояна – «Места, где я отбывал срок». В первой главе, посвященной самым ранним годам своей жизни, еще до приюта, он описывает ребенка, который только начинает ощущать мир и осознает, что находится внутри чего-то. И это место, будь то палатка или замок, всегда замкнуто – у него есть границы, оно защищает от всего опасного и нежелательного. Затем Сароян описывает чувства ребенка, попавшего в мир большой, внешний, находящийся в движении:

И, наконец, ребенок в своем восприятии мира переходит к объектам планетарного масштаба: отмечает контуры Земли, суши и моря, Солнца и Луны, и все эти объекты движутся по кругу.

* * *

Камилла и Нита пробыли в Сан-Франциско до середины мая 1925 года, прежде чем продолжили путешествие. За это время они сменили несколько мест жительства. После приюта они провели месяц в доме капитана, а затем у его дочери в Беркли на другой стороне залива Сан-Франциско.

Пока Камилла и Нита жили в Сан-Франциско, братья Амундсен активно переписывались со своими контактами в Америке[194]. Густав Амундсен просил найти решение консула Волля. Руал, находясь в Нью-Йорке, где он читал лекции, с такой же просьбой обратился к генеральному консулу. Руал просил консула послать деньги для покрытия расходов, а Волль должен был принять конкретные решения. Вероятно, это было нелегко. У Камиллы и Ниты не было паспортов или других документов, подтверждающих их личности, которые могли бы убедить советские власти в том, что им действительно нужно на Чукотку. Из-за холодных отношений с Советским Союзом получить советский паспорт в Америке они не могли. Кроме того, как всегда, сложно было предсказать, какие проблемы преподнесут погода и ледовая обстановка в Беринговом проливе. Пока Волль искал пути, как отправить девочек домой, и пытался уговорить капитана, сроки вида на жительства в Америке, организованного им для Камиллы и Ниты, истекали. Капитан отказался перевозить девочек, и Волль обратился к другому капитану, с которым Амундсен ранее сотрудничал в экспедициях в этом районе. Тот собирался только на Аляску, и Воллю удалось убедить его экстренно поменять свои планы. Тем не менее, когда Камилла и Нита садились в поезд, идущий в Сиэтл, до конца было еще неясно, как они переберутся через Берингов пролив.

Нита, Камилла и трое неизвестных мужчин. Сиэтл (?), 1925 г.[195]

Когда вы надолго прощаетесь с близкими и отправляетесь в путешествие, начальная точка вашего пути становится далекой – и в пространстве, и во времени. Таким образом, место и люди, откуда мы приехали, для нас вдвойне далеки. Прискорбно, что черты лица, голоса и улыбки любимых людей стираются в памяти. В то же время появляется возможность, особенно для тех, еще кому предстоит расти, найти новую точку опоры и стать новым человеком.

Наконец девочки добрались до Нома на Аляске. Они вернулись на север, безжизненный, всегда обдуваемый ветрами, окрашенный в унылые серо-коричневые цвета либо покрытый снегом.

Повзрослевшая Камилла и стоящий сзади нее на фотографии мужчина кажутся родителями Ниты.

Мужчина, стоящий за девочками, – журналист из Tidens Tegn[196] Эрлинг Бергендал. Он приехал на Аляску, чтобы сделать репортаж o «Мод», которая наконец-то освободилась ото льдов и возвращается в Норвегию. К тому времени экипаж провел в плавании в общей сложности семь лет, пробиваясь во льдах к северу от Сибири.

Амундсен, нуждающийся в деньгах, в конце концов принял решение вернуть корабль в Норвегию и продать его. По пути с «Мод» Бергендал совершенно случайно встретил Камиллу и Ниту в Номе, где они жили в миссионерской семье, ожидая, когда корабль отправится на Чукотку.

Нита, Камилла и Эрлинг Бергендал. Ном, 1925 г.[197]

Репортаж опубликовали в Tidens Tegn только шесть месяцев спустя, когда Бергендал вернулся в Норвегию. Во время своего обратного путешествия девочки время от времени встречались с норвежцами, которые затем писали о них в газеты. Многие из тех, кто помогал Ните и Камилле на их пути домой, также имели норвежское и скандинавское происхождение. Таким образом, девочки по-прежнему оставались (хотя бы мысленно) частью норвежского сообщества, даже находясь на другой половине земного шара. В межвоенный период это «воображаемое национальное сообщество» могло связаться с Аляской по радио и телеграфу в режиме, близком к реальному времени, создавая тем самым великую «одновременность»[198], как выразился Бенедикт Андерсон[199]. Эти средства массовой коммуникации способствовали тому, что Камилла и Нита могли ощущать, что они проживают свою жизнь в постоянном контакте с людьми в Норвегии, несмотря на огромные расстояния.

Бергендал написал репортаж для детского приложения к газете. В нем он больше обычного уделял внимание тем чувствам девочек, которые они переживали во время своего возвращения. Было очевидно, насколько они стремились сохранить воспоминания о Норвегии. Так Бергендал передал разговор с девочками о пережитом:

«Маленькая Нита не так уж интересовалась большими городами, которые она видела; она хотела, по ее словам, снова вернуться домой, в Норвегию. В больших городах слишком много людей, а Норвегия была лучшим местом, которое она знала. И Нита расплакалась, по ее щекам потекли слезы».

Статья заканчивалась приветствием, которое журналист передал от Ниты и Камиллы их подругам в Норвегии: Эльзе и Ингер, Кари и Лилли.

«Если кто-то из вас хочет сделать их по-настоящему счастливыми, позаботьтесь о рождественских иллюстрированных журналах, а когда Рождество закончится, хорошо упакуйте их и отправьте этим двум маленьким девочкам, которые пережили величайший опыт своей жизни здесь, в Норвегии; и напоследок передаю вам всем поздравления с Рождеством от Миллы и Ниты».[200]

В начале августа 1925 года, когда девочки уже были в Номе, там пришвартовалась «Мод». Нита и Камилла пытались связаться с экипажем[201]. По неизвестной нам причине это им не удалось, и «Мод» покинула Ном. Позже в августе девочки прибыли на мыс Принца Уэльского, самую западную точку материковой Аляски. Там их приняла датчанка Катинка Фрида Кристенсен, активный член местного сообщества в Тин-Сити, маленького городка, жители которого занимались добычей олова в прибрежных горах. Камилла и Нита жили в доме Кристенсен, пока она связывалась с Чарли Карпендейлом на мысе Дежнева.

Возвращение девочек – это история не только о них самих. Это еще и рассказ о взрослых, бросивших их на произвол судьбы, а также о людях, оказывающих им помощь, в которой они так нуждались. Одним из них была Кристенсен, другим – консул Нильс Волль. Можно предположить, что он продолжал участвовать в жизни девочек и после их отъезда из Сан-Франциско. Через год после возвращения девочек Кристенсен написала ему ответное письмо[202]. Там она вкратце рассказала, как позаботилась о девочках и помогла им перебраться через Берингов пролив. «Они были такими милыми и хорошо воспитанными, – писала Катинка Фрида Кристенсен, которая тоже влюбилась в Ниту и Камиллу. – Было ужасно тяжело их отпускать»[203]. Опасения касались не только трудностей перехода через пролив – непонятно было, что станет с Нитой на Чукотке. Другой местный житель, который также познакомился с девочками на мысе Принца Уэльского, рассказал, что они задавались вопросом, сможет ли Нита «…когда-нибудь вернуться к первобытной жизни»[204].

Камилла и Нита два месяца прожили в Тин-Сити. Советские власти в то время блокировали почти все движение через Берингов пролив, и требовалось время, чтобы получить разрешение на переход судна. Поздней осенью 1925 года девочек все же переправил через пролив капитан из торговой сети Карпендейла. Точно неизвестно, было ли у них разрешение на въезд или их перевезли незаконно – это кажется наиболее вероятным. Советский режим требовал, чтобы приехавшие имели российский паспорт или разрешение на въезд. Ни того, ни другого у Камиллы и Ниты не было.

* * *

«На этой голой земле царило отчаянное одиночество – подобающий вид для дальнего конца континента»[205]. Так в 1924 году, за год до того, как Камилла и Нита вернулись на мыс Дежнева, Кнут Расмуссен[206] писал о своем переходе через Берингов пролив на эту крайнюю точку Азии. Расмуссен путешествовал из Гренландии через Канаду, поэтому суровые полярные пейзажи были ему хорошо знакомы. Тем не менее мыс Дежнева произвел на него глубокое впечатление.

Камилла и Нита приехали на мыс в сентябре или октябре. К тому времени погода уже испортилась, лед в проливе двигался на юг, и из Северного Ледовитого океана часто приходили штормы. Слившийся воедино шум моря и ветра – вот что слышит любой путешественник, который осенью на корабле пересекает Берингов пролив. Это ровное шипение в любой момент может перерасти в жуткий рев, от которого закладывает уши. Воздух свежий, как будто острый, все вокруг липкое от соли, которая скапливается в уголках глаз. На пути через пролив из-за облаков и тумана часто невозможно увидеть землю; о ее близости можно судить лишь по пронзительным крикам, доносящимся с птичьих базаров, и мелькающим в воздухе чайкам и гагам. И вдруг путешественник внезапно оказывается у горного массива на мысе Дежнева[207]. В ясную погоду горы видны почти до самых вершин – часто с надетыми на них шапками плотных облаков. Летом склоны покрыты зеленью; на камнях – желтые пятна лишайников; осенью горы меняют цвет на серо-коричневый, снежный покров все ниже спускается с вершин. У подножья – узкие полоски пляжей с черной галькой; к ним подходят небольшие суда, ведомые капитанами, хорошо знающими местность. Отсюда узкие тропинки по склонам ведут к поселениям на мысе Дежнева. Чтобы не спровоцировать возникновение небольших осыпей, идти приходится очень осторожно, внимательно смотреть под ноги и при этом еще и приспосабливаться к ветру.

Именно таким путем Нита и Камилла пришли с моря к месту обитания семьи Карпендейл на южном склоне горного массива. Они ощущали соленый холодный морской воздух, слышали крики птиц, видели бесконечные одноцветные просторы осенней чукотской тундры. Камилла уехала из дома еще ребенком, а вернулась почти взрослым человеком, и пейзажи эти, скорее всего, были ей практически незнакомы. Нита, покинувшая эти места в четырех-или пятилетнем возрасте, вообще вряд ли что-то помнила. На Камиллу большое впечатление произвело то огромное расстояние, которое они преодолели на пути домой из Норвегии. «Я не думала, что земля такая большая», – сказала она Бергендалу в Номе[208]. Обратный путь на мыс Дежнева занял у девочек девять-десять месяцев.

На другой стороне Берингова пролива Камилла встретила своих родных – после более чем четырехлетней разлуки. Подробности воссоединения девочек с семьей Камиллы мы не знаем. Неоспоримо одно: оно означало конец прямого влияния Руала Амундсена на Ниту и Камиллу. Они достигли последней точки своего долгого маршрута, с которым им приходилось мириться только потому, что он так этого хотел: «Мод» на мысе Сердце-Камень в 1921 году, мыс Дежнева, Ном, Сиэтл, Нью-Йорк в начале 1922 года, затем на восток до Норвегии и Ураниенборга, Хортена и датского Хиллерёда в 1924 году, снова на запад до Сан-Франциско и Сиэтла в 1925 году, вновь Ном в том же году, Тин-Сити, а затем снова мыс Дежнева.

Мыс Дежнева, Ном, Пулсбо, Долина Фрейзер

Девочки прожили на мысе Дежнева всего один год. Летом 1926 года вся семья Карпендейл вместе с Нитой эмигрировала через Берингов пролив и больше на Чукотку не вернулась. Достигнув Нома, Чарли Карпендейл написал письмо Амундсену, отметив, что тот поставил его в очень трудное положение, вернув Ниту с Камиллой и, очевидно, не подумав о последствиях:

«Камилла сказала, что ты наказал ей быть с Нитой. Поскольку я не слышал от тебя ни слова, я оставил Ниту у себя, так как думаю, ты бы этого хотел, да и ничего больше не оставалось».

В письме Карпендейла упреки Амундсену чередуются с полными теплоты высказываниями в адрес обеих девочек. Карпендейл вынужден был заботиться еще об одном ребенке – не говоря уж о том, что Камиллу, свою родную дочь, он попросту не узнавал; она привыкла к Западу и забыла чукотский язык. Тем не менее он полюбил Ниту. Следующие фразы из его письма много говорят и о ней, и о нем:

«Это самый милый ребенок, которого я когда-либо знал; его любят все, кто с ним общается. Чего ты, действительно, от нее требуешь? Люди говорят, что ты изменился, но мне нравится вспоминать того Амундсена, которого я знал на Западном мысе; я никогда не поверю, пока ты не напишешь мне прямо, что приучив маленькую Ниту к образу жизни белого человека, к его пище и его обычаям и прочему, ты когда-нибудь думал, что я должен оставить ее, вернуть ее к голоду и экземе…»[209]

В письме Карпендейл также описал, как органы местной администрации усложнили ему жизнь. Вскоре после того, как Камилла и Нита присоединились к его семье на мысе Дежнева, Карпендейл получил штраф от начальника местной милиции за то, что привез двух человек без паспортов. В течение последующей зимы произошло несколько конфликтов с представителями власти, которые все больше облагали его налогами. В письме Амундсену Карпендейл писал, что советские власти пытаются «разрушить мою семью». Возможно, он намекал на все еще неясный гражданский статус Ниты и Камиллы, но также и на оказываемое на него давление, чтобы заставить их покинуть Чукотку. Вероятно, Карпендейл даже как-то подрался с представителем местной администрации.

Летом 1926 года Карпендейлы пришли к выводу, что ситуация нестабильна. Нита и Камилла с семьей направились к островам Диомида в центр Берингова пролива на том, что в их иммиграционных документах называлось «местной китовой лодкой», – вероятно, это был большой каяк. Неделю они прожили на островах, который отвез бы их в Ном. Там Чарли Карпендейл подал прошение о разрешении на выезд в Америку, но и тут из-за новой иммиграционной политики его ходатайство было отклонено. Карпендейл имел российское гражданство. Это не сделало его достаточно русским для Советского Союза, но, возможно, он казался слишком советским для американцев. В Номе семья Карпендейл связалась с миссионером шведского происхождения, и, вероятно, именно поэтому Ниту и Камиллу отправили в скандинавский эмигрантский район Пулсбо за пределами Сиэтла, где они ходили в школу. Как в итоге Камилла с российским гражданством и Нита без гражданства перебрались через границу, мы так и не знаем[210].

Остальную часть семьи Карпендейл приняла Канада. Карпендейлы поселились недалеко от канадско-американской границы, в долине реки Фрейзер к югу от Ванкувера (Британская Колумбия) – вблизи того места, где по ту сторону границы жили Нита и Камилла. Земля там была дешевая. Карпендейлы управляли одной из многих небольших птицеферм и построили новую жизнь практически с нуля. Представитель норвежской газеты поговорил с американцем норвежского происхождения, который встретил девочек, когда они переправлялись с Чукотки[211]. Позже он посетил семью Карпендейл в долине Фрейзер и Ниту в Пулсбо. «Ей было очень хорошо, и семья хотела бы оставить ее», – говорится в коротком сообщении о жизни Ниты в Пулсбо[212].

Мы не знаем, ответил ли когда-нибудь Амундсен на письмо, которое Карпендейл послал ему из Нома. Практически не сохранилось информации о том, что он думал о девочках и отношениях с ними после того, как они покинули Норвегию. Утверждалось, что Амундсен отсылал Ните фиксированную сумму денег до самой своей смерти[213]. Это плохо согласуется с тем, что он спрашивал о местонахождении девочек, когда был на Аляске после приземления там дирижабля «Норвегия» в 1926 году. Тогда он их не встретил, но весной 1927 года, посетив тихоокеанское побережье с лекционным туром, узнал, что они живут в Пулсбо. «Я полностью потерял их из виду, – сказал он одной из городских газет. – Я бы очень хотел встретиться с ними снова»[214].

Об этой встрече мы знаем из одной газетной статьи, в которой говорилось, что Камилла и Нита «…тоскуют по Норвегии»; однако Амундсен сказал, что они должны остаться и ходить в школу, пока он продолжает свои путешествия[215]. Они больше никогда не встретились.

Амундсен, Камилла и Нита. Пулсбо, 1927 г. Заголовок: «Амундсен встретился со своими подопечными, тоскующими по дому»

Неизвестно, рассматривал ли сам Амундсен в тот раз эту встречу как единичный случай. Мы знаем, что это он отправился к ним, лишь получив сообщение, которое стало для него неожиданностью. Это не указывает на какое-либо долгосрочное планирование со стороны Амундсена или на его постоянные обязательства перед девочками. Но так ведь было всегда. Он много раз и прежде призывал девочек остаться, уезжая от них, – и в Нью-Йорке, и в Ураниенборге и в Хиллерёде. Речь все также шла о потребности Амундсена уравновесить близость и расстояние, теплые чувства к девочкам и свое желание постоянно перемещаться по земному шару.

Эта бесконечная борьба внезапно оборвалась в 1928 году, через год после встречи Амундсена с Нитой и Камиллой в Сиэтле. Летом дирижабль «Италия» с командой под руководством Умберто Нобиле потерпел крушение к северу от Шпицбергена. Амундсен был одним из многих, кто пришел на помощь, – он вылетел на самолете, пилотируемом французским экипажем. Самолет пропал в Северной Атлантике. Его так и не нашли. Никто не знает, была ли смерть Амундсена и членов экипажа мгновенной или медленной, произошло ли это в открытом море или во льдах[216].

* * *

Положение Ниты в Пулсбо было весьма неопределенным: американского гражданства у нее не было, а власти США предупреждали ее о возможной депортации[217][218]. В 1936 году она пересекла границу и, получив канадское гражданство, жила в разных местах в долине Фрейзер недалеко от семьи Карпендейл, работала горничной и на звероферме. Камилла к тому времени уже несколько лет жила в Канаде, вероятно, на птицеферме вместе с семьей. В 1930-х годах дом Карпендейлов располагался на окраине Ванкувера. Там Камилла в 1932 году вышла замуж[219].

Семья Карпендейл стала частью местного сообщества[220]. Газеты сообщали, что они участвовали в общественных мероприятиях, спортивных праздниках и местных ярмарках. Насколько нам известно, в Ванкувере Камилла и Нита впервые самостоятельно приняли решения, куда им поехать и где жить. С тех пор свое место жительства они выбирали сами.

Птицеферма семьи Карпендейл занимала обширный участок плодородной равнины, по которой протекает река Фрейзер[221]. В проливе Джорджия[222], куда впадает река, расположены лесистые острова; воды залива на солнце отливают сине-зеленым цветом. На востоке равнина ограничена Каскадными горами, достигающими несколько тысяч метров в высоту, но снег, лед и морозный воздух, спускаясь с вершин, почти никогда не доходят до долины. Зима на равнине мягкая и дождливая, лето умеренно теплое. В долине реки Фрейзер дома горизонтально обшиты досками, окрашенными в яркие, контрастные цвета. Вокруг них, в лесу между полями и на горных склонах, растут высокие хвойные деревья. Под кронами деревьев тихо и спокойно. Земля покрыта мхом, внизу колышутся заросли папоротников. На побережье пролива – песчаные пляжи, место летнего купания. Долина Фрейзер похожа на Норвегию, но горы здесь выше, а долины шире. Примерно десятью годами ранее Нита и Камилла путешествовали с Амундсеном через пролив Джорджия, направляясь на восток, в Норвегию. Для Амундсена это место было лишь одним из многих транзитных пунктов, видом, открывающимся с корабля. Теперь же девушки решили здесь поселиться.

В 1940-х годах, будучи взрослой женщиной, Нита училась на педагога в провинции Альберта, прежде чем поселиться в городке Камлупс к востоку от Ванкувера. Она вышла замуж за Леонарда Вайланкура и стала Нитой Вайланкур. У них родилось трое детей – сыновья Рональд Ли и Джек Бенджамин, дочь Глория Эллис Рут. Мужем Камиллы стал американец норвежского происхождения, Олав Амундсен, с которым она обосновалась на реке Пауэлл к северу от Ванкувера. У пары было четверо детей: дочери Дорин и Джанет, сыновья Леонард и Гэри. Если между Олавом и Руалом есть какие-то родственные связи, то, видимо, очень дальние. Таким образом, Камилла и в зрелом возрасте оставалась связанной с именем Амундсена. На протяжении всей жизни Нита поддерживала регулярные контакты с Камиллой и большой семьей Карпендейлов. Семь сестер и братьев Камиллы называли ее «тетя Нита» и, как говорят, относились к ней как к сестре. Камилла и Нита, должно быть, были близкими подругами всю жизнь.

На фотографии изображены три поколения Карпендейлов. Камилла стоит справа, ее обнимает сын одной из ее сестер, Джим Маккей. Слева – мать Камиллы, Пангая Тонаник. В рассказах о Камилле, Ните и Амундсене она почти не упоминается, все внимание уделяется ее мужу Чарли. На фото Пангая улыбается, ее обнимают дочь и внук – одна семья. О Пангае Тонаник известно совсем немного: в детстве на Чукотке она ходила в школу, в отличие от многих чукотских детей, с Чарли Карпендейлом они встретились и полюбили друг друга также на Чукотке, затем вместе жили в Канаде до смерти Чарли в 1951 году. Пангая пережила мужа на двадцать лет[223].

Пангая, Камилла и Джим Маккей стоят перед одним из типичных домов тихоокеанского побережья первой половины ХХ века, облицованном квадратными плашками из кедрового дерева. В таких домах часто жили простые небогатые семьи, которые, однако, участвовали в построении современного западного общества всеобщего благосостояния. За это время голод постепенно прекратился; успехи здравоохранения и улучшение рациона питания сделали жизнь обычных людей продолжительнее. В их домах появились водопровод и электричество, вокруг некоторых домов даже были разбиты сады. Люди получали образование и работу – и не только мужчины, но – постепенно – и многие женщины.

Пангая, Камилла и Джим Маккей[224]

Все то, что сегодня мы принимаем как должное, многие люди впервые получили в межвоенный период. Условия жизни, которые сейчас кажутся нам обыденными, в первой половине ХХ века считались большим достижением. Для переселенных лиц особенно важно иметь прочные семейные отношения и стабильную связь с местом проживания. Нита и Камилла, безусловно, пережили стресс по возвращении, но жизнь напоказ для них закончилась. Слава Амундсена сделала их заметными, они получали определенные привилегии, но всякая популярность имеет свою цену, да и длилась эта популярность недолго. Сообщество в долине Фрейзер предоставило Камилле и Ните права, которыми обладают граждане в современном процветающем мире, а не привилегированность и жизнь на публику, которую они вели у Амундсена. Девочки жили в историческую эпоху, когда простые люди обретали новое достоинство. В ХХ веке наконец-то начали отдавать должное определенным социальным группам – детям, женщинам и коренным народам.

В то же время каждый переселенец имел свою историю отношений с близкими людьми, оставшимися далеко, в покинутом им мире, и надо было научиться с этой историей жить. С одной стороны, появившиеся возможности путешествовать и обмениваться телеграфными сообщениями стирали расстояния между людьми и упрощали их контакты друг с другом, а с другой – не позволяли мысленно отделиться. В лучшем случае удавалось найти баланс между ближним и дальним.

Мы знаем, что Камилла и Нита поддерживали связь с Норвегией на протяжении большей части своей жизни[225]. После газетной статьи Бергендала им прислали норвежские рождественские иллюстрированные журналы. На следующий год, когда семье пришлось уехать с Чукотки, Камилла и Нита взяли их собой – для них они были частичкой Норвегии. Они даже отправляли письма своим подругам и Элизе Вистинг. Камилла писала Элизе: «Как у вас у всех дела в Хортене? Мы бы так хотели приехать и увидеть всех, но мы так далеко от вас»[226]. Ответные письма Камилле и Ните, которые им написали подруги из Буннефьорда, через год вернулись обратно. Большие расстояния и передвижения девочек затрудняли постоянную связь с ними. Известно, что в течение многих лет после того, как Нита и семья Карпендейл наконец обосновались на американском континенте, девочки обменивались письмами с подругами из Ураниенборга, с женой Густава Амундсена и с Элизой Вистинг. После Второй мировой войны, в 1948 году, Элиза Вистинг отправилась в Америку и встретилась с Камиллой и Нитой[227]. Однако мы ничего не знаем об этой встрече – кроме того, что она состоялась.

* * *

Определенное впечатление о том, как Нита примирилась с воспоминаниями об Амундсене и Норвегии, можно составить по одному сохранившемуся тексту, где она сама рассказала о своем взрослении. Это статья в норвежско-американской газете Nordisk Tidende, вышедшей августовским вечером 1944 года – в день, когда Нита читала в Виннипеге лекцию о своих поездках и полученном жизненном опыте.

Статья была журналистским резюме лекции Ниты, поэтому мы не знаем, какие именно слова она использовала, или сколько из того, что она рассказала, было упущено. Тем не менее статья дает достаточно подробное представление о лекции и приводит несколько прямых цитат. Например, Нита называла поездку в Норвегию «своим великим приключением». Особое внимание она уделила бытовым подробностям и положительным эмоциям, рассказав о том, как они с Камиллой по приезде в Сиэтл впервые в жизни попробовали овощи и молоко, обо всех подарках, которые они получили в Рождество перед поездкой в Нью-Йорк, где они были совершенно потрясены представшими перед их глазами изобилием и роскошью. Затем Нита описала аудитории Ураниенборг, своих друзей, игровую комнату за домом и собак-сенбернаров. Она упомянула походы за Ураниенборг в лес Свартскуг, где они собирали голубику и цветы, названия которых они узнали от Амундсена: печеночницу, ландыш, анютины глазки, болотную калужницу. Она сказала, что Амундсен несмотря на свою занятость всегда находил время, поиграть с ними, катал их на санках и учил ходить на лыжах. По словам Ниты, по утрам в Ураниенборге девочки лежали в постели и ждали, пока Амундсен позвонит в корабельный колокол, – тогда они вскакивали и бежали к нему. Все это – яркие идиллические воспоминания.

Рассказ Ниты о своем возвращении домой из Норвегии газета воспроизвела следующим образом:

«…по прошествии четырех лет Камилла, у которой семья все еще находилась в Сибири, начала тосковать по дому, и было решено, что ей следует разрешить поехать к ней. У Ниты был выбор – сопровождать Камиллу домой или нет. Она выбрала первое».[228]

Возможно, такие мысли Камилла высказывала, хотя нам трудно понять, насколько однозначно было ее желание. Заявления, которые делал Амундсен, показывают, что он также рассматривал возможность позволить Камилле самой решить, когда ей возвращаться домой. Но утверждения Амундсена противоречивы, и датируются они 1921 и 1922 годами. Два года спустя он был признан банкротом, многое в его жизни изменилось, и вряд ли в то время учет желаний девочек был для него приоритетен. Если бы они занимали центральное место в жизни Амундсена, разумно полагать, что он упомянул бы о них журналисту Tidens Tegn в Ураниенборге, сразу после принятия решения об их возвращении, которое следовало объяснить широкой публике.

Большинство фактов указывает на то, что банкротство и крах сети Амундсена были основными причинами возвращения девочек. Но стоит обратить внимание и на версию Ниты, хотя она была весьма избирательной. В изложении Ниты она не просто переселенец – она сама решила, как ей поступать, и выбрала Камиллу. Нита рассказала историю, в которой она была активным действующим лицом, – версия, удобная ей самой, и которую, возможно, от нее ожидала услышать публика в Виннипеге.

Нита, Какот

Рано или поздно переселенцы должны были вернуться к своим корням. История переселенных – это также история попыток восстановить прерванные контакты с родителями, братьями и сестрами, другими членами семьи. Некоторые не имели шансов воссоединиться с родными. Для инуита Миника драматическая потеря его отца Кисука и последовавшее экспонирование его тела в музее стали травмой, которая мучила его постоянно. В некотором смысле со временем становилось только хуже. Как и многие другие переселенные дети, Миник в подростковом возрасте все больше впадал в депрессию. Будучи неприкаянным авантюристом, он отправился из Нью-Йорка обратно в Гренландию. В каком-то смысле он решил свои моральные проблемы, и порой у него были хорошие дни. Но Миник никогда не чувствовал себя комфортно – отчасти из-за языкового барьера, отчасти из-за того, что он скучал по американскому образу жизни. В отчаянном письме к друзьям в Америку он писал: «Где мой отец? Почему я больше не могу жить здесь, где я родился? ‹…› У меня нет друга ни здесь, ни где-либо еще. Я живу один-одинешенек»[229].

Прожив семь лет в Гренландии, Миник вернулся в Америку. Там он умер в возрасте 28 лет от гриппа, как и его отец.

Так много страстного желания воссоединиться с родителями, такие большие ожидания – и так много разочарований на этом пути. Для многих основным препятствием была проблема родного языка. В возрасте 28 лет Айло Гауп по журналистскому заданию впервые вернулся в Каутокейно из своего детства. У Айло было лишь несколько коротких воспоминаний о своем раннем детстве в Финнмарке, до жизни в приемной семье неподалеку от Ларвика. Он больше не говорил на саамском и не имел никаких известий о родной семье, но предполагал, что в этом районе должны быть его родственники. Однажды ночью в его гостиничный номер в Каутокейно вошла пожилая женщина, села и заговорила с ним на саамском.

«Я не знал, кто она и как ее зовут. Но я узнал свои черты в ее лице. Меня охватили предчувствие и неуверенность. Была ли она тем, кем я ее считал? После того, как она ушла, я остался сидеть на диване неподвижно, пребывая в замешательстве».

Его узнали на улице, кто-то сказал его матери Эллане-Бирет, в какой гостинице он живет, и она приехала туда. Из-за языковых проблем Айло не понял даже самых элементарных вещей: кем она была, что говорила, зачем она пришла.

Во время поездки в Каутокейно Айло установил важные контакты с несколькими членами семьи. У него появилось сильное чувство связи, которое позже заставило его вернуться в это место. В то же время он описал свои растерянность и неуверенность в отношениях с матерью. Ему пришлось пройти долгий путь от своей современной жизни в Осло до этой чужой женщины, которая жила в продуваемой сквозняком маленькой кухне без водопровода. Айло долгое время жил в Каутокейно, разочаровавшись в том, как его приняла Эллана-Бирет – казалось, она держала дистанцию. Это разочарование усиливалось воспоминаниями о том, как много лет назад его отослали прочь. Нам неизвестно ни одного упоминания о том, что Айло имел какие-либо отношения с отцом, который также жил поблизости. С матерью ему пришлось сближаться медленно, на этот путь ушли годы. Тем не менее, когда дело касалось Элланы-Бирет, Айло не сдавался, выучил саамский язык и поддерживал с ней контакт. Постепенно отношения улучшались, но о тяжелых вещах всегда было нелегко говорить.

«Однажды я набрался смелости и спросил, каково это – рожать в одиночестве на горе. Она предалась воспоминаниям. Затем закурила. Прошло некоторое время, прежде чем она ответила. В конце концов она сказала, что в тот день была хорошая погода, светило солнце».[230]

Для Хелены Тиесен из Нуука в Гренландии восстановление контакта с ее матерью Магдаленой Расмуссен было долгим, полным отчаяния процессом, который начался намного раньше, чем для Айло Гаупа. Большую часть своего детства и отрочества ей пришлось жить вне контактов с матерью. Хелена принадлежала к поколению детей гренландских инуитов, которых датские власти привезли в Данию, чтобы вывести их из многодетных бедных семей и дать образование. Однако цель оставить этих детей в Дании не преследовалась, даже если у них все получится. Большинство их через несколько лет были отправлены обратно – чтобы внести свой вклад в данизацию Гренландии. Вернувшихся детей не отдали родителям, а поместили в датскоговорящую среду в приюте датского Красного Креста в Нууке. Родителям мало что объясняли – и когда забирали у них детей, и когда возвращали их в Гренландию. С родителями не советовались, а с детьми – тем более. Поэтому Хелена была совершенно не готова к реальности, когда в возрасте восьми лет снова встретила Магдалену на набережной в Нууке:

«Мама присела передо мной на корточки, и я рассказала ей массу вещей, но она мне только улыбнулась. Почему она ничего не сказала? Тогда я подумала, что она, вероятно, не говорит по-датски, а я больше не могу говорить по-гренландски. Я никогда не забуду боль, пронзившую грудь, когда я обнаружила, что мы не говорим на одном языке. Моя старшая сестра, с красивыми длинными косами, просто стояла рядом и улыбалась. На более длительное общение времени не было, потому что до нового приюта надо было ехать на автобусе. Я помню, как думала о том, почему мне нельзя пойти домой к маме, братьям и сестрам, и когда я увижу их снова».[231]

Хелену отправили в приют в Нууке, не разрешив иметь постоянные контакты с семьей. Она не могла навещать мать и сестру, которые жили в том же городе, – они лишь приезжали к ней сами для кратковременных свиданий. Когда у Магдалены появился новый мужчина и семья переехала в другой город, Хелене не разрешили присоединиться к ним. В конце концов у нее появилась возможность познакомиться с братьями и сестрами, бабушками и дедушками и во время каникул гостить у них. При этом мать не выказывала никакого желания, чтобы Хелена жила с ними постоянно. Их общению также мешал языковый барьер – дочь практически не говорила по-гренландски. Хелена продолжала жить в приюте, а затем в школе-интернате, пока не выросла и ей не пришлось самой заботиться о себе. Как и Миник, она продолжала чувствовать свое одиночество и свою неполноценность.

Тем не менее, Хелена Тиесен преодолела обстоятельства: получила образование, устроилась на работу в Дании, состоялась в профессиональной жизни и обзавелась семьей. Но, вероятно, ей так и не удалось сблизиться с матерью. В течение долгого времени Хелена стремилась к большей близости, физической и эмоциональной, чем та, которую могла обеспечить Магдалена. Повзрослев, Хелена по большей части постепенно приняла это и стала искать более близких отношений с другими, нежели с матерью. За многие годы работы на благо гренландцев в Дании она смогла по-другому, более широко взглянуть на произошедшее с ней. Ее усилиями была записана история 22 детей-инуитов, отправленных в Данию в 1951 году, в том числе ее собственная и ее матери Магдалены. В жизни эти две женщины так никогда и не объединились, однако их истории благодаря усилиям Хелены теперь бок о бок лежат в одной папке.

* * *

Нита задалась вопросом о своем биологическом происхождении в зрелом возрасте, после того как осела в Канаде. Она и ее отец, кажется, поддерживали какие-то контакты во время ее жизни в Норвегии, но, должно быть, они были очень спорадическими. Какот снова был на «Мод» во льдах севернее Чукотки, затем еще три года длились попытки дрейфа в Северном Ледовитом океане. В этот период команда практически не имела связей с внешним миром. Однако нам известно, что во время своего пребывания в Норвегии Нита писала отцу поздравления в письмах.

В мае 1925 года Какот навсегда покинул корабль, не сказав ничего норвежцам, и пошел по льду к материку[232]. Норвежцы думали, что он отправился в небольшой поход за свежим льдом для питьевой воды, но Какот так и не вернулся. Харальд Ульрик Свердруп и Оскар Вистинг в автобиографиях пишут, что его решение было им непонятно. Несложно себе представить, что Какот, возможно, просто устал[233]. Тогда уже было очевидно, что «Мод» не сможет пересечь Северный Ледовитый океан. Кажется поразительным, что Какот, пробывший на корабле так долго, в конце концов ушел – ведь работа на «Мод» обеспечивала относительно безопасную и предсказуемую жизнь. Однако весной 1925 года он понял, что с него достаточно. Мы не знаем, по чему тосковал Какот, но было что-то важнее еды и жилья. «Вероятно, он был очень одинок на борту и, несомненно, тосковал по родным», – написал другой член экипажа «Мод».

Через три недели после исчезновения Какота Вистинг и Свердруп встретили людей, которые рассказали им, что Какот достиг материка и его подобрали путешественники на нартах. По словам Вистинга, они нашли его сидящим, совершенно ослепшим от снега; рядом лежала консервная банка. Судя по всему, впоследствии он добрался на нартах до мыса Дежнева: когда Нита и Камилла несколько месяцев спустя, поздней осенью 1925 года вернулись на Чукотку, он был там. В письме Амундсену Чарли Карпендейл категорически отклонил возможность того, что Какот возьмет на себя заботу о Ните: «…она боялась Какота, не могла и не хотела с ним разговаривать»[234]. Отказ вполне мог быть связан с заботой Карпендейла и со скептицизмом Ниты по отношению к человеку, который в то время мог казаться ей чужим. Но в этом деле была и классовая сторона. Карпендейл невысоко ценил таких как Какот – местных люмпен-пролетариев с низкой репутацией. Однако он мог оказать ему небольшую услугу. Семья Карпендейл, навсегда покинув Чукотку в 1926 году, привезла Оскару Вистингу письмо отца Ниты с просьбой о помощи – вероятно о работе или о деньгах, в постоянной борьбе за которые и проходила жизнь Какота на Чукотке[235].

Став взрослой, Нита, пока не вышла замуж, называла себя Нитой Какот Амундсен. Похоже, она хотела сохранить в своем имени связь не только с Амундсеном, но и со своим биологическим отцом. В Канаде Нита также заинтересовалась культурой коренного населения, за представителя которого, Леонарда Вайланкура, она вышла замуж. Семья поселилась в городе Камлупс, расположенном в районе, где ранее была резервация для коренных американцев. Интерес Ниты к коренным народам, похоже, возрос в 1940-х годах, когда она училась на педагога в Канадском колледже Назарянина в Ред-Дире (провинция Альберта). Церковь Назарянина – христианская евангелическая церковь, сочетающая образование и проповедь. В колледже Нита состояла в литературной ассоциации, занимавшейся историей и культурой американских индейцев[236]. В это время она под эгидой церкви Назарянина начала читать лекции, с которыми должна была проехать большую часть Канады и Соединенных Штатов. Ряд лекций был посвящен ее собственному опыту из детства, но она также говорила о культуре и традициях коренных народов Крайнего Севера. Таким образом, Нита участвовала в процессе послевоенного культурного и политического пробуждения коренных жителей этих регионов. Местная канадская газета, освещавшая лекцию Ниты в городе, сообщила, что она планировала поехать на Аляску, чтобы обучать аборигенов в миссионерской школе[237].

Нет сведений, указывающих на то, что Нита сделала это. С другой стороны, ближе к концу 1930-х годов она на корабле пересекла Берингов пролив в район мыса Дежнева, чтобы встретиться с Какотом. Нита приняла такое решение, хотя большая часть контактов через пролив к этому времени прекратилась, отец и дочь не говорили на одном языке и не виделись десять лет.

В то время Какот жил в городке Уэлен на мысе Дежнева, где работал погонщиком собак и матросом. Уэлен раскинулся на одной из длинных и узких песчаных кос, отделявших сушу от моря. Этот пейзаж был знаком Ните. Она, как и Камилла, бывала здесь раньше – по этим косам местами проходила трасса, по которой девочки вместе с Амундсеном летом 1921 года ехали на нартах, начиная свой долгий путь в Америку, а затем и в Норвегию.

Примерно через 25 лет после начала своего первого путешествия Нита вернулась на северо-восточное побережье Чукотки. Одна из жительниц Уэлена рассказала местной газете, что она видела спускающуюся по трапу корабля Ниту, одетую как благородная дама: на ней была шляпа и туфли на каблуках. Информацию о встрече Какота и Ниты мы можем почерпнуть только из местной советской газеты, интервью которой много лет спустя дала дочь этой местной жительницы[238]. Не исключено, что свидетельница присутствовала и на самой встрече – по крайней мере, она описала это как печальное событие. Какоту и Ните, должно быть, было трудно разговаривать, потому что дочь забыла чукотский, а отец так и не выучил больше нескольких слов по-норвежски. По словам свидетеля, рассказавшего об этой встрече, Нита предлагала отцу взять его в Канаду, но он отказался.

После этого события ни в каких источниках упоминания о Какоте нет. Нам ничего не известно ни о его жизни на Чукотке, ни о том, когда и как он умер. Вот что мы знаем: два человека снова встретились через много лет и поговорили. Мы знаем, что они стояли на прибрежной косе, сложенной крупным светло-серым песком. Мы знаем, что песок был смешан с небольшими, грубыми обломками стволов деревьев, приплывших с юга, и галькой, скатывающейся со склонов гор вокруг Уэлена к морю. Из других описаний мы также знаем немного об Уэлене – поселок состоял из пятидесяти семейных яранг, сделанных из моржовых шкур. В дымном жару чукотские семьи жили тесно, ели и спали полуголыми. Тепло от очага, керосиновых ламп и человеческих тел поднималось из отверстий вверху палаток и в безветренную погоду создавало низко висящие белые облака. Между палатками пролегал несколько песчаных тропок, промерзающих зимой и покрывающихся грязью летом. Это было маленькое оживленное место, где тележки и нарты маневрировали между людьми и собаками.

Чукчи, эскимосы, русские и западные торговцы встречались на этом перекрестке мира.

Поселок Уэллен[239]

Эта встреча Какота и Ниты вернула их почти к началу нашего повествования. К северо-западу от Уэлена, также на песчаной косе, располагается местечко Нешкан. Там родилась Нита, там умерла ее мать, отсюда началось первое из всех ее путешествий.

Этот снимок Уэлена сделан в начале ХХ века, в один из ясных дней, когда видимость очень хорошая. Этот вид с горы на мысе Дежнева, вероятно, открывается с корабля (в правом верхнем углу фотографии). Уэлен вытянут вдоль моря, в конце длинной песчаной косы, исчезающей к северу за горизонт. Слева – лагуна, справа – море.

Здесь сходятся море и суша, небо и земля. Здесь Нита пригласила отца поехать с ней в Канаду. Какот и Нита были в разлуке много лет, однако что-то в их отношениях продолжало жить – по крайней мере, со стороны Ниты. Ее встреча с отцом давала возможность понять, что же это за отношения и какое у них будущее. И тогда оказалось, что Ниту и Какота слишком многое разделяло: конечно, язык и, возможно, знания и ожидания. Если встреча произошла примерно так же, как она описана выше, то, должно быть, она стала поражением для Ниты. В то же время предложение, сделанное Нитой отцу, – это значимый жест. В своей лекции в Виннипеге Нита рассказывала свою версию прошлого, в котором она сама действовала и принимала решение о своем возвращении. В Уэлене она сделала нечто подобное со своим будущим. И там Нита тоже взяла на себя инициативу, действовала и понимала последствия своих действий.

Эпилог

Сердце, камень

Многое зависит от того, где вы стоите: в горах на северо-востоке Чукотки, на песчаной косе между сушей и морем или на палубе корабля, плывущего вдоль побережья. На приведенной здесь гравюре изображено побережье северо-востока Сибири – таким его можно было увидеть с кораблей, идущих Северо-Восточным проходом. Взорам путешественников открывалось лишь бесконечное пустынное побережье, мимо которого они шли: лишенные растительности горы, снег и лед, и ничего больше. Все увиденное исследователи описывали и, по возможности, замеряли, чтобы потом отразить в иллюстрациях. На гравюре изображены разные части побережья Чукотки. Два верхних ряда – это мыс Сердце-Камень. Изображение выполнено в соответствии с географическими описаниями путешественника и первооткрывателя Джеймса Кука, который исследовал Берингов пролив во время своей Третьей кругосветной экспедиции. Кук был участником ранней истории переселения. Перед тем, как пересечь Берингов пролив, он высадил на Таити полинезийца Омаи, которого подобрал во Второй кругосветной экспедиции три года назад и привез в Англию. Затем Кук направился на север к Берингову проливу и побережью Чукотки.

Чукотское название мыса Сердце-Камень, Пыттэлгыянраквын, практично-описательное, переводится как «отдельный камень на конце вытянувшегося мыса». Название отражает знания о месте, которыми пользовались чукчи, когда ходили на рыбалку и на охоту. Гравюра же содержит информацию иного толка: в соответствии с инструкциями Кука под иллюстрациями приведены точные расчеты местоположения изображенного объекта. Кук умел определять расстояния и измерять объемы, а художник экспедиции, руководствуясь заметками Кука, делал гравюру на меди, выполненную с такой детальностью, что по изображениям на ней можно было ориентироваться на местности.

Виды северо-восточного побережья Сибири. Гравюра на меди. 1784 г.[240]

Тем не менее, у Кука возникли проблемы с определением местонахождения мыса Сердце-Камень. Он полагался на описания западных исследователей, побывавших в этом районе раньше, но они оказались неточными. По их мнению, гора в форме сердца должна быть там, где побережье поворачивает на юго-восток в сторону Берингова пролива. Голландец Витус Беринг назвал эту гору Сердце-Камень, когда прошел вдоль побережья Чукотки в качестве первого западного исследователя в 1724 году. Кук, когда его корабль прибыл в то же место примерно пятьдесят лет спустя, не нашел эту форму в виде сердца в горах. Позже выяснилось, что карты, которыми пользовался Кук, содержат ошибки. Гора, увиденная Берингом, находилась на много миль дальше к северу и востоку. Поэтому, когда Кук миновал мыс, он был дезориентирован. «Этот мыс состоит из множества высоких скал, и некоторые из них, возможно, имеют форму сердца», – написал он в дневнике[241]. Для перемещающегося вдоль побережья человека горы вдали постоянно меняют очертания. Нелегко быть уверенным в том, что ни одно из того, на что вы смотрели, не имеет формы сердца.

«Сердце-Камень» – странное название[242]. Использование образа сердца западными исследователями – не практично-описательное или научное, а эмоциональное и иррациональное. Тот факт, что название Сердце-Камень сегодня относится к мысу, не имеющему формы сердца, говорит о том, что западным морякам нужно было найти на бесконечном пустынном побережье признаки хоть чего-то человеческого. Сердце-Камень – это еще и образ мечты об объединении противоположностей. Гора – неподвижна, сердце – движется, живет. Гора стоит вечно – по крайней мере, в представлении проходящих мимо людей. Теплое сердце бьется, но через какое-то время останавливается и остывает. Звучит красиво: теплое и мягкое, но бренное сердце олицетворяет холодную и твердую, но вечную гору. Однако единство сердца и камня не продлилось. Витус Беринг открыл Сердце-Камень, а Джеймс Кук его потерял – сердце исчезло из гор.

* * *

История Ниты Какот Амундсен, Камиллы Карпендейл и Руала Амундсена – это история людей, которые искали любви, но столкнулись с обстоятельствами, изменить которые было не в их силах. На любовь к Ните и Камилле у Амундсена хватило времени. Тем не менее, он не выдержал тяжести проблем, с которыми боролся в середине 1920-х годов. Банкротство и денежные заботы, конфликты в семье и в сети его помощников, критика со стороны средств массовой информации и неудовлетворенные амбиции первооткрывателя привели к тому, что он снял с себя ответственность за двух девочек. Будь ситуация иной – был бы другой результат. Любовь редко бывает безусловной, даже если бесчисленные сентиментальные песни утверждают что-то другое. Это зависит от обстоятельств и конкретной ситуации. В 1924 году Амундсен был слишком подавлен, сокрушен – у него не осталось ни друзей, ни денег. И тогда он отослал девочек домой.

Сегодня чувства, которые испытывал Амундсен к девочкам, иногда называют «малой любовью». Она не может преодолеть все преграды и уязвима перед обстоятельствами и человеческими слабостями. Может быть, любовь Амундсена к девочкам была не больше этой, «малой» любви. Другие, эгоистичные, соображения в конечном итоге перевесили. Было что-то жестокое в том, как Амундсен отправил девочек обратно. Сделав это, он потерпел моральное поражение. Мы можем попытаться сопоставить это поражение с моментами искренней любви и единения Амундсена с девочками.

Сегодня это так же нелегко, как и тогда – даже для тех, у кого были веские основания винить Амундсена. В письме Чарли Карпендейла, которое он написал Амундсену после возвращения Камиллы и Ниты домой на мыс Дежнева, сквозят расстройство и разочарование тем, как Амундсен отослал девочек. Тем не менее, Карпендейл закончил письмо благодарностью «за все хорошее, что ты сделал для Камиллы»[243]. В конечном счете, возможно, только Камилла и Нита могли сказать, делал ли Амундсен все, что в его силах, или нет, и было ли им этого достаточно.

Про ответную любовь Камиллы и Ниты мало что известно. Доступные нам источники не сообщают об изменении их чувств к Амундсену. Девочки тосковали по Норвегии и старались поддерживать постоянную связь с оставшимися там близкими людьми: с друзьями из Ураниенборга, Элизой Вистинг, семьей Амундсена и самим Руалом. И в послевоенный период их письма и визиты в Норвегию продолжались. Кроме того, они, кажется, сохранили близкие отношения друг с другом, даже когда Нита больше не жила с семьей Карпендейл.

После того, как Нита и Камилла поселились в Британской Колумбии, упоминаний их в исторических источниках постепенно становилось все меньше и меньше. Конкретную информацию мы имеем лишь из Управления регистрации населения Канады. Обе женщины умерли в 1974 году: Нита – в городе Чейз к востоку от Ванкувера в возрасте 58 лет, Камилла – в Пауэлл-Ривер к северу от того же города в возрасте 65 лет[244].

* * *

После Ниты и Камиллы осталось несколько газетных статей и писем, несколько интересных фотографий, несколько минут фильма. Фотография Ниты сделана, когда она училась в Канадском колледже Назарянина, сразу после Второй мировой войны. Здесь ей чуть больше 30 лет. Это типичная студийная фотография – такие делали для выпускного вечера в школе или чтобы послать семье и друзьям. По информации из источников 1940-х годов Нита была ростом чуть больше полутора метров, черноволосая, с темно-карими глазами. Цвет ее кожи иногда описан как «светлый», иногда – как «темный». «Эскимос» – значится во всех ее документах[245].

В нижнем правом углу фотографии – приветствие неизвестному получателю открытки: «С любовью, Нита». Это один из немногих сохранившихся образцов (помимо черновиков из школы Болеруд) почерка Ниты. Такие подписи на фотографиях были одним из небольших любовных посланий из обычной жизни. Несколькими годами ранее Нита ездила на мыс Дежнева, встречалась с отцом и приглашала его переехать в Канаду. И любовная подпись на фото, и приглашение, сделанное Нитой отцу, сами по себе не так уж и важны, но с течением времени они приобретают все большее значение. В Уэлене Нита максимально, насколько могла, выразила свою любовь к отцу. Большинство из нас делает так лишь несколько раз в жизни – если вообще делает.

Нита Амундсен – выпускница колледжа. 1940-е годы[246]

Портретные фотографии студентов-выпускников показывают людей, вступающих в новую фазу своей жизни, устремленных в будущее и в то же время существующих сейчас, в той реальности, в которой было сделано фото. Мы же, рассматривая фотографию выпускницы колледжа Ниты сегодня, знаем, что на ней изображен человек, которого больше нет. В этом суть фотографии, по словам Ролана Барта[247], и особенно исторической фотографии – она всегда показывает нам людей такими, какими они были, а не такими, какие они есть. Потому что фотография – изображение прошлого; если можно так сказать, фотография указывает на смерть. В то же время она бывает невероятно реалистичной. Ролан Барт пишет красиво и расплывчато, пытаясь передать ощущение живого контакта между человеком на фотографии и зрителем:

«…фото исчезнувшего существа прикоснется ко мне так же, как находящиеся в пути лучи какой-нибудь звезды. С моим взглядом тело сфотографированной вещи связывает подобие пуповины. Свет, хоть и неосязаемый, представляется в данном случае телесным проводником, кожей, которую я разделяю с тем или с той, что сфотографирован[а]».[248]

Камилла Карпендейл во взрослом возрасте была стройной, среднего роста. Официальные документы описывают ее как черноволосую и кареглазую, но своей внешностью она не так выделялась в Британской Колумбии, как Нита[249]. «Национальность: англичанка», – написано в личных документах Камиллы. На фотографии ей около тридцати лет. Причина, по которой было сделано фото, неизвестна, но обстановка выглядит по-домашнему повседневной. Камилла в обычной одежде, смотрит прямо на фотографа.

Что это за взгляд! Про некоторые фотографии говорят: они смотрят на нас, а не мы на них. Эта фотография воспринимается так, будто Камилла смотрит на меня из прошлого, – я не знаю, как еще это можно описать. Я спрашиваю себя, что же она хочет сказать, и пытаюсь ответить: она стала взрослой женщиной. Камилла больше не та девочка, принадлежавшая Амундсену, о которой писали и которую показывали вместе с Нитой. Она больше не чья-то, она – сама по себе.

Камилла Карпендейл в возрасте около тридцати лет[250]

В то же время Камилла смотрит не на меня – я лишь сторонний наблюдатель того, что произошло в ее жизни. Она встретила взгляд другого человека – возможно, кого-то, кого она хорошо знала, но нам это неизвестно. И смотрит она на этого человека с любовью.

Благодарности

За вдумчивое чтение и помощь в работе с источниками автор благодарит Йоргена Алнэса, Астри Андресен, Асту Миткию Балто, Джона Р. Бокстоса, Тура Буманн-Ларсена, Хенрика Кристенсена, Яна Андерса Диесена, Гунхильд Й. Эклунд, Иво де Фигуэредо, Трюгве Рисера Гундерсена, Тома Гуннинга, Анну Фолке Хеннингсен, Хельге Йордхейма, Игоря Крупника, Харальда Остгаарда Лунда, Андерса Люсне, Гру Бьёрнеруд Му, Анну Нюгорд, Екатерину Пашевич, Эрлинга Сандму, Хенрика Смита, Трине Сивертсен, Мэри Р. Тахан и Виталия Ястремского.

Примечания

1

Фактическая информация о путешествии отца и маленькой девочки по побережью, а также о состоянии девочки взята из следующих источников: Harald Ulrik Sverdrup, Tre aar i isen med Maud – Med et tillæg om en slædereise rundt tsjuktsjerhalvøen. Oslo: Gyldendal, 1926 [Sverdrup 1926: 19 и далее] (в русском переводе: Харальд Ульрик Свердруп, Плавание на судне «Мод» в водах морей Лаптевых и Восточно-Сибирского. Л., 1930); Roald Amundsen, Mitt liv som polarforsker. Oslo: Gyldendal, 1927 [Amundsen 1927: 93–94] (в русском переводе: Амундсен, Руал. Моя жизнь. Южный полюс. М., 2019).

2

Пер. с английского А. Богомазова. – Прим. пер.

3

Фотография: Нита спит в каюте Амундсена, 1921 г. Неизв. фотограф. Национальная библиотека (НБ) NPRA 3030, архив фотографий Руала Амундсена.

4

Автор привязывает место рождения и первых лет жизни Ниты к современному поселку Нешкан на побережье Чукотского моря, основанному в середине 1950-х годов путем объединения мелких оленеводческих хозяйств. См. также Примечания в конце книги. – Прим. пер.

5

Сведения о том, что Какот происходит из Нешкана, можно найти в автобиографии художника А. А. Яковлева, см: Интернет-источник, URL: http://odynokiy.livejournal.com/2424786.html (дата публикации: 16.07.2016, дата обращения: 28.05.2018). Информация несколько сомнительна, поскольку в газетной статье за 1943 г. местечко Ванкарем, к западу от Нешкана, упоминалось как место рождения Ниты (см.: Toronto Star от 26.10.1943). Амундсен предположил в дневнике (запись от 19.02.1921), что мать Ниты умерла пятью годами ранее, то есть на первом году жизни Ниты.

6

Чукотское название мыса – Пыттэлгыянраквын («отдельный камень на конце вытянувшегося мыса»). Мыс был открыт в 1728 г. Витусом Берингом и по итогам его экспедиции был ошибочно назван Сердце-Камень: на самом деле форму сердца имел мыс, находившийся гораздо южнее. Позже Д. Кук закрепил это название на карте, хотя и высказывал сомнения в его правомерности.

7

Фотография: Мыс Сердце-Камень, весна 1921 г. Фотограф: Харальд Ульрик Свердруп [Sverdrup 1926: 216].

8

Информация о путешествии Камиллы вдоль побережья на «Мод» взята из «Дневника» Руала Амундсена. Ркп. 4 1546, 1920–21, запись от 19.04.1921. Частный архив, НБ.

9

Кадр с песчаной косой море у побережья Чукотки, 1,17'55" взят из «С „Мод“ через Северный Ледовитый океан». Национальная библиотека, DVD «Экспедиция Руала Амундсена на „Мод“ 1922–1925 гг.». Описания в частях 1 и 4 этой книги песчаных кос и лагун на северо-востоке Чукотки (в первую очередь, отрезок от Уэлена до Нешкана) основан на работе: Ruben Kosyan (red.), The Diversity of Russian Estuaries and Lagoons Exposed to Human Infuence. Springer, 2016 [Kosyan 2016: 47 и далее], а также на современных фотографиях, см.: Интернет-источник, URL: http://wikimapia.org/6814893/Uelen#/photo/5826383 (дата публикации: неизв., дата обращения: 09.04.2018) и Интернет-источник, URL: https://www.youtube.com/watch?v=wU4gQp9Tvg0 (дата публикации: 21.02.2017, дата обращения: 09.04.2018).

10

Финнмарк – до 2020 г. самая северная и самая крупная административно-территориальная единица (фюльке) Норвегии. 1 января 2020 г. объединена с фюльке Тромс, образовав фюльке Тромс-ог-Финнмарк со столицей Вадсё.

11

«Это вход…» – см.: Fridtjof Nansen, Over Grønland og Polhavet. Oslo, Aschehoug & Co 1932 [Nansen 1932: 82].

Описание экспедиции по Северо-Восточному проходу до января 1921 г. основано на следующих источниках: Roald Amundsen, Nordostpassagen. Kristiania: Gyldendalske boghandel, 1921 [Amundsen 1921] (в русском переводе: Амундсен Р. На корабле «Мод». Экспедиция вдоль Северного побережья Азии, М.-Л., 1929) или Северо-Восточный проход. Путешествие на «Мод» вдоль побережья Азии 1918–1920; дневники Амундсена 1920–1921 гг. [Amundsen 1920–21]; Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen. En biograf. Oslo: Cappelen Damm, 2011 [Bomann-Larsen 2011: 195 и далее] (в русском переводе: Буманн-Ларсен Т. Амундсен, серия: ЖЗЛ, М., 2005); Alexander Wisting, Roald Amundsen – Det største eventyret. En biograf. Oslo: Kagge, 2011 [Wisting 2011: 279 и далее].

12

Аргумент о стирании времени и пространства обсуждается Джеймсом Кэри в главе «Технология и идеология: вопрос о телеграфе» в книге «Коммуникация как культура: эссе о СМИ и обществе», см.: Carey J., Technology and ideology: The Case of the Telegraph // Communication as Culture: Essays on Media and Society. London, Routledge 1992 [Carey 1992: 207]. Представленное в книге значение телеграфа основывается на этой работе.

13

Фотография: Руал Амундсен смотрит на лед с «Мод», 17.07.1920. Неизв. фотограф. НБ, NPRA 2071, архив фотографий Руала Амундсена.

14

Старший брат Амундсена, Леон, родился в 1870 г. Окончил коммерческую гимназию, в 1892 г. переехал во Францию, где занимался торговлей вином. С 1902 г. вел все дела Руала, был, по сути, его личным поверенным. Руал порвал отношения с братом в 1924 г., после своего банкротства.

15

«Если бы я сам…» – письмо Руала Леону Амундсену [Bomann-Larsen 2011: 280–281].

16

«принесла жизнь в это царство смерти» – см. [Amundsen 1921: 192].

17

«позднюю смерть» – см. [Nansen 1932: 313].

18

Так у автора. Ранее говорилось, что Какот отправился на поиски работы и был принят на «Мод» в декабре 1920 г.

19

Описание жизни в яранге и традиционного образа жизни береговых чукчей основано на впечатлениях Харальда Ульрика Свердрупа в «Пребывании Х. У. Свердрупа среди чукчей» [Amundsen 1921]. Моменты описания традиционной жизни чукчей также взяты из романа Юрия Рытхэу «Магические числа» (1986); книги Джеймса Форсайта «История народов Сибири: североазиатская колония России» (см.: Forsyth J., A history of the peoples of Siberia: Russia’s north Asian colony. Cambridge: Cambridge University Press, 1992 [Forsyth 1992: 69 и далее]).

20

«…целые деревянные островки» – взято из: Kenn Harper, Give me my father’s body: The life of Minik, the New York eskimo. South Royalton: Steerforth Press, 2000 [Harper 2003: 3].

21

Описание того, как Нита поднялась на борт «Мод», основано на [Amundsen 1927: 93–94]; [Amundsen 1920–21, записи от 02.01 и 04.01.1921]; [Sverdrup 1926: 21–22].

22

Указание на экзему, оставившую раны на теле – см. [Amundsen 1927: 94].

23

Где же ребенок? – см. [Amundsen 1927: 94], здесь цитируется по русскому переводу [Амундсен 2019: 66–67].

24

«похоже, был счастлив избавиться от Ниты» – см. выпуск Evening World от 10 января 1922.

25

Фредрик Херман Гаде (1871–1943) – норвежский и американский адвокат и дипломат. Родился в Христиании (Осло) в семье американского консула, в 1888 г. уехал в США, где окончил юридический факультет Гарвардского университета и стал заниматься юридической практикой. После получения независимости Норвегии в 1905 г. был назначен консулом США в Чикаго. В 1910 г. вернулся в Норвегию, впоследствии работал в Бразилии. В 1911 г. Амундсен назвал гору на Земле Королевы Мод в Антарктиде в честь Алисы, дочери Фредрика, – Элис-Гейд.

26

«очень искренне» – см. выпуск Aftenposten от 09.19.1922.

27

Харальд Ульрик Свердруп (1888–1957) – норвежский ученый, океанограф, руководитель научных исследований на «Мод», впоследствии – директор Института океанографии имени Скриппса (США).

28

«…крошечную, испуганную…» – см. [Sverdrup 1926: 21]. Здесь цитируется по русскому изданию [Свердруп 1930: 16].

29

«У нее было…» – см. [Sverdrup 1926: 31]. Цит. по [Свердруп 1930: 16]. В этой книге использовано имя Нита Какот Амундсен, хотя в источниках чаще всего встречается Каконита. Причина в том, что, будучи взрослой, в публичных выступлениях она называла себя Нита Амундсен или Нита Какот Амундсен, пока не вышла замуж и не взяла фамилию Вайланкур. См., например, архивную карточку Ниты Амундсен, 1926, Алфавитный указатель иностранцев, прибывающих в Игл, Хайдер, Кетчикан, Ном и Скагуэй, Аляска, июнь 1906 – август 1946; Архивная серия M2016; Список: 1. Национальное управление архивов и документации, Вашингтон, округ Колумбия. См. также пункты пересечения границы между США и Канадой 1908–1935 гг., например, Пограничные записи, Список: T-15367, Библиотека и архивы Канады.

30

Описания взаимодействия между Нитой, Амундсеном и экипажем в то время, когда Нита была на борту «Мод», по большей части основаны на [Amundsen 1920–21, особенно записи от 1921: 21.02, 19.02, 20.02, 07.03, 20.03, 13.04, 19.04, 21.04, 25.04].

31

Фотография: Нита в одежде, которую ей сделали норвежцы. Неизв. фотограф, 1921. НБ, NPRA 3032, архив фотографий Руала Амундсена.

32

Фотография: Нита на палубе «Мод». Неизв. фотограф, 1921. НБ, NPRA3033, архив фотографий Руала Амундсена.

33

Фотография: Нита с шаром-пилотом. Неизв. фотограф, 15.05.1921. НБ, NPRA 2153, архив фотографий Руала Амундсена.

34

«Трогательно было…» – см. [Sverdrup 1926: 31]. Здесь цит. по [Свердруп 1930: 16].

35

«Она забавный маленький ребенок…» – см. [Amundsen 1920–21, запись от 21.01.1921].

36

«длинные черные волосы…» – см. книгу Руала Амундсена: Amundsen R., Nordvestpassagen. Beretning om Gjøa-ekspeditionen 1903–1907. Kristiania: H. Aschehoug & Co, 1907 [Amundsen 1907: 170]. В русском издании: Амундсен Р. Плавание Северо-Западным проходом на судне «Йоа». Л.: Издательство Главного Управления Северного Морского пути, 1935. Здесь цит. по русскому изданию [Амундсен 1935: 132].

37

Годфрид Хансен (1876–1937) – датский морской офицер и полярный исследователь, заместитель Руала Амундсена в экспедиции на «Йоа» с 1903 по 1906 г., выполнял также функции штурмана, астронома, геолога и фотографа. С 1919 по 1920 г. возглавлял экспедицию в Гренландию, финансируемую норвежским государством как часть экспедиции на «Мод», чтобы заложить спасательную базу для Руала Амундсена, на которую он должен был бы прибыть после достижения Северного полюса.

38

«Но что я должен сказать…» – см. книгу Годфрида Хансена «Экспедиция на „Йоа“ 1903–1906»: Hansen G., Gjøa-ekspeditionen 1903–1906. København: G.E.C. Gad, 1912 [Hansen 1912: 128–129]. Представление о западных колонизаторах не только как о повелителях, но и как об уязвимых людях, ищущих помощи у коренных народов, взято из: Linda Colley, Captives: Britain, Empire, and the World, 1600–1850. New York: Anchor Books, 2004.

39

«Заморыш» – см. [Amundsen 1920–21, запись от 27.02]. Борьба Какота с письмом и арифметикой описана в [Sverdrup 1926: 18 и далее]. Описание Какота также основывается на [Amundsen 1927: 93 и далее] и на книге Оскара Вистинга «16 лет с Руалем Амундсеном»: Wisting O., 16 år med Roald Amundsen. Oslo: Gyldendal 1930 [Wisting 1930: 181–182].

40

Фотография: Какот, Неизв. фотограф, 19.04.1921. НБ, NPRA2118, архив фотографий Руала Амундсена.

41

«Какот, действительно, казался мне каким-то грустным» – см. [Amundsen 1927: 103], здесь цитируется по русскому переводу [Амундсен 2019: 66].

42

Описания санной трассы вдоль Чукотки основаны на информации о географии и погодных условиях в [Wisting 1930: 71 и далее и 147 и далее] и [Sverdrup 1926: 189 и далее].

43

Описание общественной организации и истории чукотского народа взято из: Waldemar Bogoraz, The Chukchee. Vol. 11 part 3: Social Organization. Leiden (N.Y.): E.J. Brill, 1909, а также из [Forsyth 1992]. Сведения о торговцах на Чукотке в начале ХХ века взяты из [Forsyth 1992]; книги Игоря Крупника и Михаила Членова (Krupnik I., Chlenov M., Yupik Transitions: Change and Survival at Bering Strait, 1900–1960. Fairbanks, University of Alaska Press 2013), статьи Ивана Саблина (Sablin I., Transcultural Interactions and Elites in Late Pre-Soviet and Earl Soviet Chukotka, 1900–1931 // Social Evolution & History, Vol. 12 No. 1, March 2013, p. 115–148).

44

Чарли Карпендейл описан, в частности, в следующих норвежских источниках: Hanssen H., Gjennem isbaksen. Atten år med Roald Amundsen. Oslo: H. Aschehoug & Co, 1941 [Hanssen 1941: 143 и далее]; [Sverdrup 1926: 214–215]; [Wisting 1930: 108 и 117 и далее]. В источниках он также фигурирует под полными именами Кларендон Чарльз Карпендейл и Кларендон Колсон Карпендейл. Информация о его жизни взята с семейно-исторического веб-сайта семьи Карпендейл, URL: http://www.ocotilloroad.com/geneal/carpendale1.html (дата публикации неизв., дата обращения: 08.04.2018).

45

Сложная и изменчивая взаимосвязь между «креолизацией», «гибридностью» и другими концепциями мультикультурализма обсуждается в следующей книге: Charles Stewart (red.) Creolization: History, Ethnography, Theory. Walnut Creek (Ca.): Left Coast Press, 2007.

46

«компанию для дочери Какота» – см. [Amundsen 1927: 94]. Соглашение между Амундсеном и Карпендейлом также кратко упоминается в [Amundsen 1927: 95].

47

Оскар Адольф Вистинг (1871–1936) – норвежский полярный путешественник, соратник Амундсена в его экспедициях, один из лучших его друзей. Вместе с Амундсеном покорил Южный полюс, на шхуне «Мод» выполнял функции врача, затем принимал участие в организованном Амундсеном перелете через Северный полюс на дирижабле «Норвегия». В 1930 г. опубликовал книгу «Шестнадцать лет с Руалом Амундсеном» (норв. 16 aar med Roald Amundsen).

48

«Карпендейл женился на туземке…» – см. [Wisting 1930: 117].

49

«милая девочка…» – см. [Amundsen 1920–21, запись от 19.04]. Об употреблении терминов «полукровка» и «чистокровный» см., в частности, выпуски Minneapolis Sunday Tribune от 08.01.1922 и New York Herald от 10.01.1922.

50

Две фотографии Камиллы Карпендейл на «Мод». Неизв. фотограф, 1921. НБ, NPRA 3035 и NPRA 3036, архив фотографий Руала Амундсена.

51

«По его выражению лица…» – см. «Дух кино» Белы Балаша в: Bela Balasz: Early Film Theory. New York: Berghahn Books, 2010 [Balasz 2010: 103].

52

Ссылки на Камиллу в дневнике см. в [Amundsen 1920–21, особенно записи от 19.04, 21.04, 25.04, 10.05, 14.05].

53

Описание Ниты как активной и Камиллы как пассивной основано на [Amundsen 1920–21, запись от 19.04].

54

«появилась дочь» – см. письмо от 30 июля 1921 от Фредрика Хермана Гаде Руалу Амундсену. Ркп. Nor 2 (127), Библиотека Хоутона, Гарвардский университет.

55

«я думаю дать…» – это цитата из неидентифицированного письма, приводится в [Bomann-Larsen 2011: 304].

56

Тур Буманн-Ларсен (р. в 1951) – норвежский писатель и художник. На русском языке в серии «Жизнь замечательных людей» опубликована его книга «Амундсен» (М.: Молодая гвардия, 2005).

57

Психологическое объяснение удочерения Ниты Тур Буманн-Ларсен представил так: «эта была реакция на уровне чувств, привязанность к определенному человеку» см. [Bomann-Larsen 2011: 296; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 147]. В последней биографии Амундсена Александр Вистинг объясняет аналогичным образом, см. [Wisting 2011: 365].

58

«Он очень обиделся…» – см. [Amundsen 1907: 129–130]. Здесь цит. по русскому изданию [Амундсен 1935: 181]. Это главный источник планов Амундсена о переселении инуитов. Планы также были описаны в [Hansen 1912: 115].

59

Эпизод с фотографиями англо-бурской войны упоминается в [Amundsen 1907: 204]. История о том, как норвежцы напугали Талурнакто (которого Хелмер Хансен называет Далонакто), что из него могут сделать чучело, взята из [Hanssen 1941: 48–49].

60

«С первой же минуты Манни завоевал сердца всех» – см. [Amundsen 1907: 215]. Здесь цит. по русскому изданию [Амундсен 1935: 360].

61

Безымянный остров был в 1826 г. назван экспедицией Джона Франклина именем Джона Гершеля, известного английского ученого, друга Франклина.

62

«Для всех нас было тяжелым…» – см. [Amundsen 1907: 286]. Здесь цит. по русскому изданию [Амундсен 1935: 454].

63

Утверждения о том, что инуит по имени Люк Икуаллак, должно быть, был биологическим сыном Амундсена, зачатым во время экспедиции на «Йоа» в 1903–1906 гг., появились в канадском документальном фильме «Ослепляющее море» (The Blinding Sea) режиссера Джорджа Томбса. Однако тесты ДНК, проведенные в сотрудничестве TV2 и музея «Фрам», не обнаружили никакой родственной связи, см. URL: https://www.tv2.no/a/3692744/ (дата публикации: 27.01.2012, дата обращения: 08.04.2018). Что касается экспедиции на «Мод» в 1918–1921 гг., в архивных материалах нет сведений о сексуальных контактах норвежцев с туземцами.

64

Ник Ваал (имя при рождении – Каролина Швейгор Николаусен) (1905–1960) – норвежский психиатр, «мать норвежской детской и подростковой психиатрии», член норвежско-датской и немецкой психологических ассоциаций, участник норвежского Сопротивления в годы Второй мировой войны.

65

«Все мы, у кого есть дети…» – эта цитата Ник Ваал взята из: Rudberg M., Dydige, sterke, lykkelige barn: Ideer om barneoppdragelse i borgerlig tradisjon. Oslo: Universitetsforlaget, 1983 [Rudberg 1983: 209]. Изложение исторических идеалов буржуазного воспитания детей основано на книге Рудберг.

66

«Я палюбил её…», «Я очинь люблю её, а ана миня», «Каконита – мая малинькая приемная дочь…» – см. [Amundsen 1920–21, записи от 20.02, 25.05 и 20.03]. Отношения между Какот и Пеппеао описаны в [Amundsen 1920–21, записи от 19.02, 20.02, 27.02, 22.03].

67

Описание пути от «Мод» в Ном и условий перехода через Берингов пролив по большей части основано на [Amundsen 1920–21, записи за период 27.05–30.05.1921].

68

Мыс открыт во время экспедиции Семена Дежнева в 1648 г. Был назван Восточным и нанесен на карту в 1778 г. английским мореплавателем Джеймсом Куком. Шведский полярный исследователь Эрик Норденшёльд в 1879 г. обогнул мыс во время своего плавания Северо-Восточным проходом и предложил назвать его мысом Дежнева – по имени первооткрывателя. В канун 250-летия открытия мыса его предложение было принято: по ходатайству Русского географического общества мыс Восточный в 1898 г. был переименован.

69

Феодальное государство на территории современной Ганы (Западная Африка), существовавшее с конца XVII по XIX век.

70

Arthur Japin, The two hearts of Kwasi Boachi. London: Vintage, 2001.

71

«Путешественник всегда» – см. Arthur Japin, The two hearts of Kwasi Boachi. London: Vintage, 2001 [Japin 2001: 49].

72

Перевод Д. Солдатовой.

73

«Я жил в маленьком иглу…» – см. [Harper 2000: 19]; «Помимо безнадежности и одиночества…» – см. [Harper 2000: 34]. Описание жизни Миника в этой главе, в главах «Ураниенборг» и «Нита, Какот» основано на биографии Харпера, которая, в свою очередь, базируется на первоисточниках. Самым важным из них является приписываемый Минику текст, который был напечатан в приложении к журналу San Francisco Examiner от 09.05.1909.

74

«Потом моя мама села передо мной»; «Мне было так жаль…» – цит. по: Tine Bryld, I den bedste mening. København: Gyldendal, 2010 [Bryld 2010: 25 и 26]. Описание жизни Хелены в этой главе, в главах «Ураниенборг» и «Нита, Какот» основано на кратком автобиографическом тексте в [Bryld 2010] и на книге: Helene Thiesen, For fid og god opførsel – vidnesbyrd fra et eksperiment. Milik publishing, 2011.

75

«…У меня нет радостных воспоминаний…» – см. [Bryld 2010: 28]. «Я попала…» – см. [Thiesen 2011: 40].

76

Гора Рёйехудет расположена между населенными пунктами Каутокейно и Квэнангсботн, фюльке Тромс-ог-Финнмарк в Северной Норвегии.

77

Ларвик – коммуна и одноименный город (административный центр коммуны) на юго-востоке Норвегии.

78

«Однажды в гости пришла…» – см. Ailo Gaup, Min mor på vidda // Knut Johansen (red.) I min mors hus: tretten sønner forteller. Oslo: Pax Forlag, 1989 [Gaup 1989: 30]. Изложение жизни Гаупа в данной главе, в главах «Ураниенборг» и «Нита, Какот» основано на этом тексте.

79

«Я должен был быть здесь…» – см. [Gaup 1989: 32].

80

«я должен был называть» – см. [Gaup 1989: 3 и далее].

81

Северный Калотт – часть заполярной Фенноскандии, район исторического расселения саамов. Иногда его отождествляют с Лапландией. Регион не имеет четких границ, его контуры на карте напоминают головной убор с округлым верхом (фр. calotte) – отсюда, по одной из версий, и произошло его название.

82

«Я – стружка…» – см. Ailo Gaup, I Stallos natt. Oslo: Gyldendal, 2012 [Gaup 2012: 21].

83

«…Его Величество сможет…» – цитата Колумба взята в: Nayan Chanda, Bound Together: How Traders, Preachers, Adventurers and Warriors Shaped Globalization. New Haven: Yale University Press, 2008 [Chanda 2008: 209]. О женщине-инуитке и ее ребенке из Лабрадора см. Bernadette Andrea, The Violence of Transnationalism and Indigenous Women’s Resistance. The SSEMW Blog, 27.02.2017, URL.: http://ssemw.org/blog/andrea/ (дата публикации: 27.02.2017, дата обращения: 11.04.2018). Представление о связи между глобализацией и миграцией основано на: David Held et al., Global Transformations: Politics, Economics and Culture. Cambridge: Polity Press, 1999 [Held 1999: 283 и далее]. Информация об истории переселения в США, Австралию и Канаду, в основном, взята из: Margaret D. Jacobs, A Generation Removed: The Fostering and Adoption of Indigenous Children in the Postwar World. Lincoln: University of Nebraska Press, 2014. Также использовался центральный государственный отчет о жестоком обращении с переселенными детьми аборигенов, Интернет-источник, URL: http://www.humanrights.gov.au/publications/bringing-them-home-report-1997 (дата публикации: 1997, дата обращения: 09.04.2018).

84

Речь идет о диснеевском мультфильме «Покахонтас» (1995), рассказывающем о любви дочери вождя индейской племени и бледнолицего золотоискателя.

85

Фотография: Две чукотских девочки. Неизв. фотограф, 1921. НБ, SURA 348, архив фотографий Руала Амундсена.

86

Описание путешествия на «Виктории» из Нома в Сиэтл основано на [Amundsen 1920–21, записи за период 16.06–05.07.1921].

87

Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944) – итальянский писатель и поэт, основатель футуризма, автор «Манифеста футуризма», опубликованного в 1909 г.

88

«Время и Пространство…» – цитата из манифеста футуризма Филиппо Томмазо Маринетти, см. Rett kopi dokumenterer fremtiden: Manifest. Oslo, Rett Kopi 2007, p. 9. Здесь приводится по статье из «Википедии», URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Манифест_футуризма (дата обращения: 25.08.2021). Эпизоды о повышении скорости транспорта и сокращении времени и пространства основаны на обширных культурных и технологических исторических исследованиях. См., в частности: Stephen Kern, The Culture of Time and Space 1880–1918. Cambridge: Harvard University Press, 1983; Wolfgang Schivelbusch, The Railway Journey: The Industrialization of Time and Space in the Nineteenth Century. Oakland: University of California Press, 2014.

89

«Оби маи дамы…» – см. [Amundsen 1920–21, запись от 03.07.1921]. Прибытие «Виктории» в Сиэтл описывается в [Amundsen 1920–21, запись от 04.07.1921]; выпуск Aftenposten от 27.07.1921; выпуск Great Falls Tribune от 05.07.1921.

90

«Бесновалася улица, полная гула» – цитата из стихотворения Ш. Бодлера «Промелькнувшей» (A une passante): Walter Benjamin, On Some Motifs in Baudelaire // Illuminations: Essays and Refections. New York: Schocken Books, 2007, p. 168. Здесь приводится в пер. В. Брюсова. Обсуждение количества как явления во многом основано на тексте В. Бенджамина.

91

Неподвижное изображение толпы на пирсе в Сиэтле: см. фильм «Экспедиция Руала Амундсена на Северный полюс в первые зимние месяцы» 6'33''. DVD-версия издана НБ.

92

«Гавань была заполнена…» – см. [Harper 2000: 173–174].

93

Фотография: Амундсен с чукотскими девочками на набережной, Сиэтл 1921. Неизв. фотограф. Изобр. № 1983.10.2160, Историко-промышленный музей, Сиэтл; Коллекция фотографий Историко-промышленного музея, PEMCO Коллекция Вебстера и Стивенса.

94

Первые дни Ниты и Камиллы в Сиэтле описываются в выпуске Seattle Star от 06.07.1921 и в письме Руала Леону Амундсену от 14.07.1921. НБ, Собр. писем 812:1, папка «Руал Амундсен Леону Амундсену 1913–23».

95

«Сегодня Каконита и Камилла…» – см. выпуск Seattle Times от 25.12.1921.

96

Две фотографии Ниты и Камиллы в «Зоопарке Вудленд» Сиэтла взяты из Историко-промышленного музея Сиэтла: NEG# 83.10.10, 978.5 og NEG# 83.10.10, 975.

97

Факсимиле и цитата «…она шла рядом…» – см. выпуск Seattle Star от 06.06.1921.

98

«она живет в танце…» – цитата из неидентифицированного письма, приводится в [Bomann-Larsen 2011: 311; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 154].

99

«Мне было любопытно посмотреть…» и «…бросилась к нему…» – см.: Ludv. Saxe, Hos Roald Amundsen i Seattle // Streiftog i den vide verden. Journalistiske øyeblikksbilder. Oslo: Halvorsen & Larsen forlag, 1949 [Saxe 1949: 191].

100

Описание сети Амундсена в Сиэтле основано на [Wisting 2011: 373 и далее]; [Bomann-Larsen 2011: 307 и далее; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 172 и далее].

101

Фотография: Хокон Хаммер, Камилла, Нита и неизвестный ребенок. Неизв. фотограф, 1921. НБ, NPRA 3137, архив фотографий Руала Амундсена.

102

Фотография: Руал Амундсен, Хокон Хаммер и неизв. мужчина. НБ, NPRA 3111, архив фотографий Руала Амундсена.

103

«Г-жа В…» – см. [Bomann-Larsen 2011: 376].

104

Странная история о рождественском подарке – см. Odd Arnesen Roald Amundsen som han var. Oslo: Gyldendal, 1946 [Arnesen 1946: 165]. Опровержение Элизы Вистинг приводится в том числе и в [Bomann-Larsen 2011: 312; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 175].

105

«Амундсен совершенно поседел…» – см. выпуск Aftenposten от 27.07.1921.

106

«Мне нимного…» – письмо Руала от 23.8.1921 Леону Амундсену. НБ, Собр. писем 812:1, папка «Руал Амундсен Леону Амундсену 1913–23».

107

«Нита любит Бетта-паппу…» – см. [Bomann-Larsen 2011: 304].

108

«Этот движущийся ящик…» – см. [Schivelbusch 2014: 70].

109

«Когда мы путешествовали…» – см. Abraham Ulrikab, The Diary of Abraham Ulrikab: Text and Context, red. Hartmut Lutz. Ottawa: University of Ottawa Press, 2005 [Ulrikab 2005: 33–34].

110

Информация о феномене «сиротских поездов» взята в: Andrea Warren The Orphan Train // Washington Post, Интернет-источник, URL: http:// www.washingtonpost.com/wp-srv/national/horizon/nov98/orphan.htm (дата публикации: 1998, дата обращения: 09.04.2018).

111

Описание жизни детей на улицах Нью-Йорка на рубеже прошлого века основаны на: Russell Freedman, Immigrant Kids, New York: Puffn Books/ Penguin, 1995. Описание отеля «Пенсильвания» в 1920-х годах основано на описании архитектурного бюро отеля «McKim, Mead and White», см. Интернет-источник, URL: https://www.hotelpenn.com/wp-content/uploads/2016/06/architectural_forum.pdf (дата публикации: неизв., дата обращения: 11.04.2018).

112

Прибытие Ниты и Камиллы в отель «Пенсильвания» было описано в выпусках New York Herald и New York Tribune от 10.01.1922. В остальном описание того, как газеты освещали пребывание в Нью-Йорке, основано на следующих выпусках: Seattle Star от 26.01.1922; Great Falls Tribun от 17.01.1922; Nordisk Tidende от 12.01.1922; New York Herald от 11.01, 12.01 и 13.01.1922; New York Tribune от 10.01.1922; Boston Sunday Post от 29.01.1922.

113

«Для Какониты и Камиллы этот шторм…» – см. выпуск Great Falls Tribune от 17.01.1922.

114

«Маленькие девочки в Нью-Йорке» – интервью Гаде газете Aftenposten от 25.01.1922.

115

Руал Амундсен описал большое внимание, уделяемое двум девочкам в Нью-Йорке, в письме, датированном 14 марта 1922 – от Руала Амундсена Дону Педро Кристоферсену. НБ, Ркп. фол.1934b.

116

Разделы, посвященные колониальным выставкам, в первую очередь основаны на: Robert Rydell, All the World’s a Fair: Visions of Empire at American International Expositions, 1876–1916, Chicago: University Press, 1984; Rikke Andreassen, Anne Folke Henningsen, Menneskeudstilling: Fremvisninger av eksotiske mennesker i Zoologisk have og Tivoli, København: Tiderne Skifter, 2011. «Негритянская деревня» на юбилейной выставке во Фрогнере описана в: Espen Ytreberg, En forsvunnet by: Jubileumsutstillingen på Frogner 1914. Oslo: Forlaget Press, 2014.

117

«То, что я был выставлен…» – см.: Victor Cornelins, Fra St. Croix til Nakskov. Et livs eventyr fortalt av fhv. viceskoleinspektør V. Cornelins, Nakskov. Frimodts Forlag, Odense, 1977 [Cornelins 1977: 26]. Изложение истории Корнелинса основано на этой автобиографии.

118

«…когда я гуляю…» – см.: Cathrine Baglo, Pa ville veger? Levende utstillinger av samer i Europa og Amerika. Doktorgradsavhandling, Universitetet i Tromsø, 2011 [Baglo 2011: 288–289].

119

Фотография Ниты, Камиллы и Амундсена, смотрящих на фотографа, на обзорной площадке в Нью-Йорке. Неизв. фотограф и происхождение. Ранее опубликовано: https://i.pics.livejournal.com/odynokiy/14027220/1757732/1757732_original.jpg (дата публикации: неизв., дата обращения: 11.04.2018). С правообладателями этой и других фотографий, опубликованных на сайте: livejournal/com/odynokiy, были предприняты попытки связаться, но выяснить обстоятельства, связанные с публикацией, не удалось.

120

Фотография всех троих, не смотрящих на фотографа. Неизв. фотограф, 1922. НБ, NPRA 3056, архив фотографий Руала Амундсена.

121

Ураниенборг – усадьба Амундсена, которую он построил в 1908 г. на берегу Буннефьорда и назвал в честь улицы в Кристиании, где находился дом его родителей и где он вырос.

122

Описание планов полета Амундсена основано на интервью, которое он дал газете The Watchman and Southron от 14.01.1922.

123

В январе 1922 г. Амундсен совершил краткую полу-анонимную поездку в Вашингтон под одним из своих имен – Энгельбрегта Гравнинга.

124

«Конечно, Амундсен с тяжелым сердцем…» – см. Aftenposten от 25.01.1922.

125

«А почему я должен…» – см. New York Tribune от 14.01.1922.

126

Описание прибытия девочек в Кристианию на «Ставангерфьорде» основано на следующих газетных статьях: Social-Demokraten от 27.01.1922; Dagbladet от 26.01.1922; Tidens Tegn от 26.01.1922, Aftenposten от 26.01.1922. Цитата «…впечатление, будто…» взята из последней газеты.

127

«Каконита всегда…» – неидент. Письмо, взято из: [Wisting 2011: 377].

128

Домашнее крещение Ниты и Камиллы было внесено и прокомментировано в ежегодном журнале № 3, стр. 70, приход в Несоддене. SAO/A-10013/l/la/L0003, церковные книги, Государственный архив.

129

История восьми инуитов, выставленных в зоопарке Хагенбека в Гамбурге, рассказывается в [Ulrikab 2005].

130

«Если бы я послал их…» – см. Seattle Star от 06.07.1921.

131

«Попроси всех, чтобы они прежде всего были добры с ними» – письмо Руала Леону Амундсену, датировано 27.12.1921. НБ, Собр. писем 812:1, папка «Руал Амундсен Леону Амундсену 1913–23».

132

Факсимиле с рисунком Ниты и Камиллы, а также цитата «…это ее отец попросил…» – взяты из Tidens Tegn от 26.01.1922.

133

Правовые положения, которые имели наибольшее значение для отношений Амундсена с Камиллой и Нитой: Закон о народной школе (1889 г.), Закон о грудных детях (1905 г.) и Закон об уходе за детьми (1915 г.). Изложение этих законов и их применение основано на: Astri Andresen, Hender små: Bortsetting av barn i Norge 1900–1950. Bergen: Fagbokforlaget, 2006 [Andresen 2006: 27 и далее].

134

Оппергор – коммуна в губернии Акерсхус.

135

Квены – малочисленный финно-угорский народ, проживающий на севере Норвегии, в фюльке Тромс-ог-Финнмарк.

136

«…Каконита, вероятно…» – см. Aftenposten от 26.01.1922.

137

«Затем они должны…» – см. Tidens Tegn от 26.01.1922.

138

«Выбор за ними» – см. New York Tribune от 15.01.1922.

139

Фотография: Ураниенборг Руала Амундсена, вид с моря. Фотограф: Андерс Беер Вильсе, 07.03.1909. НБ, NPRA 9982, Архив фотографий Руала Амундсена.

140

Описание повседневной жизни Камиллы и Ниты в Ураниенборге частично основано на неопубликованной тетради Ивара Свенсена «Камилла и Каконита. Руал Амундсен как отец семьи». Тетрадь из Консультационной службы в Оппегорде, 1982 г. Свенсен, в свою очередь, основывался на устных рассказах об этих девочках из района Свартскуг и на беседах с двумя их сверстницами – Эльзой Касперсен и Ранди Нессем. Информация также взята из пересказов лекций взрослой Ниты, см.: Nordisk Tidende от 31.08.1944.

141

Кадр 50'03" (крупный план Ниты) – см.: Roald Amundsen, A/S Fotorama, 1954. Национальная библиотека. Получено из последовательности кадров, записанных в Нью-Йорке, январь 1922 г. Временной код относится к оцифрованной версии НБ.

142

Кадр 1'09" (девочки и собака), кадр 1'40" (крупный план Камиллы) и кадр 2'10" (девочки выстроились в линию) – см. фильм Fra Roald Amundsens Kristianiabesøk, снятом Bio-Film Compani, 1922. НБ. Временные коды относятся к оцифрованной версии НБ.

143

«мог играть с ней часами» – см. Fort Lauderdale News от 18.06.1925.

144

«написали из дома…» – письмо Мальфреда Амундсена Леону Амундсену от 23.09.1923. НБ, Собр. писем 812: 2j, папка «Семейные письма 1917–1924, Незарегистр. семейные письма. Йенс (Тонни) Амундсен».

145

Фотография Ниты, Камиллы и неизв. ребенка. Неизв. фотограф, 1921–1924. НБ, NPRA 3053, Архив фотографий Руала Амундсена.

146

«в школе они – первые ученицы» – см. письмо Руала Амундсена Леону Амундсену [Bomann-Larsen 2011: 347; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 194].

147

Семь тетрадей для письма и математики (три – Ниты, четыре – Камиллы) находятся в собственности музея в Фолло (незарегистрированы). Цитаты и факсимиле взяты из этих тетрадей.

148

«Прощение…» – см. [Gaup 1989: 32].

149

Отсылка к закону Янте (дат., норв. Janteloven) – устойчивому выражению для объяснения скандинавского склада ума. Датско-норвежский писатель Аксель Сандемус в романе «Беглец пересекает свой след» (1933), действие которого происходит в вымышленном городе Янте, сформулировал свод правил, согласно которому общество не признает права своих членов на индивидуальность.

150

«Я не считала…» – см. [Thiesen 2011: 158].

151

«Это различие…» – см. [Cornelins 1977: 125].

152

От стигма (др. – греч. Στίγμα – знак, клеймо, татуировка, пятно, отметина) – негативная ассоциация человека с чем-либо позорным, непрестижным, отталкивающим.

153

«чем-то меньшим, чем человек» – см.: Erving Goffman, Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. London: Penguin, 1990 [Goffman 1990: s. 15].

154

«…отношения между…»; «А Каконита, младшая…» – см. Aftenposten от 09.10.1922.

155

«Каконита – центр вечеринки…» – см. Trenton Evening Times от 13.01.1922.

156

Франц Омар Фанон (1925–1961) – психоаналитик, философ, общественный деятель, теоретик и идеолог революционной борьбы за деколонизацию.

157

О пронзительном и парадоксальном ощущении жизни – см.: Frantz Fanon, Black skin, white masks. NY: Grove Press, 2008 [Fanon 2008: 90].

158

Фотография Ниты, Камиллы, Амундсена и двух собак. Неизв. фотограф, 1922–1924. НБ, SURA246, архив фотографий Руала Амундсена.

159

«Было весело увидеть старых знакомых» – см. Руал Амундсен, «XI. Дневник с „Мод“». Ркп.8* 1196, 1922–23, запись от 29.06.1922. Частный архив, Национальная библиотека.

160

О мнении биографов Амундсена о том, что его проекты стали более рискованными, см. [Wisting 2011: 383–384]; [Bomann-Larsen 2011: 328; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 186]. Описание воздушной экспедиции Амундсена в Уэйнрайт основано на этих источниках.

161

«Все мои наилучшие…» – см. письмо Руала Амундсена Кристине Беннетт [Bomann-Larsen 2011: 336; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 188].

162

«Как паживают…» – см. письмо Руала Амундсена Леону Амундсену от 28.12.1922. НБ, Собр. писем 812, папка «Руал Амундсен Леону Амундсену 1913–23».

163

Пять писем Камиллы и Ниты Руалу Амундсену находятся в НБ, Собр. писем 812:1. В связи с работой над этой книгой НБ каталогизировала эти письма и другие материалы в рубриках «Письма от Какониты Амундсен (1916–1974)» и «Письма от Камиллы Карпендейл (1909–1974)».

164

Описание премьеры фильма в кинотеатре «Виктория Кинематограф» основано на статьях: Dagbladet от 26.01.1923; Aftenposten от 25.01.1923; Tidens Tegn от 25.01.1923 и 26.01.1923. Кроме того, были использованы следующие источники: программный буклет фильма «Экспедиция Руала Амундсена на Северный полюс в первые зимние месяцы», НБ, Киноархив NL-28; Ян Андерс Диесен, «К Северному полюсу с самолетом и пленочной камерой», буклет для «Экспедиции Руала Амундсена на „Мод“ 1922–1925 гг.». DVD, Осло, НБ, 2013.

165

близко и живо показывали зрителям неизведанные уголки мира – см.: Tom Gunning, Before Documentary: Early Nonfction Film and the ‘View’ Aesthetic // Uncharted Territory: Essays on Early Nonfction Film, Daan Hertogs, Nico de Klerk (red.). Amsterdam: Stichting Nederlands Filmmuseum, 1997, p. 64. Описание этнографических фильмов также основано на следующих исследованиях: Alison Griffths, Wondrous Difference: Cinema, Anthropology, and Turn-of-the-Century Visual Culture. New York: Columbia University Press, 2002; Gunnar Iversen, Med Amundsen på ekspedisjon // Virkelighetsbilder: Norsk dokumentarflm gjennom hundre år, Sara Brinch, Gunnar Iversen (red.). Oslo: Universitetsforlaget, 2001; Fatimah Tobing Rony, The Third Eye: Race, Cinema, and Ethnographic Spectacle. Durham: Duke University Press, 1996.

166

«могли на какое-то время порадоваться…» – см. Tidens Tegn от 26.01.1923.

167

О медиапланировании братьев Амундсен см.: Espen Ytreberg, The 1911 South Pole conquest as historical media event and media ensemble // Media History, V. 20, № 2, 2014.

168

Кадры: Какот, идущий по палубе – 4'16", представление Какота – 2'45"–2'54", представление семьи Карпендейл – 14'50"–15'16" взяты из фильма «Экспедиция Руала Амундсена на Северный полюс в первые зимние месяцы», Reidar Lund / Bio-Film Compani, 1923. НБ. Временные коды относятся к версии DVD НБ.

169

Термин «визуальное возмездие» взято из: Paula Amad, Visual Riposte: Looking Back at the Return of the Gaze as Postcolonial Theory’s Gift to Film Studies // Cinema Journal, V. 52 № 3, 2013, pp. 49–74.

170

«папа Карпендейл»; «Передай привет от меня Какоту», НБ, Собр. писем 812:1, «Письма Какониты Амундсен (1916–1974)» и «Письма Камиллы Карпендейл (1909–1974)».

171

История про Ниту и ямку пересказывается в [Svensen 1982: 6].

172

«Теперь, когда я был беспомощен…» – см. [Amundsen 1927: 110].

173

Описание финансовых проблем Амундсена и личного банкротства в этой главе основано на [Bomann-Larsen 2011: 345 и далее; в русском переводе: Буманн-Ларсен 2005: 198 и далее]; [Wisting 2011: 393 и далее].

174

Описание пребывания в Хиллерёде основано на подробном ежегодном отчете школы «Школа и дом М. Мёрк в 1924 году», архив школы Марии Мёрк. Годовой отчет, помимо прочего, содержит описание организации обучения по всем предметам, информацию о схемах оплаты, списки классов с указанием родов занятий родителей, школьные экскурсии и общественные мероприятия. Подробности учебного плана взяты из текста Гудрун Мёрч, который был напечатан в годовом отчете за 1924 г. на стр. 6 и далее: «Датское преподавание в подготовительной и средней школе». Продолжительность пребывания и оплата за обучение для Ниты и Камиллы указаны в протоколе «Плата за обучение» за 1923–1924 гг., который также находится в школьном архиве.

175

Анна-Мари Мёрк (1861–1944) – датский педагог; известна своими новациями в области обучения детей. В 1895 г. совместно с сестрой открыла собственную школу для девочек, число учащихся в которой постепенно выросло с 70 до 400. С начала 1900-х годов в школу стали принимать и мальчиков. Мари Мёрк руководила школой со дня ее основания и до 1930 г. Школа существует и по сей день.

176

Эта традиция сохранилась в школе до настоящего времени.

177

Тетрадь, о которой идет речь, и из которой воспроизведена иллюстрация, содержит текст на первой странице «Hans Tofte F. Hertz 'boghandel Hillerød», без страницы и без даты. Незарегистр., музей в Фолло.

178

«…самый позорный…» – см. [Amundsen 1927: 102].

179

«таким свободным…» – см. [Wisting 2011: 415]. Для этой цитаты нет точной ссылки; вероятно, она взята из частных архивов семьи Вистинг.

180

Прощание Камиллы и Ниты с Норвегией обсуждалось, в частности, в выпусках Stavanger Aftenblad от 10.12.1924; Aftenposten от 05.12.1924.

181

«приемлемым переездом» – письмо Руала Амундсена адвокату Эйнару Нансену от 19.11.1924. НБ, Собр. писем 483, папка Ркп. фол. IVb: «Документы Александра Нансена, касающиеся Руала Амундсена».

182

Мнение Харальда Ульрика Свердрупа об ограниченности способностей чукчей см. [Sverdrup 1926: 22]. В русском издании [Амундсен 1935: 17].

183

«…нежелании поддерживать…» – цитата управляющего школой-интернатом Ф. Л. Ландмарка, см. [Andresen 2006: 41].

184

Биографы Амундсена называют разные причины возвращения Ниты и Камиллы. Буман-Ларсен подчеркивает разрыв с Леоном и конфликты из-за собственности [Bomann-Larsen 2011: 364–365; в русском переводе Буманн-Ларсен 2005: 200–203]. Он также ссылается на эксперимент как обоснование. Но Вистинг его отвергает, вместо этого он подчеркивает эмоциональную связь между Нитой и Амундсеном [Wisting 2011: 365] и банкротство [там же: 415].

185

Амундсен ссылается на плохой финансовое положение как на причину возвращения девочек в письме от 03.02.1928 Дону Педро Кристоферсену. Норвежский полярный институт, биографический архив Руала Амундсена, папка «Амундсен, Руал и Дон Педро Кристоферсен».

186

«…Мне так одиноко»; «Это тоже был эксперимент»; «Я бы хотел» – см. Tidens Tegn от 20.09.1924.

187

Об «истерии предтечи» см. Peter Sloterdijk, In the World Interior of Capital: For a Philosophical Theory of Globalization. Cambridge: Polity 2014, p. 107.

188

«Когда я приземляюсь…» – см. Hans Ulrich Gumbrecht, In 1926: Living at the edge of time. Cambridge: Harvard University Press, 1997, p. 404.

189

«…никто не в силах описать…» – см. [Amundsen 1907: 10–11]. Здесь цит. по русскому изданию [Амундсен 1935: 13–14].

190

Сведения о том, что Камилле было наказано всегда быть рядом с Нитой, есть в письме Чарли Карпендейла Руалу Амундсену от 20 июля, год неизв. – вероятно, 1926. НБ, Собр. писем 480A, папка «Письма Руалу Амундсену, от него и о нем, незарегистрированная переписка 5: апрель 1926 – июль 1926».

191

Исторические сведения о миграции в межвоенный период взяты из [Held 1999: 289 и далее].

192

«двум маленьким девочкам…» – см. письмо Нильса Волля генеральному консулу Хансу Фау от 11.02.1925, архив Амундсена в музее в Фолло.

193

«Эта ночь…»; «И, наконец, он…» – см. William Saroyan, Places Where I’ve Done Time. New York: Praeger Publishers, 1972, pp. 140 и 169.

194

Следующие письма составляют основу описания американских этапов обратного пути девочек: письмо Нильса Волля генеральному консулу Хансу Фау от 11.02.1925, архив Амундсена в музее в Фолло; письмо «Восточно-азиатской компании» Воллю от 07.01.1925; письмо «Восточно-азиатской компании» судоходной компании «У. Вильгельмсен» от 28.01; письмо компании «У. Вильгельмсен» Густаву Амундсену от 30.01; письмо Волля Фау от 31.01; письмо Ханса Фау Нильсу Воллю от 06.02; письмо Фау Руалу Амундсену от 06.02; письмо Фау Руалу Амундсену от 24.02; письмо Волля Руалу Амундсену от 30.07.1926. Все письма взяты из НБ, Собр. писем 480A, папка «Письма Руалу Амундсену, от него и о нем, незарегистрированная переписка 5: апрель 1926 – июль 1926». Дополнительная информация взята из Tipton Daily Tribune от 07.04.1925; The Sentinel от 17.06.1925.

195

Фотография Ниты, Камиллы и трех неизвестных мужчин, предположительно из Сиэтла. Неизв. фотограф, 1924. НБ, NPRA 3054, архив фотографий Руала Амундсена.

196

Tidens Tegn – норвежская ежедневная газета, выходившая в Осло с 1910 по 1941 г.

197

Фотография Ниты, Камиллы и Эрлинга Бергендала. Неизв. фотограф, 1924. НБ, NPRA 3055, архив фотографий Руала Амундсена.

198

Описание «воображаемого национального сообщества» и великой «одновременности» основано на: Benedict Anderson Imagined Communities: Refections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1991, pp. 23–24.

199

Бенедикт Ричард О’Горман Андерсон (1936–2015) – британский социолог и политолог, автор известной книги «Воображаемые сообщества».

200

«Маленькая Нита не так уж…»; «Если кто-то из вас…» – см. Tidens Tegn от 30.11.1925.

201

Попытка связаться с экипажем «Мод» упоминается в переписке из личного архива семьи Вистинг [Wisting 2011: 417].

202

В Примечаниях автора к данной книге нет ссылки на это письмо – возможно, оно не сохранилось. Но Кристенсен очевидно отвечала на какое-то письмо Волля, а не просто сообщала ему сведения о девочках.

203

«Они были такими милыми…» – письмо Катинки Кристенсен Нильсу Воллю от 10.05.1926. НБ, Собр. писем 480A, папка «Письма Руалу Амундсену, от него и о нем, незарегистрированная переписка 5: апрель 1926 – июль 1926». Источники противоречивы, когда речь идет о путешествии Камиллы и Ниты на запад Аляски. Кристенсен утверждает, что капитан Джон Бэкленд (в некоторых местах он фигурирует как Юхан Баклунд) хотел доставить девочек до крайней западной точки, мыса Принца Уэльского, а дальше предоставить их самим себе. Кларк Гарбер знал Кристенсен и, похоже, помогал приютить девочек в районе мыса Принца Уэльского. Он утверждает, что девочки были доставлены из Нома в Тин-Сити капитаном Уитлэмом. Однако некоторые сведения у Гарбера неверны, и поэтому описание основано в первую очередь на сведениях Кристенсен.

204

«…когда-нибудь вернуться…» – см. Clark Garber, Atanak, the White Eskimo: A True Story of Alaska (p. 278) в Папке 7, вст. 3, документы Кларка М. Гарбера, Университет Аляски в Фэрбенксе.

205

«На этой голой земле…» – см. Knud Rasmussen, Across Arctic America: Narrative of the Fifth Thule Expedition. Fairbanks: University of Alaska Press, 1999, p. 360.

206

Кнуд Йохан Виктор Расмуссен (1879–1933) – датский этнограф, полярный исследователь; провел девять экспедиций в Гренландию и одну – на острова Канадского Арктического архипелага. Обладатель золотой медали основателей Британского Королевского географического общества.

207

Описание географии и климата горного массива на мысе Дежнева основано на [Rasmussen 1999: 360 и далее]; [Sverdrup 1926] и на современных видеоматериалах, см., в частности, URL: http://wikimapia.org/1798802/Cape-Dezhnev#/photo/1848828 (дата публикации: неизв., дата обращения: 16.04.2018); https://www.youtube.com/watch?v=KQE6MiZTnMs (дата публикации: 07.11.2011, дата обращения: 16.04.2018).

208

«Я не думала…» – см. Tidens Tegn от 30.11.1925.

209

«Камилла сказала…» и «Это самый милый ребенок…» – см. письмо Чарли Карпендейла Руалу Амундсену от 20.07, предп. 1926. НБ, Собр. писем 480A, папка «Письма Руалу Амундсену, от него и о нем, незарегистрированная переписка 5: апрель 1926 – июль 1926».

210

Информация об эмиграции семьи Карпендейл с Чукотки и иммиграции на Аляску летом 1926 г. взята из «Списка или манифеста иностранных пассажиров для Соединенных Штатов» для корабля S/S Patterson в Национальном архиве в Вашингтоне, округ Колумбия; «Списки пассажиров и экипажей судов, прибывающих в Кетчикан, Аляска», название группы записей; «Записи Службы иммиграции и натурализации, 1787–2004 гг.»; Номер группы записей: 85.

211

Контакты семьи Брауэр и хозяев для Ниты и Камиллы были упомянуты в Seattle Times от 26.04.1927.

212

«Ей было очень хорошо…» – см. Aftenposten от 17.10.1933.

213

По поводу утверждения о том, что Амундсен регулярно отправлял деньги Ните на протяжении всей своей жизни, см. Nordisk Tidende от 07.11.1933.

214

«Я полностью потерял…» – см. Seattle Times от 26.04.1927. По словам Кларка Гарбера, Амундсен также запрашивал информацию о девочках, когда был на Аляске в 1926 году, см.: Clark Garber, Atanak, the White Eskimo: A True Story of Alaska (p. 278) в Папке 7, вст. 3, документы Кларка М. Гарбера, Университет Аляски в Фэрбенксе.

215

В газетной статье и факсимиле об Амундсене и девочках в Пулсбо не хватает идентификации. Скорее всего, речь идет о статье в Seattle Star. Факсимиле взято с веб-сайта с неполной информацией и различной практикой создания и удаления. По состоянию на 28.05.2018, похоже, удалено: https://odynokiy.livejournal.com/tag/дочь%20Кагота.

216

Подробное обсуждение нерешенных обстоятельств смерти Амундсена см. Кристенсен М. Амундсен. Точка невозврата. Как исчез великий полярник? М.: Паулсен, 2018.

217

О времени в Пулсбо и проблемах Ниты как лица без гражданства описано в Aftenposten от 29.01.1932 и 17.10.1933; Nordisk Tidende от 07.11.1933.

218

Предупреждения властей США о депортации Ниты обсуждались в Nordisk Tidende от 07.11.1933.

219

Брак Камиллы и проживание семьи Карпендейл в Суррее указаны в свидетельстве о браке Камиллы и Олава Амундсена в журнале «Статистика естественного движения населения Британской Колумбии», «Регистрации брака» с 017114 по 017534, GR-2962, Vol. 400. Проживание Ниты Амундсен и Леонарда Вайланкура в Камлупсе указано в списках избирателей: «Канадские списки избирателей, федеральные выборы 1935–1980 гг», R1003-6-3-E (RG113-B), Библиотека и архивы Канады. Сведения о проживании и отношениях семьи Карпендейл, включая близкие отношения Ниты с Камиллой и другими членами семьи Карпендейл на протяжении всей ее жизни, основываются также на личном общении с сибирским краеведом Виталием Ястремским, который поддерживает контакты с потомками семьи Карпендейл.

220

Информация об интеграции семьи Карпендейл в сообщество долины Фрейзер взята из статей в местной газете The Surrey Leader, например, от 08.11.1933, 04.08.1937 и 05.07.1952.

221

Сведения о долине Фрейзер в то время, когда там обосновалась семья Карпендейл, взяты из Интернет-источника, URL: http://surreyhistory.ca/development.html (дата публикации: неизв., дата обращения: 16.04.2018).

222

Пролив в Тихом океане между материком (штат Вашингтон, США) и островом Ванкувер (провинция Британская Колумбия, Канада).

223

Устная или письменная информация для этой книги не была получена от потомков Камиллы и Ниты по нескольким причинам. Во-первых, на некоторых из них в прошлом давили писатели и режиссеры, которые, по словам Ястремского, вели себя негативно и несерьезно. Эта книга в том числе о западных людях, которые пренебрежительно относились к коренным народам, и было бы неправильно, если бы автор невольно повторил грехи предков. Во-вторых, полное описание жизненного пути Ниты и Камиллы, как большой биографии, выходит за рамки книги, которая концентрируется на их жизни в межвоенный период, когда она определялась Амундсеном.

224

Семейная фотография: Пангая, Камилла и Джим Маккей, взята с сайта, URL: https://odynokiy.livejournal.com/1807199.html (дата публикации: 12.11.2014, дата обращения: 16.04.2018). Биографические сведения о Пангае Тонаник взяты с сайта, URL: http://www.ocotilloroad.com/geneal/tonanik1.html (дата публикации: неизв., дата обращения: 08.04.2018). На этом сайте и в некоторых других контекстах она появляется под именем Пунг-И. Судя по всему, это искажение изначального чукотского имени. В некоторых источниках это имя написано как Пангья, кроме того, Панг(а)ья было распространенным женским именем на Чукотке в начале ХХ в., по словам регионального эксперта Игоря Крупника (личное сообщение).

225

Письма от Камиллы и Ниты упоминаются в Tidens Tegn от 30.11.1925; [Svensen 1982: 8–9].

226

«Как у вас у всех дела в Хортене?» – письмо от Камиллы Элизе Вистинг [Wisting 2011: 417].

227

Информация о том, что Элиза Вистинг встречалась с Нитой и Камиллой в США в 1948 г., взята из [Wisting 2011: 538].

228

«…по прошествии четырех лет…» – см. Nordisk Tidende от 31.08.1944.

229

«Где мой отец?» – см. [Harper 2000: 166–167].

230

«Я не был уверен…»; «Однажды я набрался смелости…» – см. [Gaup 1989: 39–40 и 44].

231

«Мама присела передо мной на корточки…» – см. [Bryld 2010: 29].

232

О работе Какота на «Мод» см. [Wisting 1930: 182]. Прощание Какота с «Мод» описано в [Sverdrup 1926: 175 и далее]; [Wisting 1930: 182 и далее].

233

«Какот, возможно, устал…» – см. Odd Dahl, Trollmann og rundbrenner. Oslo: Gyldendal, 1981, p. 85.

234

«…она боялась…» – письмо Чарли Карпендейла Руалу Амундсену от 20.07, предп. 1926. НБ, Собр. писем 480A, папка «Письма Руалу Амундсену, от него и о нем, незарегистрированная переписка 5: апрель 1926 – июль 1926». Информация о том, что Какот получил письмо от Оскара Вистинга, также содержится в письме Карпендейла Амундсену.

235

Письмо Какота Вистингу обсуждается в Nordisk Tidende от 07.11.1933.

236

Связь литературной ассоциации с американскими индейцами в Канадском колледже Назарянина в Ред-Дир упоминается в ежегодном отчете колледжа за один из тех лет, когда Нита там училась: «Портал 1945», Библиотечный архив Университета Амвросия.

237

Лекционная деятельность Ниты обсуждалась в Drumheller Mail от 18.04.1946; Nordisk Tidende от 31.08.1944; Glenboro Western Prairie Gazette от 10.07.1947. Информация о том, что Нита планировала обучать коренных жителей Аляски, взята из последней газеты.

238

Путешествие Ниты в Уэлен упоминалось в «Советской Чукотке» от 17.11.1992. Женщину, которая упоминается как свидетель, звали Раиса Владимировна. Описание Уэлена в 1920-е годы основано на [Rasmussen 1999: 365 и далее]; [Sverdrup 1926: 203]. В качестве дополнения использованы последние фото– и видеоматериалы. См., например: https://www.youtube.com/watch?v=FmrpO5eykzk (дата публикации: 23.10.2016, дата обращения: 09.04.2018); https://www.lensculture.com/projects/413530-sea-hunters-of-chukotka-inchoun (дата публикации: неизв., дата обращения: 09.04.2018).

239

Фотография Уэлена – вид с горы на мысе Дежнева – собрание «Бумаги Чарльза С. Хэмлина», UAF-1964-74-169, Архивы Университета Аляски в Фэрбенксе.

240

Медная гравюра «Виды побережья Азии» Томаса Боуэна для John Moore’s New and Complete Collection of Voyages (drawn 1784/5) after measurements from Voyages by James Cook 1728–79.

241

«Этот мыс состоит из…» – см.: James Cook, The Journals of Captain James Cook on his Voyages of Discovery: Volume II Part One: The Voyage of The Resolution and Discovery 1776–1780, red. J. C. Beaglehole. London: Cambridge University Press, 1967, p. 429.

242

О происхождении названия мыса Сердце-Камень см. Мельников А. В. Географические названия Дальнего Востока России: Топонимический словарь: Около 1000 единиц. – Благовещенск: Интерра-Плюс (Interra+), 2009, стр. 55. О чукотском названии этого мыса см. Леонтьев В. В., Новикова К. А. Топонимический словарь Северо-Востока СССР; науч. редакция Г. А. Меновщикова, Магадан: Кн. изд-во, 1989, стр. 319.

243

«за все хорошее…» – см. письмо Чарли Карпендейла Руалу Амундсену от 20.07, предп. 1926. НБ, Собр. писем 480A, папка «Письма Руалу Амундсену, от него и о нем, незарегистрированная переписка 5: апрель 1926 – июль 1926».

244

Свидетельства о смерти Ниты и Камиллы хранятся в архивах Британской Колумбии: № 74-09-015255 и № 74-09-017806.

245

Описание внешности Ниты см. в Nordisk Tidende от 31.08.1944.

246

Фотография Ниты: https://odynokiy.livejournal.com/842800.html (дата публикации: 12.11.2014, дата обращения: 16.04.2018).

247

Ролан Барт (1915–1980) – французский философ, литературовед, теоретик фотографии.

248

«…фото исчезнувшего существа…» – см. Ролан Барт. «Camera lucida. Комментарий к фотографии», пер. с фр., послесловие и комментарии М. Рыклина, М., 1997. Стр. 45.

249

Личная информация и описание внешности взрослых Ниты и Камиллы взята из официальных документов, подготовленных для пересечения ими границы между Канадой и США. Что касается Ниты, то документы для четырех пересечений границы хранятся в Национальном архиве, Вашингтон, округ Колумбия; Заявления о прибытии иностранцев в Блейн, Вашингтон, 1924–1956; наименование группы записей: «Записи Службы иммиграции и натурализации, 1787–2004 гг.», номер группы записей: 85; Серийный номер: A4107 (на две переправы в 1947 г.); 2675039 (на два переезда в 1949 г.); Том: 001. Личная информация о ней собрана из этих документов, а также из пограничных переходов из Соединенных Штатов в Канаду: Библиотека и архивы Канады; 1908–1935 гг. Пограничные въезды, Том: Т-15367 (для одного перехода в 1934 г.), Том: Т-15389 (для одного перехода в 1929 г.). В случае Камиллы, в Национальном архиве в Вашингтоне, округ Колумбия, имеется информация о двух пересечениях границы с 1934 по 1937 г. (в последнем записано «Национальность: англичанка»); «Заявления о прибытии иностранцев в Сиэтл, округ Вашингтон» NAI: 2953576; наименование группы записей: «Записи Службы иммиграции и натурализации, 1787–2004 годы»; номер группы записи: 85; Серийный номер: A4107; Том: 001.

250

Фотография Камиллы: https://odynokiy.livejournal.com/1221592. html (дата публикации: 25.03.2015, дата обращения: 16.04.2018).

Content

Эспен Итреберг
Сердце-Камень
История о Ните Какот Амундсен, Камилле Карпендейл и Руале Амундсене

«Наполеон полярных стран»

Пролог Семейная фотография

Часть 1 Передача под ответственность

Мыс Сердце-Камень

Амундсен

Нита

Камилла

Каумалло, Талурнакто, Тоннич, Маниратча

Часть 2 Переезд

Миник, Хелена и Айло

Мыс Дежнева, Ном, Сиэтл

Сиэтл

Нью-Йорк

Часть 3 Воспитание

Кристиания

Ураниенборг

Уэйнрайт, Ном, Ураниенборг

Виктория, мыс Дежнева

Хиллерёд, Хортен, Ураниенборг

Часть 4 Возвращение

Кристиания, Сан-Франциско, Сиэтл, Ном, Тин-Сити, мыс Дежнева

Мыс Дежнева, Ном, Пулсбо, Долина Фрейзер

Нита, Какот

Эпилог Сердце, камень

Благодарности

Примечания