Грейс Келли

Грейс Келли. Жизнь, рассказанная ею самой

© Павлищева Н., перевод с англ., 2012

© ООО «Яуза-пресс», 2012

* * *

Придется взяться за перо и бумагу…

Из великолепной троицы – Каролины, Альбера и Стефании – Ренье больше занимался воспитанием сына, когда тот подрос, а дочерей баловал. Об Альбере все говорят как об ответственном, серьезном и одновременно очень доброжелательном юноше, прекрасном наследнике престола. Дочерей ругают за избалованность и вседозволенность. Считается, что в первом заслуга Ренье, во втором – вина моя, будто я не учила Альбера ответственности, а Ренье не потакал Каролине и особенно Стефании. Где в этом мире справедливость?! Приходится признавать, что присутствует не всегда. Что делать? Как «что»? Жить дальше!

Когда-то, когда Стефания была маленькой, я в сердцах укорила ее, что она меня не слушается. Дочь внимательно посмотрела и вдруг ехидненько поинтересовалась, всегда ли я слушалась свою маму.

– Конечно! Уж я-то слушалась всегда, – ответила я с чистой совестью, потому что о непослушании Ма Келли невозможно было даже подумать. – Уж я-то была послушной…

– Да? А бабушка сказала, что если бы ты ее слушала, то не натворила бы в жизни столько глупостей.

Я с трудом проглотила вставший в горле ком.

– Это она тебе сказала?

– Нет. Но я слышала. А какие ты натворила глупости, мама?

– Подрастешь, расскажу. Видишь, к чему приводит непослушание…

Я зря пыталась перевести разговор на педагогические проблемы, моя младшая дочь никогда за словом в карман не лезла. Глаза немедленно прищурились снова, и последовал еще один каверзный вопрос, после которого я поняла, что Стефанию оставлять рядом с бабушкой крайне опасно, она все слышит и все запоминает, а Ма Келли не всегда думает, что говорит рядом с ребенком. Подозреваю, что моя мама вообще не считает детей способными реагировать на взрослые слова, кроме тех, что произнесены приказным или нравоучительным тоном.

– Да? А тетя Берта сказала, что если бы ты слушалась, то вообще ничего путного не достигла бы, как тетя Бетти.

– Кто такая тетя Берта?

Господи, чего еще она набралась?! Я представила себе картину: Стефания играет с куклами в сторонке, делая вид, что поглощена игрушечными проблемами, но ушки на макушке, а Ма Келли, привыкшая к тому, что я молча возилась, не задавая лишних вопросов и не вмешиваясь в беседу взрослых, откровенно делится своими вовсе не предназначенными для слуха моей дочери откровениями. Стефания – не я, она если услышала, то запомнила, а если запомнила, то неудобные вопросы обязательно задаст.

– Не знаю, – беззаботно пожала плечами дочь, не желая отвлекаться на личность какой-то там тети Берты. – А чего ты путного достигла?

– Я стала лучшей актрисой года, получила высшую награду – «Оскара».

Зря расслабилась, стараясь поднять в глазах дочери свой почти упавший авторитет, последовал новый каверзный вопрос:

– Потому что не слушалась?

– Потому что много работала!

Я уже почти проклинала себя за то, что завела разговор о послушании. С детьми нельзя быть нечестными, своей правдивостью они легко могут загнать в тупик любого взрослого. Если только он не предпочтет огрызнуться: «Не твоего ума дело!» Я никогда не огрызалась, а потому в тупике бывала часто.

Однажды попробовала огрызнуться еще в разговоре с Каролиной. Ее реакцией была насмешка:

– Просто ты не знаешь, что ответить.

И это у четырехлетнего ребенка!

Мы учим детей и сами учимся (или не учимся) у них.

Стефания почесала переносицу и вдруг объявила:

– Неправда. Линн тоже много работает, но ей не дали никакого «Оскара»!

На всякий случай я не стала уточнять, кто такая Линн.

– «Оскар» – награда для тех, кто создает кино. Чтобы сделать хорошее кино, кроме трудолюбия, нужно иметь еще и талант.

И снова дочь показала, что не так уж плохо разбирается в жизни, несмотря на свой совсем небольшой возраст:

– Папа говорил, что ты талантливая.

Слава богу, хоть папа оказался на высоте. За это следовало отблагодарить.

– Папа тоже талантливый.

В ответ новый перл:

– Нет, он сказал, что он бездарь по сравнению с тобой.

– Только в создании кино! Зато он прекрасно разбирается в другом, в чем я ничего не смыслю. Папа очень талантливый и совершенно замечательный.

На этом дискуссия закончилась, потому что дочь была согласна. Дальше разговор перешел на менее опасные темы вроде предстоящей поездки в горы, чтобы покататься на лыжах и санках.

Действительно, что было бы, не слушайся я родителей с самого начала, как сестры, или наоборот, слушайся их во всем и всегда?

Одно знаю точно – я ни за что не стала бы супругой Ренье, то есть принцессой Монако и матерью вот именно этих троих сокровищ. И муж был бы, и дети, но только другие. А вот «Оскара» не было бы наверняка, как и актерской карьеры.

Так хорошо или нет, что не во всем слушалась своих строгих родителей и что, вообще-то, слушалась?

У Каролины никак не получалось поговорить с отцом. Трудно ожидать от девочки-подростка моего спокойствия, да и Каролина совсем другая. Ренье раздражался, злился, кричал, все заканчивалось обидами, слезами и полным непониманием.

Они нашли выход – Каролина стала писать отцу письма!

Это замечательный выход, потому что за письменным столом, как и во время своих любимых занятий, Ренье совсем иной. К тому же он прекрасно владеет эпистолярным жанром, более талантливого автора многостраничных посланий найти трудно. Переписка значительно улучшила положение дел, а о взаимопонимании и говорить нечего.

У меня не получается разговор со Стефанией. Нет, я не злюсь и не кричу, хотя Стефания не всегда сдержанна. Но она не слышит меня. Слушает, вернее, делает вид, что слушает, но не слышит. Хороший способ «спорить» – молча кивать, словно поддакивая, но при этом не воспринимать ни слова. Легче, когда дочь не кивает, а возражает, дергает плечом, фыркает, грубит, тогда я хотя бы вижу ее реакцию. Но Стефания научилась помалкивать, кто-то подсказал. Такая тактика помогает избежать открытых споров и ссор, дочь молча кивает и делает все по-своему.

Как к ней пробиться? Как объяснить, что я вовсе не желаю ограничивать ее свободу, просто свобода и вседозволенность – не одно и то же.

Пришла мысль попробовать написать. Проблема в том, что переписку с отцом Каролина начала сама, а поскольку инициатива была ее, читала все письма Ренье. Будет ли Стефания читать мои? Сомневаюсь. Пробежит глазами несколько первых строк и бросит в сторону. К тому же я не Ренье, у меня таланта к эпистолярному жанру не замечено.

Значит, нужно попытаться найти такой стиль изложения, чтобы девочка заинтересовалась.

Вот я и подумала, что, прежде чем писать дочери, нужно привести в порядок собственные мысли. Что я могу сказать Стефании, которая ищет свой путь в жизни? Чему могу ее научить я? Приводить себя в пример нельзя, не потому что плохая, а потому что далеко не все, что было в жизни со мной и не все в моем собственном опыте, может быть приведено в качестве примера для юной девушки.

Если Стефании честно рассказать, как в детстве ее маму просто не замечали собственные родители или как ни во что не ставили мои успехи, не повлияет ли это на ее отношение к бабушке? Хотя Ма Келли уже все равно, она примирилась с миром, уйдя в полусонное «растительное» состояние. Бегство от жизни? Наверное. Мама привыкла, что все в окружающем мире происходит по ее воле и с ее благословения, она точно знала, что правильно, а что нет, как поступить в том или ином случае, что сказать и даже подумать. Она чувствовала ответственность за своих детей и воспитывала нас так, чтобы никто не мог сказать, что Ма Келли «недоработала».

Кажется, надо попробовать хоть раз в жизни открыть глаза и посмотреть на семью Келли без розовых или зеленых, как в «Волшебнике из страны Оз», очков. Собственно, цветные очки я давно сняла, но вот глаза открыть до сих пор боюсь. Что толку снимать цветные стеклышки, если глаза зажмурены?

Набрать воздуха побольше и… словно в холодную воду с разбега.

Итак, семья Келли без прикрас.

Если почитать сотни написанных обо мне статей и множество выпущенных биографий, покажется: свадьба с Ренье поделила мою жизнь пополам. До нее я была просто актрисой, пусть и с «Оскаром», просто американкой, пусть и дочерью состоятельных родителей, просто женщиной, пусть и красивой. После я вдруг превратилась из Золушки в принцессу в прямом и переносном смысле этого слова. Получила немыслимое количество всяких титулов, несметные богатства короны (?) и стала одной из красивейших женщин теперь уже Европы.

Не буду сейчас размышлять о том, откуда вдруг взялась красота за несколько дней, если ее не было раньше, и о богатстве тоже не буду, потому что давным-давно жила на собственные средства, а титулы мало что прибавляют человеку, если он пуст сам по себе. А вот подумать о делении стоило бы. Свадьба и впрямь поделила мою жизнь на «до» и «после».

«До» я действительно была стопроцентной американкой, воспитанной американскими родителями в американском духе, умеющей взять себя в руки и добиться желаемого, загнав скромность в дальний угол души и закрыв там на большой-большой замок. Горжусь, что ради этого никогда не становилась наглой и не торговала собой, но упорства и настырности мне всегда хватало. Я была (и остаюсь) Келли до мозга костей.

А стала Гримальди? Нет, не стала. Я стала женой любимого человека, которого в тот момент практически не знала, родила обожаемых детей, сделала все, чтобы маленькое государство, которое мы с Ренье возглавляем, процветало, постаралась наладить отношения со всеми монегасками. Но в душе я осталась Келли.

Что такое «Келли»?

Сначала обо мне самой.

Стефания могла бы сказать, что прекрасно знает о матери все, что только можно знать. С одной стороны, это верно, потому что мельчайший факт наших с Ренье биографий выведан, обсужден и растиражирован, а уж с того времени, как мы стали мужем и женой, и вовсе каждый чих и вздох занесен в регистрационную книгу.

Но ведь, кроме поступков, есть еще мысли, а в свою голову я не допускала никого даже в детстве. Стоит ли допускать сейчас? Я и не допускаю, безусловно, из всего написанного будет отобрано только то, что можно и нужно позволить прочитать. Именно поэтому спешу, прикрываясь головной болью, как ширмой, чтобы никто не сунул любопытный нос в записи.

Нет, это вовсе не потому, что не доверяю близким или пытаюсь солгать им, я должна сначала сама разобраться, что в моей жизни получилось так, а что не так и что или кто тому виной. Это тем более важно, когда у детей уже своя взрослая жизнь и они начинают повторять мои ошибки (удивительно, ведь воспитаны иначе, неужели не в воспитании дело, а в натуре?), а у меня самой поменялись приоритеты, я пытаюсь создать для себя новую, наполненную другими, чем прежде, заботами.

А еще… я не уверена, что моя дочь интересуется нашими с Ренье биографиями. Сейчас модно не принимать всерьез «стариков», даже если эти старики еще молоды.

Я раз и навсегда запретила себе и всем, кто со мной общается, обсуждать и осуждать Келли. Келли – это святое, это неприкосновенно. Почему? Не знаю, это как основа мирозданья, стоит поколебать один кирпичик, может обрушиться само здание.

Я родилась и сложилась как человек в стенах «крепости» под названием «образцовая семья Келли», а то, что в результате пошла своим путем и тем более позволила идти таковым своим собственным детям, скорее результат недогляда со стороны моих родителей. Так, может, неплохо, что меня не замечали, что я была «лишним» ребенком в семье?

Какой прогресс – не прошло и полувека, как я сама себе (пусть шепотом и только в личных записях) разрешила покритиковать Келли! Еще через полвека рискну сказать об этом вслух.

Нет, я не права, это не критика, а попытки понять, что именно в отношении ко мне родителей и сестер пошло на пользу, а что нет. Разобраться нужно, чтобы осознать, что из моего собственного отношения к своим детям помогает им, а что мешает. Благородная цель или попытка оправдать критику? Боюсь, что велика примесь второго. Выпорхнув много лет назад из семьи, я все еще завишу от нее морально, все еще боюсь, что отец подслушает мои мысли и мои робкие попытки хотя бы подумать: «Папа, ты не прав!» Отца давно нет на свете, но я все равно равняюсь на его строгую (и не всегда справедливую) оценку. Но лучше так, чем не спрашивать с себя совсем.

Чего я больше всего боюсь? Нет, не того, что Стефания станет относиться к Ма Келли или к Пегги иначе, ей почти наплевать, а того, к чему меня приведет эта честность в разговоре с самой собой.

Разговаривать с собой трудней всего, потому что быть до конца честной не получается. Себя всегда стремишься оправдать. Да, я поступила не очень хорошо, совершила ошибку или даже небольшую подлость, но ведь это не из злых побуждений! Так получилось… хотела как лучше… не ожидала… в душе-то я хорошая… и подлость эта – вовсе не подлость, а всего лишь маленькая подлючесть, крошечная такая гадость… А если результат получился удручающий, так я же не ожидала…

Стало даже интересно – словно наблюдаешь за собой со стороны. Сумею ли я сама с собой поговорить честно, даже зная, что этого никто не увидит и не прочтет? Если только так… А потом кое-что выписать или суммировать для Стефании. Правильно, ей ни к чему знать все не только о Ма Келли, но и собственной матери тоже.

Почему я стала актрисой? Да потому, что иначе не стала бы никем вообще! Дело не в актерском даровании, я была таковой задолго до Академии актерского мастерства и своих первых ролей на большой сцене или в кино. Этой актерской технике меня научили в Нью-Йорке и Голливуде, а играть приходилось всегда, с самых малых лет.

Чтобы понять это, нужно знать нашу семью – Келли.

Сейчас модно писать мемуары. Наверное, их было модно писать всегда, каждый, кто доживал до определенного возраста и встречался в своей жизни с интересными людьми, считал необходимым рассказать об этом человечеству. Это правильно, я тоже встречалась со многими интересными людьми, но ведь, описывая эти встречи, сначала пришлось бы рассказать о себе самой. Моя биография и без меня подробно расписана по месяцам, кажется, упомянуты даже дни недели, когда я впервые сделала первый шаг (хотя кому об этом вспоминать, мои родители вряд ли зафиксировали в памяти столь неприметное для них событие, я же не Пегги или Келл) или когда снялась для первой рекламы.

Это либо давно известно, либо вовсе не интересно.

Другое дело – биография моего отца. Мне очень хотелось бы написать ее, я обожала и обожаю своего папочку, которого, к сожалению, мы уже потеряли. Ничто, никакое его предвзятое ко мне отношение, никакие нелюбовь и равнодушие не могут ослабить эту любовь. Я Келли, и этим все сказано. Я могла поменять имя, фамилию, гражданство, изменить свой статус, вкусы, даже внешность, но я не могла отказаться от двух вещей – от своей веры (я добрая католичка, и никто в этом не может усомниться!) и от любви к папе.

Даже если он сам не считал меня в полном смысле своей дочерью (не физически, а по духу, поскольку в его глазах я была «слабачкой»), то я все равно полностью его дочь.

Поэтому если я и решусь написать мемуары, то это будет история жизни и успеха (но никак не ошибок!) моего отца, и разве только в качестве приложения – коротко моя собственная биография, как иллюстрация, чего может достичь тот, кого воспитал ТАКОЙ отец.

Я много лет категорически пресекала любые попытки обсудить и тем более осудить принципы семьи Келли, даже сама с собой никогда не осуждала. Сейчас готова (но только для себя!) попытаться понять, что же такое получила и чего недополучила от отца, чего мне не хватало, что мешало и что было обидным.

Это маленькая ложь, потому что я всю жизнь знала, чего мне не хватает, что мешает и что очень обидно. Невнимание со стороны отца. Это все. Остальное просто вытекало из этого невнимания.

Я для папы не существовала, была почти пустым стулом, на который можно сесть, не заметив лежащего котенка. Но я никогда не винила в этом самого папу, всегда только себя, ведь я не оправдывала его надежд, не была настоящей Келли. Вот Пегги и Келл – другое дело.

Джон Брендон Келли, которого все звали Джеком, был образцовым американцем. Если бы кому-то пришло в голову поставить статую настоящего американца и сопроводить ее соответствующей надписью, следовало бы лепить фигуру с моего отца и в описании привести его биографию.

Джек Келли на 90 % сделал себя сам. Остальные 10 – всего лишь физическая плоть, которую он получил при рождении. Плоть, которая могла стать ничем, могла превратиться в гениального писателя, как его брат Джордж Келли, но стала Джеком Келли, пожалуй, одним из самых заметных людей Филадельфии первой половины ХХ века.

Интересно, что в нашем представлении папа существовал всегда отдельно даже от собственной семьи – родителей и братьев. Джек Келли сам по себе, он всегда сам. Сам решал, что ему нужно, чего хочет добиться и как поступить. Мы обожали братьев отца – добродушного толстяка дядюшку Уолтера, у которого для нас всегда были подарки и полные карманы конфет (за что мама ругала Уолтера), а я особенно дядю Джорджа – рафинированного красавца-писателя, лауреата Пулитцеровской премии и актера, кстати. Были еще серьезные дяди Патрик и Чарльз, а вот тетю Грейс, в честь которой меня назвали, она была актрисой, я никогда не видела. Дядюшка Уолтер – тоже бывший актер…

Они все Келли, но мне всегда казалось, что папа – Келли в гораздо большей степени, чем его братья и сестры.

Отец был одним из десяти отпрысков Келли, приехавших из Ирландии, из графства Мейо, с большими дырками в карманах и твердым намерением «выбиться в люди». Район Ист-Фолс в Филадельфии и сейчас чистенький, но небогатый, а тогда выглядел еще скромней. Несмотря на это, Ист-Фолс прекрасное место, и никто не убедит меня в ином!

Джек Келли не был «рыжим ирландцем», он был высок, красив и безумно напорист. Отцу пришлось очень трудно в детстве и юности, потому он особенно гордился тем, что смог пробиться наверх и сам заработать свои миллионы. В девять лет Джек был вынужден после уроков подрабатывать на фабрике, чтобы вносить свой вклад в семейную копилку. Я так и не удосужилась поинтересоваться, что он делал на ковроткацкой фабрике, наверное, что-то подносил.

Крепкий, высокий, сильный, он казался старше своих лет да и вел себя как взрослый. С двенадцати лет Джека Келли в школе больше не видели, он бросил учебу и перешел на работу к старшему брату, чтобы научиться профессии каменщика. Удивительно, но даже в таком возрасте отец осознавал, что быть каменщиком вовсе не намерен, а работа нужна только для заработка и изучения всей организации и тонкостей строительства.

Дядя Джордж частенько насмехался над папой, говоря, что мозолистые руки у него вовсе не от мастерка каменщика, а от занятий спортом, а школу он бросил просто потому, что учиться лень. Семья Келли к тому времени давно не бедствовала, дедушка сумел хорошо заработать на продаже страховок и имел возможность выучить своих детей, по крайней мере, в школе. Дядя Джордж школу окончил, и никто не гнал его ни на ковровую фабрику, ни на стройку. Возможно, так, но это ничуть не умаляет заслуг отца. Дело не в том, что он бросил школу (это не помешало Джеку Келли со временем стать одним из видных политиков Филадельфии и приятелем прекрасно образованного президента Франклина Рузвельта), дело в том, что он сумел пробиться сам и заработать тоже сам.

Но даже не строительство стало для отца основной точкой приложения сил.

Скукл – река особая. Почти в любое время года по ее воде скользят лодки, причем не прогулочные, а спортивные. Гребной спорт для Филадельфии – то же, что для остальной Америки бейсбол. Все способные держать весла в руках молодые люди гребут и гребут, берега реки усеяны лодочными причалами. Причем, в отличие от Англии, в Филадельфии гребной спорт – вовсе не удел аристократии, на Скукле работали веслами как раз местные парни из тех, что в другое время трудились на заводах и стройках.

Именно это дало возможность отцу не чувствовать себя изгоем. На воде Скукла он быстро стал сильнейшим гребцом не только своего общества «Веспер», но и всего Восточного побережья, а потом выиграл и первенство Соединенных Штатов! Отец всегда предпочитал ни от кого не зависеть, в лодке тоже, а потому занимался одиночной греблей, чтобы за недоработки корить только себя, но и поздравления тоже получать самому. Недоработок у папы не было, в свои девятнадцать он выиграл в Новом Свете все, что можно выиграть. Оставалось победить европейских соперников в первенстве одиночек «Бриллиантовые весла», которое проводилось в составе «Королевской регаты» в Хенли-на-Темзе, что равносильно чемпионату мира, и участвовать в Олимпийских играх.

У Джека Келли было радужное будущее, предстоял блестящий год, на небосклоне ни одной тучки. Он понимал, что сразу выиграть Олимпийские игры не удастся, слишком сильны соперники, но даже просто призовое место для рабочего парня из Ист-Фолса – блестящий результат в этом спорте богачей. Это сейчас гребля становится все более демократичной, а в начале века, чтобы отправить гребца на регату, клубу «Веспер» пришлось объявить сбор пожертвований. Филадельфийцы активно откликнулись, Джека Келли уже знали и помочь были готовы, тем более в его успехе никто не сомневался.

А дальше произошло то, что отец не смог ни забыть, ни простить Англии до конца своей жизни. За два дня до отправления на регату из Англии пришла телеграмма с сообщением об отказе в его регистрации! Почему?

Англичане выставили две причины. Еще с 1905 года клуб «Веспер» был отстранен от участия в подобных мероприятиях, потому что собранные им средства выдавались прямо спортсменам, минуя всякие кассы клуба. Это посчитали признаком не любительского, а профессионального спорта. То, что в основное время спортсмены работают или учатся, никого из снобов в Европе не волновало. Однако сынков богатеньких родителей той же Англии, приезжающих на деньги родителей, профессионалами не считали.

Но отец попал еще под одну статью для отказа. К участию в регате не допускались те, кто хоть когда-то трудился физически, то есть те, кто мог накачать мускулы, кроме спортивных площадок, еще и на рабочем месте.

Для Джека Келли, который гордился тем, что простой каменщик смог стать владельцем собственной строительной компании, это был не просто удар, а пощечина! До конца своей жизни папа на дух не переносил британцев, считая их невоспитанными снобами, и заявлял, что его просто побоялись допустить до соревнования с так называемыми «благородными» гребцами, которым и носы небось вытирают няньки.

Однажды мы говорили об этом с Ренье, он объяснил, что в Великобритании до самой войны действительно существовал запрет на участие в спортивных соревнованиях по гребле (и не только в Хенли) для тех, кто когда-то занимался физическим трудом. Этот запрет именно для гребцов ввели якобы из-за того, что на регатах стали побеждать лодочники Темзы, а не спортсмены, они до самых соревнований работали гребцами, а потом вдруг увольнялись и выступали за купившие их клубы.

Я не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, правило верное, нельзя сравнивать тех, кто только и занимается греблей, с теми, кто ею занимается после работы. С другой, в соревнованиях нередко принимают участие спортсмены, которые вообще ничем, кроме спорта, не занимаются. Кто мешает человеку годами числиться студентом, но при этом все время с утра до вечера посвящать тренировкам? Однако он не считается работающим физически.

Пожалуй, в данном случае я готова согласиться с отцом: учредителям Хенлейской регаты мешал не физический труд моего отца (работа каменщика далека от гребли, хотя тоже развивает руки), а то, что он был простым рабочим парнем.

Нужно ли говорить, что целью жизни для Джека Келли стало обойти всех соперников, с которыми ему не удалось сразиться на регате? Хорошо, что в том же году состоялась Олимпиада в Антверпене, где у папы появилась возможность показать, на что способен.

На Олимпиаде не делали различий между «голубой» кровью и простыми работягами. Все-таки Олимпийские игры – прекрасная вещь, там каждый достойный может показать, чего стоит, независимо от его происхождения и толщины кошелька родителей.

Бывший каменщик из Ист-Фолса дал себе слово привезти серебряную медаль. Но когда увидел, что в основном заплыве против него выступает Джек Бересфорд, тот самый англичанин, ради победы которого в «Королевской регате» Хенли Джека Келли и не допустили до участия, как полагал сам папа, он уже не мог сдержаться. Серебро вслед за Бересфордом?! Ну уж нет! Джек Келли пришел первым!

Папа привез из Антверпена две золотые медали Олимпиады – в одиночном и в парном разряде. Он с гордостью рассказывал, как, увидев, что сможет опередить ненавистного Бересфорда, был готов умереть после финиша, но не отдать победу!

Я невпопад спросила, за что папа так ненавидел этого Бересфорда, разве это Бересфорд не пустил его на «Бриллиантовые весла»? Худший вопрос задать было бы невозможно. Конечно, став взрослей, я поняла, что в ту минуту ни в чем не повинный Бересфорд олицетворял для папы все лицемерие Старой Европы.

– Видно, что ты никогда не участвовала ни в каких серьезных соревнованиях!

Большего я от отца не добилась, но и не ждала, потому что постаралась стать как можно незаметней – вся семья уставилась на меня так, словно я вслед за снобами-англичанами плюнула в лицо папе.

Говорят, что, когда гонка закончилась, Келли и Бересфорд были не в состоянии даже пожать друг другу руки, настолько вымотало их соревнование между собой. Но отец все же совершил один вызывающий поступок: он обернул в красивую бумагу свою потрепанную зеленую спортивную кепку, выцветшую на солнце и пропахшую потом, и отправил ее в Букингемский дворец прямо королю Георгу как вызов британскому снобизму!

А в соревнованиях я участвовала и даже была капитаном школьной сборной по хоккею с мячом. Еще занималась плаванием, прыжками в воду и играла в теннис. Конечно, не то что олимпийских, но просто значимых достижений не было, но ведь не всем преуспевать в спорте, кроме него, есть и другие занятия.

Это был триумф Джека Келли! Папа стал национальным героем, а уж о Филадельфии и говорить нечего, дома его готовы носить на руках!

Казалось, Джек Келли больше никогда не ступит на землю Англии, а уж Хенли не осчастливит своим присутствием тем более. Но те, кто так думал, плохо знали моего отца. Для него реванш еще не был полным. Победа на Олимпийских играх должна иметь продолжение. И хотя Келли выиграл и через четыре года в Париже, правда, уже в парном разряде, Хенли не давал покоя ни папе, ни нашей семье много лет.

Джек Келли не успокоился, пока его сын Келл не стал победителем «Бриллиантовых весел»!

Закадычный друг папы Франклин Рузвельт назвал его «самым красивым мужчиной Америки», с чем немедленно согласились все. Как только не величали Джека Келли! Одна из газет назвала его наиболее гармонично сложенным американцем, другая твердила, что если и существует образец мужской красоты, то это, несомненно, Келли. Если учесть, что к прекрасной фигуре и сильным мускулам добавлялось обаяние уверенного в себе человека, а еще острый язык и невесть откуда взявшийся ораторский талант (академическая гребля, да еще и в одиночном разряде, не располагает к разговорам), можно понять, почему Джек Келли стал одним из самых популярных людей Америки.

В предыдущий год папа занял у братьев 7000 долларов и открыл собственное дело – фирму «Кирпичные работы Келли». Как и в гребле, отец не просто вкладывал все силы в работу, он легко научился пользоваться и своим новым положением. Для Филадельфии Келли стал своего рода символом. Настоящий американец, человек, который своим трудом и упорством смог добиться столь многого – начав с помощника каменщика, стал владельцем успешной фирмы, своими спортивными достижениями посрамил снобов Старого мира. Он красив, успешен, за словом в карман не лезет и не теряет присутствия духа ни в каком случае.

За кого могла выйти замуж моя мама, как не за самого красивого мужчину в Америке?

Мама и папа вполне достойны друг друга, силе их характеров могли бы позавидовать многие, если вообще не большинство людей. Стальная устремленность к успеху Джека Келли прекрасно дополнялась столь же твердым устремлением к раз и навсегда определенному идеалу Маргарет Майерс. Идеалом Джека Келли был спортивный, активный, умеющий делать деньги и постоять за себя человек, идеал моей мамы – столь же активная, сильная женщина, прекрасная мать, знающая, как воспитывать детей, верная жена, надежная поддержка своему мужу.

Они были знакомы почти девять лет. Почему так долго? Во-первых, мама была просто юна, когда родители познакомились, четырнадцатый год – не слишком подходящий возраст для создания семьи. Во-вторых, мама приглядывалась, пока твердо не решила, что лучшей кандидатуры на роль отца своих детей ей не найти.

Маргарет Майерс, для нас Ма Келли, тоже из семьи иммигрантов во втором поколении, только немецких. Строгая лютеранская семья, где дома говорили только по-немецки, чтили все правила и обычаи, строжайше относились к вопросам порядка любого рода и боготворили дисциплину. Мама вспоминала, что лет до восьми разговаривала только по-немецки, так упорно желали сохранить свои традиции и свою культуру ее родственники. Мы не знали немецкого, Ма Келли не удалось нас обучить, просто потому, что наше детство выпало на годы, когда все немецкое вовсе не было в почете.

Сама мама ради замужества с отцом перешла из лютеранства в католичество, вовсе не считая это преступлением, зато против нашего знакомства с некатоликами возражала рьяно.

Мама, как и отец, была отменной спортсменкой и, хотя в Олимпийских играх не участвовала, плаванием увлекалась серьезно. Она окончила Темпльский университет по специальности «преподаватель физвоспитания», после чего преподавала гимнастику студенткам Пенсильванского медицинского колледжа и тренировала женскую команду Пенсильванского университета по плаванию.

Таким же жизненным фетишем, как у отца гребля, у мамы был и, наверное, остается сейчас Пенсильванский медицинский колледж. Я ничего не имею против медицины и колледжа, но в детстве меня тошнило от самого названия. Все, что происходило в нашем доме, делилось на три части – одна из частей принадлежала собственно семье и дому, вторая – гребле и спортивным достижениям (бывшим отца и будущим Келла), а третья являла собой нечто под названием «Медицинский колледж». Иногда я сомневаюсь, нужна ли была самому колледжу столь бурная и всепоглощающая забота моей мамочки, не уставали ли девушки от бесконечных мероприятий и благодетельствования своей патронессы?

Мама – восхитительная блондинка с прекрасной фигурой, она не могла не привлечь внимания фотографов, но становиться профессиональной фотомоделью и заниматься рекламой считала ниже своего достоинства. И все же для «Сельского джентльмена» снялась. Подозреваю, что ее подкупила вторая половина названия.

Когда Джек Келли выиграл свою вторую Олимпиаду и уже твердо стоял на ногах, они решили пожениться. Сейчас я задумываюсь, любили ли они друг друга? В детстве не только не возникало таких мыслей, усомнись кто-то – я бы даже не поняла, о чем идет речь. Наша семья была образцовой, таковой ее сделали родители – папа, Джек Келли, и мама – Маргарет, или Ма Келли. В большей степени Ма, потому что все, что касалось дома, от порядка в нем до семейных отношений, раз и навсегда стало маминой вотчиной и вмешательству не подлежало.

Ирландец и немка составили прекрасную пару. Или только казались прекрасной?

Это очень и очень трудно осознать, я всегда гнала от себя такие мысли, но пришло время подумать. Даже сейчас я ни в малейшей степени не осуждаю ни маму, ни папу, я их любила и люблю, как люблю всех Келли. Я тоже Келли до мозга костей была, есть и буду. То, что во мне есть хорошего, – это Келли, а не очень хорошее… не знаю откуда!

Мама – тоже Келли, несмотря на то что она Майерс. Более точно пару папа найти не смог бы. Решительная, целеустремленная, всегда знающая, чего она хочет, знающая, как надо себя вести и что делать (в том числе и что думать тоже), мама всегда была надежным тылом. Аккуратная, чистоплотная, экономная на грани скаредности, блестящий организатор, помешанная на двух вещах – порядке и дисциплине и Пенсильванском медицинском колледже. К первому мы привыкли с рождения, а потому подчинялись легко, второе вызывает тошноту даже сейчас.

Компания Джека Келли построила для новой семьи большущий 15-комнатный дом на Генри-авеню в Немецком квартале Филадельфии, там было престижней жить и район побогаче. Это вовсе не означало, что семья стала ближе к немецким родственникам мамы. Подозреваю, что ей так и не простили двух вещей – перехода в католичество и того, что дети говорят по-английски и вовсе не знают немецкого.

Надо знать мою маму, если она решила, что Джек Келли годится для нее в качестве супруга, то свернуть с выбранного пути не смог бы сам президент США, не то что мнение родственников. Пожалуй, даже наличие у отца семьи и детей не смогло бы. Но ни того ни другого не было, Джеку тоже подошла такая супруга, а потому брак сложился счастливо.

Чего это стоило маме?

Сейчас, вспоминая маму в мои детские годы, я понимаю, на что она сознательно закрывала глаза и как твердо вела не только дом, но и вообще семейную лодку. То, что семья не просто состоялась, но и просуществовала столько лет, заслуга Ма Келли. Удивительная женщина, хотя многие от нее стонут, я в том числе. Она яркий пример того, как женщина может принести саму себя в жертву на алтарь семейной жизни, оставаясь при этом не просто лидером, но и настоящей главой семьи. Да-да, думаю, главой нашей семьи была Ма, хотя внешне казалось, что все вопросы решает папа. Я многому научилась у мамы, хотя и не сознавала этого.

Но по порядку.

Первой через год после свадьбы у них родилась Пегги – любимица отца. Пегги красавица и умница, очень жаль, что ее жизнь сложилась так неудачно, причем я искренне не понимаю, почему. Она высокая, красивая, спортивная, активная, у Пегги отцовское умение добиваться своего и не лезть за словом в карман. Мне всегда было до старшей сестры немыслимо далеко.

– Грейс, посмотри на Пегги! – любимый совет, который я слышала десятки раз за день.

Вернее, не так. Слышала, если меня замечали, чаще всего не замечали. Но само существование Пегги было мне укором. Я не умела, как она, держаться, я не была такой уверенной, хуже плавала, бегала, прыгала, хуже выглядела, а уж рассказать что-то, как Пегги, не могла и вовсе. И во времена нашего детства никому не приходило в голову, что сравнивать умения или внешность девочек с четырехлетней разницей нелепо, я просто НЕ МОГЛА бегать или прыгать так же, как Пегги или Келл, который родился через два года после нее. Не могла так же рассуждать, так же легко держаться.

Пегги знала свою силу и знала отношение ко мне, и пользовалась этим. Я была девочкой на побегушках, почти рабыней для старшей сестры. Подай то-то, сделай то-то, принеси то-то… Удивительно, но никого это не удивляло, к тому же Пегги всегда умела произвести нужное впечатление и выглядеть добропорядочной девочкой, заподозрить которую в злоупотреблении властью над младшей сестрой никому не пришло бы в голову. Маме точно не приходило.

И все равно мы дружили, просто пришло время, когда три сестры стали старше и нас волновали уже не взаимоотношения между собой, а наши с родителями. Сочувствовать друг дружке оказалось куда важней, чем командовать или ссориться.

Вторым родился Келл. Он тоже рос крепким и сильным, словно с первых дней выполняя чаянья отца вырастить из сына прекрасного гребца, который утрет нос этим снобам из Хенли.

Это не шутка, с первого дня Келл был предназначен для того, чтобы стать продолжателем отцовских достижений и обязательно выиграть «Бриллиантовые весла»! Казалось, после того как отец отправил свою спортивную кепку королю Георгу, он должен бы забыть о регате, с презрением выбросив ее из головы. Но надо знать папу, чтобы понять, что Джек Келли никогда не уходит побежденным и не забывает унижения! Он ничего не смог противопоставить бюрократическим правилам регаты, оставалось только вырастить сына, способного дать ответ.

– Келл, насколько улучшился твой показатель?

– На две секунды, папа…

Келл гордился тем, что усердно тренировался всю неделю, пока отец был по партийным делам в Вашингтоне и общался там со своим закадычным другом Фраклином Делано Рузвельтом. Трудно найти двух столь непохожих и одновременно похожих друг на друга людей. У Рузвельта блестящее образование и политическая карьера, основанная на серьезных адвокатских и социологических знаниях, у моего отца все схвачено на лету, без серьезной базы и оснований. Что было бы, получи он настоящее образование? Келли все талантливы, дядя Джордж сумел стать Пулитцеровским лауреатом, научившись писать пьесы совершенно самостоятельно.

Папа скривился в ответ на бодрый «доклад» Келла:

– Это ты считаешь достижением? Если ты будешь прибавлять всего по две секунды, то с нынешними показателями тебе жизни не хватит, чтобы достичь мирового рекорда.

Келл что-то промямлил в свое оправдание. Я понимала, что именно. Ему рано заниматься греблей серьезно, руки еще не те, и две секунды относительно его собственных достижений – немало, тем более всего за неделю. Но вот этого Келл сказать отцу не решился бы, думаю, он обещал постараться и за эту неделю прибавить больше.

Ответ получился не лучше оправдания. Обещать таким вялым тоном?! На весь дом раздался громовой голос Джека Келли:

– У меня сын или медуза?! Если ты и с веслами в руках столь же уверен в себе, то тебе нечего делать в лодке! Лучше я посажу за весла вон… Грейси, у нее и то получится.

Нет, этот крик вовсе не означал, что меня действительно собирались чему-то учить или мной заниматься, просто я попала на глаза папе, как прекрасный пример никчемности, неспособности чего-то добиться. Окажись рядом не я, а, например, горничная или даже кошка, результат был бы тот же. Но я была счастлива даже такому «вниманию», по крайней мере, на стул, где я сидела, никто не сел, не заметив.

Келл твердым голосом (но со слезами в нем) обещал, что впредь будет прилагать больше усилий и добьется лучших результатов.

Бедный Келл! Если меня не замечали, то его замечали слишком. Келл был у папы не просто на контроле, его контролировали ежеминутно. Хотя сейчас мне кажется, что Келлу доставляло удовольствие жить именно такой жизнью – он был в центре не просто внимания семьи, а в центре родительских амбиций. Мне кажется, что папа даже назвал Келла Джоном ради того, чтобы это имя прозвучало как победное. Жизненным предназначением брата стало выиграть пресловутые «Бриллиантовые весла». Что будет после, никто не задумывался, как и о том, что теряет Келл, посвятив каждую минуту своей жизни одной-единственной цели.

Келл выиграл эту гонку, но что проиграл Келл? В год нашей с Ренье свадьбы он стал бронзовым призером Олимпийских игр в Мельбурне, но дальше жизнь словно закончилась. У папы была политическая карьера, была цель – воспитать сына – продолжателя его спортивных успехов. У Келла этого не было, и после Мельбурна вдруг оказалось, что двигаться некуда. Наверное, это очень трудно – осознать, что поставленных целей достиг, а как жить дальше – не знаешь.

В связи с этим я вдруг подумала о мечтах. Почему-то считается, что мечтать – легко и просто, лежи себе, глядя в потолок, и предавайся приятным мыслям. Но многие ли умеют мечтать? А с возрастом большинство вообще теряет способность парить над повседневностью. И сама мечта тоже улетает, к чему ей бескрылые прагматики?

Что такое мечта? Почему-то большинство называет ею то, что вполне можно осуществить, стоит только приложить побольше усилий, а при первых же трудностях отступает и считает нормальные не осуществленные из-за лени и отсутствия упорства планы несбывшейся мечтой.

Умеют мечтать только дети, они же все хотят быть победителями, стройными, сильными, красивыми, мечтают достичь невиданных высот, которые меняются, как погода весной, – сегодня в космонавты, завтра в пожарные, а потом в гениальные дворники. Обращаю внимание: неважно в кого, но обязательно вы лучшие, гениальные. А девочки в красавицы, артистки, балерины, певицы, принцессы в крайнем случае (мои девочки – исключение, они принцессами стать не мечтали, им в жизни надоело). Причем в случае с принцессами в представлении исключительно балы, наряды и принц на белом коне.

Я ничуть не осуждаю, напротив, мечтать о чем-то недостижимом и делать к этому недостижимому небольшие, но реальные шажки… Если попытаться сделать шаг, может не получиться и интерес пропадет, а если шажки, но упорно, продвинешься далеко. К тому времени мечта может чуть трансформироваться или, наоборот, стать более конкретной. Но в самом начале она должна быть недостижимой и расти вместе с человеком, потому что исполнившаяся мечта иногда заводит в тупик. Всегда нужно понимать, что будет за свершившимся, всегда нужна «мечта еще дальше», как я это называю.

У Келла мечта стать победителем «Бриллиантовых весел» исполнилась, вот тогда и оказалось, что это не мечта, а планы, которые они с папой упорно осуществляли.

Плотная (из-за любви вкусно поесть), плоскогрудая, неловкая дурнушка в очках и с вопиющей гнусавостью мечтала стать сначала балериной, а потом просто актрисой. В балерины не попала по объективным причинам – рост велик, нужного чувства ритма нет, слуха тоже. То есть слух и чувство ритма прекрасные для обычного человека, а для балета не годились. Но о какой сцене могла идти речь при безумной застенчивости и гнусавости?

Я мечтала. Результат есть – неуверенность загоняется в самый дальний угол дрожащей души, сама душа распахивается, а гнусавость?.. Это всего лишь медицинская проблема, и постановка голоса – не столь уж сложное дело.

Бывшая застенчивая толстушка получила «Оскара» и признание иконы стиля. Потому что умела мечтать и трудилась ради этой мечты.

Честно говоря, дома никто не ожидал, папа – тем более.

Пегги никакому давлению не подвергалась, она была отцовской любимицей и прекрасно это сознавала. С нее достаточно быть рослой, сильной, спортивной и острой на язык, больше никаких требований не предъявлялось. Пегги такой и была, она являла собой прекрасный образец женщины нордического типа, взяв и материнскую, и отцовскую красоту. Очень долго считалось (подозреваю, папа так считал всю жизнь), что Пегги – самая красивая американка, так же как ее отец – самый красивый американец.

– Что, все эти голливудские красотки с нарисованными лицами и выпуклостями?! Эти фигуристые блондинки ни на что не годны! Посмотрите на мою дочь, вот образец женской красоты.

Такие рассуждения не мешали папе увлекаться фигуристыми блондинками даже в Филадельфии, но, думаю, он раз и навсегда провел грань между теми, кто привлекателен в сугубо плотском отношении, и Ма Келли, которая образец женщины, достойной уважения. И правда, старшая сестра не просто сочетала в себе внешние данные мамы и папы, Пегги взяла их напористость, умение говорить, почти лезть напролом, умение добиваться своего и доминировать в любом обществе. Очень жаль, что это не помогло ей в жизни.

Папа всегда считал, что в нашей семье Пегги должна добиться самых выдающихся успехов, а потому быстро «отшивал» любых ее ухажеров простыми словами:

– Ты можешь сколько угодно ухаживать за ней, но выброси из головы мысль, что сможешь жениться.

Парни боялись не невозможности жениться на Пегги, редко кто в юношеском возрасте мечтает именно об этом, всех интересуют просто встречи и объятья. Скорее они побаивались тяжелых кулаков папы. Мы с Лизанной очень жалели Пегги, когда папа заставил ее разорвать отношения с Арчи Кэмпбеллом, хотя это была настоящая любовь. Арчи показался отцу слишком изнеженным и неспортивным. Позже папа с усмешкой говорил, что, будь Кэмпбелл настоящим мужчиной, ни за что не отступил бы, даже ценой синяков и ссадин, а этот слабак испугался первой же угрозы. «Слабак» было для папы наиболее уничтожающей характеристикой. Как другие люди называют кого-то бездарью, придурком, ничтожеством, так папа ругал слабаком. Слабость характера для него была самым большим пороком.

Лизанна, наша младшая сестра, это учла, но не стала советовать своему будущему мужу открыто противиться папе, она сделала это сама. Лизанна просто объявила, что выходит замуж за молодого человека другой веры. Все возражения мамы пресеклись просто:

– Ма, но ты же тоже ради папы перешла в католичество.

Это правда, и возражать было нечем. Но, думаю, не возражали не из-за справедливости; если мама была в чем-то убеждена, ее мало волновало, считают ли остальные ее убеждение справедливым. Не возражали скорее потому, каким тоном было сказано. Тон Лизанны не позволял возражать. Как я тогда завидовала сестре!

Незадолго до этого родители своей придирчивостью развалили мой очередной роман и возможное замужество с Олегом Кассини. Позже, встретив Ренье, я запоздало даже порадовалась, а тогда просолила слезами не одну подушку. Папа с мамой безжалостно вырывали меня из объятий моих возможных мужей, им не подходил никто! Может, чувствовали, что я должна встретить Ренье? Нет, думаю, скажи кто-нибудь, что моим мужем будет князь, да еще и глава государства, ни мама, ни папа в это не поверили бы. У мамы была присказка:

– Ну, кого же может заинтересовать наша Грейси?

Или:

– Ну, чего же ожидать от нашей Грейси?

И это даже тогда, когда я уже успешно играла в кино, жила на собственные заработки (и жила безбедно) и была номинирована на «Оскара» в первый раз. Когда за роль второго плана я «Оскара» не получила, дома даже обсуждать это не стали, реакция оказалась вполне предсказуемой под девизом: «чего и следовало ожидать», словно сама по себе номинация на статуэтку ничего не значит. Так ли много актрис, едва начав сниматься, заслуживают даже номинацию? Большинство играет всю жизнь, вообще такого не удостаиваясь.

Что-то я не о том. Хотела вспомнить жизненные принципы семьи Келли, а принялась жаловаться самой себе на невнимательность родителей к моей актерской карьере.

Пегги – папина любимица, Келл – продолжатель его дела, Лизанна, как самая маленькая, стала маминой любимицей, а я получилась не только ничья, я вообще выпадала из «обоймы» Келли. Маленькой я пыталась привлечь к себе внимание, со мной возились, особенно мама, но после рождения Лизанны я отошла даже не на задний, а вообще непонятно на какой план. Моя подруга возмущалась:

– Повесь по всему дому записочки вроде: «Посмотрите на меня, я тоже существую!»

Я очень любила маленькую Лизанну, но она быстро осознала свое привилегированное положение и совсем задвинула меня. А тут еще вечные проблемы с насморком. О, это такая беда! Помня собственные мучения, я внимательно следила, чтобы этого не случилось у моих детей.

Почему маме не пришло в голову серьезно заняться проблемами моего носа? Все вокруг ограничивались всего лишь советом взять платок или высморкаться. Но у меня никогда не было настоящего насморка, если не считать приступов аллергии, достаточно прочистить пазухи, чтобы избавить меня от вечно заложенного носа и невозможности нормально дышать и говорить. Но вместо этого мне снова и снова подсовывали платки и жаловались на мою гнусавость.

Мама вела дом стальной рукой. Говорят, бывает стальная рука в бархатной перчатке. У Ма Келли никакого бархата не было в помине, нас воспитывали, как воспитывают детей в немецких семьях. Порядок, порядок и еще раз порядок во всем! В доме немало слуг, в том числе няни и горничные, но мы сами убирали за собой, в первую очередь одежду и игрушки. Брошенная кукла означала наказание, не повешенная вовремя в шкаф одежда или повешенная неаккуратно – вычет десяти центов из положенных двадцати пяти в неделю на карманные расходы.

Ма Келли сама никогда не сидела без дела, не позволяла и нам с сестрами. Келл был папиным воспитанником, а вот мы с Пегги и Лизанной с самых малых лет занимались рукоделием, кулинарией и всем, что полагалось знать и уметь хорошей домохозяйке.

Мама – очень рачительная хозяйка. И экономная до скаредности. Выбросить то, что еще можно как-то использовать, для нее было делом невозможным, поэтому я донашивала одежду Пегги. И снова оказывалась в невыгодном положении, потому что донашивать после меня – это уже слишком, и Лизанне покупали новое, как и Пегги.

Мамина привычка к экономии пошла мне на пользу, уже будучи достаточно состоятельной и даже выйдя замуж, я никогда ничего из одежды не покупала просто так и от старых вещей не избавлялась. Единственная слабость – перчатки и шарфы, их так много, что я забываю, какие есть. А еще хорошая обувь.

Нет, мы не ходили в обносках, и если платье или кофточка Пегги мне не подходила, мне тоже покупали новое, но в основном все же доставалось старое. Я не жалуюсь, у Пегги были красивые наряды, только иногда, когда я показывалась на свидании в платье старшей сестры, находились насмешники, напоминавшие мне об этом. Вернее, насмешницы, парням все равно, а вот девчонки позволяли себе ненужные замечания.

Наверное, мое «промежуточное» положение и было причиной невнимания ко мне не только со стороны папы (он и Лизанну не слишком замечал), но и мамы? Нам памятен случай, когда мама забыла, сколько мне лет, и на праздничный торт к празднику заказала на одну свечу меньше, чем нужно. Выручила наша кухарка, у которой в запасе остались свечи с чьего-то торта, шестая свеча оказалась воткнута, и все сделали вид, что ошибки не было. Я тоже сделала, не проливать же слезы на собственный день рожденья?

Слезы все равно пролились, потому что я увидела злосчастный торт. Он был большим и красивым – настоящий именинный торт с большим количеством кремовых розочек, белоснежный от безе и розовый от крема. Красота да и только!

Я с восторгом разглядывала бисквитно-кремовое сооружение, прикидывая, как сумею потушить свечки, ведь это полагалось сделать за один прием, чтобы загаданное желание исполнилось. Свечки располагались по кругу, и нужно набрать много воздуха в легкие, чтобы задуть их все. Ничего, я постараюсь, я сумею.

Набрала побольше воздуха, оглядела торт, прикидывая, с какой свечки начать и как двигаться по кругу, и вдруг даже закашлялась – свечек было пять! Пять, а ведь мне шесть лет! Бетси, приглядывавшая в тот год за мной, забеспокоилась:

– Что случилось, Грейси?

– Это не мой торт… Кому его привезли?

– Как это «не твой»?! – громовой голос нашей обожаемой Линн, царившей на кухне, заставил даже вздрогнуть. – Вам привезли, мисс Грейс. Вон какая красота! И свеч…

Она не договорила, потому что сразу поняла все. А я опрометью бросилась к себе в комнату. Праздник был испорчен безнадежно. Можно не объяснять, торт заказывала мама, насколько же она невнимательна, что даже забыла, сколько лет исполняется ее незаметной дочери!

Не выйти к гостям я не могла, на мое счастье, мама не сочла нужным устраивать большой праздник, ограничилась детским чаепитием. Я шла задувать свечки на торте, как на Голгофу, прекрасно понимая, что сейчас все гости увидят мой позор, поймут, что родителям все равно даже, сколько мне лет. Вымученно улыбалась, не замечая подарков, почти не слыша поздравлений, не восторгаясь, в голове крутилась только одна мысль: торт с пятью свечами! Красивые куклы (что проку радоваться, если у меня нет возможности убрать их сразу, а значит, Лизанна успеет вырвать кукольные волосы или что-то сломать), выступление фокусника, воздушные шарики, нарядные девочки и мальчики, улыбающиеся взрослые… а у меня одна мысль: пять свечей, которые сейчас увидят все. Конечно, многие дети, пришедшие по приглашению Ма Келли поздравить ее дочь с днем рожденья (никто не интересовался, кого именно я хочу пригласить, мама решала сама), считать не умеют, но взрослые-то заметят. Снова будут сочувственные взгляды: «Бедняжка Грейс, почему Маргарет Келли настолько игнорирует свою дочь?»

Когда принесли торт, я с трудом сдержалась, чтобы не зажмуриться, но голос няни над ухом подбодрил:

– Смелей, Грейси, все в порядке!

На торте было шесть свечей! Шесть, а не пять. Кто-то на кухне сумел выйти из положения, поместив еще одну свечку в центре всей красоты. Свечка немного отличалась, у нее не было постамента в виде розочки, только насыпанные вокруг тертые орешки, но это неважно, она была – шестая свечка!

Мне не надо выбирать, какое желание загадать, оно всегда со мной, теперь следовало только задуть все свечи, задуть в один прием. Казалось, что, стоит только это сделать, и мир вокруг изменится.

Я никогда прежде не набирала в легкие столько воздуха, еще чуть – и лопну. Пока задувала, быстро-быстро повторяя желание, даже голова закружилась. Все шесть свечей погасли за один прием! Это была победа, теперь все будет иначе, изменится сегодня же, сейчас, не зря нашелся выход из неприятной ситуации со свечами.

Вокруг уже аплодировали, кричали «поздравлялку», а я, придя в себя после усилия, замерла: мама не видела, не заметила того, что я задула все свечи сразу! Убедившись, что свечки горят и я намерена их задуть, она уже приглашала взрослых в большой зал, где для них был накрыт свой стол. Маме все равно, задула я свечки все сразу или нет, ей вообще все равно, есть ли я. Ничего не изменилось в тот момент, когда шесть маленьких огонечков погасли, и надеяться, что изменится до следующих семи свечек, не стоило. Все осталось по-прежнему.

Смешно помнить детскую обиду до столь взрослого возраста, когда уже пора иметь внуков и помогать им задувать свечки на именинном торте? К тому же остальные дни рожденья не слишком отличались от этого, разве что прислуга теперь внимательней следила за соответствием внешнего вида торта. А я привыкла больше не загадывать желания, задувая именинные свечи. Зачем, все равно не исполнятся.

Просто очень обидно быть ненужной, незаметной, особенно когда растешь в большой семье, считающейся дружной и сплоченной.

Лизанна из какого-то злого побуждения (почему не ее день рожденья, а мой?) порвала куклу из подарка и переломала еще пару игрушек. Сестру не наказали, считая еще несмышленой, конечно, в четыре года ребенку трудно отвечать за свои поступки, но кто-то же должен был следить за малышкой!

А однажды мама, с гордостью представляя гостям своих детей, меня попросту… забыла! Я так растерялась, что стояла молча, пока кто-то из сердобольных женщин не напомнил Ма Келли, что у нее четверо детей, а не трое. Мама не позволила себе смутиться, напротив, обвинила меня:

– Ах, эта Грейси, вечно прячется по углам и щелям!

Я действительно пряталась. Страшно стеснительная, убежденная, что хуже других, что слабая, никчемная по сравнению со своими сестрами и братом, сопливая, толстая и бесцветная, я старалась уединиться и больше занималась куклами, чем общими играми.

Наверное, я была хуже развита физически, но на фотографиях тех лет этого не заметно, я достаточно сильная. И все же болела много и часто, вечно простужалась, падала и набивала себе синяки. Удивительно, но при этом была живым и подвижным ребенком. Правда, вне дома.

Однажды мой обожаемый дядя Джордж, папин брат, сказал, что я болею нарочно. Я даже обиделась, но это так. Только сейчас становится понятно, что именно он имел в виду, и то, что он прав.

В доме, вернее, в холостяцкой квартире дяди Джорджа у меня удивительным образом проходил насморк, переставало болеть горло или ухо. Но вовсе не потому, что там чище или нет сквозняков. Сейчас, размышляя над этими странностями, я начинаю понимать, в чем дело.

«Ненужная» маме в повседневной жизни, я пыталась привлечь к себе хоть какое-то внимание, вызывая жалость. А чем легче всего ее вызвать? Болезнью. Температура, жар, больное ухо или горло – чем не повод, чтобы о тебе позаботились, чтобы лишний раз вспомнили, что ты есть? Я чаще болела именно после рождения Лизанны и пока не нашла выход собственной энергии в школьном театре. Это было позже, а тогда бесконечные ангины и отиты заставляли проводить время в постели или просто дома, играя в уголочке.

Меня жалели, на меня лишний раз обращали внимание. Дядя Джордж прав, я болела не потому, что была слабой (Келли быть слабыми просто не могли!), а «из-за ненужности». После рождения Лизанны, когда я для мамы отодвинулась на задний план, пытаясь вернуть утраченное внимание, старалась при любом удобном случае забраться к маме на колени, заглянуть в лицо, потеребить за руку. Сейчас я понимаю, что сначала ей было просто не до возни со мной, потом такая прилипчивость стала вызывать раздражение, меня просто отталкивали.

Взрослый человек понял бы, что не стоит быть столь навязчивым, но ребенок видел необходимость быть еще более прилипчивым, чтобы тоже взяли на руки, допустили в свое окружение. Мама терпела меня рядом, она мало ласкала вообще кого-то из детей, считая это ненужными сантиментами (куда важнее правильно воспитать будущих домохозяек!), а папа занимался старшими. Удивительно, но на первый взгляд могло показаться, что мне уделяют внимания едва ли не больше, чем остальным.

– Грейси, ты должна больше есть мяса с кровью, это придаст тебе сил.

– У Грейси простуда, она эту неделю проведет в постели…

– У Грейси опять разбита коленка, она упала на занятиях по физкультуре…

– У нашей Грейси когда-нибудь пройдет насморк?!

Постепенно все внимание свелось к сожалению, что я самая слабая, самая болезненная, самая тихая и мало на что способна.

– Наша Грейси вообще на что-нибудь годна?!

Такой подход стал особенно заметным, когда оказалось, что Лизанна растет крепкой и сильной. Сейчас я понимаю рассуждения дяди Джорджа, Лизанне не требовалось привлекать внимание мамы болезнями, ей его уделяли и так. У нее не было необходимости болеть, чтобы быть замеченной!

У меня была. Удивительно, но мои отиты и простуды (болезнь пазух, которую обзывали аллергией) прошли сами собой, когда я состоялась, а насморк проявлялся снова в те минуты, когда я снова чувствовала себя ненужной или нежеланной! Я не разбираюсь в медицинских терминах, но полагаю, что докторам следовало бы рассмотреть такую причину аллергических реакций и даже детских болезней, как необходимость быть замеченной, признанной, любимой. Возможно, организм просто реагирует болезнью на низкую оценку со стороны окружающих.

Я не болела, во всяком случае, болела куда меньше, когда жила одна и сама себе пробивала путь на сцену и в кино. А когда снималась в успешных фильмах и играла в успешных спектаклях, о болезнях не вспоминала вообще. Нет, конечно, болела, но не так же, как в детстве!

Послушная дочь строгих родителей

Хватит жалеть себя, детство прошло, его не вернешь, ничего не исправишь, что было, то было.

Несмотря на все детские обиды и огорчения, детство и папу с мамой я вспоминаю как нечто светлое и… правильное. Да, собственных детей я воспитывала иначе (где уверенность, что получилось лучше?), все время старалась давать им понять, что все трое родились желанными, любимы в равной степени, но все равно получалось, что Стефании «досталось» больше любви, она младшая и девочку баловали все, не только мы с Ренье, но и Каролина с Альбером. Все очень просто – когда девочка подросла, старшие уже стали самостоятельными, и с родителями оставалась младшая.

Мы с Ренье любим всех троих просто потому, что они наши дети, а не потому, что чего-то достигли или не достигли. Пожалуй, в этом самая большая разница между мной и моими родителями. К такому пониманию нелегко прийти, и я рада, что оно состоялось.

Мои папа и мама были необычными, очень строгими и требовательными родителями, но во многом они похожи на всех остальных. Однажды я долго размышляла, чего мы вправе требовать от детей, а чего – нет. Ренье удивился, услышав результат размышлений, он прочитал много умных книг о воспитании детей, серьезно и ответственно относясь к этому вопросу, я тоже, но ни одна книга не дала (и не могла дать) исчерпывающий ответ на сложнейший вопрос: как воспитать детей, чтобы они стали… а чем или кем они стали?

Вот в этом самая большая сложность. Мы все понимаем, что дети должны вырасти ответственными, добрыми, успешными, должны уважать старших и все, что ими достигнуто, должны любить младших и заботиться о них, должны… Дети от рождения сразу многое должны. Всем. Всегда. Должны вовремя родиться, вовремя научиться говорить, ходить, освоить определенную сумму знаний, многому научиться – от навыков пользования столовыми приборами до энциклопедических знаний и умения кататься на горных лыжах или точно посылать мяч при игре в теннис.

Но почему? Ребенок не принадлежит родителям всецело, он обязан им только рождением, ну еще содержанием, пока не станет зарабатывать на жизнь сам. Выполнять родительские амбиции он не обязан. Никто же не спрашивает ребенка, а хочет ли он становиться олимпийским чемпионом по гребле или вообще быть спортивным, соответствовать выбранному родителями идеалу. Растить детей спортивными хорошо только для того, чтобы не болели, ради здоровья, а не ради спортивных достижений, если человек захочет чего-то добиться, добьется сам.

Келла никто не спрашивал, интересует ли его что-то кроме гребли, брата растили в полной уверенности, что цель его существования – совершить то, чего не смог не по своей вине отец. Именно потому брата определили в «Даймонд Скул», чтобы занимался греблей, а не любимым им футболом, а потом определили в Пеннский университет, потому что для закончившего спортивную карьеру мужчины хороша карьера политическая. Таков был папин идеал.

В семье Джека и Маргарет Келли дети обязаны соответствовать придуманному родителями идеалу совершенно. Идеал сам по себе неплох – здоровый, спортивный, напористый, уверенный в себе человек, способный добиться любой поставленной цели, умеющий за себя постоять и не теряющийся ни при каких обстоятельствах.

Минус только в одном, наши собственные цели и желания в расчет не брались совсем, а цели рекомендовалось добиваться любыми средствами, даже если бы они шли вразрез с остальными принципами.

Я в эту систему полностью не вписывалась, я напористая, но без большой уверенности и постоять за себя могу не всегда. Это считалось признаком слабости, а потому я выпадала из общей стройной картины семейства Келли. В семье не без урода. И потому меня жалели или надо мной насмехались, а еще старались не замечать, так удобней. Грейси – просто приложение к уверенным и соответствующим родительским стандартам Пегги, Келлу и Лизанне.

При этом я никак не могла пожаловаться ни на недостаток заботы, ни на нехватку внимания. Только забота эта была сродни заботе о щенке, который хром с детства, а внимание состояло только в том, чтобы действительно не сесть на стул, на котором уже сижу я. И гадким утенком давно не была. Разглядывая фотографии сороковых годов, когда уже повзрослела и Лизанна, я убеждаюсь, что мало чем отличалась внешне от сестер, но сильно отличалась характером.

Однажды мама в сердцах бросила, что я удалась в дядю Джорджа! Если честно, то я просто не поняла, почему это плохо. Дядя Джордж – младший брат папы, он так же высок, красив, прекрасно развит физически, хотя никогда серьезно не занимался спортом.

При этом Джордж Келли добился успехов не меньших, чем папа, когда-то он, как и дядя Уолтер, был актером, потом стал писать сценки для собственных выступлений, а потом перешел на настоящие пьесы. Это принесло дяде не только хорошие деньги, но и награду и славу. За свою пьесу «Жена Крэга» он был удостоен Пулитцеровской премии.

Для папы это не было чем-то значимым, хотя со скрипом приходилось признать, что деньги творчество приносит немалые. Но «Каменщики Келли» и возводимые ими строения – это реально, можно увидеть, потрогать, восхититься, это простоит века, а пьесы? Сегодня они идут на сцене, и даже успешно, а потом исчезают не только с театральных подмостков, но и из людской памяти. Нет, по мнению моего папы, дядя Джордж занимался делом несерьезным, во всяком случае, для мужчины.

Конечно, отец брал в долг у братьев-актеров, когда вознамерился открыть собственную фирму, но ведь быстро вернул.

Интересно, что из своего детства братья вспоминали нечто прямо противоположное. Отец твердил, что ему пришлось с девяти лет подрабатывать, чтобы помогать семье, а в двенадцать и вовсе бросить школу, став помощником каменщика. Дядя Джордж, наоборот, говорил о комфорте и уюте в доме, о возможностях получить даже частное образование, о семейном достатке, иначе откуда бы у него появились столь изысканные привычки и запросы?

Кому верить? Удивительно, но я верю обоим. Папа и правда пробился сам и помощником каменщика работал, хотя недолго, и чувствовал себя больше работягой, чем аристократом, даже став очень состоятельным. Он не считал нужным вести светские беседы, частенько говорил в глаза то, что думал, не заботясь, приятно человеку или нет. Больше того, папа НИКОГДА не интересовался чувствами собеседников и часто мог незаслуженно обидеть человека, не заметив этого. Но именно потому, что не замечал, многие боялись попадать на язык Джеку Келли и прощали его, если он говорил резко или несправедливо.

Дядя Джордж раскрывался только в пьесах, в обычной жизни его речь была красивой, говоря что-то, он старался, чтобы собеседник понял всю красоту и сокровенный смысл сказанного. У дяди Джорджа была манера разговаривать старого аристократа, словно он родился не в Америке и не в семье ирландских иммигрантов, а в княжеской европейской.

А еще папа с дядей Джорджем постоянно спорили, причем редко бывало, чтобы человек рисковал говорить с отцом насмешливым тоном, даже подтрунивать над ним, а дядя Джордж смел. Он высмеивал отцовское стремление предстать этаким работягой, собственным трудом пробившимся в жизни. Сам Джордж школу окончил и хотя не имел возможности учиться дальше, слыл весьма образованным человеком, потому что образовывал себя сам. Это правда, дядя много читал, размышлял, интересовался не только театром, он обожал красивые вещи, имел аристократические манеры. Если Джон Келли был прекрасно известен в Филадельфии, ну еще членам демократической парии в Нью-Йорке, то Джорджа Келли знали далеко за пределами родного города в театральных и киношных кругах.

Ма Келли не любила Джорджа, мотивируя это его холостяцким образом жизни. У Джорджа действительно не было семьи, он жил в роскошной квартире только со старым слугой и не заводил даже романов. Это было настолько привычно, что в детстве вовсе не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Однажды, наслушавшись дома разговоров об ущербности холостяцкого образа жизни дяди Джорджа, я поинтересовалась у него самого, почему он не женится. Дядя внимательно посмотрел на меня и фыркнул:

– Чтобы завести дома нечто подобное твоей мамочке? Я не самоубийца.

Уже будучи взрослой, я однажды подумала, что многие не слишком привлекательные черты героинь дядиных пьес слишком похожи на мамины, конечно, все утрировано, но не исключено, что холостяка на написание произведений о женщинах вдохновляла моя мама. Только бы она не узнала, что я так думаю, потому что дядины героини для Ма Келли хуже красной тряпки для быка. Не в том ли настоящая причина ее презрительного отношения к дяде Джорджу?

А я дядюшку обожала…

О… дядя Джордж – личность особенная, без него я ни за что не состоялась бы как актриса. И вообще не состоялась бы.

В отличие от папы и мамы для дяди Джорджа я существовала, причем не просто существовала, а была девочкой, девушкой, личностью, с которой можно о чем-то говорить, а не только распоряжаться или выказывать недовольство, я не была ни пустым местом, ни обузой семьи. У дяди Джорджа было какое-то особенное зрение; будучи маленькой, я даже всерьез полагала, что его глаза устроены иначе: он не замечал моих недостатков. С вечным насморком боролся просто – протягивал платок. Уже после второго раза я научилась держать собственный платочек в руках, а не в сумочке и не шмыгать носом при разговоре. Причем если рядом с другими шмыгала, то рядом с дядей Джорджем вечный насморк словно проходил сам собой.

Однажды он высказал мысль, что я болею, чтобы привлечь к себе внимание. Хорошо, что сказал об этом не маме, а мне наедине. Не хватало только подбросить такую мысль моим родителям, тогда хорошего отношения не видеть.

Дядя Джордж занялся постановкой моего голоса и движений. Конечно, длилось это недолго и не было постоянной работой, но результаты дало. От папы я получила уверенность, что ничего в жизни не дается просто так, за все приходится платить упорным трудом и всего добиваться. Я была готова трудиться и делала это всю жизнь. От дяди Джорджа я получила уверенность, что даже человек с явными дефектами может со всем справиться, если приложит усилия.

Дядя Джордж мог часами вести со мной беседы, причем я понимала, что не являюсь для него просто куклой, молча сидящей в кресле, нет, он говорил со мной, как со взрослой, и я воспринимала его речь так же, впитывала как губка воду. Кто еще стал бы вести со мной беседы о книгах, ролях, даже сценариях! В доме Джека и Маргарет Келли о таких «глупостях» если и разговаривали, то только насмешливо, как о предмете, которым можно заниматься, только не умея ничего путного, либо удивляясь, что за такие глупости еще и деньги платят.

Нет, папа и мама не были чужды театру и кино, но считали это пустым развлечением, годным только, чтобы показаться людям. В нашем собственном доме царил спартанский дух и культ спорта и спортивных достижений. Отдельная комната для наград и дипломов, которые висели в рамочках на стенах. Выставка завоеванных кубков…

Но я не спортсменка, дальше просто физической культуры не пошла (не считать же великим спортивным достижением участие в команде школы по хоккею с мячом или удачный прыжок с вышки просто для себя, чтобы папа заметил). Может, потому мне было много интересней с дядей Джорджем? Я могла не просто часами, а ночь напролет, затаив дыхание, слушать его рассказы о настоящей или выдуманной жизни.

А еще дядя Джордж прививал мне аристократические манеры. Откуда они у самого Джорджа, не смог бы сказать никто. Конечно, и семье Келли приличные манеры были сугубо обязательны, Ма умудрялась даже Ренье делать замечания, когда тот, уже давно будучи ее зятем, во время застольной беседы, расслабившись, умудрялся опереться локтями о стол. Немедленно следовал почти вопль моей мамы:

– Локти!

Ей наплевать на то, что Ренье князь и глава государства, Ма Келли не могла видеть столь вопиющее нарушение правил поведения за столом. Ренье вздрагивал и немедленно убирал локоть. Конечно, двадцать четыре часа в сутки вести себя как полагается в любой мелочи тяжело, но в чем-то мама права – стиль создается только тогда, когда он именно двадцать четыре часа в сутки, если позволять отступать от него хоть на минуту, в самый неподходящий момент «попадешься». Это как с одеждой – стоит что-то не отдать погладить вовремя, именно оно понадобится тогда, когда гладить либо вообще нет времени, либо невозможно.

Так вот, дядя учил меня манерам, несколько отличным даже от маминых. Для него чаепитие – не просто поглощение чайного напитка в конце трапезы, а настоящая церемония. Конечно, не японская, с крошечными чашечками и поклоном после каждого движения, но весьма напыщенная. Чашки тончайшего фарфора, чай прекрасного качества и только листовой (папа смеялся, что дядя Джордж лучше опоздает на встречу с президентом, но не выпьет чай из пакетика!), отменные пирожные, которые дядя очень любил, но не забывал напоминать, что привычка поглощать их в большом количестве приводит к увеличению веса и талии.

Тонкие, почти прозрачные стенки чашечек, изящные ложечки, душистый чай, умопомрачительно вкусные пирожные и изысканнейшая беседа со мной, как с юной леди… Никто из нашей семьи не понимал в этом толк. Дядя Джордж пожимал плечами:

– Что с них взять – ограниченные спортсмены…

Нет, это не было осуждением самого спорта, только сожаление, что Келли не дано постичь удовольствие от тонкого вкуса напитка, изысканной обстановки и такой же беседы.

Надо ли говорить, какое впечатление это производило на меня? Мои куклы устраивали чаепитие каждый день. Когда меня не замечали, а это бывало часто, я играла со своими фарфоровыми красавицами, наряжая их (для этого платья приходилось шить самой, что очень нравилось моей маме), разыгрывая сценки и целые пьесы с гостями, беседами, взаимоотношениями… Чтобы не вызывать ненужных вопросов или не попасть под горячую руку, произнеся что-то не то, пришлось придумать для кукол свой тарабарский язык. Это действительно был настоящий язык, весьма отличный от английского. Дома надо мной смеялись, но не мешали, пусть лучше возится со своими куклами и болтает на непонятном наречии, чем пристает с вопросами и просьбами.

Маме удобно – она сидит за письменным столом и разбирается со счетами или какими-то очередными вопросами организации мероприятия для Пенсильванского медицинского колледжа, а я в уголке играю в светскую беседу между Мэри и Джейн, к которой присоединяется красавица Энн. При этом я болтаю на тарабарском, а значит, не отвлекаю маму.

Мне пошли на пользу дядины уроки – сидеть, выпрямив спину, даже если есть возможность вальяжно развалиться в кресле или забраться в него с ногами, следить за руками, следить за своими движениями, за осанкой и, конечно, за речью. Если ты картавишь или шепелявишь из-за выпавших молочных зубов впереди – это одно, а если сопишь или у тебя косноязычие – совсем другое.

– Леди, что у вас опять с носом?

Пары таких вопросов хватило, чтобы платочек всегда был под рукой, а шморганье прекратилось.

– Спина?

И я выпрямляюсь.

– Руки?

И пальцы становятся словно тоньше. От мамы мы все получили крупные руки и откровенно стеснялись этого.

– Руки опять красные?

– А что с ними делать, если краснеют от холода? И вообще они некрасивые! У Джейн пальчики тонкие, а у меня как грабли.

– Леди носят перчатки. В них даже не слишком красивые руки выглядят изящней.

– Но перчатки для улицы, а как же в доме?

– Кто это тебе сказал, что перчатки только для улицы? Существуют кружевные, тонкие лайковые. Для леди они столь же обязательны, как шляпка и аккуратная прическа.

Это была школа, по сути, не менее жесткая, чем у мамы, но куда более приемлемая. Я запоминала, я впитывала, я училась… Не шмыгать носом, держать спину прямо, носить перчатки и вести светские беседы. Училась выглядеть леди, быть ею в любое время суток, внешне и в мыслях. Соединившись с мамиными требованиями быть аккуратной и привлекательной, не прибегая к внешнему украшательству, не используя (или почти не используя) косметику, полученные от дяди Джорджа знания и наставления помогли мне создать свой стиль, простой и элегантный одновременно, который сейчас так хвалят.

Мне было очень грустно, когда дядя заключил договор с «Метро-Голдвин-Мейер» и перебрался в Голливуд, чтобы там создавать свои сценарии к фильмам или шлифовать чужие.

В пять лет меня определили в Академию Успения Пресвятой Богородицы. Ма опасалась, что там я долго не продержусь, залью все слезами и стану умолять забрать меня домой. Но ничего подобного не произошло, я не плакала, напротив, в школе мне было очень хорошо, а с матерями и сестрами Ордена Успения Богоматери я до последнего времени поддерживала связь, со всеми, кто еще жив и о чьем местонахождении я знала.

В школе царила доброта, сама атмосфера, казалось, располагала к вежливому и сердечному обращению, мы не слышали не только ругани или окриков, но и громкого или недовольного слова. При этом строгость была не меньше, чем у нас дома. Никто никого не заставлял делать что-то против воли, но все организовывалось так, что мы подчинялись, даже не всегда замечая это подчинение.

Для меня вот эта душевная атмосфера очень важна, в школе я почувствовала себя значимой, там я существовала, хотя все равно оставалась очень стеснительной. Но сидевший внутри чертенок подбивал на всякие шалости. Мы тайком курили на задворках монастырского двора, выбрасывали непонравившуюся еду в окошко, перебрасывались шпаргалками… Сестры делали вид, что не замечают этих шалостей, спокойно подбирали выброшенное за окно и не принюхивались даже тогда, когда от нас пахло табаком.

День был расписан поминутно, но оставалось время для игр и личных занятий, кроме того, мы играли в прятки и готовили спектакли к каждому Рождеству. Строгие требования к поведению мне не мешали, напротив, нравилось делать книксен перед матерью настоятельницей или, например, торжественно шествовать на службу в капеллу. Это же очень красиво – вереница девочек, укрытых прозрачной вуалью, с руками, сложенными в молитвенном жесте, одна за другой выступают по дорожкам монастырского сада под тихую торжественную музыку. В такие минуты мы словно переносились в другой мир, в другое время. Это куда интересней, чем просто идти в церковь с родными, здороваясь налево и направо со всеми, кто встретится по пути. Невольно настраиваешься на другой лад, и служба воспринимается тоже иначе. Хорошо бы детей водить в церковь именно так: медленно, торжественно, почти отрешенно. Потом, когда человек повзрослеет, он сможет выстроить свое отношение к службе.

К сожалению, это не всегда получается.

Мама с папой если и не выступали против такого воспитания, то все же нашли в нем изъяны – каждый учебный день заканчивался у нас спортивными занятиями, а после них воспитанницам полагались… свежеиспеченные пирожки! Я понимаю, что это неправильно, какие могут быть пирожки после бега и прыжков? Но сестрам это казалось нормальным, и никому из нас тоже не мешало. Зато очень не нравилось папе. Вернее, не понравилось, когда он наконец заинтересовался моим воспитанием в Рейвенхилле.

Пирожки после спортивных занятий?! И это вместо воспитания здорового духа соперничества! ЕГО дочь не должна воспитываться столь мягкотело, не то того и гляди пойдет в монахини. Меня перевели в «Стивенс-Скул» в Джермантауне.

Но до того случилось нечто, что очень помогло мне в будущем.

В Рейвенхилле мне нравилось многое, например, то, что сестры очень следили за нашим внешним видом, ученицам полагались три наряда – повседневный, спортивный и торжественный. И к двум из них (!) были обязательны перчатки. Как тут не вспомнить слова дяди Джорджа о леди и красивых руках! Именно там я перестала стесняться своих больших и красневших на холоде рук. Перчатки позволяли легко скрыть этот недостаток. Белоснежные воротнички, перчатки, вуали, торжественные шествия и легкие книксены… как же мне все это нравилось!

А еще… Я участвовала в спектаклях! Во мне всегда жили два человека – страшно стеснительная, замкнутая девочка и чертенок, шаловливый и обожавший внимание. Эта двойственность натуры никуда не ушла. Мало кто знает, как я стесняюсь до сих пор, каких усилий и сейчас мне стоит выйти под прицел кино- и фотокамер, показаться перед толпой, выставить себя на всеобщее обозрение. Конечно, привыкла, конечно, уже чувствую себя не в пример уверенней, но внутри все равно прячется эта застенчивая девчонка.

Зато, если ей удается показаться… о, тогда держитесь! Хичкок сказал, что я вулкан под снегом. Он прав, внутри и правда бушует лава страстей, но снаружи все по-королевски спокойно и даже холодно. Ренье когда-то сказал, что не знает, обо что страшней обжечься – о лед снаружи или пламень внутри.

Пламя требовало выхода и в школе выливалось сначала в мелкие шалости вроде выбрасывания еды в окно, курения, потом в многочисленные амурные приключения с молодыми людьми. И не знаю, во что бы все вылилось, не появись в моей жизни театр.

Сначала это было скромное участие в рождественских сценках, я побывала и ангелочком, и пастушком, чуть ли не овечкой, пока не получила роль, потрясшую и меня, и всех, кто наш маленький спектакль видел. Это была роль Девы Марии!

Незадолго до этого у меня выпал второй передний зуб, а первый еще не успел достаточно вырасти, при такой шепелявости трудно рассчитывать на роль со словами, да я и не мечтала об этом, понимая, что предстоит в очередной раз стоять в толпе ангелочков или в заднем ряду пастушков. Почему сестре Дороти, занимавшейся с нами репетициями, пришло в голову дать мне такую роль, не знаю, скорее всего, просто хотела поддержать.

Роль без слов, да и на сцене полагалось быть всего полминуты – просто принести куклу-младенца и положить в ясли, словно отдавая своего первенца людям. Просто принести и положить. Разве трудно? На репетиции – нет. Я приносила и укладывала. Просто, без затей. Все получалось хорошо до того момента, пока кто-то из девочек, подглядывавших в щелочку занавеса за собравшимся на спектакль залом, не сообщил:

– Грейси, твои папа и мама тоже здесь! Они сидят в первом ряду.

Хорошо или плохо, что я узнала о присутствии родителей до начала спектакля? Наверное, хорошо, потому что меня успели привести в чувство. Если бы увидела родителей после выхода на сцену, не смогла бы сделать и движения, испортив весь финал.

Спектакль коротенький, все же участвовавшие дети малы, все моего возраста или чуть старше, у многих та же проблема, что и у меня, – отсутствие выпавших молочных зубов, но это их не смущало, шепелявили уверенно. Я так не могла.

Мама и папа в зале, сидят в первом ряду!.. Это был повод не выходить на сцену! Вообще-то, моя роль не слишком нужна, вынести Младенца мог и кто-то другой, но сестра Дороти решительно пресекла все попытки паники:

– Ты играешь не только для своих родителей! Грейси, ты не должна подвести всех, с кем столько репетировала, нас всех. Слышишь? Соберись с духом и выполни порученное дело. Не думай о тех, кто сидит в зале, вот Младенец, ты должна отнести его в ясли и положить. Все, как было на репетициях, помнишь?

Конечно, я помнила, но на репетициях не было папы и мамы.

Я не знаю, что произошло, это было то самое перевоплощение, которое не всегда дается даже опытным актерам и считается проявлением таланта. В переписке сестра Дороти потом не раз напоминала мне об этом театральном опыте, я ей безумно благодарна за то, что не позволила сбежать, спасовать, ведь если бы я тогда отступила, больше попыток выйти на сцену не было бы вообще.

Наступил миг, когда пришла моя очередь… Сестра Дороти еще раз напомнила:

– Ты – Мать Мария, а в руках Младенец. Подойти и положить его в ясли… Дальше – занавес. Иди.

Я сделала шаг и… перестала существовать. То есть больше не было трясущейся от страха сопливой и шепелявой Грейси, у которой в первом ряду сидели строгие родители и любая оплошность могла стать роковой. Была Дева Мария и Младенец на руках. Моя игра в куклы, разговор с ними, общение, как с живыми, помогли.

– Не плачь, маленький… Сейчас я уложу тебя спать… тебе там будет тепло и удобно… Не бойся холода за стенами пещеры, в яслях тепло…

Что еще я тихонько шептала кукле в своих руках, не помню, но это была не кукла, а малыш, жизнь которого зависела от меня, которого я любила и берегла.

Я не очнулась даже от бурных аплодисментов, из состояния транса меня вывела сестра Дороти:

– Грейси, ты в порядке?

– А?

– Ты молодец! Послушай, как тебе аплодируют.

– Аплодируют?

За что мне аплодировали, за то, что я на минутку стала кем-то другим?

Из-за занавеса и впрямь неслись крики восторженных родителей (не моих):

– Молодец, Грейси! Как прекрасно сыграла!

Меня поздравляли все – сестры, подруги, родители других девочек. Моя мама была горда тем, что ее дочь не подвела, что именно я довела зрителей до слез, а папа… Папа вылил ушат грязи:

– Лучше бы занималась каким-то спортом, чтобы не набивать синяки и шишки из-за падений!

Дороти успела отвлечь меня, чтобы не слышала высказываний папы, об этом потом рассказала одна из подружек, чьи родители бросились поздравлять с успехом дочери моих. Я узнала об этом не скоро, иначе просто не вышла бы больше на сцену вообще.

На мое счастье, папа быстро забыл о моем театральном успехе и даже высмеивать дома не стал, потому я осталась уверенной, что это чудо перевоплощения может повториться.

Парадокс, но именно из-за родительского равнодушия мои театральные опыты на этом не закончились, если бы они и впрямь высмеяли меня в то Рождество, актрисы Грейс Келли не было бы.

В моей голове еще не созрело понимание, что стать кем-то можно не только в спорте, но и во многом другом, что добиться известности, даже славы, можно и не на спортивной арене и мечтать можно не только о победе в соревнованиях, но я уже почувствовала, что победить саму себя, свой страх, свое смущение, вызвать отклик у людей можно и не соревнуясь, что есть такое чудо – перевоплощение. Дядя Уолтер, тетя Грейс и дядя Джордж были актерами, и пусть ни один из них не стал великим, умение перевоплощаться позволило им заниматься любимым делом, дружа с миром и ни с кем не соревнуясь.

А еще лет в десять я увидела балет!.. Настоящий, русский. И заболела танцем настолько, что занялась им. Хореография, бальные, а потом и современные танцы…

– Грейси танцевать?! Да она и двигаться-то уверенно не способна!

Но я танцевала и двигаться научилась. Хорошо, что тогда я еще училась в Рейвенхилле, где поощрялось все, что доставляло радость и не противоречило морали. Балет не противоречил, но довольно быстро выяснилось, что я слишком высока и с таким ростом едва ли возможно танцевать рядом с Игорем Юскевичем, поразившим меня на спектаклях русского балета.

Пришлось переключиться на бальные, а потом добавить современные танцы. Как замечательно, что я этим занималась! Пусть не стала ни балериной, ни танцовщицей вообще, но умение двигаться, держать спину, «не загребать» ногами, плавно жестикулировать – это оттуда. Дядя Джордж, увидев результат, обязательно поощрил бы. Гадкий гусенок превращался в лебедя.

Вот как полезно, когда от девочки в возрасте подростка-дурнушки со всех сторон чего-то требуют! Мама требовала аккуратности, дядя Джордж – элегантности, на занятиях танцами – держать спину и красиво двигаться, сестры в школе – быть вежливой и внимательной, папа – быть напористой в преодолении любых неприятностей и достижении поставленных целей.

Но дурнушкой я все равно оставалась долго.

Папе не нравились пирожки после спортивных занятий и слишком либеральное отношение сестер Академии к спортивным достижениям («нет – и не надо, главное – здоровье»), он считал, что школа должна развивать у ребенка командный дух и дух здорового соперничества, а это может дать только спорт. Что понимал Джек Келли под здоровым соперничеством, он не объяснял, наверное, то, как бедный Келл натирал кровавые мозоли на ладонях, чтобы угодить папе, мечтая при этом совсем о другой карьере, тоже спортивной, но футбольной.

Во всем есть свои плюсы, дома я числилась никчемной, а потому не стала объектом спортивных амбиций папы, поняв, что чемпионкой не буду, меня рано оставили в покое, тем самым позволив сделать собственный выбор профессии и собственную карьеру, которая была для семьи Джека и Маргарет Келли необычной. Они, всегда подчеркивавшие бесполезность занятий дяди Джорджа, получили дочь-актрису.

Началось все на том самом рождественском спектакле в роли Девы Марии, хотя могло бы и не продолжиться, не попади я на спектакль «Лицедеев старой школы» в Ист-Фолсе. Это самодеятельная труппа, которой отдали заброшенное здание старой школы. В крошечной группе энтузиастов состоял и мамин брат Мидж Майер. Хотя мама не слишком полагалась на родственников, само присутствие дяди на репетициях и спектаклях словно гарантировало мою безопасность. Меня приняли в труппу и даже дали весьма заметные роли – Катарину в «Укрощении строптивой» (мамино жесткое требование: никаких поцелуев и даже намека на них!) и Питера Пэна.

Шепелявость уже исчезла вместе с выросшими зубами, хотя гнусавость осталась, и фигура не появилась, но стоило сделать шаг на сцену, произнести первые слова роли – и я забывала о том, как выгляжу. В роли я жила совсем другой жизнью, получала отклик зала, чувствовала, что нужна, интересна, что что-то могу!

Это привело к весьма значимому поступку. После первого же спектакля я решилась… объявить папе, что намерена стать актрисой. Под этим подразумевалось, что непременно великой (Келли не могли иначе!).

Не знаю, кто из нас двоих был потрясен сильней – я, впервые набравшаяся храбрости вообще заявить о себе, или папа, услышавший это заявление из уст «слабачки» Грейси.

Прямо со спектакля «Лицедеев» я отправилась поговорить с папой. Твердым шагом вошла в кабинет, даже не спросив разрешения, и так же твердо произнесла:

– Папа, я решила стать актрисой!

Джек Келли поднял на меня почти изумленные глаза, несколько секунд внимательно изучал, отчего моя решительность начала сдуваться, как плохо завязанный воздушный шарик, а потом спокойно пожал плечами:

– Хорошо, Грейси, если ты так хочешь…

И все. И никакого взрыва возмущения, крика, никаких возражений. Хочешь стать актрисой – становись.

Мне бы осознать, что стоит заявить о себе, и прислушиваться начинает даже папа, но я была слишком послушна, для того чтобы первый порыв превратился в черту характера. Требовать что-то от папы, диктовать ему свою волю?! Казалось, сейчас он задаст ответный вопрос:

– А кто ты вообще? Чего ты достигла, чего добилась в жизни, чтобы чего-то требовать или навязывать свое мнение?

По мнению моих родителей, тогда я еще не достигла ничего, не показала никаких результатов в спорте и не стала идеалом женщины. Удивительно, но они не признали мои достижения и позже. «Оскар»? Не достижение, вот Кубок – это да! То есть выиграть заплыв – почетно, прийти первым к финишу на регате – заслуга, а стать лучшей актрисой года – ерунда, причем незаслуженная.

– Первая красавица Голливуда? Ерунда! Вот Пегги…

Я не ревновала к Пегги, пусть даже не осознавая тогда, что отец несправедлив. Я любила даже его несправедливость, главной целью стало доказать, что я тоже есть и чего-то могу добиться.

Но, понимая, что для папы театральные и киноуспехи не являются значимыми, я стремилась преуспеть в другом – едва начав учиться в Нью-Йорке, стала зарабатывать, фотографируясь для рекламы. Это давало возможность оплачивать свое обучение и содержание, вернее, я отправляла деньги папе, чтобы он платил. Но моя финансовая самостоятельность не производила впечатления на папу, во всяком случае, он не давал понять, что доволен заработками дочери, словно так и надо.

Но это было позже, сначала я училась играть вообще.

Я не забыла ощущения превращения в другого человека, которое впервые испытала в роли Девы Марии в рождественском спектакле в Рейвенхилле, оно потрясло и дало новые силы. Я могу! Могу забыть все свои проблемы, забыть саму себя, стать другой, одновременно оставаясь самой собой…

Была ли это мечта? Не знаю. Скорее я просто почувствовала, что нашлась сфера деятельности и вообще жизни, где я смогу приложить бушующие во мне силы.

Постепенно спортивные занятия в школе и в выходные дни вместе с родителями принесли свои плоды, толстушка превратилась во вполне симпатичного подростка, сценические успехи вселили уверенность в себе (но только вне дома, в своей семье я все равно оставалась тихоней), а правильный образ жизни (хвала родителям и воспитателям!) помог организму окрепнуть. У меня больше не было необходимости привлекать внимание мамы болезнями, хватало внешнего внимания, а вот заслужить одобрение папы все равно оставалось главной жизненной задачей. И эта задача никак не решалась (и не решилась, для папы я так и осталась «слабачкой», потому что добилась успеха самостоятельно и совсем не там, где полагалось Келли).

Наверное, это была тактика мамы: чтобы иметь возможность держать детей под контролем все время, она позволила нам превратить дом в настоящий клуб для друзей. Друзья Келла, подруги Пегги, мои и Лизанны собирались в просторном доме на Генри-авеню. Это удобно для родителей, потому что всегда видно, с кем дружат дети, можно вовремя заметить ненужный интерес, пресечь слишком откровенные ухаживания за дочерьми, что папа и делал.

Первый урок родительского давления на сердечные привязанности получила Пегги, естественно, ведь она была старшей. Папе не понравился Арчи Кэмпбелл, папа счел Арчи слишком большим неженкой и недостаточно спортивным для семьи Келли. А ведь Пегги (она уже была достаточно взрослой) была влюблена в Арчи не на шутку.

Отец не противился нашим свиданиям и многочисленным друзьям, но категорически не желал даже слышать о замужествах. Каких он ждал зятьев? Но то, что у нас было много поклонников, папе нравилось, и правда, наш дом, словно мед мух, притягивал молодежь всей Филадельфии.

Думаю, наш дом действительно был притягателен для филадельфийской молодежи, несмотря на все строгости родителей. Сейчас я многие их строгости понимаю и оправдываю, потому что, когда тебе шестнадцать, упиваешься своей «взрослостью» и легко можно позволить себе лишнее. Дочери Маргарет и Джека Келли не позволяли, хотя поклонников имели множество.

Пегги и Лизанна были хороши! Рослые, красивые, уверенные в себе… Как я им завидовала из-за этой их уверенности, из-за внимания молодых людей! Пожалуй, сами молодые люди мне не были нужны, но их наличие говорило о том, что ты чего-то стоишь. Если девушку-подростка не приглашают на свидания, значит, она заморыш. Да и состояние влюбленности красит любую девушку и украшает жизнь любой женщины.

Это не мешало бы понять даже многим мужьям. Слегка влюбленная женщина совсем не обязательно изменяет, скорее всего, влюбленность пройдет, а вот блестящие глаза, легкость, какое-то общее состояние эйфории прекрасны… Если мужчина умен и не слишком ревнив, он позволит супруге небольшой флирт ради флирта, важно только, чтобы она не допускала измен даже мысленно, тогда флирт не опасен.

Что-то я не о том…

Сестры были хороши, но начала выправляться и я. К неплохим внешним данным, полученным от родителей, добавились результаты их же забот о физической культуре тела. У нас всех четверых были подтянутые спортивные фигуры, хороший цвет лица, хорошие волосы и не было проблемы угрей. Чистое лицо в подростковом возрасте тоже много значит, я помню подружек и друзей, которые стеснялись своих изрытых угрями лиц не меньше, чем я своей неуклюжести.

Но неуклюжесть постепенно прошла, она исчезла как-то сама собой в результате занятий в театральной труппе. Мама с детства говорила, что я фантазерка, это было так, играя с куклами, а позже разглядывая всякие глянцевые журналы, наводненные красивыми рекламными фотографиями, я фантазировала:

– Мой будущий дом будет вот таким большим…

Подружки смеялись:

– Грейси, это целый дворец!

– Ну и что? А яхта будет вот такая… И вот такая машина… или вот такая… и такая, и такая! А вот на этот прекрасный остров мы поедем отдыхать!

– Для этого надо стать не меньше чем принцессой!

Кто же тогда мог подумать, что так и будет? Что я стану принцессой, буду иметь в качестве дома огромный дворец, у моего мужа будет большой парк великолепных машин, и отдыхать мы будем на роскошной яхте (Аристотеля Онассиса) на прекрасных островах…

И все же толстушка Грейси, неловкая, неуверенная, страшно замкнутая, быстро превращалась в довольно свободную девушку. Мы с подругами обожали кино, особенно слезливые мелодрамы с красавчиками вроде Алана Лэдда, любили поболтать в кафе в субботу, потанцевать и просто повеселиться от души. Подружки называли меня чертенком, способным хихикать даже в серьезные и торжественные моменты, клоуном, с которым не соскучишься, и поражались, куда это все девалось дома? Вернее, не дома, а в присутствии родителей.

Сейчас я понимаю, что уже тогда во мне словно жили две Грейс, одна – тот самый бесенок, который толкал на исполнение на сцене танца под говорящим названием «Танец огня», заставлял шкодничать или быть душой компании, в том числе и юношеской, иметь множество поклонников, и вторая – тихая, почти незаметная девочка, которая успехов в спорте не добилась, а потому никакой ценности для родителей не имела. Подружки поражались, как менялась я, стоило заслышать мамин и особенно папин голос, как норовила стать незаметней, вжаться в спинку кресла, умолкнуть.

Почему? Я не боялась родителей, папа махнул на меня рукой, поняв, что чемпионкой я не стану, а остальное его не интересовало. А мама по-своему жалела дочь-дурнушку, вечно болевшую, неуверенную и проблемную. Они не заметили, когда я перестала быть дурнушкой и научилась решать свои проблемы сама. Но в их присутствии я… играла (неужели играла?!) все ту же Грейси, у которой насморк и которой нужна поддержка.

Неужели защитная реакция «ненужного» ребенка настолько вошла в мою плоть и кровь, что стала второй натурой? Мэри Фрисби как-то сказала, что я хитрая, потому что научилась извлекать выгоду из своей неуверенности.

– Как это?

– А так! Ты держишься уверенно и по-королевски, но при этом так, что тебя все время хочется опекать и тебе помогать. Уверена, что, споткнись мы вдвоем, поддерживать бросятся тебя, а не меня. И слезу утирать тоже тебе.

– Потому что я слабее.

– Ничего ты не слабее! Ты можешь отшить любого одним взглядом, и никому не придет в голову обращаться с тобой вольно или сделать неприличное предложение, но при этом все норовят с тобой возиться.

Мэри объяснила, что что-то внутри меня, что не высказать словами, заставляет окружающих возиться со мной, быть готовыми немедленно оказать помощь.

– Это правда, из десятка девушек, сломавших каблуки одновременно, руку помощи протянут прежде всего тебе. И через лужу на руках перенесут тебя первой. Не потому, что ты самая красивая, есть и получше, а потому, что у всех вокруг откуда-то само собой рождается понимание, что о тебе нужно заботиться, тебе нужно помогать.

Я задумалась. Наверное, Мэри права, так и есть. Вокруг меня всегда суетились, заботились, помогали, оберегали. Даже тогда, когда я уже стала сильной сама и вполне могла позаботиться не только о себе, но и об окружающих. Что я и делаю! Как-то само собой получается, что я стараюсь быть приятной, угодить другим, в то время как носятся со мной.

Двуличная Грейс вовсе не была двуличной, просто у меня действительно двойственная натура, и Грейс, босиком танцующая «Танец огня» или выступающая в роли Питера Пэна, столь же естественна, как и Грейс, вызывающая к себе сочувствие и старающаяся стать как можно незаметней в случае недовольства родителей. Возможно, именно эта двойственность позволила без больших усилий играть на сцене и в кино. Мне требовались усилия, только чтобы представить себя на месте Катарины в «Укрощении строптивой», в ролях из фильмов Хичкока, вообще в любых ролях. И в роли принцессы тоже.

Первым серьезным романом для меня стали отношения с Чарльзом Харпером Дэвисом, он учился вместе с Келлом. В «Пенн Чартер Скул» существовало элитное общество старшеклассников – «Общество Трезубца». Нелепое название? Да, возможно, но тогда мы так не считали, напротив, гвоздем сезона считался бал именно этого общества. Явиться на бал «Общества Трезубца» по приглашению одного из его видных членов – это событие вполне достойно зависти подруг.

Наверное, в то время я уже представляла собой нечто симпатичное, ведь привести дурнушку-тихоню на обозрение всей школы было бы слишком рискованным поступком. Мне шел пятнадцатый год, ни о каком замужестве речи идти не могло, но угроза для отношений перейти в более серьезные существовала. Чарльз был старше, он окончил школу на три года раньше меня, то есть в 1944 году, и решил идти на флот, чтобы успеть стать героем, пока не закончилась война. О, как мне нравилось быть возлюбленной будущего героя!.. Что я могла сделать для него? Обручиться или просто подарить девственность?

Чарльз был готов принять любой подарок, но вовсе не был готов мой папа!

Сейчас я безумно благодарна разборчивости моих родителей и суровости нравов моего отца. Чарльз прекрасный молодой человек, мне очень нравилось появляться с ним в обществе друзей, его и моих, нравилось разъезжать на его «Бьюике», вообще нравилось быть взрослой рядом с таким взрослым парнем. Была ли это любовь? Не думаю, просто юношеская влюбленность. Так же относился ко мне и Чарльз, хотя был готов жениться, когда чуть подрасту.

Но отец оказался категорически против. Папа терпеть не мог отца Чарльза – торговца «Бьюиками», почему – не знаю. Против была и мама, ведь Дэвисы не католики (удивительно, мама забыла, что, выходя замуж, не была католичкой сама). Конечно, в пятнадцать я сопротивляться не могла и уступила родительскому диктату. Я так поступала и в гораздо старшем возрасте, даже будучи совершенно самостоятельной финансово, просто сказывалось воспитание семьи Келли.

Родители лучше знают, кто подходит, а кто нет их дочерям! Родители знали лучше, и Пегги рассталась со своим Арчи, чтобы позже выйти замуж и развестись. А вот Лизанна настояла на своем и стала женой своего возлюбленного. Но это было много позже.

Удивительно, но отец не возражал против многочисленных приятелей, менявшихся рядом с нами чаще погоды весной. Он даже смеялся, что при такой частой смене и таком количестве поклонников не успевает не только знакомиться с новым ухажером, но и вообще запоминать лица и имена, называя всех «сынками». Ему казалось так безопасней, много – значит никого.

Но веселые школьные деньки подходили к концу, следовало думать о том, где учиться и чем заниматься дальше. Мы часто строили самые фантастические планы, разглядывая глянцевые журналы, но вздохи по поводу роскошных особняков, шикарных машин и немыслимых красавцев на их фоне не имели ничего общего с реальностью.

В реальности, несмотря на все отцовское состояние (Келли были уже богаты), на бал филадельфийской Ассамблеи, где появлялись дебютантки, чтобы показать себя свету, меня не пригласили. Это совершенно закрытое общество, попасть в которое можно только благодаря родословной, никакие деньги, связи, карьера не помогали пробиться, если ты дочь каменщика, пусть и бывшего.

Удивительно, но в случае с Келлом отец сделал все, чтобы сын смог пробиться на Хенлийскую «Королевскую регату» и участвовал в «Бриллиантовых веслах», а вот для нас и пальцем о палец не ударил, чтобы пустить в ход свое влияние и добиться появления на балу дебютанток. И я не знаю, чего здесь было больше – нежелания «заниматься ерундой» или понимания, что потерпит неудачу. Скорее всего, второе, а Джек Келли никогда не ввязывался в то, где победа не зависела от его упорства и обаяния. Кроме того, на бал рвалась я, сестры не слишком жаждали показать себя в роскошном бальном платье. А рисковать своей репутацией ради «слабачки» Грейси папа не стал.

Мне внушалось, что это просто не стоит внимания, собрание снобов не стоит того, чтобы о нем думать. Дядя Джордж объяснил проще:

– Джек не рискнет прилагать усилия там, где нет никакого шанса на победу. Знаешь, это даже лучше, чем если бы он попробовал и получил отказ. В таком случае все недовольство вылилось бы на тебя. Не переживай, нет и нет, твое время еще придет.

Еще дядя Джордж поинтересовался:

– А куда ты решила направить свои стопы дальше? Балами жизнь не ограничивается. Где будешь учиться после школы?

– Я подавала документы в Беннингтон в Вермонте…

– Почему туда?

– Там прекрасный четырехлетний курс танца, не только балет или классика, но и современный танец.

– Ты говоришь это таким тоном, словно тебя постигла неудача. Почему?

– Так и есть, меня не приняли.

– Почему?

– Не хватает экзамена по математике.

– Зачем в колледже, где обучают танцам, математика?!

– Я тоже не знаю. Там обучают не только танцам, танец – просто один из предметов, а знание математики требуют хорошее.

– Тогда тебе не стоило и пытаться… Ты, как и я, в строгих дисциплинах не сильна. Куда дальше?

– Дядя, балерина из меня не выйдет, просто заниматься танцем родители не позволят, да и как? Как ты думаешь, а театральная актриса из меня получилась бы?

– Грейси, актерство – тяжелый труд. Прежде чем решиться выбрать такую профессию, которая, кстати, не в почете у твоего собственного отца, не забывай об этом, следует хорошо понять, действительно ли ты не можешь жить без лицедейства или это просто блажь?

– Я играю в «Старой школе».

– Я помню и считаю, что играешь достойно, искра Божья в тебе есть. Но этого мало, Грейси. Можно быть сколь угодно талантливым, даже гениальным актером, и быть при этом несчастным, потому что это ежедневный каторжный труд. Если ты не готова часами повторять одну и ту же фразу, добиваясь нужного звучания, не готова делать один и тот же жест, пока он не станет твоим, причем все это только для одной роли, не готова перевоплощаться каждый день, все время, долгие годы, то не стоит и начинать.

Театр затягивает, но, если человек не умеет работать кропотливо и упорно, никакой блеск сцены, никакой кураж не поможет. Чтобы вынести нечто серьезное на суд зрителей, нужно это «нечто» сначала создать многочисленными репетициями, прожить при создании собственным нутром, а потом много-много раз повторять все перед зрителями. Ты не будешь иметь права отказаться играть сегодня, потому что настроение не соответствует, потому что плохо себя чувствуешь, потому что уже надоел текст. Актер и актриса – рабы сцены, своих ролей и тех, кто приходит их смотреть и нанимает на работу.

Вот если тебя не страшит театральная галера, не ужасает необходимость каждый день полностью подчинять себя роли, если аплодисменты желательны, делают счастливой, но все же не главное, а сама возможность перевоплощения важнее, тогда рискуй. Но если ты выходишь на сцену из-за жажды славы и аплодисментов, лучше займись чем-то другим, а играть будешь в своих «Лицедеях…».

– Но разве плохо радоваться аплодисментам?

– Только если это не единственная радость для тебя на сцене. Скажи, тебе нравится перевоплощаться, потому что это приносит аплодисменты?

– Нет, хотя аплодисменты, конечно, нравятся. Но я люблю чувствовать себя другим человеком, я действительно перевоплощаюсь, проживаю чужую жизнь.

– Грейси, тебя просто не отпустят учиться актерскому мастерству. Это не в правилах твоих родителей. К тому же всем не до тебя. Или я не прав?

– Прав. Всем действительно не до меня.

– Как обычно…

– Нет, просто в этом году гонка у Келла, папа и мама переживают. Знаешь, я так боюсь за него! В прошлом году, когда Келл пришел вторым, всего лишь вторым, это ведь блестящий результат для дебютанта, папа его чуть не убил!

– Келли должны быть победителями или никем. Я не завидую Келлу, если он не привезет Кубок. Но, возможно, если Келл победит, это позволит тебе просить что-то необычное? Когда он отправляется?

– Мы плывем все вместе в конце июня. Гонка 5 июля.

– Ты же никуда после этого не успеешь, везде закончится прием документов! О чем думает твоя мать?!

– Сейчас мы все думаем о гонке Келла, о том, чтобы он выиграл. Остальное отошло на задний план. Я боюсь даже заикаться о том, что после гонки может быть поздно.

На мое, наше и свое счастье, Келл гонку выиграл!

Ликованию отца не было предела, он чувствовал себя победителем даже больше сына, у которого, мне кажется, сил не осталось даже, чтобы радоваться. Бедный Келл! Все его поздравляли, я тоже, но одновременно мне было жалко брата, отдавшего все силы, физические и моральные, этой гонке. А еще я не понимала, к чему он будет стремиться дальше.

Нет, меня никто об этом не спрашивал, да и Келла тоже. Он выполнил свою задачу – выиграл тот самый Кубок, который не смог в свое время выиграть папа, потому что его не допустили до участия в регате. И пока никто не думал, а что же дальше? Подозреваю, что Келл готов был бы бросить саму греблю, если хотя бы мысль об этом оказалась возможной.

Семья, и в первую очередь папа, упивалась победой Келла. Папа устроил ему торжественную процессию по Филадельфии. Ему? Нет, скорее себе, потому что рядом с замученным Келлом сидел с кубком в руках счастливый отец. Он имел право, потому что был тренером сына, именно воля отца толкала вперед Келла, это понимали все.

Мы тоже гордились Келлом. Он был героем, сумев воплотить в жизнь папину мечту.

– Теперь Олимпийские игры! Ты должен взять золото так же легко, как сделал это в Хенли!

В голосе папы звучала абсолютная уверенность: после такого триумфа Келл просто не имеет права не стать олимпийским чемпионом. Посмотрев на брата, я поняла, что более несчастного человека на свете найти трудно. Почему, ведь он только что выиграл Кубок?

Но все понятно без слов. В предыдущем году Келл на регате не смог прийти первым, а выложился настолько, что после финиша самостоятельно разжать пальцы не смог, двое взрослых мужчин с большим трудом освободили из его рук весла. Сам Келл не мог даже нормально идти. Подозреваю, что это не столько из-за потраченных усилий, сколько от понимания, что с ним сделает за второе место отец.

Мне было жалко брата, а в душе я порадовалась, что не занимаюсь серьезно никаким видом спорта, пусть все остается на любительском уровне.

И вот теперь отцовская уверенность по поводу Олимпиады… Для Келла это означало новые месяцы безумных тренировок, когда каждая свободная от занятий в университете минута (а то и вместо занятий) – с веслами в руках, когда ладони каменные от мозолей, когда все остальное в жизни просто не существует. Иначе нельзя, иначе не победить.

Но ведь Келлу тоже хотелось просто жить, встречаться с девушками, ходить в кино, гулять, пить пиво, не спать ночами… Но спортивный режим не позволял многого.

Келл сумел стать бронзовым призером Олимпийских игр в 1956 году в Мельбурне. Отец уже перестал надеяться на его успехи, медали у мужчин в предыдущие две Олимпиады завоевывали, по словам отца, «какие-то» австралийцы, русские и уругвайцы, а еще итальянец и поляк. Это было просто оскорблением для Джека Келли. Проиграть многолетним победителям-англичанам – это одно, а вот уступить даже бронзу тем, о ком отец и слышать не желал, было оскорбительным.

И в Мельбурне золото взял какой-то русский, серебро – снова австралиец, Келлу досталась только бронза. Хорошо хоть бронза, иначе быть бы ему изгоем в собственной семье.

То, что Олимпиада проходила в Австралии, наложило свой отпечаток на все. Соревноваться в конце ноября вместо июля – августа, конечно, непривычно. Большинство спортсменов расчетливо подходят к лучшей спортивной форме именно в сезон, потом вырабатываются и к осени просто устают. Так же и Келл. Но ведь сумел взять золото русский, который тоже жил не в Южном полушарии.

От отцовского гнева Келла спасло только то, что сам отец уже несколько остыл к спортивным успехам и вообще просто устал. Он даже почти не занимался политикой. Любимого Рузвельта не было в живых, с Трумэном Келли не слишком дружил, и Национальную программу физподготовки возглавлял другой. А может, ее вообще закрыли, не помню, но отец не занимался, это точно.

Но тогда волна ликования по поводу выигрыша Келлом «Бриллиантовых весел» была немыслимой. И чуть не захлестнула мою собственную судьбу.

В Беннингтон меня не взяли из-за недостаточной подготовки по математике. А потом мы всей семьей отправились поддерживать Келла на регате. Он выиграл Кубок 5 июля, дома праздники продолжались еще пару недель, и только к концу июля мама вдруг вспомнила, что ее средняя дочь до сих пор не определена.

Тут уж не до выбора, потому что большинство колледжей прием закончили. Те, что оставались, считались совсем не престижными. Конечно, я могла подождать год, но чем этот год заниматься?

Все решилось совершенно неожиданно в Нью-Йорке.

Почти случайно мы оказались в нью-йоркской квартире нашей родственницы и маминой большой приятельницы Мэри Мэджи. Мама вздыхала, жалуясь на ситуацию:

– Мы не можем попасть ни в один колледж, все закончили прием. Неужели Грейс так и останется домохозяйкой без образования?

При этом не мешало бы упомянуть, что за предыдущие полгода семья не позаботилась о том, чтобы Грейс вообще как-то образовывалась. Маме следовало бы задуматься о будущем дочери не к началу августа, а еще весной или после того, как мне отказали в Беннингтоне. Но я же Грейси, для которой все в последнюю очередь. Все, кроме жалости.

Мэри вежливо поинтересовалась, куда я сама хотела бы поступить. Это была действительно просто вежливость, потому что прием везде закончен.

– Я хотела бы учиться в Американской академии драматического искусства…

Ма Келли только фыркнула: вот оно, дурное влияние дяди Джорджа! Я поймала ее взгляд, говоривший: «Могла бы и промолчать!» Я могла бы, могла и просто промямлить, что – сама не знаю. Это позволило бы маме оправдать свое поведение тем, что дочь не определилась…

Но слово было произнесено и, как я полагаю, сыграло свою роль в моей судьбе.

Мэри Мэджи сама была актрисой, а ее дочь училась именно в этой Академии. Это не позволило маме заявить, что я блажу и что театральная Академия – не место для учебы девушки из приличной семьи, а актерская профессия вовсе не та, о какой она мечтала для своей благовоспитанной дочери.

Интересно, что против актерской профессии подруги и ее дочери мама не имела ничего, это их дело. А вот для своих дочерей – упаси боже!

Мэри неожиданно оживилась:

– Грейс, Эмиль Дистель, который сейчас отвечает за прием в Академию, мой хороший приятель. Я поговорю. Ты в состоянии пройти собеседование?

Еще мгновение – и мама завопила бы:

– Нет!

Наверное, она так и сказала. Ее Грейси и собеседование в театральной Академии для Ма Келли были понятиями несовместимыми.

Но я кивнула:

– Смогу.

Кивнула совершенно уверенно, Мэри Мэджи тоже кивнула, не обращая внимания на мамину реакцию:

– Я договорюсь.

Надежда?.. Сладкое слово, не хуже свободы. И тем более обидно, когда все рушится.

– Миссис Мэджи, – Эмиль Дистель был официален то ли из-за моего присутствия, то ли потому, что сидел в должностном кабинете, то ли потому, что официальным тоном отказывать легче, – к сожалению, прием закончен, свободных мест нет.

Он красиво развел руками, что означало конец разговора. Я успела подумать: «Ну вот и все. Второй раз мама завести разговор о карьере актрисы не позволит».

– Грейс, подожди меня, пожалуйста, за дверью.

Чуть насмешливый взгляд мистера Дистеля говорил и том, что миссис Мэджи зря надеется разжалобить его рассказом о несчастной судьбе девочки, с пеленок мечтающей стать великой трагической актрисой. Кто мечтает, тот давно прошел собеседование, а не тянул до августа.

Я послушно вышла.

Удивительно, но немного погодя меня снова вызвали в кабинет.

– Грейс, вы хорошо знакомы с творчеством собственного дяди?

– Дяди Джорджа? Да, конечно.

Понятно, сыграло роль имя Джорджа Келли. Не взять племянницу знаменитого драматурга, пьесы которого не сходят с подмостков, можно, только если она совсем тупа или никчемна.

– Возьмите это, – он протянул мне листы с текстом. – Завтра нужно суметь прочитать любой отрывок выразительно. Вы когда-нибудь читали вслух?

– Я играла в спектаклях…

– Самодеятельных?

– Да, в самодеятельной труппе в Филадельфии.

Только хорошее воспитание и актерские навыки позволили мистеру Дистелю скрыть усмешку, но она все равно проскользнула в его глазах. Самодеятельные театральные труппы выросли по всей стране, как грибы после дождя, в них играли все, кто только мог без большой запинки произнести десяток фраз на сцене.

– Дядя Джордж сказал, что я смогу стать актрисой, если пойму, насколько актерский труд тяжел.

И снова скрытая улыбка. Что еще мог сказать дядя любимой племяннице, чтобы не отговаривать ее от попытки прямо в лицо? Конечно, посетовать на каторжность актерского труда.

Все должно решить прослушивание…

Мэри Мэджи действительно сказала мистеру Дистелю, что я племянница Джорджа Келли, и тот согласился послушать меня.

Дядиных «Факелоносцев», пьесу о закулисных интригах в крошечной театральной труппе, я могла бы прочесть на память в тот же день, но все же постаралась подготовиться.

Всю ночь крутилась в своей постели, повторяя и повторяя слова пьесы на разные лады. Как лучше здесь? А как здесь? Дядя Джордж всегда учил не просто читать, а мысленно произносить с нужной интонацией, словно объясняешь кому-то, что именно хотел сказать автор.

На следующий день я объяснила мистеру Дистелю. Чтение племянницы Джорджа Келли было признано осмысленным, внешность вполне годной для актрисы, а вот голос непоставленным. Но это беда поправимая, на то и Академия.

Я справилась. Я со всем справилась! Приняли.

Конечно, в большой степени это заслуга Мэри Мэджи и имени дяди Джорджа, но ведь если бы я провалила прослушивание, то даже имя не помогло бы, и хлопоты Мэри Мэджи тоже.

Но прослушивание – полбеды, теперь предстояло объясниться с папой. Его дочь – актриса?! Да еще и Грейс?! Бред!

Удивительно, но мне помогла мама. Что произошло с ней, не знаю, но именно мама осторожно убедила отца позволить учиться в Академии. Логика была простой:

– Джек, позволь ей попробовать. Ты же прекрасно знаешь нашу Грейси, она всего боится и уже через месяц запросится домой. Зато никогда не сможет укорить нас, что не позволили попытаться. Пусть поживет в Нью-Йорке немного, попробует себя в серьезном деле, все же аплодисменты в составе самодеятельных «Лицедеев» на сцене в Филадельфии – это одно, а неудачи среди профессионалов в Нью-Йорке – совсем иное. Поймет, каково это – быть самостоятельной, да еще и актрисой, и запросится обратно.

В конце концов было решено, что Нью-Йорк хоть и огромный город, но не Западное побережье, от Филадельфии недалеко, отец там бывает часто, для мамы съездить – тоже не так уж сложно, потому меня можно отпустить на месяц. Оголодаю, растеряюсь и вернусь.

Встал вопрос, где мне жить. Мама и слышать не желала о съемной квартире:

– В этом Нью-Йорке творятся такие вещи! Разве можно юной девушке жить на съемной квартире?! Только «Барбизон»!

«Барбизон», или, как его называли «Барбизонку», маме посоветовала Мэри Мэджи. Маме было сказано (вот уж не знаю, с какой целью), что «Барбизон» – элитный отель только для женщин, в который не имеет права входа ни один мужчина.

– Это очаровательное место! Центр города, Лексингтон, по соседству с Центральным парком, внутри все прилично и уютно, очаровательные комнатки…

Интересно, когда это мама успела познакомиться с внутренним убранством «Барбизона»?

– Но главное – престижность места. Туда невозможно вселиться без трех респектабельных рекомендаций. Я предоставила для тебя, у меня достаточно именно таких знакомых в Нью-Йорке. Если мало, то, думаю, добавит и папа.

Папа скептически фыркнул: не хватает только предоставлять рекомендательные письма для проживания Грейси в каком-то «Барбизоне», помня, что через неделю, от силы – две дочь сбежит домой! Мама поняла и быстро добавила:

– Но достаточно и того, что есть.

Я поняла, что лучше в «Барбизон», чем вообще остаться дома.

– Да, мама, конечно. Я согласна жить в «Барбизоне», если ты считаешь, что это место для меня подходит. Там я буду в полной безопасности.

Знать бы маме, что творилось в «Барбизонке» в действительности!

Но вопрос был решен – я отправлялась в Нью-Йорк.

Вообще-то, это удивительно. Я, самая тихая, «никчемная» из Келли, «слабачка», отправлялась в самостоятельную жизнь в огромный Нью-Йорк, в то время как Пегги и Келл, не говоря уж о Лизанне, еще учившейся в школе, оставались под опекой родителей дома.

Все же невнимательность родителей имела свои положительные стороны. Не протяни мы с мамой, вернее, мама, с моим определением в колледж, я училась бы где-то вроде Пенсильванского медицинского. А теперь вот попала в Академию драматического искусства. Правда, родители были убеждены, что на пару недель, самое большее – месяц.

Сестры и брат откровенно завидовали, эта зависть была белой, хорошей, они радовались, что мне удалось вырваться из-под плотной опеки родителей.

– Только держись! Не возвращайся, даже если будет очень тяжело. Второй раз не пустят.

Келл мог бы и не предупреждать, это я понимала прекрасно. Второй попытки родители мне не дадут.

На девять лет я обрела самостоятельность. Конечно, все равно была привязана к семье, слушала советы, каждый день ожидала приезда мамы или папы, мама даже предупредила, что может нагрянуть с проверкой в любую минуту, но это все равно не круглосуточное давление и присмотр.

Если честно, то нас не очень ограничивали, и дома мы могли приводить друзей, сами ходить в кино, на свидания, в кафе, часами болтать с подружками или рассекать просторы на своих машинах, пусть подержанных, но замечательных. Папа считал, что современные девушки должны уметь водить машину уже в пятнадцатилетнем возрасте.

Мы умели, у меня был старый голубой «Плимут» с откидным верхом, мне очень нравились именно такие – открытые – автомобили. Ездить на нем весело, можно забраться с ногами на спинку сиденья и управлять автомобилем ногами. К счастью, мои родители не видели эти опасные шутки, потом я и сама поняла, что они опасны, но тогда прокатить с ветерком свою подопечную ученицу из «Стивенс-Скул» Джейн было настоящим удовольствием. За рулем из меня непременно вылезал тот самый чертенок, который старательно прятался при одном воспоминании о родителях.

Я подозревала, что этот бесенок покажет себя вдали от родительского дома на Генри-авеню Филадельфии.

Нью-Йорк и другие вольности

Это была совсем иная, отличная от нашей семейной, жизнь. И дело не в том, что Нью-Йорк много больше Филадельфии, не в том, что это немыслимая смесь из людей самых разных национальностей, вер, характеров, темпераментов и прочее. Да, в Нью-Йорке совпадают только амбиции, потому что без амбиций в этом городе делать нечего.

Огромный город – огромная энергия, колоссальное количество человеческих амбиций, сосредоточенных, стиснутых на каждом квадратном ярде. Даже если эти амбиции в совершенно иной плоскости, чем твои собственные, это все равно энергия лидерства, которой нужно бросить вызов и которую нужно преодолеть. Слабому в Нью-Йорке делать нечего, вернее, он может стать лишь чьей-то тенью, чьим-то придатком…

Но если ты добился чего-то в этом Большом Яблоке, то уже ничего не страшно, значит, ты способен выжить в любых условиях.

Этого не ведали мои папа и мама, отпуская свою незаметную дочь в Нью-Йорк? Нет, прекрасно понимали, но они были твердо уверены: именно добиться-то мне и не удастся. Что такое Грейси? Конечно, третья дочь – все же Келли, но в семье не без урода. Это та самая Келли, на которой природа отдохнула, чтобы оттенить остальных – напористых, сильных духом и телом, настоящих американцев. А я всего лишь внешне Келли, физически крепка, но не спортсменка, тем более не чемпионка, морально устойчива (кто воспитал!), но не кремень и оплот твердости Келли, к тому же по-дурацки задумчива и склонна к актерству. Это куда больше напоминало дядю Джорджа, чем папу Келли, и уж конечно, не Ма Келли! Думаю, всякий раз, когда я попадалась на глаза маме и когда она меня замечала (потому что, бывало, и не замечала, даже глядя в упор), Ма Келли поздравляла себя с правильным выбором супруга. Джек – это не Джордж!

Итак, Нью-Йорк и Академия драматического искусства.

В 1947 году Академия ютилась на чердаке «Карнеги-Холла». Но нам совершенно не мешали ни деревянные полы, ни пыльные помещения и лестницы, ни многочисленные старые трубы, следовало только запомнить, что к ним не стоит прислоняться, потому что это отопление.

В пыльных комнатах для занятий с облупившейся краской на стенах и округлых чердачных окнах, казалось, витал театральный дух и носились голоса предыдущих выпусков, уже ставших знаменитостями даже Бродвея. С первых занятий мы окунулись в мир игры, творчества, в котором куда важней неудачная импровизация, чем заученное действие. При этом даже тысячу раз отрепетированное действие или фраза должны были выглядеть так, словно только что родились.

Занятия в Академии я вспоминаю с удовольствием, хотя в полном смысле слова на них не столько получила, сколько взяла сама. Наверное. На это и было рассчитано. Нам создавали условия для творчества, нет, не материальные, этих условий просто не было, но мы не замечали неудобств. Нам помогали творить, чувствовать себя актерами, рождать действие, интонацию, жест…

А дальше те, кто этому учился, играли сами.

Вот одно из первых упражнений. Со стороны выглядело довольно нелепо и даже надуманно, но только пока не принимал участия сам.

Студент выходил, а мы прятали какой-то предмет. Затем подсказывали вернувшемуся словами «тепло» или «холодно», помогая найти. Человек должен запомнить испытываемые ощущения и повторить их. То есть он снова выходил, мы снова прятали в том же месте и снова «помогали» найти. Трудность в том, что теперь человек знал, где находится предмет, но должен был изобразить незнание, искать по нашим подсказкам так, словно делает это впервые.

Занимавшийся с нами Д’Анджело объяснил, что это сродни актерской игре, ведь на сцену выносится то, что много раз отрепетировано, но удивляться, радоваться, огорчаться, ужасаться реплике партнера нужно каждый раз так, словно делаешь это впервые. Причем и зрители должны поверить, что это впервые, хотя все прекрасно понимают, что отрепетировано.

Еще одним способом научить нас играть характеры было требование подсматривать таковые в самых разных районах города. Хорошо, что моя мама не видела, где ходит ее дочь! Бруклин – не лучшее место для прогулок юной леди, но именно там можно увидеть колоритных нищих, попрошаек, торговцев, с трудом выбравшихся с лотками на улицу после ночного запоя…

Зато днем в студии мы лихо изображали пьяниц, убогих, нищих, пытаясь выпросить у собственного преподавателя хоть цент. Если удавалось, этюд считался сыгранным.

Кроме того, мы ходили в зоопарк, «вживаясь» в роли животных.

– Гориллы!

И через несколько секунд вся группа ходила, опустив руки до земли и поджав зады.

– Павлин.

Грудь выпячивалась, голова поднималась, сзади словно вырастал хвост, который можно горделиво распустить.

Мы побывали волками, гиенами, оленятами, ленивцами, тюленями и еще много-много кем. Это не просто умение наблюдать за животными, это умение заставить свое тело подчиниться команде разума.

Я – горилла! И тело преображается, приобретая совсем не свойственную ему пластику движений. Олененок совсем иной. И тюлень на гориллу мало похож.

Я вспоминала дядю Джорджа, который без костюмов, париков, грима, переодеваний в считаные секунды перевоплощался в женщину или старика, ребенка, торговку, садовника… Он просто становился этой торговкой, менялось все – посадка головы, осанка, движения, голос… Кажется, сама внешность менялась.

Нас не учили тому, как играть тюленя или гориллу, напротив, заставляли вжиться в их образ, стать этим тюленем на несколько минут, не теряя контроль за собой. Учеба без учебы. Не как играть Гамлета, а как стать этим самым Гамлетом, оставшись Грейс.

Сейчас я понимаю, что это была великолепная школа, потому что позже обо мне говорили, что я играю везде саму себя. Я не играла саму себя, я просто была тем, кого играла. Кэрри Грант утверждал, что это высший класс для актера.

В то время был в моде «Метод» Ли Страссберга, многие актеры занимались именно по нему. Суть этого «Метода» состояла в том, чтобы при изображении любой эмоции актер опирался на воспоминания о собственных подобных ощущениях. То есть, чтобы сыграть радость, нужно вспомнить случай, когда ты действительно обрадовался, вызвать у себя это ощущение и прожить его на сцене снова. Если это был озноб, следовало трястись от холода.

В некоторой степени это хорошо и полезно, потому что лучше всего изобразить озноб, действительно ощутив его. Но иногда уход в собственные воспоминания о пережитых эмоциях может привести к отстраненности от пьесы, от сцены, от эмоций партнеров. Мало ли по какому поводу я кого-то ненавидела или любила, не всегда можно перенести это на того, с кем играешь, и на действие на сцене.

Разделять ощущения и то, чем они были когда-то вызваны, мало кому удавалось.

Совсем иначе получается, если ограничить «Метод» определенными рамками. Можно сыграть все эти эмоции на репетициях, запомнить их, как мы запоминали поведение животных в зоопарке, четко связать с образом, который создаешь, и уже тогда, войдя в образ, показывать зрителям то, что чувствуешь. Мне кажется, именно так получится что-то настоящее.

Если точно следовать букве «Метода», то актер замыкается в самом себе, для него передача испытываемого чувства становится почти самоцелью, а ведь игра нужна для зрителя в первую очередь. Я видела результаты тех, кто полностью погружался в «Метод» и играл соответственно его требованиям. Сама игра превращалась в невнятное бормотание под нос – актер переживал эмоции, не обращая внимания на зрителей.

У нас было не так, руководитель и вдохновитель Академии Джелинджер считал, что поскольку на сцену мы выходим ради зрителя, то и все остальное должно тоже ориентироваться на него. И не только на сцене. Он строго следил за тем, как мы вообще выглядим, как одеваемся, причесаны, как разговариваем. Не только как звучат наши голоса, насколько они поставлены – это для актеров само собой разумеющееся требование, – а какие слова мы произносим, как это делаем, правильно ли ставим ударения в словах, нет ли косноязычия, как строится фраза.

– Почаще заглядывайте в словарь.

Хороший совет, и хотя у меня не было таких недостатков, привычка следить за своей речью очень помогла в дальнейшем не только на сцене.

В Академии серьезно подходили к вопросам этикета, приглашая к нам преподавателей этой науки и постоянно требуя, чтобы мы выглядели юными леди и джентльменами. На занятия по этикету требовалось приходить в перчатках и шляпках. Забавно было видеть тех, кто вчера изображал бруклинского пьяницу или самодовольную толстую торговку, сплевывающую на тротуар после каждого слова, теперь державшихся с шиком высшего общества. Все верно, не всегда же приходится играть забулдыг или горилл, в актерской практике есть роли джентльменов и леди.

Джелинджер справедливо считал, что пусть лучше мы в жизни будем леди и джентльменами, играющими на сцене пропойц, чем наоборот.

Мне очень помогало умение носить перчатки, полученное еще в Рейвенхилле. А сами жесткие требования к внешнему виду в Академии помогают всю остальную жизнь. Королевскую осанку и умение держаться по-королевски я приобрела именно там. Когда приехала домой на Рождество, родные изумились. Прошла всего пара месяцев, а прежняя Грейси перестала существовать. Нет, я и раньше выглядела леди, но теперь мой вид прошел шлифовку не мамиными наставлениями о чистоте и аккуратности, а жесткими требованиями Академии к внешнему виду и манерам. Я благодарна.

Царственная осанка, красивая посадка головы, взгляд, одновременно строгий и приветливый, умение при необходимости держать собеседника на расстоянии одним своим видом очень пригодились. Конечно, у меня были внешность и задатки Келли, но раскрылись они именно во время учебы. Папа всегда требовал от нас самосовершенствования, и это очень помогло мне в жизни.

Вообще, иногда мне кажется, что сама судьба готовила меня к главной роли – принцессы Монако, супруги князя Ренье. Сначала это были сестры Рейвенхиллской школы, мамины и папины требования, уроки дяди Джорджа и, наконец, требования Академии. Все это плюс мои собственные усилия и позволили выглядеть с толикой королевской холодности и приветливо одновременно.

Но главной моей заботой оказалась постановка голоса. С одной стороны, гнусавый, с другой – то и дело срывающийся на писк, голос доставлял мне много проблем. Это Питер Пэн мог пищать, мало в каких ролях такое позволительно.

Нашими голосами занимались Д’Анджело и Эдвард Гудмен. У Эдварда был безукоризненный оксбриджский выговор, которого он стал упорно добиваться и у нас. И снова мне помогла первая школа, ведь до самого шестого класса у меня не было ни одной учительницы-американки, а говорили по-английски без американизмов и акцента. Конечно, акцент я все равно «подхватила» дома, но прежде всего следовало понизить сам тембр голоса и научиться правильно дышать.

У Гудмена была своеобразная система обучения – нас усаживали на прямые стулья с высокими спинками и заставляли выполнять на первый взгляд нелепые упражнения, дыхательные и голосовые. Зато это позволило быстро значительно расширить голосовой диапазон, а мне еще и понизить высокий тембр.

Первой реакцией Гудмена на мой писк было:

– Вам следует избавиться от вашей ужасающей гнусавости!

– Как?

– Дополнительными занятиями.

Сам Гудмен дополнительно заниматься со мной не стал, но Мэри Мэджи нашла для меня учителя – оперного тенора Марио Фьорелло. Часы упражнений с бельевой прищепкой на носу и мычания, блеянья, аканья, «хохоканья» и хихиканья на стуле с жесткой спинкой у Гудмена дали свой результат. Постоянная работа над голосом, четкое произношение гласных и согласных, работа над беззвучным и незаметным вдохом («Вы же не тяжеловозы, чтобы сопеть, вдыхая!») и правильной интонацией вкупе с понижением регистра так изменили мой голос, что удивились даже подруги.

В Филадельфии это называлось «британский акцент Грейс», или «новый голос Грейс». Папа сказал проще:

– Тюлень пытается изображать английскую королеву.

Имелось в виду отсутствие писклявости и то, что я перестала вжиматься в спинку стула, а сидела прямо и горделиво.

– Это моя работа.

– Ты собираешься играть королев?

– В том числе и их.

– Ну-ну…

Джек Келли просто не знал, что добавить. Грейси не просилась домой, не растерялась, похоже, даже не скучала. И так сильно изменилась!

Меня не вернули домой, не заставили бросить Академию только потому, что пока еще не верили в то, что это всерьез и надолго. Даже ежедневные голосовые упражнения вызывали только насмешки, но не уважение и не сочувствие. Но я знала, что должна, а потому не обращала внимания. Упорство и труд все перетрут, они не только помогли поставить голос и сделать его живым, но и заставили родных перестать насмехаться. В конце концов, упорство и настойчивость у Келли всегда ценились.

Время самостоятельной жизни в Нью-Йорке в «Барбизонке» было хорошо еще и тем, что никто не мешал мне примерять разные образы. Примись я на глазах у мамы одеваться то по-королевски, то вдруг выряжаться, словно дочка фермера из Айдахо, то «синим чулком», то строгой барышней из престижной школы, кое-какие образы она одобрила бы, но не все признала. А появиться перед папой, одевшись в толстенный вязаный свитер и старую твидовую юбку, вообще немыслимо, он немедленно поинтересовался бы у мамы, не больна ли я. Правда, в том случае, если бы эти свитер и юбку заметил.

Быть разной, каждый день иной в зависимости от настроения, от ситуации, то королевой, то простой сельской девчонкой, то скромной, то взбалмошной, то строгой, то игривой, одеваться и выглядеть соответственно настроению… это ли не счастье?

Сейчас думать так смешно, потому что прошли годы, и я выбрала для себя стиль раз и навсегда, следую этому стилю уже больше четверти века и менять не собираюсь. Это стиль Грейс Келли, принцессы Монако. Им восхищаются, ему подражают, и сменить его нельзя. НЕЛЬЗЯ. Принцесса должна быть памятником самой себе двадцатипятилетней давности без права перемен.

Вообще, иконы стиля, в которые я угодила, должны держать этот избранный стиль до конца своей жизни. Всегда, в любых условиях, при любых ситуациях. Стиль только тогда стиль, когда он с тобой все двадцать четыре часа, стоит только на час перестать следить за собой – обязательно попадешь в неприятную ситуацию, именно в этот час рядом окажется назойливый репортер, подловят фотографы или произойдет еще что-нибудь.

Кроме того, держать форму только ради тех же репортеров бесполезно и очень тяжело. Это как со спортивными занятиями – стоит дать слабину, тут же теряешь форму.

Но о прессе и форме стоит писать отдельно. Обязательно нужно рассказать Стефании о том, как общаться с журналистами, они вовсе не все назойливы и бессовестны, у меня бывали случаи, когда журналисты просто выручали и, если с ними поговорить откровенно, даже помогали. Увы, обычно это не так. Подловить, застигнуть врасплох, сделать снимок из-за кустов или обманом проникнув в дом…

Хорошо, сейчас не о них.

Во времена «Барбизонки» я журналистов не интересовала. Зато заинтересовала фотографа. Мой приятель Херби Миллер подрабатывал манекенщиком у фотографов. Один из них пригласил и меня сняться для обложки «Редбука».

После этого мое лицо появилось на обложках «Космополитена» и «Правдивой истории». И последовали рекламные снимки всякой всячины – сигарет, средства от насекомых, мыла, пива, пылесосов… Всего лишь раз снялась в рекламе нижнего белья и серьезно задумалась: стоит ли это делать. Посоветовалась с сестрами из Рейвенхилла. Сестра Франсис Жозеф просто спросила меня, кто я такая. Действительно, кто я? Сняться полуголой, чтобы тебя узнавали мужчины на улицах и тыкали пальцем: «Вон идет та, что хорошо выглядит в трусиках от…»? Нижнее белье я больше не рекламировала.

Съемки в рекламе приносили неплохой доход – две тысячи долларов за сеанс. (Боже, как изменился денежный курс, это больше пятнадцати тысяч на сегодня!) Теперь я вполне могла содержать себя сама – платить за «Барбизонку», за обучение в Академии и покупать все необходимое.

Мама приучила нас всех к экономии, но не глупой, когда человек отказывает себе в самом необходимом, а разумной, когда не стоит покупать то, без чего вполне можно обойтись. Например, туфли последней коллекции, которая мало чем отличается от предыдущей. Я не супермодница и легко обходилась теми, что дешевле просто из-за смены коллекции, главное, чтобы были красивые и качественные.

Привычка бережно относиться к деньгам помогла не сидеть совсем уж на мели, хотя бывало и такое. Но в самые трудные минуты я никогда не просила помощи у родителей, зная, что в таком случае они будут считать мои достижения своими, а мои промахи раскритикуют столь сильно, что пропадет всякое желание что-то делать дальше.

Нет, я сама, все сама! Сама выбрала профессию, не посоветовавшись с папой, сама буду учиться, сама добьюсь успехов и докажу, что я не хуже Баба (Пегги) и Келла, о которых так заботятся.

К этому времени Пегги вышла замуж, конечно, с благословения папы и, разумеется, не за Арчи Кэмпбелла. Папа построил им на нашей же улице новый дом и обставил его по своему, вернее, маминому усмотрению. Как это все было далеко от жизни в Нью-Йорке! Снова спартанский стиль, обстановка будто скопирована с нашего дома… Джек Келли оставался хозяином судьбы старшей дочери и сына. Келл по-прежнему занимался греблей под папиным руководством, Пегги жила в построенном и обставленном на его деньги доме, Лизанна училась в школе. Это правило: Джек Келли – хозяин всего: семьи, жизни и судеб своей и своих детей.

Только я выпадала из жесткого правила, выпорхнула из дома и не попросилась обратно, выбрала профессию, которая совсем не нравилась Джеку Келли, и жила жизнью, к которой он не имел никакого отношения.

Сначала папа ожидал, что я растеряюсь и вернусь домой, потому что у меня ничего не получится. Но я не растерялась, не вернулась, мало того – не сидела на его шее, вполне прилично зарабатывая сама. Именно собственное содержание не позволяло Джеку Келли распоряжаться моей судьбой в учебе.

Однако он продолжал делать это в личной жизни, мои возможные замужества не раз срывались из-за недовольства родителей избранником. Возможно, они были правы, но это стоило делать более тактично.

Но я очень любила папу и всегда мечтала доказать ему, что тоже чего-то стою. Не блистала в спорте, потому что это не мое, значит, следовало добиться высот в своей профессии. Успех был важен еще и потому что означал правильность моего выбора, ошибки мне не простили бы. Кроме того, правило Келли: если делаешь что-то, делай лучше всех!

Пегги, по мнению папы, была самой красивой девушкой, самой способной и самой спортивной. Я очень люблю Пегги и всегда считала, что она красивей меня (хотя все мои знакомые, кто не жил под давлением мнения папы, думали иначе), что Баба, как мы звали Пегги, просто не нашла своего места в жизни, не нашла ту самую профессию, которая помогла бы ей проявиться по-настоящему. Наверное, не решись я тогда покинуть родительский дом, из меня тоже ничего не вышло бы.

Пегги красивая, стройная, она прекрасно выступала в плавании и прыжках в воду, но старшую сестру опередила Лизанна. Зарабатывать моделью Пегги даже не пришло в голову, живя дома, это было невозможно. Оставалось существовать на папины деньги, а значит, полностью зависеть от него в вопросах личной жизни. Даже выйдя замуж, Пегги осталась под его рукой.

О Келле и говорить нечего, он уже стал спортсменом с мировым именем (хотя мечтал о другом виде спорта), но, пока не выиграл Олимпиаду, не имел права останавливаться.

У Лизанны вся энергия ушла на борьбу за право выйти замуж за того, кого выбрала она сама, а не навязали родители.

Я снова была словно в стороне от семьи, а потому просто обязана доказать, что в выбранной профессии чего-то стою. Пока мои успехи вызывали у папы только насмешливое фырканье:

– Если реклама клопомора все, чего ты добилась, то стоило ли прилагать столько усилий? Мне кажется, что рекламировать кошачий корм можно, и не обучаясь целый год драматическому искусству. А голос? Что у тебя с голосом? Словно тюлень, изображающий английскую королеву.

Какое счастье, что эта самая реклама клопомора позволяла мне жить на свои средства!

– Чему вас там вообще учат? Кривляться? Настоящее безделье.

Мне очень хотелось сказать, что после «безделья» на занятиях по движению, танцу или мимике из нашей формы можно отжимать пот, а сил тратится столько, сколько требует не каждая тренировка. Но говорить это отцу нельзя, в лучшем случае посоветует лучше сесть за весла или отправиться в бассейн, в худшем – вообще запретит выходить из дома, невзирая ни на какую самостоятельность.

Я постаралась свести все к шутке, нарочно заговорив совсем низким голосом:

– Я тюлень? Папа, ты правда считаешь, что мне удается роль тюленя? Совсем недавно у меня на занятии она не получилась, голос был слишком тонок.

Любимая тема: у Грейси что-то не получается!

– У тебя и там не получается?

Я ступила на опасную почву, следовало немедленно исправлять положение.

– Только роли вроде тюленей. А вообще, мне все твердят, что мои гены Келли явно выделяют меня из толпы. Благодаря им я смотрюсь даже тогда, когда не в форме.

– Какая ты Келли?..

Вроде ворчит, но я уже выхватила внимательным взглядом, что хвала генам Келли не прошла даром. Все обошлось, тюлений голос простили, рекламу клопомора тоже. Пусть лучше рекламирует клопомор, зарабатывая деньги, чем бездельничает.

Когда я объявила, что одна из немногих переведена на второй курс Академии, у папы приподнялась бровь, изображая удивление:

– Остальные еще хуже?

Я знаю, что он интересовался моими успехами, вернее, это делала мама через Мэри Мэджи, но считалось, что Мэри, а потом и Ма Келли заметно преувеличивают, чтобы не позорить меня совсем. Думаю, папа просто не знал, как относиться к факту, что меня, как половину курса, не отчислили, переведя на следующий курс. С одной стороны, следовало гордиться – снова Келли оказались на высоте, с другой – это не Пегги, а никчемная «слабачка» Грейс, от которой не стоило ожидать успехов.

Мне показалось, что в ту минуту папа просто задумался, но не обо мне, а сожалея, что не подтолкнул свою любимицу Пегги к какой-то отличной от спортивной карьере. Пегги всегда считалась в нашей семье самой красивой и самой талантливой, получалось, что отец, держа любимицу при себе, лишил ее возможности проявиться?

Пришло время, когда папа высказал нечто подобное журналистам. В ответ на расспросы по поводу моего «Оскара» он заявил, что Пегги сделала бы лучше! Но это случилось через несколько лет. А тогда мне предстоял еще один очень трудный год учебы.

В Академии учили всего два года, зато как!.. К тем, кто выдерживал первый год и кого не отчисляли, относились уже как к начинающим актерам, со всей серьезностью и уважением. И правда, на второй курс переходила едва ли половина тех, кто начинал, пытаясь изобразить горилл или делая вид, что разыскивает предмет, местоположение которого прекрасно знал.

Теперь мы не занимались толпой, а оказались поделены на небольшие группы, с которыми занимались профессиональные режиссеры. Я попала в группу к Дону Ричардсону – молодому, талантливому, блестящему профессионалу. Вообще-то, Дон был вовсе не Дон и не Ричардсон, а Мелвином Шварцем, а имя и фамилию сменил после отказа в получении роли из-за того, что еврей.

Дон поддерживал Джелинджера в его борьбе с «Методом» Страссберга, считая его уход в ощущения просто самоцелью, а учебу студентов и начинающих актеров, незнакомых с актерской техникой, вообще преступлением.

– Хотите копаться в своих переживаниях – сидите дома! Вышли на сцену – играйте так, чтобы зрителю не пришлось догадываться, что вы там чувствовали несколько лет назад, чтобы он просто видел ваши слезы или смех, растерянность или грусть.

Ричардсон не считал меня гениальной актрисой и даже очень перспективной тоже, а потому на занятиях уделял больше внимания другим, тем, из кого мог вылепить, как из пластилина, необходимый характер.

Удивительно, но Дон стал не только моим любовником, но и другом на долгие годы. Нашу связь мы старательно скрывали, потому что, узнай о ней кто-то, Академию покинули бы оба. Нет, я должна была закончить учебу, а Дон развестись, и то и другое требовало времени, потому мы просто оставались любовниками, правда, намеренными пожениться, как только позволят обстоятельства.

Для меня этими «обстоятельствами» была даже не Академия, а родители. Прежде чем представлять Ричардсона семье, следовало все продумать и укрепить их в мысли, что я уже совсем самостоятельная. А для самостоятельности требовалось получить образование и постоянную приличную работу.

И вот два года тяжелой учебы позади, нам предстояло готовить выпускной спектакль. В Академии для каждого выбиралась выигрышная роль, а на сам спектакль приходили и отцы-основатели, и студенты, и агенты, и журналисты, не говоря уже о родителях. Дон выбрал для меня Трейси Лорд из «Филадельфийской истории». Этот спектакль был прекрасно принят на Бродвее, а немного позже по нему снят фильм, который тоже имел ошеломляющий успех. Причем и в спектакле, и в фильме роль Трейси исполняла бесподобная Кэтрин Хепберн.

Однако меня волновала вовсе не необходимость соответствовать выбранному образу и блестящей игре Хепберн, а то, что в первом ряду маленького театрика в «Карнеги-Холл» сидели мои родители. Именно Джеку и Ма Келли я должна была доказать, что не зря столько месяцев занималась в Академии, не зря выбрала такую профессию.

Вопрос правильности выбора профессии и качества профессиональной подготовки сам собой отошел на задний план, хотя сыграла я хорошо согласно отзывам остальных. Но маму с папой интересовало вовсе не это, им наплевать на актерские успехи дочери, для спортсменов Келли они не стоили и цента. Зато Ма Келли выяснила другое:

– Грейси, мне кажется, у тебя кто-то есть! Ты встречаешься с молодым человеком?

Как сказать ей, что Дон режиссер и к тому же мой преподаватель? Но самое главное – он не католик!

Мама не стала торопить меня:

– Привези его на уик-энд, чтобы представить нам.

Легко сказать «привези», я-то понимала, чем это могло обернуться.

Все произошло именно так, как я опасалась. Нескольких дней папе хватило, чтобы навести справки о Ричардсоне, правда, он не узнал очень важной детали – Дон еще не разведен. Если честно, то я тоже не знала, что его развод не оформлен, правда, это ничего не меняло, ведь они с женой давным-давно не жили вместе и оставались лишь формальности. Адвокат Дона уже занимался этим.

Для родителей главными были два «недостатка» Дона – то, что он режиссер, то есть представитель никчемной профессии сродни дяде Джорджу, а главное – он еврей, пусть и изменивший имя. Даже если бы ради меня Дон стал католиком, это не помогло бы. Но никакого разговора о католичестве, и даже нашем возможном браке не состоялось.

Папа не мог простить своей непокорной дочери выбора ненавистной ему профессии, самостоятельной жизни в Нью-Йорке и самостоятельного выбора жениха, а потому Дона не ждало в нашем доме ничего хорошего. Келли решили продемонстрировать Ричардсону разницу между актеришкой и спортсменами. Для наглядности были приглашены три приятеля Келла из тех, у которых мышц в десятки раз больше, чем ума.

При желании Дон запросто мог уничтожить всех своим интеллектом, потому что знал много больше всех Келли и пришедших приятелей Келла, вместе взятых. Но кто бы ему позволил?

За ужином разговор шел только о евреях: анекдоты о евреях, еврейский вопрос, рассуждения, что евреи и коммунисты – почти одно и то же, а потому всех надо сразу к стенке, что только из-за вот таких – евреев и коммунистов – в Америке и был кризис до войны, а теперь столько проблем после… Дон старательно делал вид, что не замечает откровенных оскорблений. Что он мог сказать? Что тоже еврей? Немедленно последовал бы вопрос: почему тогда имя такое? Признаваться, почему сменил имя? И того хуже, значит, трус?

Я не знала, как быть, хотелось встать и крикнуть:

– Что вы делаете?!

Но, вернувшись домой, я снова стала «слабачкой» Грейси, которой непозволительно раскрывать рот, если ее не спрашивают. Как я ненавидела себя в те дни! Презирала, злилась на свою нерешительность, на неспособность отстоять свою любовь.

Если бы все это родители высказали мне еще в Нью-Йорке или до того, как приехал Дон, я смогла бы ответить, а теперь… Понимание, что стоит открыть рот, как буду окриком посажена на место, сковывало не только язык, но и волю вообще. Келли демонстрировали, что, даже став актрисой, я не сделалась самостоятельной. Учеба в Нью-Йорке – всего лишь блажь и временная отдушина. Мне позволили поиграть в самостоятельную девочку, однако из этого вовсе не следовало, что я таковой стала.

– Как успехи нашей Грейси в театре? Каковы перспективы? – Ма Келли изображала из себя заботливую родительницу и светскую даму.

Ма, Пегги, Лизанна и я с Доном сидели в одном конце стола, а папа с Келлом и его друзьями в другом. Из этого следовало, что Дона не считают достойным принадлежать обществу мужчин Келли. Глядя на возлюбленного, я прекрасно понимала, как ему хочется поскорей вернуться в Нью-Йорк. Известный режиссер и наставник подвергался унижению каких-то филадельфийских спортсменов. Он терпел все только из-за меня.

– Миссис Келли, ваша дочь станет кинозвездой. У Грейс не театральное, а кинематографическое будущее.

Казалось, любые родители должны бы ухватиться за такую лестную характеристику, ведь Ричардсон говорил о возможной звездной карьере их дочери.

Любые, но не Келли. Мама подавилась куском, ей даже пришлось выпить воды, чтобы прийти в себя. Папа, решив, что Дон нахамил, поинтересовался, в чем дело.

– Наш гость говорит, что Грейси станет кинозвездой.

– Не волнуйся, она скоро образумится, – голос Джека Келли никогда не был слабым…

Стены дома вздрогнули от смеха. Смеялись все: папа, мама, Келл с приятелями, Пегги с мужем, даже Лизанна. Не смеялись только мы с Доном.

Я ненавидела себя в тот момент. Позже Ричардсон говорил, что так же ненавидел себя. Папа прав, мы действительно показались слабаками, потому что следовало просто встать и покинуть этот дом если не навсегда, то надолго.

Но мы с Доном сидели, я – вжавшись в свой стул и стараясь стать как можно незаметней, а он – молча опустив глаза в тарелку. Келли продемонстрировали свою силу и власть надо мной.

Хуже всего, что под эту власть попал и Ричардсон, я вдруг отчетливо поняла, что он не может противостоять Келли. Он, умный, талантливый, взрослый, уже достигший немалого в своей профессии, режиссер, чьи спектакли шли на Бродвее, терпеливо сносил глумление тупиц из колледжа, вся ценность которых состояла в накачанных мышцах. Приятели Келла хохотали над папиными словами, не задумываясь, подозреваю, что они не знали, кто такой Дон Ричардсон, кроме разве его национальности. Эти рослые тупицы не стоили и ногтя Ричардсона, однако им позволили обнажить зубы в смехе, и они пользовались этим.

– Грейси, покажи своему приятелю наши награды, пусть поймет, чем занимаются настоящие мужчины.

– Настоящие мужчины в том числе делают кино и ставят спектакли, мистер Келли. Кстати, получая за это немалые деньги.

Умница Дон уже понял, чем можно взять папу. Но он зря надеялся, что остается для Джека Келли уравнением с неизвестными. Папа не знал только о неоформленном разводе, остальное было известно.

– Да? – в голосе Келли прозвучала насмешливая заинтересованность. – Ваши заработки позволяют вам купить особняк или роскошную квартиру?

Из вопроса следовало, что Келли знают о месте жительства Ричардсона. Честно говоря, оно мне тоже не слишком нравилось, потому что Дон жил в том самом районе, куда мы ходили подглядывать за отбросами общества, в маленькой холодной комнате в доме, который никак не мог показаться достойным. Правда, самого Ричардсона это волновало мало.

– Позволят, я обязательно куплю, когда появится необходимость, – спокойно кивнул Дон.

Это не смутило папу, он фыркнул:

– А пока вы живете в хорошей гостинице? Или снимаете квартиру?

– Снимаю. Но бывает необходимость ради роли или режиссерской работы пожить и в неблагополучном районе.

– Джентльмен не должен жить в неблагополучном районе никогда! – загромыхал папа.

Я уже не помню, почему прекратился этот разговор, но спокойствие Дона и его умение отреагировать на неприятные вопросы мне очень понравились. Вдруг показалось, что могу спрятаться за его спиной от родительского гнева.

Многочисленные кубки на фоне черного бархата и фотографии спортивных фигур моих родственников Ричардсон разглядывал без особого восторга. Правда, один вопрос все же задал:

– Грейс, а где твои фотографии? Разве ты не присылала рекламные снимки или фотографии ролей? Там были очень удачные, ты безумно фотогенична.

Ричардсон прекрасно понимал, что кто-то из Келли все слышит, и говорил нарочно громко. Я промямлила что-то невразумительное. Что я могла ответить – что меня с детства не замечают в собственной семье, что мои успехи, какими бы ни были, успехами не считаются?

– Но здесь только спортивные…

– Почему же? – Дон ткнул пальцем в фотографии мамы на обложке журнала «Сельский джентльмен».

По моему затравленному взгляду и невнятному бормотанию он, конечно, все прекрасно понял и несколько неуклюже пытался дать понять Келли, что они не правы, что пора бы заметить и мои успехи. Помогло мало.

На наше счастье (или несчастье?) – мы отправились к дяде Джорджу. Вот где отдохнули душой! Дядя Джордж с Доном быстро нашли общих знакомых, общие интересы, даже воспоминания, им было интересно, и оба считали, что я непременно буду кинозвездой. Правда, дядя Джордж оговорился:

– Если не помешает Джек Келли. Не обращайте на него внимания. Если любите друг друга – женитесь. Никуда Келли не денутся, примут вас как есть. И не стоит их бояться. Если бы я боялся Большого Келли, то стал бы, как твой отец, спортсменом или строителем и просто завял бы. А я драматург и был актером, чем весьма горжусь.

Казалось, все будет хорошо, в семье Келли мы нашли поддержку, рядом с дядей Джорджем вдруг стало так спокойно и весело, что мы даже забыли о времени.

Однако радоваться было рано.

Дома нас встретило не просто молчание, оно было предгрозовым!

– Грейси, немедленно иди к себе!

Сказать, что Ма Келли возмущена, значит не сказать ничего. Она распространяла вокруг себя волны черной ярости. Что могло произойти в те часы, что мы провели у дяди Джорджа? Чувствуя, что если не подчинюсь, то просто получу тапкой по лицу (в детстве бывало и такое), я робко взглянула на Дона и отправилась к себе.

И снова мой возлюбленный не заступился, не принял удар на себя. Он только с сожалением наблюдал, как я поднимаюсь по лестнице. Если честно, я почувствовала себя такой незащищенной!.. Одна против всех Келли, дядя Джордж далеко и больше не заступится, а Дон подчинился.

Оказалось, что мама, не смущаясь неприличностью поступка, попросту перерыла вещи Дона, обнаружила там письмо от адвоката о разводе и упаковку презервативов. Что в этом страшного, неясно. Но Келли даже не удосужились прояснить ситуацию, потребовав, чтобы Ричардсон покинул дом немедленно!

Он уехал, и я осталась одна. Не просто осталась, меня посадили под домашний арест. Это действительно был арест, потому что я не могла выйти из дома, в Нью-Йорк мы съездили вместе с мамой, чтобы только забрать вещи, меня даже на выпускной не пустили и позвонить никому не позволили. Мало того, родители моих однокурсниц были поставлены в известность о неподобающем поведении Грейс Келли и преподавателя Дона Ричардсона! Им показалось мало унизить Дона, запереть меня, понадобилось еще и ославить на всю Академию.

Убедившись, что Дон покинул наш дом, меня вызвали для серьезного разговора.

– Как ты могла так обмануть наше доверие?! Тайком встречаться с человеком гораздо старше себя и к тому же актером!..

Но главный вопрос: не выскочила ли я тайком замуж за Ричардсона?

– Как я могла тайком выйти за него замуж, если вы сами мне показываете письмо о пока не состоявшемся разводе?

Родителей прорвало. Отец кричал так, что звенели стекла, мама пыталась более спокойным тоном выяснить, что же могло меня привлечь в еврее.

Попытка поинтересоваться, чем еврей Дон хуже ирландца Келла, вызвала новую бурю возмущения.

– Келл американец!

– Дон тоже.

– Он еврей, и этим все сказано!

Коммунистов и евреев отец не переносил на дух.

Меня не просто довели до слез, это была настоящая истерика. Я рыдала несколько часов.

Домашний арест был строгим, меня и на шаг не выпускали из дома без чьего-либо сопровождения. Я могла бы написать Дону и попросить сестер отправить это письмо тайком, но теперь не доверяла ни Пегги, ни Лизанне, помня то, как они хохотали вместе с Келлом и родителями, радуясь унижению Ричардсона. Раньше с Келлом мы были большими друзьями, я понимала его желание вырваться на свободу из-под жесткой опеки, теперь же и от брата не приходилось ожидать ничего хорошего.

Я рассказала о своем горе только Мэри Фрисби, подружке еще со школьных времен. А еще написала откровенное письмо своей соседке по комнате в «Барбизонке» Пруди.

Дома же установились более чем холодные отношения. Я не желала разговаривать с родителями, так легко распоряжавшимися моей судьбой. Мне девятнадцать, я сама зарабатывала на жизнь и уже имела профессию, могла себя содержать. Почему же нельзя выйти замуж за того, кого я люблю?

Что-то подсказывало, что дело не только в национальности Дона, скорее родители противились моей независимости. Я посмела сама что-то решать, зарабатывать, быть успешной и даже выбрать себе мужа по своему чувству, не спрашивая родителей. За это следовало примерно наказать, не то войду во вкус и вовсе перестану подчиняться.

Обедали молча, часто я вообще отказывалась выходить в столовую, объявляя, что болит голова. Потом потребовала, чтобы меня отпустили в Нью-Йорк, следовало забрать вещи, потому что занятия закончились. Мама отправилась со мной.

Вообще-то, родители были озадачены. Тихоня Грейс, конечно, не решилась уйти из дома, хлопнув дверью, или закатить ответный скандал, но разговаривать с папой и мамой не собиралась.

Мэри Фрисби интересовалась, почему я не могу просто уйти жить с Доном. К сожалению (или счастью?), это было невозможно, потому что Ричардсон женат, а я несовершеннолетняя. Это грозило бы ему обвинением в растлении несовершеннолетней и тюрьмой. Не сомневаюсь, что папа задействовал бы все возможные рычаги, чтобы упечь туда Дона надолго, потому что именно в Нью-Йорке совершеннолетие наступает в двадцать один год, значит, еще два года я была полностью во власти родителей.

Не знаю, что было бы дальше, не начни теперь помогать мне профессия. Ежегодно двое выпускников Академии получали приглашение играть в летнем театре округа Бакс в Нью-Хоуне, в Пенсильвании. Это считалось очень престижно, отказаться никому не пришло бы в голову.

Я получила такое приглашение! Мало того, в тот год ставили дядиных «Факелоносцев»!

– Дядя Джордж…

Он понял все без объяснений.

– Ты будешь там играть, даже если мне самому придется подраться с Джеком!

Это не помешало дяде отказаться прийти на спектакль, когда тот состоялся. Джордж Келли мотивировал это тем, что на спектакли летних театриков не ходит, хотя его приглашал продюсер выступления. Думаю, он не пошел, потому что боялся разочароваться в моей игре.

А права играть я добилась сама.

– Меня пригласили в театр округа Бакс, такой чести удостаиваются всего двое из выпуска.

Сказано таким ледяным тоном, что мама не нашла что ответить. Мы уже месяц не разговаривали, за столом во время обеда стояла почти гробовая тишина. Это страшно действовало на нервы, но я не желала разговаривать с родителями, а они желали дать понять мне всю преступность моего поведения. Келл и Лизанна тоже чувствовали себя неуютно, они не могли не понимать, что устроить такой прием Дону просто непорядочно. Можно было принять его нормально, а потом высказать все, что не устраивает.

Мама поговорила с папой, и они решили, что мне можно позволить играть в театре летом с условием, что я буду при этом жить дома, то есть мне предстояло каждый день совершать поездки из Филадельфии в Нью-Хоун и обратно.

К этому времени я хорошенько поразмыслила и осознала, что, как бы хорошо ни зарабатывала моделью, до совершеннолетия я завишу от родителей просто по закону, следовательно, пока они могут испортить мне жизнь в случае непослушания.

Ма Келли много лет внушала нам, что нельзя показывать свои истинные чувства, никто не должен знать, что именно у тебя на душе и в мыслях, в любом случае нужно делать вид, что все в порядке.

Я научилась. До совершеннолетия от меня требовалось выглядеть послушной девочкой, как я делала раньше. Мы с Доном просто поторопились, раскрыв свои отношения. Нужно было подождать, пока он не разведется, а я не стану актрисой. Это следовало учесть и впредь не ошибаться.

У меня просто не было другого выхода, кроме как играть послушную дочь. Вернее, послушную только в определенных пределах, позволить разрушить свою карьеру я не могла.

– Я буду играть в Нью-Хоуне, даже если придется каждый день проводить по несколько часов за рулем вместо сна!

Папа настороженно отнесся к такой покорности, особенно после месяца молчания, но возразить нечего – меня пригласили одну из двоих, требованию жить дома я подчинялась… Пришлось проглотить…

Проглотили и то, что я не пригласила на премьеру. Сгладила углы мама. Теперь я понимаю, что во время этих конфликтов ей приходилось нелегко, она пыталась влиять на папу и при этом налаживать отношения со мной. Я держалась гордо и послушно, в конце концов, я актриса, а потому должна и буду играть покорность до определенного момента.

Я обманывала сама себя, ничего я не играла, а действительно была покорной. Дон злился, когда я категорически отказывалась обсуждать с кем бы то ни было свою семью. Келли можно только восхищаться, никто не имел (и не имеет) права осуждать Келли и принципы их жизни! Отец многого добился в жизни сам, мама тоже, и Келл… А что у Пегги и Лизанны не получилось, это не значит, что принципы жизни Келли неверны.

Моя покорность и боязнь возразить родителям хоть словом еще не раз ставили меня в трудное положение, но это ничего не изменило, я по-прежнему люблю отца, хотя его давно нет с нами. И по-прежнему считаю Джека Келли выдающимся американцем. И никому не позволяю в этом усомниться.

А то, что он сначала не обращал на меня внимания, а потом портил мне жизнь, так ведь получилось, что поступал правильно.

Если бы в семье от нас не требовали прекрасной физической формы, постоянных занятий спортом, разве я стала бы стройной и подтянутой? Нет, превратилась бы в толстушку. Разве без отцовского воспитания стала бы настойчивой, упорной в достижении своей цели, устойчивой к любым невзгодам, научилась преодолевать любые трудности?

В конце концов, если бы родители не «отшивали» одного за другим моих поклонников, я давно была бы замужем, родила детей и имела совсем другую судьбу. Сейчас мне кажется, что руками моих родителей Судьба готовила меня к роли принцессы Монако и супруги Ренье.

Келли переступили через свою гордость, ни словом не укорили меня за то, что не пригласила на премьеру (думаю, мама сказала, что пригласила), и приехали сами. Не просто приехали, папа привез с собой множество знакомых, чтобы полюбовались, что и средняя, никчемная «слабачка» Грейс добилась хоть каких-то успехов.

На большой фотографии, какие театр делал для всех актеров, под моим именем обо мне ничего не написано, кроме того, что я выпускница Академии драматического искусства этого года, зато о папе, Келле и дяде Джордже расписано подробно. Папа простил даже упоминание дяди Джорджа, тем более мы играли его пьесу «Факелоносцы», и гордился собственным именем на афише.

Раньше я переживала бы, получалось, что снова в стороне, просто приложение к своей семье, мои успехи только оттеняют успехи старших. Но теперь это не играло для меня никакой роли! Я на сцене, а то, сидят ли в первом ряду мои родственники, не столь важно, главное – роль.

Джек Келли мог гордиться своей никчемной дочерью – мою игру приняли хорошо, хвалили критики, хотя фурора ни пьеса, ни наши старания не произвели. Но для первого профессионального выступления получилось прекрасно.

Дядя Джордж, попросивший своего приятеля Ганта Гейтера, продюсера, посмотреть спектакль и сказать, действительно ли я могу быть актрисой, видно, тоже получил хороший отзыв и был счастлив, что племянница начинает артистическую карьеру с роли в его пьесе. Флоренс Маккрикет мне удалась. Можно бы и лучше, но времени на репетиции выделялось очень мало, все же театр летний, труппа существовала тоже только летом.

Мной гордились, но никто не знал, как быть дальше.

– Мама, мне предложили роль в спектакле «Отец» по Стриндбергу.

– Снова в Нью-Хоуне?

– Нет, ставит Реймонд Мэсси, он сам будет играть роль отца, а мне предложил дочь. Обкатывается спектакль в Бостоне, а в ноябре переводится на Бродвей.

Мама обомлела.

– На Бродвей?! Грейси, я не ослышалась?

– Нет. Повторяю: Реймонд Мэсси выбрал меня на роль дочери в спектакле по Стриндбергу «Отец», в котором сам намерен играть отца. Такие предложения дважды не делаются.

Последнее мама понимала и без меня. Одно дело – хвастать перед знакомыми и родственниками тем, что дочь хорошо играла на сцене летнего театра, но совсем другое – в разговоре небрежно упомянуть, что меня пригласили на Бродвей.

Она помчалась к отцу. О чем там говорили, не знаю, понимаю, что обсуждался вопрос, как быть с моими отношениями с Доном и где мне жить. «Совершенно надежной Барбизонке» мама больше не доверяла, отпускать меня на съемную квартиру не рисковала, но и переезжать в Нью-Йорк, чтобы жить со мной, тоже не могла. В конце концов, это нелепо – держать на привязи взрослую дочь.

Я думаю, что маму меньше волновали мои собственные чувства и куда больше то, что скажут люди, если узнают, что меня нужно контролировать и в таком возрасте. Сразу пойдут сплетни, что я дурно себя веду.

Отец принял соломоново решение – выделить мне квартиру в новом доме «Манхэттен-Хаус», который заканчивали строить несколько фирм, объединившись. Папины «Каменщики Келли» входили в это содружество, а потому он имел возможность подарить дочери квартиру.

– Мой подарок тебе на двадцатилетие. А мама займется обстановкой.

Я вовсе не желала селиться в сером муравейнике на Шестьдесят шестой улице, рядом с универмагом Блюминдейл. Но уж лучше такая квартира, чем домашний арест или «Барбизонка».

– Спасибо, папа.

И надежда, что когда-нибудь смогу заработать столько, чтобы купить себе квартиру там, где захочу, такую, какую захочу, и обставить ее тоже самой, а не по маминой подсказке.

Мама действительно приложила немало усилий, чтобы напичкать небольшую квартирку мебелью в целях экономии из «Гранд-Рэпидс» – сущим уродством, тяжеловесным и страшно безвкусным одновременно. В полунищей комнате Ричардсона и то уютней. Никакие усилия хоть как-то сгладить этот кошмар не смогли.

И все же это была свобода!

Главным требованием отца было не только не встречаться с Доном, но и вообще забыть о его существовании.

– Этот еврей не должен появляться рядом с тобой!

Джеку Келли всегда казалось, что евреи и коммунисты обязательно погубят Америку. Каким образом, он не знал, но твердо верил, что это непременно произойдет! Если, конечно, американки не одумаются и не перестанут встречаться с вот такими парнями…

Удивительно, папа всегда подчеркивал, что он рабочий парень, хотя и заработавший много денег, а вот коммунистов ругал не меньше, чем евреев. Я никогда не интересовалась политикой, во всяком случае, разными коммунистическими идеями, но помню, что коммунисты выступали за права рабочих. Правда, мои друзья Галина и Мстислав вынуждены были бежать из коммунистической страны. Они не были рабочими, они музыканты, и о своей стране говорили со слезами и гордостью: страна – это не чиновники, мешающие жить, а люди, которые замирают, слыша хорошую музыку.

Папа потребовал почти клятву, что я не буду встречаться «с этим евреем». Я дала и со спокойной совестью нарушила в первый же вечер самостоятельной жизни в «Манхэттен-Хаусе». Меня вынудили дать обещание, а даже в католичестве вынужденная клятва не считается полноценной.

Но я придумала еще одно оправдание: я ведь встречалась не с «этим евреем», а со своим любимым Доном.

Делать это приходилось тайно, постоянно оглядываясь, опасаясь того, что нас заметят и вообще прибьют. Опасения были не напрасны, потому что через некоторое время нас все же рассекретили, и однажды, открыв дверь, Дон увидел на пороге моего папу.

Джек Келли много выше Дона Ричардсона и настолько же шире его в плечах. Дон не сознавался, но по его тону я поняла, что мой возлюбленный испытал не слишком приятные чувства, пока папа разглядывал его немудреное жилище, состоявшее из заваленной грязной посудой кухни и не менее захламленной комнаты.

– Послушай, парень, ты любишь «ягги»?

Я не знаю, так ли все происходило на самом деле, потому что у Дона были основания преувеличивать и изображать папу монстром, но понимаю, что он рассказывал о произошедшем не без основания, что-то между ними все же произошло. И предложить любовнику своей дочери «Ягуар» в качестве отступного папа тоже мог.

Дон даже не сразу понял, о чем идет речь. Видя его смущение, Джек Келли продолжил наступление:

– Какого цвета тебе нравятся машины?

Только тут до Ричардсона дошло, что речь идет об автомобиле. Прогнать отца он не мог ни физически, ни потребовав, чтобы тот убирался, физически просто не справился бы, папа способен уложить Дона лицом в пол одной рукой. А словесное оскорбление означало бы мое возвращение не просто под сень родительского дома, но и в прежнюю жизнь. Не понимать этого Ричардсон не мог, а потому его речь явно не была ни пафосной, ни даже резкой.

Сам Дон говорил, что ледяным тоном заявил папе, что любит его дочь, что я люблю его, и ничто и никто не сможет помешать нам быть вместе! А потом якобы потребовал, чтобы незваный гость покинул его квартиру.

Судя по тому, что ни переломов, ни даже синяков у Дона не было, я усомнилась в его ледяном тоне и содержании пафосной речи о любви, которой не может помешать мой папа. Папа ни за что не простил бы нежеланному жениху своей дочери подобных слов. Примирение было бы возможным только в одном случае: Ричардсону следовало налететь на Келли и попытаться подраться. Понимаю, что он был бы бит, даже жестоко, но зато заработал бы уважение Джека Келли.

Папа уважает только прямое сопротивление. Никогда не рисковала его оказывать, предпочитая обходные маневры, но уверена, что это так.

Дон не оказал, а потому упал в глазах папы окончательно. Человек, который не способен заявить права на его дочь, продолжая с ней встречаться, к тому же не католик и еврей, для отца неприемлем.

Я попыталась успокоить Дона, убеждая, впрочем, не слишком уверенно, что этим все и закончится, что папа хороший, нужно только понравиться ему.

– Смотри, как бы ни сердился он на меня, а квартиру подарил. К тому же он просто не знает, что ты уже разведен…

Меня обнадеживало то, что папа все же не побил Дона, а ведь мог. Он просто повернулся и вышел, облив хозяина комнаты презрением. Я знаю мысли своего папочки: человек, не способный заработать даже на приличное жилье, не мог быть не только мужем, но и возлюбленным его дочери.

Удивительно, что мне не было сказано ни слова! Папа не пришел ко мне, не заставил сделать это маму, даже словом не упомянул о Доне или наших встречах. Я до сих пор не знаю и не понимаю почему. Да, я уже играла на Бродвее, подрабатывала фоторекламой, денег хватало не только на жизнь, но и на то, чтобы снимать квартиру. Объединившись, мы с Доном вполне могли это делать.

Почему не снимали? Не знаю, наверное, боялись. Я все равно морально зависела от родителей, и Ричардсон ничего не мог с этим поделать.

Дону принялся названивать Келл. Он делал это среди ночи и безо всяких предисловий начинал требовать оставить в покое сестру, грозя иначе превратить в инвалида. Я понимала, что брата заставил это сделать папа, понимала, почему они это делали, здесь не было желания причинить зло самому Дону, была только злость, что он не оставляет в покое меня. Думаю, папа и Келл прекрасно понимали, что я сама не просто давала для этого повод, но и активно способствовала этому.

Сейчас я благодарна папе, потому что его поступками руководила не только личная неприязнь, но и понимание, что ничего хорошего из брака с Доном не выйдет.

Мы остались в хороших отношениях, но постепенно страсть стала затихать, видно, Дон осознал, что я являюсь частью семьи, в которой ему никогда не добиться должного уважения.

Рождение актрисы

А еще Ричардсон был моим Пигмалионом.

Дело в том, что дела в театре шли неблестяще. Да, меня пригласили играть на Бродвее, но больше никаких ролей не было. Считая, что это из-за недостаточного актерского мастерства, я дисциплинированно посещала уроки актерского мастерства, меня продолжал каждую свободную минуту учить сам Дон, продолжалась работа над голосом. Я даже брала уроки вокала, но ничего не помогало.

– Дон, я бездарная? У меня ничего не получится? Что же делать, ведь я так люблю театр!

Если честно, то к любви к сцене примешивалась изрядная доля понимания, что в случае отсутствия ролей меня просто вернут домой и провал будет куда более ощутимым, чем просто неудача.

– Ты любишь театр, но театр не слишком любит тебя.

– Почему?!

Услышать такое от театрального наставника было ужасно.

– Почему, Дон?! Я бездарна?

– Нет, ты талантливая актриса, но не для театра. Все дело в голосе, Грейс. Мало кому захочется платить деньги, чтобы прислушиваться, даже сидя во втором ряду партера. Твоих легких недостаточно, чтобы вещать на весь зал. И с этим придется смириться.

Я разрыдалась. Это был крах надежд. Я далека от мысли, что таким образом Дон сводил счеты с моими родными, нет, он говорил то, что думал в действительности. И самое страшное – был прав!

– Что же делать?

– У тебя один путь – кино.

При этих словах у меня перед глазами возникло разъяренное лицо папы. Театр он еще был готов терпеть, но кино!.. Мелькнула мысль, что тогда он убьет не одного Дона.

Однако подумать об этом пришлось.

Спектакль «Отец» обозвали напыщенным и скучным, правда, о моей игре отзывались положительно, однако не вознося до небес. Он продержался на бродвейской сцене всего семьдесят представлений и уже в начале следующего года плавно перестал существовать. Новых ролей не было.

К счастью, в это время в мою жизнь, как и в жизнь всех американцев, вошло телевидение. Тогда телевизор представлял собой громоздкий ящик с крошечным экраном, но само наличие его говорило о благосостоянии обладателя не меньше, чем марка машины.

Дон оказался прав, на экране я смотрелась куда лучше, чем на сцене, в студии, чтобы тебя услышали, не нужно кричать, можно не думать о силе голосовых связок, сосредоточившись на самой роли. Правда, сосредотачиваться приходилось несколько на другом.

Тогда еще не пользовались записью, и все телеспектакли шли в прямом эфире, то есть мы быстро репетировали и играли спектакль всего один раз. Это покруче летнего театра! Я не могла пожаловаться на память, реплики запоминала легко, с партнерами общалась на сцене тоже, а потому на телевидении пришлась к месту.

Мы называли спектакли хождением по краю пропасти, потому что времени на репетиции практически не было, в спектаклях участвовали актеры разных театров, собираясь вместе едва ли не за пару часов до передачи. Мало того, за десять минут до выхода можно было услышать новые рекомендации режиссера:

– Сцену играем у камина. Не садись, все время стой и играй на боковую камеру вместо центральной.

Репетиции если и бывали, то в пустом зале, где на полу приклеенной лентой размечено будущее расположение мебели. Таблички: «диван», «стол», «камин»… Однажды я в шутку нарисовала несколько таких же табличек и прикрепила их на потертых стульях, стоявших у столь же обшарпанной стены: «Ягуар», «Кадиллак», «рулетка», «трон»… Мое элегантное норковое манто, конечно, оказалось брошенным на стуле с надписью «трон». Кто-то пошутил:

– Ты для себя трон приготовила?

– Конечно!

Вообще-то, основания у этой шутки были реальные, потому что в то время у меня был роман с шахом Ирана. Нет, ничего особенного, но недавно разведенный шах искал себе новую спутницу жизни. Я оказалась в числе тех, на кого он обратил внимание. Так что сесть на трон вполне реально.

Меня представили шаху на одном из официальных приемов, после чего начался наш шестидневный роман. Вечер за вечером мы развлекались в лучших клубах Нью-Йорка, доводя охрану до невменяемого состояния. У самого шаха была удивительная способность, протанцевав почти до утра, через пару часов выглядеть свеженьким и подтянутым, а вот охрана валилась с ног.

Неженатый смуглый красавец-шах и очаровательная блондинка с замашками леди… Разве это могло не вызвать ажиотаж у ведущих колонок светской хроники? Нашими фотографиями запестрели страницы утренних изданий. Поскольку шах не встречался ни с кем другим (просто не было времени?), вывод сделали однозначный: намерен жениться!

И снова меня спасли родители. Представить свою дочь в качестве шахини Ирана Келли были не в состоянии. Немедленно созванный семейный совет принял решение: не допустить! В Нью-Йорк ради моего спасения примчалась мама, потребовала немедленно показать ей все полученные подарки, а потом вернуть их по обратному адресу.

– Мама, как ты это себе представляешь?! Показать я могу, но вернуть?.. Он монарх, отправить обратно его подарки – значит вызвать международный скандал!

Я вовсе не была уверена в обязательности скандала, но мама испугалась.

Увидев изящные дорогие вещицы, она только вздохнула:

– Вкус и деньги у него есть… Но все равно и думать не смей!

Подарки были просто роскошными, однако выходить замуж за человека, столь далекого от меня по стилю жизни, я не собиралась. Мохаммед это понял.

Брак с иранским шахом не состоялся. Если честно, я не уверена, что Реза Пехлеви и правда мог на мне жениться, но ухаживал красиво и даже предложение, пусть неофициально, сделал. На меня все производило впечатление. Одно наше появление в ложе театра, когда полторы тысячи зрителей встали, приветствуя, чего стоило! Я купалась в лучах всеобщего восхищения и внимания.

Почти в это же время у меня был роман с ресторатором. Я намеренно не называю имен, кроме Дона, сыгравшего столь значительную роль в моем становлении как актрисы.

Ресторатор приучил меня к изысканной кухне и напиткам, а также к великосветскому лоску. Дома мамина кухня была обильной, но простой, выходцы из Ист-Фолс, Келли могли щеголять роскошными автомобилями, прекрасными костюмами, сшитыми на заказ у лучших портных Нью-Йорка, но при этом дома быт оставался простым, кухня тоже. Для Келла неизменные бифштексы с кровью, часто кровяная колбаса с печеными яблоками… Это блюдо осталось моим любимым до сих пор, оно напоминает детство.

С Филиппом (вот и раскрыла имя! Но это не страшно, я пишу для себя) я узнала, что такое «Шато Марго», научилась разбираться в тонкостях французской кухни, винных картах, почувствовала вкус не просто к ношению перчаток и шляпки, но и светскому лоску вообще. Роль светской львицы мне понравилась, хотя я не имела возможности наслаждаться ею долго.

Мы с Филиппом вполне могли пожениться, но!.. Конечно, снова вмешались мои родители. Для папы и мамы замужество пусть и с успешным, но дважды разведенным человеком, почти вдвое старше их дочери, было совершенно неприемлемо.

– Нет, нет и еще раз нет!

Папа едва не перебил посуду и не переломал мебель при одном известии о возможности такого брака.

Джеку Келли не подошел в качестве моего возможного супруга мальчик, который стремился на фронт, чтобы стать героем, потому что не нравился его отец, категорически не годился Дон Ричардсон, потому что еврей и актер, шах Ирана, потому что не католик, Филипп, потому что разведен и занимался банкетами…

Каким должен быть муж Грейс Келли? Спортивным, успешным и простым! Но меня совсем не тянуло к спортсменам. И снова «слабачка» Грейси доставляла родителям хлопоты! А чего от нее ожидать?

Сейчас я благодарна за их разборчивость, потому что хорошей семьи не было бы ни с Чарльзом (мы были слишком молоды и принимали юношескую влюбленность за любовь), ни с Доном, который вообще не создан для семейного гнездышка, ни с шахом (тот и не собирался делать мне предложение), ни с Филиппом, который никогда не стал бы верным, заботливым мужем, потому что ухаживать за очаровавшей его девушкой – это одно, а быть хорошим супругом – совсем другое.

Но главное – если бы не родители, отваживавшие одного за другим претендентов на мою руку, я не встретила бы самого главного человека своей жизни – Ренье. Судьба в лице моих родителей твердой рукой вела меня к главной встрече с князем Монако.

Кстати, подарки шаху я не вернула, он и не напоминал, а потом раздарила подружкам невесты на свадьбе. Золото и бриллианты в немыслимом количестве для девушек даже из очень состоятельных семей было шокирующим. Джуди Кантер даже пыталась отказаться от золотой птички с сапфировыми глазками в золотой же клетке тончайшей работы. Пришлось объяснить, что я просто не могу оставить у себя вещи, подаренные другим поклонником. То, что клетка так и осталась в неразвернутой упаковке, ничего не значило.

Дон Ричардсон организовал мне встречу с замечательной женщиной – Эди Ван Клев, и та стала моим агентом.

Почему это так замечательно? Обычно агенты – мужчины, которые все судят со своей точки зрения и к женской внешности относятся весьма потребительски. Эди лучше мужчин понимала, как может измениться внешность от самой малости – мешков под глазами от недосыпа или умело подкрашенных губ. Можно возразить, что это прекрасно понимают и мужчины-гримеры, но ведь гримеры не выбирают актрис на роли и не организовывают для них контракты.

Эди талантливая до невозможности, и то, что она взяла меня под свое крыло, обнадежило. Именно Эди привела меня на телевидение, кроме того, она старалась, чтобы меня не забыли и в театрах. Но я сама бралась за любую роль, которая подворачивалась, очень хотелось играть, хотелось, чтобы меня не забыли, да и зарабатывать на жизнь тоже хотелось.

Эди же организовала мне и пробы на «ХХ век – Фокс».

Получив телеграмму от Стэнли Крамера, я не поверила своим глазам. В телеграмме значилось:

«Приглашаем прибыть 10 августа на пробы. Главная роль с Гарри Купером. Рабочее название – «Ровно в полдень».

Голливуд. Главная роль. Гарри Купер. Продюсер Стэнли Крамер. Режиссер Фред Циннеманн.

От этого можно было сойти с ума. Я визжала так, что перепугала всех птиц в округе.

Из труппы летнего театрика, где я играла в Колорадо, в Голливуд отпустили безоговорочно, тем более на главную роль и в паре с Гарри Купером. Я понимала, что это ради возможности в следующем году упомянуть о роли (если она состоится, ведь пробы – еще не съемки) в афише ради привлечения зрителей.

В Голливуде я уже бывала, играла крошечную эпизодическую роль девушки в кабинете адвоката. Минимум слов, минимум действия, минимум оставшихся после монтажа кадров. Зато гонорар позволил купить норковое манто, в котором я щеголяла всю следующую зиму. Именно оно покоилось на стуле с надписью «трон».

Но я была загодя напугана советами дяди Джорджа, знавшего голливудскую систему не понаслышке. В тридцатые годы дядя был вынужден оставить свою обожаемую квартиру в Филадельфии, чтобы, переселившись в Лос-Анджелес, дорабатывать в Голливуде чужие сценарии и писать свои. Он все время твердил:

– Только не заключай долгосрочный контракт! Это конец творческой свободы.

Пришло время, и я все же заключила, правда, на своих условиях (спасибо дяде Джорджу за его советы!). Но тогда об этом не могло идти и речи.

Стэнли Крамер был свободным продюсером, работавшим вне студий, а потому сам подбирал актеров на роли, советуясь только с режиссерами, а не со студийным руководством. Так легче и труднее одновременно. Связанные контрактами со студиями актеры вынуждены соглашаться на роли, потому что должны студии, а несвязанные могут не согласиться. Кроме того, аренда студийных помещений, аппаратуры, обслуживающего персонала дорого стоит и четко ограничена временными рамками. Это заставляет снимать картины в сжатые сроки, не остается возможности для маневра в случае чьей-то болезни или просто неудач.

Но мне нравилась именно такая система. При ней меньше бедлама, потому что организаторы знают, что ограничены во времени, деньгах и актерах.

С Циннеманном мы произвели друг на дружку странное впечатление. Позже оказалось, что одновременно подумали: «Ну и зануда!» Разговорчивым режиссера не назовешь, я могу быть болтливой только в обществе тех, с кем хорошо знакома и к кому расположена. Позже мы с Фредом болтали, и не раз, но тогда ограничились простыми «да» и «нет». Очень содержательная получилась беседа режиссера с актрисой, которая готовилась сыграть главную роль. Но мне пришлось по душе.

Играть супругу шерифа, в роли которого мой кумир Купер, – это даже не мечта, о таком я мечтать не отваживалась. Меня утвердили на роль, причем Циннеманн посоветовал:

– Ничего не пытайся изобразить. Достаточно, если ты будешь самой собой.

А как же актерская техника? Необходимость изображать гориллу или тюленя? Как же все, чему меня учили в Академии? «Ничего не играй, просто будь собой» – это же больше похоже на ежедневно предаваемый анафеме «Метод»!

Вот где стало очевидно преимущество кино перед театром. В театре режиссер вынужден либо выбирать пьесы, в которых есть роли для актеров, играющих у него в труппе, либо ангажировать нужных ему исполнителей из других трупп. И то и другое сильно ограничивает. Конечно, хорошо, если в труппе достаточно звезд, умеющих сыграть все, от гориллы до Гамлета, но такое бывает редко.

У режиссеров кино возможностей в тысячу раз больше, выбор шире. Но и сложностей тоже.

Мне очень помог опыт работы на телестудии, телеспектакли для актеров кино – замечательная практика. С первой попытки схватить суть, сыграть так, чтобы не переделывать, запоминать свои и чужие реплики и не задумываться, куда встать, как сесть, следуя распоряжениям режиссера, это приходит с опытом.

У меня такой был, Гарри даже удивился тому, как быстро я все схватываю.

– Поиграй с мое!

– Когда ты успела?

– На телевидении. Спектакль раз в месяц почти без возможности репетировать и уж совсем без возможности что-то переделать и исправить научит чему угодно.

Циннеманну тоже понравилось мое умение схватывать все с первого указания и делать с первого дубля. Конечно, дубли были, и много, но я гордилась тем, что ни разу по моей вине. Я ничего не проваливала, не стопорила, не срывала.

Это не самолюбование, профессионализм – то немногое, чем можно гордиться, не рискуя стать надменной гусыней. Профессионализм не приходит сам по себе, его нужно добиваться, ради него надо работать. А тем, что заработано своим трудом, можно гордиться по праву. Это жизненная установка моего отца, в которую я свято верю и которой следую всю жизнь.

Я горжусь своей внешностью не потому, что получила ее от природы, а потому, что в большой степени она создана мной. Никому не стоит об этом говорить, но себе-то признаться можно, каких трудов и страданий стоило превратиться из неуклюжей, стеснительной толстушки сначала в душу компании подростков, потом решиться стать актрисой, а потом и вовсе принцессой.

Горжусь своим стилем, потому что он не спущен с небес, а выработан моими стараниями: прежде чем понять, что больше всего мне идут именно белые перчатки и спокойная элегантность, я немало экспериментировала, одеваясь то как леди из высшего общества, то как мамина дочка из престижного колледжа, то как деревенская девчонка, а однажды в спектакле была даже вульгарной особой в чулках в сеточку.

И с прической много экспериментировала. Правда, не красила волосы и не стригла их коротко.

И гнусавость исправила благодаря упорным занятиям, и раскрываться в диалоге научилась тоже, много работая над актерской техникой.

Ни рост, ни правильные черты лица, ни чистая кожа не могли бы помочь, не работай я над собой постоянно. Рослая толстушка без занятий спортом легко превратилась бы в огромную неуклюжую тетку, а чистая кожа немедленно заросла бы противными угрями, если злоупотреблять конфетами и пирожным. И красивая походка не берется ниоткуда, и привычка держать спину прямо, даже сидя в удобном кресле, тоже вырабатывается, и изящные жесты.

В подростковом возрасте и юности я отличалась привычкой глуповато хихикать. Это из-за смущения, но меня вовсе не красило. Сколько пришлось следить за собой, чтобы избавиться от этой мерзости!

Кстати, хороший урок моим дочерям: даже если природа наделила здоровьем и красотой, не стоит почивать на лаврах, поскольку это можно быстро растерять. Чтобы были не потери, а приобретения, нужно неустанно заниматься собой, сколько бы тебе ни было лет – десять, двадцать или полсотни. Заложить основу хороших привычек в детстве легче всего, тогда поддерживать их в юности будет не столь уж трудно, а с возрастом они просто станут второй натурой.

Вывод? Не ленитесь в детстве, трудитесь в юности, чтобы в зрелом возрасте вам было легко.

Но я вспоминала о приглашении в Голливуд…

Перечитала написанное и поняла, что получается почти подробная автобиография. Что ж, возможно, моим дочерям пригодилась бы моя автобиография в качестве пособия по совершению ошибок и работе над собой. Их маме есть что вспомнить и рассказать. А потому продолжим…

Итак, знаменитый Стэнли Крамер пригласил меня сняться в фильме Фреда Циннеманна в главной роли! Вернее, пригласил на пробы, предстояло доказать, что я что-то могу. Отказаться сниматься у автора «Мужчин» и одного из самых известных продюсеров могла только круглая дура.

Но предстояло решить еще один вопрос. Я уже стала взрослой, в Калифорнии считалась совершеннолетней, но все равно была морально связана со своей семьей. Дадут ли родители согласие на съемки в Голливуде, если даже благоволивший мне и моей профессии дядя Джордж отзывался о «фабрике грез» не лучшим образом?

Я понимала, что, если не дадут, пойду против воли родителей, в Голливуде на подобные роли дважды не приглашают.

Но мне позволили. Не знаю, что именно сыграло свою роль. То ли и папа понял, что меня уже не остановить, я могла отказаться от брака с актером, ресторатором и даже шахом, но отказаться от своей работы – ни за что! То ли мама убедила, что в случае успеха упомянуть, мол, дочь снялась с Гарри Купером у Фреда Циннеманна по приглашению Стэнли Крамера, – верх шика! Наверное, то и другое вместе.

Но согласиться на мое пребывание в Голливуде, известном своими вольностями, одной родители просто не могли. Осознав это, я пришла в ужас! Если мама приедет в Лос-Анджелес на четыре недели съемок, то будет испорчен в лучшем случае месяц моей жизни, в худшем – моя игра и жизнь всей съемочной группы. Ма Келли на съемочной площадке – это ужасно, не говоря уже о том, как будут смеяться за моей спиной по поводу родительской опеки уже взрослой девушки!

Нашелся более мудрый выход: в Голливуд приехала Лизанна. Она жила со мной в комнате, возила меня на съемочную площадку, пребывала на ней почти все время, помогала учить текст и даже сопровождала, когда Купер предлагал прокатиться по городу в поисках симпатичного ресторанчика для посиделок.

Куперу было не до меня, он переживал неприятности с женой, был недоволен любовницей, но главное, его страшно мучили обострившиеся болезни. Нелепо, но это серьезно помогло в игре. Циннеманн мог и не давать совет: «Выгляди усталым», Гарри и без того едва таскал ноги.

Всем нравилось все, Купер получил «Оскара», Дмитрий Темкин за потрясающую музыку тоже, многие были номинированы, мне казалось, что из всей обоймы выпадала только я. Никакие успокаивающие слова Циннеманна, что я сыграла именно то, что требовалось, чего добивался и желал режиссер, не успокаивали. Чопорная, зажатая, зашоренная зануда! Совершенная ходуля, у которой на лице ни единой мысли, которую хотелось просто раздавить, как таракана! Во всяком случае, мне хотелось.

Циннеманн и Крамер так не считали, но это меня не успокаивало. Провалить первую большую роль! Не утешало даже то, что по ходу съемок пришлось целоваться с самим Гарри Купером.

Мне было наплевать на известность в Филадельфии, на зависть подруг, я ненавидела себя в роли Эми Кейн и откровенно считала работу провалом. Никто не мог переубедить меня. Я и сейчас не в восторге, а тогда твердо решила, что не вернусь на экран, пока не научусь играть так же, как Купер.

Не слабое намерение – равняться на опытнейшего актера, сыгравшего десятки классных ролей, любимца и зрителей, и режиссеров, кумира многих. Наверное, это хорошо, когда в самом начале приходится равняться на самых-самых. Мне пришлось.

Это я считала работу провальной, другие так не считали, мне немедленно поступили несколько предложений со студий, причем с заключением долгосрочных контрактов.

Во-первых, я была до смерти напугана дядей Джорджем по поводу этих самых долгосрочных контрактов, а потому боялась их больше грязных рук, от которых, по словам мамы, случаются все эпидемии мира.

Но главное – считала, что должна вернуться и научиться играть, а до тех пор не показываться ни на площадке, ни на сцене.

Полезная вещь – кино, на экране прекрасно видны все твои недоработки. Если на сцене себя не видишь и только по реакции зала понятно, чего ты стоишь, то на экране можно разглядеть все. Я была в ужасе от собственного неумения играть из глубины души. То, что этого не требовалось по роли, не успокаивало. Гарри Купер же играл, у него на лице просто написаны все испытываемые эмоции, все мысли, а у меня что? Словно деревянная статуя! Пусть режиссер требовал именно такой чопорности, зажатости, меня это не устраивало!

Настойчивость у меня от родителей, если что-то решила – с места не сдвинешь.

Неправда, один родительский окрик мог запросто лишить меня решимости. Нет ничего менее прочного, чем твердая уверенность в себе. Но когда дело касалось профессии, я становилась кремнем. Меня можно разлучить с возлюбленным, но не со сценой или съемочной площадкой, вернуться на которую я твердо решила, только когда научусь играть по-настоящему. Снова предстояла учеба. Никто не мог понять, зачем мне это нужно, но разубедить меня никто не пытался.

Я записалась на годичный курс к Сэнфорду Мейснеру, одному из самых знаменитых замечательных преподавателей драматического искусства в США того времени. И нашла там именно то, что искала, чего мне так не хватало.

Если и существовал симбиоз «Метода» и Академии, то он получился у Мейснера, причем идеально переплавленный горнилом его собственного опыта, видения мира и актерской игры. Учиться было тяжело, зато какие результаты! Это сродни постановке голоса, когда из моей гнусавости и писклявости стараниями моих учителей, ну и моими, конечно, вырос вдруг вполне приличный голосок с хорошими интонациями и четким произношением всех звуков.

Мейснер учил не просто произносить диалоги, а чутко реагировать на партнера, жить сценой, в которой участвуешь, в каждой фразе подавать не только слова из текста, но и эмоции, которые они вызывают. Это было то, чего мне так не хватало. Я решила, что играть эмоции при помощи лицевых мышц научусь постепенно, этому поможет голосовая практика. Но гримасничать так и не начала, лицо оставалось холодным и почти неподвижным, зато все движения души выдавал голос и еще глаза. Именно это сочетание нравилось режиссерам, особенно Хичкоку.

Далеко не все выдерживали учебу у Мейснера. Подавляющее большинство слушателей покидали курс задолго до его окончания, некоторых он выпроваживал сам, без обиняков заявляя неудачнику, что из него не выйдет ничего путного, потому не стоит тратить ни время, ни усилия.

В кабинете мэтра висел плакат с цитатой из Гете:

«Как жаль, что сцена не такая узкая, как веревка канатоходца, чтобы на нее не посмели ступить бездарности».

Несколько месяцев внешне совершенно бессмысленных, бессодержательных диалогов только ради того, чтобы научиться чувствовать собственные движения души и партнера. Кажется, чего проще – говорить ни о чем, естественно реагируя на реплики друг друга, но когда начиналось это «действо», оказывалось, что многие зашорены куда сильней меня.

А ведь мне было особенно тяжело. Мейснер учил идти от собственных чувств, от движений своей души, раскрываться не только в словах, но прежде всего в интонации, в реакции на поведение и слова партнера. Это должно быть доведено до автоматизма, потому что выученные реплики только подспорье для игры.

Это было прямо противоположно тому, что внушала мама: никогда, ни при каких обстоятельствах окружающие, тем более чужие люди не должны видеть твоих истинных чувств и мыслей! Всегда делать вид, что все в порядке, все хорошо, что ты довольна жизнью. Все эмоции только за закрытой дверью, а еще лучше – только в душе.

Хорошо, что мама не слышала и не видела, чем я занималась у Мейснера! Внешне это действительно выглядело бредом, зато помогло потом. Мейснер научил нас не просто присутствовать в кадре или на сцене, пережидая реплику партнера, а проживать эту реплику вместе с ним, откликаться душой, эмоциями на игру партнера по эпизоду, реагировать, даже не произнося ни слова, на малейшую его эмоцию.

Позже Кэрри Грант говорил, что играть со мной – одно удовольствие, потому что я не присутствую, а именно участвую в любой сцене.

Это тоже профессионализм, доставшийся трудом, потому я имею право гордиться.

Я себе в «Полдне» не нравилась совсем, зато Голливуду понравилась. Оттуда поступали предложения, которые я отвергала, но не потому, что считала недостойными или не слишком заманчивыми, просто, поработав рядом с Гарри Купером и под руководством корифеев кино, поняла, насколько еще слаба в технике. Играю больше по наитию, не слишком представляю вообще, что делаю.

Нет, нужно повременить, еще поучиться и только тогда снова попытаться создать на экране нечто. Зарабатывала манекенщицей, снова бегая с одной фотосессии на другую, а все остальное время училась.

Весной 1952 года «Ровно в полдень» получил свои «Оскары», я осталась ни при чем, не будучи даже упомянутой в хвалебных статьях. Может, и упоминали, но я таких не помню.

Для родителей это равносильно провалу. Нет, упрекать меня они не могли, но папа высказал нечто похожее на «чего еще можно ожидать от Грейси?». Конечно, сидеть в сторонке, когда других награждают «Оскарами», – это не для Келли.

Мама робко пыталась возразить:

– Но, Джек, Грейси приглашают еще сниматься. Если бы было совсем плохо, не звали бы…

– Приглашают, пока не разочаровались совсем. Ты соглашаешься? – вопрос уже ко мне.

Впервые за многие годы я не залилась слезами от несправедливости, не стала заикаться, не спасовала, спокойно подняла на отца глаза:

– Я решила повременить и еще поучиться. Когда почувствую себя готовой – соглашусь.

Отец не смог не фыркнуть в ответ:

– В старости? Чему тебе еще учиться, если ты прошла курс Академии, которую сама выбрала? Уолтер и Джордж не учились, но играли прекрасно.

Поразительно, впервые на моей памяти папа упомянул дядю Джорджа в качестве примера для подражания! Какой прогресс!

– Играть на сцене одно, а в кино – совсем другое.

– Но на сцену тебя не зовут?

И снова я показала, что знаю себе цену и понимаю, что должна делать.

– Для сцены у меня слишком слабый голос. А играть в кино нужно учиться заново, это не театр. Всему свое время. Пока я буду учиться и зарабатывать манекенщицей.

Возражать было нечем, отец поневоле согласился. Удивительно, но меня совершенно не беспокоило, согласен ли он! Папа мог разрушить мой брак, давить на меня в личной жизни, здесь я признала его приоритет, но в профессиональную сферу не допускала. Я сама пойму, когда мне пора вернуться, что и как играть, чему учиться.

Я даже не объясняла это, просто разговаривала так, что возразить не было возможности. Даже если бы Келли решили посадить меня под замок и не пустить учиться к Мейснеру, а потом играть в Голливуде, я перегрызла бы оковы зубами и сбежала. Все упорство Келли на сей раз было на моей стороне, я тоже Келли, и с этим стоило считаться.

Мне много раз бывало тяжело, сидела без денег и экономила на всем, но ни разу не попросила помощи у семьи. Лучше лишний раз позировать, рекламируя шляпки или солнечные очки, чем признать свою неспособность обеспечить саму себя. До тех пор пока не прошу денег, я не завишу от родителей, хотя бы в профессии.

Пугала не сама зависимость, папа и мама не хотели мне ничего плохого, но я нутром чувствовала, что, попав однажды в финансовую зависимость от них, буду вынуждена всю остальную жизнь держать отчет за каждый шаг. Пока я зарабатывала сама и сама решала, какой контракт подписывать, а какой нет. Издержки в виде присутствующей в Голливуде Лизанны – это ненадолго, не всегда же фильмы будут сниматься в студийных условиях, к тому же я стала совершеннолетней по любым законам и сама отвечала за себя.

Конечно, в случае замужества, по неписаным законам Америки, претендент на мою руку должен будет просить ее у родителей, но это скорее дань правилам и нормам морали, чем закону. Нарушать эти правила я не собиралась, но о них разговор не шел вообще.

Работа с ведущими режиссерами и актерами имеет то преимущество, что даже самую незаметную актрису в заметной картине кто-нибудь да увидит. Так случилось и со мной, в результате меня пригласили на пробы для участия в фильме «Такси».

Получилось точно наоборот по сравнению с Циннеманном: я собралась на занятия к Мейснеру, где предстояло серьезно перепачкаться, когда вдруг позвонили с требованием прибыть немедленно. Даже не успев переодеться, я так и явилась в старой юбке и блузке, без косметики, понимая, что это провал. Вместе со мной проб ожидала пара десятков разряженных и накрашенных актрис, на фоне которых я смотрелась просто бедной родственницей.

Без перчаток, непричесанная, почти нелепо одетая, я выглядела в глазах собравшихся красоток почти чучелом. Одна шепнула другой, кивая в мою сторону:

– Ты только посмотри, сельские простушки тоже рвутся в актрисы!

Девушки засмеялись. Большинство видели «Ровно в полдень», но без прически, макияжа и шляпки меня никто не узнал. Плакать или смеяться? Еще учась в Академии, мы представляли, как будем раздавать автографы. Нам казалось, что это приятное занятие не заставит себя ждать, но вот прошло три года, я даже сыграла в выдающемся фильме с выдающимся актером в паре, но не только автограф не брали, но и вовсе не узнавали.

И снова я удивилась сама на себя: для меня оказалось неважно, узнают или нет, куда интересней то, что именно такой образ, в каком я невольно явилась на пробы, и был нужен режиссеру! Играть-то предстояло ирландскую простушку с деревенскими замашками.

– Ты сможешь говорить с ирландским акцентом? – поинтересовался режиссер Ратофф.

– Да, конечно.

В Академии нас столько времени отучали от любых акцентов, в том числе и собственно американских, требуя оксбриджского произношения безо всяких искажений. Это хорошо для театра, но не для кино. Ратоффу понадобился акцент, и мне пришлось немедленно вспомнить манеру разговаривать своих ирландских родственников, а также парня-ирландца, с которым я была в приятельских отношениях.

Получилось, Ратофф был в восторге:

– То, что нужно! Можешь считать, что роль твоя!

Я не уверена, что очень хотела играть ирландскую простушку, но просто оставить с носом всех этих задавак, насмехавшихся над моим «деревенским» видом, было приятно.

– Хитрая, она нарочно так вырядилась, чтобы соответствовать роли…

Нет худа без добра, несобранность помогла понравиться режиссеру. Но для себя я сделала вывод: нужно быть собранной и прекрасно выглядеть все двадцать четыре часа в сутки, ведь никогда не знаешь, что именно ждет тебя в следующие четверть часа! Что, если бы для роли требовалась светская дама или образцовая девушка из высшего общества?

Конечно, я не стала никому рассказывать, как оказалась в столь неприглядном виде на пробах, сделала вид, что нарочно вырядилась, но осознала: стиль – это когда круглые сутки. Временами стиля не бывает, бывает только игра в него, которую могут легко развенчать.

А роль я… не получила! Студийное руководство не согласилось с мнением Ратоффа, что героиня должна выглядеть ирландской простушкой, к тому же для подобного образа у них была своя актриса, работавшая по контракту. Ратофф намекнул, что, подпиши я контракт со студией, шансы получить роль резко возрастут.

Но закабалять себя ради непонятно чего не хотелось. Позже я поняла, что поступила правильно. Отснятые пробы попали на глаза Джону Форду, снявшему знаменитый «Дилижанс». Джон готовился к съемке ремейка еще более знаменитой «Красной пыли», в которой блистал Кларк Гейбл.

К тому времени Гейбл уже был не просто величиной, а звездой, которая могла выбирать не только роли, партнеров и режиссеров, но и вообще то, какие фильмы снимать. Ради Кларка «Красную пыль» поспешили повторить, перенеся действие в Восточную Африку и немного поправив сценарий.

С ним в паре должна играть божественная Ава Гарднер. Две звезды на один фильм почти стопроцентно гарантировали успех. К сожалению, у обоих были проблемы в личной жизни (у Авы в браке с Фрэнком Синатрой, а Кларк только что в очередной раз развелся) и со здоровьем. Но они дали согласие на съемки, и теперь режиссер подбирал актеров на вторые роли.

На сам фильм выделялись большие средства, натурные съемки предполагалось провести в Восточной Африке, а остальное снять на студии «МГМ» («Метро-Голдвин-Майер») в Лондоне. Фильм должен называться «Могамбо». Играть с Кларком Гейблом и Авой Гарднер в таких роскошных условиях (все знали, что Гейбл не станет мотаться по пустыне без возможности принять душ дважды в день) рвались многие. Я даже не мечтала попасть в съемочную группу такого фильма, а потому пороги студии не обивала. Однако судьба распорядилась иначе.

Джону Форду попали на глаза мои пробы к «Такси», и он решил, что нашел то, что надо. Я отнеслась к такому восторгу скептически, «то, что надо!» я уже слышала. Мнение режиссера не всегда совпадало с мнением студийного руководства.

На сей раз совпало. Мне было предложено сыграть роль супруги персонажа Кларка Гейбла. Однако цена роли оказалась высокой. Студия требовала подписания того самого семилетнего контракта, который однажды уже встал на моем пути.

На семь лет продать себя студии, пусть и одной из самых успешных… Решиться на такое было нелегко.

В то время бытовала так называемая студийная система. Каждая из студий Голливуда подписывала контракты с начинающими актерами и актрисами на семь лет, за время которых они либо становились звездами, либо тихо играли массовку и старились. В этой системе были свои плюсы и минусы. Подписывая контракт, актер закабалял себя на семь лет, потому что сниматься в фильмах другой студии мог только с согласия своей, тогда продюсеру фильма приходилось платить за «аренду» актера.

Во-вторых, он был просто обязан сыграть оговоренное количество фильмов в год, не имея права отказываться, какую бы гадость или пошлость ни предложили. На деле это не всегда соблюдалось, но в случае конфликта могло привести к судебным разбирательствам.

Если актер становился звездой, студия требования снижала, соглашаясь на многое, не требуя слишком строго, но большинство все же оставались просто актерами, закабаленными своими студиями. Роли перепадали редко и такие, от которых отказаться не грех, а играть приходилось все подряд.

У системы были и плюсы, помогавшие выживать начинающим. Подписавший контракт актер (или актриса, что все равно) автоматически становился сотрудником студии и еженедельно получал зарплату. Если он снимался в фильме, то получал еще за недели съемки.

Условия оплаты были не слишком щедрыми, но она повышалась каждые полгода. Обычно начинали с семисот – семисот пятидесяти долларов в неделю плюс съемочные. Каждые полгода основная ставка поднималась на пятьсот долларов.

При этом контракт возобновлялся каждые полгода, но… только со стороны студии. Это означало, что студия могла в любые полгода просто не продлить контракт, и человек оставался за бортом. Обычно на другие студии его не брали.

Семьсот долларов в неделю позволяли перебиваться молодым актерам и жить надеждой на съемки в каком-то ярком фильме пусть в маленькой роли. Вдруг увидят, вдруг заметят, вдруг пригласят…

Я куда больше зарабатывала, рекламируя шляпки или очки, но в данном случае речь шла не о деньгах, хотя они были необходимы. Конечно, манила сама возможность работать с Кларком Гейблом и Авой Гарднер, я уже знала, что такое опытный актер рядом, как много можно увидеть воочию, понять, многому научиться. И все же контракт… Немедленно всплыли все предупреждения дяди Джорджа:

– Только не вздумай подписать долгосрочный контракт! Это лишит тебя творческой свободы, права выбора.

Но, не подписав, я снова лишалась надежды получить роль, а также надежды, что меня когда-то вообще пригласят даже на пробы, в Голливуде не любили (и не любят!) строптивых начинающих актрис. Не желаешь заключать контракт? Поищи другое место!

Сейчас я понимаю, почему так происходило, ведь, снимая начинающих актеров в своих удачных фильмах, студия невольно организовывала им рекламу и не желала отпускать того, кто становился известным и популярным благодаря ей самой. Очень многие, имея контракты на одной студии, годами снимались на других. Это выгодно, вовремя разглядев талантливого актера или актрису, студии потом долго стригли купоны, «сдавая в аренду» своих студийцев.

Часто происходил обмен: мы вам этого актера, вы нам эту актрису…

Люсиль Кэрролл, занимавшаяся подбором актеров на «МГМ», смотрела на меня так, словно я только что добровольно отказалась от резервирования места в раю.

– Мисс Келли, боюсь, вы не совсем поняли, что именно вам предлагают. Да, это не главная роль, но прекрасная роль второго плана. Притом что главную женскую роль играет сама Ава Гарднер, а вашим партнером будет Кларк Гейбл. И о гонорарах стоит сказать подробней. Ваш гонорар будет вторым по размеру после Гейбла и Гарднер! Вы не желаете играть на таких условиях?!

– Я желаю играть, но не заинтересована в семилетнем контракте, который просто лишит меня права выбора.

Люсиль, не сдержавшись, фыркнула:

– У вас оно есть? Много предложений?

– Нет. Пока нет.

– Ну что ж, без контракта никаких съемок в этом фильме у вас не будет. Студия не заинтересована давать работу начинающим актрисам и продвигать их, если те не желают работать на «МГМ» не один год.

Я вздохнула:

– В чем, собственно, заключается ваш контракт?

Все было стандартно: определенная оплата, семь лет, в течение которых студия вправе расторгнуть контракт, обязательство играть в определенном количестве фильмов.

– Я не заинтересована в заключении долгосрочного контракта, и если сделаю это, то на своих условиях.

Глаза Люсиль Кэрролл были готовы вылезти из орбит. Нахалка, которая еще ничем себя не проявила, смела ставить студии «МГМ» свои условия! Но опытная Люсиль позволила мне их озвучить.

– Во-первых, я хочу иметь право жить в Нью-Йорке, когда нет съемок. Во-вторых, не более трех картин в год, чтобы я имела возможность играть в театре, если пожелаю. В-третьих, я не желаю принимать участия ни в каких студийных мероприятиях, если они мне не по душе.

Если до того глаза Люсиль еще не совсем вылезли на лоб, то теперь они сделали это окончательно. Мне показалось или она перевела дух? Наверное, Кэрролл считала меня настоящей глупышкой, потому что я не требовала более высокой оплаты, притом что мне назначили семьсот пятьдесят долларов в неделю при сорока неделях занятости в год. Многие начинающие актрисы получали по тысяче и даже тысяче пятьсот долларов.

Студии и Люсиль было абсолютно все равно, где именно я намерена жить, когда нет съемок, главное, чтобы являлась по первому требованию. И против участия в театральных постановках тоже возражений не нашлось. Глаза Кэрролл говорили:

«Да играй ты где хочешь!»

Несомненно, она знала все о моей театральной и кинокарьере, а также о том, что мне нужны деньги и я подрабатываю манекенщицей.

Я сумела пискнуть по поводу права отказа в съемках, если материал не подходит.

– Поймите, я не хотела бы играть совершенно не подходящие для меня роли.

Люсиль окинула меня взглядом с ног до головы, это было нетрудно, поскольку я сидела на стуле, а не на диване. В глазах появился интерес…

– Думаю, у вас столь специфический вид и манера держаться, что, даже получив приглашение на пробы в роли замарашки или пьянчужки, вы просто таковые не пройдете. Не стоит беспокоиться, у студии не так много леди среди актрис, чтобы предлагать вам роль потаскушки, а для певички варьете или проститутки вы просто не подходите.

И все же я оговорила право выбора, пусть и в некоторых пределах.

В целом контракт не был таким уж кабальным, однако пришло время, когда он едва не испортил мне жизнь…

Дядя Джордж в ответ на мое сообщение о контракте немного помолчал, потом вздохнул:

– Полагаю, у тебя не было выбора, Грейс?

– Не было. Иначе роль не получить, не только эту, вообще никакую. Надеюсь за семь лет стать звездой, которой уже не смогут диктовать кабальные условия.

Это была насмешка, потому что в Голливуде звездами становятся либо до двадцати пяти лет, либо не становятся вообще. Мне исполнилось двадцать три, еще чуть – и будет поздно. Возраст тоже сыграл свою роль в решении контракт подписать. Времени на раздумья у меня просто не было.

– Насколько мне известно, твои условия не столь уж кабальные. Зачем ты оговорила право играть на сцене, надеешься вернуться в театр? Грейс, не стоит, актер либо театральный, либо кино. С твоим голосом будет трудно полноценно играть на театральной сцене, это реальность, которую стоит принять во внимание. Потому постарайся пробиться в кино.

– Постараюсь, дядя. А по поводу голоса ты прав. Театр не для меня именно из-за отсутствия сильного голоса.

– Я рад, что ты не витаешь в облаках.

Как же не витаю? Очень даже витала!

«Могамбо» – так назывался ремейк «Красной пыли», которую теперь снимали с Авой Гарднер вместо Джин Харлоу. Повзрослевший Кларк Гейбл произносил почти те же фразы, что и двадцать лет назад, только партнерши были другими да антураж сменился.

Кларк Гейбл в качестве партнера, с которым предстояло целоваться, Ава Гарднер в главной женской роли, озеро Виктория и саванна в качестве декорации, роскошные условия проживания и отсутствие какого-либо присмотра со стороны семьи сделали съемки незабываемыми.

В Восточную Африку никто из Келли отправиться просто не мог, к тому же нелепо – присматривать за девушкой, которой шел двадцать четвертый год! В фильме я играла саму себя – добропорядочную англичанку, привыкшую к перчаткам и шляпке, которая, попав на сафари, вдруг сбрасывает с себя все оковы и раскрывает внутреннюю сущность.

Муж, столь же добропорядочный и чопорный, так и оставшийся в оковах, забыт ради отъявленного негодяя и проходимца. Не менее колоритна и роль у Авы Гарднер, она играла ловкую охотницу за богатыми мужчинами.

Фильм в целом, сама роль и обстановка вокруг способствовали моему собственному раскрепощению, возможно, даже излишнему. Купаться нагишом (хорошо, что никто не видел) в озере Виктория, завести роман с Кларком Гейблом и откровенничать с Авой Гарднер, которая славилась некоторыми вольностями в словах и общении, возможность не вести двойную жизнь и всецело отдаться своим чувствам и удовлетворять запретные в другое время желания, разве это не счастье?

У нас были хорошие условия и не слишком плотный график съемок. Это все Кларк Гейбл, в его контракте всегда оговаривалось, что актер на площадке с девяти утра до шести вечера. Все часы до и после оплачивались как сверхурочные, то есть очень дорого. Конечно, режиссеры находили выход, они просто снимали в эти самые неурочные часы сцены без Гейбла, но это не всегда получалось. К тому же такие звезды, как Ава и Кларк, не могли жить в простых палатках без удобств, потому в нашем палаточном лагере имелся даже кинотеатр. На Рождество прилетал Фрэнк Синатра, и вообще все было прекрасно.

Мы подружились с Авой Гарднер, а с Кларком и вовсе закрутили любовь. Сейчас это уже не секрет, хотя секретом не было и во время съемок. Хотела бы я найти женщину, которая не влюбилась бы в Кларка Гейбла, пусть и начавшего стареть, если находилась рядом с ним постоянно, к тому же по роли должна влюбиться.

Я не играла, я просто жила этой ролью, дав себе свободу.

Не знаю, было ли это простой наивностью дебютантки большого кино, впервые попавшей в общество звезд в таких условиях, но мне казалось, что все серьезно. Кларк Гейбл на двадцать восемь лет старше, то есть попросту годился в отцы, но все равно это был Кларк Гейбл, любимец дамской половины зрителей.

Сказка закончилась, как только мы вернулись в Европу. В Лондоне предстояло доснять сцены в студии. Сплетни имеют свойство распространяться быстрее, чем летают самолеты. Наверняка к тому времени, когда мы прилетели в Лондон, туда уже принесли слух о романе между стареющей звездой и начинающей актрисой. Журналисты облепили нас, как мухи варенье. Мало кого интересовали творческие планы и сами съемки, вопросы к Гейблу и ко мне касались только наших взаимоотношений.

И тут я получила блестящий урок того, что роман на съемках вовсе не означает романа в жизни.

Когда к журналистам присоединилась еще и моя мама, немедленно примчавшаяся в Лондон на разведку, все испортилось окончательно. Ма Келли по-прежнему считала себя вправе вмешиваться в мою личную жизнь и принялась просто пасти меня, даже отправившись с нами в кафе.

Не знаю, был ли мамин приезд причиной или это только повод, но Кларк просто «дал задний ход», он поспешил поставить точку в наших отношениях. Сейчас я могу спокойно рассуждать об этом, а тогда была не в состоянии поверить собственным глазам и ушам: Кларк Гейбл, с которым у нас был бурный роман в Африке, вернувшись в Европу, от дальнейших отношений просто отказался! Если бы он объяснился со мной, сказав, что это только легкий флирт в саванне, я бы поняла, но Кларк предпочитал объясняться с другими. Он божился перед камерами, что между нами ничегошеньки просто не могло быть, что никакого романа нет в помине, мы только друзья, и никаких других отношений не существует.

Для меня это было просто предательством. Он мог сказать: было и прошло, но отрицать все – значило дать понять мне, что я никто, игрушка, взятая напрокат за неимением никого другого под рукой. Я получила прекрасный урок и обозначение своего места: он Кларк Гейбл, а я никто.

Оставалось сказать: пока никто! Но я была слишком потрясена, чтобы суметь сыграть равнодушие так же легко, как это сделал Гейбл. Когда Кларк провожал нас с мамой в аэропорт, не сдержалась и просто разрыдалась на глазах у многочисленных репортеров. Прошло немало времени, прежде чем я смогла спокойно беседовать с Кларком снова и даже выходить с ним в свет.

Крошка, знай свое место!

Мама отнеслась к моему увлечению Гейблом на удивление спокойно:

– Это как школьная влюбленность, пройдет сама собой со временем.

И все же я сильно переживала не столько крах романа с красавцем Гейблом, сколько его предательство. Теперь я понимаю, что для четырежды разведенного Кларка, у которого на каждой студии было по десятку романов вроде моего, серьезные отношения оказались слишком трудным испытанием. Жениться еще раз? Это для меня замужество могло стать первым, а для Гейбла? Он предпочел сбежать, и глупо, что я надеялась на продолжение африканского романа.

Меня оправдывает только то, что я была влюблена в Кларка не просто «школьной» любовью, и она не прошла так легко, как ожидала мама. Искренность оказалась в Голливуде не в чести, это следовало учесть. Но когда доходило до чувств, я бывала не в состоянии оставаться такой же холодной, как снаружи, влюблялась по-настоящему, словно бросалась в любовь, очертя голову и забывая об осторожности. Вернее, о внешней стороне не забывала, а вот чувствам отдавалась сполна.

Хичкок как судьба и спасение

Не знаю, что было бы дальше, но моего возвращения со съемок «Могамбо» уже ждал «мой» режиссер, для которого я на три года стала «его» актрисой.

Конечно, это Альфред Хичкок.

Не стань я принцессой Монако, снялась бы у Хичкока в десятке фильмов, а может, и больше. Не все любят его фильмы, как и самого режиссера, но те, кто находит в себе силы взглянуть на мир его глазами, становятся безусловными поклонниками Хичкока.

Мало того, что мной заинтересовался известный уже режиссер, он еще и предложил роль, о которой я мечтала на театральной сцене, – Марго Уэндис в «Наберите номер убийцы»! Хичкок придумал снимать фильм, как спектакль, словно нарочно идя на поводу моих чаяний.

Сниматься у Хичкока было легко и тяжело одновременно. Об этом говорили все, кто работал с мэтром. Никогда нельзя было знать заранее, что привлечет его внимание и что Альфред придумает в следующую минуту. С одной стороны, он продумывал каждую мелочь и готовил съемки столь тщательно, что оставалось лишь войти в сцену и произнести положенные по сценарию фразы.

Никакой серой ленты, обозначающей будущее местоположение мебели, никаких условностей в реквизите и деталях обстановки! Каждый предмет на своем месте и присутствует не просто так. Платье героини совершенно определенного цвета, даже если это «нежно-фисташковый с легким налетом желтизны», Эдит Хед, художник по костюмам, с которой очень любил сотрудничать Хичкок, делала именно такой оттенок. И фасон, и прозрачность, и мягкость, и каждую складочку или волну на ткани…

Казалось, Хичкок сначала полностью снимает фильм в голове, потом разглядывает его под лупой или даже микроскопом, детально разбирая все: реквизит, костюмы, жесты и, главное, эмоции персонажей, а потом переносит все это на площадку.

Но рядом с такими абсолютно продуманными требованиями соседствовали совершенно иные. Однажды Альфред увидел, как я сижу в ожидании начала работы, положив ногу на ногу и слегка покачивая ступней. Это тут же вылилось в более чем часовую возню с моей ступней.

– Замри! Теперь чуть покачай снова. Поверни так… теперь вот так… еще… снова замри…

Одновременно с этим команда оператору:

– Снимай со всех сторон. Снимай, снимай, потом я отберу нужные кадры. Посмотри, какая ножка, прочувствуй, покажи мне всю прелесть изгибов лодыжки, покажи щиколотку, сделай так, чтобы каждому зрителю захотелось прижаться к этой ножке щекой…

Хичкок прославился как режиссер одной актрисы. И правда, если он снимал фильм, то царила в нем одна женщина, даже если это была картина со многими мужчинами. Умение показать скрытые движения женской души, сексуальность только намеками, снимать любовные сцены, как сцены убийств, а убийства, как любовь, делало Хичкока неповторимым для зрителей и таким заманчивым для актрис.

Он умел вытаскивать изнутри скрытые эмоции, словно подглядывал в женскую душу, раскрепощал ее и показывал всем, но не прямо и грубо, а полунамеками, что гораздо интересней. Альфред не раз говорил, что любит внешне холодных актрис, потому что, сыграй почти откровенную любовную сцену потаскушка, она и будет выглядеть потаскушкой в любовной сцене, а леди намеком покажет в тысячу раз больше, это будет в тысячу раз волнующе, потому что внешне останется в рамках приличия.

Хичкок тонко чувствовал внутренний жар актрисы и умел преподнести его так, что зритель загорался действительно от одних намеков.

– Обнаженная женщина на экране интересна мало, потому что видна вся. Иное дело, если ее фигура просматривается под платьем, и не потому, что оно облегает, а потому, что струится при каждом движении по изгибам ее тела, оставляя место для фантазий. Вызвать фантазии зрителей после каждого кадра – вот главное. Сюжет потом.

Он умел, прекрасно умел это делать.

У меня Хичкок уловил ту самую двойственность натуры, когда внутренний жар скрывается под внешней холодностью. Я знаю, что фантазия Хичкока – холодная, строгая леди, сбрасывающая нижнее белье на заднем сиденье автомобиля. Он считал, что самые сексуальные вовсе не горячие испанки или вообще женщины южной горячей крови, а холодные внешне скандинавки. Именно поэтому у него снималась Ингрид Бергман, именно такая – ледяная женщина, во взгляде которой бушевал вулкан страстей.

Альфред угадал этот вулкан, показал всему миру, раскрепостил, причем настолько, что, влюбившись в Росселини, Ингрид просто сбежала с режиссером, оставив дочку с отцом. За что немедленно была предана анафеме в Голливуде.

Голливуд – уникальное место: есть, было и будет таковым. Он сродни моей маме – вы можете делать все, что хотите, и в состоянии, но внешне при этом должны соблюдать правила приличия неукоснительно. Актриса – леди, которой позволительно все, что не вызывает скандала, понижающего рейтинг у публики. Имей тысячу любовников, но при этом выгляди добропорядочной, твори все, что угодно, только не выставляй это на обозрение репортеров, а еще лучше – умей с ними договориться.

Измены на каждом шагу, но при этом безукоризненная улыбка и невинность во взгляде:

– Что вы?! Грейс годится мне в дочери!

Первый урок такого Голливуда я получила от Кларка Гейбла. Научилась правилам поведения, снимаясь у Хичкока. Хотя еще раньше впитала это у мамы, для которой внешняя сторона жизни, производимое впечатление иногда значили больше действительности.

Ингрид Бергман за свою страсть была предана Голливудом анафеме, ее место заняла я. Хичкок сумел заметить двойственность моей натуры, назвав «вулканом под снегом», и намекнуть на нее всему миру. Именно намекнуть, а не показать, потому что показанное менее интересно, чем то, о чем ты догадываешься и можешь домыслить.

Вот она, женская ступня, со всех сторон, поданная, как изысканное блюдо, не приукрашенная, такая, как есть, но увиденная под таким ракурсом, под каким обычно не видится. Остальное зритель додумает сам. Чья это ножка, что за женщина чуть покачивает ногой, какова она, что внутри…

Не сомневаюсь, что немало мужчин вдруг принялось рассматривать не просто ноги женщин, идущих, стоящих, сидящих, а коснулось пальцами именно ступней своих возлюбленных, любуясь изгибами, прижимаясь щекой. И не меньше женщин испытало жгучее желание показать свои ножки тем, кто мог оценить.

Хичкок будил не только мою сексуальность и фантазию, он делал это и у зрителей.

Даже когда я уже привыкла к его манере, все равно было трудно и легко. Остаться на грани, не раскрыться полностью, оставив зрителю эмоцию чуть недосказанной, обозначенной намеком, чтобы додумал, дофантазировал, но при этом сделать так, чтобы фантазия была направлена в нужное русло, не опошлилась и осталась на той самой грани между полетом и дурным вкусом, которую столь трудно держать…

Мне кажется, нам удавалось.

Секс без секса, страстные любовные сцены, градус которых зашкаливает, а актеры остаются в одежде, ужас и желание одновременно, все время тонкая грань, от которой захватывает дух, – таков Хичкок, и сниматься у него на этой грани – просто мечта. Любовные сцены, переходящие в убийства, и, напротив, жестокость, провоцирующая бурную страсть… «Вулкан под снегом»? Да, именно заснеженный вулкан требовался Хичкоку, чтобы любоваться ступней и требовать:

– Грейс, покажи, что ты готова сбросить платье. Не жестом покажи, а взглядом! Пусть зритель сам представит тебя без платья. Нафантазированная фигура все равно лучше самой совершенной реальной. И страсть покажи только намеком, пусть тоже дофантазирует. Мне нужна порочная невинность!

Попробуйте сыграть эту самую порочную невинность, если вы в действительности не порочны в мыслях, но невинны в душе.

Хичкок вытащил из меня то, чего так боялись мои родители и желала я сама.

Я стала актрисой Альфреда Хичкока, звездные роли (никто уже не сомневался, что они будут именно такими) были обеспечены на ближайшие годы. И действительно, от мэтра последовали новые предложения. Мы едва заканчивали один фильм, а у него уже оказывался в деталях продуман следующий. Хичкок работал круглые сутки, причем не двадцать четыре, а сорок восемь часов в них, потому что одна половина его мозга еще командовала съемками текущего фильма, а вторая уже делала раскадровку для следующего.

Мы делали тысячи дублей, пока режиссер не добивался нужного ему эффекта раскрепощенности и замкнутости при этом. Сидящий во мне чертенок вдруг высовывал голову из-за благопристойной оболочки, чтобы уже через мгновение спрятаться обратно, но этого мгновения зрителю хватало, чтобы поверить, что он существует, а оболочка скрывает такое… «Такое» додумывалось, вызывая невольное восхищение. Пикантный вкус хорош, но куда интересней, когда он раскрывается у блюда вдруг.

Снятое в 1954 году «Окно во двор» стало безусловным успехом, вызвало целый вал восхищенных откликов у всех – от прессы и критиков, которым мало что нравится, до зрителей, которым нравится много что. Журнал «Лайф», разместив мою фотографию на обложке, назвал 1954 год «годом Грейс».

Казалось, где должен стоять журнал, как не в комнате успехов семьи Келли? Грейси на обложки далеко не рядового журнала, в статье которого говорилось, что за мной будущее Голливуда. Чем не повод похвастать перед знакомыми и родственниками, чем не повод гордиться средней дочерью?

Но папа словно не замечал моих успехов даже тогда, когда не замечать было невозможно. Обложка «Лайфа»? Это же не спортивный журнал и не журнал о строительстве. Вот Баба (Пегги) молодец, у нее все как надо – семья, обычные женские заботы и никаких романов с женатыми мужчинами или актеришками, пусть даже самыми известными, в которые то и дело влипает Грейси. Что взять с Грейси? От нее никогда не ожидали ничего, кроме проблем.

Келл шагал по пути, определенному папой, то есть готовился к Олимпиаде, которую обязан был выиграть, потому что возраст не позволил бы еще одной попытки, а предыдущие оказались неудачными. Пегги занималась своим домом и мужем. Лизанна училась, тоже пока радуя родителей (это позже она вышла замуж за еврея, опрокинув все родительские расчеты).

А Грейси? Ну что Грейси? Разве это дело – актерство?! Неважно, что оно приносит деньги, потому что деньги – это независимость и самостоятельность. Добиться славы и самостоятельности не благодаря, а вопреки семье, по мнению Келли, достойно порицания, а не восхищения. Родители не могли ни препятствовать мне в профессии, ни как-то влиять на нее, потому оставалось влиять на мою личную жизнь и не замечать профессиональные успехи.

Многие друзья замечали, что я совершенно разная дома и вне его. Куда девалась раскрепощенность любимой актрисы Хичкока, стоило мне переступить порог родительского дома или даже вспомнить об этом пороге? Режиссер возмущался, что после поездки в Филадельфию все приходится начинать почти заново.

Я так и не научилась гордиться своими успехами перед родными, а они для Келли ничего не значили. Подозреваю, что значили, но не принимались именно потому что были достигнуты без помощи и подсказки семьи. Семья всего лишь надзирала за уже совершенно взрослой и самостоятельной женщиной, которая оказывалась вовсе не такой самостоятельной и совершенно не взрослой в особняке на Генри-авеню. Там меня легко ставили на место, то, которое было определено раз и навсегда, – «слабачка» Грейси, которая ничегошеньки не может сама и приносит кучу проблем окружающим.

Я оставалась морально зависима от семьи, даже будучи уже известной актрисой и зарабатывая достаточно денег. А потому «ныряла» в следующую роль с большим удовольствием.

Мне предстояла оскароносная роль в «Деревенской девчонке», которую намеревались снять Перлберг с Ситоном. Я только что закончила у них съемки в «Токо-Ри», не слишком удачные в проходной роли, и очень хотела сыграть Джорджи Элджин. Но этот образ настолько отличался от того, что ежедневно видели в Голливуде, что мало кому пришло бы в голову предложить роль мне.

Бесцветная, унылая, затюканная жизнью женщина, у которой все же хватает душевных сил вытащить из запоев и вернуть вкус к жизни и надежду супругу, опустившемуся бывшему актеру и певцу, – не самая эффектная внешне роль. Конечно, в конце фильма Джорджи предстает иной, она ведь тоже изменилась вместе с мужем, но большую часть времени предстояло провести в больших роговых очках, поношенной одежде и, естественно, без белых перчаток, какая же деревенская женщина носит белые перчатки?

Грейс Келли в столь затрапезном виде? Билл Кросби в роли опустившегося пьянчуги, обвиняющего свою деревенскую женушку в собственных промахах? Нужно было обладать изрядной долей мужества, чтобы решиться на такой расклад ролей. Но Ситон и Перлберг решились, они буквально поставили на карту все в этом фильме.

Я переживала за то, как отнесется к моей игре и вообще ко мне Билл Кросби, ведь у знаменитого певца было право выбора партнерши. Мало подойти режиссеру и продюсеру, требовалось понравиться Биллу. И вот тут все едва не провалилось. Когда нам устроили встречу, чтобы показать меня Кросби, тот отреагировал так, как обычно делал папа, – показал, что я пустое место! Не знаю, можно ли было ужаснуть меня сильнее.

Сейчас я понимаю, что это в немалой степени помогло сыграть как надо, потому что затюканная по роли женщина сначала боится своего супруга, а в каждом жесте, взгляде, фразе должна сквозить забитость, горечь, отчаянье… Сыграть такое жизнерадостной девушке было сложно, пришлось вытаскивать из себя эмоции, как учил Мейснер. Такие эмоции нашлись, стоило Кросби невольно повести себя как папа, и я вспомнила все, что испытывала дома, когда меня не замечали, обвиняли в неспособности, слабости, никчемности. Из-под снежного покрова вулкана Грейс Келли могла показаться не только страсть, но и вот такие чувства и эмоции.

Кросби тоже играл почти себя. У него полтора года назад умерла жена, на помощь которой Билл не пришел, и теперь Кросби страшно раскаивался, занимаясь порой просто самоедством. Возможно, желание начать все сначала, искупив прежние ошибки, помогало Биллу столь доходчиво играть опустившегося типа. И во мне он нашел именно то, что требовалось, – поддержку не только перед камерой в роли его супруги, но и вне съемочной площадки. Вспыхнул роман.

О, нет, он не был похож на предыдущие, мы не стали любовниками, все шло благопристойно и чинно – совместные обеды, мессы по воскресеньям, непременные букеты цветов… Билл Кросби откровенно рассматривал меня в качестве своей новой супруги.

Удивительно, но на сей раз моя семья была довольна. Пятидесятилетний Кросби, вдовец и ревностный католик, в глазах папы и мамы вполне подходил на роль супруга двадцатичетырехлетней Грейси. Ма Келли примчалась, чтобы лично убедиться в правильном выборе дочери. Со мной снова жила Лизанна в целях недопущения безобразного поведения вроде того, что было в Африке, именно она снабжала родителей подробными сведениями относительно Кросби и меня.

Маме Билл понравился, поскольку уже «перебесился», многое в жизни понял, стал респектабельным и надежным. Ма Келли выразила согласие, даже не спрашивая мое собственное мнение.

Не это ли родительское благословение заставило меня отказать, когда Билл сделал предложение? Я постаралась быть мягкой и вежливой, скорее даже не отказала, а отодвинула решение на неопределенный срок… Кросби умен и все понял, он не настаивал, все же разница в двадцать пять лет не так уж мала, к тому же моя звезда в Голливуде уверенно восходила, в то время как его начала закатываться. Это не лучшее сочетание в семье.

Никто не догадывался, что дело совсем не в том, просто девушка «из обоймы» Хичкока не могла стать женой спокойного Кросби, это рано или поздно привело бы к катастрофе.

Во всех предыдущих сорванных родителями браках я тоже не могла быть счастлива, тогда это папа с мамой понимали лучше меня, теперь поняла я сама.

Брак с Биллом Кросби не состоялся, судьба уверенно вела меня к главной встрече в жизни.

Хичкок, словно позволив мне сыграть «на стороне» от него, предложил новую роль – в фильме «Поймать вора». И снова звезда в качестве партнера, на сей раз великолепный Кэрри Грант.

И снова одна студия перекупала меня у другой, платя немалые деньги. Получалось, что все дивиденды я зарабатывала вне «МГМ». На мое счастье, самой «МГМ» срочно понадобился Уильям Холден, связанный контрактом с «Парамаунтом». Произошел «обмен с доплатой», причем я оказалась на пятьдесят тысяч долларов «дороже» Холдена. Это был явный прогресс, потому что год назад Хичкок платил за мой «прокат» вдвое меньше и никого не давал взамен.

Вот она, система контрактов. И все же я не очень переживала, все дела улаживала агент, а Хичкок имел возможность заплатить «МГМ» требуемые суммы. Зато сознание, что я так дорого стою, значительно поднимало самооценку.

«Вора» снимать предстояло на юге Франции, куда за мной последовал Олег Кассини.

Мы были знакомы уже больше года. Произошло знакомство по его инициативе, все это время Олег пытался ухаживать за мной, временами очень успешно, но не переступая границ, если понимал, что я увлечена другим (а такое бывало постоянно), то отступал, потом оказывался рядом снова…

Олег один из талантливейших модельеров, тогда еще будущих, но уже прославившихся введением в моду шляпок-таблеток. Позже он создавал гардероб Жаклин Кеннеди и вообще всей семье Кеннеди, а в те годы был восходящей звездой и очень перспективным модельером.

Ухаживал он красиво – умело составленные букеты цветов, ненавязчивое внимание, готовность последовать за мной на съемки «Зеленого пламени» в Колумбию (от чего я категорически отказалась, памятуя события на озере Виктория). Олег хорош всем, и если бы не встреча с Ренье, я вполне могла стать его женой, несмотря на то что родители испортили и этот роман!

Кассини поспешил последовать за мной во Францию, и на сей раз я вовсе не была против. Французская Ривьера, галантный Олег, умеющий развлечь и при этом остаться на той черте, куда его допускали, умный, терпеливый… Я была очарована. Олег был самым серьезным моим ухажером не потому, что само ухаживание без близких отношений длилось уже более полугода, а потому, что не ставил секс во главу угла, зато каждое его слово, действие и даже намерение были освещены мыслью. Так меня не добивался никто.

Присутствие Олега помогло мне сыграть с Кэрри Грантом. Хичкок был верен себе – снова ставка на мою двуличность, снова вулкан под снегом, любовь на грани преступления и жестокость, переходящая в любовь.

Грант приехал на съемки с супругой (неужели испугался меня?), а рядом со мной все эти дни был Кассини.

Олег сделал предложение, я, конечно, согласилась, но объявила, что решить все должны родители. Кассини, мне кажется, обомлел, двадцатичетырехлетняя звезда Голливуда, имевшая значительный жизненный опыт, будет просить согласия родителей?!

– Разве ты не живешь самостоятельно? Мне казалось, что ты давно сама распоряжаешься своей жизнью. Конечно, я приеду в Филадельфию и торжественно попрошу твоей руки у миссис и мистера Келли, если тебе так хочется, но решать-то должна ты.

Я попыталась объяснить Олегу, насколько подчинена родительскому мнению, как несвободна морально, но это вызывало только недовольство и удивление. А после слов о том, что он не совсем в отцовском вкусе, что-то вообще изменилось. Казалось, я разочаровала Олега в главном. Наверное, так и было, он не представлял, что самостоятельная актриса, так ловко ведущая дела финансовые и любовные, оказывается, папина дочка, во всем послушная его мнению.

– Сестра жила с тобой не по собственному желанию, а по требованию родителей?

– Лизанна? Да, маме так спокойней за меня.

Это для меня присутствие младшей сестры в качестве надзирательницы во время съемок в Голливуде было нормальным, Олег такого не понял. Зато осознал, что далеко не все знает обо мне и то, что не знает, может оказаться просто неприемлемым.

Но все же он согласился приехать в Филадельфию и все «сделать, как надо».

Не удалось.

Пока мы снимались во Франции, «Окно во двор» в Америке успело стать настоящим окном к славе для меня лично, превратив в звезду, пусть пока еще без звонких наград. И о романе с Кассини всем уже было хорошо известно. Репортеры и критики принялись на все лады обсуждать возможный брак. Грейс Келли, сама невинность, в лапах «какого-то» Кассини?! Олегу тут же припомнили русские корни, принадлежность к православной церкви и два развода. Казалось, сам дьявол, явившийся непонятно откуда, решил похитить невинную красотку Грейс, а Америка встала на мою защиту.

Никого не волновали наши истинные отношения и мои желания тоже. Любовь? Ерунда! Хочется замуж? Нужно найти более достойного американца без этого французского налета. Что, своих мало?

Как же вся Америка была в тот момент похожа на семью Келли! И я попала под двойное давление – семейное и целой страны. Конечно, смешно думать, что все американцы поголовно были озабочены тем, выйдет или не выйдет замуж Грейс Келли и будет ли ее избранник достоин звания супруга восходящей звезды Голливуда. Но, еще не показав своих приятных сторон, слава уже оборачивалась ко мне своей худшей стороной, я снова не имела права выбора.

Однако в то время меня меньше интересовало мнение, высказанное Эддой Хоппер в колонке светских сплетен, чем мнение семьи Келли. Я прекрасно понимала, против чего будут возражать родители. А вот Олег не понимал, почему я не могу поступить по-своему. Его страшно раздражало все, что было связано с предстоящим сватовством и свадьбой.

Первой «в бой» вступила Ма Келли, она без обиняков заявила Олегу, что он совершенно не устраивает семейство Келли, потому что разведен, не католик и… слишком интересуется женщинами, пользуясь у них популярностью. Кассини не Ричардсон, он попытался дать отпор.

– Миссис Келли, да, я разведен, но разве лучше было бы, будь я женат или не имей в таком возрасте жены вообще? К тому же каждый симпатичный мужчина, включая вашего собственного мужа, пользуется успехом у женщин, как и красивая женщина у мужчин. Почему за это нужно укорять? Разве вы можете привести хоть одно обвинение мне в недостойном поведении, в том числе и в отношении к вашей собственной дочери?

– Шестимесячный испытательный срок.

– Что?!

– Да, и при этом вы не должны видеться с Грейс, чтобы она наедине с собой могла осознать, действительно ли это любовь или только ваше умение ухаживать и ваши чары.

Олег был просто взбешен:

– Вы можете спросить у Грейс, что это и сколько времени я прохожу испытательный срок, который устроила мне она сама.

Конечно, я не помню разговор дословно, но он был примерно таким. Хуже всего, что Олег увидел «слабачку» Грейс! Проклиная себя на чем свет стоит, я сидела молча, буквально вжавшись в спинку стула и опустив голову. Кассини, кажется, был шокирован. Я понимала, что должна прямо заявить, что люблю его, согласна и хочу выйти за Олега замуж, должна встать на защиту своего чувства и самого Олега. Понимала и… молчала, не в силах проронить ни слова.

Семья уехала в Оушн-Сити в летний дом. Папа и слышать не желал о замужестве с «каким-то модельером», мама, знакомая с Олегом и понимавшая, что это не блажь и с моей, и с его стороны, пыталась как-то повлиять на отца.

– Пригласи своего ухажера под каким-нибудь предлогом к нам хоть на пару дней. Может, познакомившись с ним, отец смягчит свои требования?

Это было худшим, что можно придумать. Отец не только не смягчился, напротив, они с Келлом устроили Кассини настоящий бойкот, словно не замечая гостя. Папа умел унизить человека не только словом или физически, но и невниманием тоже. Олегу давали понять, что он никто, смотрели, как на пустое место и ни в какие разговоры не вступали!

Человека, который уже имел имя, был умен, достаточно состоятелен и самостоятелен и просил руки их дочери, унижали изощренно. Кассини не стал задерживаться, и мне показалось, что больше всего он расстроен моим молчанием, моей неспособностью хоть что-то сказать если не в его, то хотя бы в свою защиту.

В Нью-Йорке мы снова стали встречаться, несмотря ни на какой испытательный срок, и даже строить планы о бракосочетании без родительского благословения. Олег нашел священника, готового перевести его в католичество, что автоматически снимало все проблемы с предыдущими браками. Казалось, мы были готовы на все, но оказалось, что нет.

Время шло, вместе с ним изменялись не к лучшему и наши отношения. Моя нерешительность (хотя я и заявляла о готовности пойти против родительской воли и вопреки общественному мнению) что-то разрушала в отношении Олега ко мне. Сейчас я понимаю, что он не желал таких жертв, понимая, что в случае каких-то неудач будет винить себя в моей испорченной жизни. У него уже были два неудачных брака, кстати, оба заключенных вопреки воле родителей невест. Кассини просто боялся третьего.

Моей храбрости хватило тоже ненадолго, я вообще не люблю выяснять отношения, надеясь, что все как-то решится само собой.

На сей раз само собой решилось не в пользу наших отношений, которые стали остывать, позволив моим родителям в очередной раз заявить о своей правоте: как же, мой ухажер не выдержал испытательный срок!

Мне было двадцать четыре года, за плечами хороший актерский опыт и полнейшая моральная зависимость от родителей, скрывать которую уже не получалось, бывало, меня даже жалели из-за этой зависимости.

Я могла твердо вести свои дела, играть сколь угодно двуличных женщин, заводить романы, находясь далеко от Америки, но стоило переступить порог родительского дома или даже просто услышать в трубке мамин голос (не говоря уже о папе!), как всю решительность как рукой снимало, самостоятельность сходила на нет и перед всеми представала почти заикающаяся, послушная Грейси, молившая только об одном: чтобы снова не посадили под домашний арест!

Конечно, никто бы меня ни под какой арест не посадил, я была достаточно самостоятельной, но не настолько, чтобы решать свою судьбу сама. Семья Келли оставалась в ней хозяйкой.

Однажды я прочитала в чьей-то статье по своему поводу, что у меня были девять лет самостоятельности, а потом я снова стала домашней Грейс, только уже в Монако. Ничего подобного, самостоятельной я не была ни минуты, потому что в любой момент мог раздаться звонок и строгий мамин голос, интересующийся, чем я занимаюсь и что ела на обед. А в Голливуде рядом был надзор в лице Лизанны, доносившей о каждом моем шаге.

Я понимаю, что это забота, что в моих же интересах, что стоило дать мне волю в Африке или Франции, как я кидалась в чьи-то объятья, влюбляясь без ума. Семья тут же вмешивалась и разрушала и влюбленность, и возможный брак тоже.

Неужели так будет всегда и мой удел – замужество по выбору родителей, а не моему собственному?! Найдется ли тот, кто понравится не только мне, но и папе?

Я даже квартиру себе купила собственную и обставила ее по своему вкусу, но моего положения в семье это не изменило.

– Видишь, родители всегда правы, потому что желают тебе только добра. Где твой итальяшка-модельер? Что-то не видно его с букетом цветов у нас под окнами.

Бессмысленно было говорить, что Олег имеет русские корни, что он согласен стать католиком, что родители сами сделали все, чтобы он не появлялся ни с какими букетами… Все возвращалось на круги своя, Грейси снова доставляла родителям одни неприятности, с ней хлопот не оберешься, ни на что не способна и на что не годна. А то, что газеты полны хвалебных слов о моей игре в кино, так это просто блажь, недостойная серьезной девушки. Вот Пегги ни за что не стала бы изображать из себя кого-то перед камерой…

Пегги снова была права и на высоте, а я снова никто.

От полной потери уважения к себе меня спасли… неприятности на студии. Нелепо, но это так.

На «МГМ» вдруг сообразили, что хотя и получают хорошие деньги, вообще ничего в меня не вкладывая, но можно иметь куда больше, все же эксплуатируя по-настоящему. Актриса, то и дело снимающаяся у режиссеров на других студиях, уже не устраивала «МГМ». Но при этом они не предлагали мне ни интересных сценариев, ни работы с интересными режиссерами, а просто украшать своим лицом картины вроде «Зеленого пламени» не хотелось. Я актриса и желала играть, а не демонстрировать внешность.

Я заявила на студии, что не желаю быть симпатичной декорацией и играть в чем попало!

В ответ «МГМ» вызвала меня телеграммой в штаб-квартиру в кабинет продюсера фильма, сниматься в котором я категорически отказалась. Не на ту напали. Я Келли, несмотря на то что собственная семья считала меня неудачницей.

В ответ на отказ прибыть на ковер меня известили о приостановке контракта, прекращении еженедельных выплат и запрете на съемки в любых других картинах, грозя, что нарушение требования будет преследоваться по суду. Конечно, я была перепугана, и поддержку искать негде.

На помощь пришла моя роль в «Деревенской девчонке». Как раз в то время меня выдвинули на «Оскара». Вообще-то, это делалось самими студиями, но ведь фильм снимался на «Парамаунте», и там не упустили возможности наступить на больной мозоль конкурентам.

Увольнять меня было просто не за что, потому что, кроме отказа сниматься во всякой ерунде, грехов за мной не числилось, а право жить в Нью-Йорке вне съемок я оговорила в контракте. К Хичкоку не сбегала, а была «сдана в аренду», никаких других неприятностей не доставляла, по требованию студии даже сыграла в пустейшем фильме ради общего счета.

«Оскара» я получила. Примечательно, что вручал статуэтку мой давний приятель Боб Хоуп. Он сделал это с видимым удовольствием, почти выкрикивая имя победительницы.

А вот я не смогла сдержать волнение и свое ответное слово почти скомкала, а потом и вовсе расплакалась на виду у всего зала и Америки.

Мы праздновали вручение в ресторане «У Романова», Марлон Брандо, получивший «Оскара» за лучшую мужскую роль, замучил меня объятьями в угоду фотографам. Меня поздравляли, целовали, обнимали, не было поздравлений только с одной стороны. Нетрудно догадаться с какой.

Мало того, когда вездесущие журналисты прибыли на Генри-авеню, чтобы поинтересоваться у семейства Келли, что они чувствуют, узнав, что их дочь получила высшую кинематографическую награду Америки, отец ответил то, что немедленно стало достоянием всей страны:

– Из четверых детей я менее всего ожидал чего-то от нее. Скорее Пегги должна была бы совершить такое, она много талантливей и достойней. Что бы ни сделала Грейс, Пегги могла бы сделать это лучше.

У журналистов не хватило духа после этого спросить, что же мешало Пегги добиться еще большего успеха.

А я рыдала в обнимку с «Оскаром» в одиночестве своего бунгало отеля «Бель-Эйр». Я и «Оскар», и больше никого. Быть одинокой в такой день – вдвойне ужасно. Олега я на вручение во избежание сплетен и слухов не пригласила, родным не нужна, Дон был далеко, с ним мы пообщались по телефону, остальные жили своей жизнью, в которой мне не было места в тот вечер. Никогда в жизни я не чувствовала себя так одиноко. Оказалось, что даже с «Оскаром» в обнимку можно быть несчастной.

Князь и просто хороший человек

Это был ужасный день, казалось, мир вокруг просто сговорился, чтобы разрушить предстоящую встречу. Наверное, всем давно известна история о забастовке электриков и отсутствии электричества в день нашей с Ренье встречи, о том, что мне пришлось вырядиться в свое самое нелюбимое платье и стянуть волосы в узел, прикрепив сверху венок из искусственных цветов, изображающий шляпку.

Знают и наши дети, маленькая Каролина даже играла с Альбером в такую игру:

– Давай, я буду мама, а ты – папа, и мы едем на встречу.

Она стягивала свои волосы резинкой, старательно прилизывала их, прикрепляла какой-нибудь цветок и нервно прохаживалась, якобы поглядывая на часы, – ждала. Ничего не понимающий Альбер с недоумением смотрел на сестру. Каролина злилась на непонятливость, командовала, вместо того чтобы объяснить:

– Ну, давай, возвращайся!

– Откуда?

– Ну, с какого-то приема!

– Какого?

Злясь на непонятливость маленького Альбера, Каролина кричала отцу:

– Откуда ты там возвращался, папа?

Немного погодя Альберу надоедала такая игра, и он категорически отказывался возвращаться, нервничать и особенно «свататься» к сестре:

– Сватайся к себе сама!

Каролина в очередной раз делала вывод, что все мальчишки глупые, и принималась играть сама. В маленьком возрасте год очень много значит для развития, к тому же девочки схватывают бытовые мелочи быстрее, мальчики еще долго витают в каких-то своих облаках. Девочки тоже витают, но умеют вовремя спускаться на землю и соотносить реальность с вымыслом.

Наблюдая за попытками дочери реконструировать нашу встречу, я смеялась, но ведь все действительно могло не состояться. Мы говорили с Ренье на эту тему, судьба, с одной стороны, постаралась сделать все, чтобы эти планы нарушить, с другой – все, чтобы встреча произошла. Может, для того, чтобы мы поняли, что это Судьба?

Прошли торжества по поводу вручения «Оскара», все разъехались по домам, я вернулась в Нью-Йорк в свою новую, уже почти обставленную квартиру.

Я немыслимо устала от всего – работы, бесконечных препирательств, даже праздника, очень хотелось отдохнуть. «МГМ» хотя и пошла на попятный, объявив, что не желает мне зла и прощает отказ от съемок в неугодном фильме, но ничего другого более подходящего не предложила и от угрозы судебного разбирательства в случае работы с другой студией не отказалась. Весной 1955 года обладательница «Оскара» оказалась в подвешенном состоянии без работы.

Решив и впрямь немного отдохнуть, мы с Пегги отправились на Ямайку понырять с аквалангом. Мои отношения с родными разладились, но лучше уж с Пегги, чем с Лизанной, которая откровенно надоела, или с мамой, что было бы совсем смешно. Стараясь забыть, что я снова под присмотром, ныряла, загорала, фотографировалась у Хэуэлла Конанта. Он прекрасный фотограф и умеет чувствовать модель как нельзя лучше. Снимки получились прекрасные, одновременно чувственные и целомудренные.

Но что делать дальше – непонятно. Как раз в это время пришло приглашение возглавить голливудскую делегацию на Каннском фестивале. Поручение не бог весть какое почетное и тяжелое, зато смена обстановки, к тому же в Канны со мной никто из родных ехать не собирался.

Мою поездку организовывал Руперт Аллен, который сообщил, что дата на обратном билете не поставлена, а потому я смогу пробыть после открытия фестиваля столько, сколько пожелаю, – улететь сразу либо, наоборот, остаться позагорать.

– Грейс, в Европе настоящая весна, в Париже цветут каштаны, а на Французской Ривьере великолепно.

При упоминании Французской Ривьеры мне стало не по себе, ведь в прошлом году мы были там с Олегом Кассини. И все же это лучше, чем тоскливое бездействие в Нью-Йорке.

В Каннах на фестивале оказался и мой старый приятель Жан-Пьер Омон, умевший неназойливо развлечь. Все было прекрасно, и мы даже решили после фестиваля заехать в Париж к родителям Жан-Пьера. Я прекрасно понимала, что это означает, и была готова не просто пойти против воли своих родителей, но и вообще выйти замуж спонтанно, не спрашивая их совета.

Не сомневаюсь, что пожалела бы, потому что замужество не тот шаг, который делается назло кому-то или в попытке что-то доказать. Но тогда было все равно, я старалась насладиться весной и относительной свободой, а еще влюбленностью Омона и своей пока безвестностью. Европа меня почти не знала, репортеры не бегали в попытках сделать неожиданный снимок в непривычном ракурсе, подловить на какой-то оплошности. Тогда это еще не практиковалось, звезды, хотя и пользовались особой популярностью, могли жить почти спокойно, тем более новоиспеченная американская звезда во Франции.

Из Парижа в Канны мы ехали в «Голубом экспрессе». В соседнем купе оказалась Оливия де Хэвиленд с мужем Пьером Галантом, журналистом «Пари Матч». Оливию я прекрасно помнила и, как все, любила за роль Мелани Гамильтон в «Унесенных ветром». Конечно, прошло почти четверть века, и Оливия сильно изменилась, но по-прежнему была очаровательна и приятна в общении.

Стоя у окна, мы разговорились, Оливия хвалила мою игру, соглашалась, что «Окно во двор» куда интересней «Деревенской девушки» и что системе кабальных студийных контрактов давно пора положить конец. Вообще-то, студийные проблемы и работа надоели, хотелось поговорить о чем-то другом и развеяться.

Это уловил Галант и предложил посетить… Монако и князя Ренье. Я рассмеялась:

– Что мне делать в Монако, к тому же князь вовсе не звал в гости.

Позже я узнала, что все было подстроено, Пьер и Оливия не зря ехали в моем вагоне. И разговор зашел тоже не случайно, но тогда все выглядело настоящей импровизацией. Правильно говорят, что самая лучшая импровизация та, что тщательно подготовлена.

Я вспомнила дворец в Монте-Карло, который мы видели, когда снимались с Кэрри Грантом в предыдущем году, вспомнила и Олега Кассини. Снова нахлынула грусть, Галант принял ее за раздумья и объявил, что фотографии рукопожатия американской звезды экрана и князя Монако будут лучшими, что он сделал в жизни!

Я не сказала ни да, ни нет, но Пьер умудрился договориться с дворцом и объявил мне об этом:

– Грейс, это монарх, отказываться некрасиво. Что тебе стоит просто пожать ему руку в красивом дворце и побеседовать с умным человеком?

Отдых во Франции упорно превращался в череду рукопожатий и бесед с умными людьми. Назначив время встречи, Галант просто загнал меня в угол! А я очень не люблю, когда не оставляют выбора.

Утром в день встречи проснулась поздно, подумала, что хорошо бы отказаться, но, проклиная себя за мягкотелость и неспособность сказать твердое «нет!», отправилась мыть голову. Это сделать удалось, вот дальше начались приключения. Именно в них и играли наши дети.

Действительно, бастовали французские электрики, а потому фен не желал включаться. Еще не понимая, в чем дело, я позвонила администратору и пожаловалась на неисправность розетки в номере. Боже мой, пока придет электрик, пока починит, пройдет столько времени, что на приведение себя в порядок его уже почти не останется! Администратор милым голоском сообщила о забастовке и посетовала, что электроэнергии нет во всем городе.

Это означало, что не только уложить волосы, но и погладить выбранное для визита во дворец платье невозможно! Меня охватила паника. Нет, неправда, первой была… радость. Я обрадовалась, что рядом нет мамы, которая уж выговаривала бы мне за то, что не отдала погладить платье вечером, а отложила все на утро. Мама права, но не все в жизни получается так, как должно быть или хочется. Кто же мог знать, что электрики решат бастовать в самое неподходящее время?

Я раскладывала на кровати одно за другим платья и понимала, что простой выволочкой от Ма Келли, стой она рядом, не обошлась бы. Все, кроме одного вечернего с огромными красно-зелеными цветами, были неприлично измяты в чемодане.

Вдруг подумала, что ни Кларк Гейбл, ни Ава Гарднер на моем месте не стали бы переживать, они просто отменили бы визит! Нет, пожалуй, для Гейбла администрация в полном составе уже крутила бы педали, вырабатывая ток своими усилиями.

Все верно, визит нужно отменить, я не виновата, что во Франции никаких условий.

Галант ужаснулся:

– Этого нельзя делать! Грейс, это же не просто князь, он равен королю, только государство маленькое.

Вот теперь я порадовалась, что нас не слышит папа, потому что Галант был бы уже отправлен по определенному адресу, для Джека Келли имела ценность только его собственная семья, ну еще президент Рузвельт, которого не было в живых, остальные не стоили никаких переживаний. И педали крутить не нужно, вырабатывая ток, нет условий – нет поездки.

На счастье Галанта, я была Грейс, «слабачка» Грейс, которая не умела отказывать, требовать особые условия. Я просто постаралась выйти из положения, памятуя, что Келли не сдаются ни при каких трудностях. Подумаешь, проблема – сходить во дворец в нелюбимом платье! Всего-то один раз, второго визита не будет, даже если Галант приставит к виску дуло револьвера. Ладно, мне с князем дружбу не заводить и романтических отношений тоже, вытерпит меня с узлом на затылке (ничего другого из мокрых волос наспех не сделаешь) и в нелепом платье.

Я как-то задумалась, что было бы, знай я, что это знакомство на всю оставшуюся жизнь. Вот если бы на пороге номера появилась фея и, взмахнув волшебной палочкой, объявила, что мне предстоит ехать на встречу со своим принцем, я поехала бы?

Ни за что! Потребовала бы для начала включить фен и погладить выбранное платье или наколдовать другое.

Но феи не было, считая, что это в первый и последний раз, я наспех закрутила пучок на затылке, натянула единственное не слишком мятое платье в жутких цветах и сунула ноги в туфли подходящего цвета.

Увидев меня, Галант схватился за голову:

– Шляпка!

– Что шляпка? Это вечернее платье, к нему не положена шляпка.

– Дама не имеет права протягивать руку князю, если на ее голове нет шляпки!

Только воспитание не позволило мне обругать Пьера Галанта.

– Я не просила об этой встрече и не буду рыдать в подушку, если она не состоится!

– Я все понимаю, Грейс, но встреча назначена, и у тебя на голове должна быть шляпка. В конце концов, у каждой леди должны быть шляпка и перчатки.

Знал, чем меня взять. Но не огрызнуться я не могла:

– У меня есть шляпки, но они не подходят к этому платью. Может, лучше позвонить и извиниться за невозможность приехать? Мы все равно не успеваем.

– Как ты себе это представляешь? Я звоню монарху и отменяю встречу, которую сам же назначил? Это не Голливуд, где просто примут к сведению и перестанут с тобой общаться. Это международный скандал.

В скандал я, конечно, не поверила, но слова о шляпке меня задели, пришлось быстро изобразить таковую из ветки искусственных цветов. Почему бы не купить и новое платье, и шляпу? Но магазины закрыты до трех, а в четыре нам нужно быть в Монте-Карло.

Все равно опаздывали, даже с веночком вместо шляпки на голове. В Монако быстро не поездишь, это я знала еще со времен съемок в предыдущем году.

Но в машине меня ждал еще один сюрприз, в нее набилось столько желающих и себе запечатлеть исторический момент пожимания руки двух незнакомых людей, что если платье и не было слишком помято, то теперь его домяли. Можно надеть нормальное, все равно при такой плотности посадки на заднем сиденье от складочек осталась бы только видимость.

Во-вторых, мы умудрились стукнуть вторую машину, также битком набитую репортерами (не иначе как визит королевы к королю!). Стукнули не сильно, потому все обошлось. Но то ли от волнения, то ли просто подошло время, мой желудок напомнил о пропущенных в спешке и суете не только обеде, но и завтраке. Не хватало только голодного урчания в животе! Хороша леди без прически и шляпки, зато с пустым желудком.

– Пьер, мы обязательно должны перекусить!

– Грейс, мы и без того опаздываем. Нельзя задерживаться дольше, у тебя же еще одна встреча.

– Ты хочешь, чтобы я доехала до дворца живой? Тогда вези пообедать! Мы не задержимся надолго, я еще не забыла «Барбизонку» и проглочу свой ланч мигом.

Потом пришлось шепотом объяснить, что лучше опоздать, чем доставить князю сомнительное удовольствие слушать ворчание моего голодного желудка.

Мы зря торопились, можно было бы даже заехать и купить мне нормальное платье, а также уложить волосы. Ренье опоздал намного. У него тоже была какая-то встреча, которая задержалась из-за нелепой забастовки (как тут не вспомнить папу с его ненавистью к коммунистам и забастовщикам? Правда, папа не любил еще и евреев).

Ренье позже рассказывал, что вовсе не спешил на встречу с какой-то актрисой (он не видел мои фильмы), представляя себе пышногрудую красотку в облегающем платье, озабоченную только одним – затащить его в постель.

Это была серьезная угроза, потому что симпатичный холостой монарх, которому брак и наследники необходимы, был лакомой наживкой для многих незамужних (и даже замужних) красоток. Аристотель Онассис совершенно серьезно сватал Ренье Мэрилин Монро. Голливудская секс-звезда была не против стать княгиней:

– Оставьте меня с ним на два дня, и князь женится.

Не представляю Ренье, женатого на Мэрилин Монро. Как бы ни была она хороша внешне, у Ренье форма без содержания всегда вызывала раздражение (как и противоположность). Но меня семейный статус князя не интересовал вообще, сомневаюсь, что знала о нем, пока Галант не объявил во всеуслышание, что предстоит встреча двух холостяков.

Хитрый Пьер сказал это тогда, когда я была уже во дворце, поведай он о проблеме Ренье хотя бы в машине по дороге, мы бы не доехали, во всяком случае, я.

Князя все не было, и нас повели осмотреть дворец. Я тихонько хихикнула: очень похоже на мои детские фантазии, когда я, тыча пальцем в роскошные особняки с сотней комнат, заявляла:

– А вот таким будет мой будущий дом!

Здесь был настоящий дворец, не подделка, не новострой, а древние стены, убранство, украшение… Сознавать, что камины топят уже не одну сотню лет, а вот этими приборами ворошили угли еще далекие предки, конечно, необычно, вообще разглядывать старые портреты, витражи, камины было интересно, но где же князь?! В конце концов, это просто неприлично! Не желает приезжать, мог бы позвонить и предупредить, я не тратила бы нервы на переодевание.

Понимая, что я начинаю закипать, Руперт Аллан, который тоже сопровождал меня во дворец, применил отвлекающий маневр:

– Ты знаешь, сколько лет этому дворцу?

– Аллан, прекрати! Еще немного, и я уеду.

– А сколько в нем комнат? Больше двух сотен. Представь себя в качестве хозяйки этой роскоши.

– Кого?

– Грейс, он не женат!

– Ты о ком?

– Князь Ренье холост.

– Ну и что?

– И ему нужна супруга.

Я не смогла сдержаться и все же расхохоталась:

– С ума сошли? Вы не на смотрины меня привезли случайно? Самое время, когда мокрые волосы стянуты узлом, а платье смято и не подходит. Да, еще замечательный веночек вместо шляпки… Князь будет очарован. Где он, сколько можно ждать?!

В этот момент вдруг примчался Галант:

– Грейс, ты умеешь делать реверанс? Перед Его Высочеством положено как-то изящненько присесть. Только я не знаю хитростей.

– Пьер, я делала реверансы по несколько раз в день еще в школе.

– Забыла небось. Повтори.

Этот сумасшедший дом начал меня раздражать, я не экспонат зоопарка, чтобы ходить по начерненной линии, украшать волосы нелепыми цветочками и тренироваться в исполнении реверанса, к которому меня приучили еще сестры в Рейвенхилле.

Мелькнули две мысли одна за другой:

– А не показать ли князю в качестве приза за опоздание походку гориллы или пьяницу из Бруклина?

И:

– Не забыла ли я действительно, как держать спину при реверансе?

Победу одержала вторая. Отойдя в сторонку, попробовала изящно присесть, с удовольствием убедилась, что тело все помнит, и получается неплохо, оглянулась, желая насладиться изумлением Аллана или Пьера, и… встретилась глазами с крепким симпатичным мужчиной в темно-синем костюме отличного качества, который с откровенным интересом наблюдал за моими маневрами.

Сзади зашипел Аллан:

– Князь Ренье!..

Реверанс пришлось повторить уже адресно.

Ренье протянул руку, пожал мою и принялся смущенно извиняться за опоздание.

– Не хотите ли осмотреть дворец?

Во мне проснулась Келли:

– У нас было время сделать это.

Руперт потом рассказывал, что все время разговора мы не отрывали друг от дружки глаз и рук не отпускали тоже. Не знаю, не помню… все было в тумане.

Галант попросил пожать руки еще раз, чтобы иметь возможность сфотографировать. Потом еще и еще. Князь вздохнул:

– Нужно позволить им сделать достаточное количество фотографий сразу и выпроводить, иначе поговорить не удастся.

О чем говорить?! Он прекрасно владел английским, даже акцента не чувствовалось, был приятно удивлен моим оксбриджским произношением (знал бы, сколько на это потрачено труда и часов тренировок!). Все прекрасно, но какие могут быть темы для разговора, не личная же жизнь?!

Наконец наше крепкое рукопожатие (мне показалось, что князю понравилось держать мою руку в своей) сфотографировали все и не раз.

– Если вы успели осмотреть дворец, я могу показать свой личный зоопарк. В нем есть любопытные экземпляры.

Я с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть от смеха и не спросить:

– А гориллы?

Представляю, какое впечатление на Ренье произвела бы попытка пройтись походкой огромной обезьяны!

Нет, горилл не было, были два молодых льва, очаровательный тигренок, пара небольших обезьян, попугаи и прочая мелкая живность. Ренье спокойно чесал за ухом у тигренка и не боялся подходить к клеткам львов. Я не рискнула. Вообще, чувствовалось, что звери его знают и принимают за своего.

Снова стало смешно: вожак стаи. В Африке я слышала рассказы о людях, которые умели становиться вожаками у животных, даже не обладая их силой, ловкостью и обонянием. Нужно быть сильной личностью, чтобы звери признали вожаком. На меня это произвело большое впечатление.

Отделаться от фотографов не удалось, пока они не истратили все запасы пленки.

Мы говорили и говорили, что-то обсуждали, над чем-то смеялись… О чем и над чем? Не помню. Ренье тоже. Вместе было легко и просто, словно мы знакомы сто лет и мой реверанс князь видел еще в детстве.

Он поздравил меня с «Оскаром», спросил о планах, пожелал творческих успехов. О чем можно спрашивать князя и что желать ему? Пригодились уроки Мейснера: идти от внутреннего ощущения в ответ на реплику партнера. Я была выучена вести заинтересованные беседы даже ни о чем, а тут собеседник прекрасный…

Тема нашлась – Монако, о княжестве Ренье мог говорить часами, чувствовалась его искренняя заинтересованность.

Мы не заметили, как пролетело время, и, прощаясь, остались весьма довольны друг другом. На вопрос Аллана, каков князь, я уверенно ответила:

– Он очарователен!

Потом оказалось, что так же охарактеризовал и Ренье меня.

Правила хорошего тона подсказывали, что следует написать небольшое письмо с благодарностью за прекрасный прием. Но только ли правила? Нет, конечно. Где-то в глубине души я возмущалась возможной встречей князя с Мэрилин Монро. Она же испортит впечатление об американских актрисах! Ренье вовсе не интересны пышные формы, он прекрасный собеседник, умный, интересный, хотя временами нервный. А Монро? Лупоглазая красотка!

– Эй-эй, – остановила я себя, – а ты не ревнуешь ли?

– Нет, не ревную. Во-первых, он мне безразличен! Да, прекрасный собеседник, умный, красивый мужчина, владелец огромного дворца и князь, но не во всех же умных и красивых владельцев замков влюбляться?

Второе «я» усмехнулось:

– А ты многих знаешь?

– Неважно! Во-вторых, это его дело, кого приглашать во дворец, хочет слушать хихиканье Монро, пусть слушает! В-третьих, у меня есть Жан-Пьер Омон, с которым мы поедем в Париж знакомиться с его родителями!

Хитрить с собой категорически не получалось.

В Париж мы не поехали, Жан неглуп и почувствовал, что что-то изменилось после моего визита в Монако.

– Не нужно было тебя пускать!

– Ты о чем?

– О твоем знакомстве с князем.

– Глупости!

Князь с Монро тоже не встретился, не помогли никакие хлопоты Онассиса. Мэрилин оказалась не так глупа, как выглядела, к тому же она влюбилась в Артура Миллера и интересоваться князем перестала.

Чего я ждала, отправив вежливую благодарность? Такой же благодарности, пусть и коротенькой. Пришло письмо, оно еще не было на нескольких страницах, как бывало потом, но все же не отписка. Ренье удивительно талантливо пишет письма, куда интересней, чем говорит, хотя собеседник великолепный. Читать сплошное удовольствие, прекрасный слог, хорошее чувство юмора, блестящая эрудиция. И в письмах он мил и приятен.

Началась переписка. Я тратила неимоверно много времени, чтобы написать, отредактировать и несколько раз переписать свои послания. Ренье писал куда легче, чувствовалось, что эпистолярный жанр дается ему легко.

Я с удовольствием переписывалась с Ренье, скрывая эту переписку ото всех, но жила своей жизнью до поздней осени. Почему скрывала? Потому что, во-первых, не хотела лишнего шума и сплетен, во-вторых, не желала расспросов, в-третьих, не желала ставить себя в дурацкое положение, если князь вдруг перестанет писать.

О нас и без того слишком много болтали. Журналисты не могли просто сфотографировать встречу князя и актрисы и оставить в покое.

– Какая пара!

Возглас требовал продолжения. И никому не было дела до наших собственных чувств. Публика требовала продолжения простого разговора. Во дворце не бывает простых бесед, тем более между двумя не обремененными семьями людьми. Князь холост и завидный жених, а актриса не замужем и красавица. Не могло не быть романа, и мало кого волновало, есть ли он на самом деле.

Европейские газеты реагировали более бурно, чем американские, там отсутствие пассии у столь завидного жениха волновало многих. Первые месяцы на страницах газет нас женили дважды в неделю, потом реже, пока, наконец, к осени не притихли.

Можно ли было в таких условиях дразнить гусей, подбрасывая известие о переписке? Я даже подругам ничего не сказала, а родителям тем более.

Когда Ренье понял, что я не из болтливых, он явно был изумлен и обрадован. Не тогда ли начались наиболее активные действия Ренье? Подозреваю, что так.

В дело вступил отец Такер.

О нем много сказано, не всегда лицеприятного, много написано, много выдвинуто обвинений. Ни одно из них не касается ни меня, ни Ренье, ни наших детей, потому отец Такер для нас остается добрым волшебником, который помог осуществиться тому, что могло и не произойти.

Князь не имел права на ошибку, она слишком дорого стоила бы его княжеству.

Кое-что я начала понимать, играя главную роль в фильме «Лебедь». Именно она помогла понять, чего же я действительно желаю и что мне делать.

Вернувшись домой, я использовала все свое влияние (да, было уже и такое), чтобы получить роль Александры в «Лебеде». Я уже играла ее в телеспектакле и прекрасно знала, что это такое. Сценарный отдел «МГМ» пошел навстречу, Дон Шерри, с которым я столько воевала в последние месяцы за право не сниматься в проходных ролях, тоже обрадовался возможности решить все миром, и «Лебедь» был запущен в производство.

Само произведение Ференца Молнера и особенно главная героиня Александра были столь же далеки от реальности, как и фантастические сказки. Но чувства героини настолько перекликались с моими, что мне оказалось наплевать на будущие отклики и успех или неуспех картины. Нет, она не провалилась, но и «Оскара» принести не могла тоже.

Но Александра решала сходные со мной проблемы, те самые, ни поделиться которыми, ни вынести их на всеобщее обозрение я не могла.

В фильме героиня решает вопрос, кого, а значит, какой жизненный путь выбрать: полунищего учителя, который ничего не мог дать, кроме своей любви, или принца, у которого, кроме любви и приятной внешности, было еще положение и достаток.

Снимки проходили в огромном особняке Вандербильтов «Балтимор-Хаус» в Северной Каролине. Всех подавляла мощь сооружения, немыслимое количество комнат, башенок, огромные камины, роскошь и монументальность особняка. Всех, кроме меня, я словно возвращалась во дворец Монако. Нет, особняки не похожи, но ощущение грандиозности и роскоши ощущалось почти физически.

Никто не знал, почему я вдруг захотела играть Александру, решили, что боялась остаться совсем без работы, никто не понимал, как мне может нравиться этот особняк и, в общем-то, не слишком яркая роль. А ведь в ней были ключевые для моего положения, что тогдашнего, что нынешнего, слова:

– Быть лебедем – значит плавно, красиво скользить по гладкой водной поверхности без права выйти на сушу. Это в воде лебедь царственная птица, он красив и величествен. Стоит выйти на сушу, туда, где ходят простые смертные, и красивая птица превращается в обыкновенную…

– Гусыню? – интересуется героиня в ответ на слова принца.

– Да. Лебедь хорош и не похож на других птиц только в воде, а потому всегда должен оставаться там. Это очень тяжелая судьба – быть птицей и не иметь возможности летать, ведь лебеди летают только дважды в год. Знать всего одну песню, но ни разу не спеть ее до самого смертного часа.

Грустные слова, но верные. Лебедем нельзя стать или перестать быть. Героине предстояло сделать выбор – покинуть водную гладь и превратиться в обыкновенную гусыню или остаться прекрасным лебедем в обществе всего лишь своего лебедя из пары.

Александра воспитана лебедем и делает выбор в пользу принца, навсегда порывая с безденежным учителем. Лебедь остался в своей среде.

Мало кто из обычных людей стоит перед таким выбором, мало кто может согласиться с выбором Александры, предпочтя нищего, но свободного от условностей учителя. Не выберут принца именно потому, что изначально гусыни и всегда жить на озере не смогут.

Играя эту роль, я пыталась понять, кто же я сама – лебедь или гусыня, чтобы не ошибиться в выборе пути. Любовь к перчаткам и шляпкам еще не означает готовность всю жизнь их носить. Смогу ли я без них? Да, конечно, играла же в «Деревенской девушке» простушку. И почти сразу осознание, что только играла, жить вот так – в халате, стоптанных шлепанцах и с унылым выражением лица – не смогла бы.

Но ведь не все так живут, даже не будучи из породы лебедей. У меня самой есть множество подруг, у которых богатые дома, прекрасные семьи, дети… Дети стали очередным вопросом. Сумела пересилить родителей Лизанна. Мне не разрешили связать свою судьбу с Олегом Кассини, хотя он был готов на многое, младшая сестра добилась для себя возможности выйти замуж за еврея. Они выдержали испытательный срок, установленный нашими родителями, и собирались сыграть свадьбу уже в этом году…

Мои подруги одна за другой выходили замуж и рожали очаровательных детишек. Одна я оставалась словно в стороне, занятая карьерой. Но на примере очень многих актрис я могла убедиться, что карьера не заменит счастливой семьи. Это мужчины могут играть долго и жениться много раз или просто заводить романы с молоденькими актрисами. У самих актрис карьера заканчивается гораздо раньше, и тогда актриса остается совсем одна.

Стоили ли несколько лет карьеры долгих лет одиночества в возрасте?

Но если выйти замуж и родить ребенка, потом еще одного и еще… то можно потерять все, чего достигла. Рожать «между делом» и отдавать на воспитание няням, даже не зная, когда малыш сделал первый шаг и какое слово сказал, глупо, роли и слава приходят и уходят, а первый шаг твоего малыша бывает всего раз в жизни. Даже если слава надолго, и зрительская любовь тоже, стоят ли они возможности самой тетешкать своих детей?

Но я не желала выходить из воды и становиться просто гусыней, ведь воспитана лебедем. Даже если меня воспитали просто красивой уткой, сама себя я успела превратить в лебедя. Я хотела семью, детей, но при этом хотела играть, хотя бы роль королевы. Что же делать?!

И вдруг Ренье. Принц, которому нужна принцесса. Образованная, воспитанная, не просто обученная хорошим манерам, а сроднившаяся с ними, умеющая держаться по-королевски, та, для которой перчатки и шляпка обязательны. А еще желающая родить и воспитать детей, заботиться о муже и всей стране, достаточно простая в общении с обычными людьми и держащая королевскую осанку даже на пляже.

Я понимала, что это мое, что я подхожу на эту роль. Но главным было даже не соответствие, а то, что мы не могли оторвать друг от друга взгляда все время общения во дворце. А еще письма Ренье – умные, чуть ироничные, очень добрые и откровенные. Почти с первых посланий между нами установилось такое взаимопонимание, каким редко могут похвастать люди, знакомые много лет.

Осознав, что я не намерена публиковать его письма, больше того, вообще никому ничего не говорю, Ренье стал писать раскованно, очень интересно, раскрывая душу. Я влюбилась…

Но он князь и он в Монако, у семьи Гримальди корни уходят в Средние века, а мой отец гордится тем, что все заработал сам. Да, Келли очень состоятельны, даже богаты, однако, родословной похвастать не могут. Могла повториться история с балом дебютанток и «Бриллиантовыми веслами», когда нас с папой не пустили туда из-за родословной. Если в свободной Америке это так важно, что говорить о Старом Свете, где свои корни знают на многие века вглубь.

Я не желала разочарований, а потому не строила далекоидущих планов. Переписка – это еще не намерение жениться, а намерение – не решимость, и даже решимость не означает возможность выполнить желаемое. Но и отказаться от Ренье, от мечты о жизни с ним уже не могла тоже.

«Я намерен посетить США в декабре, на Рождество. Это частный визит с несколькими целями…»

Ренье прилетит в Америку?! Это означало возможность увидеться.

Но главным потрясением оказалось другое – князь и его духовный наставник отец Френсис Такер намерены погостить у… Остинов в Оушен-Сити! Тетя Эди и дядя Расс не доводились нам кровными родственниками, но дружили с Келли семьями настолько давно и прочно, что считали нас племянницами, а Келла племянником.

Откуда Остины знают Ренье?!

Оказалось, все просто. Будучи в конце лета в Монако, они вознамерились посетить Благотворительный бал Общества Красного Креста. Этот бал всегда был (и есть) гвоздем сезона не только Монако, но и всей Европы. Билеты не просто заказываются, они распродаются задолго до самого бала, и суметь купить билет, тем более получить пригласительный равносильно крупному выигрышу в лотерею у Судьбы.

Но американцы не теряются никогда. Тетя Эди и дядя Расс не постеснялись позвонить самому князю и попросить помощи. У Ренье в тот момент хватало других забот, он переправил просьбу Остинов отцу Такеру. Лучшего подарка самому себе и мне князь сделать не мог.

Услышав, что племянница Остинов… Грейс Келли, отец Такер не поверил своим ушам! На ловца и зверь бежал, причем крупный-крупный…

Остины получили не только пригласительные билеты на бал, но и приглашение на чай к Такеру. Вывод, который они сделали, был однозначен: князь влюбился в нашу Грейси и намерен на ней жениться! Сами Остины выложили обо мне, папе, маме, Келле, Пегги и даже Лизанне и дяде Джордже все, что только знали или о чем лишь догадывались.

За откровенность они были вознаграждены чаепитием у самого князя, не подозревая, что это повод, чтобы напроситься в гости. Позже Ренье объяснил, что не мог приехать сразу к нам и встречаться со мной на нейтральной почве тоже не мог, это вызвало бы ненужные толки, а в случае, если бы мы не подошли друг другу, отрицательно сказалось на моей репутации.

Узнав, что князь собирается на Рождество посетить США и Филадельфию в том числе, Остины были счастливы пригласить его к себе в гости в Филадельфию.

– Заодно и навестим наших друзей Келли. Вы ведь знакомы с их очаровательной дочерью Грейс?

И вот в конце декабря, когда съемки «Лебедя» почти закончились, а я сделала свой выбор в пользу лебедя и князя Ренье, раздался звонок тети Эди. Крайне взволнованная тетушка Эди сообщила о предстоящем приезде князя и о том, что он приглашен на Генри-авеню на рождественский ужин.

При одном воспоминании о посещении моими возлюбленными Генри-авеню у меня свело желудок. Только не это! Келли способны устроить сеанс издевательства даже князю и главе государства. Обнадеживало только то, что тетушка обещала привести с собой князя лично. Это оставляло надежду, что папа и Келл не станут устраивать ему бойкот в присутствии Остинов.

В благоразумие своих родственников я не верила совсем, временами казалось, что они задались целью разогнать от меня всех, оставив в одиночестве до конца жизни.

Хотя что могло их не устроить в Ренье? Князь (куда уж выше), католик (даже приехал с отцом Такером), не женат и в скандалах не замешан, монегаск (то есть не еврей), Гримальди, чья древность рода не подлежала никакому сомнению…

Я зря боялась, потому что папа и отец Такер мгновенно нашли общий язык, ведь отец Такер тоже был американцем, имевшим ирландские корни.

Я сама безумно боялась этой встречи. Почему? Никто же не знал, что мы довольно активно переписывались, Ренье в письмах предстал передо мной просто принцем из сказки – умный, ироничный, прекрасно образованный, вежливый… проще перечислить положительные качества, которые не проглядывались в его посланиях. Мои собственные письма были много проще и, как мне казалось, глупее. Но если князь все же приехал, значит, не слишком разочарован.

И вот теперь было страшно, с одной стороны, разочаровать его при личной встрече, с другой – понять, что в жизни человек не таков.

Но я не разочаровалась, Ренье держался великолепно – уверенно и непринужденно одновременно, уже через несколько минут им оказались очарованы все. Ни папа, ни мама, ни Келл и слова против не произнесли, наоборот, поняв, что отцу Такеру пора на поезд, а князь с сопровождавшим его врачом уходить не очень хотят, мама предложила остаться в комнате для гостей на ночь и догнать капеллана на следующий день. Ренье с видимым удовольствием согласился.

Все складывалось просто замечательно.

Мало того, отец лично повез отца Такера на поезд, и за время пути тот успел «посоветоваться» по поводу желания князя попросить моей руки. Папа чувствовал себя польщенным не только самим фактом сватовства столь высокопоставленного молодого человека, сколько тем, что к нему обратились за советом в ходе разговора по-мужски.

Да, Джек Келли согласен отдать свою Грейси за Ренье Гримальди, конечно, при условии, что сама дочь не против. Отцу Такеру было разрешено передать князю предварительное отеческое согласие.

Никто не знал, что наше знакомство вовсе не ограничилось встречей во дворце, и мне пришлось привлечь на помощь все свое актерское мастерство, чтобы образцово сыграть неведение при полной осведомленности. Получилось, не зря прошли занятия в Академии.

Семья приняла князя Ренье, посчитав его достойным стать зятем Келли.

Папа позвал меня для разговора и важно сообщил, что князь намерен просить моей руки, если, конечно, я сама не против.

– Я обещал отцу Такеру поговорить с тобой и убедить, что князь Ренье достойная пара. Как ты сама к этому отнесешься? Ты не против?

Впервые в жизни папа интересовался моим желанием. Я понимала, что это для порядка, но все же… Мне не сказали: «Грейси, ты должна выйти замуж за князя», а спросили, не против ли я.

– Я не против, папа, и тоже считаю, что князь вполне достоин стать твоим зятем.

Не говорить же, что Ренье уже предложил выйти за него замуж.

Мама была более догадливой, даже прозорливой.

В своей спальне она взяла мою руку в свою и тихонько поинтересовалась:

– Грейси, неужели ваше с князем знакомство ограничилось лишь официальным визитом во дворец? Такое впечатление, что вы знаете друг о друге куда больше, чем думают остальные.

– Ты права, мама. Мы переписывались все эти месяцы…

Мама даже раскрыла рот от изумления:

– Грейси!.. И ты молчала?!

– Я не хотела ничего говорить, потому что не знала, чем все закончится. И теперь не стоит оповещать об этом всех, особенно папу. Ренье замечательный. У нас все будет хорошо, поверь.

– Ты готова выйти замуж?

– Да.

– И стать княгиней?

– Я буду принцессой Монако, если все получится.

Все получилось, хотя и не так легко, как могло показаться на первый взгляд.

Из золушки в принцессы

Свадьба, о которой могли только мечтать многие тысячи девушек, – я выходила замуж за настоящего принца!

Сколько раз меня называли Золушкой! Девушка из «простой» семьи становилась принцессой. При этом для журналистов находкой было все: наши ирландские и немецкие корни, папино стремление считаться поднявшимся «от простого каменщика», мой «Оскар», мамино строгое воспитание, спортивные успехи Келла, даже мое пристрастие к белым перчаткам…

Я встречала даже заявление, что являюсь «лучшим, что Америка могла дать Монако»! Словно Монако о чем-то Америку просило. Уж обо мне не просило точно.

Но это было позже, а тогда меня закрутило настолько, что я плохо понимала, что происходит вокруг. Рядом был человек с замечательными темными глазами, тот, что писал проникновенные письма, в которого я влюбилась по переписке, но скрывала это даже от себя. Самой себе можно признаться, как замирало сердце после получения каждого письма, как я переживала, составляя свое, тысячу раз перепроверяла, чтобы не допустить ошибки, страдала из-за стиля и, махнув рукой, переписывала, как есть.

Отправив письмо, понимала, что оно снова получилось сумбурным, восторженным и малоинформативным.

– Конечно, ответа на такое нелепое послание, Грейси, можешь не ждать! Князь только посмеется над наивной восторженностью глупышки, не способной толково выразить свои мысли! – укоряла себя совершенно серьезно, даже со слезами на глазах. Казалось, судьба дала мне шанс, а я его бездарно упустила.

Не помню, чтобы такое самобичевание помогло бы в следующий раз написать более внятно или успокаивало, но сделанного не вернешь, я обреченно ждала, что князь прекратит переписку, давала слово, что «в следующий раз…». Ренье отвечал, снова приходило умное, ироничное послание на нескольких листах, я читала, обливаясь слезами от счастья и восторга, снова писала то, за что потом себя кляла.

Позже Ренье говорил, что именно безыскусность моих посланий произвела на него самое большое впечатление, холодные, отредактированные письма означали бы, что я стараюсь произвести определенное впечатление, а так видны собственные, «непричесанные» мысли, которые ему импонировали.

После каждого его письма я старательно выкорчевывала или загоняла глубоко-глубоко внутрь не только малейшую надежду на получение следующего письма, но и размышления о том, почему князь пишет американской девушке. Едва знакомые в обычной жизни люди, видевшиеся всего один раз и то на официальной встрече, редко после этого переписываются, особенно если они не имеют семей, но вполне подошли к тому возрасту, когда таковые иметь полагается.

О том, что заставляет Ренье писать мне, я старалась не думать. Не желание же рассказать американке о Монако, ведь ни в одном письме он не посетовал на то, что в Америке о его стране ничего не знают (это так, многие даже путали Монако с Марокко, ужасаясь моей будущей жизни в пустыне с жарой и верблюдами). Напротив, мне казалось, что он не стремится, чтобы о переписке узнали. Я честно скрывала.

Самые сладкие тайные мысли об этом князе с умными темными глазами оказались правильными. Он писал, а потом и вовсе приехал! Ренье приехал, и то было лучшим доказательством, что в своих тайных сладких мечтах я не обманулась! Дело не в том, что он князь и монарх, это помогло всего лишь получить родительское согласие, а в том, что я безнадежно тонула в его глазах, стоило с ними встретиться, и выкарабкиваться вовсе не хотелось.

Пегги позже вспоминала, что все было похоже на настоящую рождественскую сказку. «За нашей Грейси приехал заморский принц, чтобы увезти ее в сказочный дворец, о котором столько рассказывали восторженные Остины. А еще вокруг Грейси и Ренье словно рассыпалась сказочная звездная пыль, от которой все начинало блестеть, как в сказке». Сестра говорила, что чувствовала себя тоже попавшей в сказку, казалось, фея преобразила даже саму Филадельфию…

Если честно, мне тоже так казалось, во всяком случае, моих родителей она точно преобразила. Я никогда не видела папу с мамой в столь благодушном настроении. Папа быстро нашел общий язык с отцом Такером, у них состоялся «мужской разговор» по поводу сватовства, мама прониклась симпатией к самому Ренье, Пегги, как могла, помогала влюбленным, а Келл стеной стоял на защите от любых насмешек!

Пока ничего не предвещало неприятностей, даже мелких. Без них, конечно, не обошлось, полагаю, их можно считать довольно крупными, но я в состоянии влюбленности сквозь звездный туман не все заметила.

Сложности начались почти сразу. Америка не Монако, где князь мог скрыться от журналистов за стенами своего дворца или общаться только на своих условиях. Скрывать помолвку от всех не следовало, это понимали и Ренье с отцом Такером. Но они не очень представляли, что такое для Америки замужество голливудской звезды, только что получившей «Оскара», и европейского принца.

Филадельфия не Монте-Карло, а моя квартира или дом на Генри-авеню не дворец, чтобы иметь возможность скрыться после нескольких дежурных фраз. Я видела, что Ренье недоволен, ему не нравились пронырливые репортеры, не нравилось постоянно быть под прицелом кино- и фотокамер. Мне пришлось нелегко, и только привычка обходить острые углы и идти на уступки помогли успокоить князя.

Наша помолвка состоялась! Я – невеста Его Святейшего Высочества князя Ренье III Монакского! Случилось чудо – во-первых, сам Ренье прилетел в Америку, чтобы сделать мне предложение, во-вторых, мои родители не нашли недостатков у будущего зятя.

Когда все так хорошо, невольно закрадывается опасение грядущих неприятностей. Они не замедлили появиться.

Ожидать, что сказочная фея, кроме любви прекрасного принца и его появления у меня в доме, будет еще и заботиться о совершенно не сказочных проблемах вроде приданого или организации уже земной свадьбы, смешно. Не стала, оставила решать эти проблемы нам.

Середина ХХ века, века прогресса эмансипации и даже сексуальной революции, а у нас проблемы с… приданым! Кто же мог ожидать?

Оказалось, что, по законам Монако (и вообще в Европе), родители обязаны дать за дочерью приданое, а будущей принцессе Монако и вовсе два миллиона долларов! А свадьба должна состояться в Монако и по законам Монако.

Могу пояснить. В Америке приданое вовсе не обязательно, дочь получает какую-то сумму только по воле родителей, и никакие законы это не регламентируют. А вот организацию и оплату свадьбы, напротив, берут на себя родители невесты. Это дорогостоящее мероприятие и должно быть хорошо подготовлено.

Возможно, поэтому мой отец на пресс-конференции, посвященной помолвке, умудрился заявить:

– Ну, мать, кажется, мы, наконец, распродали весь товар.

Выступившие на моих глазах слезы обиды журналисты отнесли к счастливому волнению, а Ренье сжал мои пальцы:

– Не обращай внимания.

Папа снова продемонстрировал, кто я для него такая. Залежалый товар, который наконец-то удалось сбыть с рук! Я могла получить десять «Оскаров», заработать миллионы, стать женой князя, но для отца оставалась никем, нелюбимой дочерью, просто по недоразумению судьбы вытащившей счастливый билет, предназначенный другой Келли.

Мне казалось, что ужасней моего собственного положения ничего быть не может. Но все познается в сравнении. Когда мне рассказали, каково Ренье, я перестала думать о себе и задумалась о нем. Почему? Потом объясню.

Дело не в организации свадьбы и не в том, что папа Келли сначала категорически отказался давать мне означенное приданое (он давал дочерям просто часть акций своей процветающей компании, это было значительно больше того, что полагалось в Монако, но не наличными деньгами). Думаю, папу возмутил сам факт, что ему, Джеку Келли, кто-то, пусть даже князь, смеет советовать, как именно поступать с приданым дочери. И неважны регалии Ренье или ирландское происхождение отца Такера, Джек Келли сам разберется с тем, как обеспечить свою дочь!

Сначала он отказался подчиняться законам Монако, а потом потребовал от князя предоставить документы о его собственном состоянии. Мне пришлось жестко сказать отцу:

– Соглашайся. Я верну тебе эти деньги!

Я не знала, как именно, но знала, что действительно верну. Продам квартиру, снимусь еще в паре фильмов у Хичкока, останусь без ничего, но деньги отцу отдам. Такое предложение обидело Джека Келли, он фыркнул:

– Я не нищий! Просто хочу убедиться, что у твоего князя, кроме апломба, есть что-то за душой.

«Кроме апломба», нашелся миллиард и еще много чего, это произвело на отца должное впечатление, но улучшению отношений не способствовало, кажется, Ренье окончательно убедился, что я выросла в весьма странной семейке. Едва ли это способствовало душевной близости будущего тестя и зятя. У Ренье тоже нрав не из легких.

И все-таки договориться сумели, Ренье оказался куда разумней, чем, например, я.

Свадьбу назначили на весну (март – апрель), а до этого мне предстояло еще сняться в фильме «Высшее общество». Прекрасная школа для той, которой предстоит быть принятой и освоиться в высшем обществе Старого Света!

Позже, присутствуя на свадьбе принца Чарльза и его очаровательной юной супруги Дианы, я не могла не пожалеть эту девочку, которая просто не представляла, что именно ее ожидает. Принц в качестве супруга – это не страшно, напротив, если любишь – прекрасно, а вот немыслимое количество любопытных, желающих сунуть носы во все, начиная от твоего приданого и заканчивая в буквальном смысле брачной постелью, становится круглосуточным кошмаром.

– Я так боюсь…

– Не бойся, дальше будет еще хуже.

Не слишком обнадеживающее заявление принцессы Монако будущей принцессе Уэльской. Ей действительно пришлось очень трудно, брак вообще дело нелегкое, а множество любопытных глаз и гадких языков способно превратить его в кошмар.

Нас с Ренье спасла любовь. Хорошо, если бы и их тоже, но что-то подсказывает мне, что этого не произойдет. Жаль, если не получится, они хорошая пара.

Зря я надеялась, что семья Келли вот так благодушно проводит меня в новую жизнь. Когда папа решил все формальности и можно бы успокоиться, удар последовал, откуда в те дни не ждала, – от мамы.

– Ну, теперь ты, конечно, примешься рассказывать репортерам, как несправедливо к тебе относились в семье, как мало уделяли внимания и мало гордились твоими успехами!

Я обомлела:

– Нет, мама, что ты! Я ничего никому не собираюсь рассказывать. Это наше семейное дело.

Ма Келли пробормотала:

– Значит, расскажет…

Я снова попыталась повторить, что не намерена говорить о семье Келли ничего компрометирующего, но чем горячей убеждала, тем сильнее поджимались мамины губы. Тогда я не поняла почему, теперь понимаю. Как понимаю и последовавшие за этим ее поступки.

Во-первых, такая озабоченность мамы означала, что она все же сознавала, как много любви и заботы недодала своему третьему ребенку, что в семье не все обстояло благополучно с отношением ко мне. А это, в свою очередь, значило, что родители мной пренебрегали сознательно, Пегги и Лизанна просто повторяли их систему поведения.

Мысль была настолько ужасной, что я тут же выбросила ее из головы. Нет, просто мама справедливо боится, как бы я в восторженном состоянии после помолвки или свадьбы не наговорила кучу глупостей. Как же ее убедить, что я буду осторожна в высказываниях, что никто не услышит от меня и полслова в осуждение семьи Келли, как было все прежние годы?

Убедить можно было только одним: действительно помалкивая. Ничего, со временем Ма поймет, что я не враг Келли и имиджу семьи. Наши отношения внутри – это наше дело, выносить сор из избы вовсе ни к чему.

Но сор вынесла мама, причем словно нарочно, чтобы уничтожить меня еще до свадьбы! Моя мамочка через десять дней после помолвки, когда еще ничего не было до конца решено и договорено, опубликовала одну за другой десять (!) статей обо мне. Я бы просто возмутилась, примись Ма Келли хвалить свою дочь на все лады и утверждать, что занималась моим воспитанием с первого дня после рождения и до дня помолвки, но миссис Джон Б. Келли сделала куда большую гадость, она подробно расписала все мои недостатки и мои любовные истории!

Одно дело поведать Америке, а за ней и миру о том, что я до самой Академии гнусавила (кстати, хорошо бы тогда объяснить, почему родители не позаботились о приведении моего голоса в порядок, и это сделала я сама, когда уже самостоятельно жила в Нью-Йорке!) или что я была страшно неуклюжим подростком, но совсем другое рассказать на страницах лос-анджелесской газеты о моих поклонниках, увлечениях и сделанных мне предложениях! Она не забыла никого из моих возлюбленных или просто ухажеров, обо всех сообщила подробно с собственными комментариями, совсем нелицеприятными. Конечно, Ма Келли называла молодых людей вымышленными именами, но, во-первых, любопытным ничего не стоило узнать настоящие, во-вторых, так еще хуже, потому что создавалось впечатление, что Грейс Келли напропалую крутила романы с кем попало.

Кроме того, отношения с Кларком Гейблом, и не только с ним, которые мы старательно скрывали и даже преуспели в этом, теперь выплыли наружу. Я очень боялась, что своим гадким поступком Ма просто разрушит не только мой возможный брак, но и мои отношения со всеми друзьями и любовниками. С бывшими возлюбленными мы оставались приятелями, теперь это могло рухнуть в одночасье, грозя погрести под собой и мою репутацию вообще. Любой обиженный на такую ненужную откровенность бывший любовник мог в отместку изложить даже факты и подробности, которых не было в помине, и я никогда не смогла бы оправдаться и доказать, что это ложь. Я очень надеялась, что этого не произойдет, так и случилось, мои друзья оказались куда порядочней моей собственной мамочки.

О том, каково после такого поступка пришлось мне, мама, конечно, не задумалась вообще, я по-прежнему не существовала для семьи Келли. А то, что мне сделал предложение князь Монако, как и получение ранее «Оскара», было просто мелким недоразумением. Грейс не могла вознестись так высоко, это не ее место, а потому следовало всем-всем рассказать, какова я на самом деле!

Я так и не поняла, зачем она это сделала, потому что объяснения вроде «надежды тем самым пресечь многочисленные слухи и домыслы» и что «гонорар за серию статей целиком и полностью передается Женскому медицинскому колледжу в Филадельфии» могли вызвать у меня только приступ бешенства!

Получить такой удар со стороны собственной семьи было ужасно. Я впервые взорвалась. Даже не дочитав статьи до конца, позвонила матери и поговорила с ней так, как никогда и ни с кем в жизни! Не помню, что именно говорила, вернее, шипела или цедила сквозь стиснутые зубы, чтобы не кричать на весь дом, но, кажется, сказала, что если они никогда ни в чем в жизни мне не помогли и не поддержали, то следовало бы иметь совесть и хотя бы не мешать, что я больше знать не желаю всю ненормальную семейку, а если она скажет обо мне еще хоть слово, изложу в ответ всю подноготную семейства Келли, в том числе и об их собственных отношениях с отцом!

Я еще много что говорила, не позволяя ни перебить себя, ни оправдаться.

– Мне наплевать на твои оправдания! Если ты не считаешь нужным быть порядочной по отношению к своей нелюбимой дочери, то и я не считаю себя обязанной быть таковой по отношению к тебе. Если развалится мой брак с Ренье, я пойду на все, чтобы уничтожить все семейство Келли!

Я грохнула трубку на рычаг так, что телефон свалился на пол и разбился. Наверное, мать звонила мне, но не смогла дозвониться. Она предприняла отчаянные попытки рассказать всем знакомым, что у нее почти силой вырвали эти статьи, что не позволили даже проверить текст, что она сделала это из лучших побуждений, желая показать всем, что князь Ренье вовсе не единственный, кто желал бы жениться на Грейс, и потому не стоит думать, что Келли так уж цепляются за князя…

Если можно было испортить все еще больше после серии статей, то мама это сделала.

Статьи назывались «Моя дочь Грейс Келли. Ее жизнь и любовные увлечения», и главное впечатление, которое должны были оставить у читателя: заботливые родители всю жизнь в поте лица трудились, чтобы их дочь, мало на что способная глупышка Грейс, выросла образцовой будущей супругой, строго следили за моей нравственностью и поведением. Но, подробно рассказывая о том, как «отшивали» одного за другим моих поклонников, Ма Келли преуспела в обратном: складывалось впечатление, что я приводила в дом каждого мужчину, что попадался мне на пути, и представляла своим возможным мужем. И только суровая бдительность родителей не позволяла очередному недостойному войти в семью Келли или просто одурачить меня.

Любому незнакомому со мной в жизни читателю могло показаться, что в семье Келли существует огромная амбарная книга, в которую родители вносили каждого претендента на тело Грейс и помечали в графе «Итог»:

– Отказать!

Это было просто подло, а я сама оказалась в нелегком положении выбора. Я могла одним усилием порвать отношения с семьей, чего в тот момент мне очень хотелось. Давным-давно независимая материально, я могла разорвать и моральную зависимость. Пожалуй, это единственный момент, когда я действительно что-то могла.

Но разрыв с семьей означал и разрыв с Ренье. Князю никогда не простили бы женитьбы на девушке с такой репутацией. Любой резкий шаг немедленно привел бы к скандалу и последующей катастрофе. Обрадовался Хичкок, который был против моего замужества, но никак не я сама.

Передо мной встал выбор: пойти на скандал и в результате окончательно разорвать с семьей Келли, став самостоятельной во всем, или постараться свести к минимуму вред, нанесенный Ма Келли, тем самым признав их право по-прежнему вмешиваться в мою жизнь даже в ущерб ей. Была минута, когда я оказалась готова выбрать первое, уже не надеясь, что после такого скандала отношения с Ренье удастся сохранить.

Все решил сам Ренье. Он просто сказал, что никакие гадости моей матери не изменят его отношения ко мне самой.

– Я надеюсь, все скоро поймут всю нелепость ее поведения.

Конечно, это не нелепость, а преступность, но о матери даже думать в тот миг не хотелось. Неужели ради борьбы с семьей Келли я потеряю Ренье? К тому же не все Келли одинаковы. Я выбрала Ренье, искренне надеясь, что уж в Монако мои родители больше не смогут диктовать мне свою волю и вредить. Не замечают? Ну и пусть!

Однако я зря надеялась, что проблемы и унижения закончились.

Меня спасло только то, что самому князю пришлось не легче.

Ни отправляясь на встречу с князем Монако весной того года, ни во время помолвки, ни даже выйдя за Ренье замуж, я не представляла, что́ это сватовство и свадьба значили для него как для монарха Монако.

Это я решала вопрос, поссориться с родителями окончательно или нет. Ренье действовал на государственном уровне. Помолвка или ее разрыв для семейства Келли означали всего лишь проблемы Грейс, у которой вечно все не как у людей, будто нельзя было бы выйти замуж за состоятельного парня из Филадельфии, который не станет требовать приданое или диктовать свои условия проведения свадебных торжеств. Для американца до мозга костей Джека Келли требования европейского этикета или законы Монако были таким же анахронизмом, как вообще монаршая власть. Его Высочество… тьфу, словно нельзя просто хлопнуть по плечу и сказать: «Я вижу, Ренье, ты хороший парень, и надеюсь, будешь хорошим мужем моей дочери!»

Человеку, который действительно сделал себя сам, трудно понять ценность древности рода и гордость за наличие своего герба и короны. В чем проблемы, герб можно придумать, а корону заказать ювелиру. Для Келли большей ценностью были владения Гримальди за пределами княжества (которые оказались в шесть раз больше самого Монако).

Доходы от казино? Это не лучший способ делать деньги! Аристотель Онассис? И того хуже. Этот выскочка-грек, получивший первый капитал в качестве приданого жены и делающий деньги из воздуха, вовсе не был для Джека Келли, самостоятельно поднявшегося от каменщика до филадельфийского богача, авторитетом в делах.

Чего ты сам стоишь?

Но это мог обсуждать Джек Келли, который не был в восторге от предстоящей свадьбы.

Со стороны Ренье обсуждение носило государственный статус. Он не мог не только самостоятельно сделать предложение понравившейся девушке, но и вынужден ставить в известность… правительство Франции!

Услышав об этом от отца Такера, я обомлела:

– Почему?!

Оказалось, по законам и международным договоренностям, Монако все же не совсем самостоятельно, княжество зависит от могущественной соседки – Франции, и обязано согласовывать с ней свою внешнюю, а во многом и внутреннюю политику. А еще не должно ни дня оставаться без монарха, то есть у князя обязательно должен быть преемник-Гримальди. О Гримальди стоит рассказать отдельно и подробней, но сейчас о сватовстве и помолвке.

Жениться, не поставив в известность Министерство иностранных дел Франции, Ренье не мог. Боже, хорошо, что об этом не подозревал Джек Келли, иначе поток насмешек с его стороны просто утопил бы Ренье! Что за зять, если вынужден спрашивать разрешение не родителей, а чужого дяди из Парижа, какая же это самостоятельность?!

Гримальди, Монако и большая политика

За несколько лет, прошедших после приезда Ренье в Филадельфию и нашей помолвки, я не раз имела неприятность убедиться, насколько плохо большинство американцев (даже репортеров!) знают мир за статуей Свободы. Все остальное для многих – «где-то там в Старом Свете», а понятие «Старый» сродни рухляди.

Те, кто не летает по делам через Атлантику, мало интересуются европейской культурой и не проводят отпуск на Французской Ривьере, не всегда могут отличить одну европейскую страну от другой. Для многих Монако и Марокко одно и то же, мне даже сочувствовали, что придется жить в жаре среди арабов на верблюдах.

Но мне кажется, и в самой Европе в 1955 году не все могли бы сразу вспомнить, где находится и как велико княжество Монако. Монте-Карло? Где-то возле Ниццы или Канн…

Мы с Ренье вправе гордиться, что в гораздо большей известности нашего маленького княжества в мире сейчас есть и наш посильный вклад. Да что же скромничать? Во многом именно благодаря нам это и стало возможным, в первую очередь, конечно, благодаря Ренье.

Когда Ренье в 1949 году вступил на престол, Монако едва влачило существование. Основной доход, получаемый раньше от казино, заметно упал из-за войны, богачи предпочитали отдыхать в Ницце и Каннах. Вернуть богатых туристов в Монте-Карло стало первоочередной задачей Ренье.

В Монако нет возможности организовать какое-то производство или что-то выращивать, вокруг камни, а сама площадь княжества такова, что никакое большое предприятие просто не поместится.

У княжества особое положение, оно вполне может присоединиться к Франции, если только хоть на день окажется без наследника. Таков договор, и ничего с этим не поделать.

У прадеда Ренье князя Альбера был всего один сын, и тот жил после развода родителей с матерью в Германии, что вовсе не способствовало душевной дружбе между отцом и сыном. Боюсь, что у Гримальди это вообще невозможно. Их семейная черта – крайне вспыльчивый характер и неумение сдерживать свои эмоции. Брошенный в камин стакан или полетевшая на пол тарелка вполне привычное явление.

А еще умение завязывать романы и заводить детей на стороне при полном неумении делать это законно. И разводы.

Князь Альбер развелся с супругой, когда их сыну принцу Луи было всего десять лет. Позже Луи пришлось приехать в Монако, чтобы хоть познакомиться с княжеством, править которым он намеревался. Жить в Монако не получилось, после ссоры с отцом Луи отбыл во Францию, потом в Алжир, где и познакомился со своей пассией, родившей ему дочь Шарлотту.

Законной супруги не было, наследников тоже, князь Альбер вынудил сына признать хотя бы незаконнорожденную дочь своей. Шарлотта вдруг стала принцессой. Это не прибавило ей никаких хороших качеств, напротив, к тяжелым семейным чертам характера Гримальди добавились ее тоже.

Не желая искушать судьбу, новый князь Луи поторопился выдать свою Шарлотту замуж за графа Пьера Полиньяка, который взял фамилию Гримальди.

У Шарлотты и Пьера родились сначала дочь Антуанетта, а потом сын Ренье. После чего брак прекратил существование, поскольку супруга сбежала с итальянцем-гастролером. Но Луи это волновало мало, у него был наследник – маленький принц Ренье.

Ренье практически не знал семьи, потому что жил большей частью с дедом, иногда с вернувшейся матерью, иногда с отцом. Гувернантки, казенное воспитание, постоянные заочные ссоры родителей (каждый требовал, чтобы дети рассказали все о втором родителе, но при этом никому ничего не говорили о нем самом), конечно, не способствовали нормальному воспитанию. И у Ренье, и у Антуанетты очень трудные характеры. Особенно тяжела принцесса Антуанетта, позже я поняла, что она ненавидит всех и все. Испытать это пришлось на себе.

Ренье вступил на престол в двадцать шесть лет, прекрасно зная, чего он хочет и каким мечтает видеть княжество. Едва ли у него что-то получилось бы, не имей Ренье тогда весьма состоятельного друга – грека Аристотеля Онассиса. Сам поселившись в Монако, Аристотель привлек в княжество пусть и темных личностей, но с большими деньгами, в казино снова стали играть по-крупному.

Хитрый грек владел контрольным пакетом акций компании со смешным названием – «Общество Морских Купаний», которому в Монако принадлежало почти все, кроме разве дворца. Ренье, с одной стороны, приветствовал старания Онассиса сделать Монако процветающим, с другой – опасался, что Аристотель станет просто владельцем княжества. Что и произошло.

Ренье понадобилось немало усилий и даже хитрости, чтобы суметь отстоять свои владения перед Онассисом, пришлось выпустить дополнительно огромное количество акций Общества и правительству скупить их, чтобы контрольный пакет оказался у правительства Монако. Князь и Онассис часто ссорились, говорили, что каждая их встреча во дворце начинается с изъявлений дружбы, а заканчивается настоящим скандалом с криками и руганью.

Это было, пожалуй, все, что мне удалось узнать о Монако и его князе, прежде чем сказать «да» в ответ на его предложение выйти замуж.

Мне бы знать еще одно предание, только даже это знание мало что изменило. А прислушаться стоило…

Когда-то давным-давно предок Гримальди силой захватил красивую девушку, обесчестил и бросил. Девушка обладала сверхъестественным даром и попросту прокляла своего обидчика, пообещав, что ни он, ни его потомки не будут счастливы в браке. Нелепо, но проклятье действует, ни один из Гримальди не имел нормальной, счастливой семьи. Это называется «проклятьем Гримальди», и я о нем ничего не знала. Не думаю, что проклятье древней жертвы произвола повлияло бы на мое решение, но Ренье правильно сделал, что ничего не рассказал, не стоило пугать моих родителей.

Помолвка состоялась, но до свадьбы я должна сыграть в еще одном фильме «МГМ» – «Высшее общество». Та самая «Филадельфийская история», которая стала моим настоящим крещением в театре, Дон Ричардсон выбрал ее для моего выпускного спектакля в Академии.

Я не могла отделаться от двух не слишком приятных мыслей: после «Филадельфийской истории» родители сделали все, чтобы мы расстались с Доном. И во-вторых, как бы повторение первого спектакля для меня не стало последней съемкой.

Сердце чувствовало, что что-то случится.

Вообще-то, фильм музыкальный, и на остальные роли были подобраны поющие знаменитости – Бинг Кросби, Фрэнк Синатра и даже Луи Армстронг с его оркестром. На их фоне «безголосость» главной героини выглядела бы ужасно! Фальшиво петь с Кросби и Синатрой – преступление.

Я это понимала тоже, но заявила, что петь буду сама, сколько бы для этого уроков ни пришлось взять и репетиций провести. Мне ответили:

– Нет!

– Нет?!

Я отправилась жаловаться к Дору Шерри, тому самому, что не так давно сначала требовал меня для внушения «на ковер», потом увольнял, а потом шел на попятную. Зря я надеялась, что уже достаточно напугала Шерри, он больше доверял мнению музыкального директора, чем моим заверениям, что справлюсь.

Спасло только то, что снимать нужно быстро, а найти дублершу с похожим голосом для исполнения двух песен не удалось. Я пела сама и победила, запись стала платиновой! Конечно, сыграло свою роль и мое замужество, послушать, как поет о счастье та, что только что стала принцессой, жаждали многие. Думаю, и популярность фильма в немалой степени объяснялась, кроме прекрасного исполнения, любопытством.

На съемки приехал и Ренье со своим юристом Джоном Почной. Почна прибыл раньше, чтобы подыскать подходящую виллу, все же князю не пристало жить где попало.

В связи с этим случилась забавная история. Виллу Джон легко нашел и оплатил аренду и прочие мелочи чеком с подписью князя. Перед тем как приехать самому Ренье, Почна поинтересовался у банка, обналичен ли счет.

– Нет, не обналичивали.

Будь чек один, Джон решил бы, что владельцам просто не очень нужны деньги, но к оплате не предъявлены и чеки прачечной, и еще несколько других. Пришлось обращаться к тем, кто получил чеки предоплаты за будущие услуги Ренье.

– Вы получили чеки?

– Да. Все в порядке. Они висят в рамочке на стене.

– Где?!

– В красивой рамочке на стене!

Оказалось, что для хозяев предпочтительней повесить на виду у всех свидетельство их услуг князю Ренье, будущему мужу «нашей Грейс Келли», чем получить за это деньги.

– Фетишисты!

Думаю, они правы, эти раритеты со временем будут стоить куда больше, чем их нынешние владельцы могли получить тогда в банке.

Ренье пришел и на съемочную площадку. Я волновалась страшно.

Никогда не забуду, как сама встретила Циннеманна. Тот сидел в крошечной комнатенке, заваленной пыльным реквизитом, что-то черкая на помятом листе бумаги, пристроив тот на самом краешке стола.

Но к визиту Ренье приготовились, даже Дор Шерри прибыл собственной персоной. Ренье приехал с отцом – графом Пьером де Полиньяком, с которым мы уже успели подружиться. У меня внутри все сжалось от волнения. Режиссер фильма Чарльз Уолтерс сам признавался, что за всю жизнь не произнес и фразы, предварительно крепко не выругавшись. Что, если кто-то что-то скажет и сейчас?

Я и без того прекрасно понимала, как трудно (если вообще возможно) будет попробовать вернуться на съемочную площадку после замужества, а если у Ренье или его отца останутся негативные воспоминания о Голливуде… От себя я мысли об этом гнала, хотя не проходило и дня, чтобы нас не спрашивал очередной журналист, будет ли Грейс Келли в будущем сниматься. Мы давали неясные ответы. Я говорила, что сначала должна стать супругой князя, потом надеюсь стать матерью, причем многодетной матерью, а там будет видно… Ренье поддерживал.

И хотя у меня продолжался контракт с «МГМ» (прав дядя Джордж!), никто на студии пока не поднимал этот вопрос. Думаю, все прекрасно понимали, что моя свадьба сильно поднимет интерес к моим фильмам, кроме того, заяви сейчас «МГМ», что заставит меня вернуться на площадку, она сильно потеряет популярность. А еще ни для кого не секрет, что я очень люблю эту съемочную суету, люблю игру, перевоплощение, люблю кино и театр.

Все вели себя очень прилично, словно на студию приехал строгий инспектор, которому обязательно нужно понравиться.

Гостям было интересно посмотреть на «фабрику грез» изнутри, Ренье поразило, что сцены снимаются на таких небольших площадках, он даже тихонько поинтересовался:

– Как вам удается делать вид, что вокруг просторно и никого нет?

– Это и есть игра, милый…

Испортил все, как ни странно, Дор Шерри. Кто-то поинтересовался, насколько велико Монако. Ренье гордо произнес кучу цифр, которые большинству ничего не сказали, да и не требовалось, поскольку вопрос был просто из вежливости. Можно бы покачать головой:

– Ну надо же…

Но Шерри сглупил, его математический ум немедленно перевел квадратные метры в квадратные футы и сравнил с тем, что имелось в распоряжении.

– Это же меньше, чем наши павильоны, вместе взятые!

Думаю, что Шерри произнес это, просто не думая, но эффект был потрясающим. Затихло все, кажется, даже жужжание тепловентилятора. Я не подозревала, что огромные осветительные приборы могут работать так тихо, всегда казалось, что их шум нужно перекрикивать…

Выход из нелепой ситуации нашел граф де Полиньяк:

– Думаю, нам этого хватит, ведь это не километры фальшивых декораций.

Казалось, будет конфликт, но на сей раз ничего не случилось.

На сей раз – это вообще в том году. Руководители «МГМ» повели себя на удивление красиво, думаю, они надеялись, что я все же вернусь и принесу еще большую, чем уже принесла, прибыль. Кроме того, был еще один расчет.

В качестве свадебного подарка мне преподнесли то самое знаменитое свадебное платье, выполненное Хелен Роуз и стоившее безумных денег, оплатили пребывание и работу моей любимой парикмахерши Вирджинии Дарси, выплатили мне премию, позволившую накупить вещей для личного приданого, и даже оставили на неопределенный срок еженедельное жалованье в 1500 долларов! Взамен студия просила эксклюзивное право запечатлеть наше бракосочетание (без права демонстрации по телевидению).

Ренье, не желая ввязываться в судебные тяжбы с Голливудом по поводу моего еще длившегося контракта, согласился. Он уже выяснил, что «МГМ» не сможет предпринять против меня никаких серьезных шагов, не рискуя потерять лицо, я ведь не снималась у других студий, а просто выходила замуж. А потом будут дети, кто же посмеет возразить… Но скандала по поводу разрыва контракта и судебных тяжб Ренье вовсе не хотелось, это означало дать повод желтой прессе лишний раз написать гадости о нас.

Пока всех устраивала неопределенность, потому все сделали вид, что не поняли возглас Дона Шерри.

Мне дали доиграть «Высшее общество», спеть свои песенки, спеть свою лебединую песню. Я прекрасно понимаю, что мне уже никогда не играть в Голливуде, даже если монегаски вдруг смилостивятся и разрешат вернуться на съемочную площадку. Актриса, которая не старится медленно на глазах у зрителей, не должна возвращаться. Если уж тебя помнят молодой и красивой Грейс Келли, пусть такой и помнят. Ни к чему разочаровывать зрителей новым видом старой Грейс.

Но тогда я просто гнала от себя мысли о возвращении или невозвращении, впереди была самая главная и важная роль моей жизни – роль принцессы Монако, супруги князя Ренье и мамы наших очаровательных детей. И никакой другой я для себя не желала!

В двадцать шесть лет мне очень хотелось быть просто женой и мамой. И я привычно надеялась, что все как-то само собой устроится…

Американскую свадьбу организовывают родители невесты. Это очень затратное и серьезное мероприятие. Выдать замуж дочь, выполнив все правила – значит почти совершить подвиг.

Все начинается с помолвки, даже если будущие супруги и их родители знакомы между собой давным-давно. Обычно между помолвкой и свадьбой проходит около полугода. Этого когда-то не принял Олег Кассини, решив, что ему устроили испытательный срок, стоило только моим папе и маме заикнуться о полугоде. Полгода для большой свадьбы не такой уж большой срок, особенно если загодя не готовились.

Конечно, Стефании не раз рассказывалось, как все организовывается, и она сама бывала на свадьбах, но мне самой приятно вспомнить. У нас с Ренье была НЕ американская свадьба, а вот у моих сестер и Келла образцовые американские. Хотя кое-какие элементы совпадают в Америке и Европе.

Жених в честь сватовства дарит невесте обручальное кольцо, очень хорошо, если это будет фамильная драгоценность. В случае расторжения помолвки кольцо, как и другие подарки жениха, возвращается.

О помолвке принято сообщать во время приема словно невзначай, причем заранее тема приема не объявляется. Но американцы прекрасно понимают, что, если их пригласили в дом, где есть незамужняя дочь, но не сказали, зачем именно, стоит готовиться к объявлению о предстоящей свадьбе. Особенно если глава семьи, его супруга и дочь со своим другом разодеты в пух и прах.

Все делают вид, что приятно изумлены:

– Ах, какая приятная неожиданность! Кто бы мог подумать!

Смешно, ведь бывает, что жениха обхаживали перед этим довольно долго, и все знакомые и родные уже отчаялись увидеть результат родительских и невестиных стараний. Но все равно все рады и изумлены.

В Америке регламентировано буквально все: от того, как сообщить о помолвке, как пригласить гостей на саму свадьбу и разослать приглашения и уведомления, как открыть счет для денежных подарков, как выбрать подарки в магазине и сообщить об этом желающим их купить… А еще время свадьбы буквально до часа, потому что от того, как рано или поздно проводится бракосочетание, зависит, воспримут ли его торжественным или скромным, каким будет наряд невесты, как придут гости. Чем раньше проводится церемония, тем менее торжественной она бывает. Утром – это скромно и почти наспех, но и позже шести-семи часов пополудни тоже не стоит назначать.

Почти все, кроме нарядов самого жениха и его родственников, а также мальчишника и свадебного путешествия, оплачивают родители невесты. В том числе «кортеж невесты» и аренду церкви, весь прием, цветы, проживание гостей, не говоря уже о приданом, девичнике и тому подобном. Часто родители невесты платят и за свадебное путешествие.

Папа был готов оплатить все, несмотря на то что совсем недавно выдал замуж Лизанну. Он был готов дать и большое приданое, но только в виде акций своей преуспевающей компании, готов даже перевести эти акции в наличные, но только не под давлением и по требованию.

Хорошо, что углы удалось сгладить…

Но Джек Келли не был готов оказаться в стороне от организации самой свадьбы. Как это он, американский миллионер, выдавая свою уже знаменитую дочь, будет чувствовать себя на свадебных торжествах почти гостем?

Дело в том, что в Европе большую часть расходов по организации свадьбы несут родители жениха или сам жених, если достаточно самостоятелен, как Ренье. Но дело не только в европейских обычаях, Ренье – правящий князь, монарх, потому свадьба должна проходить по обычаям и законам Монако. Конечно, если бы мы нарушили какие-то обычаи слишком явно (без этого не обошлось), то небо на Монако не обрушилось бы, волной его не смыло, и меня в Америку не вернули бы. Но начинать жизнь в чужой стране, которая должна стать родной, с обид вовсе не хотелось, потому я твердо сказала родителям:

– Свадьба будет по правилам Монако!

Папа только пожал плечами:

– Я меньше потрачу…

Он потратил очень много, а правила мы все равно нарушали на каждом шагу, правда, все поняли, что не нарочно.

Свадьба назначена на апрель 1956 года, то есть за три месяца мне предстояло закончить съемки фильма, организовать всех своих подружек-подневестниц, собрать приданое, уложить собственные вещи и попрощаться с Америкой, чтобы отплыть в новую, почти неведомую мне жизнь.

Сейчас, вспоминая этот период, я поражаюсь, как все успела.

Конечно, мне многое подарили, сшили свадебное платье, на которое ушло немыслимое количество метров старинного кружева, купленного по такому случаю в музее, подарили гардероб фильма «Высшее общество» (очень кстати), еще много всякой всячины вроде нарядов для девочек и мальчиков, которым предстояло войти в состав «кортежа невесты».

Эдит Хед обиделась, поскольку не ей было поручено сшить свадебное платье, но его заказывала студия «МГМ», а потому и костюмер была своя. Хелен Роуз постаралась, придуманное ею платье служило примером для многих невест еще довольно долго (может, и сейчас служит?).

Мои друзья поражались сборам:

– Грейс, зачем ты берешь с собой простые джинсы и рубашки? Где собираешься их носить, во дворце? Ты же будешь принцессой, а не просто девушкой.

– Я буду их носить, буду! Став принцессой, я не перестану быть нормальной женщиной. Я живой человек и собираюсь жить, а не выполнять ритуалы даже во дворце.

Конечно, я себя переоценила, и ритуалы пришлось выполнять, и по дворцу в джинсах и просто брюках я не ходила, но как могла старалась вести нормальную жизнь нормального человека. И Ренье внушала это же. Монархи тоже люди, а не исторические манекены.

Но тогда говорить об этом было рано, предстояло долгое путешествие через океан и сама свадьба.

В апрельский день 1956 года на одном из пирсов гавани Гудзона творилось что-то невообразимое – Америка провожала Грейс Келли за океан в новую жизнь. Создавалось впечатление, что треть Нью-Йорка собралась помахать мне платочками. Мэри Фрисби, моя давняя школьная подруга, которую я пригласила подневестницей, кивнула на толпу, заполнившую «Конституцию»:

– Надеюсь, хотя бы половина останется на причале, иначе мы просто перевернемся от первой волны. Мне кажется, корабль не рассчитан на такое количество пассажиров.

Она права, провожающих на «Конституции» оказалось столько, что, когда пришло время отплытия, корабль задержали почти на час, чтобы разыскать всех остающихся и выпроводить на берег. Многие попросту забыли, зачем они здесь, и принялись отмечать мое отплытие, потеряв счет времени.

Страна сошла с ума. Мое имя и моя внешность и раньше тиражировались, как образ хорошей девушки-соседки из простой семьи, которая, однако, выглядит достаточно аристократично, чтобы покорить сердце заморского принца. Золушка, девушка из Ист-Фолса, дочь бывшего каменщика, которая зарабатывала себе сама манекенщицей… – это так по-американски! Дочь Джека Келли продолжила успех папочки, сначала стремительно ворвавшись в Голливуд и получив «Оскара», а теперь становясь принцессой. «Наша Грейс покажет этим арабам!»… И требовалось немало терпения, чтобы объяснить, что Монако и арабы не имеют ничего общего, кроме разве волн Средиземного моря.

Неважно, главное – «нашу Грейс» предпочли всем другим заморским принцессам.

Публику и журналистов мало интересовали наши с Ренье чувства. Любите друг друга? Ах, какая прелесть! Фея с волшебной палочкой, несомненно, знала, кому помогать.

Это я переживала из-за статей Ма Келли, Америка все поняла и приняла так, как мама рассчитывала: князь Монако должен быть счастлив, что его предложение приняла стопроцентная американка, красивая, талантливая и самостоятельная. Да, Грейс обыкновенная американка, и если смогла найти себе принца, то это по силам каждой американской девушке. Ма Келли просто не желала сопоставить количество незамужних или разведенных американок с числом принцев по всему миру, но и Америке было неважно. Если Грейс смогла из неуклюжего, гнусавого подростка превратиться в красавицу и принцессу, значит, американская мечта не миф, стоит только руку протянуть или немножко (ну, совсем немножко, лет этак двадцать) постараться, и вот он, принц, на белом корабле, со своим княжеством!

Я радовалась, что Ренье нет в Америке, а потому он не читает американских газет, было просто стыдно из-за неумеренного восхваления своей внешности, таланта и пробивной способности. Да, я не совсем обычная американка, не всем выпадает иметь таких родителей, как Джек и Маргарет Келли, иметь банковский счет с большим количеством нулей после цифр и сниматься в Голливуде, но я и не Золушка. Если фея подарила мне встречу с Ренье и его любовь, то я заслужила это своим трудом, душевным и физическим.

Стоило бы посмотреть на все с другой точки зрения. Правильные черты лица получены от родителей, их же заботами развито тело. Вот на это нужно бы обратить внимание. Маленькую гнусавую девочку не кормили до отвала пирожными и не держали в спертом воздухе детской комнаты с закрытыми окнами. Келли каждый свободный час проводили всей семьей на воздухе, у воды или просто в бассейне. Мы все плавали, бегали, прыгали, занимались гимнастикой.

Я пластична, потому что много танцевала, причем не столько на танцполах, сколько у балетного станка или на занятиях по хореографии. Чистая кожа редко кому дается от природы, скорее это следствие правильного питания и здорового образа жизни. Волосы и зубы также. О каких ровных зубах можно мечтать, если ребенок с детства набивает рот конфетами?

Прекрасная физическая форма не подарок феи, она справедливо не делает подобных даров, считая, что этого следует добиваться самостоятельно.

Но к прекрасной физической форме обязательно и душевное спокойствие. Без него не будет ни царственного вида, ни вообще красоты лица. Можно иметь точеные черты, но при этом быть просто неприятной. Точеный носик и красивый разрез глаз еще не гарантия красоты. Даже близко и глубоко посаженные глаза, широкий нос картошкой могут быть незаметны, если в глазах светятся ум и доброта, а несовершенные черты лица показаться почти идеальными, если они освещены внутренним светом.

Душевное спокойствие – огромный труд, но его не стоит путать с душевной же леностью и попустительством. Жить в согласии с несовершенным миром куда трудней, чем его осуждать. Это очень трудно объяснить, между безразличием и согласием с миром такая тонкая грань… Но я точно знаю, что стоит начать что-то осуждать или подчеркивать собственное совершенство на фоне несовершенства остальных, как спокойствие будет потеряно навсегда.

У меня долго была хорошая физическая форма, и это результат труда, но при этом я не позволяла себе смотреть косо на тех, кто не способен жертвовать ради стройности лишним пирожным или заставить себя делать зарядку по утрам. Принимать окружающих такими, как они есть, очень трудно, но совершенно обязательно, если вы хотите жить с ними в мире. Особенно самых близких людей.

Разочароваться можно даже в горячо любимом человеке. Но если это произойдет, спроси сначала саму себя: а все ли ты сделала, чтобы не произошло?

Такую простую мысль я пыталась донести до Каролины, но не слишком преуспела, может, получится научить Стефанию?

У любого человека можно найти множество недостатков, если бы их не было, на Земле был бы рай, и жили в нем святые. В любой ситуации можно обнаружить множество минусов, если хорошо поискать.

А можно наоборот – искать не минусы, а плюсы и не недостатки, а достоинства. Конечно, не все недостатки можно легко переносить и даже прощать, но нужно сделать все, чтобы попытаться их либо не замечать, либо с ними примириться, если уж не удается исправить. И уж конечно, не обсуждать недостатки супруга даже с самыми близкими и давними подругами.

Это считали моей слабостью, но я с первого дня замужества категорически запретила сама себе критиковать нашу с Ренье жизнь и отношения, каким бы все ни было!

Беда многих женщин: перемыть косточки мужу в разговоре с подругой. Даже если по секрету и подруга действительно ничего никому не скажет, даже если просто так, из склонности на что-нибудь пожаловаться, за компанию с ней, потому что с утра неважное настроение или что-то болит…

Есть такой закон: то, что ты произнесешь вслух, особенно от души, обязательно случится. Почему же женщины, ругая своих мужей (даже справедливо), забывают об этом? Кроме того, жалуясь на какие-то недостатки супруга, поневоле меняешь к нему отношение. Разговор завтра забудется, а осадок останется.

Не поцеловал, уходя на работу? Вечно он так… если бы любил, то поцеловал бы… И так далее, ссоры, может, и не будет, но отношения дадут крохотную трещинку. Одна, вторая, третья… и вот трещина заметна… А склеенное – это уже не целое.

Лучше не позволяйте себе осуждать поведение мужа даже с задушевной подругой, найдите у него хорошие качества, если раздражены и искать не в состоянии, просто вспомните о красивых глазах, или не очень красивых, но таких любимых. Честное слово, так жить легче.

Для кого я это пишу? Надо обязательно научить этому нехитрому приему своих девочек.

Ренье страшно вспыльчив, и если бы я превращала в трагедию каждый разбитый им в состоянии раздражения фужер или произнесенные резкие слова, жизнь давно стала бы невыносимой (о разводе я не могла и подумать).

«Конституция» везла меня к новой жизни, неведомой, но обязательно счастливой! Все находившиеся на борту судна тоже чувствовали это, мы плыли в сказку, в которой мне предстояло остаться, а остальным вернуться, чтобы еще долго-долго рассказывать Америке, что сказка возможна, стоит только захотеть и протянуть руку.

Та самая звездная пыль, что осыпала нас с Ренье в рождественский вечер, не рассеивалась.

Папа наверстывал «упущенное» из-за проведения свадьбы в Монако и по законам Монако. Все дни, вечера и даже ночи во время плавания превратились в сплошной праздник, ежедневно устраивались какие-то увеселительные мероприятия, соревнования (слава богу, папе не пришло в голову объявить таковое по плаванию прямо в океане), вечеринки, вернее, банкеты, когда обед плавно перетекал в грандиозный ужин, заканчивавшийся на рассвете. Было очень весело и чуть-чуть грустно, во всяком случае, нам с подругами.

Мы часами вспоминали наши проделки в детстве и юности, ведь мои подруги на свадьбе были моими давними подругами в жизни: с Мэри Фрисби мы учились еще в «Стивенс-Скул», Каролина и Бетти жили в «Барбизонке», с Ритой Гам мы вместе проживали в Голливуде, а с Салли Парриш в моей квартире на Манхэттене… Конечно, согласно европейским обычаям я должна бы выбрать в качестве подневестниц незамужних девушек, у которых собственная свадьба впереди, но я предпочла подруг. Это вызвало множество нареканий, тем более никто из них не был католиком и не все даже христианки. Но для меня неважно, главное – они верные подруги.

Досталось нам от репортеров. Казалось, им было чем заняться, ведь выпивка текла рекой, праздники не прекращались, но репортеры оказались недовольны моей «отстраненностью», мол, Грейс либо заранее зазналась, либо в семье нарастает напряжение. Такой вывод сделали потому, что старшие члены семьи предпочитали одну палубу, а мы другую.

Никому не приходило в голову, что мне хочется просто побыть с родными, подругами, да и просто одной. Репортеры плыли развлекать публику, поэтому я должна развлекать репортеров. Папа решил, что я непременно должна участвовать во всех мероприятиях и ежедневно устраивать небольшие эксклюзивные пресс-конференции. Немыслимо тяжело, но пришлось согласиться. Джуди Кантер даже посочувствовала:

– Боюсь, дорогая, это только начало.

– Дальше будет тяжелее, я понимаю.

Я оказалась права, а позже – на свадьбе другой принцессы Дианы Спенсер – это же повторила ей.

Но все рано или поздно заканчивается, подошло к концу и наше плавание.

– Грейс, завтра утром мы будем на рейде Монако.

– Да, мама.

– Ты все приготовила, чтобы не обнаружить утром неглаженое платье, которое уже некогда приводить в порядок?

Конечно, нашлись «добрые» люди, поведавшие моей маме и остальной Америке, как голливудская звезда Грейс Келли была вынуждена отправиться во дворец на официальную встречу с князем Ренье в мятом платье и с неухоженными волосами.

– Все готово.

– Вещи уложены?

– Да.

– Я посмотрю, в чем ты намерена выйти к своим будущим подданным.

Пришлось продемонстрировать темно-синее пальто и белую муслиновую шляпку.

– Грейс?! Твоего лица совершенно не видно из-под этой шляпки!

– Это хорошо, я совсем не желаю, чтобы все видели, как я боюсь.

– Чего?! Ты Келли, и эти… родственники должны понять, как им повезло, что такая звезда, как ты, решила связать свою судьбу с их княжеством размером с футбольное поле.

– Мама…

– Хорошо, хорошо, я не буду напоминать им о размерах, надеюсь, там хватит места, чтобы разместиться всем, кто прибыл с нами.

– Во дворце Ренье более двух сотен комнат. И отели огромные.

– Где же все помещается?

Спорить не было смысла, Ма Келли до сих пор остается уверенной в том, что часть дворца при более точном обмере может оказаться за границей.

– Завтра увидишь…

Со следующего утра все снова заволокло туманом, я опомнилась только после свадьбы, когда мы с Ренье остались на яхте почти одни.

В Америке Ренье был совсем иным, я забывала о том, что он князь, тем более вокруг не толпилось столько придворных и охранников, он был самим собой, простым, домашним, таким близким и дорогим.

Когда с борта яхты, на которой Ренье вышел мне навстречу, чтобы доставить на берег, на лайнер поднялся князь Монако, я сразу поняла, что это князь, а не просто мой любимый Ренье. Здесь, в своих владениях, пусть и совсем маленьких, он был монархом и вдруг на мгновение показался совсем чужим. Смутившись, мы лишь пожали друг другу руки, но тут же встретились глазами, губы Ренье чуть дрогнули, так знакомо и волнующе, и я поняла, что это он, мой дорогой будущий муж!

Смущены были все, я впервые видела папу слегка растерянным. Обычно незыблемо уверенный в себе, Джек Келли на сей раз потерял часть своей уверенности, как и Ма Келли. Вокруг говорили по-французски, который они плохо понимали, но главное, папа и мама покинули свою территорию и перестали быть главными, ступив на борт яхты, превратились в гостей, пусть и самых почетных. Понадобилось некоторое время, чтобы освоиться.

Первой свободно себя почувствовала мама. Она подошла к княгине Шарлотте, матери Ренье, и, не придумав ничего лучше, бесцеремонно хлопнула ту по плечу:

– Привет! Я – Ма Келли!

Моя будущая свекровь с трудом удержалась, чтобы не упасть в обморок. «Какая-то жена каменщика» смеет так панибратски общаться с ней!

А мама уже пыталась разгадать следующую загадку: все Гримальди держались так, словно не были между собой знакомы.

– Что это?!

Расспрашивать неудобно, тем более мне не до того, но довольно быстро мы заметили, что лучше не заговаривать одновременно с двумя будущими родственниками, один из них обязательно сделает вид, что не видит или не слышит тебя.

Объяснил, хотя и очень неохотно, граф Полиньяк.

– Не стоит обращать внимание. Среди Гримальди вы действительно не найдете и пары, которая бы была в дружбе между собой. Все в ссоре.

Позже я узнала, что именно доброжелательный отзыв обо мне отца моего Ренье графа Полиньяка сыграл роковую роль в отношении ко мне свекрови – княгини Шарлотты, или, как ее звали дома, Маму. Если будущая супруга Ренье понравилась Пьеру Полиньяку, то принять меня с распростертыми объятьями бывшая супруга графа не могла никак. И сестра Ренье Антуанетта (Крошка) тоже. Вместо любви я тут же получила изрядную порцию откровенной неприязни.

Не обошлось и без крупных неприятностей. Княгиня Шарлотта прибыла на свадьбу со своим новым фаворитом, числившимся шофером, а в прошлом ловким вором, промышлявшим кражей драгоценностей. Естественно, когда у нескольких американцев почти сразу пропали из их номеров драгоценности, подозрение пало на слуг княгини (они были бывшими уголовниками, выпущенными на свободу под ее залог). Разразился страшный скандал.

Ма Келли, которая больше всего в жизни боялась внешнего проявления каких-то семейных трений, пришла в ужас:

– Они ссорятся, не стесняясь чужих, кричат, даже ругаются!

Это действительно выглядело безобразно, потому что вежливый с нами и всеми остальными граф Полиньяк кричал в лицо своей бывшей супруге, что она незаконнорожденная, которую удочерили из жалости, чтобы не погибла под забором!

Услышав такое впервые, я на мгновение замерла от ужаса, потом постаралась сделать вид, что ничего не вижу и не слышу, но поздно, Мама поняла, что я все слышу. Это было ее больным вопросом: действительно удочеренная своим отцом по приказу правящего князя, княгиня Шарлотта тем не менее считала, что она голубой крови, в то время как я просто презренная актриса. Конечно, каждый больней всего воспринимает то, в чем слаб сам, матерью княгини Шарлотты была простая прачка, а потому вопросы родословной для нее особенно трудны.

Казалось, нам проще найти понимание, чем настоящей аристократке, но княгиня почему-то возненавидела меня с первого дня и своего мнения не изменила. Ни разу за все время она не появилась во дворце, а если мы навещали ее в ее имении, даже дети не почувствовали и капли тепла от своей бабушки. Удивительно ли, что они не считают ее своей? Конечно, Каролина, Альбер и Стефания хорошо воспитаны, Каролина даже обещала назвать будущую дочь Шарлоттой, но холод чувствовался все эти годы.

Семь дней до свадьбы были предназначены для того, чтобы будущие родственники лучше познакомились друг с другом. Ничего не вышло, Келли оставались сами по себе, Гримальди вообще каждый сам по себе. Я очень старалась не замечать шипения княгини Шарлотты и принцессы Антуанетты, в конце концов, я выходила замуж за Ренье, а не за клан Гримальди! К тому же надеялась постепенно завоевать их расположение. Могу сразу сознаться, что не удалось.

Это была очень трудная неделя, и, сознаюсь, временами мне хотелось, чтобы все либо поскорей закончилось, либо мы с Ренье вдруг оказались в Нью-Йорке. Но вокруг было Монако, которое мне еще предстояло завоевать, толпы гостей и репортеров, а то и просто любопытных, шум, гам и страшная суета. Ни минуты покоя ни днем ни ночью, потому что всегда находился кто-то, кому мало дневных и вечерних праздников, требовалось пошуметь и ночью. Думаю, монегаскам за время наших свадебных торжеств изрядно надоели гости.

Вся свадебная неделя нам с Ренье запомнилась сплошным кошмаром из-за суеты, необходимости то и дело сглаживать углы, кому-то что-то объяснять, отвечать на нелепые вопросы вроде «Когда вы планируете первого ребенка?», терпеть бесконечные вспышки и не знающую никаких границ бесцеремонность репортеров. Нам буквально лезли в лицо, заглядывали в рот и только что не под юбку. Но в ответ на даже самые наглые вопросы следовало улыбаться, делать вид, что их не слышишь, приветливо помахивать ручкой и снова отвечать одно и то же. Удивительно, но следующий репортер, словно не слыша предыдущего, мог спросить слово в слово то, что только что было.

Мы с Ренье несколько лет не могли без содрогания смотреть свои свадебные фотографии и съемку.

Свадьба века

Так назвала ее не я, а репортеры. Позже они назовут свадьбой века и свадьбу Дианы Спенсер и принца Чарльза, а потом еще многие другие, до конца века много лет, успеют состояться еще несколько таких свадеб. Просто наша оказалась первой столь заметной после большой войны.

К тому же почти сказка о Золушке – принц (даже не просто принц, а настоящий князь целого государства) женился на дочери каменщика. Неважно, что каменщик бывший и давным-давно миллионер, что невеста звезда Голливуда, а государство крошечное.

Но все было очень красиво!

Когда наш корабль, а потом яхта князя только подходили к берегу Монако, я была потрясена поведением монегасков. Казалось, что безумство провожавшего меня Нью-Йорка за время нашего путешествия перехлестнуло океан, набрав по пути силы, и теперь выплеснулось на Лазурный Берег. Конечно, встречали не только монегаски, любопытные собрались со всей Ривьеры. Каждый метр площади крошечного Монако был занят кем-то, приветственные крики заглушали даже шум мотора яхты и стрекот вертолета, с которого по задумке Аристотеля Онассиса на нас сбрасывали тысячи красных и белых гвоздик.

Звуки духовых оркестров, собравшихся, кажется, со всего побережья, приветственный рев гудков яхт и катеров, крики толпы… все сливалось в единый гул, стоявший с рассвета до поздней ночи.

В Монако уже неделю дождь, то не слишком сильный, то проливной. В городе, где в году более трехсот дней солнечных, пасмурно. Я уже слышала ворчание будущих родственников, что даже погода плачет по поводу несчастной судьбы Ренье и всего Монако, теперь его оккупируют американцы.

– Уж лучше бы французы, хотя бы язык понятен, не то что эти янки!

Ужасно? Конечно, но сейчас об этом вспоминать нельзя. Сейчас главное – свадебные торжества.

В предыдущий день утром 18 апреля 1956 года в тронном зале дворца прошла гражданская церемония, мы формально стали мужем и женой.

Ее пришлось повторить, что тоже страшно возмутило родственников. Повторять церемонию ради киносъемки каких-то американцев?! Репортеры всех стран и мастей были рады возможности снять еще какие-то кадры, родственники со стороны Ренье раздражены. Я старалась ничего не замечать.

Вечером прошел роскошный прием в дворцовом саду, на который князь пригласил всех совершеннолетних жителей своего княжества. Нет, теперь и моего тоже. Испечен немыслимых размеров торт, чтобы каждому достался кусок. В тот вечер мне показалось, что в отличие от родственников Ренье с монегасками у нас установились теплые и очень дружественные отношения.

– Ренье, они, кажется, уже полюбили меня?

Он только сжал мою руку:

– Все будет хорошо, дорогая.

Перед дворцом весь вечер монегаски танцевали народные танцы, которые перемежались балетными номерами. А потом был фейерверк! Наверное, его было видно даже в Париже, во всяком случае, по всему Лазурному побережью непременно. Монегаски считают себя самыми искусными в умении составлять фейерверки, поговаривают даже, что изобрели его независимо от китайцев и гораздо раньше. Пусть это не так, но толк в рассыпающихся по всему небу огненных цветах, фонтанах, снопах искр они знают, это точно.

Венчание в соборе Святого Николая назначено на следующий день. И снова княгиня ворчала, что ради американцев события вынуждены разнести по разным дням:

– Все ради того, чтобы эти плебеи смогли покрутить ручки своих кинокамер! Чего ожидать от невесты-актрисы!

«Актриса» в устах свекрови звучало явно оскорбительно, княгиня Шарлотта презирала тех, кто «зарабатывал на жизнь фиглярством»! И снова я сделала вид, что оглохла. Если так придется поступать слишком часто, сочтут либо действительно слабослышащей, либо глупой, но выбора не было, лучше не слушать, чем портить себе настроение в день венчания.

Вечером Ренье постарался рассмешить меня, объяснив одну из тонкостей проведенной церемонии, которую я не поняла, потому что сама церемония проводилась на французском, которым я владела на удивление плохо. Напряженно вслушиваясь в слова верховного судьи, чтобы не пропустить то, после чего должна дать согласие, я не поняла, что говорил Ренье.

Оказалось, что ему пришлось давать разрешение на… собственный брак! Дело в том, что, по законам Монако, любой член царствующей семьи может вступить в брак только с согласия князя, занимающего престол. Поэтому верховный судья для начала спросил у князя Ренье разрешение на вступление в брак князя Ренье. Ренье важно кивнул:

– Разрешаю.

День венчания выдался тяжелым для всех, хотя и был радостным.

Граф д’Альер, главный распорядитель и организатор свадебных торжеств, не выдержал суеты и в день церемонии попросту свалился без чувств. Суетились все, кто мог и не мог. Как обычно бывает, что-то забыли, не доставили, привезли или принесли не туда, кто-то не знал своих обязанностей, кто-то возражал против размещения в соборе… А я вдруг успокоилась, словно происходившее меня лично не касалось совсем.

Я смутно помню тот день и все, что происходило. Устала ко дню свадьбы неимоверно, с трудом держалась на ногах, но понимала, что не должна подвести никого, в первую очередь Ренье, он теперь выходил на первый план, папу и маму, все же я Келли, и вообще всех, кто собрался в Монако, чтобы приветствовать меня в самый важный день жизни.

Сделана прическа, собственно, это даже не прическа, волосы стянуты в узел, чтобы быть спрятанными под маленькую шапочку… надето платье… фата… на ногах – туфельки… Звучит слово «пора»…

Снова пасмурно, хотя самого дождя нет. Папа непривычно молчалив и смущен. Да, он выдал замуж уже двух дочерей, знает, как все происходит, но на сей раз не он все организовывал, а потому не может быть уверен, что что-то не пропустили и все пойдет, как надо.

Помню, что, как только мы с отцом ступили на красную ковровую дорожку к собору, тучи словно расступились и во все стороны брызнули солнечные лучи! Это было так неожиданно и красиво, что окружающие единогласно издали вопль восторга.

Ступени собора казались длинной лестницей в небо, а проход по собору к алтарю и вовсе бесконечным. Обычно жених уже ждет невесту у алтаря, но эта свадьба королевская, потому все наоборот – я должна подойти первой и терпеливо ждать, когда присоединится Ренье. И тут папа показал то, что все посчитали неучтивостью американцев вообще и строптивостью Джека Келли лично, – он остался рядом со мной до того момента, пока не приблизился Ренье.

Глупости и про невежество, и про строптивость и желание даже здесь показать себя хозяином. Я прошептала, что едва держусь на ногах и очень боюсь стоять на виду у всех одна. Это был единственный случай в жизни, когда Келли не осудил свою «слабачку» Грейси, не фыркнул, он спокойно ответил:

– Я буду стоять рядом, пока не подойдет князь.

– Все решат, что ты не знаешь, как себя вести…

– Плевать мне на их правила!

Джек Келли переступил через правила не потому, что желал показать свою силу, а потому, что хотел помочь своей дочери! У меня спазм сжал горло. Только не заплакать, не разреветься на глазах у половины мира!

Я кожей ощущала восхищение, старания Хелен Роуз и нескольких десятков портних, а также сумасшедшие траты «МГМ» и жертва в виде старинного кружева для платья, принесенная музеем, не пропали даром. Все, кто одевал, обувал, причесывал меня для этого торжества, выполнили свою работу сказочной феи не зря, вид невесты был вполне достоин Золушки, превращающейся в принцессу. Мелькнула мысль: увидят ли за всем этим великолепием меня саму?

Но думать об этом не стоило, да и некогда.

Ренье тоже был великолепен в своем мундире со всеми регалиями, которых оказалось очень много.

Когда я подняла фату, вокруг ахнули. Это был тревожный момент, откуда я могла знать, что ахнули от восторга, а не от того, что что-то оторвалось? Но додумывать некогда.

Я напряженно вслушивалась в текст проповеди, которая произносилась по-французски, стараясь не упустить момента, когда должна сказать «да». При этом следовало помнить о множестве камер, установленных по всему собору, и о трансляции венчания по телевидению. Если к софитам и камерам я привыкла, то мысль о невозможности переснять или просто вырезать (прямой эфир) приводила меня почти в состояние паники, несмотря на телевизионное прошлое.

Нет, наверное, самым тяжелым оказалось другое: я понимала, что должна красиво играть свою роль, чтобы весь мир увидел «правильную» невесту князя Ренье, но я не желала играть! Я хотела быть правильной невестой Ренье, а не играть таковую. Это наше с ним венчание, наше, а потому я для него, а он для меня, и епископ – как представитель Господа для скрепления этого брака.

Когда я вдруг осознала это – что, несмотря на собравшихся в соборе, на толпу любопытных у его ступеней, на улицах, несмотря на множество камер внутри и снаружи, это только наша с Ренье церемония, стало много легче. А когда он взял мою руку в свою и я почувствовала сильные и одновременно ласковые пальцы, внешнее отступило окончательно. Только он, я и Господь, мы пред Богом. Навсегда. Не помню, наверное, в ту минуту я дала клятву, что сделаю все, чтобы это было навсегда.

А позади справа отец Такер командовал моим подневестницам:

– На колени! Теперь встали… Головы опустить…

Дело в том, что ни одна из моих подруг, к ужасу родни Ренье, не была католичкой, они если и бывали на католических свадьбах, то никак не в роли подневестниц. Отцу Такеру, которому поручили моих подруг, приходилось это учитывать, дамы просто не знали, как себя вести.

Но все прошло прекрасно… Слезы, вздохи восхищения, восторги, приветственные крики… потом все слилось в единый гул…

От собора до дворца буквально два десятка шагов, солнце, выглянувшее из-за туч, прятаться не собиралось, погода Монако приняла свою новую принцессу, но мы отправились вокруг на бежево-черном «Мерседесе», подаренном к свадьбе жителями Монако.

Потом был выход на балкон дворца, приветственный рев толпы, парад, новый прием. Когда пришло время нам отправиться на яхту Ренье, чтобы отплыть в свадебное путешествие, я едва держалась на ногах. Конечно, улыбалась, старалась поприветствовать каждого, уже плохо понимая, кто передо мной, поднимала свой фужер, благодарила за очередное поздравление, кого-то целовала в щеку, кому-то пожимала руки, кому-то просто махала издали или кивала…

Никто из европейских монархов на свадьбу не прибыл, отговорившись большой занятостью, но все прекрасно понимали, что это просто нежелание признавать равными себе князя Монако и голливудскую киноактрису. Смешно, но европейские и американские газеты делали диаметрально противоположные акценты.

У европейцев получалось, что сказочный принц (при этом немедленно забывались размеры самого княжества) осчастливил простую американку, неважно, кто она. Американцы умудрялись писать наоборот: «наша Грейс» осчастливила своим появлением скучное европейское захолустье.

Одно из изданий умудрилось поместить сообщение вроде такого: «Невеста – кинозвезда, жених – профессии не имеет»!

Хорошо, что у Ренье есть чувство юмора.

– Грейс, – Ренье окинул взглядом длиннющий список подарков, – какое счастье, что их так много, продержимся некоторое время. Как заработать на жизнь людям без профессии?

Подарков действительно было много, с некоторыми случались курьезы, но вспоминать неудачи не хочется. Меня больше радовали не дорогие ювелирные изделия, а дары от простых монегасков. Жители Монако да и Франции присылали все, что только могли: головки сыра, копченые окорока, самую разную посуду, старинные поваренные книги, десятки пар вязаных носков, шарфы, даже ухваты и тарелки (зачем, драться и бить посуду?), безумное количество статуэток ангелов, животных и многое-многое другое.

Сначала для записи подарков завели красивую книгу, переплет которой был из белого шелка, но быстро выяснилось, что таких книг потребуется минимум десяток!

Сказка становилась явью – нас с Ренье обвенчали, вокруг люди, желающие только добра, мы купались в волнах любви и восхищения, я даже забыла о неприязни княгини Шарлотты и принцессы Антуанетты, предстояло романтическое свадебное путешествие вдоль Лазурного Берега…

Месяц на яхте с любимым человеком, особенно после стольких волнений, событий, трудов…

Но очень быстро выяснилось, что не все так легко.

– Ренье, я никогда не смогу стать морским волком. Проклятая морская болезнь!

Он смеялся:

– Волками бывают только мужчины.

– Волчицей тоже не смогу… Боже, скорее бы на берег, меня все время мутит.

Интересно, но мы избегали высказывать вслух предположение, мелькнувшее у обоих, словно боялись спугнуть.

Но именно это предположение оказалось верным – я была уже беременна! Восторгу монегасков не было границ. Принцесса хотя и американка, не понимающая «нормальный», то есть местный, язык (французский с сильным влиянием итальянского или наоборот), но подтвердила свою способность, по крайней мере, зачать ребенка. И князь молодец, потому что у них с прежней любовницей Жизель Паскаль за много лет совместной жизни детей не было.

Жизель Паскаль красивая женщина и хорошая актриса, и любовь у них с Ренье была настоящая. Позже, выйдя замуж, она родила ребенка, почему не получалось с Ренье – непонятно, так бывает. Мне кажется, из-за того, что не обвенчались.

Монегасков и особенно дворец категорически не устраивала дочь каннского флориста даже в качестве невесты наследного принца, каким тогда был Ренье, а уж когда он вступил на престол… Я знаю, Ренье и Жизель были по-настоящему счастливы, мечтали о браке и семье, но давление оказалось слишком сильным, Монако нужна не просто супруга князя, а мать его детей.

Принцесса Антуанетта, мечтавшая сама занять престол, первой выступила с требованием расстаться либо с Жизель, либо с престолом. Я никогда не осуждала Ренье за тот выбор, что он сделал, ведь требовали не только близкие родственники, но и все монегаски. Простая актриса, дочь флориста, без родословной… Но самое главное – за шесть лет не смогла родить Ренье ребенка, значит, неспособна?!

Князю Монако нельзя без наследника, в случае его отсутствия Монако окончательно станет французским. Сейчас это уже выглядит почти насмешкой, а тогда было настоящей угрозой. Ренье оказался вынужден выбирать между возлюбленной и монегасками. Он выбрал монегасков.

Я об этом не знала, знала только, что они расстались с Жизель. Она очень красивая, нежная и очень… французская.

Именно потому меня так настороженно встретили в Монако. Бурные приветствия, фейерверк, многочисленные подарки и прочее было только в период свадьбы, а потом начались суровые будни принцессы.

Смешно звучит «суровые будни», но это так.

Оказывается, стать принцессой куда легче, чем быть ею. Только моя многолетняя привычка не показывать своих чувств и мыслей окружающим, только жесткое мамино воспитание с требованием «никогда не выносить сор из дома» помогли не подать виду, насколько тяжело.

Я категорически запретила себе обсуждать с кем бы то ни было наши с Ренье отношения и даже с самой собой осуждать что-либо. Все хорошо, все прекрасно, если что-то не так, можно попробовать понять, исправить, приспособиться. Всю жизнь терпеть не могу выяснения отношений, мне кажется, это худшее, что могут делать люди. Неужели нельзя как-то пойти навстречу друг другу и даже смириться с недостатками?

Меня мучило другое: я плохо владела французским, особенно когда к нему примешивалась изрядная доля итальянских слов или идиом. Приходилось просто продираться сквозь заторы, в общем-то, знакомых слов, чтобы понять, что именно имеет в виду собеседник. Отдельные слова понимала, а общий смысл упорно ускользал.

Окружающие старались говорить медленно, но не заставишь же так разговаривать всех. Приходилось вслушиваться и самой старательно подбирать слова. Это не способствовало взаимопониманию.

Но главное – я очень плохо себя чувствовала. Мне рассказывали, что может тошнить по утрам, но не круглые же сутки! Головокружение, тошнота, даже рвота… я на дух не переносила вид и запах еды, а приходилось участвовать в самых разных мероприятиях, в том числе обедах или ленчах. Ужасно.

Но пока монегаски были довольны – принцесса-американка, по крайней мере, оказалась плодовитой, мой животик заметно округлился. Я носила надежду княжества и потому не принадлежала себе, превратилась просто во вместилище чаяний фамилии Гримальди и их подданных. Вернее, не так, части семьи в лице Ренье (его родственники отнюдь не жаждали появления на свет младенца) и монегасков, жаждавших получить наследного принца.

В детстве я жила по распорядку, установленному папой и мамой, сестрами в Рейвенхилле или администрацией «Стивенс-Скул», потом принадлежала Академии, снова и снова своим родственникам, Голливуду, ролям. Играла и играла…

– Да, мамочка… Нет, мамочка… Конечно, папа… Я понимаю, мистер Хичкок… Я сделаю, как надо, Альфред…

Но даже в детстве был грот в углу монастыря, куда мы ходили курить, из дома можно было сбежать в кино или просто погулять с подругами, в «Барбизонке» пригласить друзей на потрясающую вечеринку, а в Голливуде Лизанна, направленная семьей для строгого надзора за мной, совершала мелкие «преступления», забыв о роли надзирательницы. Да, я была под надзором всю жизнь, но имела хотя бы часы полной свободы. Не говоря уже об общении с людьми.

Дружить и беседовать позволялось с кем угодно, даже папа в этом нас не ограничивал. Он мог аккуратно взять за верхнюю пуговицу пиджака какого-нибудь очередного воздыхателя одной из своих дочерей и, твердо глядя в глаза, проникновенно произнести:

– Слушай, сынок, ты можешь сколько угодно назначать свидания моей дочери, но выкинь из головы мысль, что можешь с ней переспать или жениться на ней. Ты меня понял?

Рослый и сильный, несмотря на возраст, Джек Келли был очень внушителен, «сынки» кивали, и на нашу невинность никто не покушался. Хотя свидания назначали.

Да, мы были ограничены воспитанием родителей, правилами поведения в школе, общественным мнением, жесткими правилами Голливуда (там, между прочим, требования к моральному облику актеров, вернее, внешнему соблюдению правил приличия, были даже более строгими, чем у нас дома), но было время относительной свободы.

Теперь у меня не было и этого.

– Забудь, пожалуйста, об американских идеях демократии. Я не диктатор и не самодур, но я князь, а ты княгиня, потому прежде всего правила протокола, потом этикета, и только потом личные симпатии и пристрастия.

– Ренье, но многие правила протокола, касающиеся княгини Монако, давно устарели, их нужно если не выкинуть, то хотя бы изменить!

– Например?

– Носить шляпу даже во дворце! Ждать, чтобы мне поклонилась даже женщина, и не иметь права подать ей руку!

– Ну, во-первых, шляпа обязательна только на приемах. А вот привычку со всеми здороваться за руку действительно придется забыть. Это не только из-за этикета, если ты примешься всем протягивать руку, быстро решат, что это панибратство.

– Ренье, что происходит? Я стараюсь лишний раз не появляться на виду, чтобы не привлекать внимания к своему состоянию и своему плохому французскому. Для монегасков это повод назвать меня «княгиней-невидимкой». Я стараюсь не обременять слуг распоряжениями, а если и высказываю что-то, то это просьбы. В ответ они косятся с презрением. Твои родные меня не просто презирают, но почти ненавидят. Вокруг все чужое, и я никому не нужна!

Это был уже почти крик отчаянья, потому что я и правда чувствовала себя несчастной. Хорошие отношения с княгиней Шарлоттой не налаживались, она отбыла в поместье Марше, даже не попрощавшись со мной. Княгиня считала меня самозванкой и выскочкой, недостойной оказанной чести стать принцессой Монако, и не скрывала этого. Тем более обидно, что она сама – дочь алжирской прачки, признанная законной далеко не сразу, а только когда у деда Ренье князя Луи не оказалось законных детей и правящему монарху князю Альберу не оставалось ничего, как заставить Луи признать свою дочь.

Меня совершенно не волновало происхождение княгини Шарлотты, и ей никто не напоминал о матери-прачке, почему же княгиня презирала меня из-за «никуда не годной родословной»?

Вторым источником ненависти ко мне в Монако была сестра Ренье принцесса Антуанетта. С ней-то все понятно, в случае отсутствия у Ренье детей именно она могла претендовать на престол, у самой Антуанетты дети были (позже мы не просто подружились с ее детьми, но племянники предпочитали меня своей матери, что добавило ненависти с ее стороны).

Но это двор, а ведь были простые монегаски, которым я не преграждала дорогу к трону, не сделала ничего плохого, которые так приветствовали нас с Ренье во время свадебных торжеств! Были придворные и слуги, с которыми я старалась держаться возможно приветливей и открытей. Они-то почему меня почти презирали?!

Я никак не могла сопоставить душевные подарки в виде самостоятельно вылепленных ангелочков, связанных носочков или кругов сыра с нынешней холодностью. Что это? Куда девалась вчерашняя любовь, что я сделала не так?

– Дорогая, на хорошее отношение княгини Шарлотты и принцессы Антуанетты можешь не рассчитывать вообще. Семейные распри – отличительный признак Гримальди, к тому же ты заступаешь дорогу к трону. А вот любовь подданных не так просто завоевать. Быть красивой и приветливой мало, они должны убедиться, что ты можешь оправдать их надежды, что ты душой с ними. К тому же зачем тебе всеобщая любовь, разве недостаточно, чтобы просто уважали и подчинялись? Хватит баловать слуг распоряжениями вроде: «Луи, вы не могли бы принести мне стакан воды? Пожалуйста». Луи на службе, он для того и стоит рядом, чтобы принести, унести, подать, и не только стакан воды.

– Нет, нет, нет!

– Что нет, Грейс?

– Я отношусь уважительно ко всем, независимо от того, кем человек является – придворным или водителем, миллионером или слугой.

– Уважай, но только не извиняйся на каждом шагу, словно оторвала слугу от важного дела. Этим ты не завоюешь его признательность и любовь, зато вселишь уверенность в своей нерешительности и… прости, никчемности.

– Почему никчемности?

– Слуги уважают только тех хозяев, которые могут быть хозяевами.

– Я хочу, чтобы меня любили…

– Грейс, твоя мама так же разговаривает со слугами, как ты?

– Да, она вежлива… ты прав, она распоряжается.

– Научись вежливо распоряжаться. И попробуй понять, что для них ты пока чужая. Они все к тебе хорошо относятся, но пока ты не доказала, что хозяйка.

Я вздохнула, Ренье, видно, расценил это как сомнение и добавил:

– Научись вежливо командовать и держать всех на расстоянии. Иного не дано, ты – принцесса, а не просто Грейс Келли. И не завоюешь любовь остальных, если не покажешь им, что умеешь быть вежливой хозяйкой всего Монако. Я люблю просто Грейс, но для остальных ты должна научиться быть принцессой Грейс, причем круглые сутки, и даже если рядом твои собственные родители или подруги. Извини, что так откровенно, но без этого ты будешь чувствовать себя несчастной.

Я понимала, что он прав, во всем прав, понимала, что мне нужно не просто научиться, а привыкнуть к положению принцессы. Моей ошибкой было то, что я решила играть роль принцессы, но роль – это всегда на время, стоит уйти за кулисы или услышать команду «Стоп! Снято!», как маску роли можно сбросить. Здесь я не могла сбросить, я должна сжиться с ролью настолько, чтобы она вошла в мою плоть и кровь, стала стопроцентной привычкой, моим стилем жизни, только тогда эта привычка не подведет в самый неподходящий момент.

Несколько дней я размышляла, потом решила еще раз поговорить с Ренье.

– Я думала над твоими словами и не со всем согласна. Все же в правилах придворного этикета есть немало нелепостей, которые следовало если не отменить, то хотя бы смягчить. Ведь они написаны несколько веков назад! Как же можно следовать нелепостям, которые остались с прабабушкиных времен?

Умные, серьезные глаза мужа изучали меня несколько секунд. Он пытался помочь мне освоиться в новом положении, но не все было в его силах. Ренье не мог приказать слугам любить меня и не презирать. Он мог только помочь мне в трудных вопросах, посоветовать, делать предстояло мне самой. И завоевывать любовь монегасков тоже.

– Наверное, ты права, что-то нужно менять. Но сначала ты должна доказать, что знаешь эти правила и умеешь их применять. Понимаешь, Грейс, если ты, американка, вдруг сразу начнешь что-то переделывать и отменять, все воспримут в штыки. Попробуй сначала подчиниться, а потом будем менять.

И снова он был прав.

– Так что же, я обречена просто просиживать в шезлонге, греясь на солнышке и не имея возможности что-то сделать вокруг себя?

– А что бы ты хотела сделать?

– Ренье, мне не нравится запущенность дворца, во многих комнатах просто нежилой вид. Кроме того, я привыкла к совсем иной обстановке, другой мебели, другим удобствам…

– Если ты не станешь выкидывать семейные реликвии или убирать в чуланы старые портреты, то переделывай. Только вначале, очень прошу, рассказывай мне, что именно ты желаешь сделать. Договорились?

У меня нашлось занятие – борясь с тошнотой и головокружением, я принялась придавать жилой вид огромному дворцу. Дворец очень красив, но страшно неудобен, к тому же в нем многие годы никто не жил, князья Монако предпочитали Францию, появляясь дома лишь ради подписания приготовленных документов. Ренье решил изменить это правило и жить в Монако постоянно, но нужно бы обустроить дворец, проветрить его и сделать более уютным. Этим мы занимались многие годы, а еще превратили свой загородный дом в Рок-Ажель в уютное гнездышко, где было так хорошо и нам, и нашим детям.

И быть вежливой, доброжелательной хозяйкой мне тоже удалось, и завоевать любовь монегасков тоже, хотя и не сразу.

Сначала монегаски оказались безумно разочарованы рождением первой дочери, а не сына. Нет, они радовались малышке, это подтверждало мою способность подарить княжеству наследника, но почему первая девочка?! Монегаски как дети, словно я обманула их, пообещав игрушку и не подарив. Ренье был в ужасе, когда я при всех заявила:

– Следующим будет сын!

Я понимала его опасения: а что, если снова девочка?

Но в следующем за рождением Каролины году пушки Монте-Карло дали салют в сто залпов. Каролина удостоилась всего двадцати одного залпа. Смешно, потому что мы живем в двадцать первом веке, когда равенство полов всеобще признано.

Вот после рождения Альбера я стала национальной любимицей! Особенно когда оказалось, что маленький принц крепок и отменно здоров.

Но это вовсе не означало, что жить мне стало легче. Конечно, дети были для меня основным и главным в жизни. Каролина, Альбер и Ренье, а потом уже все остальное, даже любовь монегасков, как бы они на меня ни обижались.

Удивительно, но именно после рождения Альбера (кстати, на сей раз я переносила беременность куда легче) я стала много внимания уделять уже не дворцу или своему состоянию, а именно княжеству, неожиданно почувствовав, что у меня не двое, а несколько тысяч детей, причем детей строптивых, с нелегким характером.

Бесполезно пытаться им понравиться, о них нужно просто заботиться, как о собственных детях, которые не всегда правы, не всегда справедливы, не всегда послушны и даже доставляют немало неприятностей. Но ведь все любят своих детей, несмотря ни на что, даже если не чувствуют ответной любви?

Я полюбила монегасков, не ожидая ответной любви, научилась заботиться о них. И вот тогда мне ответили! Считается, что я стала всеобщей любимицей, потому что родила Альбера. Это не так, меня приняли за свою, потому что я сама перестала отделять себя от монегасков, я стала одной из них, просто мамой с двумя детьми, просто любящей супругой, просто княгиней, к которой можно подойти и протянуть руку, попросить помощи или пожаловаться.

Мы с Ренье нашли золотую середину между придворным этикетом и человечностью и гордимся этим. Во время приемов можно и нужно соблюдать многие и многие правила, но вне официальной части лучше превращаться в простых людей, но непременно доброжелательных! Могу похвастать сама перед собой: мне это удается лучше, чем Ренье! Ренье страшно вспыльчив и не всегда контролирует свои слова и особенно выражение лица, мне не раз приходилось сглаживать из-за этого углы. Но, думаю, это не смертный грех, а потому князь может быть прощен.

Зато какой это отец!..

И еще о своей роли принцессы.

Однажды Ренье пересказал мне какую-то старую пьесу, в которой был замечательный монолог монакского князя Флорестана. Не помню пьесу, но суть за прошедшие столетия ничуть не изменилась.

Князь Флорестан жаловался:

– Если я гуляю, говорят, что у меня слишком много свободного времени, я бездельник. Если не гуляю – боюсь показаться людям. Если устраиваю праздник – расточителен, если не устраиваю – скуп и жаден. Провожу парад или смотр гвардейцев – пытаюсь кого-то испугать, не провожу – боюсь свою армию. Есть фейерверк – деньги на ветер, нет фейерверка – забыл о развлечении народа. Здоров – занимаюсь только своим собственным организмом, болею – результат кутежей и неправильного поведения.

Мы с Ренье могли бы многое добавить. Например:

– Прибавила в весе пару килограммов – принцессу «разнесло», похудела на столько же – больна и таю на глазах. Навестила в больнице подругу, которой вырезали аппендицит, – измышления по поводу моего здоровья, навестила дважды – истерика (начинают гадать – уже рак или еще нет). Ходим пешком – не доверяем водителям, ездим – зазнались. Пожимаем руки всем желающим – заигрываем и пытаемся дешево купить популярность, не пожимаем – пренебрегаем.

Все, что делается или не делается, подвергается осуждению. Только теперь людскую молву и людское суждение опережает вездесущая пресса. Потому мы давно пришли к выводу, что нужно заниматься своими делами, оставаясь со всеми доброжелательными и приветливыми, а там пусть судят.

С первых дней я поняла, что для Ренье главное – процветание нашего маленького княжества, и стала ему помогать. Я не вмешиваюсь в политику, даю совет, только если муж попросит, и даже мнение высказываю в этом же случае. Иногда кажется, что, рассказывая мне о проблемах, Ренье просто разговаривает сам с собой, рассуждает, и только по моему молчанию понимает, что именно я думаю по тому или иному поводу. Вот это я считаю одним из наших высших достижений – понимать молчание друг друга.

Мы с Ренье – дружная команда, которая немало постаралась для Монако. Княжество уже совсем не то, каким было четверть века назад, когда состоялась наша свадьба. Из долгов и кризиса выбрались, туристов привлекли, доходы давно текут не только от казино, но и от проведения этапа «Формулы», когда под окнами ревут моторы гоночных автомобилей, от самых разных турниров, балов, благотворительных мероприятий.

Провести отпуск в Монако престижно, иметь возможность поставить свою яхту у причала и вовсе стоит безумных денег, но их не жалеют. О казино и театре и говорить нечего, но если раньше основным был доход от казино, то теперь он лишь малая толика в бюджете страны. Не потому, что упал, а потому, что мы развили многое другое.

Я гордо пишу «мы», потому что действительно приложила немало сил, что-то организовывая, приглашая друзей, заводя новые знакомства… Лавина бумажных дел, огромная переписка, которую нельзя поручать секретарям, потому что друзьям нужно писать лично, а друзей все больше и больше… Детский сад (первый и единственный в Монако), школа, помощь малообеспеченным (можно гордиться, скоро помогать будет просто некому), дела Красного Креста, балы, театр, который мы расширили…

Но главное – Ренье и дети, их проблемы, первые зубы, детские болезни, юношеские увлечения, ссоры, влюбленности, выбор спутников жизни…

Дети – цветы жизни, но не оранжерейный эксперимент

Мы с Ренье совершенно точно знали, какими будут наши дети и как мы их будем воспитывать. Прочитали множество умных и добрых книг и для себя расставили все точки над «i».

Мы знали… До тех пор, пока эти дети не родились, вернее, пока чуть не подрос Альбер. Наступило время, когда умных советов доктора Спока, как пеленать или учить делать первые шаги, было уже недостаточно.

И вот тогда оказалось, что о воспитании мы ничегошеньки не знаем! Главное мое убеждение «нужно детей любить!» никто не оспаривал, но оказалось, просто любить мало, и даже учить чему-то тоже. Научить уверенно пользоваться вилкой или ездить на велосипеде, даже читать или играть в теннис – это не все. Детей нужно научить ЖИТЬ. Как? Чему?

Мы очень хотели, чтобы дети «жили, как все», то есть ходили в обычную школу, играли в обычные игры, а не тосковали во дворце среди взрослых. Я даже организовала первый в Монако детский сад. Они ходили, играли, катались на лыжах, даже дрались…

Но главное, что знала лично я, – на моих детей никогда не будет давить такой груз, какой лежал на плечах в семье Келли. Это груз обязанности соответствовать родительским требованиям и исполнения родительских надежд.

Написала и ужаснулась. Принц и принцессы Монако не могут не подчиняться требованиям и не чувствовать груза ответственности за каждый свой шаг, им этого просто не позволят. Каждый час жизни наших детей проходил под бдительным оком фото- и кинокамер, всюду совали любопытные носы репортеры, подглядывали, выпытывали, выспрашивали. Это касалось и нас самих, мы с Ренье страдали от ненужного внимания и обсуждения каждой мелочи не меньше, но мы взрослые и сознательно решились на такую жизнь, а детям за что?

Как найти ту самую золотую середину, которая не превращала бы жизнь принца и принцесс в кошмар зашоренности и жизни по трафарету, но и не допустить разболтанности и безответственности? Существует ли вообще эта самая середина для всех, ведь люди не болванчики вроде деревянных игрушек, у каждого ребенка свой характер, и то, что у одного приводит к послушанию и дисциплинированности, у другого может вызвать протест. Хорошо, если этот протест проявится внешне, тогда его хоть можно увидеть. А если как у меня самой – будет зреть глубоко внутри, а снаружи проявляться тогда, когда его никто не ждет?

Стефания похожа и одновременно совсем не похожа на Каролину и Альбера. То, что старшие, по крайней мере, выслушают, младшая просто пропустит мимо ушей. А сказать ей я должна многое. Только сначала надо решить, что именно говорить…

Стараясь разобраться в том, что же именно хочу сказать Стефании, я все глубже зарываюсь в попытки понять, что именно мешало или помогало мне самой в ее возрасте.

Ренье ничем не похож на Джека Келли в его подходе к моему воспитанию, вернее, его равнодушии ко мне. Я очень рада этому, ведь хуже нет, когда ты для самых близких людей словно не существуешь.

А я? Я похожа на Ма Келли? Удивительно, но в чем-то да. Но я придирчиво следила, чтобы не быть похожей в главном – давлении на дочерей. Мне мешало давление мамы? Безусловно, мамин диктат и родительское откровенное невнимание сильно повлияли на мой характер. Наверное, я была бы совсем иной и судьба сложилась иначе, относись они ко мне по-другому. Лучше или хуже – не знаю, но иначе непременно.

Конечно, не похожа. Разве маме пришло бы в голову укусить Пегги за то, что она укусила Келла? Не знаю, бывало ли подобное в нашей семье, наверняка бойкая Пегги обижала Келла, но мама справлялась более педагогичными методами, чем я.

Каюсь, такое бывало… Каролине понравилось кусать Альбера, малыш пока не мог дать сестре сдачи, а потому просто ревел. Однажды, когда дочь проделала такой трюк с братиком прямо в ванне, где они сидели перед сном, Альбер привычно поднял рев. И тогда я… укусила Каролину! Теперь ревели уже в два голоса.

Как же мне хотелось присоединиться к детям, но я сдержалась.

– Каролина, тебе не нравится?

– Ты укусила меня?!

– А ты укусила Альбера. Он маленький и ответить не может, потому я ответила за него. В следующий раз, прежде чем сделать Альберу больно или плохо, представь, что так же поступили с тобой.

Наверное, это дикость, но кусаться Каролина перестала, мало того, стала много заботливей по отношению к братику.

– Мама, а что я должна делать, если его обидит кто-то другой? Отомстить за него?

– Не стоит, думаю, лучше дать понять обидчику, как это неприятно, как объяснила я тебе.

– Но ты же меня укусила, чтобы я поняла?

Каролина заступалась за брата, пока тот был совсем крохой, но потом Альбер довольно быстро перерос сестру и заступался уже он. Конечно, их никто не обижал, но детские стычки неизбежны, и я была рада их дружбе.

Родившаяся через семь лет после Альбера Стефания была под всеобщим покровительством и быстро научилась этим пользоваться. Папина любимица, мамина игрушка, для сестры и брата точка приложения великодушных порывов и зависти одновременно, Стефания действительно была на особом положении в семье, как и любой младший ребенок в любой другой семье.

Но ей пришлось труднее всего. Пока были маленькими Каролина и Альбер, они немало страдали от ненужного внимания, в том числе и прессы. Но когда подросла Стефания, это внимание стало не просто излишним, оно превратилось в преступное! Бывали дни, когда на бедняжку велась настоящая охота.

Принцессы вообще не могли просто пойти погулять с подружками, как и Альбер с приятелями, не могли сходить в кино или покататься на велосипедах, поплавать, побегать… Всегда рядом охрана, всегда сопровождающие. Да, это необходимо для их же безопасности, многие богатые и известные семьи в те годы пострадали от киднеппинга – похищения детей, особенно ради выкупа.

Но Стефанию особенно мучили фоторепортеры. Бесконечные вспышки, подглядывание, преследование… Чтобы сходить на занятия хореографией, нужно прятаться в багажнике машины, просто погулять можно только в Рок-Ажеле, где по периметру охрана. Поэтому, когда ей пришло время учиться уже не в начальной школе, а дальше, мы приняли решение увезти девочку во Францию. Пусть живет в монастырском пансионе, там строгие правила, которые полезны для воспитания настоящей леди, к тому же Стефании было просто скучно с нами во дворце, ведь Каролина вышла замуж (неудачно), Альбер повзрослел, и младшая дочь оставалась с нами на вилле одна.

Ренье никак не мог понять моего «жестокого» обращения со Стефанией.

Ее определили в монастырский пансион подле Парижа, и Ренье был просто расстроен условиями содержания девочек. В рекламном листе, который нам прислали, значилось совсем иное. «Прекрасные условия содержания» на деле оказались ободранным приютом с немыслимым количеством ограничений, запредельной строгостью содержания и постоянными унижениями. Во всяком случае, так следовало из слов Стефании.

Обнаружив, что ни бассейна, ни теннисных кортов, ни даже нормальных гигиенических условий (не считать же таковыми общий душ с возможностью принимать его только дважды в неделю!) нет в помине, Ренье был готов забрать дочь обратно в Париж, но я воспротивилась.

Почему? Не знаю, но пребывание в этом пансионе оказалось для Стефании весьма полезным, да и была она там недолго – с сентября по декабрь, к тому же пару недель пролежала в постели с загипсованной ногой. Зато этот семестр показал Стефании, что существует другая жизнь и не стоит об этом забывать.

А еще я порадовалась, что Стефания сумела не просто выдержать трудные месяцы, но и приспособиться.

Прием душа по графику, конечно, безобразие. Если бы этот график касался времени приема, например, с семи до половины восьмого или вечером за полчаса до сна, я бы не возражала, нашу не слишком дисциплинированную дочь не мешало приучить к распорядку, но душ полагалось принимать дважды в неделю! Безобразие полное, особенно для ребенка, привыкшего к исключительным требованиям чистоты и опрятности. Узнав об этом, я была готова разрушить пансион до фундамента. Разве можно вырастить достойную леди в наш век, ограничивая ее в условиях гигиены?!

Так вот Стефания не стала ныть или жаловаться нам, она нашла свой выход из создавшегося положения. Свой десерт дочь просто меняла на очередь в душе, не ела сладкого, зато мылась ежедневно. И хотя это не было большой жертвой, потому что я никогда не поощряла у детей любви к сладостям, чтобы позже не мучились из-за фигуры, но сама необходимость вот такого выхода из положения коробила.

А еще на окнах оказались решетки, словно в тюрьме. Оправдывали это соображениями безопасности, но разве не достаточно охраны с большущими овчарками? Вообще, создавалось впечатление, что защищали девочек не столько от злоумышленников, сколько от возможности побега.

Когда дочь определяли именно в этот пансион, я мечтала, чтобы она нашла там столь же душевный подход, какой был у нас в монастырской школе в Рейнвенхилле. Я многие годы после ухода из этой школы не просто вспоминала наставниц, а продолжала советоваться с ними, сообщать им новости, просто поздравлять с праздниками. Узнав о строгостях пансиона, в который попала Стефания, я сначала не придала значения, у нас тоже все было очень строго, мы ходили в форме, делали книксен перед воспитательницами, держали прямо спины во время обеда, молились, исповедовались и были под присмотром почти двадцать четыре часа в сутки. Ничего страшного, это воспитало любовь к порядку и послушанию.

Но в нашей школе ни с кем не обращались жестоко и, уж конечно, соблюдали правила гигиены! Как можно требовать от девочек быть аккуратными, если приходится идти на хитрость, чтобы быть чистыми?

Нет, подобное место не для нашей дочери!

О… какой поднялся крик!

– Гримальди снова пошли на поводу у младшей дочери!

– Стефании пришелся не по вкусу пансионат, и папа с мамой немедленно забрали ее оттуда.

– Принцессе не место рядом с простыми смертными!

– Принцессе Стефании нужны особые условия, она не может жить в монастырском пансионе!

Сестры немедленно заявили, что Стефания невыносима, просто не приучена к дисциплине, несдержанна и дурно воспитана.

– Такой девочке строгое монастырское воспитание нужно в первую очередь! Отсутствие бассейна и теннисного корта здесь ни при чем.

Да, конечно, отсутствие приличного теннисного корта совершенно ни при чем, а вот отсутствие тепла и понимания очевидно!

Не хочется больше вспоминать об этом мрачном и душевно холодном заведении с немецкими овчарками в качестве охраны от побегов. Стефанию мы забрали после первого же семестра и перевели в другой пансион в Париже. Строгостей там было не меньше, но условия (не только бытовые, но и душевные) куда лучше. Стефания не стала менее строптивой, однако ее не запирали в комнате в наказание и не оставляли без душа.

У меня две дочери, обе красавицы с рождения. Сын тоже красавец, но о нем, как о наследнике, разговор особый.

Я в таковых в детстве не числилась. Все мое детство – яркий пример, как не должен расти ребенок. Нет, семья Келли весьма состоятельна, родители имели возможность дать нам все, в чем мы не только нуждались, но что «полагалось» в состоятельных домах. Кроме того, нам очень повезло, что и папа и мама увлекались спортом, отменно плавали, занимались гимнастикой, к чему приучили и нас тоже.

Это очень важно, потому что, если ребенок с самого раннего детства знает, что солнце, воздух, вода и движение не только важны, но и приятны, он всю жизнь будет следовать такому примеру. Сразу могу оговориться: не всегда правильный образ жизни обязательно приводит к крепости организма. Мои сестры и брат росли крепкими и сильными, я же постоянно болела и была очень слабой. Почему? Этого так никто и не понял, ведь питалась я вместе со всеми, бегала и прыгала не меньше, плавала, делала гимнастические упражнения… И без конца ходила с насморком, падала, разбивая коленки, простывала, проводила целые недели в постели.

Физически прекрасно развитая семья Келли слегка презирала меня за немощность.

Вернее, не слегка, от папы я то и дело слышала: «Слабачка!» – мама вздыхала: «Вечно наша Грейс болеет», а брат и сестры не упускали случая посмеяться.

Тогда никто не понимал, почему я болею. Сейчас я точно знаю почему: из-за недостатка любви.

Если бы это прочла моя мама, она была бы не просто возмущена, Ма Келли прервала бы со мной всякое общение (какого никогда толком и не было) и предала анафеме!

Но это так. Папа любил Пегги и возлагал надежды на Келла, маминой любимицей была симпатичная Лизанна. Я – ничья, для меня не нашлось никого в семье, кто любил бы. Сейчас я размышляю об этом спокойно, но много лет старалась не только не говорить на эту тему, но избегала даже думать! Казалось преступлением обвинять в нелюбви тех, кто дал жизнь и вырастил.

Я уже говорила, что семью Келли не полагалось критиковать, что в ней был культ почитания отца и послушания матери. И к чему это привело, тоже говорила. Я не критикую, что было, то было, для себя я еще в детстве поняла только одно: своим детям я обязательно буду твердить, что люблю их всех одинаково, а дочерям, что они красивы, даже если вдруг уродятся дурнушками. Этого не случилось, все трое наших с Ренье детей красивы, но я все равно не забываю напоминать об этом девочкам.

Такой непривычный для Европы подход считается признаком избалованности и осуждается, как американский. Я могла бы возразить, в Америке в детстве мне никто не говорил не только о красоте, будущей красоте или хотя бы возможной будущей привлекательности, напротив, подчеркивали, что я гадкий утенок, которому никогда не стать прекрасным лебедем.

Это неправильно, потому что любовь и ласка не мешают строгости и требовательности. Плохо, что я не умею требовать от своих детей, хотя они считают меня очень строгой мамой. В детстве они ныли, что другим детям позволяют то, что непозволительно им. Отвечать, что им дано то, чего нет у других, нельзя, это означало бы подчеркнуть их особое положение, чего нам с Ренье вовсе не хотелось.

Ни за что бы не поверила, расскажи мне кто-нибудь заранее, что у принцессы столько проблем не только собственных, но и детских. Жизнь во дворце всем кажется раем, и мало кто задумывается о проблемах, особенно если мы о них не рассказываем. Зачем? Помочь никто не сможет, ведь убить интерес к себе и своей семье можно только одним – безобразным поведением или полным невниманием к остальным. Это для нас неприемлемо, потому приходится терпеть и нам, и детям.

Никто не желает понять, что сама жизнь в аквариуме воспитывает детей иначе, чем жизнь в обычном доме. Можно тысячу раз в день сказать дочери, что она обыкновенная девочка, как все, и должна держаться, как все. Но если утром в школу ребенка приходится отвозить в багажнике автомобиля, потому что репортеры затеяли охоту за принцессой, чтобы заработать большие деньги, обещанные за фотографию Стефании на занятиях или хотя бы у крыльца, то она не может чувствовать себя обыкновенной.

Однажды в детском саду некая дама решила побеседовать с детьми, как со взрослыми. Почему-то именно так трактуются вопросы вроде: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»

Был задан именно этот вопрос. Мальчики один за другим называли приглянувшиеся им профессии, хотя я могла бы совершенно точно предсказать, что ни один из них не станет ни пожарным, ни полисменом, ни автогонщиком, ни тем более водолазом, семьи не позволят. Но все отвечали соответственно своим детским мечтам, когда же мечтать, как ни в детстве, никто из них не чувствовал ответственности за свои мечты и намерения.

Когда подошла очередь Альбера, он чуть смутился:

– У меня не будет выбора, мадам.

Меня словно ударили наотмашь. Мальчик прав, у него просто не будет никакого выбора, он не будет иметь права стать кем-то, кроме князя Монако. Не только потому, что рожден принцем, но и потому, что мы воспитываем у него ответственность за страну, в которой родился. Вряд ли сам Альбер до конца сознавал то, что произнес, но недаром говорят, что устами младенца глаголет истина.

Когда Альбер родился, жители Монако словно сошли с ума. Если в честь свадьбы нам прислали множество подарков от совершенно незнакомых людей (Ренье всегда говорил, что он единственный монарх в мире, который знает каждого из своих подданных, но он преувеличивал), то теперь дворец просто завалили подарками.

– Ренье, еще чуть, и дворец будет погребен под несметным количеством вещичек для новорожденного принца и телеграммами с поздравлениями!

– Дорогая, ты забыла о цветах. Два миллиона орхидей – так монегаски поздравляют свою принцессу с рождением принца.

Даже сейчас у меня спазм в горле, цветов действительно было столько, что пришлось взмолиться:

– Остановитесь, ребенку будет нечем дышать!

Когда мы с двумя детьми – маленькой Каролиной и новорожденным Альбером – показались на балконе, я испугалась, что от приветственных криков дети оглохнут, а сам балкон просто рухнет. Монако было счастливо, обретя законного наследника престола, рожденного в нормальном браке. Я мгновенно стала любимицей монегасков.

Это всего лишь ненадолго прекратило критическое ворчание по нашему поводу, но мы научились не обращать внимания, вернее, научились воспринимать все спокойно. Не сразу, сначала было тяжело, особенно когда недовольство монегасков сочеталось со вспыльчивостью Ренье. Он и сам признает, что характер имеет не ангельский, безумно вспыльчив и в минуты раздражения не способен брать себя в руки.

Это верно, было все – разбитые вазы, летящие в камин стаканы, крик, стиснутые от злости зубы… Но потом раздражение проходило, и Ренье просил прощения за вспышку гнева. Понадобилось немало времени, чтобы вспышки не отражались на нас с детьми, Ренье научился брать себя в руки, а если злится, то хотя молча.

Я не желала, чтобы на наших детей ложилась и эта нагрузка – неуравновешенность отца, им и без того хватало проблем с окружающим миром.

Когда я однажды произнесла нечто похожее о проблемах с окружающим миром, мама даже фыркнула:

– Какие могут у твоих детей быть проблемы, если их просто облизывают со дня появления на свет?

Но, может, вот это и есть проблема?

Сами мы воспитывали детей по-американски, то есть старались развить гармонично и физически, и нравственно, но при этом не заставляли заниматься чем-то через силу. Я прекрасно помнила папин опыт с Келлом. Да, Келл обрел победу в престижных соревнованиях, но кто знает, что потерял Келл?

Мы не навязывали детям своих пристрастий и увлечений, просто старались познакомить с как можно большим, чтобы выбрали сами…

Ах, как красиво написано, словно не для себя, а для потомков!

Почему же я сейчас протестую против увлечения Стефании мотогонками? Боюсь, что она увлечена не самими гонками, а Полем Бельмондо. Сын Жан-Поля Бельмондо начинающий раллист, если он втянет и Стефанию в это занятие, то мы рискуем обрести большие проблемы.

Я боюсь машин и рева моторов, для меня время проведения в Монако гонок сплошное мучение, все время жду какой-то беды. С первого дня, когда мы еще до встречи с Ренье приезжали на съемки с Кэрри Грантом, я дрожала от предчувствия какой-то катастрофы. Из-за близорукости я не сажусь за руль, предпочитая иметь водителя, а потому визг тормозов на поворотах кажется мне самым страшным звуком.

А теперь вот увлечение Стефании гонками.

Я допустила бы такую мысль, болей она действительно моторами и машинами, но девочке больше нравится лихость быстрой езды, а ради этого подвергать свое здоровье и даже жизнь риску не стоит. Но как это объяснить упрямой Стефании?

Мои подруги в один голос твердят, что я сама разбаловала дочерей с раннего детства, а потому они сели мне на голову.

Им вторит мама:

– Нужно было держать их в ежовых рукавицах с пеленок и требовать больше, чем позволять, тогда не было бы проблем с непослушанием или капризов. Ты должна была растить своих детей, как простых американцев.

– Мама, они монегаски!

– Ну, моне… как там вас зовут? Неважно, главное, простых людей, а не принцесс и принца!

Это немыслимая нагрузка для детских душ – с первых минут жизни быть под прицелом камер, жить на виду, безо всякой возможности быть самой собой, смеяться или плакать вволю, капризничать или даже грубить… А если чего-то нельзя, то хочется еще сильней, я по себе знаю.

Попробуйте внушить пятилетнему ребенку, что он не может требовать ничего сверх средних условий, если за пределами дворца взрослые толпой бросаются исполнять любую просьбу принца или принцессы.

Когда мы ездили с Каролиной в Америку и она отправилась в магазин с моей приятельницей и ее дочерью, подруга была шокирована поведением девочки, требовавшей к себе особенного внимания. Каролина вела себя несносно, требуя, чтобы ее обслуживали по высшему разряду, потому что она принцесса Монако.

Будь я рядом, сообразила бы напомнить, что мы не в Монако и требовать такого же отношения, какое она видит дома, не стоит. Подруга об этом не подумала, напротив, поторопилась извиниться перед продавцами за недостойное поведение принцессы. Это добавило масла в огонь, пятилетняя девочка возмутилась незнанием продавцами правил обращения с монаршими особами и раскапризничалась окончательно.

Все просто, в любом магазине Монако и окружающих городов или деревень Каролину сопровождала охрана, в Монако ее знали в лицо, кроме того, она не выезжала без меня или Ренье, потому привыкла к всеобщему вниманию и готовности даже услужить. Более взрослый ребенок, попав в ситуацию, когда привычного ажиотажа вокруг нет, не растерялся бы и воспринял все даже с облегчением, так, кстати, чувствовала себя и Каролина. Но пятилетняя девочка почти растерялась и запаниковала. Ответной реакцией на непривычное состояние стал каприз, который тут же раздули до немыслимых размеров.

Позже, не раз бывая в том же магазине, Каролина даже радовалась, что ее не узнают, что можно походить по залам, как все, примерить что-то, обсудить. Но тогда она еще была слишком мала, чтобы понимать прелесть инкогнито.

Стефания привыкла, что все ее желания исполняются, например, затребованный гамбургер немедленно привозят из «Макдоналдса» или везут туда принцессу. Дорогие родители, а разве с вашим ребенком не так? Если дети требуют гамбургеры, многие ли способны отказать им в такой малости? Я помню, как в детстве давилась ненавистной кровяной колбасой только потому, что Ма Келли и папа считали, что она полезна мне вместе с остывшей уже подливкой, а еще потому, что семье Келли нравилось мясо с кровью. Мне не нравилось, я хотела другого! Но кто обращал внимание на желания какой-то пятилетней Грейс?

Почему я не должна обращать внимания на желание моего ребенка съесть иногда гамбургер? Вот каждый день – это плохо, но изредка можно.

Но подруга всплескивает руками:

– Ты совершенно избаловала ребенка! Она немедленно получает то, что пожелает.

Да, Стефания избалована больше, чем старшие, но в какой семье младший из детей, к тому же с такой разницей в возрасте, не становится для старших игрушкой? Я таскала Лизанну на руках, если только позволяли, тетешкалась с ней, отдавала все лучшее. Правда, в ответ она, повзрослев, села мне на шею и принялась погонять, как ездовую собаку. Я не в обиде на младшую сестру, но рада, что в отношении Каролины и Стефании все не так. Они не всегда дружны (если честно, то далеко не всегда, но, думаю, это вопрос возраста), но Стефи не приходит в голову помыкать сестрой, она скорее делает это со мной.

Я не вернусь в кино… Как прожить без того, без чего жить не можешь

На всех пресс-конференциях и в любых интервью в первые годы нашего брака и до него обязательным был вопрос:

– Вы планируете вернуться в кино?

Сначала я вежливо объясняла, что пока не думала об этом, потому что главная задача – стать хорошей супругой и матерью.

Стала. Дважды мамой, родив Каролину и Альбера, и супругой тоже стала, и даже принцессой, монегаски уже простили мне американское происхождение, полюбили за рождение наследников престола, дворец был приведен в относительный порядок, налажена работа многих общественных организаций, в Монако начался период процветания, толпы туристов стремились оставить свои деньги в княжестве.

Жизнь наладилась, я научилась справляться со вспышками раздражения у Ренье, а иногда и предугадывать их, но главное – прощать резкость и несдержанность. Сам Ренье несколько поостыл в стремлении контролировать меня во всем и навязывать свое видение той или иной ситуации.

Правда, годы были тяжелыми. Один за другим два выкидыша, физическое и нервное истощение… Но каждый день с утра до вечера надо улыбаться, потому что ты принцесса и вокруг люди.

И вдруг… предложение Хичкока сыграть заглавную роль в новом фильме «Марни» застало врасплох.

Говорят, что Хичкок – это свой особый мир. Любой режиссер – это свой мир, потому что, снимая кино, он проживает выдуманную историю в полном объеме. Актер может и должен жить только своей ролью, лишь соотнося ее с остальными. Режиссер, особенно хороший, проживает все роли, каждую сполна, каждую выпивает, словно чашу, до дна. Если этого нет, не будет и фильма.

Но у Хичкока есть особенность: он проживает все еще и с будущим зрителем, то есть видит фильм его глазами. И всегда точно знает, какие эмоции, мысли, желания вызовет та или иная сцена, даже один-единственный кадр. Именно потому у Альфреда так медленно течет действие, даже если это убийство. Продумывая каждую мелочь, мысленно представляя любое мгновение фильма, зная, как должны не только быть одеты актеры, что должны выражать их лица, какими должны быть жесты, он тем не менее охотно позволяет импровизировать.

Я долго не могла понять, как ему это удается, потом осознала: прежде чем подтолкнуть актера к импровизации, Хичкок своей подготовкой задает ему направление. Если у женщины долго снимать со всех сторон ее ступню, да еще под постоянный приговор режиссера: «Посмотри, посмотри, какая красота! Еще с этой стороны… разве тебе не хочется прижаться к ней щекой?..» – невозможно не настроиться на определенный лад. А настроившись, невольно будешь действовать в том русле, что приготовил Хичкок.

Да, он резок, вспыльчив, не всегда сдержан на язык, иногда просто пошловат до скабрезности, но лишь тогда, когда не удается вызвать нужные эмоции другими методами, не получается заставить актера или актрису чувствовать то, что нужно по роли. Особенно это касается актрис. Если все получается, то Хичкок готов облизывать свою очередную находку.

Именно поэтому у меня не было с ним никаких проблем, я пропускала мимо ушей его скабрезности, сказанные, впрочем, другим, легко настраивалась на нужный лад и проживала нужные эмоции.

Каролина как-то спросила:

– Как это «проживать эмоции»?

Но это верное выражение. Пока ты испытываешь, но не показываешь, ничего не получается. Если показываешь, но не испытываешь, тоже. Нужно испытывать и демонстрировать это зрителям. Мы словно живые пособия по проживанию множества ощущений. Если возникает удивительное единение между испытываемыми чувствами, чувствами партнера и текстом, а потом к этому добавляется хорошая работа оператора и всех, кто работает на съемочной площадке, получается шедевр. Стоит кому-то выпасть из этой цепочки, она может развалиться совсем.

Но цементирующая основа, конечно, режиссер. От его видения фильма, его умения настраивать актеров на свой лад, доходчиво объяснять, что именно видит режиссер в той или иной сцене, в первую очередь зависит успех любого фильма.

Присланный сценарий «Марни» был интересен. Играть нужно в паре с блестящим Шоном Коннери, снова психологический триллер, главная героиня воровка с израненным детством. Съемки в летние месяцы, которые мы чаще всего проводили в Филадельфии.

Ренье не нужно ничего объяснять, он понял мое состояние по блестящим глазам. Я не забыла Голливуд, съемочную суету, не забыла весь этот бедлам, который называется киносъемкой, но из которого потом рождается нечто… Внутри все всколыхнулось, ведь я могла сняться в фильме, не ущемляя никаких других обязанностей. Хичкок за те годы, что я жила в Монако, стал известным режиссером, Ренье считал его ответственным человеком, не способным поставить меня и его в неудобную ситуацию.

– Грейс, ты хочешь этого?

– Да!

– Значит, снимайся. Смогу снять где-то неподалеку виллу и пожить там с детьми.

Мы немного посмеялись над тем, какой отдых предполагается мне, но я предпочла бы работать все лето вместо отдыха, только чтобы снова ощутить себя в привычной обстановке съемочной площадки.

С Хичкоком все оговорили: никаких сцен, способных хоть в малейшей степени поколебать мой официальный статус или бросить тень на мою репутацию, все прилично, чинно, по-семейному. В сценарии даже появилась специальная пометка для меня: «Героиня все время прикрывает колени юбкой». Самая большая «раздетость» – халат, это потом добавили сцену полуобнаженной Марни.

Ренье согласился.

Я уже учила текст и считала оставшиеся дни до каникул, как считают дети. Они тоже были рады долгому путешествию в Америку. Каролине шесть, Альберу пять, они вполне большие, чтобы не быть привязанными к маминой юбке ежеминутно. Я смеялась:

– Пора выходить на работу.

Все казалось хорошо, но тут в действие вступила машина общественного мнения.

Началось с европейских газет.

Обладательнице «Оскара» просто не могли платить мало, это было бы оскорбительно для всех. Мы не нуждались в этих средствах, даже разговора не было, куда их девать или что купить. Но газеты подняли шумиху по поводу гонорара, мол, плохи же дела у князя Монако и самого княжества, если для пополнения семейного бюджета Грейс вынуждена идти сниматься в фильме!

Чью несветлую голову осенил такой бред, не знаю, но он сработал. Пришлось выступать с заявлением, что все средства будут перечислены в фонд помощи нуждающимся детям.

Оживились на «МГМ», на студии учуяли возможность заработка, ведь Хичкок мог снимать и у них, хотя никогда этого не делал. «МГМ» тут же напомнила, что у меня еще продолжается действие контракта, согласно которому я не могу сниматься нигде, кроме «МГМ», либо с ее согласия.

Какое отношение имела тяжба «МГМ» со мной к Шарлю де Голлю, непонятно, но французские газеты не упустили возможность поднять волну истерии, обвиняя меня в желании таким образом досадить Франции. Бо́льшую глупость придумать трудно, но она сработала. Газеты просто захлебывались, одна за другой рассказывая, как князь и принцесса Гримальди издеваются над де Голлем и несчастной Францией!

Это уже пахло не просто осложнениями с могущественной страной-соседкой, которая однажды пыталась отключить электроэнергию Монако и перекрыть воду за какое-то неповиновение.

В дело вмешался папа Иоанн, прислав обращение с просьбой ко мне отказаться от съемок в кино, он напоминал, что я добрая католичка и должна думать не только о себе, но прежде всего о своей стране.

Страна тоже не осталась в стороне, монегаски поддались общему психозу, сплотились, как перед лицом врага, и обратились к Ренье с общей просьбой прекратить всякие попытки принцессы вернуться на экран, а прессу заставить замолчать и не позорить имя супруги князя Монако.

Я не могла поверить своим глазам и ушам: мне запрещали заниматься любимым делом только на основании того, что я принцесса Монако!

Я не собиралась делать ничего предосудительного, бросать или плохо выполнять свои обязанности, государственные и семейные. Намеревалась только во время отпуска (может же быть он у меня?!) заняться своей профессией, не принося никому никаких неприятностей, никого не оскорбляя, никому не мешая. Мне отказывали даже в праве в свободное время заниматься тем, чем я хочу!

Но ведь я тоже человек, имею какие-то права, кроме обязанности вечно улыбаться и демонстрировать царственное спокойствие, чтобы все считали, что у Монако дела в порядке. Дела уже были в порядке, не считая трений с Францией, но они имелись всегда, богатая большая соседка никак не могла простить маленькому княжеству его независимости.

Общественное мнение победило, я отказалась от съемок и впала в депрессию.

Это были ужасные дни, не хотелось ни с кем разговаривать, никого видеть, даже детей. Каюсь, был момент полного малодушия, всего лишь мгновение, но оно было, когда я пожалела даже о том, что у меня есть семья и что я принцесса Грейс.

О разводе с Ренье я никогда не думала. Во-первых, его вины в поднявшейся нелепой шумихе не было, князь дал свое согласие на съемки и выразил желание мне помочь, а вот его подданные… Те, кому я столько помогала, ради чьего благосостояния старалась привлекать туристов, о ком заботилась, с кем, как мне казалось, уже установилось взаимопонимание, теперь отказывали мне в праве быть самой собой.

Уехать из Монако нельзя, согласно брачному договору я теряла всякое право на детей, это означало бы расстаться с ними навсегда. Оставить Каролину и Альбера?! Ни за что! Лучше оставить кино.

Конечно, победила любовь к детям и Ренье, но шрам на сердце остался, и глубокий. Из депрессии я выбралась не скоро.

У нас в семье не велись разговоры о том, почему мама больше не играет в кино, детям было сказано, когда подросли, что принцессе не положено играть. Конечно, повзрослевшая Каролина узнала историю моего неучастия в съемках «Марни», тайком посмотрела фильм (где и нашла?) и дернула плечиком:

– Хорошо, что тебе не разрешили сниматься в этой гадости.

Фильм действительно провалился, несмотря на красавицу Типпи Хедрен и Шона Коннери. Хичкок был настолько зол из-за всей шумихи, что вылил злость на экран, картина получилась мрачной и оставляла тяжелый осадок. То ли дело «Окно во двор»!

Переживала я долго. В рассказе о нашей с Ренье свадьбе непременно утверждают, что я потому так волновалась, стоя на коленях перед алтарем, что делала выбор между карьерой актрисы и семейной жизнью, между прежней и новой жизнью. Это не так, к моменту входа в собор выбор был давно сделан в пользу Ренье и замужества, то есть новой жизни.

Настоящий выбор я сделала тогда, лежа в спальне и рыдая над своей странной судьбой.

И снова не так. У меня не было выбора, мне в нем отказали! Я просто красивая игрушка, обязанная выполнять определенные представительские функции. Никого не интересует, что у меня внутри, важно, чтобы я улыбалась, была всегда приветлива и доброжелательна, излучала уверенность и держалась с царственным спокойствием.

Я – принцесса Монако, этим все сказано, у меня есть только обязанности и нет никаких прав, даже права быть собой. И выхода нет, потому что дети, потому что я не смогла бы расстаться с Каролиной и Альбером, как это сделала, разведясь с мужем, княгиня Шарлотта. Нет, я не желала судьбы Ренье своим детям, я знала, что должна сама читать им на ночь сказки, петь колыбельные, баюкать, наконец. Должна видеть, как они пойдут учиться и как сделают первые шаги на лыжах, как впервые прыгнут в воду или проедут на велосипеде. Я должна быть их мамой, а не просто женщиной, давшей жизнь.

И ради этих двух малышей я готова отказаться от кино, от своей любимой работы, буду сглаживать бесконечные углы в отношениях с их отцом, делать вид, что не замечаю его вспышек беспричинного гнева, буду улыбаться на приемах, когда хочется плакать, говорить другим ободряющие слова, когда хочется выть от одиночества…

В Монако я одна, даже рядом с Ренье одна, потому что не могу быть только женщиной, дающей жизнь нашим детям, а душевное равновесие и единение даются все труднее. У нас всего две точки соприкосновения – дети и Монако. Не так мало? Конечно, но и не так много, как хотелось бы. Дело не в том, что мы любим разные виды спорта и разную музыку, разные блюда кухни и разный отдых. Люди могут и должны быть разными, но мы перестали быть одним целым (а были?).

Для Ренье важно только то, что делает и любит он. Все мои занятия не больше чем женская блажь. Особенно это проявилось, когда повзрослели дети. От нечего делать я занялась коллажами из цветов, керамикой и еще много чем. Конечно, это не большая политика и, возможно, выглядит несерьезно для князя Монако, но выставлять собственную жену на смех перед гостями жестоко. Ренье смеялся над моей выставкой, засыпал на организованных мной концертах, откровенно скучал на самых разных мероприятиях, где я являлась хозяйкой и распорядительницей. Скучно? Возможно, но разве мне не так же скучно на разных заседаниях и не хочется спать вместо того, чтобы улыбаться во время приемов? Я терплю, потому что уважаю Ренье, потому что считаю его дела, его интересы достойными внимания. Я не интересуюсь музеем Океанологии, но непременно уделяю ему много внимания, стараюсь привлечь к нему внимание, чтобы было больше посетителей.

Делаю все, что могу, для семьи, Ренье и монегасков.

Но почему же только я? Почему мне самой непозволительно делать то, что нравится и хочется мне, если оно не в ущерб остальным?

Любить не значит держать в клетке, даже золотой и осыпанной бриллиантами. Иногда хочется крикнуть:

– Не нужно бриллиантов, дайте свободу!

Прошло немало лет, прежде чем я смогла оценить, что приобрела, став принцессой Монако, и что потеряла. Оно неравноценно, несопоставимо, незаменимо.

Тогда я согласилась с требованием монегасков и французских газет – отказалась сниматься. Хичкок ответил понимающе:

– Грейс, это всего лишь фильм.

Но в голосе я слышала другое. Он понимал, что это не всего лишь фильм, это судьбоносное решение, отрезающее мне возвращение к прежней жизни, к свободе. В тот день Грейс Келли перестала существовать, я окончательно стала принцессой Грейс.

И все же я нашла способ хотя бы иногда выходить из аквариума. И выходить… на сцену!

Нельзя в кино, но оставался театр. Играть настоящие роли, гастролировать, блистать на сцене для меня невозможно, снова поднимется волна общественного мнения. Случайно подвернулась возможность озвучивать документальный фильм, потом выступить в нем в роли ведущей, написать текст вступления… А потом я стала читать со сцены стихотворения. Конечно, не свои, не слишком уверенно (ведь мой голос без постоянных занятий не стал крепче и сильнее), не всегда успешно (зрители приходили скорей посмотреть на Грейс Келли, принцессу Грейс, чем послушать стихи), но это все равно выступления.

Смешно! Это не выступления, а жалкое подобие! И не освистывают меня только из уважения. Даже если стихи хороши и чтение тоже, разве ЭТО театр, разве это игра?!

Я знаю, что именно я скажу Стефании! Скажу, чтобы она жила так, как ей подскажет сердце. Чтобы никогда не жертвовала собой, своей свободой ради безнадежного желания угодить всем. Не стоит нарушать только правила приличия, а в остальном нужно слушать себя, а не чье-то осуждение или порицание.

А общественное мнение?.. Оно смирится. Или переменится. На то оно и мнение.

Жертвы еще никому не приносили счастья.

Забавно, но я подсчитала, что двадцать шесть с половиной лет прожила в качестве Грейс Келли, не всегда успешной, не во всем свободной, и двадцать шесть с половиной лет уже живу принцессой Грейс, не свободной совсем и во всем. Треть жизни Келли, треть Гримальди, а что дальше? Неужели судьба готовит мне новый поворот?

Принцесса Грейс

Судьба действительно приготовила Грейс Келли новый поворот, только был он совсем не таким, какого она ожидала.

Она была любимицей жителей Монако, в княжестве и сейчас многое посвящено принцессе, существует ее культ. Но, как и все другие, монегаски требовательны в любви – любимая принцесса должна принадлежать им и только им, а не Голливуду и всему миру.

Ей не позволили вернуться в профессию, не позволили быть кем-то, кроме принцессы.

Когда дети выросли, Грейс сумела отвоевать себе кусочек свободы, она переехала с дочерьми в Париж, поскольку Каролина училась в университете, действительно стала читать со сцены стихи и действительно не слишком успешно, все же голос Грейс Келли никогда не был достаточно сильным для театральных залов.

Грейс даже завела себе молодых поклонников.

Годы дали о себе знать, и наступило время, когда Грейс сильно изменилась внешне, нет, она осталась ухоженной и стильной, но гардероб пришлось срочно менять. Старые знакомые с трудом узнавали в полной матроне бывшую тоненькую Грейс. Возраст взял свое. Она тяжело переживала эти гормональные изменения в организме, потом взяла себя в руки (в очередной раз!) и в очередной раз смирилась.

Ей было двадцать шесть лет и четыре месяца, когда состоялась знаменитая свадьба. Прошло еще двадцать шесть лет и четыре месяца…

В тот год в путешествие на яхте к берегам Норвегии семья отправилась без младшей Стефании. Семнадцатилетняя дочь проявила строптивый нрав и улетела отдыхать с сыном Бельмондо Полем. Увлечение сыном Алена Делона уже осталось в прошлом. Поль любил автогонки и мечтал стать пилотом «Формулы-1». Это ему удалось, но позже.

Старшая из сестер Каролина уже успела побывать замужем за плейбоем и развестись. Сын Альбер о женитьбе и не помышлял.

Но не возможное раннее замужество Стефании волновало мать. Строптивая дочь явно намерена идти своим путем. Ее уже определили в Школу дизайна одежды, попасть в которую очень сложно, даже имея таких родителей.

Однако девушка не горела желанием стать модельером, ей больше нравились быстрая езда и сам Поль Бельмондо.

Вернувшись к семье с отдыха, она так и объявила. Грейс могла простить и позволить дочери многое, но только не намерение сделать карьеру автогонщицы вместо карьеры модельера. Гонки – это слишком серьезно, чтобы в них участвовать ради забавы, слишком серьезно и слишком опасно.

Грейс решила поговорить со Стефанией, а потому села за руль сама, оставив водителя на вилле. Разговор предстоял серьезный и наедине.

13 сентября 1982 года на крутом повороте серпантина в Монако «Ровер», за рулем которого находилась Грейс Келли, принцесса Монако, а в качестве пассажирки сидела ее дочь Стефания, не вписался в правый поворот и вылетел в пропасть. Вместо того чтобы затормозить на «шпильке», как в Монако называют повороты дороги под 180 градусов, машина, напротив, прибавила скорость.

Вылетев за пределы дороги, «Ровер» несколько раз перевернулся, прежде чем упасть с сорокапятиметровой высоты на крышу колесами вверх.

Принцесса Стефания отделалась небольшими травмами. Травмы принцессы Грейс были несовместимы с жизнью. Через сутки, посовещавшись между собой, Ренье, Каролина и Альбер согласились с предложением врачей – аппарат искусственного жизнеобеспечения был отключен. Грейс Келли, принцесса Монако, скончалась.

Нашлось немало тех, кто не поверил в случайную смерть принцессы, кто обвинил родных в поспешном отключении аппарата, принцессу Стефанию, что именно она была за рулем автомобиля в тот злополучный день… Просто верить в нелепую гибель красивой женщины, прекрасной актрисы и настоящей принцессы не хотелось.

Но это ничего не изменило, Грейс уже не было…

А принцесса Стефания живет словно по тому самому завету, она мало считается с общественным мнением, не обращает внимания на родительское недовольство и слушает только собственное сердце.

Стефания влюбилась в своего охранника и родила от него двоих детей, добившись согласия князя Ренье на брак. Но сам брак оказался недолгим. Третьего ребенка Стефания родила от второго телохранителя. Потом был роман с цирковым артистом, ей неважно, что у него нет ни денег, ни родословной, Стефания счастлива! Пресс-служба Монако сообщила, что принцесса вышла-таки замуж за любимого, на скромной свадьбе присутствовали только трое ее детей. Наверное, этого вполне достаточно для счастья. Однако через год последовал развод…

Родственники махнули рукой на строптивую дочь послушной Грейс Келли и не вмешиваются в ее личную жизнь.

Каролина замужем в третий раз, с первым мужем плейбоем брак был недолгим. Второе замужество с Казираги оказалось более серьезным, у Каролины родились трое детей. Но супруг погиб прямо на глазах у Каролины. Сейчас она в браке с особой царской крови, однако поговаривают о новом разводе…

Принц Альбер после смерти отца, князя Ренье, в 2005 году стал новым князем Монако. В 2011 году он наконец женился, и теперь монегаски снова ждут не дождутся наследников.

Жизнь продолжается…

Иллюстрации

«Наверное, каждая из нас в детстве мечтала стать звездой экрана и принцессой. Мои мечты сбылись…»

Грейс Келли. 1950-е годы.

«У этой малышки все впереди – радости и печали, победы и поражения, и счастье тоже…»

Грейс Келли. 1930 год.

«Слева папина надежда Келл, справа папина любимица Пегги, посередине «ничья» Грейси. Мамина любимица Лизанна еще слишком мала, чтобы позировать».

Грейс Келли со старшими братом и сестрой. 1930-е годы.

«С Лизанной мы стали дружны поневоле – она осуществляла надзор семьи Келли за мной во время киносъемок».

Грейс с младшей сестрой. 1947 год.

«Маме и папе казалось, что такую строгую девушку в Голливуде обязательно совратят и развратят».

Грейс Келли. 1950-е годы.

«За Олега я готова была выйти замуж, но родители, словно предчувствуя мою судьбу, были против…»

Грейс Келли с дизайнером Олегом Кассини. 1954 год.

«…А вот в Монако на свадьбу с князем Ренье сопровождали меня с удовольствием».

Грейс с мамой, Маргарет Келли. Март 1956 года.

«Прошли годы, но мы по-прежнему сестры Келли. Не хватает только братца Келла».

Грейс с Пегги и Лизанной. 1970-е годы.

«Звезда» родилась…

Грейс Келли в Голливуде. 1950-е годы.

«Так смотреть на Кларка Гейбла и Аву Гарднер я могла только в кадре по воле режиссера. В жизни мы были большими, очень большими друзьями…»

Грейс Келли, Кларк Гейбл и Ава Гарднер в фильме «Могамбо». 1953 год.

«Гениальный режиссер назвал меня «вулканом под снегом», уловив то, что не заметили другие».

Грейс Келли с Альфредом Хичкоком на съемках фильма «Поймать вора». 1955 год.

«Для этой роли я была готова снять знаменитые белые перчатки и перевоплотиться в деревенскую простушку в очках и толстой вязаной кофте».

Грейс Келли на съемках фильма «Деревенская девчонка». 1954 год.

«Жертвы оказались не напрасны – роль в «Деревенской девчонке» признали лучшей за год».

Грейс с Марлоном Брандо на церемонии вручения «Оскара». 1955 год.

«Мечта молодого артиста – популярность и фотовспышки. Сначала это даже нравится…»

Грейс Келли. 1955 год.

«Но ради семейного счастья мне пришлось отказаться от голливудской карьеры. Это моя последняя роль в кино».

Грейс Келли с Бингом Кросби и Фрэнком Синатрой в фильме «Высшее общество». 1956 год.

«Принцессе Монако непозволительно играть в Голливуде. Но читать со сцены стихи или озвучивать документальные фильмы запретить не может никто».

Грейс Келли. 1970-е годы.

«Я хотела бы предстать перед князем Монако вот такой, но у французских электриков в тот день была забастовка…»

Грейс Келли. 1950-е годы.

«Никогда еще я не была так счастлива, как во время помолвки…»

Грейс Келли с князем Монако Ренье III. 1956 год.

«А вот свадьба, которую транслировали в прямом эфире по обе стороны Атлантики, стала для нас настоящим испытанием. Мы потом много лет не пересматривали свадебные фотографии».

Венчание Ренье и Грейс. 19 апреля 1956 года.

«Каролину, как всех девочек, притягивают драгоценности, а вот Альбер уже в таком возрасте демонстрирует умение общаться с прессой. Пригодится, ведь он наследник престола».

Грейс с мужем и детьми. 1958 год.

«Мы оставим в наследство сыну самое счастливое место на земле – и вправе гордиться тем, как расцвело княжество Монако за эти годы».

Грейс и Ренье. 1963 год.

«Мы обычная семья со своими заботами и радостями, дружная и любящая. Правда, дочери называли нас слишком строгими родителями».

Альбер, Ренье, Стефания, Грейс и Каролина. 1970-е годы.

«Время неумолимо. Дети выросли, а мы с Ренье… повзрослели».

Грейс, Альбер, Каролина и Ренье. 1981 год.

«С возрастом нелегко примириться – труднее даже, чем с невозможностью сниматься в кино. Но я справилась, ведь я Келли!»

Грейс Келли. 1981 год.

Content

Грейс Келли
Грейс Келли. Жизнь, рассказанная ею самой

Придется взяться за перо и бумагу…

Послушная дочь строгих родителей

Нью-Йорк и другие вольности

Рождение актрисы

Хичкок как судьба и спасение

Князь и просто хороший человек

Из золушки в принцессы

Гримальди, Монако и большая политика

Свадьба века

Дети – цветы жизни, но не оранжерейный эксперимент

Я не вернусь в кино… Как прожить без того, без чего жить не можешь

Принцесса Грейс

Иллюстрации